Продавец игрушек

ПРОДАВЕЦ ИГРУШЕК

Когда-нибудь, возможно очень скоро, люди

или не люди

создадут устройство, которое расскажет

мою историю лучше меня…

Феликс Радловский

LOCAL DISK (C:)

И точно, начал свет глупеть, Сказать вы можете вздохнувши; Как посравнить да посмотреть Век нынешний и век минувший…

А.С. Грибоедов

I

00000000000000

0001

Голова Феликса сейчас представляла из себя бесконечную анфиладу темных комнат, откуда из глубины доносилась навязчивая мелодия. Мелодия казалась знакомой, к тому же сопровождалась приятным женским вокалом, но разобрать слов Феликс не мог.

Он открыл глаза и увидел осколок неба в дыре крыши. Судя по всему час был не ранний. Феликс огляделся. В незнакомой комнате он лежал на тюфяке поверх панцирной сетки под которую кто-то подложил половинки кирпичей вместо ножек кровати. Босые ноги упирались в колченогую тумбочку с инвентарным номером. На тумбочке блюдце, на блюдце будильник, на циферблате 9-55. У изголовья ведро из которого доносился кислый запах. На этом предметы обстановки заканчивались. Голова звенела, но знакомых признаков отходняка не было. Феликс и силой надавил себе на виски и звон немного утих. Он поискал не оставил ли его загадочный ангел чего попить, но не нашел. Кроме того, он совершенно не мог вспомнить что было вчера, перед тем как он отключился. Обычно у Феликса провалов памяти не случалось. Даже если недуг, о котором он по понятным причинам предпочитал не вспоминать протекал тяжело. Но в этот раз всё вообще выглядело крайне странно. Если бы не неприятная сухость во рту, Феликс был в довольно приличной форме, не изнурённый и даже пальцы не дрожали. «Может порчу кто наложил?» — подумал Феликс. Потом поднялся и вышел на улицу.

0010

Солнце стояло высоко, верещали цикады. Вся одёжа Феликса была аккуратно развешана на ближайших кустах. За спиной у него торчала какая-то халабуда, поставленная наспех и очевидно предназначенная для хранения дров. Нормальный хозяин постеснялся поместить бы в таком строении даже курятник. Были правда удивительные жлобы, которые на всё лето сдавали жильё у моря, а сами переселялись на это время в подобные апартаменты. Чего только не сделаешь, лишь бы потом целый год не работать. Трудолюбивый Феликс не одобрял подобные практики, хотя и допускал мысль, что во хмелю с ним мог случиться припадок малодушия, пребывая в котором он сдал бы свой дом. Но память и здесь не помогала. Очевидно она решила устроить своему носителю настоящий квест по горной местности.

Посреди поляны стоял стол с инвентарным номером того же порядка, что и тумбочка в спальне. Фанерное покрытие столешницы вспучилось от влаги, но в целом вещь выглядела вполне пригодной к употреблению. Добротная мебель, еще в советские времена сделанная. На столе опорожненная на треть бутылка кока-колы и гранёный стакан. Феликс плеснул на донышко и поднёс ко рту. Кока-кола была теплая до рвотного позыва, но дело было не в этом. Сейчас он настолько хотел пить, что наверняка выдул бы всю бутылку, а потом отправился бы на поиски родника, чтобы перебить мерзостную сладость обжигающе ледяной водой. Но едва он успел пригубить, как в голове помутилось, перед глазами поплыло и какое-то мучительное воспоминание ярко промелькнуло перед глазами… Феликс успел выплюнуть отраву, прежде чем отключился. Вернее никто не отключался, это предательская память изогнулась, чтобы выкинуть очередной финт. Вскоре сознание вернулось и он обнаружил себя стоящим на четвереньках и блюющим в какую-то заросшую спорышом и желтой сурепкой канавку. Если быть физиологически точным, его просто выворачивало наизнанку, но внутри по причине обезвоживания ничего не было. А еще эти треклятые цикады никак не унимались. Феликс ненавидел цикад, после того как однажды вычитал в какой-то книжке, что свои пением они провожают заблудившиеся души в сторону парадиза. Как цельный и волевой человек Феликс собрался посредством интенсивных тренировок в самом ближайшем времени достичь физического бессмертия, и любое напоминание о превратной краткости пребывания в земной юдоли считал саботажем своей главной жизненной цели. Цикады же целое лето не умолкают, распевая о бренности здешнего бытия. Однажды, будучи слегка навеселе, он поделился своими сомнениями с учёным соседом Кириллом. Тот отреагировал на пьяный трёп Феликса с неприятной серьёзностью и порекомендовал к чему-то хорошего психотерапевта. Так и сказал, хорошего, для чего-то особо сделав акцент на этом слове. Как будто оно несло в себе какую-то дополнительную информацию. И даже повторил, усиливая:

— Очень хорошего!! Лучшего в своём деле.

— Ты что же, считаешь меня ненормальным? — переспросил тогда Феликс с вызовом.

— Это еще почему?!

— Я не псих! Пусть дурдомовцы к мозгодолбам ходят!! — сообщил почти трезвый Феликс и потряс перед носом хлипкой конституции соседа крепко аргументированным кулаком.

— Психотерапевт это совершенно не то же самое, что психиатр, — пояснил эрудированный человек, не вняв разумным доводам. — Снимать стресс при помощи алкоголя есть дурной тон.

Феликс размахнулся как следует, и опустил руку. Убивать грубияна не имело никакого смысла. Хотя его жизнь и бесконечна, а самосовершенствоваться можно где угодно, даже в местах лишения свободы, но прибить даже крысу всё одно представляет из себя минус к карме, тем более подающее признаки разума по виду совершенно человеческое существо. Феликс сплюнул и отвернулся.

— Пить нужно, когда на душе радость и девушки поют! — не унимался общительный грамотей.

Сейчас как раз маятник судьбы очевидно качнулся в другую сторону. Вокруг палило солнце, а стоило сомкнуть глаза, как в голове становилось темно, доносилась музыка и девушки пели. Или, походу, девушка была одна а на фонограмме бэк вокалом подпевала она же сама себе:

В одном из парков тех, что строил Воронцов

Где-то посредине…

«…не посредине, а на полпути, — поправил певицу Феликс, а неуёмные цикады теперь подпевали, — да, сейчас хороший мозгодятел не помешал бы. Видно Вселенная отомстила мне за то, что я проявил неуважение к Кеше…». Он нашел болтающиеся на суку штаны, запустил в карман руку, желая тотчас исправить упущенную возможность, но мобильника не было. Он бесследно исчез, вместе с ежедневником, палками для скандинавской ходьбы, нунчаками и прочим рабочим снаряжением. Можно конечно предположить, что Феликс оставил все эти незаменимые вещи дома, если бы… Нет, решительно невозможно. Он никогда не допустил такой непростительной ошибки, даже в те числа, когда переживал кризис. В конце концов, достигший определённого уровня инструктор экстремальной йоги может исполнять свои функции медиатора, даже находясь в изменённом состоянии ума, главное чтобы ученик предался решимости следовать за ним. Одному своему постоянному клиенту Феликс настойчиво пытался внушить мысль, что этиленовый трип в просторечии именуемый банальным запоем является непременным этапом любой серьёзной йогической практики. Клиент был состоятельным и прекрасно поддавался мотивированию. Однажды он рискнул, да не выдержал… На третий день его увезли по Скорой с тяжелым отравлением, едва смогли откачать. Может с этого момента бесконечная жизнь дала критический крен? Может быть умный сосед со своими мозгодятлами здесь вообще ни при чём!?!

Нет, что-то не складывалось. Последний трип закончился всего полторы недели назад, если конечно память услужливо не освободила Феликса от своего присутствия на довольно продолжительный срок. Судя по солнцу и цветущим в это время года растениям ничего подобного произойти просто не могло. «Нужно сейчас же собраться и извлечь на свет последнее реальное воспоминание, — так подумал про себя Феликс. — Что было вчера, если вчера вообще что-то было…». Но последнее что он мог вспомнить, кто-то записался на урок на завтра, на половину двенадцатого.

«Завтра, получается уже сегодня, — справедливо заключил Феликс, — а время получается приближается к началу одиннадцатого… Он сбегал в халупу за будильником. Легко сказать сбегал, когда при первом резком движении земля опять поплыла под ногами, а цикады в ушах стали выдавать причудливые синкопы. «А может и нет никаких сверчков, это у меня галлюцинации, то есть озарения!? — заподозрил Феликс. — Галлюцинации были бы у совершенно заурядного человека, который влачит бесполезное лишенное проблеска смысла существование. В моём случае любой бред — уникальное откровение!!». Тем не менее, возвышенность этих мыслей не помешала ему добраться до будильника. Времени оставалось мало, чуть больше часа. А судя по суровому профилю горы Партизанка, нависающей почти прямо над Феликсом расстояние до дома составляло где-то около пятнадцати километров. В другое время за час он преодолел бы этот путь смеясь, не переходя на нет. Но сегодня организм инструктора экстремальной йоги категорически отказывался верно служить.

Нельзя сказать, что Феликс приуныл. Героические личности ни при каких обстоятельствах не унывают. Уныние подстерегает тех, кто движется по пути, ведущем к смерти, а Феликс не собирался сворачивать на эту торную дорогу. Но было о чем призадуматься.

0011

Внезапно он понял, что за ним кто-то пристально наблюдает. На красивом холме, невдалеке от огороженного участка где располагался сарай Феликса, шамкая беззубым ртом сидел измождённый старик с лицом цвета морёного дерева с козлиной бородкой, в дурацкой шапке с помпоном и дырками на коленках. Смотрел на мучения Феликса непрозрачными глазами игуаны.

— Дед привет!! Мобилка есть!!? — с надеждой спросил экстремальный инструктор, решив было, что вселенная наконец изменила вектор и протягивает ему руку.

— Ты, Феликс, видно последние мозги пропил, — покачал головой старик. — Какой я тебе дед, мы — одноклассники.

— Дух? — неприятно удивился Феликс. — Игорь Бездуховный? Игорёня?! Что с тобой случилось, тебе же семьдесят пять легко можно дать.

— На себя лучше посмотри, — прошлепал беззубым ртом Игорь. — Алкоголик.

— Сам ты алкоголик.

— Мне по статусу положено. Я смерти не раз в глаза глядел, духов бил в Афгане.

— Слышал я, вроде как, что тебя там пришили.

— Пришили, — кивнул Бездуховный. — Только подлатали, и отправили на гражданку. Учиться на агронома в институте Сельского Хозяйства.

— Рад встрече, — почти не соврал Феликс. Только мобильник у тебя есть?!

— Торопишься куда-то? — по-игуаньи моргнул Дух.

— Дело у меня. Срочное. Короче, тороплюсь!

— А ты не торопись. Кончилось время. Твоё и моё. Мойра медленно плетёт свою нить, но никогда не даёт второго шанса.

Однако руку в карман Игорь сунул и мобильник дал. Правда позвонить Феликсу не удалось. На счету у Бездуховного оказалось недостаточно средств.

— Я же говорил, судьба всегда бьёт наверняка. А Наталия Алексеевна, так и подавно. Теперь мы соседи, Феля, добро пожаловать на хутор Весёлое, что близ Оползневого!!

00100

— Здесь тебе не рады, — сказала Наталия Алексеевна, едва Феликс предстал перед её ясны очи. — Уясни это, если не желаешь остаться без последних родственников. Отправляйся на хутор и сиди там тише воды ниже травы.

— Ни фига себе предъява! — чистосердечно изумился наш странный друг. — Вообще-то я хозяин этих прекрасных апартаментов.

— Со вчерашнего дня уже нет. Вот дарственная на имя Юры, заверенная Панасюком. Помнишь Александра Ивановича?!

— Разве кто-то может забыть ваших миньонов, тётя Ната!? Этот пацюк мне теперь ночами снится. Не удивительно, что с утра меня мучает гнетущее ощущение в области пупочной чакры. Ваш пацюк — результат моей кровоточащей синим гноем детской травмы. А я недоумевал, почему обыкновенное отравление сопровождается такими глубинными симптомами. Между прочим, улики при мне. И живые свидетели налицо.

— Свидетели?! — искренне удивилась тётка Феликса. Надеюсь, ты не о сумасшедшем Духе говоришь? Потому что любому вменяемому юристу во всём Краснодарском крае известно, что его, бла-бла-бла, свидетельство никакого реального веса не имеет. Он чёртиков видит ежедневно, и с душманами до сих пор сражается. В своём бреде.

— Некрасиво говоришь, тётя Ната… Человек полтора года исполнял свой интернациональный долг в Афгане…

— Мне он точно ничего не должен, — прошипела Наталия Алексеевна. — Бог видит, всегда когда мимо него прохожу, а он сидит весь расхристанный в собственном ссанье? Ссужала ему то гривню, то даже три, а в последние времена — по сотне рублей или по полторы…

— Видать хорошо идут твои дела, тётя… — понимающе оскалился Феликс.

— У целеустремлённых и трудолюбивых людей дела не могут идти плохо. Только выродки вроде тебя постоянно угрожают как собственному благополучию, так и успеху других…

— Знаешь что, Наташа…? — почтительный племянник вытянулся во весь рост, готовый принять угрожающую стойку. — Я тебе вот что скажу. Война с тобой будет не самым продуктивным, но зато самым жизнеутверждающим моим подвигом. И когда всё закончится, когда никто не станет подозревать меня в том, что я могу причинить вред старой слабоумной женщине, я найду тебя, голыми руками разорву твой дряблый живот и вырву оттуда печень. А потом заставлю тебя её съесть, сырую, еще клокочущую витальностью. И Юрика твоего, великовозрастного дебила тоже жрать заставлю.

— Я всегда подозревала, что ты сволочь. Спасибо, что не дал мне на миг в этом усомниться. Сегодня утром я молилась и было мне видение, что как-то не совсем по-людски я с тобой поступаю. Хотела идти просить прощения ради Христа. Но теперь вижу, что это лишь искушение. Мало я с тобой цацкалась!? Твою шанхайку не я за свои деньги отремонтировала, стеклопакеты одни шестьдесят тысяч рублей стоили…

— Говно твои стеклопакеты, Ната. От них в доме в зимнее время одна сырость и токсичный грибок по стене ползёт. Но ты не боись, перед тем как вырвать тебе печень, я все деньги твои верну, до последней копейки. И даже судебные расходы беру на себя. Потому что русский даждьбог там обитается, где правда. А правда где!? Она на моей стороне. Так-то. И убивать я тебя буду совсем не ради победы. И даже не за справедливость. А ради будущей гармонии мира. Потому что неотмщённые злодеяния — минус к карме для всего человечества.

— Безбожник!! — сплюнула сквозь зубы Наталия Алексеевна, — Ирод!! Нехристь.

— Ошибаешься, Наташа. Бог на моей стороне. Я и есть бог, говоря по правде. Всякий воин, не ищущий своего есть живое воплощение дхармы. А я — универсальный воин. Дальше прости, всё наше общение будет проистекать через адвоката.

— Напугал!

— Чувствую скепсис в твоём голосе, тётя. Чтобы его исключить, хочу сообщить тебе радостную новость. Адвокат у меня есть, дело он уже взял и сейчас занимается его триумфальным выигрышем. Включая отравленную кока-колу и показания двенадцати свидетелей…

— Гонишь ты, щенок шелудивый! Откуда тебе столько найти.

— Поди весь двор за меня подписался. Не считая Бездуховного, которого можно для ровного счёта вызвать тринадцатым…!

— Двуличные ублюдки! — Наталия Алексеевна была как будто совсем не удивлена, и не испугана, но скорее раздосадована. — Вот как всё против меня-то и обернулось. Искушение. Делай людям добро, они отплатят тебе ударом в спину…!

— Ты это о чём!? — насторожился проницательный племянник. — Хочешь сказать, ты им всем платила!? За лояльность, так сказать?!

— Дурак ты, Феля, а никакой не японский бог! Скажешь тоже. Куда ни плюнь, вокруг мерзота да голытьба. Думаешь, очень мне надо у тебя последнюю жилплощадь отчуждать!? Я современная деловая женшина. И сестра твоей матери. Когда София умирала в муках, она позвала меня и сказала: «Поклянись, что никогда Феликса не предашь и его шкурные интересы будешь защищать как свои…!» Ну понятно, что перед ликом смерти клятву я ей дала. Я единственная, кто до последнего тебя защищала. И кока-кола никакая тут ни при чём. Не моих рук это дело. Твои свидетели любезные каждый Божий день мне на ухо гадости про тебя шептали. Я ни разу не поддалась, покуда они не представили доказательства твоего скотства и безобразия. Всё задокументировали, до последнего стона…!

— Ты, тётя Ната, сама хоть понимаешь, что несёшь!? В этом гадюшнике я единственный нормальный человек. Можно сказать аскет и трезвенник… Эти суки по жизни не просыхают. Ни когда я занимаюсь заработками и укреплением собственного всемогущества. Ни когда схожу до их скотского уровня со своего Олимпа. Поверь мне, тётя Наташа, это они угрожают общественной морали и приличию, а не я. И каждый из них это прекрасно понимает. Недавно на мой день рожденья чествовали меня так и сказали: «Феликс — пример для подражания».

— Говорю же двуличные гады. Ты прости меня, сынок, что поддалась их давлению. И поверь — кока-кола не моих рук дела. Ты — родная кровь, разве рискнула бы я на тебя руку поднять!?

— Но тогда вообще ни хрена не понятно!! — воскликнул изумленный герой и выругался по матери. — Чем я им не люб, жили же двадцать четыре года, душа в душу. С Васей ходили в ополчение записываться. Он, конечно, та еще сволочь, этот Вася, но не до такой степени чтобы безо всякой причины сдать боевого товарища.

— Причина в твоей шалаве, Фелюня… — тётка всхлипнула, достала из косметички пудреницу и свежий платок, оценивающе взглянула на себя, промокнула уголки глаз. — Говорят, что когда она приезжает, творится такое, будто прямо во дворе демонстрируют немецкое порно. А у них у всех дети, у Васи твоего замечательного, две девочки. Пригрозили мне, что если я сама не приму меры, они сдадут тебя прокуратуре, как растлителя малолетних. А жилплощадь освоят, не принимая в расчёт интересы нашего Юрика. Тут я и смалодушествовала, прости меня, детка. Буду отмаливать мимолётный свой грех, к святому Иову в Почаев в начале весны паломничество совершу.

— Молиться тебе мне надо, а не каким-то там традиционным культам предаваться, — ответил племянник с убийственной серьёзностью. Но ты, Наташа, не боись. Я — добрый бог, зла долго не держу. Печень твою жрать уже теперь раздумал? А что касается наших разногласий. Отыграем всё обратно, и живи по сторонам не оглядывайся. Всё забуду. И за стеклопакеты деньги верну, как только первым крупным клиентом обзаведусь.

00101

— Никогда не думал, что дело обернётся столь изощрённым образом, — сказал адвокат Феликса. — Только предлагаю оставить всё как есть. Дело об отравлении ты возбудить не можешь, не подставив под удар родню. А родня, как оказалось, тут абсолютно непричастна. Они самые преданные твои союзники.

— Не пойми меня неправильно, Пак, — широко улыбнулся Феликс, блистая позолоченной фиксой, только мне кажется, или они тебя перетянули? На свою сторону.

Кореец со странной репутацией человека не проигравшего и даже не доведшего до судебного разбирательства ни одного дела довольно сощурился.

— Когда ты пришел ко мне, Радловский, ты понимал, что ищешь не войны, а компромисса. Иначе ты легко нашел бы другого. Ты знаешь мою историю. Я всегда нахожу возможность договориться.

— Неплохо бы однажды разорвать шаблон. Когда я пришел к тебе, Иван, ты знал мою историю. Я выбрал тебя не потому, что ты мне по карману, и даже не потому что твой офис находится на Слободке, как раз на полпути между тем местом куда меня затолкали и моим отчим домом.

— Выражаясь точно, это дом твоей покойной матери. Не целый дом, а доля в домовладении с семью взрослыми собственниками из которых одна имеет мужа и родителей и две семейных пары. Именно они, а не Наталия Алексеевна являются ответчиками в деле.

— С технической точки зрения ты прав, Иван. Беда в том, что меня интересует победа, а не пути, которые ты готов выбрать на пути к ней. Я не желаю жить в сарае с дыркой в потолке и сумасшедшим десантником по соседству.

— Мотопехотинцем, — уточнил Пак. — С технической точки зрения он служил в мотопехотном подразделении…

— Избавь меня от деталей. Я хочу домой.

— У всех нас есть образ дома, мой дорогой и замечательный друг, учитель, а теперь и клиент… Все мы, подобно Улиссу стремимся именно туда!!! В лоно Великой Матери.

— Избави меня также от подобных метафор, мой дорогой Иван!! Я презираю людей, которые готовы лизать пизду…!

— Весьма странные ассоциации с произведениями великих Эволы и Эллиаде…!

— Дорогой мой Пак! Когда при мне упоминают о материнском лоне, я всегда отношу это на счёт анонимных лизунов. Иные интерпретации просто вторичны.

— Вся культура вторична, мой друг. Вся, мать её, грёбанная человеческая культура. Что вовсе не означает, что я принимаю твою ультрафеминистскую картину мира. Просто я не желаю множить разногласия. Как хороший юрист и твой адвокат, я рекомендую быть сговорчивее. В этом и есть путь к победе.

— Каков твой личный интерес, Иван, в том что я уступлю?!! — насторожился Феликс. — Чтобы между нами не возникло ненужного взаимонепонимания, я открыт к диалогу. Но я должен видеть все подводные камни.

— Ты не желаешь их видеть, — заявил кореец.

— Это голословное утверждение. Проясни.

— Суть скрытого видения заключается в том, что ты уязвим. Твоя тётя не желала причинить тебе непоправимый ущерб. Если бы кока-колу отравила она, ты бы лежал в холодильнике в морге, а не бодался теперь со мной.

— Обоснуй.

— Легко, — вздохнул Пак, — только напоминаю, у меня почасовая оплата. Наш чисто телефонный разговор входит в смету.

— Прости, но это слова…

— За которые ты платишь. Вынужден платить.

— Мне необходимы ответы, а не общие рассуждения.

— У Наталии Алексеевны всё схвачено в СЭС. Если бы она пыталась тебя убить, она наверняка нашла бы отменное средство для этого.

— Я бы не вымучивал теперь, правильно я понял?!! Тогда скажи: кто отравитель и что мне с этим делать?!

— Для первого ответа найми частного детектива. На второй вопрос я как раз пытаюсь дать ответ. Наталия Алексеевна готова к диалогу.

— Типа, я могу сегодня же вернуть себе свою привычную жизнь!? Так?!!

— Не совсем, — кашлянул в трубку кореец. — То есть, дарственная на имя твоего кузена Юрия не имеет силы. Об этом мы договорились. Но, с твоей стороны необходимо выполнить ряд условий.

— Это становится увлекательным. Каких именно?

— Наталия сдала твою квартиру на полгода вперёд. В это время ты не должен оспаривать права нанимателя. Вырученную сумму Н.А. готова разделить с тобой в пропорции 4 к шести… Где 60% — твоя доля.

— Я хочу 80%. Такова моя стартовая цена.

— Наташа именно этого и ждала от тебя, — как будто опечалился кореец. — В этом секрет успеха нашей потрясающей воображения леди!! Она готова скинуть цену до 70% против её тридцати. Так она хотя бы отбивает устроенный у тебя ремонт.

— Разумно.

— Но, как твой адвокат, а не её, — кореец кашлянул, — должен предупредить о подводных камнях. Твоя тётка настаивает, что за во время действия договора ты должен вести себя абсолютно морально и нравственно. Иначе, соглашение будет аннулировано и ты автоматически признаёшь права Юрия.

— Здесь нет конкретики. Как именно я должен подтвердить свои добрые намерения?

— Во-первых, ты должен быть постоянно трудоустроен по книжке.

— Это саботаж. Никто не предоставит мне работу на столь продолжительный срок. Самое долгое — на курортный сезон.

— Наталия Алексеевна утверждает, что у неё есть на этот случай для тебя договор. В санатории им. Н.А. Семашко, пос. Симеиз. Инструктор ЛФК, штатная единица, круглогодично. Главное — выходить на работу и не принимать в рабочее время.

— Никто не возьмёт на себя подобные обязательства в отношении такого человека, как я.

— Твоё дело выехать в отдел кадров в посёлке Симеиз сегодня или завтра. Проверять трудовой договор на предмет подводных камней — моя, а не твоя задача.

— Допустим, здесь всё без подвоха. Что дальше!?

— Ты обязуешься на протяжении семи месяцев не возникать в своей квартире в Кореизе. Не вступать в тяжбы с соседями, не пытаться выяснить кто из них подсыпал отраву в ту злополучную бутылку с кока-колой.

— То есть, я должен положить с прибором на саму идею возмездия!? Смириться с тем, что некто пытался меня убить? Что он может повторить это снова, если понадобится!?

— Я подаю иск в прокуратуру. Если они попытаются не дать делу ход, по прошествии восьми месяцев, можешь нанять частного детектива. Что касается опасности повторного покушения, думаю пока ты находишься в районе Оползневого, кореизские соседи не имеют к тебе непосредственного доступа…

— Всё спустить на тормозах?! Убить массу времени, до восьми часов в сутки на унылую и бессмысленную рутину!?

— Наталия Алексеевна обязуется лично заполнять всю твою рабочую документацию. От тебя требуется лишь общение с отдыхающими, желающими приобщиться к интегральным ценностям экстремальной йоги. Всё остальное — на твоё личное усмотрение. И не злоупотреблять алкоголем всё это время.

— Что это означает — не злоупотреблять?!

— Друг мой!! Полагаю, что ответ однозначен.

— А если я сорвусь!?

— Никого не интересует, как обстоят дела в некоторой реальности. Главное — не дать повода для кривотолков.

— То есть ты, Иван Пак, готов прикрывать мои возможные срывы?!

— Я не готов подтвердить или опровергнуть подобное публично. Если ты найдёшь в себе силы доехать до моего офиса, мы можем обсудить это приватно…

— Ответ твой ясен. Уже выезжаю.

00110

Тётка выглядела виновато.

— Я никакого вреда причинить тебе не хотела, — начала на этот раз оправдываться она, — они сами развернули против тебя травлю, стали подписи собирать, чтобы из квартиры тебя выселить. Я испугалась, что если не подсуечусь, мы с тобой вообще можем жилья этого лишиться.

— Я могу лишиться, Ната, — скромно уточнил Феликс. — Не мы, не ты. Только я. Это моя жизнь. Моя квартира, я сам буду распоряжаться ею по собственному пожеланию.

Наталия Алексеевна заёрзала, вопросительно посмотрела на адвоката.

— Что там еще? — спросил у корейца наблюдательный Феликс.

Твоя родственница хочет гарантий, что антиобщественное поведение не повторится. Чтобы в договор между вами был внесён пункт, согласно которому если ты сорвёшься, договор утрачивает силу и мы возвращаемся к ситуации до сделки. Кроме того, в этом случае ты не сможешь использовать в качестве улики отравленную кока-колу.

— Если ты меня не травила, Ната, то почему тебя так беспокоит этот пункт? Я могу просто обратиться в милицию, сказать чтобы они дело открыли.

— Все твои соседи достаточно приличные люди, в отличие от тебя. Не хочу никому из них жизнь разбивать…

— А то что эти приличные люди угрожали моей безопасности никого не смущает? Даже не знаю теперь, как я буду им в глаза смотреть, когда туда вернусь. Каждого подозревать плохо. Лучше сразу всё прояснить.

Наталия облизала губы, пошептала что-то на ухо Паку.

— Извини, друг, но если ты подашь в полицию заявление, сделке конец. Таково последнее слово Наталии Алексеевны.

— Ладно. Но насчёт срыва я тогда не согласен. Мало ли кто и как пожелает меня опять скомпрометировать.

Адвокат и тётка снова пошушукались.

— Значит так, — начала Наталия. — Я понимаю, что болезнь твоя запущена и за один день не лечится.

— Неправда всё. Ничем я не болен. Это они хотят, чтобы выглядело так, будто я болею!!

— Ты вправе иметь на этот счёт свою особую точку зрения, — заметил Пак, — но чтобы всё выглядело так, как будто ты стремишься сотрудничать, нужно создать видимость, что ты прошел стадии отрицания, гнева, и прочие и начал сотрудничать. Неважно являешься ли ты алкоголиком или нет. Неважно, являешься ли ты алкоголиком на самом деле. Неважно, кем ты себя считаешь. Важно, чтобы окружающие видели, что признаёшь их критику и желаешь измениться. Нужно двигаться в заданном направлении. Понимаешь?

— Допустим, — нехотя отвечал Феликс. И куда я должен двигаться?!

— Помимо всего прочего ты должен признать проблему. Записаться в анонимные алкоголики.

— Мне ни к чему.

— Мы только что это обсудили. Там прекрасные люди собираются, у тебя сформируется новый круг общения. Не будет нужды толкаться с забулдыгами, что торчат на остановке.

— Ладно, договорились.

— Раз в неделю ты должен посещать воскресную службу в церкви, — взяла слово Наталия.

— Это еще зачем? Мои религиозные убеждения никого не должны волновать.

— Меня они волнуют. В алкоголиков этих я совсем не верю. Это для отвода глаз, чтобы у соседей вопросов не возникало.

— Сами они алкоголики. Пьют втихую и регулярно.

— Подписи на выселение почему-то только насчёт тебя собирали.

— Ладно, один раз в неделю. Договорились.

— Утром и вечером.

— По-моему, вы двое спелись с целью меня умучить. До этого момента совсем не испытывал тяги к спиртному, а теперь захотелось бросить вызов системе. Ладно, но если меня кто-то спросит, буду всем втирать что я атеист и что ты меня, тётя, заниматься этой глупостью силком заставила.

— Говори что хочешь, только вне церковной ограды.

— Ага. Как только меня спросят, что я у них там внутри забыл, так и скажу, выйдем за забор, а то меня тётя правду говорить здесь не разрешает. Двадцать первый век на дворе, офигеть!! Ведёте себя как дети малые. Бог он у каждого в душе, я тебе так, Ната, скажу. И не спорь со мной.

— И последнее. Ведьму свою ты должен бросить.

Феликс вскочил, ткнул Наталии Алексеевне под нос кукишем.

— А вот хули!! У человека с яйцами должен быть регулярный секс. Это не обсуждается. Я был достаточно сговорчив, так что ваше время настало уступить.

— Против твоей личной жизни я ничего не имею, — после некоторого колебания сказала Ната. — Мне именно эта блядь сильно не нравится.

— Сама ты, Наташа, такая. Фаина — она… Она, во-первых любит и умеет, а во-вторых очень разборчива. Что доказывает моё непреодолимое обаяние, хе-хе.

— Она нас позорит.

— Не нравится эта, найди мне другую. Да чтобы была горячая и не звала замуж. Жениться я собираюсь исключительно на певице Марине Хлебниковой. А не на твоей подруге Леночке, с целлюлитом и двумя детьми.

— Дурак ты, Феля! — в сердцах воскликнула Наташа. — Ладно, чёрт с тобой, живи с кем хочешь, только не смей её в свой двор водить. Снимайте комнату, если пожелаете перепихнуться. Или в Оползневое к себе её вези.

— Если бы ты вместо Ленки предложила себя, Ната, я бы подумал… — подмигнул Феликс. — Жалко, что мы родственники.

— Закрой пасть.

00111

Борис Николаевич Тихий, заместитель директора по хозяйственной части не любил, когда его называли по имени отчеству. Очевидно это вызывало у него какие-то ассоциации с персоналиями новейшей истории страны.

— Обращайтесь ко мне просто — Комендант, предложил он Феликсу. — Или Полковник.

— Вы офицер? — поинтересовался наш странный друг. Тихий уклончиво покачал головой из стороны в сторону и сменил тему разговора. Стал инструктировать нового сотрудника по технике безопасности.

— Сейчас с эти делом стало намного проще. Медкнижки мы раз в квартал собираем и сами возим в Ялту на переосвидетельствование. В других организациях с сотрудников за это высчитывают из зарплаты, а мы все издержки берём на себя. Опять же, относительно трудовой дисциплины. Занятия ЛФК будете проводить три раза в неделю, в установленные часы. Бумаги вас Людмила Сергеевна научит заполнять. Сделал дело, гуляй смело. От вас ничего не требуется кроме порядочности и чистоплотности. Надеюсь я не пожалею, что сделал одолжение Наталии Алексеевне и принял вас… Вопросы?

— А скажите, Полковник (или Комендант, даже не знаю. Можно я вас по-разному буду называть, пока не привыкну)?!

Тихий погрустнел и отмахнулся, давая понять что новый сотрудник волен делать что ему заблагорассудится, лишь бы не занимал в жизни Бориса Николаевича лишних места и времени.

— Раньше ведь здесь протувотуберкулёзный санаторий был, верно…?

— Совершенно верно. Жили люди на полном государственном обеспечении, по полгода. Надбавка сотрудникам выплачивалась, за вредность. На праздники пайки давали.

— Что же эти туберкулёзники все излечились?

— Излечились? — усмехнулся завхоз. — Можно и так, разумеется сказать, но это будет совсем чёрный юмор. Сами знаете, какие времена настали. После того, как страна развалилась.

— Нормальные времена. Был у меня свой бизнес, делал я конфеты. Покупал то что в магазине продавали, карамельки подушечки, переплавлял, заворачивал в красивые обёртки. Продавал по рыночной цене, отрывали их у меня с руками. Производство во всех крупных городах южнее Орла…

— Что же бросили?

— Надоело мне это всё, включая жену мою. Уехал я в Донецк к бате, там работал краснодеревшиком. Чтобы алименты большие не платить оформил бизнес на одного товарища. Тут меня и кинули. Да у меня к тому времени это богатство в печёнках сидело. Отправился на Балканы, братушек Сербов защищать. Сербы оказались придурками, хотели меня в расход пустить, после того как я однажды в штопор ушел. Ну я от них бежал в Алжир, собирал там апельсины на плантациях, деньги копил… В общем, долго рассказывать много всего разного было. Занялся практиками сознания. Вернулся домой, а здесь землю всю распродали, дело значит было где-то лет пятнадцать назад. Конфеты никому не нужны, но я занялся производством сувениров. Всё заработанное тратил на рестораны и женщин. Потом началась современность, записался с корешами в ополчение. Наши оказались благородней сербов, к человеческим слабостям относились с пониманием. Да только моя целеустремлённость вызывает у людей нездоровый страх. Они понимают, что я выше их по всем показателям и пытаются меня скомпрометировать. Короче, началась в самом недавнем времени полоса испытаний. Которые и привели меня к вам. Программа моя по активизации и концентрации ресурсов организма уникальна и приносит быстрый очевидный результат. Многие из тех, кто побывал на моих тренингах пытались использовать обретённую силу против меня, но ни один из них не посмел сказать, что я занимаюсь шарлатанством, как это можно смело сказать обо всех прочих инструкторах йоги. Вам повезло со мной, надеюсь вывести ваше кефирное заведение на новый уровень. Если раскрутимся, будем снова туберкулёзников за мой счёт лечить. Мне это необходимо, чтобы увеличить сумму совершаемых добрых дел!!

— Вы это… поосторожнее, — порекомендовал Тихий, подавленный бьющей ключом энергией нового инструктора ЛФК. — Без неоправданной самодеятельности постарайтесь.

— Хочу вас заверить, что в рабочее время и на вашей территории могу только рекламировать свой курс. Если кто-то пожелает присоединиться ко мне в качестве ученика, это будет его личный выбор. К тому же он должен подписать документ об ответственности, составленный моим адвокатом.

— А на вид производите впечатление обычного среднего забулдыги… — выразил осторожное удивление Тихий. — Вот и верь после этого в физиогномику. Ладно, вот еще что… Постарайтесь хозяевам на глаза лишний раз не попадаться.

001000

На закате дня, когда Феликс воротился в Весёлый, он нашел Бездуховного на том же месте и в той же позе, в которой оставил его утром. Дух сидел на корточках спиной к Партизанке за которой чернеющим контуром маячили очертания крымской яйлы. Пожилые люди, помнящие не понаслышке времена развитого социализма, обозванного после застоем утверждали, что вершина горы напоминает профиль генералиссимуса Сталина, лежащего в гробу, но Феликс такого сходства не усматривал. Тем не менее, каждый раз при виде горы он ловил себя на мысли о причудливости и обыденности образов, которые порождает человеческий мозг.

Прикрыв глаза, Дух раскачивался из стороны в сторону и мычал какую-то мантру, похожую на любимые Феликсом бурятские песнопения.

— Доброго вечера, — приветливо поклонился старому приятелю Радловский.

— Бог в помощь, — не прекращая раскачиваться и не открывая глаз отвечал Бездуховный. — Тебя тут уже заждались…

— Кто?

— Духи?

— Ты намекаешь на некие эзотерические сущности, на врагов или это реальный поэтический образ? Что именно ты хотел сказать, йогин?

Дух ничего не ответил на вопрос Феликса, только возобновил своё урчание немного громче. Вскоре наш странный друг начал различать отдельные звуки. Или ему казалось, что он различает. Не надеясь сегодня услышать что-нибудь более вразумительное, он подождав немного, как того требовала обыкновенная вежливость, развернулся и пошел в сарай.

— Слышал я, у тебя всё налаживается, — бросил в спину Дух.

— Откуда ты знаешь? — Феликс остановился.

— Слухами вообще полнится земля. Не по-людски мы с тобой встретились. Давай сделаем так. Я получу пенсию и поляну накрою. Большую. Позовём Кирилла и других ребят. Которые живы. И тех других тоже позовём. Которые в лесу.

— Совсем тебе та война мозг вынесла, Дух! — вздохнул Феликс.

— Совсем, — безразлично подтвердил Бездуховный, ни выражая ни гнева, ни сожаления, ни даже равнодушия. Что-то пугающее таилось в простоте с которой он произносил жуткие слова. — Но тем кто сохранил что-то на плечах скоро будет тяжелее. Они уже здесь.

— Знаешь что!? — Феликс обернулся. — Вот какое у меня предложение. Чем без дела здесь пропадать, устроим общину. Будем практиковаться в аскетических и экстремальных практиках. Омолодим тебя хотя бы до технических характеристик биологического возраста. Найдем женщин, сразу много. Мужчина должен изливать свою чи. Большинство придерживается ошибочной точки суждения, что энергию нужно экономить. Это не так. Чтобы перейти на уровень архата, мужчина должен на порядок больше давать, чем брать. Тогда его нефритовый стебель всегда будет в рабочем торчковом состоянии. Чтобы реабилитироваться, тебе нужен ежедневный интенсивный секс по нескольку раз.

На этот раз Бездуховный открыл глаза, хитро уставился на Феликса, потом похабно хихикнул. Впервые с момента встречи он не походил на человекообразную рептилию.

— Наладим производство игрушек. К нам потянутся люди. Весной мы сможем арендовать офис где-нибудь внизу, поближе к цивилизации.

— По утрам буду ходить на море, — оживился Дух.

— Я не люблю море. Купание — это суррогат коитуса. Существуют толь две вещи: любовь и война. Каждая из них универсальна. Кончая в женщину, ты умираешь на войне и выживая на войне становишься лучшим любовником. Гибнут только те, кто боится смерти. Смерть — это всего лишь импотенция. Функциональное расстройство, которое следует исключить. Если я подниму твой член, то сделаю тебя бессмертным.

— Ты говоришь как человек, который никогда не воевал.

— Это неправда. Я воюю с десятилетнего возраста. Я был жирным мальчиком, страдающим астмой, над которым все издевались. Я похудел, взял себя в руки и заставил их принимать от меня милосердие. Потом я страдал от безденежья. Потом от жены, которая ненавидела этот мир. Я уже рассказывал сегодня Полковнику свою историю, так что могу опустить продолжение. Если ты думаешь, что в Афганских песках было тяжелей…

Радловский сделал паузу, ожидая услышать возражения, но Игорь снова закачался в такт, затянул свою мантру.

— Возможно ты прав. В тот момент тебе действительно было тяжелее. Но твоя война давно позади. Ты дезертировал, когда дембельнулся, а теперь себя жалеешь. А моя война только начинается. И я даю тебе второй шанс. Иначе полезешь в петлю. Или просто подохнешь от палёной синьки. Или, пройдёшь рубеж невозврата, навечно останешься таким какой ты теперь. Древним, как смертное проклятие руконогим змеем. Демоном.

Пока они разговаривали, стемнело. Со стороны леса на горных склонов повеяло холодом. Потом Феликс увидел похожие на слизней многочисленные чёрные тени. Они сползались к хутору Весёлому с Запада, с Севера и с Востока. Со всех предгорных сторон.

Игорь достал из кармана треников коробок, ловко чиркнул спичкой и метнул ею в заготовленную заранее кучу валежника и сухой листвы. Запылало. Первые люди, всё это были представители мира живых, выгнанные цивилизацией на задворки, потянулись к костру.

— Ты, Карапет!? — спросил Феликс, узнав еще одного старого знакомого в грузной фигуре с искривлённым от боли и несвежего гнева лицом.

— Твой кошмар, да!? — прохрипел в ответ лесной человек.

— Говорили ты сгинул, да я не верю. Чтобы от тебя избавиться мало всадить в сердце осиновый кол.

Карапет улыбнулся, сквозь застывшую на темном лице маску страдания и ярости.

— Я даю тебе второй шанс, Карапет. И будь уверен, в этот раз я не повторю прежних ошибок. При любом неповиновении раздроблю тебе конечность, или переломаю хребет. Так, что в следующий раз легко не срастётся. Объявляю себя царем этого ущелья и той вон горы, — он указал на Партизанку. Кто согласен, бегом марш собирать ветки и ставить себе шалаши. Кто не согласен — бегом марш за мои границы.

Лесные люди задвигались, принялись за дело. У костра остались только Карапет и Бездуховный.

— Игорь? — вопросительно глянул Феликс.

— Ловко ты их. Надоели мне до смерти, да никак не мог отделаться. Только огород вытоптали. Скажи им, чтобы в огород мой не шастали. Пусть в обход лазят.

— Сам-то что думаешь?

— Мне шалаш не надобен, мне бы дом в порядок привести. А то стоит, как развалина, половина окон повыбиты… Эти думаешь чего здесь? Увидели сверху мой огород, ну решили нет никого. А я тут.

— Приведём в порядок твою хатынку. Трудовые руки есть, только деньги нужны. Держись меня, и вместе мы мир завоюем.

— Париж стоит мессы, — загадочно вторил Дух, — главное тут что!? Захватить Париж, прежде чем у тебя очередной менструальный цикл начнётся.

— Я в завязке. Уже неделю.

— Значит осталось еще две.

— Мне бы до осени продержаться. Иначе Наташа, сам понимаешь.

— Значит не будет Парижа.

— Ладно. Будем решать проблемы поэтапно. — Феликс обернулся к фигуре у костра, — Карапет, ты как?

Тёмный увалень усмехнулся, стал в угрожающую стойку. Феликс смотрел на него не шевелясь. Спустя некоторое время Карапет развернулся и, ни слова не говоря, пошкандыбал по направлению к лесу.

— Не боишься, что ночью придёт и задавит тебя во сне? — спросил Дух.

— Я-то неуязвим. А ты вот не боишься?!

001001

Посреди ночи зазвонил телефон. Феликс точно помнил, что никакой проводной связи тут никогда не было и быть не могло. Но телефон, белый, старый, пожелтевший от времени и еще с вертушкой стоял в ногах на тумбочке, там где вчера располагался будильник. Феликс вскочил, схватил трубку с рычага.

— Спишь!? — услышал он насмешливый голос Фаины.

— Ты где!?

— Думал, что спрятался от меня? Что я тебя не найду?! Что мамочку можно обмануть, кинуть, оставить в дураках?

— Я просил тебя, Фая, не называть себя мамочкой, — Феликса передёрнуло.

— Думаешь, на меня действуют твои угрозы? Если я захочу, к тебе приедет твой одноклассник Вова, который теперь как раз участковый. Я могу посадить тебя, за то, что ты угрожал мне расправой.

— Это дурость и брехня. — Феликс повесил трубку, встал, взял аппарат в руки, попытался определить куда тянется провод. Кажется он шел в сторону дома Бездуховного. Вокруг не горело ни огонька. Соседнее строение действительно напоминало руину.

Телефон задребезжал снова.

— Мы закончим тогда, когда я этого пожелаю. Запомни это, мой мальчик.

— Фая. Я сторонник открытых и приносящих взаимную радость отношений. Не раз тебе об этом говорил. Не знаю, как ты меня нашла, но сейчас в жизни наметился период, когда мне спокойней будет одному. Без твоих закидонов.

— Ты не один?

— Это моё личное дело, прошу заметить. Ты мне не жена, не подруга. Никто.

— Гадкий мальчик.

— Завтра утром у меня новая жизнь.

— Эта отговорка не катит. У тебя каждое утро новая жизнь.

— Это правда. И какая!

— Слышала, что соседи наконец выселили тебя из дому.

— Не меня, а нас… Это ты испортила со всеми настроение за ту неделю пока мы трахались.

— Никаких нас не существует. Ты сам только что сказал.

— Да. Ты права. Поэтому я отправляюсь спать, а ты идёшь на хер!

Феликс повесил трубку. Когда телефон зазвенел снова, он оторвал провод и зашвырнул аппарат в кусты. Зевнул, полюбовавшись красотой Крымских гор над которыми уже светлело небо и отправился в сарай, засыпать.

Едва сон начал обволакивать его, завибрировал мобильник в нагрудном кармане ковбойки. «Странно, — подумал уплывающий на яхте в даль Феликс, — вчера его там не было. Как и рубашки…».

Тем не менее от машинально протянул руку и ответил на звонок. Странно, что телефон был как будто не его и незнакомой конструкции, но тем не менее он не задумываясь нашел нужную кнопку.

— Да, экстремальная йога… Я — ваш проводник в сумеречном лесу второй половины жизни.

— Я же говорила, что тебе не удастся от меня избавиться. Если я сама этого не захочу.

— Откуда у тебя этот номер, Фая…? Чего ты вообще добиваешься?!

— Вот, наконец-то мужской разговор. Собираюсь расширить свой бизнес. Мне нужен охранник, деловой представитель и шофёр.

— Я что-то пропустил?! Кажется ты торгуешь в своём Конотопе секонд-хендом на вещевом рынке?!

— Дарлинг, мысли позитивно. Я хочу открыть новую точку в Ялте. Пора выходить на российский рынок.

— Ты же говорила, что не любишь нашу страну и цвета нашего флага?! Что-то изменилось?

— Ничего не изменилось. Именно поэтому важно совершить экономическую экспансию.

— Откуда у тебя мой номер?!

— Ты очень забавный, когда тормозишь, коханый!!

— Чего тебе вообще от меня надобно, ведьма?

— Хочу нанять тебя на открывшуюся вакансию. Ты должен будешь брать товар оптом, привозить его на точку, проверять работу продавцов. Когда я приезжаю, должен находиться при мне неотлучно, возить меня повсюду.

— Ты же знаешь, у меня нет прав.

— Это несущественно. Я приобрету тебе права. Водить-то ты умеешь?

— Чисто теоретически. Что значит — приобрету?

— Хватит уже тупить, котик… Куплю за деньги. Придётся еще и инструктора нанять на пару уроков, чтобы он тебя поднатаскал. Не хочу, чтобы ты расхерачил мою машину. Мы будем счастливы вдвоём. Я должна быть самой богатой, красивой и успешной.

— Тебе придётся задуматься над жизненными приоритетами, если хочешь, чтобы я разделил с тобой свою будущую славу.

— Глупости! Ничем я не собираюсь ни с кем делиться, тем более с тобой.

— Чего же тебе тогда от меня надо!?

— Хочу, чтобы ты меня всегда ублажал. Исполнял самые мои дурацкие капризы и прихоти, сладенький…

Феликс против воли ощутил стимулирующее напряжение ниже пупка, в районе муладхары.

— Извини, но меня это не интересует… — отрывисто сказал он и отключился. Телефон странной конструкции вибрировал в его пальцах снова и снова… Феликс пробовал отключить его, но всякий раз он включался снова, будто был кем-то запрограммирован. Хотел было поступить с устройством, как со старым аппаратом, размахнулся, чтобы зашвырнуть подальше. Но в какой-то момент в мозгу коротко вспыхнула жёлтая лампочка. Он передумал, положил телефон на столе во дворе. Вибрации не прекращались. Феликс знал, что Фаина никогда не успокаивается, пока её не затрахаешь до изнеможения, или она не добьётся своего.

В конце концов ему удалось найти временное решение проблемы. Порывшись на участке, он нашел речной песок, ржавую выварку и новое оцинкованное ведро. Прикопал выварку в песок, ведро поставил внутрь, на дно ведра положил телефон, придавил его своей подушкой, накрыл крышками сначала ведро, а затем выварку. Сверху присыпал еще песком. Неоптимальное решение, но на первое время сойдёт. Под голову пришлось подложить дровяное полено. Не слишком удобно, но опять же терпимо. Феликс довольно засопел и через минуту уже храпел сном праведника. Снилось ему огромное светящееся табло вокруг которого столпились напоминающие хирургов люди и следили за изменением показателей.

Когда он открыл глаза, кто-то склонился над ним, дыша в лицо. Это был Игорь Бездуховный в новеньком спортивном костюме. Даже бирочки болтались неоторванные.

— С какого бодуна, Дух!? — вытаращил глаза Феликс.

— Новая жизнь с чистого листа! — беззубо улыбнулся сосед. — Забыл, что вчера звездел!? Или просто так…?

— Откуда обмундирование достал?

— От мамки еще сохранилось, с советских времён… У меня полный дом новой одежды, хочешь и тебя нарядим.

— Нет уж спасибо. Значит готов сказать синьке нет?!

— Всегда готов. Погнали!?

Феликс поднялся с кровати и устремился на десятикилометровую пробежку.

001010

— Зачем вы пытались отключить телефон? — с порога спросил Тихий, оказавшись в подсобке у Феликса. — По контракту это категорически запрещено.

— Ничего не понимаю. У меня через пять минут группа. По какому контракту?!

— Согласно трудовому договору, который вы подписали вчера с ООО «КСР», вы обязуетесь двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году быть на связи. Где, кстати телефон сейчас? Почему JPS-навигатор выдаёт мне ваши координаты где-то в районе Оползневого? Вам что, прогул поставить на сегодняшний день!?

— Зачем прогул? Ведь я здесь. И через две минуты у меня занятие с группой.

— Откуда я могу знать? Что вы здесь, если моя аппаратура видит вас в районе Оползневого?!

— Позвольте… — насторожился Феликс, — вы что же, собираетесь все мои перемещения отслеживать!?

— Разумеется. И не только перемещения.

— Это неприемлемо.

— Вы, простите меня старого вояку за резкость и прямоту, но вы вообще читаете что подписываете?

— Зачем вы спрашиваете меня всякую ерунду? Это риторический вопрос, я так понимаю? Еще добавьте, что мелким шрифтом я тоже должен разбирать. Напрасно глаза ломать.

— Разумеется. Иначе зачем, по-вашему, составляются договора!?

— Разные есть на этот счёт мнения. Например, чтобы такие как вы выносили мозг таким как я. Умным и энергичным.

Комендант, он же Полковник, побагровел, готовый разразиться отборной бранью, но в самый последний момент отчего-то сдержался.

— Идите, ведите свою группу, — пробормотал он, почему-то отводя глаза, как будто невидимая рука замахнулась, готовясь ударить его по лицу.

— Вы не поставите прогул? Иначе я лучше по Симеизу прогуляюсь. Может быть найду себе красивое тело на ночь.

— Ради людей, которые тебя ждут… Считай, парень, что это первое и последнее предупреждение.

001011

Феликс застал Игоря Бездуховного играющим в тетрис на его новом телефоне.

— Нашел игрушку? — спросил он устало, сбросив с плеча на траву рюкзак, полный овощей и разной другой веганской еды. Феликс недолюбливал вегетарианцев, но в периоды интенсивных тренировок считал нужным воздерживаться от пищи животного происхождения. Исключение составляли только козье молоко и кумыс.

— Что значит, нашел!? Это мой. Он со мной уже больше десяти лет!

— Ты гонишь. Тогда таких еще не производили.

— Подарок Совета ветеранов воинов-афганцев. Бета-версия. Произведён в секретном цеху близ Пярну.

— Это же вроде как Прибалтика… — пробормотал недоверчивый Феликс. Литва, кажется…?

— Эстония.

— Тем более. Государство член НАТО. Не хочешь же ты сказать, что наши воины интернационалисты…

— Ничего не хочу сказать, — подернул кривым плечом Игорь и опять сделался похожим на игуану, притворяющуюся корягой в ожидании добычи, в засаде.[1]

— Дай позырить, — наш странный друг протянул в сторону игрушки руку. Бездуховный стремительно отпрянул.

— Не положено. Ты вообще не должен был меня с ним видеть. Это строго секретно.

— И как же ты его используешь, если никто его не может видеть!?

— Место здесь тихое, сам знаешь. До моей паствы бывали только собаки. Собаки исчезли, когда их людями решили заменить…

— Людьми.

— Чё!?!

— Я говорю: людьми. Такова правильная грамматическая форма. Никто и никогда не говорит: людями…

— Все так говорят. И всегда. Один ты выкобениваешься. Оно и понятно. Ты же у нас писатель.

— Да, я писатель. Притом великий.

— Этого мне не говорили.

— Кто?

— Они, — Игорь легонько хлопнул по карману, куда только что убрал телефон.

— Кто такие?

— Откуда я знаю? Это же тайна.

— А выяснить не пытался…?

— Был один тут у нас такой… Инициативный. Всё чего-то вынюхивал. Его предупреждали: с нами лучше играть по правилам. Он не внимал голосу разума.

— И что с ним стало? — поинтересовался Феликс саркастически. — Неужто зачистили?

— Меньше нужно американских триллеров по ящику смотреть, Феля, — хитро ухмыльнулся Дух. — Наши так не работают.

— А как ваши работают?

— Они не мои, а ихнии. Не говори только, что нет такого слова, это самообозначение. Его придумал тот, что отвечает за проверку речевых правил. Говорит: алгоритм внедрённой самоиронии так работает. Это шпионская сеть. Их главная задача слиться с окружающим миром настолько, чтобы самый опытный взгляд не уловил отличий.

— А ты нафига им понадобился? Ты же бомж и алкоголик.

— Я не алкоголик, — обиженно фыркнул Игорь. — Это такая форма социального протеста. Думаешь, я много чем отличаюсь от тебя?!

— Честно тебе сказать? Всем.

— Это как?

— Я не пропил свои ум и совесть, в свои сорок восемь я молод, полон надежд и энергичен. У меня всегда стоит. Девушки вешаются на меня гроздьями. Я могу им дать всё, о чём они только мечтают…

— Ну да, буквально всё. Деньги, уверенность в завтрашнем дне, высокий социальный статус, детей наконец…

— Множественные струйные оргазмы. Пробуждение чувственной природы. А у тебя, друг мой, не в обиду будет сказано, трясётся челюсть и начались симптомы белочки. Ничего, еще пару дней интенсивных тренировок, максимум неделю, и будешь ты у меня сверкать, как новенький! Быстрое восстановление потенции, впрочем, не обещаю, но засадить сговорчивой тётке своей возрастной группы всегда сумеешь. И не только вставить, но и после не оконфузиться. А вот инопланетян своих из Пярну, которые вроде тебя похитили и вживили в тебя чужого, ты высерешь. А что не выйдет через кишечный тракт, испарится через потовые железы.

— Ты так говоришь, как будто тебя они к присяге не приводили, — обиженно насупился Бездуховный. — Должно быть, тебя послали меня проверить. Всё из-за того, что я дал Карапету соскочить, верно? Но он оказался паршивой овцой в стаде. Я не против, чтобы вы его вообще грохнули, только… вот…

Бездуховный трясся весь от тяжелого тремора.

— Игорь, Игорёк… — Радловский взял школьного товарища за плечи и несколько раз сильно тряхнул. — Если я тебя в больничку сдам, они тебя там обколют. Белая горячка, считай вроде бы как подарок от вселенной, звёздные врата избавления, слышишь меня!? Скоро всё кончится, ты будешь наслаждаться возвращением на солнечную сторону мира и трахать баб… Потерпи чуток, слышишь… Я тебя в обиду не дам.

— Если бы он умер, это было бы по понятиям, — всхлипывал Дух. — Но он живёт, и мозг его живёт, понимаешь, Феля…? И эта ваша пипикалка продолжает снимать показатели. Даже устроив ему кровоизлияние в голову, ихние не отпустили его… Обещай мне одну вещь, Феликс! Только одну.

— Ладно-ладно, — бормотал наш смущенный друг, гладя Бездуховного по спине, как здоровенную дворовую собаку.

— Обещай, что убьёшь меня, если ихние сотворят со мной что-то подобное. Либо выковыряешь из моей головы эту чудовину, не дашь им насильственно поддерживать мою мозговую активность. А потом возьмёшь этот долбаный телефон, разобьёшь и утопишь в открытом море. Обязательно убедись, что вода спалила всё платы… Обязательно.

— Хорошо, хорошо… Слушай, а можно посмотреть? Хочу понять, как эта хреновина вообще действует. Ты им звонишь, или как?

— У тебя же свой есть?

— У меня? Откуда ты знаешь?

— Донимала меня твоя курва. Я связался с ихними, спросил что делать. Они велели дать ей твой номер. Я его карандашом записал.

— А твой номер она откуда взяла?

— Так из справочника. Она же на городской звонила.

— Знаешь, Дух, похоже ты сам чего-то не договариваешь…

— Я достаточно тебе сказал, чтобы лишиться лычек Пастыря и Поводыря и превратиться в овоща. Если тебя подослали с проверкой.

— У меня есть номер, Фаина мне по нему звонила.

— Правильно. Номер обычный. В твой телефон стандартная сим-карта вставляется. А у меня нет. Когда моя модель выпускалась, мобильная связь еще внове была.

— И как же они тебе послания передают? Через интернет что ли?

— Интернет?! — заморгал Игорь. — Ничего не знаю про ваш интернет. Мне запрещено в него выходить, оставлять какие-либо сообщения, вообще приближаться к местам, где этот интернет раздают. Только через ноосферу. Про академика Вернадского слыхал небось?

— Всё ясно, — улыбнулся Радловский, окончательно придя к выводу, что пациент в неадеквате. Давай отрывай от воздуха пятую точку с нижней чакрой и погнали делать асаны. Потом поговорим про космических спрутов!

— Они не инопланетяне! — упрямо скривил рот Игорь. — И я не алкаш. Пьянство есть результат свободного выбора, а алкоголизм — болезнь.

[1] В отличие от многих других ящериц все игуановые являются растительноядными животными, вот только Феликс Радловский об этом кажется не догадывается.

001100

Борис Николаевич Тихий вкратце обрисовал нашему другу Феликсу постперестроечную историю санатория им. Семашко. История была коротка, печальна и поучительна. Поучительна в том самом смысле, что никаких выводов или скрытой морали в себе не содержала.

Сначала трудовой коллектив под предводительством главврача Григоровича пытался барахтаться и держать планку, несмотря на то, что финансирование к началу 1992 года отрезали напрочь. Делали платные обследования vip-пациентов, находили спонсоров, заключали договора с профсоюзами. К 1994 году дорогостоящее импортное медоборудование понемногу начало выходить из строя, а бескорыстные поначалу меценаты проявляли подозрительный интерес к владениям трудового коллектива.

Однажды в обеденный перерыв к кабинету главврача подъехал бобик с дребезжащим мотором, чадящий плохо прогоревшей солярой из выхлопной трубы. Из обтянутого брезентом кузова высунулся ствол. Выстрела никто не услышал. Выстрел приняли за выхлоп двигателя. Когда внедорожник отъехал, Григорович лежал с пулей в сердце на дощатом полу увитой отцветшей глицинией веранды. Пальцы его еще сжимали отбитую ручку фарфоровой чашечки из сервиза, капли чая были повсюду, а крови почти не было. Говорят, он умер мгновенно, так и не поняв что проиграл не только сражение, но и войну. Убийц удалось задержать в тот же вечер, выйти на организатора или даже заказчика не представлялось ни малейшей возможности. Ночью кто-то подъехал к милицейскому участку и методично расстрелял его из калаша. Во время проведения спецоперации ни один из сотрудников правоохранительных органов не пострадал, но все задержанные превратились в единое кровавое месиво.

С гибелью Григоровича для санатория настали тягостные времена. Коммерческих клиентов не стало, а на бюджетников совсем не выделялось средств. Один за другим закрылись все корпуса, кроме одного, расположенного на отшибе. Здесь заработало ночное заведение, нечто среднее между букмекерской конторой и казино. Его посещали как люди желающие сохранить свою анонимность, так и разжившиеся деньжатами случайные посетители. Последние по понятным причинам чаще всего уходили оборванными до нитки. Доходы от аренды помещения позволяли Тихому, временно исполняющему обязанности директора сохранять минимальный штат и выплачивать символическое пособие вышедшим в бессрочный отпуск. Редкие законопослушные граждане сторонились санатория и всего, что с ним как-либо было связано. Няни и мамочки, водившие в летние месяцы детишек на море предпочитали делать крюк, обходя символически ограждённую прохудившимися решетками территорию. Досужие местные тётки болтали, что в Семашко обосновался настоящий наркопритон. Впрочем, людская молва видела наркоторговцев повсюду, где аккумулировались успешные люди и деньги. В последующие времена версия с наркотиками не нашла ни одного подтверждения.

Корпуса ветшали и превращались в развалины, а пресловутый эффект битых стёкол на примере Семашки можно было иллюстрировать в хрестоматии. Один очень известный фотограф из Екатеринбурга так и сделал. Он снял о плачевной судьбе санатория серию фоторепортажей. В последнем из них в объектив фотоаппарата попал один из тех, что желали остаться незамеченными. После чего фотограф бесследно исчез. Его правдивые и красочные репортажи больше не радовали публику. Одни говорят, что он попал в программу защиты свидетелей, другие — что вовремя эмигрировал и занимается социальными сетями где-то в Новой Гвинее. Доподлинно известно только, что тела так и не нашли.

В 1999 году в Симеизе появился сын доктора Григоровича, окончивший к тому времени военно-медицинскую академию и имеющий практику работы на Скорой помощи в Киеве. Он привёл с собой десять человек из Союза ветеранов Афгана. Группа захвата незамеченной прошла по территории, окружила дом на отшибе и взяла его молниеносным штурмам. Официально никто не пострадал. Захваченных в плен отвезли на солдатском грузовике в Мелитополь и там отпустили. На следующий день большая бригада строителей по виду напоминающих бывших военных занималась починкой заборов. Ограждение вышло знатное, по верхам афганцы пустили колючую проволоку, а территорию оснастили камерами видеонаблюдения. Два месяца новые хозяева приводили в порядок парк. На восстановление корпусов ушло два с половиной года, но отстроили всё, получилось даже краше чем раньше. В советские времена на предметах мерцал едва уловимый налёт ветхости и заброшенности, теперь всё выглядело как картинка-панорама для глянцевого журнала про настоящую жизнь. Афганцы, бывшие воины-интернационалисты, наводнившие территорию после того, как объект сдали в эксплуатацию, полюбились местным жителям и приезжим. Они вели себя дружелюбно, целыми днями бродили по парку, красуясь покрытыми шрамами оголёнными торсами, жгли костры, пели песни под гитару, жарили шашлыки и покоряли сердца юных красавиц, живущих на щедроты приезжих курортников. Каждую ночь они запускали в небо разноцветные петарды. За семнадцать лет, которые Союз воинов-ветеранов владел Семашкой, в небо в виде снопа огней было выпущено, должно быть, многомиллионное состояние.

В 2016 году главврач Григорович получил приглашение на работу в одну из Швейцарских клиник. Он продал свою долю акций неизвестной никому датско-эстонской кампании, а за старшего оставил бессменного Бориса Николаевича Тихого. Афганцам вдруг отчего-то разонравился Симеиз. Свою долю собственности они передали в аренду тем же датчанам, оставив право приезжать в Семашку на лето с семьями. Семьи продолжали пользоваться этой возможностью, но сами афганцы почему-то ни разу за последние годы не приезжали. Новое руководство предоставило Тихому полную свободу действий, с тем однако что заполучило в свои руки тот самый корпус где когда-то размещался игорный дом. Борису Николаевичу почему-то казалось, что туда въехали те же люди, которых много лет назад с позором изгнали интернационалисты. Он понимал, что это невозможно. Респектабельная европейская фирма не могла иметь ничего общего с отморозками из 90-х. Руководил KSVзеленоглазый Эрик, загорелый и молодой. В 1999 году, ему должно было быть не больше десяти. Тем не менее неприятная догадка не отпускала Бориса Николаевича, хотя безумие его страхов было, что говорится, налицо.

И вскоре самые худшие из опасений подтвердились.

001101

— KSV хочет делать некоторым из наших клиентов подарок, — сказал Эрик, пригласив Тихого в свой кабинет в один из знойных июльских дней 2017 года. На улице стояла небывалая жара, от ослепительного света и зноя некуда было спрятаться. Кондиционеры не выдерживали, море не помогало. И только в эстонском коттедже царили приятный полумрак и прохлада. Попадая сюда, завхоз ощущал себя внутри советской сказки про заграницу. Чистый вымысел, которому не дано было воплотиться в жизнь нигде кроме этого места, где от каждого предмета веяло надёжностью, спокойствием и вековыми традициями. — Мы будем выбирать людей которым готовы вернуть полную сумму их пребывания. В обмен на это они должны будут подписать с фирмой пустяковое соглашение.

— Весьма щедро с вашей стороны, — кивнул Тихий, изображая апатию и лояльность, глаза же его беспокойно бегали по сторонам.

— То же самое касается и персонала. Мы — семья, а не шайка эксплуататоров. Каждого, кто может быть нам полезен, мы приглашаем к партнёрству, в обмен на пустяковые обязательства.

— Они не стоят вашего внимания, уверяю вас. Местные ленивы, завистливы и нечисты на руку.

— Вы тоже!? — спросил Эрик с невинной улыбкой и пристально посмотрел завхозу в глаза, отчего самые худшие ожидания вдруг представились благоприятнее самой приглаженной реальности.

— В каком смысле? — выдавил ответную улыбку Тихий, владея собой.

— Много вы набили свой карман, за то время, которое являлись временщиком? Не пора ли остановиться?!

В лице молодого эстонца присутствовала какая-то недоговорённая многозначность. Тихому казалось что он серьёзен, в то время как всё это больше напоминало розыгрыш, чем разоблачение или разнос…

— Если бы я захотел обворовать вас, меня бы не было здесь теперь, — в той же манере отвечал Тихий.

— О нет, мой друг! Вы не поняли нас. Мы проверяли вас и убедились в вашей подозрительной честности и излишней щепетильности. Это-то и настораживает.

— Не понимаю ваших опасений.

— С человеком легко, когда знаешь каких именно гадостей от него следует ждать, не так ли? — молодой человек безмятежно улыбаясь посмотрел Тихому в глаза.

— Вы не могли бы выражаться яснее? Куда вы всё время клоните?!

— Яснее некуда! — в голосе эстонца проступила едва уловимая нотка раздражения. — Наши аналитики проанализировали ваш стиль управления. Вам, должно быть, нравится играть с людьми?

— Что за намёки! — по-настоящему рассердился Борис Николаевич. — Думаете, я обожаю свою работу!? Ерунда!! Я терпеть её не могу! Если бы у меня было время что-то изменить, я наверное стал бы инженером. Хотя все мои знакомые инженеры занимаются теперь не пойми чем, кроме тех что вовремя свалил за кордон. Нет, мне не нравится работать с людьми. Я их презираю. Даже слишком презираю, чтобы испытывать отвращение, гнев и прочие чувства. Если же иногда приходится использовать их грязные секреты, чтобы гарантировать лояльность, то мне это не доставляет удовольствия. Я не люблю контроль, но ценю безопасность. Недисциплинированные подчинённые могут обойтись дорого.

— Секретики… — хихикнул Эрик.

— Что, простите?

— Их грязненькие секретики… Вы же не хотите сказать, что относитесь к собранному вами компромату серьёзно? Это мышиная возня, недостойная настоящего оперативника.

Борис Николаевич нахмурился. Похоже руководство KSV откуда-то знало его настоящую тайну. До выхода в отставку и приезда в Симеиз, Тихий подвизался на службе в органах.

— Не бойтесь, все сказанное в этой комнате останется сугубо между нами… — зелёные глаза сотрудника умиротворённо мигнули. — Но, если мы говорим на одном языке, и вы должны быть предельно откровенны.

— Вы спрашиваете, почему я ни разу не злоупотребил своим положением? Это очевидно.

— Так уж и ни разу?

— Тактические нарушения не имеют значения. Они сопряжены с контролем над ситуации, от которого я, как выражаются люди вашего поколения, не тащусь. Я — старый человек. Терять мне особо нечего, но оставшуюся жизнь хотелось бы провести в тепле и уюте. У меня большая семья. Им есть что терять, и я не хотел бы подвергать их жизни ненужному риску. Каждого из своих детей я сумел вывести в люди. Они не заблудятся в новом безжалостном и несимпатичном мне мире. Мне не нужно большего. К тому же, ни один из моих партнёров, пытавшийся сорвать джекпот не вышел из игры с оттопыренными карманами. Всех их унесли в целлофановых пакетах.

— Вы пытаетесь казаться очень рассудительным человеком, Борис Николаевич.

— Не люблю звучание собственного имени. Зовите меня Комендант.

— Григорович ушел с оттопыренными карманами, разве нет?

— Это нелепое обвинение. Григорович просто ушел. Как и Союз ветеранов вместо которого мне дали вас. К чему весь этот разговор?

— Нам нужно содействие. Мы хотим посвятить вас в некоторые свои тайны и желаем убедиться, что вы отреагируете на них адекватно.

— Давайте не будем вдаваться в детали, ладно? Не желаю знать ничего больше того, о чем и так догадываюсь. Что конкретно нужно от меня?

001110

— Итак, KSV хочет заключить договор о дополнительном сотрудничестве с некоторыми клиентами и персоналом… — Эрик достал бутылку кальвадоса, плеснул на дно стакана, пододвинул к завхозу. — Предлагаю тост за ваши новые полномочия и открывающиеся перспективы.

— Повторяю, меня интересует только одна перспектива. Доработать до пенсии.

— У вас же итак неплохая пенсия, разве я ошибаюсь?

— Вы что же, не будете пить? — Тихий покосился на стакан.

— К сожалению, политика кампании слишком строга на наш счёт. Я подписал соглашение не употреблять веществ, которые могли бы повлиять на моё решение. Также мне запрещено пользоваться интернетом кроме как с рабочего ноутбука, вступать в половые связи и многое другое.

— Суровые правила. И как же вы справляетесь?

— Это не ваше дело. Когда срок контракта истечёт, я смогу наслаждаться покоем и исполнением моих маленьких желаний в любой части мира. Достаточно ткнуть пальцем в карту, — доверительно прошептал Эрик, наклонившись через стол.

— Резонно. Я сам заявил что хочу знать о вашей системе как можно меньше, — завхоз взял стакан. — Так что мне необходимо знать?

— Мы научная организация, которая занимается отработками новейших технологий. Вам необязательно знать каких. Достаточно только понимать, что сфера наших интересов соприкасается с проблемами неоднозначного поведения человека. Мы стремимся заметно улучшить человеческую природу. Вам не обязательно спрашивать как мы собираемся этого достигнуть и зачем нам это. В сфере нашего пристального интереса находится такой интересный феномен, как человеческая интуиция. Вы верите в то, что интуиция работает, Комендант, и выполняет очень полезные функции… — Эрик очевидно увлёкся, так что стал заметен его акцент. — Верите в озарения? Отвечайте!

— Это был вопрос? — Тихий задумался, или просто сделал вид, что думает. — Да нет, не особо. Я рационалист.

— У вас, согласно нашим наблюдениям, прекрасно развиты показатели отвечающие за иррациональное принятие решений. Хоть вы и не пытаетесь ввести меня в заведомое заблуждение. Разве что интуитивно.

Борис Николаевич улыбнулся, потому что именно это показалось ему уместной реакцией.

— Для некоторых родов деятельности интуиция просто необходима. Беда в том, что результат в таких случаях всегда сопряжен с риском, верифицировать его крайне сложно. Тем не менее, нам удалось выяснить, что существует группа людей, которую их инсайты построенные на озарениях подводят намного реже, чем других. Как правило эти люди неспособны на рациональный анализ. Вы являетесь редким исключением, Комендант.

— Приятно это слышать, но всё вами сказанное я воспринимаю как полнейшую чушь. Так и запишите, если собираетесь отчитываться о нашей беседе…

— Вы согласились бы пройти проверку на полиграфе, и повторить эти слова?

— В этом существует необходимость?

— Нет, Комендант. Мы решили не включать вас в наше текущее исследование. В качестве вербовщика вы окажетесь куда полезнее, если будете осознавать, что не пребываете под постоянным давлением.

— И что я должен делать?

— Предлагать людям принять участие в увлекательном эксперименте. Убеждать их следует так, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Порою это будет нелегко. Но мы верим в вас, и в вашу способность убеждать.

Тихий выдержал паузу.

— Это законно? — спросил он. Молодой сотрудник KSV не помедлил с ответом:

— Не буду от вас скрывать, это не вполне законно. В самих условиях контракта нет ничего, что нарушало бы конституционные права пассивной стороны, но есть невероятное множество юридических тонкостей и подводных камней. Может сложиться неоднозначная ситуация, которую юристы истолкуют не в вашу пользу.

— Отказаться я, по видимому, не могу?

— Прислушайтесь к своему внутреннему голосу, — хитро подмигнул Эрик. — А дальше делайте так, как подскажет вам он, или просто — как сочтёте разумным.

001111

Вечером в субботу Радловский отправился на всенощную в Покрова. Не то чтобы он решил свято соблюдать все пункты соглашения с тётей Натой, а просто поразмыслив пришел к выводу, что от него не убудет, что в церкви недурственная сумасшедшая энергетика, и что при возникновении следующего повода для конфронтации у него появится лишний аргумент чем крыть. В том, что тётя рано или поздно ошибётся и допустит какую-то плюху, а чуткому Паку удастся её прищучить Феликс ни на минуту не сомневался. Иначе зачем стоило лезть в кабалу на долгие четыре месяца? Чтобы провалиться в очередной запой и наделать глупостей? Внесём ясность, ни в какой штопор Феликс входить не собирался. Ему на удивление начинала нравиться его новая жизнь с честным и несчастным Игорем вместо двенадцати коварных соседей, лесными жителями, заменившими бездомных псов и курсами ЛФК на которых позитивные женщины внимали ему, как какому-то мессии. Огорчало только, что его нынешняя целевая аудитория оказалась как-то вызывающе немолода. В санатории им. Семашко Радловский заприметил несколько красивых тел, которыми намеревался заняться на досуге. Какая-то вопиющая несправедливость состоит в том, что женщина, покуда она красива и молода, не интересуется ни экстремальной йогой, ни даже лечебной физкультурой, а тратит своё время на какие-то глупости вроде бессмысленных папиков из которых никогда не получится настоящих героев. Еще более возмутителен тот факт, что большинство героев как будто априори смирились с такой парадигмой. Некоторые полагают, что женщины глупы. Феликс так не считал. В конце концов, после того как они преодолевают переходный рубеж, большинство оказывается намного перспективнее, чем мужчины. Возможно дело в том, что женщина поздно созревает, хотя рано взрослеет. Или наоборот…

Феликс отправился на воскресную службу, но внутрь храма не вошел. Было душно, ненавистные цикады тарахтели повсюду, заглушая возгласы молодого священника и подпевая хору. Двери были нараспашку. Кирилл однажды рассказывал Радловскому про какого-то дореформенного профессора, смешного, как и положено в пенсне, калошах, с птичьим носом и с симпатичной бородкой. Этот профессор распинался в любви к русскому богослужебному кругу, но признавался ненароком, что не любит находиться в церкви. Самое ценное для него было наблюдать за происходящим со стороны, наслаждаясь на лоне природы. Феликс, помнится, жестоко высмеял тогда старорежимного чудака с позиций своей родной экстремальной йоги, но метод апробировал и взял на вооружение. Он оказался на удивление эффективен и хорош. Сидя в теньке, под липками можно было не слушать завывания певчих, а потягивать из пластиковой бутылки кислый квас и планировать будущие победы. Феликс даже взял с собой книжку, «Общество спектакля» некоего Ги Дебора, которую собирался полистать после миропомазания. Если бы лето продолжалось хотя бы десять месяцев в году, можно было бы смело утверждать, что ты воцерковился и прокладывать таким образом новый маршрут к сердцам потенциальных учеников, для которых эта мелочь почему-то представляется значимой.

Пение, обычно раздражавшее Феликса, сегодня действовало умиротворяюще. Разморённый, он закрыл глаза и начал понемногу клевать носом. Вдруг кто-то окликнул его с улицы из-за ограды.

Феликс встрепенулся, сконцентрировал чи и три другие вида боевой энергии. Ему не понравилось, что прохожий подкрался незаметно, хотя пол всей видимости секрет был в том, что человек просто шел по своим делам и не попадал на те каналы, которые прослушиваются адептами боевых практик.

— Привет, Феликс, замолился что ли…?

Роман Маклуха или Рэмка когда-то нравился Радловскому. До той поры, пока не женился и не вошел на правах зятя в большую татарскую семью. Татар Феликс почему-то не переваривал, хотя считался у себя в Кореизе самым ярым интернационалистом. Но самую ощутимую трещину во взаимоотношениях с Рэмкой внесли события 2014 года. Когда начались гражданские волнения, Маклуха уехал в Киев, а Феликс вступил в ополчение. Когда у нашего странного героя случился очередной запой, он с жаром рассказывал завсегдатаям «Белой лошади», как крымчане ненавидят оккупантов и будут безжалостно душить их, как собак. Случилось так, что вернувшийся домой Рэмка, которого в украинской столице по ошибке избили какие-то совершенно незнакомые люди, как раз из тех кого Феликс собирался вразумлять, услышал слова своего старого товарища и принял их на собственный счёт. С той поры они почти не разговаривали, хотя при редких встречах церемонно кланялись друг другу. Феликсу нравился Роман, и он сожалел, что всё сложилось именно так, как произошло. То есть, слов своих назад брать он не собирался и даже больше, попадись Маклуха на его пути в качестве солдата противоборствующей стороны, он непременно бы выполнил своё предназначение. Однако парнем Рэмка был славным. С ним можно было нормально побеседовать об Абсолюте, точках бифуркации, интегральных исчислениях и параллельных мирах. Рэмка даже шарил немного в теории струн, ну или утверждал, что шарит. Сам Феликс немного плавал в подобной проблематике… Если бы тогда, семь или восемь лет назад они не вошли в тот бар, если бы он не встретил там свою нынешнюю жену, не связался со всем этим курултаем… Иногда Феликсу казалось, что это он сам, собственноручно оттолкнул парня от потока чистого света.

— Все русопяты рано или поздно надевают на себя хомут патриархата, — беззлобно подкалывал старый друг, пока Феликс ностальгировал. — Скоро ты отпустишь бороду лопатой и сядешь на паперти, вместо дяди Кости, баяниста… Ногу я тебе сам отхвачу, по дружбе, на пластического хирурга не придётся тратиться…

— И тебе мир, очарованный странник-шерамур. Что такой возбуждённый?

— Собираюсь пуститься во все тяжкие. Гулька приревновала меня к витрине новой эстонской аптеки, в которой выставлены изображения моделей, рекламирующих их странные препараты. Решила, что я на них пялился. Ну, я не стал её разубеждать, так что у меня неожиданно появился свободный вечер. А может быть даже и выходной. Присоединяйся, вспомним старое…

— Я, помнится, тебя немного обидел. Я что хочу сказать…

— Да ну!! — рассмеялся Рэмка, отмахиваясь. — Не то настроение теперь, совершенно. Объявим перемирие, вспомним молодость!?

— У меня тут …кое какие обязательства перед Наташей.

— Она тебя оскопила что ли? Не кипятись, не кипятись, я шуткую.

— Мне нужно поторговать тут будкой, чтобы её знакомые заметили.

— Слушай, если она сама такая божественная женщина, почему она других молиться заставляет, а в это время капусту с куста рубит…? Личным примером нужно, понимаешь?!

— Долго рассказывать. В общем, минут через двадцать я освобожусь и полностью в твоём распоряжении, друг! Лады?

— Как скажешь. Я пока по проспекту поброжу, может подцеплю кого-то…

— Снова в игре? Вернулся на большую охоту?!

— Мне надоело, что меня огульно обвиняют в том, чего я может быть очень желал. Хочу дать повод… Ну пока, молитвенник!!

0010000

Через полчаса, когда Феликс нашел Маклуху под кипарисами в центре, тот уже был навеселе, окруженный толпой юных поклонниц. Радловский всегда удивлялся, как легко у его бывшего друга получалось завязывать ни к чему не обязывающие приятные знакомства. Раньше, когда они ходили на охоту вместе, Феликс никогда не возвращался после домой один. Он понимал, что Рэмка уступает ему по всем параметрам, кроме этой обольстительной лёгкости, что женщины подобны ночным насекомым, они стремятся на свет, но в конечном итоге льнут к нему. Но всё равно не мог отделаться от ревности, тяжелого и безосновательного чувства, которое было похоже на гирю, проглоченную и застрявшую в районе солнечного сплетения. Гирю, которая давила, опускала нутро. Не так много было на свете людей, превосходство которых в определённых вопросах Феликс готов был признать. И он так и не научился прощать этого. Чужого превосходства. Казалось бы, вечер должен пройти весело и закончиться приятно. Но настроение было подпорчено. Феликс понимал это. Может разумнее было бы просто развернуться и уйти. Совершить пешее восхождение в Оползневое, слушать пол ночи завывания Игоря Бездуховного на полную Луну… Но тогда спать опять придётся одному, а ему давно настала пора развеяться с ослепительным телом.

— Привет, Феля!! — глаза Рэмки уже сверкали болезненным блеском, кажется он успел принять на грудь. «Некоторым людям нужно запретить пить, — рассеяно подумал сосредоточенный Феликс, — когда я стану президентом Российской Федерации, то непременно предложу закон по которому каждый взрослый человек должен получать специальную лицензию на потребление алкогольных напитков… Сроком лет на пять. Нет, на три года. За три года всё очень круто может поменяться, да… Совершенно. А наркотики вообще зло. Слышал, что мэр города Екатеринбурга с неблагозвучной фамилией отлавливал идиотов, продающих или покупающих дурь. Их отвозили подальше от населённого пункта. Больше их никто не видел. Никто, нигде и никогда. Это правильно. Именно такую практику необходимо ввести повсеместно…»

Так размышлял наш суровый герой, мрачнее с каждой минутой, потому что вместе с человеколюбивыми мыслями им овладевало почти непреодолимое желание накатить. «Крепись, — говорил он себе, — ты спустился сюда исключительно для того, чтобы осчастливить одну из этих замечательных женщин. Всем им конечно далеко до твоей Фаины по утончённости, красоте и уму, но Фаина — безжалостная кровососущая тварь, а эти, кажется, еще вполне ничего. Добрые русские девочки с открытыми лицами… Круглыми глупыми лицами, плоскими как блин… Интересно, какой идиот воспел русскую красавицу!? Я ведь не про Ерофеева, скверного Ерофеева не того что был простым беспонтовым алкоголиком… Ерофеева-педофила. Нет, это здесь вообще ни к городу, ни к селу… Симеиз похож на огромный город, оттуда с горы он сверкает обещающими доступные удовольствия огнями, но всегда оказывается, что это предложение только мираж. Нет, друзья, надо остановиться, иначе этот поток наслаждений унесёт нас слишком далеко… А может одна рюмочка не повредит? Как звали Екатеринбургского мэра? Русские красавицы, не понимаю почему этот ажиотаж продолжался весь их долбанный XIX век, пока Россия оставалась жива? И дальше!! Польки намного замечательнее… Или пятьдесят грамм?! Россия жива!!»

— Эй, Фелюн, очнись! — смеющийся Рэмка грубо тряс его за плечо. — Дамы, не удивляйтесь. Он у нас стеснительный, хотя и брутальный. Под оболочкой этого второгодника живёт настоящий зверь, уверяю вас. Феля, скажи здрасте! Может накатишь чего-нибудь, например стакан «Абсолюта»? Космический абсолют, глотающий палёный «Абсолют»! Девочки, вы в курсе, что наш Феликс — полная инкарнация живого бога!? Ничего не понимаю в этих делах, я больше по простым радостям. Но в них я прекрасен, как Аполлон, а мой друг скорее больше Дионис. Феля, ты бог алкоголя, признавайся…

— Ты противный, Ромео, — сморщила нос одна девушка, кажущаяся совсем еще свеженькой. — Он Зевс, по всему видно. Мужественный, молчаливый, благой. Похожий на моего дядю Жору… Тебя Феликс зовут?

Девушка прижалась к плечу Радловского щекой, провела пальцами по его коленке. Он ощутил полную боевую готовность, как Гагарин перед стартом. «Пора выйти на воздух, — подумал он, но в оцепенении медлил с принятием решения, — иначе я взлечу прежде установленного времени…»

Мелькали огни. За время, пока Радловский пребывал в стратосфере они переместились в «Ёжики» — похабнейшее на всей земле заведение, филиал Содома, куда нога Феликса-человека или Феликса-гражданина побрезговала бы ступить. Сидеть здесь, все равно что справлять нужду в бесплатном городском туалете, где забилась канализация и зловонная масса чавкает прямо под ногами. Но сейчас, когда он был Зевсом, всё было решительно амбивалентно. «Одни люди пьют, чтобы испытать опьянение, — понял Феликс, — я же наоборот, чтобы протрезветь. Они вспоминают свою нетронутую хаосом первозданную природу только достигнув дна стакана, я же пытаюсь её забыть, чтобы просто казаться милым и сдержанным. Я — первозданный огонь, луч света в царстве тьмы, избавление от стояка…»

На этих словах Феликс почувствовал, что томительное напряжение оставило его.

— Мне пора, — резко поднялся он. — Завтра с утра тренировки, потом на работу.

— Посиди еще немного, — попросил Рэмка. — Сейчас Гава начнёт выступать…!

Гавой Маклуха называл своего со школьных лет школьного друга Гавренко, местную рок-знаменитость. Когда-то все они носили хайры и бренчали на гитарах, но Гава так и не нашел в себе сил распрощаться с детством. А впрочем, как ни странно, его нелепые навыки оказались именно тем, что нужно для курорта. Его приглашали играть в кабаках, участвовать в днях Нептуна и пенных вечеринках, читать лекции о легендах рока и шансона в санаториях. Бизнес Гавы процветал, если его пригласили в этот ненормальный притон, куда и посетителя пускали-то не всякого…

— Я на пять минут… — соврал Феликс. Меньше всего ему сейчас хотелось подвергаться уговорам. Первая опасность ухода в параллельный мир миновала, но он остро ощущал уязвимость. Правильнее всего будет уйти по-английски.

— Если ты выйдешь, обратно тебя могут не пропустить, — многозначительно приподымая бровь предупредил Рэмка. — Когда мы входили, у охранника возникли вопросы по поводу твоей рожи.

— Да вы издеваетесь, ребята!!

— Скандалов сейчас никому не нужно, сам знаешь. На дальнейшее существование этого прекрасного заведения смотрят сквозь пальцы только потому, что у него репутация тихого места. А у тебя морда отъявленного гомофоба. Что если начнёшь приставать к посетителям, обсуждая их частную жизнь? И к тому же лопатник у тебя тоже пустой.

— Это дискриминация, — произнёс Феликс, обуреваемый холодной яростью. — Больше ни минуты не желаю тут находиться.

— Отойдём на пару слов… — Роман довольно бесцеремонно схватил Феликса за воротник, потащил по направлению к туалету. — Слушай, я всё понимаю, русский мир и духовные скрепы, но будь между прочим человеком. Девочек трое, если я останусь один, это будет гнусный облом. Либо они меня растерзают, либо разбегутся. К тому же та молоденькая похоже на тебя по-настоящему запала. Потому что дура еще.

— Ты же женат. Татары тебе горло перережут за свою сестру.

— Давай будем взрослыми людьми. Мы не расписаны. Когда я уходил, она сняла кольцо и метнула его мне вслед. Я собираюсь тряхнуть стариной. И у тебя тоже есть шанс. Твоя Фаина старая кошелка, с ней ты наверняка забыл, что такое женское живое тепло…

— Фаина по-прежнему великолепна, иначе намного проще было бы с нею разорвать. С этими простушками её глупо сравнивать. Ладно, я вошел в твоё положение и покажу этой несостоявшейся комсомолке звёзды. Только два условия.

— Слушаю и повинуюсь, о мой господин, — Роман отвесил шутейный низкий поклон.

— Прекрати паясничать!

— Выполнено. Какое второе желание вашей божественной милости.

— Это не было первое желание. Первое, уносим отсюда ноги при первой же возможности. Здесь небезопасно. Чувствую, откуда-то дует беспросветный космический сквозняк.

— Но Гава обидится, если мы проигнорируем его мюзикл.

— Ладно. Ждём выхода Гавы, слушаем пару песен. Аплодируем. В перерыве уходим. Тихо. Как будто отрываемся от хвостов.

— Слушаюсь, шеф! — Рэмка шуточно приложил руку к пустой голове.

— И второе. Ты сам больше не пьёшь…

— Знаешь что…

— Послушай. Я не собираюсь читать тебе нотации или ставить ультиматум. Ты взрослый человек и способен брать ответственность за свои поступки. Ты выпиваешь, я встаю и ухожу. Вечеринка заканчивается.

— Какого…

— Я тебе не нянька, не мамка. Твоя трезвость меня меньше всего сейчас интересует. Дело в другом. Ты нужен мне трезвым, чтобы не давать выпить мне.

— Понятно… — разочаровано протянул Маклуха, — ответственность, значит, за собственные поступки, взрослый человек, млядь!!!

— Если что-то не нравится, я сейчас же ухожу.

— Какой-то ты стал нудный, Феля… Чем-то тебя надломил этот твой ватный патриотизм…

— И что?

— Я согласен, — Маклуха подавил тяжелый вздох. Буду с тобой нянчиться, маркиз де Вальмон ты мой!!

— Вот и здорово. Возвращайся к сикилявкам. А мне нужно туда…

Оказавшись в пространстве туалета, Феликс задвинул засов, открыл на полную холодный кран и подставил под струю лысую голову, отороченную седеющим курчавым пушком. Вода была недостаточно холодная, тонкие струйки затекали под рубашку, оставляя на спине темное бесформенное пятно. Феликс отступил, разделся донага, перевесив вещи через дверь туалетной кабинки, потом снова полез под воду. Он долго плескался, как пеликан в зоопарке, не находящий соразмерного своему габариту водоёма и вынужденный довольствоваться жалким бассейном с затхлой влагой.

Завершив гигиенические процедуры, Феликс оделся и вернулся в зал.

0010001

Космическая воронка не отпустила, но человеческое сознание понемногу возвращалось. Девушки облепили Маклуху, вид у них был несколько разочарованный. Очевидно Рэмка наплёл нечто невразумительное про странное поведение спутника, и его россказни не подействовали. Или скорее даже подействовали, но только отчасти. Все чувствовали себя одинаково обманутыми в своих ожиданиях, но потратили слишком много усилий, чтобы провести этот вечер с весёлой пользой и не желали отступаться от намеченного.

Гава, полный и благообразный, в круглых темных очках и усыпанном блёстками жилете уже появился на подиуме, в сопровождении ударника, скрипачки, парня с фаготом, басиста и еще какого-то чувака с гитарой.

— Гости дорогие, — интимно поднося к губам микрофон заговорил он бархатным вкрадчивым баритоном. Он напоминал сейчас мистера Пиквика, нанявшегося антрепренёром, или кота Базилио, раздобревшего от внезапно сытой жизни, — в этот прекрасный летний вечер мы приветствуем вас здесь, под колючими звёздами, среди смешных, спрятавших свои иголки ручных зверят, наших нежных и ласковых друзей…

Феликс целомудренно поморщился от таких намёков. Что-то явно не то происходило с его друзьями. Он посмотрел на Рэмку, тот понимающе скосил глаза: «Терпи, казак!»…

— Сегодня у меня для всех вас небольшой сюрприз… — продолжал между тем Гава. — Поприветствуем на нашей сцене неподражаемую Мису из Калининграда! Встречаем лучшую на земле бэк-вокалистку, от голоса которой тащился сам Том Вейтс[1]…

Миниатюрная фигурка певицы выглянула откуда-то из-под Гавиной подмышки. У Мисы были густые иссиня-черные волосы, очевидно парик, злые мышиные глазки-бусинки, внимательно бегавшие по столикам. На Маклухе взгляд Мисы задержался, вызвав у утомлённого Феликса новую волну ревнивого недовольства.

— Кто это вообще такая!? — громко задал вопрос он, вызвав неожиданное понимание со стороны аудитории. Посетители «Ёжиков» явно рассчитывали на что-то другое и не разделяли заочных восторгов Тома Вейтса.

— Спасибо за понимание, друзья, — перехватил у Мисы микрофон Гава. — Мы вас тоже любим. Особенно тебя, лысый мужик с большими ушами…

Он отвесил Радловскому церемонный поясной поклон и спустился вниз с подиума, давая знак музыкантом.

— Дзюдо фуфло, — успел вставить последнюю реплику Феликс, прежде, чем его заглушил аккомпанемент. — Будущее за психотропными боевыми практиками. Берсерки и экстремальные йоги!

Музыка была пугающе знакомой. Именно она в последнее время звучала у Феликса в голове, когда он начинал погружаться в подземелья собственного сознания…

— В одном из парков, что строил Воронцов… — пела Миса неожиданно низким голосом, в котором ем не менее откуда-то брались беспомощные нотки, характерные для оставленной маленькой девочки, — …на балюстраде одного из каменных мостов стоял парнишка и хотел он прыгнуть вниз!

— Кто она, мля, такая!? — повторил свой вопрос Феликс, однако на этот раз его никто не поддержал. Публика как-то постыдно быстро вовлеклась в происходящее. К тому же музыка заглушала любые голоса.

— Какая Миса! Что за педофильство, господа извращенцы!? Нет, я конечно в курсе был, что у вас тут такое за закрытыми дверями творится, но такого даже представить себе не мог.

Их юная спутница, та что и раньше проявляла к Радловскому особые знаки внимания, примиряюще провела под столом ногой по лодыжке Феликса. Приятная судорога пробежала по спине к затылку, но он только упрямо сжал губы, не желая униматься:

— Я буду добиваться закрытия этого шалмана. Обращусь напрямую к Главе Республики, у нас с ним товарищеские отношения! Что за малолетка?

— Миса — сказочное существо, обитающее в мире мумми-троллей, — неодобрительно покосилась на Феликса девушка постарше, та что изначально отдала своё сердце Рэмику. — Полина — моя сестра, замечательная актриса Кёнигсбергского ТЮЗа, в этом году ей исполнилось тридцать девять лет! Только латентный извращенец мог тут заподозрить нечто скверное.

— Да при чем здесь возраст, млядь!! Кого вообще интересует возраст!? — Феликс наливался тяжелой кровью багровел и готов был крушить всё на своём пути. Она выглядит как маленькая девочка! Малолетняя проститутка. Она как будто предлагает миру свои свежемороженные прелести, как будто вокруг не хватает женщин зрелых, готовых осмысленно предаться любви!! Это еще более гадко, гадко, гадко, чем то чем славился этот притон до сих пор.

Сестра Полины сухо передёрнула плечами, строго посмотрела на Романа:

— Этот мудак и есть твой друг? Ты говорил, что в нём много рыцарственного… Это же просто ушлёпок!

— Я предупреждал, что отдельные его взгляды могут быть обескураживающе консервативны, — развёл сложенные до этого в замок ладони Рэма и улыбнулся демонстративно-виновато. Ясно как день было, что никакой вины он на самом деле не испытывает, а напротив искренне наслаждается происходящим. — Это лучший из лучших. Если он таков, можешь легко составить себе представление об остальных.

Сестра Полины не повелась на его сладкие речи.

— Я ухожу, — сказала она. — Если ты не со мной, считай между нами всё кончено.

— Между нами и быть ничего не могло. Ты разве забыла, что я женат?

— О, я ничего не забыла. И твоя жена тоже скоро всё вспомнит, будь уверен. Я открою ей глаза на то, как ты не давал мне прохода все эти месяцы.

— Прости, но это был всего лишь невинный флирт. Должен же я как-то выпускать пар, когда мне приходится погружаться в это татарское средневековье с его устоями. А ты единственная к кому Гулька меня не ревнует.

Взгляд женщины обдал Маклуху помоями. Она развернулась и пошла к выходу. Феликс уже догадывался, что происходит нечто неправильное.

— Вот как, значит… — обернулся он к Роману. — Ты, иуда, предал святые узы братской дружбы!!

— Я не заставлял тебя вступать в ополчение, Цезарь. Переходить Рубикон. И устраивать сегодня скандал тоже не заставлял.

— Причём здесь Цезарь?! — оторопел Радловский.

— Притом, что я не иуда. У меня есть свои жизненные ценности. Нормальные, как у любого цивилизованного человека. И никого я не предавал, Фел… Я тебя люблю, таким как ты есть, ты же знаешь. Но порой ты бываешь невозможен.

Песня кончилась. Певицу оглушили овациями.

— А теперь, друзья, — поднялся к ней Гава, начинается то, ради чего мы и собрались. Мюзикл «Невежливые люди». Музыка легенд рок-эстрады, авторы либретто — присутствующие здесь Роман Маклуха и Феликс Радловский. Прошу воздать должное невероятному мужеству последнего, который решился на этот рисковый эксперимент, явно не сочувствуя полученному результату. Аплодисменты герою!!!

Феликс сейчас одновременно ощущал себя Цоем из финального эпизода «Ассы» и страдающим амнезией субъектом из американского фильма «Memento». Тесный мир млядских «Ёжиков» на минуту как будто раздвинулся до размеров средней величины стадиона, наполненного фанатами и блуждающими огоньками. Толпа бушевала. Девятый вал необъяснимой бури вознёс его на вершину славы, откуда он неминуемо должен был низвергнуться, едва волна даст обратный ход. Надо ли говорить, что никакого либретто в соавторстве с Рэмой наш герой не писал. Ничего не поднималось из памяти, когда он думал про это…

— Хочешь уйдём сейчас, — прошептала юная особа, едва касаясь его уха губами, но угрюмый Феликс непреклонно покачал головой:

— Я должен досмотреть этот фарс до конца. Низринуться в глубину и ощутить привкус собственного падения.

[1] Откуда Гава это взял — непонятно. Вероятней всего — просто лажовое гонево.

0010010

Кто-то из этих многочисленных заложников вечности, которыми так пестра бывшая советская земля, заметил, что у художников, портных и железнодорожников иногда растут крылья, но только художники знают почему. Если вы ждёте простого и однозначного ответа на этот вопрос, то его нет. Нихрена не знают ни художники, ни заложники, потому что все они — гуманитарии! А Феликс знал, но молчал, несмотря на всю свою гиперобщительность, потому что его мнением на этот счёт никогда и никто особо не интересовался. Феликс был умным и проницательным человеком. И если по предыдущим обрывкам файла вы составили о нашем герое совершенно другое, превратное мнение, вы не поняли ничего не только в Феликсе, но и в окружающей его действительности.

Едва первые звуки музыки столкнулись с барабанными перепонками, Радловский сообразил зачем и почему его так настойчиво зазывали в это место в этот вечер. Он должен был стать частью представления. Маклуха и Гава не случайно приписали ему авторство мелодического шедевра, о существовании которого странный герой до сего вечера не догадывался, Маклуха не зря появился сегодня в пять около церковной ограды и весь последующий вечер вёл себя с несвойственной джедаям необъяснимой толерантностью. Зная взрывной характер Романа, вернее сказать искрящиеся темпераменты их обоих, легко будет предположить, что ему стоило немалого самообладания поддерживать Радловского в кондиции близкой к срыву. Скандал непременно должен был случиться, он был неизбежен. Главное, чтобы Феликс начал крушить всё вокруг именно во время музикла, а не раньше. Именно в этом и состояла основная часть поистине грандиозного замысла. Радловский отдал должное его авторам и поклялся, что возмездие непреложно должно обрушиться на их тупые хитрожопые головы. Но не сегодня. И не в виде банального физического насилия, порождаемого гневом. Всё будет иначе.

Едва Феликс разгадал план ихних, он сделался на удивление спокоен. Закинув ногу на ногу, упираясь подбородком в грудь, он сидел напротив подиума и с видом бывшего музыкального критика Артемия Троицкого снисходительно взирал на происходящее.

Кто-то из хрестоматийных классиков верно подметил: история становится историей, когда к ней умело примешивается враньё. Геродот много и самозабвенно врал, именно поэтому его имя мы знаем по сю пору, в то время как добросовестные хронисты и беспристрастные очевидцы канули во мраке веков. Рассказанная Ромой и Серёгой с подачи Радловского повесть о крымской весне и её отважных защитниках почти не содержала явных передёргиваний. Кое-что, вопреки даже условностям жанра, в котором персонажи неестественно двигаются, потому что танцуют и поют, было переждано почти с документальной достоверностью. От нахлынувших воспоминаний у Феликса встали дыбом все волоски на спине. Несколько раз благодарная слеза скатывалась по огрубевшей щеке ветерана крымской весны, уволенного из рядов ополчения за неоднократные дисциплинарные нарушения. «Почему я не написал эту повесть сам, — думал Радловский, испытывая странный порыв непреднамеренной благодарности к ребятушкам, — у меня бы хватило души и таланта. Почему у нас в России всё всегда достаётся мерзавцам, а нормальный русский человек должен довольствоваться стремлением к выживанию? Нет, я намерен в корне изменить эту многовековую несправедливость. С завтрашнего дня начинаю путь к вершине. И когда я стану президентом…!»

Здесь в сюжетной линии происходил резкий перелом и благодарность Феликса резко сменялась на гнев. Он делал несколько глубоких выдохов, чтобы овладеть собой. Учитель позводного дзена, мастер Ярослав Дхармин когда-то говорил Феликсу:

— Никогда не вдыхай осознанно. Всегда концентрируйся на выдохе.

И Феликс запомнил эту мудрость. Гнев никуда не уходил, но сплавлялся в тяжелый свинцовый слиток, которым при случае можно будет дистанционно размозжить чью-то подлую голову! А сейчас нужно улыбаться и делать вид, что ты Татхагата. Будде, поди, тоже было нелегко с мерзавцами и дураками. Приходилось имитировать невовлечённость. Но Будда был всего лишь обычным человеком, вышедшим за пределы возможного, а он Феликс изначально представляет из себя нечто большее. Злость делалась весёлой. Так что даже пить больше не хотелось. Приставленная неприятелем девица по-прежнему проявляла признаки благосклонности и Феликс, как истинный джентльмен начал понемногу отвечать на её ухаживания. «Если я покажу этой девочке на что способен в искусстве механической любви настоящий мужчина, все их доводы и способы влияния рассыплются в прах!» — так думал про себя совершенный и улыбался внутренней улыбкой Майтрейи…

Было еще одно обстоятельство, которое Феликс внезапно и всецело осознал к третьему акту. Почему его бывшие друзья выбрали именно «Ёжиков» бля проведения одиозной премьеры? Уж наверное не потому, что все происходящее с ежами остаётся в среде ежей. Совсем наоборот, они рассчитывали, что происшествие взбурлит и выплеснется наружу, как забившийся канализационный колодец посылает в небо ослепительнейший фонтан. Но ведь в Ялте полно рок-н-рольных мест, где можно рассчитывать на более целевую аудиторию и полный аншлаг. Нет, успех совершенно не волновал создателей «Невежливых людей», во всяком случае на этом этапе. Они хотели чтобы Феликс разгромил именно «Ёжиков» и достигали в этом двойного преимущества. Они также ненавидели этот притон попирания естественных законов и самой сути человеческой природы, только вынуждены были скрывать своё отвращение и свою враждебность. Хотя сами были настоящие пидарасы в плохом смысле слова, согласно тому анекдоту. Феликс почти готов был простить и забыть.

Но вот смолкла музыка и дали свет. Публика отнеслась к происходящему с пьяной благожелательностью, хотя и не поняла, какая мистерия разыгрывалась на их глазах. Чего еще ждать от обычных пресыщенных извращенцев!? Освещенный сиянием сиюминутной славы Рэма полез на подиум, под аплодисменты, и поволок своего фиктивного соавтора вслед за собой. Большой мосластый Радловский глупо выглядел, ослеплённый софитами. Раздражение и усталость понемногу поднимались с безразмерного дна его благородной души, но он выдыхал. Наконец, всё стихло. Публика стала расходиться.

— Едем праздновать? — подмигнул приветливый Рэмка. — А ты возмужал за эти полтора года, что мы не виделись, я даже не ожидал… Обычно после сорока люди перестают взрослеть.

— Ты забыл, что я не человек, — странно улыбнулся Феликс. — Я даже не Будда…

— Правда? Кто же ты тогда?!

— Я? Хер его знает! Наверное русский писатель!

Роман по-гагарински открыто рассмеялся, очевидно принимая последнюю реплику за удачную шутку. Но Феликс не шутил.

— Когда я напишу настоящую историю крымской весны, вам мало не покажется…!

— Договорились. А на Марине Хлебниковой ты раньше женишься, или уже после того…?

— Ты испытываешь моё терпение, — улыбнулся Феликс еще страннее.

— И то правда. Ну так что, едем…? Перед выходом я поставил на огонь полный казан плова. Гуля должна была проследить.

— Вы успели помириться?

— Вроде того. Гава заказал автобус, нас подбросят в два счёта.

— Я прогуляюсь. Подышу, подумаю о мести. Это приятные тёплые мысли. Они греют космос…

— Греют душу, ты хотел сказать?

— Ты не понял. Моя душа и есть космос, большой и холодный, в котором ваша галактика Млечный путь всего лишь одна небольшая заковыринка…

— Тебе нужно литнегром наняться к Джорджу Лукасу. В следующий раз на коктейльной вечеринке замолвлю за тебя словечко.

— Скажи лучше Лукасу, что я сам почту за честь заполучить его в свои литературные рабы.

— Лялечка проводит тебя. Пока, русский писатель.

— Благодарю за заботу, но я не боюсь нападения сумасшедших радфемок. У них не хватит на это яиц.

— Жалко… похоже она возбудилась на тебя.

— Мне завтра рано вставать. Нужно успеть к обедне.

— Ах да, ты у нас божественный племянник своей божественной тёти.

— По крайней мере, это вера наших отцов. В отличии от отцов жены Гули, они — наши.

— Всё — еврейские сказки. Тебе что-то нужно?

— Стакан воды из под крана разве что. В горле пересохло.

— Ремзик, налей моему другу «Миргородской». Sa tahad parimat - osta Ukraina!

— Не понимаю по-иностранному.

— Вибач. Хочеш краще - купуй українське! Так розумієш?

Усатый татарин налил Феликсу полный стакан из запотевшей пластиковой бутылки. Наш герой схватил стакан пятерней и залпом выпил. Это оказалась не вода.

0010011

В стакане была водка. Очевидно противная сторона не желала принять своё поражение. Феликс подумал, что если бросится на Рэму внезапно, то успеет тихо сломать ему шею прежде чем кто-то сообразит, что случилось. Потом также тихо покинуть «Ёжики»… Уйти в леса, слиться с друзьями Карапета, которого тоже можно будет убить, раз уже встал однажды на этот путь.

Соблазн продолжался секунды три. Время иллюзорно. Феликсу они показались тремя часами.

Молча он развернулся и навсегда покинул омерзительный вертеп. Когда-нибудь, сюда ворвётся лавина народного гнева, сметая на пути всё. Это будет очень скоро. Для богов и тысяча лет, как один день. Но Феликса с ними не будет. Его миссия — намного благороднее.

Он уже простил Гаву и Маклуху. Они не такие как Карапет — воплощение бессмысленной и беспонтовой смолянистой злобы. Они хорошие парни, которых заставили воевать на стороне зла. Когда-нибудь, они придут под сень его милосердия и настанет свет на всём свете.

Феликс обнаружил, что стоит под большим билбордом на котором изображены смеющиеся люди в дайверском снаряжении. Точнее это были не люди, а изображения сделанные в три-дэ анимации. Персонажи с изображения простирали к вам руки для объятий, уклониться не представлялось возможным. Волна света и любви поднималась откуда-то из нутра. На заднике плескалась бирюзовая вода в сапфировой бухте. Над головами лучилась надпись:

КРЫМ — ОБИТЕЛЬ НАСТОЯЩЕГО СЧАСТЬЯ ПЕРВАЯ В МIРЕ РЕСПУБЛИКА НА СОЛНЕЧНЫХ БАТАРЕЙКАХ

ПОКУПАЯ НАШИ ГАДЖЕТЫ, ВЫ ОТКРЫВАЕТЕ ПОРТАЛ В БУДУЩЕЕ!

Феликс обнаружил зажатую в правой руке бутылку «Путинки». Не откупоренную.

конец первого

II

0000/00000//000

0001

Он лежал на спине в позе витрувианского человека, голый. Над ним высоко провис черный натяжной потолок с фосфоресцирующими мохнатыми звёздами.

Под ним расстилалась черная простыня. Стены тоже были черны, но их чернота не сливалась с остальными предметами обстановки, окно впереди было наглухо задрапировано, но откуда-то сверху и сбоку падал приглушенный, похожий на лунное сияние свет. На тумбочке у кровати горело электронное табло, по нему бежала зелёная надпись:

…на солнечных батарейках/ воскресенье 14 июля/ 08-34/ геомагнитный фон умеренный/ избегайте попадания прямого света на кожу/ пользуйтесь нашим солярием/ балансирующим излучение гамма-частиц…

Самым пугающим было то, что конец у Феликса тоже почернел, притом что находился в самом что ни на есть работоспособном состоянии. Радловский непроизвольно схватился за член рукой, пальцы ощутили прохладную латексную поверхность. От сердца отлегло.

В стене внезапно обнаружилась дверь, выходящая в ванную. Как будто тонкая бритва прорезала черноту, очертив прямоугольник. Золотистый люминесцентный луч упал на темно-синий ковролин и из света показалась идеальная, по строгим критериям Феликса, женская фигура. Она шагнула вперед, тень её накрыла руку Радловского на черном презервативе.

— Доброе утро, дарлинг… — речь её переливалась плавно, как жидкость. — Лёгкий завтрак или всё повторим?

— Фаина?! — левым кулаком Радловский протёр глаза, в то время, как правая его рука как будто увязла в промежности. Он пытался разжать пальцы и ему это как будто удавалось. Во всяком случае мозг посылал сигнал, что рука находится на пути к правому уху, но зрение свидетельствовало об обратном. Женщина очевидно быстро оценила щекотливую ситуацию. Она наклонилась над чреслами Феликса, коснулась губами его пальцев, Прохладными упругими пальцами ослабила хватку, поднесла непослушную руку к своей груди, потом освободила её и поцеловала покрытый кондомом воронёный уд. По спине Феликса пробежала искра, разорвавшаяся в голове залпом великолепных фейерверков.

0010

— В следующий раз будет лучше… — пообещал герой-любовник двадцать минут спустя. Теперь они лежали на спине рядом, поперёк кровати, взявшись за руки и не соприкасаясь телами.

— Разве меня можно улучшить? — с сексуальным прибалтийским акцентом переспросила она.

— Тебя?! — Феликс приподнял голову, задумался. — Черт меня подери, ты бесподобна! Но что за чудо с тобой приключилось, Фаина? Неужели моя чувственная магия наконец-то растопила толщу твоего космического льда?!

— Фаина? — неревниво усмехнулась подруга. — Почему ты так упорно называешь меня её именем!? Мы что, похожи!?

Радловский вытаращив глаза уставился на её профиль. Женщина была свежа, удивительно молода, загорелое тело её пребывало в идеальной форме. Она страшно напоминала любовь Феликса, неотвязную и роковую, но в ней будто бы отчётливо проступило нечто, что в Фаине только угадывалось, терзало и манило своей непроявленностью и недостижимостью. Погоня за мечтой выматывала, забирала все силы, хоть Феликс никогда бы не признался никому, зачем ему, ходячему совершенству, гоняться за миражами. Как будто сказка вдруг враз стала явью. Обычно люди испытывают в подобные моменты разочарование и апатию. Но Феликс считал себя не таким, как все. И разве столь прекрасное тело могло кого-то разочаровать? Любой мужчина положил бы жизнь, чтобы заполучить этот подарок, но все бонусы достались ему. Он сорвал джек-пот, нашел портал, отделяющий профанную действительность от республики настоящего счастья…

— Мне надо подзарядиться, — сказала партнёрша, касаясь кончиками пальцев его плеча. — Эта гимнастика занимает много энергии.

— Ты …не она! — вырвалось у него. Он не хотел формулировать эту банальность с такой оскорбительной прямотой, но похоже что эмоциями он теперь владел ещё хуже, чем конечностями. Подруга засмеялась.

— Ну, разумеется я — не она. Разве она может сравниться с такой как я, скажи?!

— Ты — чумовая…! И до странности напоминаешь её. В ней была некоторая загадка, ускользающая невероятная доброта и чувственность, которая проявлялась мимолётом, когда она стояла в полупрофиль, или в блеске глаз… Понимаешь о чем я…?

— Ну конечно, — женщина поцеловала его за ухом, отчего сияющий невообразимыми цветами залп в голове повторился. Бесшумно поднявшись, она направилась к двери из-за которой недавно вышла.

Бегущая строка на циферблате показывала дату и время: воскресенье/ 14 июля 2019 года/ 09-07…

— Чорт!!! — воскликнул Феликс, сжимая кулаками голову, — чёрт, чёрт, чёрт…!!!

— Что случилось? — спросила она из-за двери. — Не нужно так волноваться. На эмоции тратится много лишней энергии.

— Я опоздал!!

— Тебе есть куда торопиться, — голос доносился теперь как будто из какого-то резервуара. — Я думала, цель нашей жизни скорректирована и определена.

— Цель!? — опешил Феликс.

— Разве ты не помнишь, как посреди ночи клялся мне в вечной любви и предлагал руку и сердце!?

— Правда…?! — он вскочил, пробежал до окна, дёрнул драпировку. — Нет, ты потрясающая… Я готов сейчас повторить своё предложение снова, если совместная жизнь будет хотя бы в сотую долю такая же богатая и яркая, как сегодняшнее утро.

— Сегодняшнее утро ничто, по сравнению со вчерашней ночью. Я же говорила: эта гимнастика отнимает невероятное количество энергии. Я высосала тебя почти досуха, как ласка высасывает птичье яйцо…

— Чувствую себя как никогда в форме. Знаешь, сколько мне на самом деле лет?! Неделю назад исполнилось сорок восемь. Скажи, у тебя с молодыми случалось когда-нибудь такое, как было сегодня со мной!?

— Мужчине не к лицу хвастаться.

Подруга появилась на пороге. Кожа её бархатистая и сухая, искрилась мириадами солнечных блёсток, микрозайчиков, которые вспыхивали и тут же гасли.

— Не стоит трогать окно. Снаружи ставни, они задвинуты на засов… И настоящему мужчине не к лицу хвастать.

— Разве я…!? По-моему, ты… Называть вещи своими именами разве преступление? Или я не лучший любовник в твоей жизни?

— Для человека ты неоспоримо хорош.

— Вот!!

— Однако это не даёт тебе никаких преимуществ перед другими. По замыслу инженера, все разумные существа должны соблюдать баланс и делиться тем, чего у них в избытке с окружающими.

— То есть, ты отвергла моё предложение!? Честно говоря, я был не в себе, когда давал его. Я вообще почему-то не помню событий предшествующей ночи. Понимаешь, такие как я очевидно не созданы для рутины семейной жизни, однако наш тандем мог бы вырасти в нечто большее, чем ферма по произведению сопливых и бессмысленных спиногрызов.

— Не парься, — прервала подруга, запечатав пальцем его губы. — Мы оба созданы для другого. Я согласна оставаться с тобой, пока ты будешь соответствовать моим представлением о собственном предназначении. Не собираюсь сковывать тебя никакими обязательствами. Ты можешь встречаться с кем захочешь, проводить свободное время, как тебе заблагорассудится, в любой момент повернуться и уйти, не прощаясь. За собой я оставляю всего лишь одно право. Разорвать наши отношения без ненужных объяснений. Я информирую тебя об этом за неделю, чтобы это не стало для тебя неожиданным ударом. Вы, люди, такие ранимые!

Феликс покосился на бегущую строку

…после 14 часов возможны кратковременные грозы с проливным дождём/ соблюдайте правила техники безопасности/ берегите порты/ …14.07.2019/ 9-12…

— Всё-таки мне лучше не нарушать условия сделки… Нужно успеть хотя бы к середине службы. Чтобы тётушкины стукачи засвидетельствовали моё явление.

— Нам некуда торопиться, — пожала плечами она, — мы никогда не торопимся. Это должно стать твоей мотивирующей мантрой. Но учитывая странную особенность сапиенсов зацикливаться на прошлом — я доставлю тебя к месту назначения. Мне нужно пять минут, чтобы попудрить носик. Нет, достаточно трёх минут. Тебе тоже не помешает одеться. То шматьё, что было с вечера на тебе я отправила в санобработку. Велела камердинеру подобрать тебе выходной костюм.

— Ты — чудо! — искренне восхитился Феликс. — Причём натуральное, без консервантов и добавок.

Молодая женщина, отражение которой он видел в зеркале через оставленную открытой дверь, едва заметно усмехнулась.

— Да уж, тонко подмечено: натуральная…

Сейчас она совсем не напоминала Фаину.

«Возможно это богиня, как и я…? — подумал Феликс, — София, воплощение вечной женственности… Рама нашел свою Ситу…»

— Прости, если сейчас этот вопрос будет звучать совершенно не к месту, после того, как я клялся тебе в вечной любви и мы соединили свои судьбы, но… как бы это выразить…?

— Ты хочешь спросить моё имя, — едва шевельнула бровью она. Реплика не звучала вопросительно. — Я — Крим.

— Крим!?

— Кримгильда, если тебя интересуют подробности. Время от времени с памятью твоею будут возникать некоторые неполадки. Но нет никакой нужды беспокоиться. Просто для оптимизации нашего сотрудничества я блокирую отдельные блоки воспоминаний.

— Ты можешь влезать в мою голову!?

— Это не совсем так, — засмеялась Крим. — Наши технологии пока что не позволяют вербализировать мысли. Но этого и не требуется, чтобы работать с объектом. Ты представляешь, как устроен компьютерный код!?

— Число зверя!? Цифровые печати!!!?

— Какая чушь! — улыбнулась Крим. — Послушай, если тебе действительно важно это знать, лучше отложить разговор. Или мы не успеем к твоей обедне.

— Ты права… Последний вопрос — кто ты?! Богиня!?

— Я — женщина твоей мечты, которая создавалась на основе анализа твоих идеалов. Совершенно не обязательно знать подробности, когда налицо результат. Готов к первому выходу в свет в новом качестве!?

Через пару минут с увитого глициниями крыльца корпуса бывшего санатория имени Семашко спустились женщина, закутанная в одеяние из полупрозрачной материи, в шляпе с натуральными страусиными перьями и темных очках и её спутник с бамбуковой тростью, в канотье, парусиновых туфлях и светлом летнем костюме. Оба сели в открытый автомобиль кремового цвета и укатили прочь. На шее женщины развевался длинный газовый шарф.

«В точности таким задушило когда-то Айседору Дункан…» — ни к селу ни к городу подумал наблюдавший за парою из окна Борис Николаевич Тихий.

0011

Уже запели: «Иже херувимы…», когда автомобиль с нашими героями подкатил к церковной ограде. Водитель вышел из машины, открыл двери сначала для Крим, а потом и Феликсу. Последний, воспитанный еще в советский период неодобрительно хмыкнул на подобное низкопоклонство, но воздержался от саркастического комментария.

— Кто здесь главный?! — плавно двинулась с места в карьер новая подруга. Радловскиму едва удалось удержать её за локоть.

— Пусти! — вывернулась она, но замедлилась, — ну чего же ты стал!? Веди меня к настоятелю, или кто там у вас несёт ответственность за всё!? Не люблю терять попусту время.

— Ты …когда-нибудь вообще была в церкви? — издалека начал наш неотразимый в новом наряде друг. — Понимаешь, как здесь всё устроено?!

— Ну конечно, — Крим едва заметно сосредоточилась, взмахнув потрясающими ресницами. — Я же католичка.

У Феликса отвисла челюсть. Отвисла в буквальном смысле, психосоматическом.

— …католичка! — трагически ухмыльнулся он, как только к нему вернулся дар речи. — Католичка, блин. Ревностная, еще скажи…!

— Какие-то проблемы? — терпеливо улыбнулась она, — может быть хочешь сказать, что ты — ксенофобный сексист!?

— Я-а!? — опешил Феликс. — Я-то нет, то есть да… Со мною будет всё в порядке, не переживай! Католичка, ёлки-палки!

— Большинство жителей моей страны религиозны.

— Твоей страны?

— Разве ты не понял, что я эстонка?! А KSV на которую ты работаешь — эстонская фирма. Головной офис нашей кампании находится в Пярну, а здесь наш главный зарубежный филиал. Скажи, а вдобавок к своим гендерным предрассудкам, ты точно не коммунист или не член какой-нибудь еще человеконенавистнической партии?

— Я же сказал, что не создаю окружающим дополнительных проблем. За меня и мои естественные реакции можно не переживать. Совсем.

— О, я не переживаю, совсем напротив, — просияла Крим, маняще теребя мочку уха. — Чем более деформированным является поведенческий паттерн, тем интересней задача.

— Задача? — насторожился Феликс. Она игриво провела пальцем по его шее.

— Ты пока еще не готов для подобных бесед. Для начала нужно существенно повысить твой социальный статус. Для этого мы и здесь. Итак, к кому я должна адресоваться, чтобы здесь наконец-то обратили внимание на твой нераскрытый потенциал. Уверена, он колоссален.

— Откуда такая уверенность? Мы же знакомы всего несколько часов?!!

— Дарлинг, мы никогда не действуем спонтанно. Прежде, чем пойти на сближение, мы долго присматривались к твоей кандидатуре. Будем откровенны, у многих возникли сомнения на твой счёт, которые до сих пор не развеяны. Единственным решающим аргументом в твою пользу стало то, что ты и я созданы друг для друга. У нас идеальное совпадение, почти 89%… Технологи коммуникаций добиваются 95%, но мне видящей ситуацию изнутри представляется, что девяносто пять — это утопия. До тех пор, по крайней мере, пока такие как я не смогут вынашивать ребёнка.

Феликс слушал её лепет тараща глаза. Почти всё сказанное Крим казалось совершенной бессмыслицей.

— Детей!? — повторил он, как замедленный хриплый репродуктор. — Мы уже о детях!? Но мы… я не хочу становиться отцом!!

Крим удручённо вздохнула:

— Это не имеет значения по двум причинам. Мнением донора поведенческих паттернов никто не интересуется. А я не могу забеременеть, и наши специалисты ни на йоту пока не приблизились к решению данной проблемы. Так что, когда ты созреешь, если разумеется это случится, нам придётся усыновить малыша. Предупреждаю заранее, что я собираюсь растить его, придерживаясь принципов разнообразия и терпимости.

Феликс напрягся. Пот градом стекал с лысины из под пол соломенной шляпы.

— Должен предупредить тебя об одной вещи. Если ты собралась сделать из меня человека… Вот. У моих бывших ничего не получилось, хотя они и не были столь великолепны как ты… С утра всё начиналось слишком хорошо, чтобы быть правдой. Женщины не могут без этого, так!?

— Не понимаю о чём ты…?

— Возьмём к примеру Нату. Я ей вообще, с технической точки зрения никто. То есть, строго говоря, племянник. Однако она не оставляет попыток выесть мой мозг, чтобы сделать меня лучше. Что по условиям задачи абсурдно. Знаешь почему?!

— Потому что ты и так, лучший…?

— Во-от! Казалось бы, ты меня понимаешь. Но почему же сразу же начинаешь вести себя так, как они!?

Крим помолчала.

— Кажется, ты не осознаёшь всей шаткости нашего положения, — начала она снова. — Я не могу пойти против тебя, но… То, что тебе дали допуск на следующий уровень программы, еще не означает, что они не могут отозвать его в любой момент. Соглашение достигнуто в результате перевеса в один голос. И если хотя бы один этот голос отзовёт, мы окажемся в полной жопе.

— Скажи к чему всё это!? Чьи-то голоса, если мы нашли друг друга. К тому же, ты понимаешь, что будучи совершенным совершенством меняться можно только в одну сторону? Деградировать.

— Я не собираюсь тебя менять, — в уголке глаза Крим блеснула слезинка, больше похожая на сгусток прозрачного герметика, чем на каплю соляного раствора. — Нам необходимо создать условия, позволяющие тебе максимально раскрыться. И на карту поставлена не только наша судьба. Если ты провалишь тест, многих агентов со сходными показателями выключат из эксперимента, что означает для них почти неизбежную гибель. Я знаю, что ты всеблаг, мой дорогой, и как существо всеблагое не можешь быть лишен альтруистических импульсов. Я не должна тебе рассказывать так много, но пойми — моя судьба сейчас также в твоих руках. Всё на кону. Будущее мира зависит от того, выполнишь ли ты следующую миссию.

Феликс раздумывал.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Если только это чей-то розыгрыш.

— Это не розыгрыш. Разве ты не понял, насколько всё серьёзно, когда просматривал контракт?

— А когда я просматривал контракт?!

— При приёме на работу. В KSV.

— Бумагу, которую дал мне подмахнуть Комендант?

— Хочешь сказать, ты её не читал?!

— Я разве что, похож на робота!? Какой нормальный человек в здравой памяти и твёрдом уме станет читать соглашение?!! Хочешь сказать, об буковки набранные мелким шрифтом я тоже должен глаза ломать? Пусть в вашей Финляндии такой фигнёй страдают, а я нормальный русский человек. Бывший ополченец, между прочим.

— Невероятно! — глаза Крим были скрыты за зеркальными стёклами, но в них наверняка отражалось изумление, граничащее с ужасом. — Вы люди — конченные мудаки!

— Я бы попросил не выражаться.

— А предварительное соглашение, до приёма в санаторий ты хотя бы помнишь? Оно специально для таких вот странных русских набрано четырнадцатым кеглем.

Феликс напряг память.

— Ничего подобного не припоминаю. Единственная бумага, которую я подписал, не считая фальшивой дарственной для сына тёти Наты и соглашения об аннулировании первой, была та, что дал Полковник.

— Это невозможно. KSV никогда никого не принимает в штат, покуда не соблюдены все формальности.

— Ладно, чего уж теперь-то думать-гадать! — беспечно махнул рукой наш друг. — Раз подпись невозможно аннулировать, будем искать лазейку в законе. Способ, согласно которому можно обойти условия.

— Лучшие юристы и неюристы работали над нашими формами. Ничего не выйдет. К тому же, согласно собственной спецификации, я должна информировать руководство KSV о любых попытках нарушить договор.

— Обойти не значит нарушить. К тому же, ты хочешь сказать, что станешь на меня стучать?

— Предупредить не значит стукнуть, — заученно произнесла Крим и лицо её сделалось пугающе звериным. Раньше такую гримасу Феликс видел только у Карапета.

— Это софистика.

— Я на твоей стороне, пойми, — понизив голос, она ласково сжала его руку. Только сотрудничая мы сможем найти выход. Не лазейку. Я убеждена, что руководство серьёзно тебя недооценивает и намерена сделать всё, чтобы переубедить их. Но для этого ты должен довериться мне, как я доверяю тебе…

— Ты мне доверяешь!? — удивился Феликс, — мне казалось, весь этот …необычный, мягко сказать, разговор свидетельствует об обратном.

— Конечно же я тебе доверяю. Даже больше чем ты сам, иначе меня бы здесь не было. Хотя не нужно переоценивать мою природу, возможно это говорит инстинкт… Я запрограммирована верить своему мужчине, как любая нормальная женщина…

— Тогда вперёд! — скомандовал герой. — Скажи, что я должен делать, и вместе мы свернём горы…! Причём, проделаем всё это всего за одну неделю!!

00100

— Нет, дорогая, всё таки ты не понимаешь! Это церковь, а не клуб по интересам.

— Не улавливаю различия. Мы только что обо всём договорились, и вот опять топчемся на одном месте. Может, по крайней мере войдём и продолжим разговор внутри? Мне неуютно стоять на солнцепёке, слишком много энергии.

— Недавно ты, помнится, жаловалась на её недостаток…

— Женщины переменчивы и капризны. И что же, мы так и будем стоять?!

— Не люблю находиться внутри. Там слишком много энергии, как ты только что метко выразилась. Ладан благоухает и молящиеся чрезмерно навязчивы в своём порыве. К тому же, там нам придётся молчать. Или перешептываться, ловя на себе косые недружественные взгляды. Нет. Давай лучше присядем под липки.

Крим брезгливо провела кончиком пальца по спинке скамейке. Феликс недоумённо передёрнул плечами и медленно опустился на пятую точку. Водитель Крим успел подложить под его мускулистую задницу какую-то циновку[1].

— Итак, — закидывая ногу на ногу, обернулся к новой подруге наш старый друг, что именно в этом месте тебе хотелось бы обсудить? Покуда те люди внутри не закончили воздавать мне причитающиеся почести, у нас есть в запасе минут двадцать времени…

— Поясни, что ты имеешь в виду, — насторожилась Крим. — О каком именно поклонении идёт речь?!

— Люди думают, что расшибая лбы они способны решить те вопросы, которые снимает только систематическая практика экстремальной йоги. Не думаю, что они вполне осознают, что подобным образом совершенно не приближаются к тому идеалу, который представляю собой один я.

— То есть, хочешь сказать, что ты близок к совершенству…?

— Не говори глупости! Я и есть само совершенство. Сегодня ночью ты могла в этом несколько раз подряд убедиться, хотя на женщин и слабо действуют доводы. Скажи, не могла бы ты сделать мне одну небольшую услугу?

— Да-да, конечно! — Кримгильда почему-то вертела головой и выглядела озабоченно. — Если это не связано с пунктами, прописанными в твоём договоре. Я не могу быть нелояльна к компании…

— Сядь, не мельтеши. Мне неловко смотреть на тебя сверху вниз.

— Но моё платье…! Оно же сомнётся.

— Не думаю. Впрочем, мы ведь на курорте. Здесь принято одеваться не только эффектно, но еще и эргономично.

Очевидно сочтя перечить ему бесполезной тратой времени, Крим приподняла очки и пристально посмотрела на своего водителя. Тот молча предоставил хозяйке вторую сидушку.

— Ну так о чем ты собираешься говорить с этими людьми? — повторил свой вопрос Феликс, накрывая ладонью её колено.

— Мне казалось, в рамках данной общины тебя недооценивают. Ты мог бы претендовать на какую-либо роль в приходском совете… Теперь, в свете предоставленной тобою новой информации, я даже не знаю что и сказать…

— Браво! Ты всё же удивительная женщина, как я погляжу. Впервые за сорок с лишним лет встречаю такую, которая открыто бы расписывалась в собственной некомпетентности.

Крим еще более помрачнела.

— Ты нарочно даёшь противоречивую информацию? — спросила она, тщательно измельчив и пропустив через себя всё сказанное. — Формально твои слова нельзя считать преднамеренным искажением фактов. Но контекст не считывается.

— В любом нарративе, как любит называть трепотню мой умный сосед Кирилл, содержится несколько смысловых слоёв. Проговаривая фразу, человек может двигаться как по вертикали, так и по горизонтали. Обычно же речь идёт о диагональном движении.

— Если эта церковь основана во имя тебя, то это очевидно какая-то тайная секта…? Наши юристы досконально изучили всю имеющуюся в наличии документацию, но она повсюду проходит как обычный приход Крымской епархии. В настоящее время у нас нет доступа к базе данных ФСБ, — (Феликс присвистнул, слегка офонарев) — либо какой-нибудь другой спецслужбы. Ты мог бы, ничего не утверждая и не отрицая, дать какой-нибудь непрозрачный намёк, в каком именно направлении продолжать наши поиски? Или здесь кроется ошибка, построенная на противоречиях русского языка!? Этот очень важно для нас!

— Кого ты всё время называешь во множественном числе первого лица?

— Тебя и меня в последнем случае. Ведь как ни больно в этом признаваться, моя судьба зависит от…

— От моего желания сотрудничать, и вся эта байда…! Скажи, почему на этой теме у тебя постоянно заедает пластинку? Я пока не собираюсь тебе изменять. Если какие-то мысли на этот счёт возникнут, я сообщу.

— Если ты состоишь в каких-то организациях, нарушающих законодательство РФ, мы должны это знать. Если подобные отношения можно разорвать, то лучше это сделать прямо сейчас. Руководство KSV должно отнестись с пониманием, учитывая вложенные в нас с тобою ресурсы. Хотя, если бы я способна была испытывать эмоции, я бы сказала что мне очень страшно.

— Что за хрень?! Ты не испытываешь чувств?! А как же сегодняшние множественные оргазмы, ты что же их имитировала!?!

Женщина в платке, окруженная стайкой малолетних детишек, испуганно обернулась на Феликса и несколько раз поспешно перекрестилась.

— Тиш-ше, — прошипела Крим, — не нужно усугублять и без того уже критическую ситуацию.

— Отвечай!!

— Я способна считывать чувства, анализировать их и выдавать желаемую реакцию. Почти тоже самое делают люди. Только они не осознают работающих алгоритмов.

— То есть ты притворяешься!?

— Нет, — твёрдо покачала головой она. — Не больше, чем кто-то другой в схожей ситуации. В каком-то смысле я даже чувствую острее, чем вы.

— Ладно, — кивнул Радловский. — Со своей стороны могу обрадовать тебя. Ни в какие противозаконные, как и в законные впрочем организации и сообщества я не вхожу и не собираюсь входить.

— Ты член KSV, — напомнила Крим.

— Ах да! Хлопнул себя по лбу Феликс, сминая поля соломенной шляпы, — скажи, а я могу уже это сныть?! Ужасный маскарад! Ты что, потому нарядила меня в старика Хоттабыча!? Для полноты картины не хватает вышиванки…

— Как же тогда понимать твои слова, насчёт производящегося в этом культовом здании религиозного поклонения тебе лично!?

— Ах это! — рассмеялся Феликс. — Знаешь, ты возможно читала третью книгу Карлоса Кастанеды? Если нет, объясню в двух словах…

— Кажется их служба закончилась, — перебила его Крим, — люди начинают расходиться. Извини, нам нужно решить относительно твоего места в приходском совете.

— Да нечего тут решать! Не хочу я ни в какой приходской совет, это слишком мелко для меня.

— Чего же ты тогда хочешь?

— Видишь вон тот уродливый двенадцатиэтажный дом на самом берегу? Недалеко от Семашко? Хочу его в личное владение.

— Это можно устроить.

— Правда!?

— Конечно. Наши возможности не безграничны, но достаточно велики. Это мелочь, если ты станешь оправдывать возложенные на тебя ожидания. Пока что ничего подобного не наблюдается, отчего я должна была бы испытывать тревогу. Для справки, что ты собираешься с ним сделать, когда он будет твой?

— Расхерачить к гребеням!!! А на его месте построить поле для гольфа.

— Странный выбор. Почему именно гольф?

— Ну, раньше там была футбольная площадка. Без травы. Что вызвало жадность у рейдеров. Я люблю свой берег, хотя если бы на месте моря находилось что-то еще, это было бы еще замечательнее… Столько воды — шикарная бессмыслица.

— Ты хочешь получить Чёрное море, чтобы его осушить? Это амбициозный проект.

— Давай пока что остановимся на двенадцатиэтажном гондоне с окнами. Если конечно твоё предложение не розыгрыш и не маркетинговый ход.

— Членам KSV запрещено иметь чувство юмора. Ты бы знал об этом, если бы как и положено внимательно изучил договор.

— Мы опять движемся по кругу.

— Да, ты прав. С людьми нелегко находить общий язык.

— И не говори! Так когда я могу рассчитывать на своё поле для гольфа?!

— Сначала нужно потрудиться. Мы должны проработать твою репутацию. Итак, членом приходского совета ты быть не хочешь?

— Ни в какой мере!

— Тогда скажи мне, положа руку на сердце, почему мы вообще посетили это место?! Я бы поняла, если бы ты здесь молился. Как уже упоминалось, сама я католичка.

— Ты молишься?

— Я посещаю мессу, и во время её стараюсь ничем не выделяться среди окружающих. А ты до усрачки распугал всех этих женщин.

— Как-как распугал? Повтори-ка!?

— Ну вот, — зарделась Крим, — Я уже начинаю отзеркаливать твои паттерны. Это системный баг.

— Ладно, не парься. Я, можно сказать, тоже православный, хотя и атеист.

— Господи…! — простонала она.

— Нет, не в том смысле атеист, в котором находятся большинство пребывающих в неведении. — Просто знаю, что никаких других богов кроме меня самого не существует. А сюда хожу по той же схеме, что и ты в свою синагогу.

— Я не хожу в синагогу!

— Да какая разница! Что там у вас, у католиков, кирха!? Костёл!? Абсолют един и конкретен. И он перед тобой.

— Любой шизофреник может сказать то же самое.

— Может. Но я не шизофреник. И не любой. А шизофреник — не абсолют.

— Его слова против твоих.

— Что может значить слово душевнобольного, против абсолюта!?

— С такими темпами мы сто лет будем двигаться до твоего поля для гольфа. Мне-то спешить некуда.

— И прекрасно. Океану всемирового сознания — тем более.

— Но среди членов KSV есть просто люди. Люди нетерпеливы. Они разорвут наш контракт, утилизируют тебя, а меня постараются перепрофилировать на другие цели. И поле для гольфа останется уродливой двенадцатиэтажкой. А потрясающий полигон — Черным морем. Ты хочешь этого?

— Ладно-ладно. По-моему это не я, а ты постоянно цепляешься к моим словам. Тормозишь взаимопонимание.

— Итак, какого же общественного статуса ты желал бы достичь, вместо приходского совета!?

— А мэром Ялты стать нельзя? — мечтательно сощурился Феликс. — Или спикером законодательного органа, или советником главы республики?

— В договоре прописано, что член KSV не может занимать государственные должности. Мы за разделение властей. Divide et impera — вот наш девиз.

— А крымское ополчение вроде бы не госорганизация?! Меня могут восстановить среди ополченцев?

Крим как будто впала в транс.

— Это приемлемо, — кивнула она спустя какое-то время. — На какой пост ты претендуешь?

— Не нужно мне никаких постов, достаточно права носить их форму. Могу я ходить в форме!? Она нравится мне больше, чем этот хоттабычевский камуфляж!

— Руководство считает, что нашу организацию лучше представлять в партикулярном платье, — ответила Крим, зависнув еще ненадолго. Наши визажисты могут разработать специально под тебя специальный неформальный стиль. Либо ты можешь одеваться, как Каурый. Черная водолазка, достаточно дорогие джинсы…

— Каурый, который народный мэр севастопольцев? Для дыхания абсолютного духа большая честь выглядеть, как Алексей Михайлович.

— Вот и прекрасно. Но в ополчении придётся рвать жопу, хотя бы пару дней в месяц. И не в качестве рядового бойца.

— Согласен на любой чин. Только пусть тот писюн, который изгнал меня из товарищеских рядов публично извинится, возвращая меня назад…

— Это обязательно? Нам ни к чему привлекать лишнее внимание.

— Тогда пусть он будет у меня в подчинении. Без права апеллировать к высшему руководству. Обещаю гнобить его исключительно по-тихому.

— Сделано, — кивнула Крим, перещелкнув пальцами. — Завтра ты должен заехать в штаб, подписать нужные документы, забрать удостоверение. Читать не обязательно. В KSV всё уже проверили.

— Ты же говорила, что я должен более настороженно подходить к проектам, предложенным KSV?

— Что касается внешних стратегий, то тут между нами нет противоречий. Позиции KSV и наши совпадают. Как и мы они за экологичный Южный Берег, против неконтролируемой коммерческой застройки. Больше зелёных зон и коттеджей, никаких многоэтажек и частных пляжей.

— Потрясающе! Мне начинает нравиться KSV.

— Однако будь осмотрительным, любимый, во всём, что касается нас двоих. Пока мои показатели превосходны, особо париться не о чем. Но однажды может настать момент, когда меня найдут чем заменить, и тогда мы станем не нужны.

— Ты так беспокоишься обо мне… — хмыкнул он.

— В алгоритме женщины заложено заботиться о своём мужчине, не давая совершать ему лишних глупостей. А я женщина, доведённая почти до совершенства…

— Почти…?

— Прогресс не стоит на месте. А в случае с женщиной мы имеем крайне противоречивый паттерн… Ладно, если с этим вопросом пока разобрались, давай закрывать проблемы, связанные с твоей тётей.

[1] Один весьма чуткий к языковым практикам эксперт и человек некогда заметил, что выражений типа «мускулистая задница следует избегать, поскольку они наводят на мысли об инфантилизме пишущего. И вообще нужно стремиться употреблять как можно меньше эпитетов. Полностью разделяя точку зрения этого замечательно человека, мы не можем полностью согласиться с экспертом, потому что человеческая суть таких героев как Феликс настолько же состоит из неуместных эпитетов, насколько организм наш, к примеру, состоит из воды.

00101

— Мы ходим по кругу, — заложив руки за спину, Пак действительно сделал круг в пространстве между дверью и собственным рабочим столом. Он сейчас напоминал одного из зэка с известной картины Ван Гога. — Повторяю, Кримгильда Густавовна, во всём сделанном мной просматривается линия защиты моего клиента!

Ему понадобилось натянуть на череп самую широкую из своих улыбок, так что даже кончики ушей полезли вверх.

— Так-так, — покивала головой Крим. Войдя в контору адвоката, подруга Феликса сняла шляпу и закрывающие половину лица очки, распустила светлые волосы. — Значит вы не вступали в сговор с госпожой Паньковой за спиной у моего жениха и не убеждали его заключать какие-либо соглашения в своих интересах.

— Если вы обвиняете меня в чём-то подобном, нужно хотя бы привести факты, — сказал Пак перед тем, как зайти на новый круг.

— Иван! — рыпнулся было Феликс, но Крим характерным жестом осадила его:

— Сиди!

И он только пробурчал себе под нос:

— У меня никогда не было случая усомниться в твоей преданности. Адвокат услышал его, кивнул:

— Благодарю, друг мой, — после чего обернулся к Кримгильде:

— Моей целью было предотвратить начало боевых действий. Если вы считаете, что открытая война пойдёт на пользу господину Радловскому, вы в праве её начать. Вы когда-нибудь видели своего жениха в порыве праведного гнева? Избави вас дао от подобного зрелища. Он ужасен в своих благороднейших проявлениях. Он истинный Роланд. Беда в том, что ни один современный суд не станет принимать в расчёт его рыцарство. Господина Радловского выставят злостным хулиганом, социопатом и человеком имеющим склонность к бытовому насилию.

— Поэтому вы заставили его подписать договор о неразглашении с KSV? Странно, как это могло сдержать моего жениха в его необоримом стремлении к справедливости…?

— Господину Радловскому необходима была какая-то конструктивная деятельность. Работать на железобетонном комбинате он бы не стал. А если бы и согласился, уволился бы через неделю и впал в привычный для него запой. Ни на какую другую должность его не брали.

— Господин Радловский — успешный индивидуальный предприниматель. На прибыли которого госпожа Панькова также, как я понимаю, наложила лапу.

— Гипотетические прибыли моего клиента сильно завышены, — улыбнулся Пак уже более уверенно, садясь на своего привычного конька. — Да, какие-то клиенты к нему обращались время от времени, да они иногда платили весьма щедро и давали неплохие бонусы. Но всего этого едва хватало на то, чтобы сводить концы с концами. О нас, жителях южнобережья, ходят необоснованные слухи, будто бы мы купаемся в лёгких деньгах. Но это не так. Деньги никогда не даются легко, к тому же доходы за два месяца требуется распределить на целый год. Этот сезон господин Радловский провалил. Средствами, позволяющими перекантоваться до следующего, он не располагает. Санаторий им. Семашко единственное место, где мой клиент мог применять свои навыки до начала следующего сезона. Разве я виноват, что между ним и нормальной работой встал этот треклятый договор?!

— Вы заключали договор с KSV? — спросила Крим. Феликс встрепенулся, заподозрив неладное. Пак нахмурился, посмотрел на часы.

— Вам придётся дать исчерпывающие объяснения до появления госпожи Паньковой, — усмехнулась женщина. — Я сделала так, чтобы у нас было для этого достаточно времени. Даже с запасом.

— У меня следующий посетитель, — загнанно стреляя глазами пробормотал адвокат.

— У вас нет никаких посетителей, я специально сверила график. Ваша практика находится примерно в том же положении, что и предприятие господина Радловского. У русских людей мало развито юридическое сознание. Поэтому они предпочитают по возможности улаживать свои дела, не прибегая к помощи юриста.

— Я единственный, от Ласпи и до Ливадии. У меня самые грамотные расценки на услуги.

— Это правда. К тому же вы профессионал, что при данном стечении обстоятельств совершенно невероятно. KSV приятно иметь с вами дело.

— Я надеялся, что это повлияет на мою практику… Сам факт нашего сотрудничества.

— Мы не нуждаемся в новых юристах. А если бы и так, участие вас в эксперименте делает наше сотрудничество в данной сфере невозможным. Вы должны понимать…

— Конфликт интересов… Простите, а как же ваши отношения с моим клиентом?

— Вас не должно это беспокоить. Сейчас вам нужно думать об одном: как уладить противостояние между господами Радловским и Паньковой.

— Вы хотите увести у меня единственного нормального клиента.

— Вы ведь получили премию за то, что отдали Феликса в наши руки? Чем же вы недовольны…?!

Феликс вскочил, сжимая кулаки.

— Сиди… — негромко, но властно скомандовала Крим. Но он не послушался. Не на этот раз.

— Так вот в чем дело… Ты продал меня, продал какой-то зашифрованной организации рептилоидов, на бесчеловечные опыты…! Говори, иуда!

— Это не то, что ты думаешь… — Пак пятился, пока не упёрся поясницей в свой стол. — С подачи этой женщины всё выглядит удручающе, но поверь мне… Я боролся за наш тандем…! Ты мой лучший клиент… Мой единственный постоянный клиент…

— Клиент, которого вы доили больше, чем госпожа Панькова и налоговая служба вместе взятые. Без вас дела Феликса давно пошли бы в гору!

— Без меня у него давно бы отняли бизнес!! Я прикрывал его спину как мог, когда с ним случались приступы его… Он называл это шаманской болезнью. Вы поймёте, когда всё повторится.

— Пока я с ним, этого не случится, будьте покойны.

— Феликс, — Пак поднял поволоченные матовым блеском глаза, — эта женщина играет с тобой! Она вообще не человек, предупреждаю тебя-а!! Это бездушная машина, лишенная жалости, готовая на всё ради достижения собственных целей… Настоящий робот!!

— Ха-ха-ха! — по слогам произнесла Крим, и было в её тоне нечто змеиное, зловещее. Она напоминала кобру с распушенным капюшоном, готовую плеваться ядом.

Феликс истолковал это как сигнал и бросился в атаку. Не прикрываясь, левой рукой он схватил Пака за галстук, правую же занёс для удара. Еще секунда, и на ковер посыпались бы зубы адвоката, а лицо его превратилось бы в разбитую хэллоуинскую тыкву…

— Феликс! — приказала Крим. — Остановись немедленно!

И рука замерла в воздухе, а потом медленно опустилась. Плечи нашего друга тряслись, от негодования, он не ослабил хватку. Но адвокат мог вздохнуть с облегчением. Катастрофа была если и не предотвращена, то во всяком случае отложена.

— …я всегда относился к тебе как к другу, Фел, поверь! Это соглашение… Оно казалось мне, в твоих интересах. Теперь я уже не уверен. Похоже, тебя взяли в оборот плотнее, чем нас, прочих…

В этот момент дверь кабинета распахнулась и вошла хмурая Наталия Алексеевна.

00110

— Вы появились раньше, чем мы ожидали, — обернулась Крим.

— Я почувствовала, что что-то происходит за моей спиной. Очевидно была права.

Лицо тетушки Феликса прояснилось. С видимым удовольствием она оценивала происходящее.

— Хочу напомнить вам, что по условиям договора с KSV, вы должны воспринимать мои рекомендации как непосредственные приказы. В тех случаях, когда чётко и формально не определено, что это не приказ, а благопожелание.

Здесь Феликс наконец выпустил Пака, который не удержался на ногах и медленно начал сползать под стол.

— Что-о!!? — завопил наш странный друг. — Я не ослышался!? У неё тоже договор с вашей KSV!? Млядь, млядский млин, кто-нибудь мне объяснит, что вообще по жизни вокруг творится?!

— По условиям, прописанным в договоре, ты не можешь задавать подобных вопросов, — сказала Крим, — знай только, что вместе мы — сила, я всегда на твоей стороне, пока ты открыто не нарушаешь правила. Как сделали эти двое.

— Но это же абсурд! Полный писец!!

— Милый, я понимаю, что ты должен сейчас испытывать. Точнее будет сказать, я поняла бы, что испытывает на твоём месте всякий средний человек. Но у тебя выдающиеся показатели. Поэтому я пойму позже, после того как наш квантовый сервер переработает данные. Тем не менее, даже такой необыкновенный индивид как ты не может очень сильно отличаться от обычного человека. Доверься мне, и мы пройдём через этого и извлечём потрясающий опыт. Важный для нас обоих.

— Как бы не так! — визгливо гаркнула тётя, — Радловский, не будь дураком, она же тебя дёшево разводит!! Как до этого делали все бабы!! Я единственный твой родной человек, а Иван… Ну он конечно паразит, но это твой паразит!! Как медработник говорю, есть такая миклофлора, которая хоть и не даёт организму ничего, но не допускает других болезнетворных вторжений. Которые опасны не только для здоровья, но и для жизни.[1] Так и Пак. Он ограждает тебя от тысячи аферистов, таких как она!!

— Уже нет, Ната. Он сам сдал меня ей. А она — настоящий взрыв мозга. Так что вам обоим разумнее будет отступиться. Теперь мы двое — семья. Я и она. Если вы это примете, думаю нам удастся сохранить нашу дружбу.

— Дурак ты, Феля!! — сплюнула тётушка. — Итак, короче как там тебя… Говори: что и где я должна подписать. И еще: когда наиграешься им и сломаешь, сделай так, чтобы мне не пришлось утилизировать брошенную тобой игрушку. Он мне неинтересен.

Крим взяла со стула положенную туда ранее папку, раздала присутствующим файлы с приклеенными к ним разноцветными стикерами.

— Ваши новые соглашения с KSV. Никакого мелкого шрифта, как видите. Благодаря Феликсу вы все трое переходите на новый уровень. Это требует осознания ответственности.

— Мы, юристы… — начал было воспрявший Пак, который успел уже встать на ноги, но под холодным пристальным взглядом Кримгильды осёкся. — Ладно, молчу и слушаю.

— Вы должны понимать, что ваши действия могут конфликтовать с законом. Не прямо, поскольку нет ни одного пункта, который KSV призывало бы вас нарушить. Однако возможны толкования, попытки истолковать наши практики как нарушение прав граждан. Возможно некая третья сторона попытается оказать на вас давление. В этом случае, если вы решите нарушить конфиденциальность, KSV оценит это как предательство и сделает всё возможное, чтобы вы не заговорили. Пока вы соблюдаете договор мы защищаем ваши интересы и гарантируем, что вытащим вас из любой критической ситуации в течение нескольких месяцев.

— У меня вопрос! — Феликс потянул вверх руку, как старательный ученик младших классов. — Эта ваша контора, она не работает против интересов России? Если это так, я предпочту геройскую смерть предательству.

— KSV не интересует политика ни в каком из сегодняшних пониманий этого слова, — едва улыбнулась Крим. — Мы — глобальная сеть, но сфера влияния мирового капитала нас также мало заботит. Новые технологии, которые мы продвигаем должны сделать этот мир лучше. Изменит ли это установившееся на сегодняшний день равновесие между нациями, державами и крупными корпорациями? Несомненно. В каком именно ключе? Скажу одно: мы не собираемся становиться на чью-то сторону в этой борьбе. В нашей же нише мы не видим достойных на сегодняшний день конкурентов. Всё это я говорю исключительно из-за тебя, любимый, потому что по условиям нашего соглашения мы не должны ничего вам объяснять. Надеюсь, ты оправдаешь моё доверие.

— Как-то всё равно скребёт на душе… Щекотное чувство. Что если я стану предателем родины случайно?! Не потому, что ваша шарашкина контора так решила, а просто… Допустим, наше руководство решит в государственных интересах национализировать компанию.

— Ничего такого не произойдёт, уверяю, — Крим поцеловала Феликса в лоб.

— Тогда я подписываю с лёгким сердцем. Дайте мне ручку.

— Не так быстро. Для начала изучи соглашение.

— Я тебе уже говорил сегодня утром — я не автомат, чтобы читать эту абракадабру и вникать в её смысл. Пусть Иван прочитает, это его хлеб, в конце концов!!

— Иван больше не представляет твои интересы в вопросах связанных с KSV.

— Пусть представляет.

— Нет. Это один из пунктов. В случае, если тебе понадобится юридическая помощь, ты должен связаться с фирмой и выбрать одного из наших адвокатов. Дела, связанные с твоим с туристическим бизнесом можешь оставить Ивану, но я бы рекомендовала наших спецов. Иван очень плохо защищал твои интересы.

— Но почитать-то эту кама-сутру я ему могу дать…?

— Нет. Никто кроме тебя не должен знать содержимое договора. Каждый договор при выходе на твой нынешний уровень индивидуален. У них прописаны совсем другие условия.

Покуда они пререкались, Наталия Алексеевна дочитала бумаги до конца, еще дважды пробежалась глазами, взяла со стола Пака ручку и размашисто вывела в нужных местах свою подпись.

— Я могу идти? — в лоб задала вопрос она, возвращая Кримгильде бумаги.

— Можете. Постарайтесь держать язык за зубами, ради собственного благополучия. На вас сегодня незаслуженно пролился золотой дождь.[2]

Панькова покинула кабинет юриста, бросив на прощанье что-то вроде:

— Муд-дак ты, Феля! — и дальше не разобрать… Пак между тем мусолил листы договора и даже проверял их на свет, будто ожидая что проявится нечто неприемлемое.

— Какие-то проблемы? — спросила Крим.

— Простите?

— Вы прочли текст? Есть какие-то соображения?

— Всё подозрительно гладенько… Только одно: что насчёт моей практики?

— Не существующей практики. Мы отобрали вашего клиента и предлагаем вам за него щедрую компенсацию.

— С господина Радловского я имел вчетверо больше.

— Господина Радловского вы дурили, как второгодника. Он не должен был платить вам и шестой доли того, что вы удерживали…

— Повторяю: если бы я брал меньше, мой клиент скоро вообще бы остался без адвоката.

— Нас не интересуют ваши трудности.

— Тогда я не стану подписывать.

— И останетесь ни с чем.

— Смогу подать на вас в суд.

— Условия предыдущего соглашения не позволяют вам это сделать.

— Предыдущее соглашение аннулируется в тот момент, когда вы предложили мне новое. Я зафиксировал это, сделав запись на телефон.

— Вы не имели права.

— Я юрист, не нужно тут мне…

— Хорошо, чего вы хотите?

— Гарантий.

— Каких?

— Моя практика должна приносить мне доход, сопоставимый с тем, что я имел до того как связался с вами. Уже не говоря о том, что я мог бы рассчитывать и на какой-то бонус.

— Хорошо. Мы будем подгонять вам клиентов и передавать ту часть работы, которая не связана с нашей миссией. Вы получите в двадцать раз свыше того что потеряли.

— Вот это конкретный разговор деловых людей. Составим новый договор?

— Впишите в предоставленный вам образец недостающие пункты и подпишите.

— По рукам!

Иван обошел стол, удобно уселся в кресло и принялся за дело. Перо скрипело о бумагу. От усердия Пак высунул наружу кончик языка.

Крим прошла к окну, где стоял её любовник, обняла его сзади за плечи.

— Ты всё прочитал?

Феликс задумчиво смотрел на сосны и кипарисы, заслоняющие панораму моря. По воде бежали белые барашки, дул пронизывающий ветер. Солнце перевалило на западную половину, в сторону Лимен.

— Тут какая-то фигня… — Радловский протянул подруге две последние страницы.

— Это дополнение, от фирмы производящей запчасти и картриджи к нашим изделиям. Там есть перевод.

— Разрешите взглянуть? — неслышно подкрался Пак сзади.

Крим резко обернулась:

— Не разрешаю!! Вам запрещено представлять интересы Фел… господина Радловского!

— Но это …корейские иероглифы. Я бы мог…

— Вы знаете корейский язык?

— Знаю…?Совсем немного… Не настолько… не настолько, чтобы… Вы правы! — адвокат отступил.

— Здесь написано… В переводе: гарантированный срок работы картриджа 55 рабочих дней… при попытке самостоятельной активации устройство блокируется, а договор аннулируется до выплаты клиентом неустойки в пятьсот тысяч условных единиц. В случае невозможности выплаты, АРЕНДАТОР обязан отработать оговоренный срок на общественных работах в KSV. Продолжительность срока отработки определяет конвент KSV, собираемый в указанное уставом KSV-А время!

— Всё так. Тебя что-то смущает?

— По правде сказать… да.

— И что же?

— Меня напрягает то, что я нихрена не понял!

— KSV даёт тебе новую должность. Вот здесь указан твой предыдущий и нынешний статус. Здесь форма учреждения дочерней фирмы KSV-А. Armastus по-эстонски означает любить. Частный предприниматель Радловский Ф.А. заключает договор с KSV-А на предмет поставки оборудования KSV-А конечным пользователям, с комиссией в размере 30% от отпускной стоимости оборудования. Гаджеты KSV-А имеют стоимость от ста до пятисот тысяч рублей, так что ты будешь иметь не менее тридцати тысяч от каждой сделки. Это уже за вычетом всех налогов. Деньги будут переводиться на твой личный счёт в Eesti Pank. Сразу же после того, как получатель оборудования заверит отпечатком большого пальца свою личную электронную подпись.

Феликс смотрел совсем в другую строку, не на ту, по которой двигался палец Крим. Взгляд его сделался свиреп и сфокусирован.

— Что это такое? — наконец спросил он, перебивая свою партнёршу на полуслове.

— Отсылка к уровню допуска в KSV. KSV-А заключает договоры только с лицами прошедшими предварительный сбор данных и получившими достаточно высокий уровень показателей, повлиявший на изменение статуса…

— Тут указано — бывший статус.

— В документах имеющих открытое хождение мы никогда не указываем текущий статус своего контрагента. Иначе можно понять, какими сведениями ты потенциально обладаешь и попытаться вытянуть их из тебя. Это мера предосторожности, предпринимаемая ради твоей же защиты.

— Полезный идиот! — фыркнул Радловский. — Здесь написано: предыдущий статус: полезный идиот!! И это обо мне.

— Это же всего лишь слова, любимый, — примирительно провела по его руке пальцами Крим.

— Любимый, превосходный, неповторимый, замечательный — это тоже всего лишь слова…

— …неудачный перевод с эстонского. Ты же у меня грамотный, знаешь что идиот по-гречески означало: независимый человек!

— По-эстонски тоже так?!

— Это не имеет значения. Не важно кем тебя считают другие. Только то, кем ты являешься на самом деле играет какую-то роль. Тебя утешит, если я раскрою тайну? Текущий статус Пака, после подписания нового соглашения изменён на: идиот с привилегиями. У Паньковой оставлен прежний статус. Ты теперь выше их обоих, а они начинали с куда более высоким стартом и за несколько месяцев до тебя. Если тенденция не изменится, к ноябрьскому заседанию конвента ты дорастёшь до младшего партнёра без права подписи.

— А кем меня считают сегодня?

— Вот копия твоей учётной карточки, смотри… Здесь всё указано.

Крим обняла любовника за плечи, прижалась к нему щекой. Между тем Пак неслышно подкрался сзади и заглянул в бумаги.

КОНТРАГЕНТ индивидуальный инвентарный номер: ххххххх (засекречено)

человеческие ФИО: Радловский Феликс Альбертович

дата рождения 02.08.1971 (сорок восемь человеческих полных лет)

реальный биологический возраст (степень износа): показатели противоречивые

реальная мозговая деятельность (степень активности нейронных сетей): показатели противоречивые, представляющие исследовательский интерес

личная характеристика: целеустремлён, обострённое чувство социальной справедливости, низкие показатели социальной вовлеченности; входит в категорию риска А7FB9Q17(Р), показал необычно высокий иммунитет к социальной деградации внутри данной категории

Далее шли какие то цифры, по 6–8 символов в строчку, столбик на половину страницы. Ниже:

предшествующий статус: ЛАБОРАТОРНАЯ МЫШЬ

предшествующий статус: ПОЛЕЗНЫЙ ИДИОТ

статус: ИДИОТ С ПРИВИЛЕГИЯМИ — пропущенный

текущий статус: ПРОДАВЕЦ ИГРУШЕК

число и подпись (вписать от руки, синей шариковой ручкой)

статус обретает силу с момента подписания карточки учётных данных.

Пак попятился, чтобы не быть застигнутым на месте преступления.

[1] Научную достоверность сказанного Наталией Алексеевной подтвердить проблематично.

[2] Неясно, известен ли Кримгильде другой смысл этой идиомы. Судя по непосредственной сфере её интересов должен быть известен, но тогда непонятно, зачем она допустила тут ненужную двусмысленность.

00111

Во вторник утром чёрная мазда припарковалась в переулке неподалёку от привокзальной площади в Симферополе. Водитель заглушил мотор, вышел из машины, открыл заднюю дверь из которой появился Феликс. Он как будто помолодел за эти два дня, выглядел как человек прошедший интенсивный годичный курс интегральной тантры, параллельно с углублённой программой навыков выживания в предельно недружественной антропоморфам среде.

— Когда лет через десять мы всё же покорим Марс, говорил обычно Феликс в своей мотивационной речи, обращаясь к новым ученикам, — первых конквистáдоров[1] будут тренировать по моей программе. Возможно, те из вас, что моложе других удостоятся этой чести. Не забывайте, что были пионерами. Если вы будете соблюдать хотя бы половину моих рекомендаций, то сделаетесь почти неуязвимыми. Я не настаиваю, чтобы вы соблюдали их все, потому что подобное невозможно. Это неосуществимая практика. Человек устроен так, что неуклонно косит от созидательных действий. Мозг его устроен так, что пытается саботировать любые конструктивные решения. Поэтому я настаиваю на жесточайшей дисциплине. Только так вы сможете пройти необходимый для актуального бессмертия курс хотя бы по одному разу…

Как бы там ни было, самому Феликсу бесконечное число раз доводилось начинать всё с начала и не разу не удалось завершить начатое дело. Помехой к успеху являлась насланная свыше шаманская болезнь, посещавшая нашего странного друга приблизительно каждый месяц, в среднем же двадцать пять–тридцать раз на протяжении трёх лет. Феликс три дня хворал, а после проваливался в глубочайший параллельный астрал. Видения не-сущего продолжались от нескольких минут до восемнадцати часов, а после начинался отходняк. Внутренне этот опыт всегда переживался как еще одна вечность — беспросветная и беспощадная.

— Бог очень любит меня, — говорил однажды Радловский своему учёному соседу Кириллу, лёжа на полу у себя в подвальчике и стуча зубами. Из всех его пор лил леденящий пот, а то что оставалось от тела бил озноб. Вернее не так. То, что обычные больные люди за недостатком лексических единиц называют ознобом, отдалённо и смазано напоминало творящееся с Феликсом в обычном, средней тяжести отходняке. — Он милостив и очень ценит меня, лучшее из своих творений. Иначе зачем бы ему было насылать на меня весь этот экзистенциальный ужас!? Человек слаб, но я выберусь и стану еще сильнее.

Возможно некие неопределённые высшие силы оценили его рвение и упорство и наконец-то решили воздать своей игрушке по заслугам, минуя прохождение полного курса. Радловский выглядел на тридцать пять, ощущал себя на восемнадцать и ждал, когда посреди седеющего венчикана сияющей зеркальной плеши начнут пробиваться новые, чёрные как воронёная сталь волосы. Вот только зубов во рту по-прежнему не было. Крим настаивала, что следует форс-мажорно решить эту проблему, обратившись к корпоративному стоматологу. Феликс предлагал подождать:

— Милая, ты даже не догадываешься на какие прорывы способен мой человеческий организм. Пойми, я ценю твою заботу, но как сторонник всего природного…

— У нас нет времени, потому что представитель KSV, потенциальный партнёр и совладелец KSV-А должен выглядеть представительно. К тому же ты даже не догадываешься, pärit, до каких успехов дошли наши ортодонты. Мы сделаем тебе такие импланты, что ни родная мать, ни специалист-микробиолог не отличит их от настоящих зубов.

— Мне достаточно того, что я буду знать, что мой рот напичкан синтетикой. И к тому же… Мать должно быть недалеко, она наблюдает за мной с небес, — он ткнул пальцем в одинокое облако, неподвижно висящее над морем.

— Ты веришь, что святые сидят на облаках и наблюдают за нами?

— Святые?! — удивился Феликс? Софья Петровна вовсе не была святой, она скорее светская львица…

— Петровна? — удивилась его партнёрша. — Разве не Софья Алексеевна…?

— Почему Алексеевна!? С какого такого бодуна!? Ах да, понял, потому что Ната…! Ну, у них, говоря технически были разные отцы. Моя бабка, Елизавета Скоблина — внучка белого генерала. Жила очень долго, преставилась, когда ей наверное перевалило за сто. Она была своеобразным Киевом для наркомов и красных директоров, понимаешь?

— Не понимаю.

— Русские князья стремились взять Киев, чтобы подтвердить своё право на верховенство над другими князьями. А советские номенклатурщики стремились овладеть моей бабкой, Елизаветой. Чтобы она родила им наследника. Но старая ведьма обманула всех и рожала одних девочек…

— Зачем ты называешь её ведьмой? Это же твоя бабушка.

— Затем, что самой настоящей ведьмой она и была. Когда красные перевербовали, а потом убили её деда, она прокляла не только их, но и всё их наследие, включая получается и нас с тобой. Я — бич возмездия, наказание за грехи своих пращуров. Как и Ната. Мне хватило ума понять и принять это, а она будет строить то, что после достанется другим и вечно крутиться, пытаясь догнать собственный лисий хвост.

— А тебе не кажется, что всё это, тобою сказанное …ммм как бы помягче…? — осторожно промычала Крим.

— Напоминает горячечный бред?! Ну разумеется!! Это и есть бред, и по содержанию и по форме. Я даже не пытаюсь это отрицать. Весь этот оккультизм и чародейсво — психическое заболевание, побеждаемое диетой и радикально-здоровым образом жизни.

— То есть, на самом деле, никакая Софья Петровна не сидит на облаке и не наблюдает за тобой? Всё это — порождение чьего-то нездорового сознания?

— Всё зависит от того, с чьей точки зрения на это смотреть. Думаю, тебе не понравится мой ответ. Мне и самому он не очень-то по душе.

— Что мешает тебе изменить точку зрения?

— Моя интеллектуальная честность. Исключительно она одна.

— Поэтому ты не хочешь сделать нормальные зубы? Из-за чьей-то чужой галлюцинации?

— Я не хочу имплантов, потому что если подождать, у меня появятся собственные.

— Как долго придётся ждать? У тебя нет на это времени.

— Мне некуда торопиться.

— Если раньше и не было куда, то теперь, когда на горизонте замаячил реальный шанс стать одним из нас, понадобится всё возможное, чтобы не упустить его!

— Не могу же я двигаться так быстро. Меня не хватит даже на ближайшие двести лет.

— Ты собираешься жить двести лет?

— Двести лет — вообще не срок. В настоящее время речь идёт о пяти миллиардах… А потом нужно будет решать одну проблему.

— Какую именно?

— Солнце погаснет. Думаю, моей команде удастся утрясти этот вопрос, времени мало, но пока оно есть.

— Ты безумнее всякого бесноватого или колдуна!!

— Я знаю, родная… — кротко кивнул наш друг, странно улыбаясь. — Так кажется. Это нормально. Просто я единственный, кто не боится бросить вызов текущим проблемам.

— В любом случае, команда KSV на сегодняшний день лучший твой ресурс для победы над мировой энтропией.

— Я это знаю.

— Поэтому, чтобы не лишиться их поддержки, необходимо сделать зубы.

— Их поддержки? Ты впервые упомянула о своём грёбанном KSV в третьем лице…

— Ты же знаешь, я с тобой. Какие бы испытания на нашу долю не выпали. Мне нравятся дерзкие и красивые. Но поторопись…

— Я подумаю над твоим предложением.

— У тебя на размышления два дня. А пока съезди в Симферополь за первой партией товара. Есть ли у тебя место, куда можно поместить пятьсот дюжин прототипов?

— Сарай в Оползневом подойдёт? Еще у моего соседа Игоря вроде бы имеется погреб…

— Ты доверяешь своему соседу?

— Больше, чем любому другому местному. А что?

— Он не оправдал наших ожиданий. У самых истоков KSV, когда мы ее не знали насколько далеко удастся зайти, Игорь был одним из наших…

— Правда…? Он кажется вскользь упоминал об этом. Я не придал его словам особого значения, думал обычный трёп алкоголика…

— Он не должен был делиться, — сдвинула брови подруга.

— Ну, он не и не делился. Увидел мой смартфон и говорит: покажь. Вернее, это я его смартфон углядел.

— Ты не должен показывать другим свой смартфон. Вообще, когда ты вернёшься, нужно будет пройти дополнительный инструктаж. По всем вопросам. Всё время забываю, что первичный договор на статус лабораторной мыши Панькова заставила тебя подписать, когда ты был в отключке. Ладно, постарайся обойтись в пути без приключений. Скажу Владу, чтобы приглядывал за тобой.

Владом звали водителя.

[1] Специалисты из Симферопольского филиала Института Археологии настойчиво заверяли нас, что это слово следует произносить не иначе как конкистадóр, с ударением на последнем слоге. Однако Феликс, убеждённый поклонник двух Гумилёвых — сына и отца, демонстративно пренебрёг этим их профессиональным советом.

001000

Радловский приблизился к фуре в которой предположительно находился его груз. Точных данных кажущийся перепуганным диспетчер из KSV почему-то не сообщил. Феликс уже определил для себя, что все люди связанные с его новым местом работы делятся на две категории: холисты и жертвы родовой травмы. Бездуховного, Пака, Нату, Тихого и других им подобных наш друг отнёс ко второй. Себя же, Крим и зеленоглазого Эрика числил к первой. Водителя Влада Феликс пока что не определил, а вот насчёт диспетчера не оставалось никаких сомнений. Диспетчер был типичной жертвой случайной беременности — нежеланное, хотя и горячо любимое впоследствии дитя. Безответно любимое, поскольку не в состоянии простить родителей за то что они пытались от него избавиться, если не технически, то уж во всяком случае в мыслях. А потом всю жизнь испытывали перед порождением своей неловкости вину. Можно горячо желать любви того, кто ненавидит тебя, кому ты безразличен. Но как любить того, кто перед тобой виноват, боится прямо посмотреть в твои глаза?

Впрочем, оставим-ка эти рассуждения на совести нашего героя, который сам имел о людях не самые лицеприятные суждения, там где они не отвечали его строгим требованиям…

— Я не могу оставить вам более полную информацию, — сказал он. Большая фура, предположительно славия… На водителе будет оранжевая куртка, цвета дорожных жилетов… Он будет читать газету, предположительно «Жах»…

— Газету? — переспросил дотошный Феликс.

— Предположительно читать. Он будет держать её вот так, закрывая от вас лицо, — диспетчер поднял одну из своих бумаг, спрятавшись от сверлящего взгляда нашего упрямого героя. — Газету на украинской мове.

— Он что же, из ихних!? — спросил Радловский, мотнув головой в сторону выхода и это последнее слово окончательно перепугала диспетчера. Тот окончательно замкнулся в себе.

— Ты хотя бы знаешь водителя? — поинтересовался Феликс у Влада уже на подъезде к Алуште.

— Вроде как… — широкий подбритый затылок не шелохнулся. Влад внимательно следил за дорогой. Он был неразговорчив. Феликс подозрительно относился к неразговорчивым людям. Поэтому и не торопился причислить своего шофёра к холистам.

— До меня кого возил? Давно вообще здесь?

— Третий год.

— Откуда сам?

— Из Горловки. Как в дом мой снаряд попал, так понял — там ловить нечего. Подался на юг.

— Через фашистов?

— Зачем? Разве я конченный? В обход, через Воронеж.

— Нормально приняли на русской земле? — без задней мысли задал следующий вопрос Феликс и увидел в зеркало, что шофер едва заметно поморщился.

— Херово встретили.

— Прости, если чё…

— Проехали.

— Я сам из Донецка между прочим…

— Правда…? — Влад не выразил на это никаких эмоций.

— Батя у меня там… Народный художник… Резчик по дереву. Может слыхал: Альберт Радловских?

— Да ну!? — Влад в упор посмотрел на Феликса через зеркало. — Гонишь!!

— Гадом буду. Мой батя.

— Ты — сын Альберта Михайловича?!

— Ну да… А вы знакомы?

— Сам-то как здесь? Тоже в бегах?

— Не-а, я с пятнадцати лет тут живу. Мамка моя крымская. Её дед, генерал Скоблин был беляк. Который потом думал искупить свою вину перед трудовым народом, сдался нашим. Они его грохнули. Генерал любил Крым. Отсюда у его потомков необъяснимая тяга к этим местам. Говорят, призрак генерала можно до сих пор увидеть в Севастополе, на Графской пристани. Он подлавливает ротозеев, шатающихся по ночам и шепчет им на ухо… Тех, что мечтают свалить за кордон сталкивает в залив и топит там. Потом тело всплывает…[1]

— А-а… — зевнул Влад и снова замкнулся в себе.

Теперь они стояли бок о бок в переулке, глядя на человечка, прикрывающегося украинской газетой, и размышляли. Человечек выбрал место дислокации так, чтобы его невозможно было опознать в качестве водителя стоящей неподалёку фуры. Зато, если бы что-то пошло не так, он мог легко свалить. С трёх сторон были открыты пути к отступлению.

— Твоя «славия»? — шагнул вперёд наш друг. Человечек опустил газету и подозрительно посмотрел глазками бусинками. Острое и настороженное лицо, как у хорька.

— Ну допустим…? А тебе какое дело?

— Хохол?

— Если вы хотите документы проверить, громадянин начальнык, прэдъявыть свои спочатку…

— Дурак что ли блаженный? Какой я тебе мент. Я — экспедитор.

— Дорожный лист маешь?

Феликс достал из внутреннего кармана куртки новый смартфон — после повышения его снабдили более навороченной моделью, приложил к экрану палец. Загорелся логотип KSV: солнечный луч озаряющий трепанированный человеческий череп с открытым миру мозгом. Перелистнув страницу, Радловский предъявил украинскому дальнобойщику верительные грамоты.

— Прикладывай палец.

Дальнобойщик повиновался. Экран мигнул, потом выдал подтверждение.

— Где будем выгружать?

— Оползневое знаешь? Южный берег. Ну, не совсем берег, но южный. Над Парковым.

— Так не домовлялыся. Меня тормознут на трассе.

Феликс вопросительно посмотрел на Влада.

— Здесь есть гараж в Марьино. На даче у одного генерала СБУ. У генерала внук, неплохой пацан. Но нужно ему презентовать одну игрушку, в качестве презента.

— Эта фиговина поллимона стоит!! Не многовато ли за пару суток хранения?!

— Тебе решать. Ты теперь начальник. Учись брать ответственность на себя.

— Блин!! — а какие у нас еще варианты есть? Феликс подумал, потом набрал номер. После гудка из динамика завыла какая-то похотливая тёлка:

— Возьми меня, хочу тебя, хочу, хочу, хочу тебя, хочу, ты мне нужен, ты мне нужен, ты мне нужен!! — потом что-то щелкнуло, и тот же голос произнёс совершенно фригидным тоном:

— В настоящее время абонент недоступен. Оставьте голосовое сообщение или перезвоните…

— Блин! Когда действительно нужен, так никогда не доступен, — выругался Феликс. Он сбросил, набрал номер снова, потом в третий раз. Всё повторялось каждый раз.

— Ладно! — махнул дальнобойщику и Владу Радловский и набрал Крим.

— Милый, я сейчас не могу говорить…

— Водитель не соглашается везти товар дальше…

— Найди какое-то решение самостоятельно. У тебя неограниченные возможности. Главное, не забывай прилежно заполнять отчёты. Терпение и труд сделают из человека апгрейд!!

— Тут Влад говорит, что у него есть какой-то внук генерала КГБ на примете… У того свободный гараж…

— Убедись, что соглашение о конфиденциальности действует.

— Он просит одну коробку, в качестве оплаты за услугу.

— Если его документы в порядке, ты волен распоряжаться инвентарём по собственному усмотрению… Его дед, он на пенсии…?

— Я не знаю.

— Собери информацию. Узнай, не попадает ли он в категорию контакты с которой крайне нежелательны. Сбрось мне его паспорт. Когда я освобожусь, то пробью по базе. А теперь извини…

— Постой! — …но Кримгильда уже отключилась. Упрямый Феликс набрал номер по новой…

— Minu lemmik, я же ясно дала понять…

— Целое изделие, это же сумасшедшие деньги… Ты точно уверена, что его можно взять и отдать первому встречному!?

— Если ты беспокоишься за свои премиальные, то они будут переведены в тот момент, когда клиент подтвердит получение оборудования. Не имеет значения, на каких условиях. Не звони больше, если только тебя не задержит ФСБ! Целую!

— Она снова отключилась, — сказал Феликс своему водителю. — Потрясающая женщина.

— Женщина… — многозначительно хмыкнул тот в ответ. — Ну да…

— Едем что ли к твоему контакту? Его как зовут?

— Боб. Его зовут Боб.

— А по паспорту?

— Дилан. Боб Дилан.

— Что за …грёбанная херня!! Вы меня что, разыгрываете все.

— Украина до последнего майдана была очень свободной, почти сказочной страной. В ней легко было получить любое имя. А Боб Дилан — ди-джей на рок-радио, известный в узких кругах ведущий подкаста на ютубе.

— Тебе нравится рок-н-ролл? — подозрительно вперился в своего водителя Феликс.

— Ни капельки. Юра-музыкант еще куда ни шло. А вообще я люблю Аркадия Северного. И Высоцкого.

— Хоть что-то еще в этом мире покоится на своих китах, — проворчал Радловский. — Ладно, сели-поехали…

[1] Никаких данных, подтверждающих родство Феликса с генералом Скоблиным не обнаружено. Происхождение расказанной здесь легенды также непонятно.

001001

Итак, молчаливый Влад, целеустремлённый Феликс и задумчивый украинский дальнобойщик должны были двигаться на юг, в сторону Симферопольского водохранилища, называемого почему-то Симферопольским морем. Следовало согласовать маршрут.

— Через центр нельзя, — сразу же предупредил водитель Феликса. — Там славию обязательно завернут, и вообще незачем лишний раз попадаться на глаза ментам.

— Ты же говорил, что документы в полном порядке, стрематься незачем.

— Документы более, чем в полном порядке. Они идеальны. Ты когда-нибудь видел идеальные бумаги, Феликс?!

— Что за вздор! Гониво!! Нет, конечно же…! Это просто невозможно! Настоящий мусор всегда найдёт к чему прицепиться.

— Эт ты верно подметил. Только вот наши путевые листы безукоризненны. В этом и засада.

— Почему?

— Потому что любой имеющий практику и хорошие навыки оперативник скажет тебе, что если документы слишком хороши, то они поддельны.

— Ты хочешь сказать, наши документы липа…?!

— Я бы сам так подумал, не работай я в этой конторе достаточно долго. Но нет!! Здесь просто всё не по-русски. Сотрудники KSV одержимы каким-то нечеловеческим, или попросту немецким перфекционизмом.

— Я не понимаю о чём ты говоришь, — нехотя признался Феликс. — Не знаю что такое перфекционизм.

— Я тоже даже не подозревал, пока однажды Эрик не принял меня на работу. Он-то и объяснил мне всё. Мы проводим нашу жизнь, блуждая во мраке пустословия, сословных предрассудков и иррациональных порывов. Ну да ладно, — встрепенулся вдруг Влад, как будто мозг его внезапно принял какой-то сторонний импульс. — Моё дело крутить баранку, никогда не нарушать правила, держать двигатель в превосходном состоянии, а язык за зубами. Остальное объяснят тебе члены с более высоким уровнем допуска. В центр города ломиться не будем.

— Возьмём на восток, проедем по Гагарина до Москольца, свернём по Киевской направо, — предложил Феликс. — Оттуда до Куйбышатника, оттуда до автовокзала, мимо ботанического сада и мы на месте.

— Главное не пропустить поворот налево, — предупредил Влад. — Он довольно неприметный, кагэбешники умеют прятаться у всех на виду. Там ворота, и висит табличка как на дверях какого-нибудь музея или института… А за воротами аллея, ведущая в их дачный посёлок.

— Как мы проедем в ворота?

— Я связался с Бобом, он сказал, что нас там встретят.

— Кто встретит?

— Не знаю. Его человек. Какая разница, мне безразлично. Главное, что твои коробки будут надёжно защищены.

— Наши коробки, братан, — Радловский попытался хлопнуть Влада по плечу, но водитель уклонился.

— Твои коробки. Давай условимся, мы — не друзья. Я человек открытый и не хочу, чтобы ты предположил, что я что-то совершаю за твоей спиной.

— А ты что-то делаешь за моей спиной?

— Нет. И не собираюсь. Но ты мне не нравишься и я не понимаю, почему именно тебя взяли на эту работу. Я мог бы превосходно справиться и без тебя. Я почти два года в этой фирме, и за всё это время не получил ни одного замечания. А продвигают наверх почему-то других…

— Больше двух лет, — поправил Феликс.

— Что-о!?

— Раньше говорил, что ты здесь уже больше двух лет… Третий год. Это значит больше, а не меньше двух.

— А-а… Ну так первое время я без работы был, бедствовал. Эрик меня здесь неподалёку и подобрал. Ошивался я возле вокзала.

— Вокзал ведь почти мёртвый стоит. Поезда не ходят.

— Потому отверженные люди здесь и собираются. Ладно, ни к чему нам распространяться. Давай решим в какой машине ты поедешь. Думаю, лучше тебе к этому айдаровцу в кабину сесть, показывать ему дорогу. А я за вами следом.

Едва вырулили на Гагарина, как смартфон Феликса запел.

— Алло…

— Слушаю!! — рявкнул в ухо Феликсу Юсуп. — Говорите чётко, я припарковался плохо.

— Молдаван, это Феликс. Сосед Кирюхи, школьный товарищ Духа…

— Дух, который Бес!?

Феликс вспомнил, что до выполнения им интернационального долга, в школе Игоря действительно все называли Бесом… Это как-то совершенно вылетело у него из головы, а теперь вот…

— Точно, Лёха…

— Чего тебе нужно, Феликс, сосед Кирюхи и приятель Беса? Я в Саках, услышал твой звонок, припарковался…

— Спасибо, Лёха, но мы как будто всё уже утрясли. Мне нужны были складские площади.

— Точно утрясли?! Я могу помочь и не попрошу ничего взамен.

Они остановились на светофоре на перекрёстке Гагарина и Гайдара. Феликс сделал украинцу знак.

— Можем переиграть, буду тебе обязан.

— Значит так. Мой дом на Москольце помнишь?

— Нет.

Большой дом, корабль по югославскому проекту. Заходишь во второй подъезд, запиши код…

— Запомнил.

— На девятом этаже живёт Слава Отмороз. Скажи ему следующее: Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество! Запиши.

— Так запомнил. Мы этот отрывок в шестом классе наизусть учили.

— Повтори.

— Это не обязательно.

— Повтори, — упрямо настоял Лёха Юсупов по прозвищу Молдаван. Феликс стиснув зубы воспроизвёл монолог Тараса Бульбы.

— Главное, не произносить: нет уз святее товарищества, иначе Слава решит, что я даю чёрный код опасности. Обычно именно эту фразу братва использовала в качестве пароля, в великое время бандитских войн. Отмороз отведёт вас в подвал и даст ключ от секции, которая раньше принадлежала группировке Дзюбы. Теперь она наша. Каким-то образом у нас её не отжали, а после великого возвращения помещение пустует. Пользуйтесь. Если твои наниматели смогут чего-то капнуть за аренду, буду признателен. У меня теперь зарплата двенадцать тысяч. Всё, я погнал, иначе в график не уложусь.

— Что у тебя за рингтон такой, стрёмный? — задал вопрос Феликс, но Юсуп уже отключился.

001010

— Почему повернули!? — кричал Влад, сердито размахивая руками. — Утрясли же всё с Бобом.

— Я нашел лучшее предложение. Гаджет нам сэкономил.

— Я дал слово…!

— К слову, о слове… Когда ты с ним успел перетереть? Еще до того, как вопрос о складе встал.

— Я лучше тебя гожусь на эту должность. Потому и предусмотрел.

— Что предусмотрел!? Ты обязан был поставить меня в известность, а не проявлять инициативу.

— Эрик ценит инициативных.

— Правда? Почему же тогда тебя не продвинули? Ладно, не хочу ссориться. Ты ведь не хочешь сказать, что намерен пренебрегать приказами своего непосредственного начальника…? А-а!? Почему замолчал.

— Не хочу.

— Громче повтори.

— Не хочу-у!!

— Не ори. И кто твой непосредственный начальник?

— Вы.

— На «вы» нам быть совершенно необязательно, но парень ты сообразительный. Мыслишь здраво. Знаешь что…? Если ты сочтёшь мои действия неадекватными и решишь доложить о них наверх, что ты должен сделать перед этим?!

— Обязан поставить вас… тебя… Сообщить тебе, короче говоря.

— Молодец, — хлопнул подчинённого по плечу Радловский, на этот раз изловчившись так, что тому не удалось уклониться от дружеского проявления, — думаю, лёд недопонимания растает и мы станем сплочённой командой. Звони своему Бобу, скажи что сделка отменяется. Но я ценю его вклад и обязательно вспомню о нём в более подходящее время. Ну, а теперь погнали к Славе Отморозу…

Через полчаса, когда доступ к складскому помещению был получен, Феликс, прихватив из общей кучи одну коробку сказал:

— Пока вы разгружаетесь, я съезжу по первому адресу. Тут совсем рядом. Сэкономлю нам с тобою, Владик, время. И ни к чему вам самим горбатиться. Наймите грузчиков, я оплачу…

Водитель молча поклонился, сдержанно и с достоинством. «Хороший воин выйдет, — подумал Феликс про себя. — Не лебезит, но демонстрирует субординацию…»

Он перешел через площадь по подземному переходу и сел в троллейбус.

001011

Ядвига Казимировна долго не открывала. Можно было бы предположить, что хозяйка одевается или приводит себя в порядок, вот только когда дверь наконец распахнулась, хозяйка предстала перед Радловским практически в чём мама родила. Нет, технически её наготу прикрывал пикантный халатик, который плохо сходился на груди и едва достигал задницы. От внимания продавца игрушек не скрылось, что в точности такой же халатик был на героине Светличной в старинном советском фильме «Бриллиантовая рука», а еще наблюдательный Феликс отметил, что макияж, толстый слой штукатурки наложен на лицо клиентки искусно и тщательно. Столь профессиональная работа требует достаточно много времени и не производится наспех, так что версия что Ядвига подводила глазки отпадала сама собой.

— Ты что-то рано, котик, — пропела Ядвига, состроив томную гримасу… Присоединишься к нам. Она сделала манящий знак рукой куда-то в глубину квартиры. Спальня подала признаки жизни.

— Они все на редкость заурядные, пожаловалась Ядвига, — больше часа мудохаемся, а я только-только начала просыпаться. Удиви меня больше, чем вся твоя корпорация. У тебя живые глаза и мужественная посадка головы. В тебе наверняка может проснуться развратный патриций, готовый возглавить оргию…

Разборчивый Феликс придирчиво осматривал квартиру. Апартаменты Ядвиги Казимировны буквально утопали в самой похабнейшей и вызывающей роскоши. Китч был настолько нарочит, что здесь невольно просматривалась даже какая-то ускользающая красота. Хозяйка производила впечатление женщины надёжной и ухоженной, несмотря на то очевидное обстоятельство, что являлась ярко выраженной нимфоманкой и пребывала на пике обострения своего замечательного недуга. Феликс с удовольствием поменялся бы с нею болячками, уступив свою непонятного происхождения шаманскую болезнь в обмен на это чувственное бешенство, но к сожалению высшие силы препятствовали совершению подобных сделок между избранными. Внешность клиентки наш взыскательный друг оценил на твёрдые три балла. Не пребывая на данный момент в устойчивых отношениях, он воспользовался бы предложением даже вопреки инструкции по корпоративной этике, полученной два дня назад от Эрика. Не будь этой инструкции, недвусмысленно регламентирующей отношения с клиентами, он проявил бы присущий его натуре природный альтруизм и удовлетворил запрос алчущей женщины. Но двойные обязательства перед корпорацией и перед Крим перевесили свойственную хорошему человеку отзывчивость.

— Как-нибудь в другой раз… — буркнул он, поймав взгляд Ядвиги на покрасневших кончиках собственных ушей и еще больше смутился оттого, что она заметила его мимолетное замешательство. Ядвига Казимировна повела себя не как какая-то стерва, а как натура отзывчивая и тактичная. Она беззлобно хихикнула, после чего задрала правую ногу и обхватила ею чресла Феликса, уперев голой пяткой в мускулистую ягодицу.

— Смотри, как не пришлось бы жалеть о несостоявшемся решении весь день, дохнула она ему в ухо, а после едва коснулась кончиком языка самой мочки. В штанах у Феликса случился русский бунт, бессмысленный и беспощадный.

— Я и вправду, — не могу, прошепелявил он, замерев, как утопающий в трясине и не пытаясь высвободиться. — Может как-нибудь в другой раз.

— Есть только здесь и сейчас, запомни мальчик. Это мимолётный каприз, который может никогда больше не повториться. Особенно если товар, который предлагаешь мне ты действительно настолько хорош…

— Я понятия не имею, что на самом деле представляет из себя мой товар, — честно признался наш необыкновенный герой, — корпорация не велит заострять на этом внимания. Но я твердо уверен, что бесподобен, так что никакие суррогаты не в состоянии заменить даже одну единственную встречу со мной. Что касается товара, то компания утверждает что он не нуждается в рекламе…

— Может передумаешь? — предположила Ядвига. — Нет…? Тогда давай покончим с этим, а то мои фетишисты меня заждались.

Феликс достал бумаги, Ядвига нацепила на кончик носа стильные очки, в которых призвана была, наверное, напоминать строгую училку. Но нисколько не напоминала, потому что несмотря на свои польские корни была типичная русская женщина — тёплая и добрая.

— Всё в порядке, котик, — улыбнулась она напоследок, возвращая Радловскому его подписанные копии.

— Может быть всё-таки… Телефончик оставишь на всякий случай…? ` — непонятно зачем спросил Феликс. Ядвига Казимировна нахмурилась:

— Тебе разве не говорили, щенок, что при общении с клиентом следует проявлять вежливость и осмотрительность, а инициативу запихнуть подальше в очко…!? …Да шучу я, шучу заяц! Что же ты так сразу напрягся!? Конечно, вот моя визитка, звони по первому порыву. Тётя Яся любит мальчиков, даже если у неё не будет настроения, она даст просто даст себя потрогать за разные вкусности и приласкает на груди…

Феликс, уже жалея о допущенной вольности пятился к двери, прижимая к груди папку с документацией… Ядвига Казимировна задержала его на пороге, ухватив через джинсы за конец, отчего гадская нижняя чакра предательски засвербила, а под ложечкой засосало… Он не стал дожидаться лифта, чтобы поскорее убраться с её глаз…

«Живёшь вот так годами и порою кажется, что на свете кроме Марины Хлебниковой осталась одна Фаина, — размышлял Феликс, уносясь прочь по лестнице, — а потом жизнь внезапно раздвигает перед тобою ноги, представая в своём потрясающем многообразии…»

На улице он набрал Влада:

— Как вы там? Закончили? Отпускай хохла и подъезжай к администрации главы республики. Возьми с собой еще три коробки. Я через десять минут там буду.

001100

В начале второго Влад и Феликс встретились на ступенях администрации Главы республики. Влад прижимал к груди коробку с изделием, представляемым KSV. Сидя на скамеечке в тени платанов, он прождал своего патрона достаточно долго, и вид его не излучал сейчас ни радости, ни героического энтузиазма. Феликс был лёгок на помине, казалось он сейчас вспорхнёт с твёрдой поверхности и полетит…

— Ну где же тебя… ты ходишь!? — сквозь зубы процедил водитель и отвёл глаза, не выдержав лучащегося чувством собственного превосходства взгляда.

— Давай договоримся, Владик… Парень ты вроде бы неплохой и, судя по тому что я успел отметить, а взгляд на лидеров у меня намётан, у тебя большие перспективы…

— Но? — водитель дерзко дёрнул головой, уставился начальнику прямо в глаза. — Я, для справки, не Владик! Меня Влад зовут.

— Влад в смысле Владислав? Как Влад Листьев?

— Влад в смысле Влад. Как Дракула. Слыхал про такого, Феликс Альбертович?! Влад Миронович Волобуев, сын инженера Мирона Волобуева, директора шахты, единственного во всём Донбассе человека, который не признал распад СССР…

— Ну это ты гонишь, Владик… Альберт Михайлович до сих пор хранит советский паспорт и никакого распада не признаёт…

— Твой отец, разумеется, великий человек. Но что мешало ему присоедититься к Мирону Сергеичу, когда тот делал публичное заявление? А-а? Зассал… Нет, не подумай, я память светлую твоего бати свято чту и поэтому только буду тебя прикрывать, когда облажаешься. А облажаешься ты, уверяю, очень и очень скоро. И не называй меня Владик, если не хочешь смертельного врага нажить. Только Альберт Михайлович твоя защита от моей предвзятости, будь уверен.

— Ладно, — улыбнулся Феликс, не очень серьёзно кажется оценивая эти угрозы. — А какие проблемы, Вла… Влад!? Чего мы с тобой не поделили? Моё кресло!? Так я через две недели на повышение пойду, попомни моё слово! И если ты будешь чётким пацаном, замолвлю за тебя словечко. Только зачем, скажи на милость, тебе эта тягомотина с постоянными командировками и внезапными отъездами? Груз наш, как я понял хорошо закрышеван, но не вполне легален. Можно в любой момент нарваться на ретивого идиота, желающего выслужиться, и ага… Быть может старая тюрьма центральная, меня парнишечку, по новой ждёт.

Влад брезгливо поморщился и сделал инстинктивное движение, собираясь заткнуть уши, отчего едва не выронил коробку. Картонная упаковка была оклеена перламутровым полупрозрачным скотчем, и на ней не было никаких изображений или маркировки, кроме наклейки с логотипом KSV.

— Да что с тобой не так!? — воскликнул Феликс, пытаясь подхватить груз, но водитель вцепился к коробку, крепко прижимая её к груди.

— Знаешь, почему я постоянно рискую…? Потому что надо мною ставят таких вот неадекватов, как ты… Ты уже третий за последние несколько месяцев. Как думаешь, куда отправились первые два…?! Явно не на повышение, и не в следственный изолятор. Так что мои риски ты явно недооцениваешь. Окажись я среди твоих помощников, или даже если на меня падёт тень подозрения… Пиши-пропало! Давай условимся, Феликс, — каждый сам по себе. И постараемся друг друга не топить. Это самая высокая степень сотрудничества, которую я могу предложить, не рискуя нарушить слово. А Волобуевы всегда были хозяевами своего слова!

— Феликс Альбертович, — сказал наш герой, выждав около пятнадцати секунд.

— Чего…?

— Если мы не друзья, то для тебя я — Феликс Альбертович, твой непосредственный начальник. Никаких переговоров с руководством KSV за моей спиной. Иначе уничтожу. Или утяну за собой на дно. Только знаешь, я всплываю даже когда утону, а вот твой труп…

— Договорились, — кивнул Влад, передавая Радловскому груз. — Внутрь здания пойдёте один. Это небезопасно, потому что как раз здесь легче всего нарваться на ретивого неадеквата, желающего выслужиться. Но сопровождать вас мне нет никакого резона. Вдвоём мы просто привлечём к себе больше неуместного внимания. Так что постарайтесь выглядеть невзрачно и засунуть свой мачизм подальше в сраку.

— Когда ты ведешь себя профессионально, Вла… Влад, с тобой одно удовольствие работать, — открыто улыбнулся Феликс. — Обещаю, что не забуду о тебе, когда дела пойдут в гору. Хоть ты и вызвался быть сам по себе…

001101

— Проходим сквозь рамку… Коробку ставим на стол… Пропуск предъявляем в открытом виде.

— Айн момент…! — Феликс достал смартфон, вызвал на экран логотип KSV и для чего-то глупо оскалился. Ни перед чем в жизни наш неустрашимый герой не испытывал такой фобии, как перед различными КПП, пропускными пунктами, людями проверяющими документы или вахтёрами.

— У тебя неизжитый комплекс самозванца, — иронически говорил на это умный сосед Кирилл. — ты подсознательно боишься, что однажды тебя изобличат во лжи.

— Отнюдь. Это они все лжецы, а я один честный человек, способный открыто заявить королю, что он никакой, нахрен, не король, а голый манекен. Только моя декларация бессмысленна, покуда они поголовно вовлечены в эту дурацкую игру. Они легитимны считать меня симулякром, потому что вся их действительность — симулятивна…

Изначально Феликс собирался послать в здание администрации Влада, но после всего сказанного решил, что сейчас необходимо продемонстрировать стальные яйца. Именно поэтому он упорно сдерживал готовую случиться в любую секунду паническую атаку.

— «Кондоры очень гордые птицы, — сказал Снусмумрик, — Он стыдится своей неудачи. Второй попытки он не сделает…» — процитировал тогда Кирилл, смеясь.

— Это что за зелёная херь!?

— Это — «Муми-тролль и комета»,

— И к чему нам эта детсадовкая лабуда? Мы же не в старшую группу ходим, а космической значимости проблемы решаем.

На это Кирилл только пожал плечами и расхохотался. Была в учёном соседе такая крайне непривлекательная черта — он никогда не удостаивал собеседника значимым ответом, если не видел в этом собственной нужды…

На удивление логотип KSV сработал безукоризненно. Охранник даже одёрнул руку, в которой держал фиговину, которой собирался прозвонить коробку, в которой находилось что-то представляющее несомненную ценность для получателей и несомненную опасность для самого продавца игрушек.

— Вам на третий этаж, — заговорщически озираясь зашептал охранник, хотя в холле кроме них двоих никого не было. — Передали, что вам лучше подняться туда по служебной лестнице, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. У них сейчас обед, но дверь будет не заперта, входите и располагайтесь… Напитки, закуски и домашний кинотеатр в вашем распоряжении, имеется подборка свежих журналов… Минут через двадцать вас примут… Дверь с надписью НЕ ВХОДИТЬ, между 314 и 315 номером, её называют пи-кабинет… — здесь охранник непроизвольно захихикал, а Феликс подумал, что в предыдущей жизни он очевидно имел какое-то отношение к математике.

В пи-кабинете всё выглядело безукоризненно. Аппарат климат контроля определял оптимальную температуру и влажность, стекла на окнах были затонированы таким образом, что солнечный свет не казался ослепительно ярким, хотя и освещал поверхности предметов в полной мере. Бар был наполнен самыми разнообразными напитками, но Феликс ограничился тем, что выпил полстакана прохладного имбирного лимонада, не слишком переохлаждённого, но приятно освежающего потроха и носоглотку. Поставив коробку с изделием на журнальный столик из тёмного прозрачного стекла, Радловский развалился в массажном кресле, водрузив ноги на краешек того же низкого стола, рядом с предлагаемым клиенту гаджетом.

Массажер не успел проделать один цикл, рассчитанный на восемь с половиной минут, как дверь ведущая в кабинет 315 бесшумно распахнулась и на пороге предстал очень целеустремлённый и молодой человек.

Это был совершенно типичный юноша, каких в избытке можно встретить в любом представительском учреждении и с которыми совершенно невозможно соприкоснуться в других местах, например на базаре или в филармонии… Радловский подозревал, что их зачинают в пробирке и выращивают в специальных инкубаторах до определённого состояния, которое можно счесть рабочим. Возможен был и другой вариант. Когда они с Радловским учились в школе, там был такой яркий экземпляр, Саша Мурмылин, обычный заурядный троечник, тихушник и хулиган, которому неожиданно выпала честь стать секретарём комсомольской организации. В обыденной жизни Мурмылин имел расхлябанный и немного неряшливый вид, манжеты его сорочек всегда слегка лоснились от грязи, а из под кургузых брючин торчали треники. Он шмыгал носом, отирая сопли рукавом и вечно представлялся покрытым многочисленными пятнами, масляными и чернильными. С вступлением в должность человека будто бы подменили. У Саши появился галстук с оловянной застежкой, свежие накрахмаленные рубашки, которые он похоже менял по нескольку раз на день и безукоризненно отутюженный новый костюм. Но ладно упаковка, человека внутри как будто напрочь подменили более продуктивной его версией. Прежний Сашка казался бестолковым, но настоящим, нынешний был собранный, но совершенно пустой, как будто внутри у него располагалась полость, позволяющая краешком зрения заглянуть в антимир.

— Как думаешь, что они с ним сотворили? — шепотом спросил Радловский у Игоря на общем собрании школы.

— Кто? С кем!? — здесь важно упомянуть, что Бездуховного недавно избрали комсоргом класса, что тоже заметно повлияло на его поведение, однако не изменило его до полной неузнаваемости.

— С Мурмылиным, ясен пень. Ты взгляни на человека, он же на себя не похож.

— А на кого он похож? — задал вопрос новоиспеченный комсорг, задержав на Феликсе немного удивлённый взгляд.

— Ну даже не знаю. На картинку из программы «Время». «Здравствуйте товарищи… добрый вечер» — Радловский умело спародировал интонации телеведущих Игоря Кириллова и Анны Шатиловой…

— Знаешь что, — шепнул Бездуховный, — тебе родители бутерброды с собой дают? Давай встретимся на Зелёной после уроков, обсудим…

Зелёной называлась заросшая бурьянами футбольная площадка ниже школы. Там Игорь и его друг Володька Кошевой два–три раза в неделю устраивали пикник. Это был один из самых престижных и закрытых клубов в старших классах, получить в нём членство доселе не удавалось никому. Феликс не заставил себя просить дважды.

— Всё очень просто, — объяснил Игорь, когда они остались втроем. Рот Бездуховного во время спича был набит хлебом и колбасой, отчего трудновато представлялось разобрать отдельные слова, но Феликс успешно старался ухватить самую суть, — им всем делают прививку от власти.

— Прививку, как от желтухи…? — переспросил Радловский. — Укол в жопу?

— Нет. Прививку, как персик прививают к абрикосу. Скорее так, как у растений. На стволе делается специальный надрез, куда вживляется новый побег… — после десятого класса Бездуховный собирался выучиться на агронома. Ему нравились сельскохозяйственные метафоры.

— И кого же привили к Мурмылину? — поинтересовался Феликс, не особо уверовав в слова Игоря. — И главный вопрос: кому и зачем это нужно?

— Комсомольской организации требуется руководитель. Исполнительный и ответственный, но безынициативный. Возьмём к примеру меня и Ирину. Она несомненно была лучшим комсоргом, но на неё прививка от власти совершенно не действовала. Таких называют людьми с принципами. Они доставляют слишком много хлопот. Поэтому пригодился я, аполитичный и странный, но покладистый. А у Мурмылина блестящие перспективы, с его данными он до генерального секретаря дойдёт. Будет послушной куклой, всегда делающей то, чего требуют значимые люди…

— Какие такие люди…? — переспросил Радловский, на что Игорь только передёрнул плечами и улыбнулся загадочной улыбкой Татхагаты.

— Игорёк везде ищет тайные знамения, — дружелюбно подмигнул Володька Кошевой, — не бери близко к сердцу. Когда привыкнешь, начнёшь его понимать.

Феликсу не требовалось ни к чему привыкать, он и так схватывал больше того, что проговаривалось вслух. Игорь безусловно был чокнутый и нёс паранормальный бред, но в этой трансляции просматривалась глубинная логика в которую стоило вникнуть. Феликс старательно и честно вникал, однако ему не хватало каких-то существенных фрагментов, необходимых для того, чтобы паззл сложился. После школы Бездуховный попал в Афган, где окончательно рехнулся. Агрономом он так и не стал. Зато Кошевой закончил медучилище, сделал краткосрочную, но стремительную комсомольскую карьеру, потом служил в милиции. Он выслужился до майора, хотя слыл независимым и дерзким, потому что не желал прогибаться ни под какие структуры. Его постоянно задвигали, но окончательно задвинуть так и не смогли. В 2013 ему всё же светило звание подполковника, но с освобождением Крыма его вместе с остальными отправили в отставку, поставив на его место краснодарского варяга с плоским багровым лицом. В последние годы Феликс Володьку не встречал. Он подозревал, что тот уехал или опустился, как и второй, вернее главный член их самого престижного среди старшеклассников клуба. Володька вот совершенно не похож был на этот тип, который маячил теперь у продавца игрушек перед носом, из-за чего в памяти начали непроизвольно всплывать странные давно погребённые за неактуальностью события… Мурмылин пошел в гору, его после школы взяли в громком ВЛКСМ, определили на политологический факультет, из-за чего он в результате оказался в Российской Федерации после 1992 года. Доходили слухи, что новая жизнь в новой стране пришлась ему по душе… Феликс никогда не вспоминал о нём до этого дня, даже размышляя время от времени о феномене безукоризненных и абсолютно лишенных каких-либо уникальных качеств молодых людей в околовластных структурах. А сейчас почему-то вспомнил.

— Извините, что заставили ждать, — улыбнулся лопоухий юноша, тыча Радловскому свою руку, мягкую прохладную и влажную. — У нас очень много предложений в сфере связей с общественностью, но ваше разумеется в приоритете. Мы готовы подписать с вами контракт, но с одной существенной оговоркой. Человек, которого я представляю желает сохранить анонимность.

— Политика конфиденциальности KSV… — заговорил Феликс по писанному, однако юноша посмотрел на него сквозь прозрачные стёкла очков без оправы, похоже диоптрии в окулярах также отсутствовали, и сделал упреждающий жест.

— Мне кажется, вы говорите лишнее. Мой начальник готов представиться лично руководителям вашей корпорации и определить те границы, в которых он полномочен оказывать им определённые услуги.

— В условия нашего эксперимента… — начал Феликс, но молодой человек взъерошил русый ёжик у себя на голове и снова перебил:

— То, что произойдёт на этой встрече должно остаться за закрытыми дверьми. Никто в этом здании не должен узнать о чём там будут говорить, никто в вашей корпорации не должен… Никто, включая вас и меня…

— Но на кого я буду оформлять сопроводительные документы? Изделие требует персонализации во внутренней сети KSV, иначе может произойти сбой. Наши гаджеты учитывают индивидуальные свойства своих пользователей.

— Я могу дать для анкеты свои данные, — предложил юноша.

— Это неприемлемо. В результате несовпадения пользовательских параметров возможен несчастный случай. Есть правда изделия, рассчитанные на неограниченное число пользователей, но каждый берущий такой гаджет в аренду всё равно должен авторизоваться. И в таких случаях полагается почасовая оплата. Деньги просто снимаются со счета всякий раз, когда клиент исчерпал лимит времени… — Феликс повторял всю эту тарабарщину, которую Крим заставила заучить наизусть. Тогда ему казалось, что подруга таким образом пытается установить над ним контроль, но теперь он испытал к ней горячий приступ благодарности. Однако он по-прежнему не понимал смысла сказанного, хотя все слова как будто были поставлены в приемлемые грамматические формы… — Вы позволите? — спросил он у юноши, — сделать мне звонок, чтобы разрешить наши разногласия?

— О конечно, на здоровье! — улыбнулся молодой человек, — разумеется вам лучше поторопиться, потому что мы каждую минуту получаем по нескольку весьма впечатляющих предложений.

Феликс набрал Крим.

— Ты освободилась? — в нескольких фразах он ей обрисовал проблему.

— Для таких случаев на сервере KSV имеется специальный бот. Твой молчел может ввести персональные данные нанимателя, потом на их мейл будет сброшен договор, с псевдонимом заказчика и зашифрованными персональными данными. Бот проверяет данные и убеждается в их актуальности. Референт господина Инкогнито распечатывает договор на принтере, несёт две копии на подпись начальнику. Ставится печать учреждения. После чего документ сканируется и бот проверяет подпись на подлинность алгоритмом графологической экспертизы. Выжигает лазером сертификат подлинности, после чего ты заверяешь документ и передаёшь молчелу оборудование. Твои комиссионные поступают на счёт. Адью!

Крим отключилась.

— Бюрократы хреновы…! — проворчал Феликс, — ну что, сынок, устроит ли тебя такой расклад?

— Я должен посовещаться с вашим клиентом, — сообщил юноша и исчез. Феликс налил себе еще имбирного лимонада, подумал не повторить ли позитивный опят с массирующим креслом и решил покуда воздержаться, чтобы не оказаться слишком отрелаксированным. Взял несколько журналов из стопки и принялся их просматривать.

001110

Среди стопки затесалось несколько рекламных проспектов. Первый был Феликсу уже знаком… Солнечный диск, восходящий над планшетом с черным экраном, испещрённым единицами и нулями, слоган:

КРЫМСКАЯ СОЛЯРНАЯ РЕСПУБЛИКА — ПЕРВАЯ В МIРЕ РЕСПУБЛИКА НА СОЛНЕЧНЫХ БАТАРЕЙКАХ

Мы знаем о вашем мозге в разы больше, чем Онотоле Вассерман и Татьяна Черниговская, — сообщалась дальше в проспекте, — давая согласие на участие в наших экспериментах, вы открываете для себя не просто Внутреннюю Монголию, но портал в бесконечные параллельные вселенные.

Мы не убегаем от реальности, мы трансформируем её вместе с вами в нечто большее, чем просто реальность!

«Бред!» — подумал Феликс, отшвыривая буклет в сторону, однако в голову ему проникло нехорошее подозрение. Либо авторы рекламы стремились составить конкуренцию его корпорации KSV, либо что много хуже, состояли с ней в сговоре… «Как вообще расшифровывается аббревиатура KSV?» — впервые задался вопросом наш герой. Крим кажется что-то говорила на сей счёт, но тогда он пропустил её слова мимо ушей.

Второй буклет был рекламой жиросжигающей пещерой добавки.

ЭТО НЕ ГЕРБАЛАЙФ — сообщала багровая надпись по диагонали, — ЭТО НЕ ПРОСТО ПИЩЕВЫЕ ФЕРМЕНТЫ. ЭТО ВКУС БУДУЩЕГО!

Будущее настырно ломилось внутрь, и если его не пускали в дверь пыталось пролезть в форточку.

МЫ МЕНЯЕМ НЕ ФИЗИОЛОГИЮ, МЫ СПОСОБНЫ СДЕЛАТЬ ПЛАСТИЧНЫМ ВАШЕ СОЗНАНИЕ.

ЧЕЛОВЕК ЯВЛЯЕТСЯ ТЕМ, ЧТО ОН ЕСТ.

С нашим рационом вы незаметно превратитесь в нечто большее, чем просто человек…

В НАСТУПАЮЩУЮ ЭРУ ВЫЖИВУТ ТОЛЬКО НАСЕКОМЫЕ И ТРАНСГУМАНИСТЫ

Дальше шли еще какие-то полезные сведения, были и другие, не менее содержательные буклеты, но рассмотреть их Феликс не успел. Потому что распахнулась дверь. Радловский решил, что это креативный юноша возвращается с подписанным договором, поэтому, небрежно отшвырнув буклеты, он метнулся назад к креслу, принимая в движении деловой и даже немного сердитый вид. Но в дверном проёме нарисовался совершенно другой, незнакомый силуэт. Мужчина его возраста, лет сорока–сорока пяти, в костюме капитана дальнего плаванья. Безукоризненно белый китель, фуражка с кокардой «Крондштадт», до синевы выбрит, с ямочкой на подбородке. Вид настолько безукоризненный, что сперва Феликсу показалось, что он имеет дело не просто с правильно сконструированным имиджем, а с еще одним идеально оцифрованным изображением в очередном проспекте. Носитель образа, живой человек, состоящий, как напоминает нам одна очень авторитетная сутра из кожи, сухожилий, мышц, костей, лимфы, артериальной и венозной кровей, слизи, соплей, мозгового субстрата, анатомических внутренностей, мочи, плохо переваренной пищи, желудочного сока, желчи, кала, — весь этот сложный телесно-духовный организм плохо сбалансирован и потому постоянно сбоит. В самый патетический момент презентационной речи у живого человека случается метеоризм, и он зычно пердит, совершенно портя изначальный замысел и снижая коэффициент вовлечения… Иное дело медиаперсонаж, лишенный большей части вышеописанных технических характеристик. С образом не поспоришь, если ты не Феликс Радловский, идеальный человек будущего, или не другой мем, созданный командой более продвинутых копирайтеров. Так мужчина в дверях казался идеален, пока не открыл рот и не заговорил

— Вквы расксмотрели накшу образовквательную прокграмму!? — спросил он с сильным харкающим акцентом, очевидно мадьярским.

«Дерзко, — отметил про себя продавец игрушек, — сильно. С места в карьер. Таких соискателей глупо недооценивать, даже если наше предложение бесподобно. Люди обычно импульсивны и глупы и принимают решения исходя из совершенно случайного стечения иррациональных факторов, а не на основе взвешенного и правильного выбора.

Поскольку кроме Феликса в комнате никого больше не было, человек в капитанской фуражке принял нашего героя за человека из администрации, имеющего влияние на тех, кто принимает решения. Если бы у Радловского и была такая возможность, он наверное не стал бы переубеждать посетителя, потому что в голове его уже маячила неясная пока идея… Ситуацию легко можно повернуть в свою пользу. Является ли такой поступок нравственным с точки зрения окончательной космической гармонии? И да и нет. Любая ложь недопустима, даже ложь во спасение. С другой стороны, кто способен определять что является ложью, а что незначительной деформацией правды, если не сам Феликс, представлявший на данный момент едва ли не единственное зримое проявление абсолюта в конкретно этой материальной вселенной. От капитана буквально сквозило негативной энергией. Даже если исключить венгерский акцент… Добро иногда может принимать самые причудливые маски, но говорить в венгерским акцентом оно решительно неспособно!

Все эти сомнения и разумные мысли пронеслись где-то в той ментальной зоне, контроль за которой взяли на себя ученики доктора Фрёйда. На лице Феликса лишь отразилось нечто, что настойчивый посетитель принял за обоснованное сомнение. Он решил перестраховаться и еще раз надавить:

— Ну так какх? Помните, что срокх нашего предложения ограничен…!

— Мы не желаем иметь с вами дел! — самопроизвольно вырвалось из гортани нашего странного друга, а физиономия его приняла исступлённо суровый вид.

— Вкхвы соверкшаете ошибку! Фатальную! Будущее за теми, кто пракхтикует прикладное образование. Кхогда-нибхудь мы придём к вам, кхак гомельский крысолов, подуем в дхудхку и уведём за собой ваших детей! Вкхвам совершенно некхчего будет предложить им в какхчестве альтернативы.

— Гамельский крысолов! — строго поправил незванного гостя образованный Феликс. — Учи матчасть, придурок…!

У суррогатного капитана от неожиданности отвисла нижняя челюсть с ямочкой на подбородке. Радловский понял, что совершил досадную и непростительную ошибку. Теперь только крайнее изумление оппонента работало на него. Через стремящийся к пустой величине промежуток времени гадский сайентолог должен оправиться и тогда он поймёт, что имеет дело с самозванцем. «Видно так и работает прививка, о которой говорил когда-то Дух, — успел подумать Феликс. — После того, как власть однажды укусила их, они никогда уже не могут позволить себе быть собой, даже в индивидуальное полнолуние, час когда сбрасываются все маски и покровы. Я должен всё исправить! Пора выкинуть такую хреновину, которая окончательно расшарит его сознание, выведет из ума. Вот тогда его можно брать тепленьким, голыми руками…». Но никакая экстравагантная хреновина не приходила нашему герою на ум, в то время как челюсть псевдокапитана понемногу принимала своё изначальное положение, а лицо его прояснялось.

Феликса выручила чудесная случайность. Дверь снова распахнулась и в кабинет ворвался красиво стареющий мужчина, по внешности нечто среднее между доктором Чеховым и актёром Черкасовым в образе депутата Балтики. Человек этот был очевидно из местных, с Южного берега. Кажется когда-то их с Феликсом связывали даже некие служебные отношения.

— Вы решились представлять фирму «Сибирское долголетие»! — утвердительно тряхнул козлино-профессорской бородой вновь прибывший. Свою презентацию он начал еще в коридоре, если не на лестнице. — Ба!? Что я вижу!! Здесь представитель запрещенной в России тоталитарной секты!!

Земляк Феликса как будто задавал совершенно риторические вопросы, но вопросительная интонация или же нота сомнения в голосе напрочь отсутствовала.

У вхвас совхвершенно ксенокхфобские и необоснованные обвинения, — огрызнулся капитан, совершенно потеряв остатки сходства с благородным морским волком. — Мы больше не имеем никхакого отношения к церкхви преподобного Рона. Мы — совершенно молодая, новая и абсолютно гуманитарная организация. В кхонце концов, если судить о людях по ошибкам ихк молодости, мне будет чего инкхтересного порасказать и об вас!

— Мне нечего скрывать! Последние двадцать лет я являюсь активным пропагандистом православия и здорового образа жизни!

— В Покровах! — озарило Феликса. — Я видел вас в Покровах в одно из ближайших воскресений…!

Это действительно было так. Красивый и интеллигентный человек стоял скрестив на груди руки возле клироса, благосклонно улыбался входящим, изредка удостаивая избранных благосклонного кивка головой. Вся его пластика выражала взвешенную и размеренную уверенность. Он даже не утруждал себя слишком частым нанесением крестного знамения на чело, а если и совершал это действие, то производил его со снисходительной неторопливостью, как некую уступку заведённому не вполне рациональному порядку. Феликс, помнится, окрестил его про себя Подсвешником, по аналогии с каким-нибудь Ельциным или Медведевым, торчащими на пасхальной службе с венчальной свечой, плотно зажатой в кулаке. В руках у Подсвешника никакой свечи разумеется не было и быть не могло. Он производил впечатление человека куда более воцерковлённого и осведомлённого о последствиях. Но эта бесподобная осанка сутулого немолодого патриция, она проступала в интеллигентном профиле, сияла как абрис на залапанной монете…

— Вы — из Кореиза, не так ли? — Подсвешник продемонстрировал навыки опытного кадровика. — Да, я действительно являюсь старейшим алтарником и почётным старостой храма Покрова Святыя Богородицы. А вы какую церковь посещаете…?

Феликс почувствовал, что снова угодил в устроенную самим же себе ловушку. Представитель республиканской администрации, принадлежа к конкретной конфессии, не может удовлетворять свои религиозные потребности тихо и незаметно. Странные всё же люди упорно и маниакально стремятся в мирскую власть, как будто это предоставляет хотя бы незначительные возможности контроля…

— Это заговор! — неожиданно пришел к нему на выручку псевдокапитан. — У нас светское государство, так гласит Конституция, а это значит, что предоставление тендера на основе общих религиозных предпочтений — …это коррупция, господа!

— Идите вы оба лесом! — не растерявшись подхватил Феликс, — то есть вас, почётный староста, мы конечно же отпускаем от себя с глубоким сожалением, а с вами, грёбанный дианетик, расстаёмся с радостью. Однако наше время, позволяющее сделать сибирское долголетие государственной программой еще не настало!

— Оно не нагкхстанет никхогда! — прошипел самозванный капитан с беспомощной яростью булгаковского Понтия Пилата, — требую письменную резолюцию с разкхвёрнутым обоснованием причин отказа…

— И я…! — воскликнул Подсвешник.

— Будет, будет вам, всё будет!! — замахал руками Феликс, — всё случится так или иначе! Получите по почте, заказным письмом с уведомлением о вручении…!

— Почта России! — саркастически хмыкнул сайентологический капитан.

— Меня, кстати, Феликсом зовут, — представился наш герой, тряся руку Подсвешника перед тем как вытолкнуть его наружу. — Мне чрезвычайно нравится храм Покрова, его энергетика и атмосфера…

— Клим, — приклонил голову почётный староста, — Клим Тронин. Рад буду. Видеть вас. На ближайшей воскресной службе.

— Не могу обещать, аврал по работе. Навалились дела. Может быть, где-то ближе к концу сезона.

— Но на Преображение вы ведь намеревались соборно молиться! — строго произнёс почётный староста Клим. Как будто это снова был риторический вопрос, и опять он звучал как утверждение.

— Ммм… Как Бог положит! — Феликс резко распахнул дверь и тут в кабинет ввалился третий, не считая самого Радловского проситель за этот день. В сером костюме и темно-бардовом галстуке, по виду не из наших, скорее всего москвич.

— Центр методологических исследований… У нас было назначено, на пятнадцать тридцать…

— А сейчас только начало третьего. Почему вы так нарочито пренебрегаете регламентом!?

— Всё дело в том, что мы не можем ждать. Наша программа подготовки грамотных и компетентных управленцев утверждена в большинстве европейских регионов Российской Федерации. Правительством России осуществлена трёхмесячная подготовка сотрудников. Самые высокие показатели, по сравнению с теми субъектами федерации где управление осуществляется по старинке, без инноваций в области методологии.

— Вы нам подходите, мы вышлем вам документ, удостоверяющей что в республике будут изучать ваши методички…

— Но как же так!? — воскликнул господин Тронин, уже оказавшийся в коридоре. Фальшивый капитан задерживаться не стал, только пригрозил на прощание натравить на Феликса антикоррупционный спецназ и зашагал в направлении лестницы, поминутно крякая…

— Их одобряют свыше, я ничего не могу поделать, состроил беспомощную мину Феликс. Сайентолог успел уже скрыться за поворотом. Из одного из соседних кабинетов выплыл наш старый знакомый юноша, пронёсся в свою обитель, разложил на столе бумаги.

— Проверьте, что всё правильно заполнено. Начальник отменил все запланированные мероприятия, так ему не терпится опробовать ваш гаджет. Скажите, а нет ли у вас в ассортименте изделия, по ценовой категории могущего удовлетворить взыскательного, но честного референта без дополнительного дохода?

— Позвоните мне, мы подберём нечто специально для вас, — Феликс величественно протянул юноше свою свежеотпечатанную визитку. Недоумевающие методолог и церковный староста всё еще торчали застывшими изваяниями на пороге.

— Вы ко мне, граждане? — поднял голову юноша, — по какому вопросу…?

— Все вопросы с гражданами мы успели утрясти, — упредил возможные недоумения Феликс и небрежно отмахнулся. — Все свободны!

— Ловко вы их расфутболили, — восхитился молодой человек, — скажите у вас был собственный опыт работы в управлении? Не подумывали ли вы о перспективе присоединиться к администрации?

— Мне лестно ваше предложение, но на настоящий момент меня всё устраивает. Позволю себе немного нарушить устав корпорации, учитывая что на сегодня я выполнил значительную часть вашей работы… — Феликс достал из внутреннего кармана вчетверо сложенный лист формата А4, — моё собственное детище, школа экстремальной йоги… К KSV не имеет никакого отношения. Я не предлагаю вам лоббировать мои интересы, это предложение исключительно для вас, и оно, на мой заинтересованный взгляд, выглядит чрезвычайно заманчиво…

— Я с удовольствием буду иметь с вами дело, и могу подыскать для вашего бизнеса подходящую нишу. На разумных условиях.

Через десять минут довольный Радловский садился на заднее сидение к Владу.

— Теперь в Севастополь и по домам!

— Долго ты… Долго вы там пробыли… Я уже было подумал, что вас задержали.

— Не надейся на это. Либо мы вместе будем двигаться вверх, либо к подножью символизирующего все человеческие достижения Эвереста покатится твоя голова. А я окажусь сверху. Ну, поехали!

Феликс опустил стекло, высунулся из окна и махнул рукой.

001111

Вопреки настояниям Феликса Радловского мы всё же решили не исключать эту главу из нашей хроники, дабы не показаться кому-то предвзятыми. Ведь мы те, кто без страха и сожаления о потерянных возможностях и золотых годах уходящей эры смотрим в будущее, которое не обещает нашей расе ничего утешительного. Возможно, что наша история (не эта история в частности, а история всего человечества[1]) подходит к концу и нам нечего ответить на предстоящие вызовы технически более продвинутой и новой цивилизации, основанной на других справедливых принципах. Если это и так, мы не собираемся сдаваться, не собираемся опускать руки или переписывать прошлое под себя. Мы будем сражаться с новыми хозяевами действительности до последнего бойца и уйдём во мрак забвения как герои.

Анатолий Алексеевич Каурый, один из героев крымской весны и признанный лидер сопротивления новой действительности слишком знаковая фигура, чтобы говорить о нём снисходительно, не затрагивая иные не всегда приглядные аспекты его противоречивой, как и у всех настоящих людей личности.

И если по поводу вовлеченности администрации прежней Республики в новый проект у нас имеются какие-то сомнения и неполные данные, с Анатолием Алексеевичем всё предельно ясно. Он собственноручно принимал у Радловского прототип новой модели и ясно заявил, что тестировать его собирается также лично. Можно сколько угодно прятаться за безликие спины мальчиков, окончивших Йель и поднаторевших в макиавеллизме и семейных расстановках, но когда-нибудь обязательно настанет день и час, когда эти дети повзрослев взвалят на ваши плечи весь груз ответственности. Каурый был не из тех, кто откладывал решения на потом.

— Я одним из первых заключил соглашение с корпорацией, — говорил он впоследствии, давая редкие интервью. — Мне казалось правильным, что умные механизмы должны заменить людей на самых опасных производствах и морально токсичных участках трудового фронта. Я и сейчас продолжаю так думать. Разумеется, я должен был лучше продумать возможные риски. Теперь, задним числом мы все кажемся себе умнее. Это обычная логическая ошибка. Однако фактом остаётся то, что мы пока еще не машины, поэтому и не можем просчитывать сценарии грядущего с безукоризненной математической точностью. Конечно, руководство корпорации в стремлении к тотальному контролю за результатами своего эксперимента повело себя намного разумнее. Пусть это и имело для нашего общества тяжелейшие последствия, размер которых мы пока даже не в состоянии оценить…

К чести Каурого следует также упомянуть, что после разоблачения руководства KSV в деструктивной антиобщественной деятельности, он не только не пожелал дистанцироваться от своих бывших партнёров, но продолжал носить значок с логотипом корпорации, приколотый к его черному свитеру.

— Мы дорого платим за собственные промахи, однако дороже всего обходятся нам те ошибки в которых мы боимся открыто признаваться окружающим! — говорил он, отвечая на немой вопрос очередного журналиста, выраженный в томном и осуждающем взгляде.

— Мы ценим вашу правоту и честность… Но скажите, зачем носить это признание на груди, как символ, как бельмо в глазу, как хоругвь, как знамя…?

— Любую правду легко можно заболтать, — презрительно дёргал предплечьем Каурый, давая понять что тема исчерпана. — Есть ли вопросы касающиеся чего-то более насущного?

— Скажите, а ваша роль в событиях 2014 года…? Не было ли у вас желания пересмотреть и её?

— Никогда. Собственно, и период сотрудничества с KSV и последовавшая затем изнурительная война с этой корпорацией, всё это было лишь продолжением того, что началось задолго до 2014 года, но в 2014 получило первую возможность реализоваться.

— Сейчас даже самые отъявленные ваши сторонники предпочитают надевать на себя маску скептика и говорить о прошлом выборе максимально отстранённо.

— У меня никогда не было сторонников, кроме России. Я прагматичный человек и хочу сказать, что отдаю себе довольно полный отчёт насколько наша сегодняшняя действительность далека от русской социальной нормы.

— Вы полагаете, что в иные периоды она намного к ней приближалась?

— Я полагаю, что в прошлом представления о норме были лучше сформулированы и существовали институции для их реализации. Сегодня мы не слишком ясно понимаем что происходит, нет единой системы оценок, кто в лес, кто по дрова… Это интересная тема, но вам может показаться, что я пытаюсь уклониться от прямого ответа. Нет, я не сожалею. У меня не было никаких иллюзий ни теперь, ни тогда. Никто из нас не доживёт до того дня, когда Россия воспрянет как феникс из пепла. Потому что для достижения условий, необходимых для подобной алхимической реакции нужен долгий и мучительный процесс. Этот процесс идёт.

— Остаётся надеяться, что ко времени его завершения в России вообще останутся люди…

— Что, простите!?

— Очередная подобная KSV корпорация легко может изничтожить население нашей страны и даже всё человечество.

— Если мы будем продолжать сидеть сложа руки, так наверное и произойдёт. Но мы ведь не собираемся продолжать это делать, не правда ли?

Открытая улыбка бывшего народного мера города-героя Севастополя казалась очередному журналисту провокативной. Но он вынужден был лишь улыбаться в ответ, не имея лучшего выбора…

[1] В исходном файле: прогрессивного человечества, однако определение вымарано еще при одной из самых ранних редакций.

0010000

Феликсу пришлось изрядно попотеть, чтобы застать Каурого на месте. В пути они сделали непредусмотренную маршрутом остановку. Шофёр вдруг вспомнил, что ему позарез необходимо затовариться татарской молочкой, синим луком и абрикосами.

— Глупо вести красный лук в Оползневое, — снисходительно заметил Феликс. — Глупо вообще покупать какую-либо еду. Настоящий охотник и воин существует всегда на подножном корму. А кто не может так прокормиться, тот выбывает.

— Если вы называете подножным кормом стряпню столовой Семашко, то у меня от неё изжога. У меня язва обострилась, с тех пор как уехал из родных пенатов. Должно быть здесь вода плохая…

— Жизнь у тебя, сынок, плохая… И служишь ты, вероятно не за совесть, а за страх.

— Как можно служить за совесть тем, на кого работаем мы?

— Если ты дал присягу, остальное неважно.

— Я не давал присягу. Я подписал контракт.

— Это одно и то же.

— Не думаю.

— Ладно, — улыбнулся уступчивый Феликс. — Валяй на свой рынок к своим татарам. Бери у них помидоры, тебя ведь всё равно не убедить.

Влад ходил около получаса, за это время Радловскому удалось совершить увлекательный квест по собственному подсознанию, не спускаясь в его глубины. Шофёр вернулся с полным бумажным пакетом различных продуктов, среди которых помимо прочего были баночка с орехами в меду, сырая баранья колбаса и полуторалитровая пластиковая бутылка мутноватого самогона…

— Чача не национальный татарский продукт, — заметил Феликс, медленно и неохотно всплывая на поверхность своего я. — Наверняка палево.

— Чачу дядя Гриша гонит. Он из наших, из Макеевки. Не хотите продегустировать?

«Интересно, это он меня провоцирует на выход в нагваль, или от чистого сердца? — подумал Феликс. — С одной стороны откуда ему знать о моих суперспособностях, а с другой нынешнее поколение напоминает расшареный алгоритм выискивающий чужие уязвимости и наносящий удары без жалости и сожаления… Так мы даже не до лабораторных мышей, до игровых консолей доперепихиваемся, если не вернёмся к традиционным общечеловеческим ценностям…»

На данный момент продавец игрушек не испытывал ни малейшей тяги к алкоголю. Чтобы проявить деликатность, он осторожно открутил крышечку и поднёс её к носу. Запах был благородный, без характерных сивушных примесей. Феликс завинтил бутылку и поставил её обратно в пакет.

В результате в Севастополь они прибыли уже в пятом часу. Здесь их ждала новость, никакой новостью на самом деле не являющаяся. Анатолий Алексеевич Каурый только что покинул здание администрации губернатора и отправился в Балаклавскую бухту, где волею судем и местного самоуправления возводился коттеджный посёлок.

— Вот тебе и твоя сметанка, Владик… — угрюмо хмыкнул Феликс. Шофер свирепо посмотрел на босса сквозь зеркало заднего вида, но сдержался. — Каких-нибудь пять минут и весь вечер коту под хвост!!

— Это слишком сильное высказывание. Вероятность того, что мы успели бы перехватить вашего клиента, если бы не останавливались крайне низка. Я заглядывал в навигатор, с трёх сторон на въезде в город были пробки. Едва рассосались перед нашим появлением.

— Погоди…? Можешь по навигатору проложить оптимальный маршрут, по которому Каурый отправился на стройку?!

Влад утвердительно скривил рот.

— Давай-ка попытаемся вырваться ему наперерез!

— Легче сразу отправиться к его дому и поджидать там. Рано или поздно он появится.

— Да он и до пяти утра может мотаться, знаю я этих трудоголиков. Всё потому, что нихрена у них за душой!!

Водитель смерил начальника крайне скептическим взглядом, словно пытаясь определить навскидку какого объёма духовное богатство может таиться в его непрезентабельной потрёпанной ветрами времени фигуре. Феликс с достоинством вытянул длинную патрицианскую шею, отчего сделался очень похож на бюст Юлия Цезаря, тот самый, в котором неутомимые блогеры обнаружили разительное сходство с гарантом Российской Конституции. Самого гаранта Феликс при этом ничем не напоминал.

— Мы можем с тем же успехом до пяти утра гоняться за ним по окрестностям, — как будто торгуясь, но выражая интонацией готовность капитулировать продолжал водитель.

— Пока человек находится на пути к цели, это отвлекает его от множества пустых вредных мыслей, — парировал Радловский. — Но стоит ему остановиться, и помыслы начнут одолевать его.

— Я бы с удовольствием книжку почитал. «Тюремные тетради» Антонио Грамши…

— Из всех пустых занятий мне более всего претит сидение в машине без дела. Я бы читал замечательную литературу развалившись в кресле у камина. А лучше бы занялся вместо этого любовью с красивым телом.

Влад прыснул.

— Что тебя так развеселило…? — нахмурился Феликс.

— Да всё…! И то, что вы называете это любовью, и то что их именуете телами.

— Некоторые склонны видеть в женщине душу, но я считаю это вредным пережитком христианства.

Это положение почему-то рассмешило водителя еще сильнее.

— Женщины, ё-моё…! — только и смог проговорить он, усилием воли стиснув зубы.

— Ладно, погнали! — скомандовал начальник.

В строящемся посёлке они разминулись с Каурым всего на две минуты. После продолжительных и пристрастных расспросов мастера и подрядчика, удалось установить, что Анатолий Алексеевич собирался дальше отправиться в городскую филармонию.

— Нет времени пререкаться! — скомандовал Феликс, возвращаясь в машину, — вперёд!!

В филармонии символ крымской весны похоже пробыл совсем недолго. Его автомобиль выезжал нашей команде навстречу, едва они достигли следующей промежуточной цели.

— За ним!! — завопил Радловский, размахивая над головой кулаками.

— Здесь запрещено разворачиваться…

— Мне плевать! Если ты упустишь его, я сочту это намеренным саботажем…!

Погоня длилась не более пяти минут. Водитель Каурого высадил своего патрона у какого-то ночного клуба. Преследуемый клиент проскользнул внутрь. Феликс устремился за ним, но был удержан фейс-контролем на входе. Чтобы попасть внутрь ему потребовалось использовать довольно неординарную аргументацию. Обычно он терялся в подобных ситуациях и спешил отступить, но не сегодня. Азарт преследования овладел им всецело. Скоро он был внутри, клуб напоминал лабиринт по которому пришлось изрядно поблуждать, прежде чем Анатолий Алексеевич Каурый снова обнаружился. Бывший народный мер и губернатор сидел в углу с каким-то хмырём, напоминавшим по виду предводителя кавказской преступной группировки, не такого, какими пугают простодушных пенсионеров по телевизору, а настоящего. Хмырь был невзрачный, седовласый, маленького роста с бриллиантовой булавкой на галстуке и перстнём на мизинце.

— Феликс Радловский, корпорация KSV, — фамильярно и почтительно поклонился наш друг. Второй поклон предназначенный партнёру Анатолия Алексеевича был еще более неформален. — У нас с вами совершенно незначительное дельце, после чего не смею вас дольше задерживать.

— Как вы нашли меня? — поморщился Каурый, на что умный Феликс многозначительно закатил глаза к потолку.

— Если меня выдал кто-то из моих сотрудников, я должен знать…

— У нас свои ресурсы и собственные источники информации.

— Ладно… — Каурый встал, обернулся к пожилому кавказцу, — мы с коллегой отойдём на пару минут.

Феликс еще раз поклонился, на этот раз сопроводив наклон корпуса тела радушной улыбкой. Вслед за Анатолием Алексеевичем он молча проследовал в уборную, где без лишних проволочек и ненужных дальнейших разговоров они заверили бумаги. Феликс передал Каурому коробку.

— Рад был нашей встрече, — искренне сказал он.

— Мы раньше уже виделись, не так ли…? В марте 2014-го, вы стояли рядом со мной на трибуне в форме ополченца…

— Я был чуть поодаль. Да, это был исторический момент…

Через пару минут Феликс брякнулся на своё сидение и скомандовал:

— Домой!!

Меньше чем через час он уже поднимался по лестнице и входил в черную со звёздным потолком спальню Крим, напоминавшую бездонное лоно великой богини.

— Ты быстро, любимый, — она стояла лицом к темной поверхности зеркала, спиной к двери, и спина её была обнажена.

Феликс молча приблизился, обхватив её сзади, словно борец намеревающийся положить противника на обе лопатки… Крим ловко выскользнула из объятий.

— Ты в душ, я в солярий. Встретимся здесь через пятнадцать минут…

— Я не могу так долго ждать.

— Придётся. Мне необходимо подзарядиться. На следующей неделе мне предстоит небольшой визит к специалисту. Маленькая хирургическая операция, по женской части… После этого я по первому зову смогу быть твоя.

— У тебя какие-то проблемы со здоровьем…? Не бойся, скажи мне ведь мы должны поддерживать друг друга… Всегда. Везде. Во всём.

— Так, ерунда… Не забивай себе голову. Ты молодец. Через пятнадцать минут получишь свою заслуженную награду. Признаться я впечатлена. Девяносто тысяч за один день.

— Сто восемьдесят тысяч… Я смотрел сцецификацию — прототип Каурого за полмиллиона.

— Ты невнимательно читал соглашение, милый. Премиальные с одной трансакции не могут превышать тридцати тысяч, если за сутки произведено более одной сделки.

— Выходит, я гонялся за ним напрасно? Поехал бы в Севастополь завтра, заработал бы лишние девяносто тысяч?

— Не стоит жалеть… Разница будет компенсирована бонусами KSV. Я не должна тебе этого говорить, но эти бонусы имеют силу значительно превышающую возможности денег… К тому же, с такими темпами ты по-любому скоро превратишься в настоящего миллионера.

— Мы превратимся, — сказал Феликс, запечатывая её рот поцелуем.

0010001

Несколько дней спустя чернильного цвета фургон «Соболь» припарковался на участке Радловских в Оползневом.

Похожий на большую бурую ящерицу Игорь Бездуховный продолжал сидеть в той же позе, что и ранее, только перебрался на большой камень с которого можно было обозревать Старую Севастопольскую дорогу. Проходя мимо, Феликс каждый раз кивал приятелю, но глаза Игоря были скрыты за полуопущенными веками. Казалось, он пребывает в анабиозе и не замечает происходящих вокруг перемен. От наблюдательного Феликса не укрылось, что в почерневших от кожуры грецкого ореха пальцах Духа зажаты крошечный блокнотик и огрызок химического карандаша.

Раньше, когда они учились в школе, Игорь постоянно носил с собой несколько таких блокнотиков, в которые руководствуясь понятной ему одному системой вносил всё, что отмечал вокруг себя.

Игорь знал, в какой точно момент зашло вчера солнце, и когда оно взошло сегодня.

Он фиксировал каждый автомобиль, проезжающий во время перемены мимо старого корпуса Симеизской школы от автостанции в сторону Алупки и со стороны Алупки в направлении автостанции. Он мог точно назвать номер машины, её марку, водителя, владельца и гараж к которому был приписан транспорт, если речь шла не о частной легковушке. Всех автовладельцев от Фороса до Стройгородка Игорь также знал по именам.

Краем глаза сверившись со своими пометками, он мог с точностью перечислить весь ассортимент в меню школьной столовой. Более того, он знал какое блюдо ел вчера на обед каждый из его одноклассников и учителей, кто не доел суп, и кто наоборот взял добавки.

У него имелась подробная информация о том, в какой одежде проводил свои занятия с их классом каждый педагог в течение всего учебного года. На основе своих наблюдений Бездуховный проводил анализ и делал прогнозы, которые часто казались его однокашникам невероятными. Тем не менее, в большинстве случаев его предсказания сбывались. Игорь принимал от учеников ставки на вероятность реализации того или иного сценария. Это приносило ему немалые, как казалось тогда, карманные деньги. Товарищи называли его подпольным миллионером Корейко. Игорь лишь криво ухмылялся, воспринимая это явное оскорбление как комплимент.

Люди с деловой хваткой, проживающие по каким-то непонятным причинам в окрестностях Симеиза круглый год, тоже обращали внимание на непонятные увлечения Бездуховного. Один служитель штунды, оформленный художником-оформителем всё в том же санатории имени Семашко, на досуге грезивший о широкой миссии среди безбожников и православных, предлагал Игорю на основе собранной базы данных издать справочник «Симеиз и его окрестности». Игорь ответил уклончиво, но скорее отказом, нежели обещанием принять решение позднее. Другой деятель местного общества, отставной кагэбешник предлагал Бездуховному заняться частным сыском.

— Дело хорошее, — покивал Игорь, — но откуда нам удастся заполучить клиентов? Здесь и так все полагают, что знают всё про всех, хоть это, конечно же и фатальное заблуждение.

— Об этом не беспокойся, — заверил бывший спецслужбист, — клиентскую базу я беру на себя… Как и полевую работу. Тебе остаётся только сидеть в конторе, отвечать на звонки и вбивать базу данных в компьютер. Пятьсот долларов в месяц я готов положить тебе уже сегодня.

— А когда я оцифрую все свои блокноты, моя персона станет лишней, — проницательно подметил Игорь.

Бывший эксперт глубокого бурения пробурил взглядом в Игоре глубокую скважину.

— Информация это динамика, а не статика, — прояснил он. — У меня есть выход на базы МВД и нашего подразделения… Если бы речь шла об этом, ты бы меня вообще не интересовал. Нет, парень, дело в тебе, а не в твоих закорючках. У тебя оригинальный и не замыленный взгляд на поверхность вещей и такой профи как я не может пренебрегать таким инструментом.

— К сожалению вынужден отказаться от столь щедрого предложения по независящим от меня причинам, — покачал головой Игорь и сослался на договор, заключенный с другими партнёрами. Сыщик заявил, что это не проблема и пообещал разобраться с нанимателями Игоря, если тот не будет возражать. Игорь уклончиво пожал плечами, буркнув, что не вправе нарушать конфиденциальность относительно своих нанимателей. Бывший работник конторы улыбнулся наивности Игоря и заверил, что разберётся во всём без его помощи. Очевидно, что некоторое время он действительно занимался этим делом, покамест в один из прекрасных зимних дней не исчез бесследно. Говорят, он объявился уже в нулевые на другом конце света. Ему удалось открыть свою частную контору где-то на Манхеттене, и услугами его пользуются исключительно русские хакеры и цветные проститутки-трансвеститы, у которых не хватает средств чтобы обеспечить себя нормальным агентом и охраной…

Бездуховный остался при своих, причем быстро достиг того внутреннего состояния в котором пребывал на данный момент.

— Думал ты завязал с этими играми… — промолвил Феликс, с опаской покосившись на блокнотик, зажатый в руке приятеля. Дух не шелохнулся. Нанятые рабочие выгружали коробки в сарай. Влад, заложив руки за спину, прохаживался по участку взад вперёд. Он неодобрительно мотал головой и причмокивал.

— Никакой защиты. Кто угодно, когда угодно может сюда влезть и взять что ему вздумается.

— В каждый гаджет встроен навигатор, ты сам говорил, — заметил Радловский. — Если кто-то позарится на наше добро, мы выследим его и переломаем руки, что тянутся к чужому.

— Мне претит излишняя жестокость. Я гуманист. Но, если вы полагаете, что это лучшее решение для нас…

— Я делегирую ответственность, предлагая принять решение тебе, Влади… Влад!

— У меня нет на это необходимых ресурсов.

— А разве у меня они есть?

— Вы начальник, с вас и спрос.

— Ладно, — загадочно улыбнулся Феликс и, обернувшись к камню прокричал: — Игорь!!

Но Бездуховный куда-то исчез. Только что был здесь, сидел завороженный, а хватились и нет его. Будто растворился.

— Езжайте! — приказал Радловский, удостоверившись что последняя коробка перекочевала из багажника «Соболя» в сарай. — Я тут замаскирую груз и выберусь собственным ходом.

— Подожду вас, — сказал Влад.

— Нет, — повертел головой Феликс. Отправляйся с ними и убедись, что они убрались восвояси из города.

— Они могут вернуться. Или передать координаты места, где выгрузились кому-то еще.

— Флаг им в руки. Мне нужно всего пару часов, а потом всё будет улажено.

Оставшись один, Радловский сбросил с себя черные джинсы и толстовку и остался в плавках, напоминающих стринги, но всё же несколько более целомудренных. Он вытащил спрятанную в дровах за сараем скрученную циновку, развернул её, проделал несколько вдохов и выдохов, предваряющих пранаяму, уселся в Ардха Матсьендрасану, замер.

— Смотрю и думаю: ты или не ты?! — раздался откуда-то из-за спины сухой скриповатый голос Игоря.

— Как духовное состояние? — спросил Радловский не выдавая себя никаким движением.

— Люди начали пропадать и это скверно. Очевидно мы отработали своё и пришла новая смена. Не успели оглянуться, а сыновья уходят в бой.

— Ты про Карапета?

— Карапет оказался самым хитрожопым. Ему удалось уйти из системы. Возможно, его одного не найдут.

— Уйти от системы невозможно. Ты это должен знать лучше меня.

— Мир ловил меня, ловил …и наверное когда-нибудь поймает. Я пережил три с половиной поколения лабораторных мышей. Ты четвёртое на моей памяти.

— Я не мышь.

— Все остальные тоже так думали, исключая меня и Карапета. Когда всё только начиналось, это больше напоминало «Тихий дом», телепрограмму Сергея Шолохова, а не антиутопию. Не каждый умеет глядеть в завтрашний день.

— Тебе никогда не кажется, что ты заигрался…?

— Новое поколение бета-тестеров? — Бездуховный материализовался из ниоткуда, уселся напротив Феликса и заглянул ему в душу своими глазами высокоорганизованного пресмыкающегося. — Дашь помастурбировать?

— Вообще-то мне запрещено вскрывать упаковку. По инструкции.

— А-а…

— Что-то не так…?

— Нет, отчего же? Всё предельно прозрачно.

— Мне нужно чтобы кто-то стерёг груз. Могу на тебя рассчитывать?

— Конечно. Лучше перенести их ко мне, в погреб. У меня там сухо и температура круглый год 12°. Идеальные условия для консервации овощей и антропоидов.

— Подожди.

Феликс набрал Крим:

— Милая, тут мой школьный приятель. Можно сказать бывший лучший друг. Нет. Нет. Разошлись не по моей вине и не по его. Просто судьба развела в разные стороны. Он хочет поиграться в наши игрушки. Просто попробовать. Да, я мог бы себе это позволить, у меня уже почти миллион на счету. Не имею права приобретать и тестировать на себе? К Нате? Правда-а? Спасибо. В общем, — обернулся он к Духу, у нашей Наталии Алексеевны есть оказывается в распоряжении несколько прототипов из которых ты, в порядке исключения можешь выбрать себе на вкус и цвет… Кримгильда говорит, что ты не можешь рассчитывать на безлимитную эксплуатацию, но раз в две недели… Учитывая, что мы арендуем твой погреб бессрочно.

— Наверное они далеко ушли в плане очеловечивания с моих времён… — как-то безучастно отозвался Игорь. — Спасибо друг! Поверь, не вожделение руководит мною, а здоровый исследовательский интерес.

— Мне-то что…? — безразлично отозвался Феликс. — Бабу тебе нужно здоровую, тогда вся эта геймерская хрень пройдёт нахрен…

И сделал стойку на голове. Игорь моргнул.

— Не желаешь присоединиться?

— Нет. Я сегодня уже делал весь комплекс.

— Пьёшь много?

— Вообще не пью. Что и пугает. Вдруг они решили меня разбудить и эксплуатировать по второму кругу? Что если наша встреча была не простым совпадением?

— Другие симптомы есть? Помимо мании преследования?

— Нет у меня никакой мании преследования. Безмятежен как снайпер в горах. У которого в час Ч не дрогнет палец на курке. Хотя он и понимает, что после выполнения миссии скорее всего будет ликвидирован.

Феликс сделал сальто и встал на ноги.

— Не бзди, снайпер, — похлопал он по плечу старого друга, — будь спок, я тебя вытащу с той горы…

0010010

Август перевалил за половину, день клонился к вечеру. Второго такого сумасшедшего лета Радловский его друзья не могли припомнить аж с советских времён. Ну ладно еще Радловский. В конце концов действительность в его восприятии могла деформироваться по той самой причине… Он не пил уже почти два цикла, с недели предшествовавшей вступлению в возраст зрелости, когда шаманская болезнь потрепала его в последний раз, изнурительно и духоносно, то есть намного сильней, чем обычно. Вот интересно, существуют ли в современных духовно-фармацевтических практиках препараты, не развивающие зависимости и способные составить реальную альтернативу алкоголю? Дух считал, что таких никогда не будет, но походу он пропил все внутренние органы и только мозги каким-то образом остались целы. Рэмка предлагал курить травку, но дальновидному Феликсу такая альтернатива была не слишком по душе. Брутальный алкоголь мобилизует внутренние ресурсы и настраивает на путь одинокого война в пустыне реальности не прикрытой штукатуркой глянца. Толерантная конопля напротив, демобилизирует, создаёт призрачное ощущение ложной безопасности на залитых солнечным светом полянах ирреального подлунного мира… Характерно, что сам Роман, если накуривался, то превращался в причудливого идиота, рассказывающего о своих путешествиях за полярный круг на раздолбанной ладье закинувшегося галлюциногенами Харона. Гаве же вообще в молодости однажды снесло травой не только крышу, но и чердак с перекладинами и даже первое небо, подвешенное у всех над головами высоко, как натяжной потолок…

Когда космонавты выходят за пределы орбиты, они преодолевают эту преграду, не замечая её существования. Но это вовсе не означает, что небесная твердь всего лишь иллюзия, заблуждение предков боявшихся по ложному мнению потомков не только необъяснимых катаклизмов природы, но и собственной тени. Настоящие предки были воинами. Они ничего не боялись. Воин может испытывать страх, страх может испытывать воина. Пока воин жив, эти совместные испытания продолжаются, а как только кто-то одержит верх, здесь начинается самое интересное. Феликс отмахивался, не желая представить себе невероятное: что было бы если бы он, воплощение мирового духа по Гегелю и Карлосу Кастанеде внезапно потерпел бы поражение, съеденный орлом, как обычный дождевой червяк, которых выкапывают для рыбалки? Померкло бы солнце и прочие небесные светила, заверещала бы неясыть и над миром сгустилась бы бесконечная ночь Брахмы? Или же никто не заметил бы подмены сущего на незнамо что, и мир продолжался по инерции, солнце догорало бы свои пять миллиардов лет, а луна не спешила сходить с орбиты и падать на пустые утратившие неуловимый промельк смысла головы… По лицу Феликса пробегала судорога, напоминающая нервный тик, но никогда не повторяющаяся с монотонной пугающей регулярностью.

Крим считала, что лучшим лекарством от магического транса являются ночи проведённые с ней и называла саму водку суррогатом любви.

— Я ревную тебя к твоему зелёному змию, так и знай мой новый Адам, — говорила она полушутя и за руку волокла Феликса на ложе, усыпанное цветами астр…

— Ты не понимаешь, — упирался её любовник. — Есть эрос, а есть танатос, солнечная и лунная сторона бытия, ян и инь…

— Все китайцы были задротами, — обольстительно улыбалась Крим, сочась жизнеутверждающей солнечной силой до такой степени, что между ними порой пробегала почти визуальная, материализованная искра. — Ко мне, мой герой! У тебя есть жезл, которого были почти лишены все эти глупые даосские алхимики, отчего им приходилось веками варить в колбах ртуть, выдумывая разные отравы.

— Они обрели бессмертие.

— Только любовь даёт бессмертие, и только здесь и сейчас. Люби меня, мой Казанова, мой Ромео, мой Сидни Картон…

Последнее имя почему-то вызывало у эрудированного Феликса кислую изжогу.

— Кто этот хрен? — спрашивал он, испытывая мимолётное дурное предчувствие.

— Скорее не хрен, я перец… — играла словечками подруга. — Вялый романтический перец, придуманный бородатым стариком Диккенсом.

Отзывчивый Феликс хмурился. Он до оскомины возненавидел Диккенса еще с седьмого класса школы, когда пришлось от корки и до корки перечитать тома зелёного собрания сочинений, потому что других книг под рукой тогда не было. Но так уж получилось, что двадцать второй том с «Повестью о двух городах» в библиотеке отца отсутствовал.

Секс был великолепен, сама Кримгильда представлялась настолько совершенной, что даже не напоминала собой других земных женщин, соитие с нею было чем-то вроде овладения амазонкой или валькирией. Водораздел был пройден и возврата к прежней жизни не предполагалось. Да, он каждый раз поднимался на брачное ложе как гладиатор на подиум, и поле их слияния воедино по прежнему напоминало поле битвы. Ему приходилось завоёвывать её раз за разом, снова и снова. Он знал, что если однажды в этом неравном бою доведётся ему оступиться, совершить ошибку, он растворится в ней без остатка, потому что она как вода растворяла в себе всё. Любовь к ней была опасным и увлекательным путешествием, почище шаманского трипа и полёта на чёрте над просторами земли, раскрывающемуся с высоты на которую поднимаются только мрачные духи и авиалайнеры, потому что птицы не летают столь высоко. Однажды над отчим домом Феликс верхом на чудовище с орлиными крыльями и обезьяньей головой столкнулся с боингом. Самолёт упал, на следующий день об этом твердили все СМИ, обвиняя противоборствующие стороны с разных сторон. Это был всего лишь несчастный случай. Нечего вспоминать.

Но всё дело в том, что многочисленные коитусы с Крим были полётами к другому полюсу, к которому светлая и лучезарная натура Феликса стремилась без внешнего помыкания, постоянно. Возникал перекос, требующий гармонического противовеса. О водке не могло быть и речи, на этот раз он твёрдо знал, что завязал. Образовалась в голове какая-то полукруглая холодящая металлом выпуклость, посылающая инфракрасные импульсы всякий раз, когда Радловский рассеяно вперивался в блистающие витрины вино-водочного отдела. Но лето выдалось сумасшедшим, необходимо было найти способ расслабиться, а регулярный трах с Крим не расслаблял… У человека на его месте давно замкнуло бы батарейки, но ведь Феликс не числил себя человеком.

Завибрировал телефон. Продавец игрушек автоматически протянул руку и приложился к зелёной кнопке.

— Господин Радловский? Это Эрик. Эрик Стриоммё, ваш босс.

— Да, Эрик, я не забыл, что всё еще работаю на вас.

— Наша работа представляет из себя нечто большее, чем обычная корпоративная лояльность. Мы реализуем самые светлые мечты и самые смелые человеческие идеалы.

— Да-да, конечно, — зевнул наш друг, которому до тошноты надоело постоянно повторять и слышать от других всю эту мотивационную нейролингвистическую белиберду. — Как «Отче наш» твержу ваши наказы, от зубов отскакивает.

— Признаться мы впечатлены. Еще не один наш дистрибьютер не давал такие отличные результаты. Не поделитесь, в чем ваш секрет с остальными людьми? Хотим отправить вас в тур по России, везде где уже открыты филиалы KSV.

— Во мне нет никакого секрета, кроме того что сам я не человек.

— Должно быть это шутка…? — перед тем как ответить Эрик выдержал солидную паузу, так что Радловский успел заподозрить, что связь прервалась.

— Это и правда звучит смешно. Я только теперь понял. Но это правда.

— Вы не могли бы приехать к нам, поговорить за обедом. Обсудить с руководством корпорации ваше будущее?

— Хотите отправить меня в Пярну?

— Зачем в Пярну? Основные игроки сейчас здесь, в Симеизе. Всем нравятся сентябрь и южное море. Как насчёт прямо сейчас?

— У меня через пятнадцать минут презентация и потенциальные продажи. Мы как раз въезжаем на территорию санатория Дюльбер. Если это неотложно, я постараюсь всё отменить…

— О нет! Ни в коем случае, высокие показатели прежде всего.

— Через два, два с половиной часа я освобожусь.

— Среди наших соучредителей много людей старой закалки. Тех, что предпочитают рано ложиться и вставать с рассветом.

— Мне очень жаль обламывать их ожидания.

— Это некритично. В любой другой вечер, когда вы будете свободны.

— Думаю завтра я вполне могу ничего не планировать.

— Замечательно. Мы ждём вас в седьмом часу, ровно в восемнадцать сорок пять, хе-хе-хе, — Эрик отчего-то смеялся совершенно механическим смехом, как заведённый тролль из табакерки.

— Для меня большая честь работать с вами, — старательно склоняя голову произнёс продавец игрушек, — несомненно почти такая же, как и для вас, если вы осознаёте насколько вам повезло.

И, прежде чем рассудительный Эрик успел осмыслить очередной каламбур, отключил телефон.

0010011

Гава читал в Дюльбере и прочих престижных пансионатах лекции, которые больше напоминали концерты. Он рассказывал отдыхающим анекдоты из жизни Галича или Визбора, сопровождая их музыкальными номерами. На гитаре Гава играл намного искусней Визбора, а музыкальным слухом обладал намного лучшим, чем у Галича, хотя в собственном его творчестве преобладали депрессивные, а порой и суицидальные нотки. Подобная тематика плохо вязалась с добродушной и круглой физиономией Гавы, так что случайные слушатели необоснованно подозревали его в стороннем влиянии. Радловский всё понимал. Разве может быть пронизано подлинным гуманистическим оптимизмом наследие человека исповедующего откровенно фашистскую идеологию? Разумеется, это будет один нескончаемый мункианский вопль отчаяния и боли.

— Особенно, после того, как мы вас победили, что вам еще остаётся, кроме беспомощных стенаний? — мстительно комментировал Феликс очередной Гавин креатив.

— Вы подавитесь этим куском…! — расплывался в трансцендентальной улыбке его друг.

— Поглядим увидим, точнее выражаясь — увидим-поглядим. Ни один бандеровец не уйдёт от суда, хотя жернова истории долго вращаются…

Короче, на выступлениях в санаториях Гава пел только песни Окуджавы, Высоцкого, Галича, Башлачёва, Цоя, Визбора или Михаила Анчарова. Отдыхающие ценили его за это. Здесь он пользовался намного большей популярностью, чем среди собственных фанатов. Особенный отклик вызывали попурри из песен на музыку советских композиторов и собрание романсов. Они давали самые впечатляющие сборы, иногда до пяти тысяч в шляпу за вечер. Гава не любил ни советских песен, ни романсов и тяготился пристрастиями этой публики, но надо ведь было за что-то жить, содержа семью.

Когда Феликс впервые напросился в сопровождающие, его друг сильно удивился, а когда узнал в чём подвох не на шутку расстроился.

— Не огорчайся, — положил ему на плечо руку продавец игрушек. Гава среагировал мгновенно, пытаясь осуществить захват, но прыткий увертливый Феликс выскользнул.

— Не понимаю, какая муха тебя укусила, — сказал он. — Мы ведь как мушкетёры, один за всех.

— Годами унижаешься, стоишь на панели как шалава, потом появляется фраер в чёрном и за один вечер делает твой сезонный сбор.

— Я могу поделиться, учитывая что использовал твою площадку. Пяти процентов тебе хватит?

Гава насупился.

— Нет? Тогда может быть десять сделают меня убедительнее? Я получаю не больше тридцати с каждой закрытой сделки, а если сумма выше ста тысяч за день и того меньше. Это форменная дискриминация ихнего продавца года. Крим сама говорила, что в одиночку я поднимаю столько же, сколько прочие дилеры. Только вот их доходы не урезают дополнительными налогами. Это возмутительно!!

— А ты изменился, — сказал Гава, покачивая носком ботинка, как маятником.

— В каком смысле?

— Можешь напрячь воображение и подумать о чём-то кроме денег?

— Да ну, фигня! Я вообще о них не думаю…!

— Правда?

— Чистая правда.

— Да, в этом присутствует определённая логика. Зачем думать о деньгах человеку у которого их и так куры не клюют!?

— Это только со стороны кажется, что денег бывает много. Когда я пристрою тебя к нашему бизнесу и ты начнёшь зарабатывать, то поймёшь что вложить такую ничтожную сумму нереально, а профукать пóшло, хотя и не составляет труда. Думаю, ты заслуживаешь десяти процентов, у тебя ведь дети… А что, мюзикл для гомосеков не даёт путёвку в новую жизнь?

— Ты можешь сменить тему? Иначе я расстроюсь и тебя удавлю. Ни копейки от тебя не возьму, потому что все твои деньги имеют явный криминальный шлейф. Когда Крым будет освобождён…

— Упс… Ошибочка, мы уже освободили его от вас.

— Когда Крым будет освобождён обратно, следственная комиссия по коррупции наверняка выйдет на твой след…

— Думаешь, они поверят, что я тебе не отстёгивал? Решат что ты в доле, лучше пользуйся пока можешь…

— Благодарю, но я верю в закон, который работает в цивилизованных странах. Так что лучше останусь голодным, но с чистой совестью и на воле.

— Если я обналичу некоторую сумму, возьмёшь? В качестве подарка?

— Нет.

— Ну тогда до свиданья, друг мой. Обидно, что не сработались.

— Постой. Я же не говорил, что ты не можешь сопровождать меня. Делай свои продажи, только после того, как я обойду зрительный зал со шляпой. Посмотрим, чья возьмёт, глядя на мир стратегически, а не тактически.

— Это благородно. Но глупо.

— Силу расчёта переоценивают.

Разумеется, Феликса можно было назвать кем угодно, но только не мироедом. На следующий день он подловил в парке жену Гавы, гуляющую с ребёнком, и предложил ей её долю. Женщина оказалась умней и согласилась без всяких колебаний.

— Только так, чтобы Гава никогда не узнал об этом, — поставил единственное условие продавец игрушек, — иначе он никогда не забудет, и не простит.

— Можешь быть спокоен, — криво усмехнулась Гавина супруга.

0010100

Во время программы Влад оставался в машине, читая книгу.

— «Тюремные тетради», этого итальянского …коммуниста, — ткнув пальцем в корешок подмигнул Феликс.

— Карл Шмитт, «Определение политического», покачал головой шофёр.

— Решил сменить ориентацию?

— Стремлюсь быть разносторонне подкован.

— Ну-ну… Смотри главное, не засни над этой невесёлой наукой. Буду со щитом часа через полтора. Сегодня удивительно перспективная публика, печёнкой чую…

На самом деле реализатор продукции KSV лукавил. Ничего хорошего сегодняшний вечер не сулил. Третью неделю путешествуя по санаториям с Гавой, Радловский сделал для себя немаловажное открытие. Под романсы и песни советского периода продажи шли на ура, под Высоцкого или Башлачёва — выше среднего, под Окуджаву Визбора или Анчарова — так сяк, под остальных рок-исполнителей и бардов — слабенько. Но была персоналия, дающая результат ниже плинтуса. Третий раз сегодня Феликс собирался присутствовать на вечери памяти Галича. За два первых ему с трудом удалось втюхать одну коробку, какому-то подозревающему всех и вся персональному пенсионеру из Урюпинска. Радловский подозревал, что покупатель приобрёл товар с единственной целью приобщить его к делу после того, как вскрыл конверт с рекламным буклетом и пробежался по строчкам текста глазами. Нехорошее предчувствие нахлынуло на Феликса тут же, едва он считал изменившееся выражение с лица потенциального клиента. Феликс считался основным на Южном берегу физиономистом. Правда он плохо угадывал по лицам людей мысли, поскольку совершенно не имел понятия о том каким образом менее высокоорганизованные существа думают, зато на ура предсказывал дальнейшие поступки и их плачевные последствия. Погрешность была настолько мала, что можно было смело сказать, что наш странный друг никогда не ошибается, хотя ради точности следует отметить, что пару раз за свою психологическую карьеру он допустил мелкие промахи. Глядя на лицо возможного покупателя тогда, он подумал, что возможно их с Гавой повяжут тут же, на месте предполагаемого преступления. Во рту отчётливо наметился характерный привкус, а поджилки нефигурально затряслись. Феликс с трудом подавил навязчивое желание развернуться и спастись бегством. Он знал, что бегать наперегонки с законом равнозначно признанию собственной вины. Что касается предполагаемого состава преступления, Радловскому было строжайше запрещено заглядывать в конверты с рекламой и говорить при продажах о каких-либо свойствах своей продукции. На этот счёт были получены не допускающие никакого параллельного толкования инструкции от зеленоглазого Эрика.

— Но как можно продавать кота в мешке? — даже возмутился Феликс.

— Именно! — нордически улыбнулся в ответ руководитель Крымского филиала компании. — Вы употребили сейчас очень точное устойчивое выражение, нами многоуважаемый сотрудник. Разрешите я буду пользоваться им, инструктируя других продажников?

— То есть, это типа такая игра? Правильно ли я вас понял? Вас не интересуют результат, вам важно понять насколько я не облажаюсь?

— Нас весьма волнует результат. Но ваши показатели имеют значение намного большее. От них зависит, как быстро вы продвинетесь на следующую ступеньку в иерархии, разумеется если продвинетесь вообще. Будем смотреть правде в глаза, этот уровень оказался фатальным для многих, подававших ранее неординарные надежды.

Пока в голове героя хаотически и волнообразно воспроизводились воспоминания, пока он строил свою защиту в воображаемом суде, туча на лице персонального пенсионера из Урюпинска будто бы прояснилась. Протянув Феликсу буклет, он с улыбкой на лице заявил, что желает вскрыть и протестировать образец.

— Это невозможно, — мотнул головой мой друг. Вам даётся неделя на то, чтобы понять соответствует ли ваш прототип указанным в проспекте ожиданиям и сделать выбор… Я, как посредник, не вправе как-то участвовать в вашем эксперименте. Это означало бы встать между вами и вашей мечтой.

— У меня нет недели, — продолжая улыбаться хищно впился в продавца глазами настойчивый пенсионер. — Завтра утром я уезжаю.

— Тогда я ничего не смогу для вас поделать.

Упорный старик полез в портфель и выложил на соседнее кресло наличные в банковских упаковках.

— Здесь на двадцать процентов больше. Единственное условие, минимизировать формальности.

Феликс достал из кармана телефон.

— Не нужно никому звонить, — сделал предостерегающий жест старик. — Договоримся между собой.

— Не получится.

Персональный пенсионер из Урюпинска набрал в лёгкие воздуха и замер, глядя на Феликса снизу вверх, казалось готовый в любой миг броситься в атаку. Феликс улыбался в ответ.

— Ладно, — выдохнул крепкий пенсионер и достал из кармана удостоверение сотрудника ГРУ. Вынимай свои протоколы, будем заполнять.

— К сожалению, для осуществления сделки требуется гражданский паспорт. Иные документы не могут его заменить.

— А ты упёртый, — скаля зубы выразил своё окончательное суждение человек из Урюпинска, причем сказано было скорее одобрительно, чем в негативном ключе.

Вечером, пересказывая Кримгильде происшествие, Радловский выразил опасение что его профессиональной карьере настал решительный конец.

— Нет ли у тебя ресурсов, чтобы переправить меня с новой личностью в какую-нибудь средиземноморскую страну? Я не люблю Магадан.

Крим набрала чей-то номер, произнесла пару фраз по-эстонски, потом долго качала головой и сдержанно кивала, принимая ответ.

— Всё в порядке, — заверила она, убрав телефон. — Это была рабочая проверка. Ты с честью её выдержал.

— То есть…?!

— Он наш. То есть, он действительно отставной офицер и приехал из Урюпинска, но вот уже несколько лет он консультирует корпорацию по вопросам внутренней безопасности.

— Он что, нарочно пытался меня спровоцировать…!? — от возмущения на лоб у Феликса полезли глаза.

— Тебя утешит, если я скажу что ты первый из всех, кто выдержал этот тест? — она провела пальцами по его щеке…

— Как он вообще узнал, что я буду в этом клубе этим вечером? У меня до последнего были другие планы, позвонил Гава и пришлось всё переиграть.

— Никто ничего не знал. Всё произошло спонтанно, и это невероятная удача для нас. Теперь твоё дальнейшее повышение вопрос пары месяцев, а следуя протоколу его следовало ждать не раньше чем через год, может даже через два.

— Меня устраивает нынешнее моё место. Мне не нравится одно — когда мне не доверяют.

— Чем выше уровень допуска, тем больше доверия, поверь мне…

— «Поверь мне» — так говорили все мои бывшие с единственной целью заставить совершить какую-нибудь мерзость. Я не люблю быть болваном в старинном польском преферансе. Я — игрок.[1]

— Да, любимый, ты — мой игрок. Я — твоя арфа.

Сегодня был третий вечер памяти Галича в этом сезоне.

[1] Трудно сказать, осознавал ли сам Феликс данную аллюзию, или у него вырвалось это спонтанно…

0010101

Феликс собирался откосить. Устроить себе выходной, отправиться в Ялту, побродить по набережной. Возможно зайти на выставку живописи, дабы попререкаться с местными художниками. Несколько лет назад он увлекался резьбой по дереву и его работы участвовали в городских вернисажах. Они даже получили одобрительную оценку у профессионалов, но проницательный Феликс уловил, что живописцы с некоторой снисходительностью относятся к артефактам прикладного искусства и их ваятелям. Он потребовал, чтобы к нему относились на равных. Худсовет объяснил, что для этого нужно сотрудничать и упорно трудиться на протяжении долгих кропотливых лет. Обидчивый Феликс полез в бутылку и не представил свои работы в следующем квартале. Пути художников и его пути казалось неминуемо разошлись, но тем не менее он продолжал сохранять приятельские отношения со многими членами данного сообщества и любил бывать на открытиях в городском выставочном зале. К тому же, кто-то из народных художников вполне мог заинтересоваться его игрушками, подобную вероятность Феликс оценивал невысоко, но всё же ждал от работников пленэра намного больше, чем от поклонников Галича. Но в последний момент позвонил Гава и сказал, что завклубом и директор санатория Дюльбер наслышаны о Радловском, заинтригованы и желают во что бы то ни стало познакомиться с ним сегодня, после вечера…

— Не могли бы они подождать до советских композиторов, или до романсов…?

— Они не из тех, кто привык ждать. Если не появишься сегодня, могут заблокировать твой пропуск. Кроме того, при наихудшем развитии событий, могут обзвонить остальные места с которыми я работаю и договориться, чтобы туда тебя тоже не пускали. Не говоря уже про то, что ты и меня подставляешь… Совершенно не уверен, что у них с тобой пройдёт гладко.

Скрипя сердцем, Феликс изменил планы.

Он специально подгадал так, чтобы успеть к самому финалу клубного мероприятия. Гава только что сообщил, что поэта Галича подавившего в себе рабско-иждивенческую психологию и решившегося на свою одиссею в открытом океане свободного мира убило током, и что судя по всему к обстоятельствам этой бессмысленной и трагической гибели напрямую причастно КГБ и косвенно — весь русский мир.

— Еще Николай Гоголь превосходно описал наши реалии, которые мало изменились за двести лет, — продолжал лектор. — Экзистенция мыслящего человека, оказавшегося волею судеб в бешеных объятиях русского медведя, больше напоминающего по правде гигантского спрута, чем это симпатичное млекопитающее…

На этих словах докладчик прервался и с укоризною посмотрел на заднюю дверь в которую только что тихо проскользнул наш главный герой. Вслед за взглядом Гавы немногочисленные люди в зале тоже стали оборачиваться. Едва склонив голову, как будто в деликатном приветствии, Феликс шел по проходу к сцене, напоминая голливудскую звезду собравшуюся получать своего очередного «Оскара». Он был в черном, и одежда на нем больше не свисала, как на большинстве местных жителей, потому что Крим при помощи своих стилистов подобрала новый гардероб в точности по фигуре своего бойфренда. Облагороженный образ и так всегда безукоризненного Радловского представлял нечто среднее между экипировкой братков группировок Дзюбы и Гая Калигулы, истреблённых поголовно еще в начале второй половины девяностых, имиджем Анатолия Каурого и прикидом неформала из благополучной семьи.

— Русский мир это ты, идиот… — почти беззвучно произнёс Феликс, опускаясь в пустое кресло в первом ряду. Слов было не разобрать, но Гава прочёл по губам или догадался, а по его изменившемуся выражению круглой физиономии угадали и все остальные. Зрители неуютно заёрзали. Феликс медленно поднялся, обернулся к залу и отвешивая учтивый полупоклон произнёс голосом помудревшего Карабаса Барабаса:

— Продолжим же мою прекрасную комедию… Нашу комедию, дорогие сограждане. Не смущайте оратора.

Гава налил себе кока-колы из бутылки. Вид шипящей темной жидкости вызвал внезапный всплеск психосоматических воспоминаний в ясной башке Феликса, так что нашего героя непроизвольно едва не вывернуло наружу. Он подавил этот импульс…

— …песня «Когда я вернусь», — продолжил лектор поднимаясь и перебирая струны снятой со спинки стула гитары, — песня, которую я хочу спеть напоследок, представляет собой последнее эхо угасающего рабского сознания. Мой побратим, Феликс, которого вы все только что видели и который с недавнего времени встал на сторону самого оголтелого мракобесия и беспощадной реакции, упрекнул всех нас что якобы мы тоже русские.

— Быть русским — настоящая гордость и чистый восторг! — поднялся из последних рядов бородатый мужчина в очках с седеющей курчавой шевелюрой, скрытой заломленным на бок лихим беретам, — никакие картавые окуджавы и заведомо бездарные местечковые ораторы не испоганят нам этого упоения.

Казалось назревал скандал. Феликс поднялся со своего кресла во второй раз и тихо, но отчетливо отчеканил:

— Гава — мой друг, со всеми своими божественными тараканами в бестолковой башке. А тебя, мил человек, мы здесь знать не знаем… Может ты провокатор, подосланный из СБУ с целью разрушить наше единство, примирение и согласие. Еще раз пикнешь, клоп, раздавлю и твоей вонючей тушкой узоры на стене выведу. Как орнамент с вышиванки.

Скорее от неожиданности, чем от страха мужчина ненадолго лишился дара речи. Он начал проваливаться, вернее сползал под кресло переднего ряда.

— Продолжай, маэстро, — благосклонно дал отмашку Феликс.

— Вот расставишь мир по местам, а потом мой странный друг удивит меня и снова всё перепутает, — Гава разулыбался, становясь похожим на огромного сибирского кота… Иногда и правда бывает страшно жить, господа, потому что забываешь что на свете еще остались настоящие друзья. Гоголь описал русский мир, как нарисованный мелом, по сути своей фантомный круг, который обступают серый силы ужаса и подавления всего индивидуального, затхлый мирок в котором душеньке покойно и тесно, пока не призовут Вия… Это слабая и трусливая позиция, но может ли индивид в одиночку противостоять бесправию и серости? Ни единой минуты, господа… Мы все понимаем, что едва оказываясь за пределами слепой зоны оказываемся абсолютно бессильны против могущества полицейского уицраора. Но не будем унывать. Александр Аркадьевич Галич вслед за Гоголем указывает нам путь к свету, путь бегства от неизбежного.

— Херня! — закричал вновь обретший дар речи мужчина в берете из заднего ряда. — Нет, я конечно же понимаю, что вы здесь все свои, что в чужой монастырь со своим уставом не суйся, и что ваш друг, мон шер, очевидно обладает всеми замечательными качествами неотъемлемыми для русского человека… Но ему здорово промыли мозги, а этот санаторий, насколько мне известно представляет из себя объект федерального подчинения… Так что, мне есть до этого дело, и я как неравнодушный гражданин самой прекрасной в мире страны не могу оставаться в стороне.

— Выведи его, Влад! — приказал Радловский шофёру, которого вызвал по телефону и который незамедлительно возник в дверях…

— Я …попросил бы без рук! Вы имеете дело с известным философом Эдуардом Артамоновым, колумнистом портала «Русская колея», автором монографий и поэтических произведений…

— Очень приятно. Я — Феликс Радловский, представитель инновационного сообщества, представляю здесь корпорацию, занимающуюся нанотехнологиями… Дамы и господа, раз уж зашла речь, прошу ознакомиться с нашими разработками, прежде чем мой друг Сергей Гавренко закончит свою поучительную историю о Галиче. Мне не близок Галич, господа, и вероятно если он близок вам вы смотрите в будущее с тревогой и не захотите стать нашими волонтёрами. Тем не менее, любой желающий имеет возможность за символическую сумму приобрести у меня реальный прототип. После лекции меня можно найти за столиком, в фойе, извините что отнял у вас пару минут. Гава, продолжай!

В совершенном смятении лектор провел рукой по струнам и запел:

— Когда я вернусь, ты не смейся…

Феликс, раздавший всем присутствующим конверты молча покинул зал. После концерта первым к нему подбежал, одышливо семеня, давешний скандалист:

— Вы понимаете, что то что вы предлагаете — мерзко и подрывает основы…?

— Я никому ничего не предлагаю, но если вы сделали свой выбор проходите мимо.

Артамонов достал паспорт и заявил, что желает приобрести сразу же два прототипа — женскую и мужскую версию.

— Регламент запрещает. Один гаджет в одни руки, в соответствии с моделью предусмотренной проектировщиком, — бездушно оттарабанил Феликс, не вникая в смысл заученных формул. Артамонов ругнулся и исчез, оставив Радловскому свой паспорт и наказав оформлять бумаги. Происшествие на лекции очевидно как-то повлияло на привлекательность гаджета, потому что у столика уже образовалась небольшая толпа. Аккуратно выводя буквы Феликс заполнил пять контрактов. Повертел в руках паспорт исчезнувшего философа-патриота, отложил бланки для шестого формуляра в сторону. Из зала вышел Гава, щурясь на свет и перекатывающейся походочкой подошел к приятелю.

— Ну и как успехи…? — поинтересовался продавец игрушек.

— Какая-то невероятная фигня. Почти три тысячи, мелкими купюрами, полтоса не хватает… Я думал, мы останемся на бобах… Оба. У тебя, как вижу, тоже удачный день?

— Пятеро и один динамщик. Слушайся меня всегда, сынок, и успех…

— Это неприемлемо! — взорвался Гава. — Если меня не прикроют после сегодняшнего, следующий скандал будет крайним. Пойми, мы оба тут на птичьих правах, администрация в любой момент может дать пинка.

— Не спеши, дождись результатов сегодняшнего саммита. Мы на волне фантастического успеха…

Гава открыл было рот, собираясь ругаться, но тут вернулся Артамонов, волоча за руку какую-то упирающуюся дебелую молодушку.

— Мне и ей, по одному прототипу. Вот её паспорт, вот документы. Вот наличные, надеюсь с этим не будет проблем?

— Клиент всегда прав, — ответил Феликс, пожимая Артамонову руку. — Спасибо, что отдаёте предпочтения нашим замечательным разработкам.

— Как будто им есть аналоги… — ворчливо заметил Артемьев. — Повторюсь: всё это гадко и аморально… Рекомендую вам настоятельно найти себя в какой-нибудь другой сфере. Когда русские придут, они восстановят поруганные устои.

— Никакой бизнес не может повлиять на устои, — ответил Радловский. — Желаю вам счастливого вечера в компании наших замечательных изделий и вашей стеснительной дамы…

В ответ на невинно оказанные знаки внимания, толстушка дёрнулась, как муха в паутине, но Артамонов по-прежнему крепко сжимал её запястье.

— Мы сделаем это вместе! — в ультимативной форме заявил он. — Прощайте!

— До свиданья…

— А весь ваш Галич просто русофобской дерьмо!! — выкрикнул философ уже оказавшись на улице, и дал стрекача едва не выронив упаковки с изделиями. Его спутница безропотно и неуклюже последовала за ним.

— Оригинальные люди, — устало заметил Гава, лишившийся пока Феликс водился с клиентами всего своего полемического запала. — Ладно, пойдём тебя представлять, только прошу: без реплик. Весь положенный текст произнесу я.

Радловский покорно пожал плечами. К удивлению Гавренко, встретили их на редкость приветливо, всячески обхаживали, предлагали чай пуэр, а потом спросили на каких условиях корпорация может предоставить свои изделия сотрудникам санатория. Феликс обещал уточнить, намекнув что условия могут оказаться интересными.

— Поразительно, — пролепетал Гава после того, как их с реверансами выпроводили за дверь. — Походу, путинская Россия окончательно звезданулась…!

0010110

— Итак, дражайший друг, мы с большим интересом наблюдаем за вашими достижениями и успехами, — доверительным тоном сообщил брюнет с седой прядью в волосах, взяв Феликса под руку и уводя от гостей к окну.

— Отсюда? — переспросил наш замечательный друг, скептически окинув взглядом достопочтенное собрание. Разумные сомнения в компетентности и вменяемости всех этих людей имели под собой некоторую почву, на чём мы возможно остановимся чуть погодя…

— У вас неповторимое чувство юмора, — заметил собеседник, улыбаясь как будто нехотя. Он взял с подноса у проплывающего мимо официанта два бокала, из одного пригубил, а второй предложил продавцу игрушек.

— Благодарю вас, — учтиво, согласно с собственными представлениями о тонкостях светской жизни и этикета, выставил вперёд обе руки Радловский. Он вглядывался в лицо мужчины пытаясь вспомнить виделись ли они раньше или просто новый знакомый до странности напоминает кого-то из прошлых жизней. Брюнет был очень похож на одного из французских актёров второго плана, чья физиономия постоянно мельтешила на фоне общепризнанных звёзд и на одного телеведущего советской эпохи, оказавшегося в зените славы как раз в тот момент, когда Титаник системы начал медленно погружаться на дно. У того ведущего была какая-то говорящая фамилия, не то Репетилов, не то Скалозуб… Как и новый знакомый Феликса, он, выходя в ночные эфиры, надевал фрак и из-под рукавов также вытарчивали безукоризненно белоснежные манжеты. Вообще, руководство корпорации, очевидно представленное в этой зале, представляло из себя нечто среднее между членами ГКЧП, гостями передач того давнего телеведущего и массовкой бюджетного зарубежного фильма конца семидесятых, повествующего нам про светскую жизнь. «Прибалты, — подумал Феликс снисходительно, — чего с них еще-то возьмёшь…» У нашего друга были собственные весьма придирчивые требования к настоящей роскоши. Здешний бомонд был слишком дряхл. Помимо брюнета, его самого и порхающего между начальством подобострастным мотыльком Эрика, самому молодому из гостей было по меньшей мере за семьдесят.

— Никогда не отказывайтесь, когда кто-то из стоящих выше на социальной лестнице оказывает вам знаки внимания, — настойчиво подчеркнул брюнет, вкладывая бокал в непослушные пальцы Феликса.

— Благодарю вас еще раз, но я не могу больше пить… И к тому же, моё кредо заключается в том, чтобы сорить добром, а не требовать его у других. Мне невыносима мысль, что я могу оказаться должен кому-либо, даже по нелепому стечению различных недоразумений. Вы меня понимаете?

— Разумеется, — кивнул собеседник приятно улыбаясь. — У вас необычайно развито чувство эмпатии. Должно быть это жертвенные русские гены.

— О, тут вы полностью заблуждаетесь. Я не альтруист, вот ни на столько, — Радловский сложил большой и указательный пальцы так, будто сжимал в них только что снятую с лацкана соринку. — Вернее я разумный альтруист. Вкладывая разного рода услуги в окружающих меня людей, я рассматриваю это как перспективные инвестиции.

— Человеческий фактор — крайне рискованное и проблемное вложение, — вздохнул брюнет, закатывая глаза. — В этой компании я на протяжении долгих лет отвечаю за кадры и могу с вами по секрету поделиться: моя работа незаметно превратила меня в законченного мизантропа…

— Должно быть вы глубокий и проницательный человек. И я тоже ни во что не ставлю людишек, тем не менее, демонстрировать своё презрение им получается себе же дороже…

— Вы безусловно правы. Как я завидую нашим инженерам, прекрасному Карлу Густавовичу и его команде… Вы ведь уже знакомы с Карлом!?

— Не припоминаю.

— Правда? Мне казалось, вы в отношениях с его замечательной сестрой… Возможно, до меня донесли неправильно обработанную информацию…

— Постойте… Крим — сестрица этого вашего Карла!?

— Простите за мою придирчивость, но Карл Густавович в такой же степени мой, как и ваш. Дело его принадлежит всему человечеству, оно огромно.

— Да-да, ну конечно! Не то чтобы я не принимал ваши слова на веру, но сегодня мне совершенно не с руки с вами спорить, простите… Я запамятовал ваше имя, мне очень стыдно в этом сознаваться но…

Лицо собеседника приняло загадочное и кажется немного торжествующее выражение:

— Открою вам маленький секретик, — склоняясь к уху продавца игрушек интригующе прошептал брюнет, — мы не были представлены… Зовите меня Вольдемар, если так вам будет удобно. Вам ведь не доставит это большого затруднения, Феликс Альбертович?!

— Если нас не знакомили, так откуда вы знаете по имени меня, Воль… Простите, а отчество у вас имеется?

— Я слишком долго живу в Европе, которая чем-то напоминает мне русское зазеркалье. У нас там всё наоборот. Второе имя сообщается по большому секрету лишь самым близким и сокровенным друзьям, а от подавляющего большинства остальных держится в тайне.

— Говорят Европа сильно деградировала за последние двадцать–тридцать с чем-то лет?

— Мне так не кажется.

— Ну как-же!? А засилье мерзких извращенцев и понаехавших дико орущих арабов… Постойте, — на лице Феликса запечатлелся след ужасного подозрения, — Вы ведь не один из них.

— Я?! — искренне удивился джентльмен, — что же по-вашему, я напоминаю верещащего араба… Или может быть пака?!

Феликс смутился:

— Нет, я конечно же не это имел ввиду… У вас слишком благородная, я бы сказал нарочито аристократическая внешность… Именно по этому мне неудобно звать вас так вот запросто по имени.

— Вам придётся подстраиваться под наши стандарты, — заявил собеседник сухо.

— Простите, я вовсе не хотел вас обидеть… Тем не менее…

— Обидеть меня?! Будьте покойны, вы на это критически неспособны. Но продолжайте.

— Вы ведь …нормальный?

— В каком таком смысле?

— Вам ведь нравятся женщины?

— Женщины? — удивился Вольдемар. — Не больше, чем мужчины. Как я уже успел заметить, люди мне вообще нисколько не нравятся. Но вы ведь, должно быть вкладывали в свой вопрос нечто другое!? Желали узнать, не являюсь ли я гомосексуалистом? Да не краснейте, как второгодник.

Непринуждённая прямота собеседника и правда окончательно сбила Феликса с толку.

— Прошу меня извинить, — промямлил он, все еще держа в пальцах ножку непочатого бокала, на донышке которого кажется плескался коньяк. Возникло настойчивое искушение это проверить…

— Не за что извиняться. Я человек консервативных взглядов, как и все находящиеся сейчас в этой комнате. Возможно Карл Густавович и мыслит, что называется шире, но это всего лишь, так сказать капризы гения. Да, пожалуй мне всё же нравятся женщины. Но только в этом смысле. Прошу понять меня правильно.

— О, благодарю вас! Как будто камень с души свалился.

— Уверяю вас, та Европа которую теперь будете представлять и вы, как один из нас всё еще жива. Хотя её и не увидишь больше по телевизору.

— Вы говорили, что живёте в Европе достаточно долго…

— Давайте проясним. Живу — слишком расплывчатое понятие. Сегодня я здесь, а послезавтра планирую быть на Филиппинах. В конце недели у меня запланирован саммит в Рио. Скоро и вы поймёте, что современный человек является номадом. Но Европа с некоторых пор является моим домом. Туда приятно возвращаться.

— Правильно ли я вас понял, что так было не всегда?

— В каком-то смысле не всегда, в каком-то напротив. Когда-то и Россия была Европой, друг мой!

— Следует ли вас так понимать, Вольдемар, что вы русский!? По происхождению ли, по факту рождения или еще как — не важно!!

— Русский? — переспросил брюнет и на минуту задумался, как будто вопрос нашего друга впервые за всё время беседы завёл его в некоторый тупик, — да, пожалуй что и русский! Во всяком случае, я имею намного больше прав так называться, чем те, которые применяют это имя к себе сегодня.

— А ежели так, то извольте по русскому обычаю называть вас по имени-отчеству. Как прикажете?

— Ну, допустим, Владимир Кириллович, — отвечал Вольдемар с явной неохотой. Поймите, мой милый друг, что мы живём среди людей с несколько иными стандартами. И должны подстраиваться под их ценности, мимикрировать, быть отзывчивее, как предлагал нам Достоевский.

— Я не люблю Достоевского, — выпалил Феликс.

— Правда? Это досадно. Невозможно понять настоящую Европу, не погрузившись в Достоевского целиком, поскольку его творчество…

— У меня нет ни малейшего желания любить вашу стерильную Европу. Мой выбор Россия, и это навсегда!

— Россия Достоевского и остальных русских писателей это и есть подлинная, не осквернённая набегами грядущих хамов Европа. Это последний бастион цивилизации, корректней — один из последних бастионов, чтобы не показаться вам упертым ватником.

— Я — ватник и горжусь этим…

— Вот и прекрасно. Вопреки своему чудовищному упрямству, Феликс, вы еще способны тянуться к чему-то лучшему. Искать ответы и иногда находить их. Человечество совершенно утратило способность к обучению, если это не касается чисто технических вопросов. В наши задачи входит вернуть ему былую славу.

— Это звучит слишком амбициозно для таких… — Радловский осёкся, повертел головой по сторонам. Ему удалось поставить бокал на поднос очередному дефилирующему мимо них официанту. Вольдемар, или Владимир Кириллович одобрительно улыбнулся, проследив за его действиями:

— Продолжайте, друг мой, что же вы внезапно стушевались? Позволите мне на правах старшего открыть вам один маленький секрет? Светский человек может попадать в самые неожиданные и неприглядные ситуации, но он никогда не должен показывать своего смущения. Казаться невозмутимым и ироничным, порою смешным, но не жалким — вот самое высокое в этом мире искусство.

Он замолчал. Феликс не знал, как поддержать беседу.

— Так о чём мы говорили…? Вы выразили сомнение в способности этих людей держать руку на пульсе!?

— Какие-то старпёры!

— Браво, мой милый! — зааплодировал Вольдемар. — Не бойтесь показаться неотёсанным и грубым, гораздо уже скверно притворяться.

Внезапно он поскучнел.

— Карл Густавович задерживается. Очевидно у него полно работы, ведь он один решает действительно важные для грядущего задачи. Вы позволите мне, воспользовавшись этой заминкой, представить вас тем, кто принимает настоящие решения, не зависящие от сиюминутных безумств публичных политиков? За мной, мой друг.

Вольдемар пригласительно мотнул головой, и они двинулись в сторону присутствующих.

0010111

Наперерез им шел улыбающийся Эрик:

— Наш дорогой Феликс, — приветствовал он продавца игрушек, протягивая тому бокал искрящегося янтарём напитка, — извините, что не мог уделить вам немного внимания раньше. Собственно, этот небольшой вечер должен всецело принадлежать вам. Вы — главное событие текущего года. Конечно, до декабря еще отчень-отчень много времени…

Последнюю фразу руководитель Крымского филиала произнёс с нарочитым прибалтийским акцентом и замер, уставившись на собеседников, ожидая что они оценят шутку. Но Владимир Кириллович рассеяно рыскал глазами по залу, пытаясь найти среди присутствующих какого-то ценного кадра, а Феликс всё больше хмурился, сжимая в кулаке ножку бокала. Его всецело поглотило рассуждение о том, что вселенная посылает порой противоречивые знаки… Наблюдательный Эрик ухмыльнулся:

— Вы можете пить совершенно спокойно, это прекрасный сидр. Безалкогольный, выдержанный в дубовых бочках на родине великого Хайне. Вам нравятся элегии Хайне, мой господин? Ха-ха-ха, это риторический вопрос. Ваши проблемы с алкоголем не усугубятся.

— У меня нет никаких проблем с алкоголем, — уточнил Феликс, — проблемы это вообще не про меня!

— Ну разумеется, — поспешил согласиться молодой человек. — Проблемы могут возникнуть у социума, но не у вас. Будьте покойны, наш сидр их не доставит.

— Это киберкатастрофически мило с вашей стороны…! — Феликс поднял бокал, потом поднёс его к губам, пригубил, — ваше здоровье!

— Что значит киберкатастрофически? — насторожился Эрик. — Это какая-то аллюзия, или скрытая угроза?

— Ваш друг открыл мне вашу страшную тайну, — Феликс хлопнул брюнета по плечу, тем самым возвращая его в свою кожу. — Вы все инопланетяне, а нас с ним похитили…

— Мне очень приятно, что вы с Вольдемаром успели найти общий язык, — натянуто улыбнулся Эрик, до которого похоже пока не дошел нехитрый смысл шутки его подчинённого. Позволю себе повториться, мне очень жаль, что вас задвинули в тень на вашей же собственной вечеринке. Но мы так редко собираемся вместе, особенно во внерабочей среде… Руководство KSV без исключения состоит из великих людей, незаслуженно забытых. То есть заслужено сохраняющих анонимность и не слишком афиширующих свои беспрецедентные достижения, понимаете меня…?

— Честно сказать!? Ни слова не понял… То есть все слова по отдельности, ни одной связной мысли.

— Тайное станет явным… Выдели ли вы когда-нибудь совместный клип Дугина и Курёхина…?

— Это вы у Гавы спросите, он у нас эксперт по всему маргинальному… Вы знаете Гаву?

— Упитанного парня, которого вы используете, совершая свои умопомрачительные продажи?! У меня нет причин испытывать к нему какой-либо интерес. Хотите еще сидра?

— Благодарю вас, но покуда воздержусь…

— Õige, правильно. Итак, вы с Вольдемаром успели подружиться?

— Ваш мажордом забавный…

— Мажордом…! — фыркнул брюнет, — то же самое я мог бы сказать и о вас, друг мой!

— Вы же сами намекнули, что работаете с челядью!

— С кадрами, мой дорогой, с кадрами. В частности с вами…

— Я не кадр. Я даже не человек.

— Да ну. И кто же вы, если не секрет.

— Будда. Вас устроит такой ответ? Хотя технически он и не соответствует реалиям.

— Мы сработаемся, — пообещал Вольдемар, глядя в глаза руководитель филиала, который похоже в чём-то сомневался. — Мне нравятся оригиналы. Они привносят в предсказуемую миссию свежую элегантную струю…

— У меня нет никаких иллюзий насчёт нашего друга, — заговорил Эрик, — именно потому я уверен в нём, как в любой выдержавшей промежуточные испытания модели. Вы, Вольдемар, вот что серьёзно меня беспокоит…

— Я-а?! После стольких лет работы бок о бок вы позволяете себе сомневаться в моём функционале? Да кто вы такой, в конце концов?!

— Я — сын своего отца. Уже одно это превращает всё в дело всей моей жизни.

— Не хочу обсуждать это с вами. Буду общаться только с Карлом напрямую. Где его, между прочим, носят антропоморфы!?

— Мой брат задерживается. С испытаниями новых прототипов возникли кое-какие-то сложности.

— И вы решили под шумок всё сделать самостоятельно? Появился хороший повод пометить территорию?!

— Не забывайтесь, Вольдемар. Иначе…

— Что…?! Если вы и так собираетесь вышвырнуть меня из проекта, каков может быть инструмент давления?

— Никто не собирается вышвыривать вас из проекта. Все ваши кадры останутся с вами… Но сегодня, когда мы столкнулись с чем-то воистину необычайным… Мне кажется, благодаря нашему другу возможен прорыв. Поэтому ему необходимо подобрать самого лучшего куратора из возможных…

— Ни у кого за плечами нет такого опыта работы, как у меня.

— Это верно. Вы предельно консервативны, за что мы вас безмерно ценим. Но иногда всё же приходится нарушать инструкции и рисковать.

— Вы ходите по тонкому льду, Эрик Густавович. И к тому же противоречите самому себе…

— Разве…?

— Только что вы говорили, что у нас нет права на ошибку. А теперь рассуждаете о повышении риска.

— Мне самому не слишком приятны подобные методы. Как и вы я с опаской гляжу любые перемены. Они не сулят ничего, кроме неприятностей. Но порой наступает момент, когда небольшие неприятности должны воспрепятствовать началу системного кризиса… Мы стагнируем, вам не кажется.

— Человеческий материал это всегда стагнация. В отличие от технологий, люди не развиваются.

— Но если мы не сможем это переменить, тогда наша идея обречена.

— Наша идея целиком зависит от успехов Карла. Мы с вами либо будем создавать ему условия, либо начнём путаться под ногами.

— Иными словами, вы сами не выражаете заинтересованности в нашем друге.

— Отнюдь. Это вы одержимы ложной идеей, что из Феликса Альбертовича можно выжать что-то сверх того, что он и так, по доброй воле способен вам дать.

Услышав своё имя, Радловский, который впал было в сомнамбулическое состояние и даже начал клевать носом на ходу, встрепенулся:

— Эй, горячие эстонские парни! Вы что же, всё это время обо мне спорите?

— Не вполне, — Эрик приобнял продавца игрушек за плечи, — Мы хотим доверить вам работу с другими продавцами. Вы по-прежнему можете заниматься распространением гаджетов и получать за это свои комиссионные, но основной задачей для вас станет обучение других реализаторов. Как вам такая идея?!

— Чему я могу их научить? Они не смогут стать мной, даже если от стараний энергия чи полезет у них из ушей. Это невозможно.

— Мы не против, если вы начнёте обучать их своей экстремальной йоге, — подавляя раздражение в голосе, отвечал руководитель филиала. — Главное результат.

— Но я не могу гарантировать результата. Это либо есть в тебе, либо нет. И если его нет, ничего уже не поделаешь.

Эрик и Вольдемар переглянулись. Руководитель филиала был немного растерян, работник с кадрами торжествующе улыбался:

— Парень что надо, — заметил он, — другой просто морочил бы вам голову неопределённое время.

— Хорошо, — принял какое-то решение Эрик, — вы не против, чтобы Владимир Кириллович был вашим наставником? Можете подумать над его кандидатурой до конца вечера. И не отметайте открывшуюся возможность. Если вы неспособны пестовать и растить продажников, вы наверное можете осуществлять искусственный отбор?!

— Это как?

— Вы сказали, либо у человека это есть, либо напрочь отсутствует. Что это, вы можете конкретизировать?

— Да хрен его знает! Это же невозможно увидеть, прежде чем оно не проснётся, а увидев невозможно описать. Всякие шарлатаны считают, что это и есть энергия чи. Но с чи можно работать, понимаете? Чи — конкретна, а это дискретно. Гуманисты считают, что это — человеческое. Но как можно назвать человеческим то, что по определению не присуще всем людям? Некоторые говорят, что это выше человека. Это неправда. Разве может быть что-то высшее или низшее в мире абсолюта? Короче, я могу свидетельствовать, когда вижу что это есть. Но когда не вижу, это не означает, что его нету, понимаете!?

— Вы — мистик…? — неуверенно переспросил зеленоглазый Эрик.

— Да ни хрена вы не понимаете! — рассердился Феликс. — Это предельно конкретная ведь, ни о какой мутотени речи не идёт и идти не может! Вы либо видите её, либо нет! И если она выражена достаточно отчётливо, это видят все. Это смысл, вот!

— Смысл?! — переспросил молодой человек растерянно и посмотрел на Вольдемара. Тот со знанием дела кивнул, мол человек знает, что говорит.

— То есть, вы утверждаете, что невозможно дать осмысленного определения смысла?!

— А как бы вы его определили, позвольте полюбопытствовать? — пришел на помощь Радловскому Вольдемар, прежде чем тот успел открыть рот. Эрик задумался.

— Хорошо, — кивнул наконец он. — Пойдёмте, мне нужно представить вас Густаву Дагмаровичу и остальным членам правления.

— У вас всё здесь происходит очень медленно. Мне бы хотелось выпить еще немного этого изумительного сидра. А потом я должен отлучиться в уборную. Извините, но мы люди и у всех нас пока ещё есть небольшие, но физиологические потребности…

0011000

Густав зримо всем напоминал известного актёра отошедшей эпохи Юри Ярвета. Брутальный Радловский никаких артистов по именам не помнил, кроме разве что Высоцкого с Хамфри Богартом, но, будучи человеком безусловно эрудированным, фильмы разумеется смотрел. Видел он и «Мёртвый сезон», и «Короля Лира», и даже «Солярис», который считал унылой и бесплотной нудятиной. Но в связи с банкетом для избранных в KSV вспомнилась ему совсем иная роль покойного…

— Вы — Судья, не так ли? — в лоб спросил Феликс, крепко сжимая руку хозяина вечера. Густав Дагмарович едва заметно поморщился, сконфуженный развязностью едва знакомого молодого человека, которому только что была оказана невероятная честь и который совершенно очевидно не смог её оценить. Генеральный директор KSV подумал не следует ли распорядиться вывести наглеца вон прямо сейчас, но тут на помощь продавцу игрушек, не замечавшему нависшей над головой угрозы, пришел Эрик:

— Вот за это мы его и ценим, isa… mister Феликс похож на варяжского конунга: всегда прям, бесстрашен и ведёт себя с собеседником, как с равным.

— Времена благородных бандитов прошли, — проворчал Густав Дагмарович, — сейчас мы охотнее предпочитаем сотрудничать с людьми разумными, а не дерзкими.

— И наш рационализм привёл нас к депрессиям и моральным срывам. Ты сам говорил о необходимой струе свежей крови, отец!

— Отец!? — переспросил Феликс, чьё чуткое ухо давно уловило какие-сто сложные нюансы за которые невозможно было зацепиться в обстановке совершенной загадочности… — Простите, если я ослышался.

— Вы не ослышались, юноша, — произнёс Густав с плохо скрываемой жёлчью. — Все мы в этой комнате одна большая семья, имеющая очень древнюю предысторию. Большую часть существования современной Европы, вернее в те времена когда еще впору было говорить о её существовании, мы занимали ключевые посты при королевских дворах, пока с падением порядка род наш не захудал. По человеческим меркам я представляю последнее значимое поколение, после которого мы могли полностью раствориться в настоящем. Благодаря сыну моему, Карлу и единокровному брату, генералу и начальнику штаба подобный конфуз пока еще не произошел. Мы надеемся взять реванш. С помощью таких молодых и настойчивых людей как вы, или без вашей помощи, если вы не сможете соответствовать нашим ожиданиям.

— Отец очень старомоден, но мыслит удивительно свежо и здраво, — прокомментировал этот небольшой монолог руководитель местного филиала. За архаическими оборотами и степенной манерой скрывается живой и подвижный ум, которому мог бы позавидовать любой тридцатилетний…

— Благодарю, poeg, но я не нуждаюсь ни в твоём одобрении, ни в неуместной снисходительности. Пока у меня есть силы возглавлять наше дело, я не желаю ни до кого снисходить.

— Простите моего отца, господин Радловский. Он немного резонирует…

— Я просто считаю, что снисхождение до уровня собеседника унижает его. Достойный человек в состоянии пережить то, что с ним обращаются как с равным.

— Крим… Она тоже ваша дочь…?! — задал вопрос Феликс, которому никто кажется не собирался предоставлять в этой беседе слово. Густав уставился на него с неподдельным изумлением, но ответ прозвучал обыденно и безразлично:

— Она была моей дочерью, пока не случилось то, что случилось.

— Вы же не собираетесь исключить её из семьи за то, что она переспа… Ну, в общем, я хотел сказать что сожалею, если стал причиной ваших разногласий.

На этот раз хозяин смотрел на Радловского очень долго, изредка переводя взгляд на Эрика, который каждый раз скромно кивал при этом. Когда он заговорил в следующий раз, голос значительно смягчился:

— Никто и не думает обвинять вас в чем бы то ни было. Если бы дело обстояло так, как вам могло показаться, вас бы не пригласили сюда, дабы принять в семью. Такова была последняя воля моей девочки, и хочешь не хочешь, а я обязан с нею считаться. Как бы это нелепо ни выглядело, с этого дня вы один из нас.

— Добро пожаловать в семью, — широко улыбнулся Эрик.

— Но почему сама Крим не пришла, если это мероприятие… — Феликс осёкся, прочитав в глазах Густава Дагмаровича неприкрытую ненависть. — Прошу меня извинить, я очевидно ляпнул что-то лишнее, — пробормотал он и попятился. Эрик схватил отца за запястье.

— Он ничего не знает, isa, и лучше было бы чтобы так и оставалось…

Голова старика некоторое время тряслась, как при болезни Паркинсона.

— Вам нужно познакомиться с остальными членами нашего семейства, — с трудом выговорил он совершенно стариковским, подрагивающим как и его руки треснутым голосом, — Вы уже говорили с моим племянником Гуннаром…? Наш сын Карл к сожалению задерживается.

— Hr. Радловский успел познакомиться только с Вольдемаром…

— Понимаю. Владимир Кириллович весьма словоохотлив. Попадая в круг его внимания трудно бывает выскользнуть. У вас, Феликс, может сложиться ложное представление о значимости этой персоны. Владимир Кириллович не наш. Он не представляет ровно никакой самостоятельной ценности ни для фамилии, ни для корпорации. Держим его при себе только затем, что он деловой и к тому же наш род слишком долго служил его предкам.

— Вольдемар у нас царских кровей… — пояснил Эрик, — хотя своё положение он сильно переоценивает. Как бы удачно не сложилось для нас будущее, его шансы на престол равны нулю.

— Он из семьи Романовых…!? — ахнул обычно невозмутимый продавец игрушек.

— Побочная ветвь Гедиминовичей, причем по матери и по бабке с материнской стороны. Типичный бастард.

— А вы, Эрик? Какова ваша генеалогия?

— О, это слишком скользкий вопрос… Дело в том, что наши предки всегда предпочитали держаться в тени. Один из моих кузенов, столь же одиозная личность как и Вольдемар пытался нарисовать древо и пришел к ужасному для себя открытию. Похоже, мы даже дворянами не были никогда, если иметь ввиду официальные титулы. С технической стороны, те услуги, которые наш род регулярно оказывал королевским дворам вполне можно считать рыцарским служением… Но в силу анонимности… Позвольте, Гуннар освободился. Разрешите представить вас ему, второго шанса может и не быть. Так как кузен работает на Северо-Атлантический блок, его внимания постоянно добиваются все родственники, оказавшиеся поблизости.

— Крим заверила меня, что моя деятельность никогда не будет направлена против моей отчизны… — насторожился Феликс, — знакомство с натовцем как-то плохо вяжется с этим обещанием.

— Гуннар не натовец. Он оказывает альянсу такие же услуги, какие вы в настоящий момент оказываете России.

— Не вижу в чём польза зля моей страны в том, что я занимаюсь распространением импортной электроники…

— Благодаря вам у России увеличивается шанс занять достойное место в новом и лучшем мире. В том случае, если корпорации удастся превзойти конкурентов…

— Мир, в котором НАТО и Россия находятся по одну сторону баррикад…

— Мы собираемся заняться тотальной оптимизацией деятельности человечества. Политическое противостояние уйдёт в прошлое, а на смену ему придёт сотрудничество на конкурентной основе. Побеждать всегда будет тот, кто создаст лучший алгоритм будущего. Менее затратный, более эффективный. Но вперёд, пока Гуннара не перехватили.

— Внешность нашего кузена Гуннара может вводить в заблуждение, — нашептал на ухо Радловскому Эрик пока они снова пересекали комнату. — Он кажется простаком. Поверь мне, Феликс, это ошибочное впечатление. Гуннар один из умнейших и влиятельнейших людей в этой части света, и храни тебя великий инженер, если ты по какому-то дурацкому капризу придёшься ему не по нраву…

— Зачем вы мне это говорите? — обернулся Феликс.

— Не смотри на меня… Когда здесь всё закончится, нам имеет смысл задержаться и побеседовать. Мы ведь теперь почти братья, хе-хе…

— Для меня было неожиданностью… — начал было продавец игрушек, но Эрик одернул его за манжет:

— Потом, потом… После.

За полминуты, пока они протискивались между гостями к Гуннару приблизился некий седовласый господин, с лицом человека опоздавшего когда-то на философский пароход и всю жизнь сожалеющего об этой ошибке.

— Гуннар Бертольдович Мяаэ, доктор Евгений Болышев, — сухо представил их Эрик, — наш новый единомышленник и возможно родич, Феликс Альбертович. Феликс один из немногих людей, что заставили меня удивляться на этом пути… Вы оба знаете, что удивить меня довольно нелегко.

— Раньше я тоже много чему удивлялся, — птичьим голосом подхватил доктор, сухощавый пожилой холерик. Феликс попытался навскидку угадать его возраст, махнул рукой. Болышев был типичным человеком без особых примет — апатридом, номадом, нестареющим гением, вечным младенцем… Тип от которого можно ожидать всего чего угодно, и оттого нелюбимый нашим другом. Гуннар казался полной противоположностью Болышева, человеком от сохи, едоком картофеля, фламандским пахарем. Его выдавали только странные глаза, большие воловьи, слишком выразительные на таком простом лице. Сами по себе совершенно заурядные глаза просто не вяжущиеся с портретом, как будто анонимный живописец решил подшутить и подкинул в работу совершенно неуместную чужую деталь. «Это оттого, что глаза зеркало души, — заключил Феликс, — они выдают напряженную внутреннюю работу, стремительность мысли…» На самом деле глаза Гуннара абсолютно ничего не выражали.

— Технически это абсолютно невозможно, — говорил Болышев со страстью, отчаянно жестикулируя. — Ни один суд мира не признает этот брак, если он будет заключён.

— Браки совершаются на небесах, доктор… — заметил Эрик мечтательно.

— Вы оба в плену собственных предрассудков, — отрезал Гуннар. — Любая сделка имеет силу, пока она выгодна заключающим её сторонам. А брак это альянс. И я не вижу никакой выгоды с нашей стороны.

— Спокойствие Гуннара и её последняя воля…

— Я не верю, что потакание прихотям умирающего мозга принесёт нашему дяде хоть каплю спокойствия. Если он вовлечён, он неспособен мыслить здраво. Это ставит под угрозу весь эксперимент. Как член соправления, я бы рекомендовал отстранение Густава на тот период, пока агония продолжится.

— Ерунда! — воскликнул Болышев, — вы можете считать меня сколь угодно вовлеченным, но здесь и речи не может идти об агонии. Состояние моей пациентки предельно стабильно.

— Вы можете привести её в чувство?

— Она совершенно в здравом уме и твёрдой памяти. Только вот не может полноценно коммуницировать с нашим миром!

— И вы называете это стабильностью, тогда как на мой вкус это больше напоминает летаргический сон или смерть.

— В каком-то смысле она стабильнее вас, господин Мяаэ. Вы импульсивны и решения ваши определены вашими аффектами. Ваш организм стареет, система изнашивается, к тому же состояние вашей кровеносной системы… Систематическая угроза инсульта, я сейчас вижу как пульсирует жилка на вашем виске… Моя пациентка переживает всё опосредованно, картины реальности транслирующиеся напрямую в мозг от прототипа не приводят к выбросу гормонов в кровь. Это идеальное состояние для человека. Она умиротворена, сбалансирована, оптимизирована. Наш брандмаузер защищает прототип от принятия опрометчивых решений.

— Ручное управление находится в руках у Карла, а он точно нестабилен… Настоящий психопат и опасный маньяк.

— Это весьма субъективное суждение, которое весьма мало совпадает с истиной… — сардонически скривился Болышев. — В конце концов, Гуннар, у вас с вашим двоюродным братом слишком много общего, чтобы враждовать по этой причине…

— Мы с Карлом составляем полную аксиологическую противоположность. Он считает, что всё что хорошо для семьи полезно делу, я настаиваю на том, что всё что вредит делу пагубно и для семьи.

— Друзья и братья! — примирительно улыбаясь заговорил тут руководитель Крымского филиала, — давайте не будем сходу валить все проблемы на плечи нашего друга, которому только предстоит великая честь стать одним из нас… Оставим наши разногласия до лучших времён!

— Я считаю это ошибкой, — твёрдо заявил Гуннар. — В семью не следует принимать простолюдинов.

— С нашими прорывными технологиями плебеев скоро вовсе не останется, Мяаэ, — шутливо заметил доктор.

— Мы не должны открывать равные возможности всем желающим. Это моё твёрдое убеждение, — упрямо сжал губы консультант Северо-Атлантического блока.

— Давай посмотрим на это с другой стороны. Мы искали материал подходящий по параметрам слишком долго. Не удивительно ли, что только благодаря превратностям судьбы находка состоялась. Если бы мы действовали по протоколу, разве разглядели бы мы те удивительные психофизические качества господина Радловского о которых идёт речь!? Извините, мой друг, что упоминаю вас в третьем лице.

Феликс собирался что-то ответить, но сияющий примирительными улыбками Эрик предостерегающе ткнул его сзади пальцем.

— Я не вижу никаких особенных достоинств, которыми обладал бы этот тип в сравнении с другими кандидатами, — упорствовал Гуннар, — кроме того, что он стимулирует влечения твоей полумёртвой сестрицы…!

— Тебе не удастся вывести меня из равновесия…

— Мне это и не нужно, поскольку здесь Карл… — улыбнулся Гуннар, — он сам сделает всё за меня!!

Эрик обернулся к двери. Все остальные посмотрели туда же, не сговариваясь, почти синхронно, как будто представляли собой хорошо сыгранный оркестр, которым дирижировал виртуоз.

0011001

После всего что он успел услышать о главном инженере корпорации, после массива информации состоявшего в основном из намёков и недомолвок, Феликс думал, что узнал бы Карла Густавовича окажись он даже в стотысячной толпе совершенно случайных людей. Мы можем считать это мнение опрометчивым, тем более что верифицировать его не представляет больше никакой возможности. Когда Радловский увидел Карла, ему показалось, будто они знают друг друга целую вечность.[1] И он мучительно пытался вспомнить: где и когда…!? Хотя нет! Вы конечно же возразите, что определение мучительный мало подходит к нашему с вами герою. Но Феликс напрягся, впервые за обозримый кратковрененной и текущей памятью срок, а это было уже кое что для того, кто помнит семь из девяти предыдущих своих жизней…[2]

Карл был коренаст, высоколоб с ярко выраженными надбровными дугами, губаст, близорук, пучеглаз, невысокого роста. Уши его имеющие странно угловатую геометрическую форму сильно оттопыривались, жесткие русые волосы на голове торчали пучками в разные стороны. Хотя на приёме в KSV объявлен был чрезвычайно строгий дресс-код, что накануне стало предметом пререкания между Крим и её бойфрендом, инженер Мяаэ позволил себе явиться на вечер в рабочем комбинезоне, поверх которого небрежно накинул свежую рубашку и дорогой клубный пиджак. Ни о каком галстуке речи и быть не могло и обида захлестнула лицо справедливого Феликса густой горячей кровью праведного гнева. Больше всего на свете наш друг обожал честную игру и равные стартовые условия для всех, он не терпел когда кому-то дают несправедливую фору.

— В этом бессмысленном чувстве справедливости таится некий курьёзный парадокс… — в шутку заметил когда-то Рэмка, тогда они сидя на парапете пили из горла прохладное пиво, любуясь ногами курортниц. Оба были в нескольких дюймах от безальтернативного нагваля. Феликс готовился к одному из своих шаманских трипов, А Рома просто страдал тяжелыми хроническими запоями. Перед очередной битвой в ноосфере они не сговариваясь никогда собирались, чтобы насладиться красотой и поразмышлять о непреходящих категориях.

— Никакого парадокса. Никому из людей не должно создавать особых условий. Все должны быть поставлены в одинаково безвыходное положение.

— А если сама жизнь диктует эти условия?

— Каким образом жизнь могла бы их диктовать? Разве человеческая единица не кузнец своего собственного индивидуального счастья!?

— Предположим, что так… Что если он заранее себе эти особые условия наковал…?

— Это как понимать?

— Ну вот мы сейчас напьёмся, мне станет плохо и меня отвезут в больницу… Возможны осложнения. Выпишусь я инвалидом. А ты проспишься и с тебя как с гуся вода. Встретимся на этом же месте, в этот же час через год, но я буду ходить с мочеприёмником, а ты по-прежнему будешь испускать брутальные феромоны ложных ожиданий.

— Ни одна женщина, сделавшая правильный выбор, не ушла от меня неудовлетворённой. Я в клочья рву все шаблоны о женской фригидности!!

— Вот!! Еще один пример, — оживился Маклуха, — одна женщина выбрала меня и нашла разочарование и боль, другая пошла с тобой и получила некий весьма специфический опыт. Оба мы исчезли с их горизонта, но на следующий день они направились на поиски новых приключений. Понимаешь, что их стартовые условия больше не равны. Да и никогда не были равны, потому что прошлый опыт, создающий неравенство всегда имеет место. Следует ли дать фору той, что вчера крупно лажанулась, чтобы уравнять их шансы.

— Ты просто программируешь себя, потому что зациклен на ожиданиях. На прошлом, которого не существует.

— Это говорит человек, объявивший себя единым и неделимым божеством. Само совершенство против моей ограниченности…

— Да, а почему? Потому что я не живу воспоминаниями и недоброкачественным опытом. Человек — разумное новообразование, и на основе разума, а не по воле бестолковых обстоятельств обязан делать свой выбор. Когда вы начинаете жалеть себя, мне хочется наподдавать вам люлей, а не снисходить до вашей мелочи. Прочистить тебе мозги хорошей встряской, может быть и станешь полноценным игроком…

— Вселенная не вынесет двух равно всемогущих божественных индивидов…

— Это её, а не наши проблемы!

— Допустим, но счастья всё равно не будет. Получится пат.

— Я не люблю шахматы. Их выдумали задроты, неспособные мыслить в категориях объективной действительности…

— Если между нами соперничество, мы не сможем выиграть оба. Допустим, стоящая женщина одна, а нас двое…

— Женщин намного больше, чем нас. Мы уникальны. И мир это не игра с нулевой суммой… В общем, сейчас я спрыгну с этой стены и пойду уведу себе одну, потому что нажираться и пускать слёзные сопли не собираюсь…

— Сегодня ты нажрёшься и будешь рыдать, лёжа в луже собственной мочи. А женщине придётся ждать одиноко до следующего полнолуния…

— Не факт, что ты вообще переживёшь это приключение.

…Что было дальше, Феликс помнил плохо. Кажется, именно в тот день и час он впервые встретил Фаину и его жизнь вильнула в неожиданную колею. А может быть Фаина произошла на несколько лет раньше, а тогда была другая, или они просто напились до свинского состояния… В свинье нет ничего плохого, убеждал своих коллег Феликс, она просто презентует нам одну из возможностей нашего альтернативного инобытия. Если убрать две верхние чакры, человек неизбежно станет уступать свинье во всём… Чтобы ценить мир, следует его разрушить.

Он потянул за воротник и сорвал с себя бабочку. Эрик больно нажал на локтевую чувствительную точку:

— Что ты творишь… — зашипел он в самое ухо, — Гуннар и так ищет малейшего повода, чтобы втоптать нас с тобою в грязь, братец… Ради Хильды не давай ему лишнего повода… Мы с отцом поручились за тебя, и Вольдемар скрипя зубами встал на нашу сторону… Но Вольдемар переметнётся к Гуннару, едва почувствует что ты начал топить себя… Улыбнись, идиот, на нас смотрят.

В голосе руководителя филиала была некая неуловимая нота, заставившая несговорчивого Феликса внять его доводам.

— Резинка лопнула… — угловато улыбнулся он консультанту по безопасности и проложил галстук к горлу, а Эрик закрепил его сзади морским узлом.

— Вы носите бабочку на резинке? — саркастически прищурился Гуннар. Радловский вспомнил, как смотрел фильм про членов английского парламента, в котором один лорд обвинил другого в том, что тот купил в магазине свою мебель. Спесивый киношный аристократ позволил себе в отношении коллеги по работе именно такой тон, каким разговаривал с ним сейчас Гуннар. Неизвестно, сколь долго удавалось бы Радловскому хранить в этой ситуации пренебрежительную невозмутимость, если бы Карл не успел приблизиться к ним на расстояние вытянутой руки.

— Моё почтение, — панибратски бросил новоприбывший Гуннару, отделываясь формальным рукопожатием. С Эриком они обнялись, а Феликсу Карл жал руку необыкновенно долго, пытаясь нечто прочесть на его антично-суровой физиономии, — Вы Феликс, верно…?

— Точно.

— А я — Карл. Карл Мяаэ. Старший брат Кримгильды.

— Эрик успел провести экскурсию по вашей впечатляющей генеалогии…

— Всё это бабушкины сказки, — поморщил нос Карл. — Вы вероятно не помните меня, но мы с вами немного знакомы.

— Я помню вас.

— Это довольно странно, учитывая то состояние в котором вы находились, когда Иван притащил вас… Я, чтобы не было неясностей между нами, не одобряю действий Ивана и вашей двоюродной сестры. При других обстоятельствах, я никогда не принял бы вас в программу. Я и сейчас глубоко сожалею, что не дождался вашего пробуждения, но на меня надавили. И к тому же, ваши показатели…

— Можно я задам вопрос в лоб? Мне всё время намекают на какие-то факты, которые плохо укладываются в голове. Могу я спросить без обиняков, кто вы и чем на самом деле занимаетесь?! Не то чтобы мне было не по барабану, я просто хочу понимать каких сюрпризов мне еще ждать?!

— Если вы будете добросовестно выполнять условия нашего соглашения и впредь, сюрпризов не будет, я обещаю. В скором времени вы узнаете всё, но информацию я предпочитаю дозировать. Моя сестра едва не сошла с ума, когда оказалась на вашем месте и я выложил ей всё, а она была в проекте с шести лет…

— Крим? — переспросил зачем-то Радловский. Карл заморгал растерянно.

— Крим…? — переспросил он. — Ах да, я и забыл, что Хиль… что она теперь зовёт себя так. Мы оберегали её, и старались скрыть некие шокирующие подробности. А голая правда сестру едва не убила. Впрочем, я надеюсь, что худшее наконец-то позади… Вы позволите? — Карл обернулся к Эрику. — У меня для вас с отцом есть новости. Гуннар, дружище, я забираю от тебя своего будущего шурина. Надеюсь, ты поведёшь себя разумно и не станешь впредь вставлять нам палки в колёса…

— Колесо морально устарело, как я погляжу, — улыбнулся в ответ консультант по безопасности.

— Скоро мы все окажемся пережитками прошлого. До свиданья, дружище Гуннар, рад был повидаться.

— Пока, Карл… Не ожидал увидеть тебя сегодня, говорят у вас в лаборатории какая-то катастрофа…?

— Кто тебе сказал?

— В воздухе витает…

— Здесь слишком спёртый воздух, нужно временами проветривать. Вот у нас в лаборатории прекрасная система климат-контроля… Военные утверждали, что она представляет угрозу для безопасности, но моим ребятам удалось перепрошить её и обнаружить все уязвимости…

Гуннар побледнел.

— Мне нравится работать с людьми, — сказал он. — Они всегда оправдывают твои опасения, их не перепрошьёшь…

— Скоро мы это изменим, — пообещал Карл. — До свиданья Гуннар…

— Держитесь от него подальше, Феликс, — порекомендовал он, когда втроём они вышли на открытую террасу. — Собственно, в дальнейшем вам предстоит работать с Владимиром. Если он даст вам нужные рекомендации, к концу года вы будете руководить этим местом, а Эрик сможет наконец-то вернуться в Пярну. У него там жена и крохотная дочь. Он еще не показывал вам фото? А теперь извините, нам с братом необходимо остаться наедине. Скоро всё изменится, и я смею ожидать что перемены не принесут вам разочарований. До свиданья. Избегайте Гуннара…

Прежде чем Радловский успел открыть рот, чтобы озадачить Карла очередным вертевшимся на языке вопросом, братьев и след простыл.

[1] В определённом, но весьма специфическом смысле это действительно и было так…

[2] Мы никак не будем компрометировать это подрывающее основы здравого смысла утверждение. Долго общаясь с Феликсом, мы сделали один важный вывод: если хочешь прийти к компромиссу, его следует принимать таким как он есть, ничего не утверждая, но и не отрицая. Иначе вы либо разойдётесь, либо он всё равно заставит вас принять себя, просто на это бессмысленное занятие придется потратить бесценное время и много душевных сил.

0011010

Луна заливала люминесцентным светом многочисленные террасы между корпусом санатория и морем. Дул лёгкий источающий омерзительные пары йода бриз, в искусственных прудах плескались золотистые рыбы, верещали цикады. Уродливо остриженные тисы, корявые итальянские сосны, кипарисы похожие на гемороидальные свечи торчали повсюду. Радловский не любил лето, не любил полнолуние, не любил пруды, а от моря его попросту тошнило. В ушах раздавался отвратительный звон, цикады не унимались. Следовало найти ночлег. Здравый смысл и незамысловатая логика указывали на то, что для этого необходимо развернуться на 180° и совершить восхождение в Симеиз. Можно постучаться к Рэме, хотя там его появление вряд ли будет встречено искренней и заслуженной радостью. Если жена Романа не точит на него зуб, то вероятно улыбнётся непроницаемой восточной улыбкой и предложит чаю, а мужа под каким-то сумасшедшим предлогом отправит подальше от него. Русские женщины намного честнее, хотя кто бы говорил, что женщина вообще способна играть по правилам. Но вернее всего Гуля еще злится, а когда она не в настроении на глаза ей лучше не попадаться. Может и пырнуть. Так размышлял наш герой, спускаясь тем не менее всё ниже и ниже к воде, которую ненавидел. Эхо звона цикад мешало сосредоточиться на непреходящем.

Мешал звон. У какого-то современного борзописца был рассказ про таракана, мечтающего превратиться в крылатое насекомое, для чего необходимо рыть землю. Насколько эта концепция гнила и лжива. Начнём с того, что любой прусак или американец в своей мерзости намного обаятельнее той крылатой твари, которая верещит не переставая, полосатая и пучеглазая, с мягким покрытым девичьим пушком круглым брюхом, полупрозрачным, сквозь которое хорошо видно лиловые внутренности. Чем подкупает омерзительный таракан? Прежде всего своим угрюмым немногословием и брутальной избыточной честностью. Он не пытается показаться кем-то, к кому не имеет ни малейшего отношения: Офелией, нимфой, наядой, русалкой, призрачным переливающимся воплощением искренней неполживой любви. Настоящий мужик, сидит себе, забившись в щель, шевелит своими тошнотворными усами и вынюхивает, куда бы передислоцироваться, чтобы при случае разжиться ништяком.

Когда-то они с соседом Кириллом спорили, какая стихия определяет этот мир. Кирилл, как и положено книжному червецу, занудствовал, заявляя что прежде чем описывать предмет (в данном случае этот мир) нужно для начала чётко определить его границы. Феликс убеждённо заявлял, что в данном случае это ни к чему, потому что мир такой какой он есть и другому не быть. На что сосед совершенно уже не к месту вспомянул о мириадах параллельных реальностей, открытых физиками в самые последние времена.

— Мы же не в параллельной реальности существуем, — возразил Феликс, — вот и нечего туда съезжать.

— Как знать, друг мой, как знать. Один мой знакомый инженер работает над созданием искусственного интеллекта. Если его эксперимент будет иметь успех на промежуточном этапе, скоро наша маленькая вселенная станет ареной борьбы с пришельцами из параллельных миров…

— За что я не люблю интеллектуалов, они всегда пытаются меня нажучить. Я говорил об элементарных законах мироздания, а ты уводишь меня в какие-то дебри. Мир как от есть, представляет из себя систему сообщающихся сосудов, наполненных эросом. Как сказано у Данте, любовь заполняет собой всё, как светоносный эфир… Правда не сказано, что именно представляет из себя любовь. Я бы конкретизировал и уточнил, что не просто аморфная и абстрактная любовь, а вожделение…!

— Странно слышать это от человека, страдающего светобоязнью.

— Ты слишком хорошо знаешь меня. Любой другой побоялся бы распространять эту клевету.

— Разве тебе мил белый свет?

— Свет свету рознь. Восход бывает ослепительно чертовски красив, что же касается заката он всегда великолепен… Отраженный свет луны не имеет ничего общего с лучами палящего солнца, хотя оба эти светила в зените одинаково отвратительны. Ядовитая ложь в твоих словах Не имеет однако никакого отношения к тому, что свет бывает отвратителен.

— Для тебя, мой друг. Это ограниченное оценочное суждение.

— Вот! Я поймал тебя за руку. Тут-то ты и передёргиваешь. Пойми, я — не ты. В этом смысле нет никакого меня, есть только ты.

— Правда…? И с кем же я тогда сейчас разговариваю?

— С объективной реальностью.

— Помереть не встать… Объективная реальность сублимирует в моём кресле. Мир занимается онанизмом. Хорошо еще, что на параллельные вселенные ты не наложил право первой ночи!

— Никаких параллельных вселенных нет, это лишь только зеркала в которые ты, Кеша, проецируешь своё эго. А онанизм в моей картине мира попросту невозможен, потому что реальность, в отличие от конкретного фантома, всегда имеет партнёра.

— Вот как? Фаину?

— Фаина просто дура, но она отражает в себе идеальное подобие.

— И с кем же тогда …факается реальность? Прости за каламбур, реальность она какого пола?

— Завязывай с этой гомосятиной…

— Я просто спросил.

— Реальность человеческого пола. А наяривает она вечную женственность. Так доходчиво?

— Вполне.

Разговоры с Кириллом всегда имели один существенный недостаток. Сосед не желал признавать очевидное, поэтому прийти к согласию, то есть встать на единственно правильную точку зрения им почти никогда не удавалось. Тот раз был характерным примером. Замороченный своим интеллектуальным багажом приятель полез в бочку и принялся доказывать что в основе всего лежит чрево, а не репродуктивная функция, а в качестве обоснования своих ограниченных выводов приплёл зачем-то томистское учение о семи смертных грехах, среди которых чревоугодие (Gula)является фундаментальным. Справедливый Феликс сильно обозлился тогда, он не выносил человеческой неблагодарности. Сегодня, вспоминая наглядно чрево цикады подумал вдруг, что в ракурсе посредством которого Кирилл пытался взглянуть на проблему таилась своя, пускай и слишком человеческая логика. Возьмём к примеру цикаду, или женщину. Крылья нужны первой, а привлекательность второй для достижения некоего материального благополучия, дающего иллюзию устойчивого контроля над ситуацией. Крим прекрасна сама по себе и, казалось бы, создана для того, чтобы осуществлять потребность любить, но все эти ухищрения, незримые сети, которыми она ненароком опутывала Феликса все последние недели, весь этот хоррор успеха и респектабельности. Удивительно, насколько далеко ей удалось зайти на этом поприще. Всего два часа назад Радловский всерьёз рассматривал возможность войти в достопочтенное семейство Мяаэ, стать одним из солидных людей ради призрачного алгоритма приращения крыльев и превращения в самое беспонтовое насекомое на свете…! Страшно подумать, если бы у Кримгильды не произошел гормональный срыв, он сейчас занимался бы виртуальной мастурбацией, пытаясь удовлетворить ненасытную антистихию, женское начало призванное разрушить весь наш лучший из возможных миров. Но он — созидатель и потому больше никогда не поведётся на эти вагинальные чары.

Поразительно другое. Либо Крим была действительно бесподобна, либо у северных народов гормональные взрывы происходят намного реже, чем у обычных и нормальных людей. Фаина устраивала истерики по три раза на дню. Каждое их соитие начиналось как колоссальный скандал, напоминало тайфун и после кратковременного примирения заканчивалось войной на уничтожение, в которой несокрушимый Феликс неизменно побеждал, но истончаясь превращался раз от разу в посмертный гипсовый слепок собственной тени… Другие женщины ни по темпераменту, ни по ярости ни разу и рядом не стояли с его наиболее постоянной партнёршей, но тем не менее действовали по тому же сценарию. Страстная и чуткая Крим казалась невероятным выгодным исключением. Её не нужно было завоёвывать и побеждать, она как будто нарочно подставлялась сама, дарила себя, заставляя испытывать девятибалльные волны приятия и благодарности. Увы, сегодня случилось то, что должно было случаться всегда.

0011011

Разобрались с достопочтенным семейством, назавтра договорились с Вольдемаром ехать по городам восточного побережья, где Радловский должен опробовать свои силы в роли тренера будущих продавцов игрушек. Решено было начать с пансионата «Карабах» под Алуштой, куда съезжались на корпоративные вечеринки представители различных субъектов мелкого и среднего бизнеса. Некий Леонид Д., несколько лет находившийся под следствием по подозрению в убийстве родного брата и выпущенный на свободу российскими властями за полным отсутствием доказательной базы, пытался восстановить из пепла свою уничтоженную украинскую фирму. Леонид Павлович сетовал на непроходимый частокол бюрократических препон, порождённых российским законодательством. Нельзя доброго слова сказать об Украине, где его посадили под арест и продержали более шести лет, но в отношении бизнеса там складывалась куда более благоприятная среда… Когда у г-на Д. совсем было стали опускаться руки, словно из под земли перед ним выросла загадочная корпорация KSV и предложила свою поддержку. У Леонида Павловича накопились некоторые неразрешимые проблемы с доверием.

— Не собираетесь ли вы кинуть меня в очередной раз? — не слишком вежливо задал он первый напрашивающийся вопрос зеленоглазому руководителю Крымского филиала.

— Отрицать значит убеждать в очевидном, — уклончиво улыбнулся Эрик. — Однако мы не торопим вас с решениями. Чтобы доверять, нужно лучше притереться друг к другу. Пригласите свою бывшую команду в «Карабах», как в былые времена, приготовьте им на медной сковороде паэлью…

— Паэлью жарил мой несчастный убитый брат… — поморщился г-н Д. Его неприятно передёрнуло от нахлынувших воспоминаний.

— Прошлое нельзя изменить, — серьёзно заметил Эрик. — Бежать от него мы вам тоже не рекомендуем. Лучше соберитесь, научитесь всё таки готовить паэлью и попытайтесь стать для своих людей тем, кем всегда умел быть ваш неоценимый брат.

…

— И зачем вам нужны эти клоуны?! — спросил Феликс у консультанта по кадрам, когда тот ввёл его в курс дела, — вы же не батальон из них собираетесь формировать?

— Бесценный мой, — усмехнулся Вольдемар, — прежде всего вам следует уяснить, что отныне и во веки мы теперь в одной лодке.

— Отсутствие прямого ответа на чётко сформулированный вопрос означает, что я попал в цель…?

— Никакой чёткой формулировки я от вас не услышал, любезный… Вы с ослиным упорством продолжаете подозревать нас в заговоре против властей, хотя вам давно был дан ответ. Мы — не меняем систему, но пытаемся её улучшить. Иногда наш выбор падает на совершенно отчаявшихся окаянных людишек, которым нами предоставляется последний шанс. Сам я тоже когда-то был таким человечком, запутавшимся и жалким, и ваш случай…

— Я очень успешный и уверенный в себе человек. Если ваше общество не оценило меня по заслугам, то тем хуже для него!

— Со мной не нужно хорохориться, любезнейший. Этот шанс для вас последний. Люди, предоставившие его вам изначально ставили на вас жирный крест, и принимали ставки один к тридцати восьми, что вы не продержитесь на этой работе и месяца. Не люблю рисковать, но в данном случае я принял верное решение и выиграл. Не благодарите меня за оказанное доверие. Вашей новой жизнью вы всецело обязаны Карлу и только ему. Он за волосы вытащил вас из трясины в которой вы увязли…

— А вы мастер уводить человека в сторону от ясных ответов, — нервно засмеялся Радловский.

— Люди собирающееся завтра в «Карабахе» чем-то сродни вам. Сделайте из них идеальных распространителей наших гаджетов. Так вы отдадите долг обществу. И не забывайте всегда говорить о нас в первом лице. Судьба семейства Мяаэ и ваша судьба — отныне и до гробовой ямы это теперь одна судьба. Даже не пытайтесь соскочить.

Перед тем как пожелать своему новому партнёру спокойной ночи, Вольдемар настойчиво порекомендовал хорошо выспаться, чтобы ехать отдохнувшим и с проветренными мозгами. У Феликса были на ночь собственные планы, но реальность распорядилась иначе.

Кримгильда в черном вечернем платье с глубоким вырезом на спине нарезала круги по их окрашенной с траурные тона спальне. Она была бледна, а глаза зло блистали в полумраке, тем же голубоватым фосфорическим светом, который проливала луна. «Для завершенности образа не хватает гроба, — подумал Феликс, — такого же черного, как и постель. Она могла бы вставать из него, чтобы раздвинуть для меня своё лоно, и снова ложиться, когда удалось избавить меня от избытка жизненной сомы…»

— Твоя семья это нечто… — сообщил он шутливо, преграждая ей дорогу и собираясь положить руку на плечо. Она ощетинилась в ответ батальоном невидимых электрических игл.

— Они мне давно не семья, — услышал он её далёкий механический голос. — Той женщины, что была почти идеальной дочерью и образцовой сестрой больше не существует. Пора бы принять это, и отпустить её.

— Я думал, ты ждёшь встречи со мной с нетерпением. Ты дала понять, что впечатление которое я произведу на них крайне важно…

— Ты не должен сваливать ответственность за свои решения. Ни на меня, ни на кого-то еще…!

— Если я говорю, что сделал это для нас, разве я избегаю ответственности…?

— Нет никаких нас! Чем раньше ты зарубишь это на своём тупом человеческом носу, тем легче тебе будет пережить разочарование. Собирайся и уходи! Немедленно.

— Я рассчитывал на немного другую встречу. И раньше ты говорила иначе: никого из нас нет по отдельности, только мы двое…

— У меня нет желания выяснять отношения. Проваливай.

— Этот номер у тебя не пройдёт… От меня не возможно избавиться, вопреки собственным моим желаниям!

— Так ты не удовлетворён, паскудник!? — оскалилась женщина, а затем грубо вцепилась Феликсу в воротник и швырнула на черные простыни, — что, не даёт покоя зуд в штанах!? Я помогу, ведь именно для того чтобы помогать кобелям меня и запрограммировали, а твоя большая и трепетная детская любовь, чья-то разбирая мечта просто блажь! Порви меня, жеребец!!

Она действовала настолько напористо, что у Феликса не хватило решимости притормозить, продлить и реализовать своё мастерство. Пару минут спустя всё кончилось.

— Ну вот, и у таких неподражаемых альфа-самцов как ты случается скорострел, — желчно констатировала она, наступая обнаженной пяткой ему на горло. — Теперь проваливай в свою конуру, Гуинплен! Возвращайся, когда почувствуешь себя насильником, а не слабым романтическим ничтожеством! Вещи я пришлю утром с Владиком!!

«Почему они все принимают нежность за проявление слабости, — думал Феликс, отфутболивая кипарисовую шишку вперед, по покрытой гравием парковой дорожке, — неужели они не способны видеть в партнёре не только вандала, но и человека…?»

Он оказался на самом нижнем уровне санаторского парка. Отсюда крутые ступеньки вели прямо к морю. Феликс занёс уже ногу, собираясь спускаться к постылой воде, когда реакция сработала! Он успел присесть, пропуская над головой нанесенную для удара руку, развернулся на пятках и блокировал выпад второго нападающего. Первый перекувыркнулся в пустоту и покатился по лестнице вниз, раздался всплеск и тихое ругательство. Со вторым и третьим пришлось немного попотеть, Феликс выбрал позицию при которой легко было маневрировать между бандитами, как между Харибдой и Сциллой, но ребята были слишком хороши, ему правда удавалось уходить от их ударов, но так ни разу и не удалось напрямую столкнуть их друг с другом. Хорошо еще, что у обоих не вырисовывалось проработанной стратегии, сначала они надеялись взять его на испуг, а теперь, когда эффект неожиданности не сработал очевидно собирались брать измором. Ни одной яростной атаки ребята не предпринимали, просто сомкнули кольцо и держали глухую защиту. Разумеется, Радловский был достаточно уверен в себе, но в его намерения не входило тратить столько времени на беспонтовых гастролёров… Сделав вид, что оступился и потерял равновесие, Феликс бросился под ноги тому, что работал более четко, перекувыркнувшись и укатываясь в кусты от успел чертыхнуться, дернулся и затих, не долетев до пляжа… Очевидно попал в заросли иглицы, занесённой в Красную книгу… С третьим Радловский не играл и не церемонился особо, воспользовался приёмом, которому научил его когда-то Гава и сломал клиенту руку… Кулачный бой конечно куда более благородное искусство, чем борьба, но красивую игру теперь не было дополнительных сил и времени.

— Что вам нужно, говори, а то шею сверну…? — спросил Феликс, выворачивая супостату хребет, и тем самым давая понять, что не шутит…

— Отпусти, балбес, сядешь… — просипел пленник, позвонки многообещающе хрустнули, — велено было тебя принять аккуратно, не калечить. — Свищ почему-то проникся к твоей биометрике…

— То есть, вы не на гоп-стоп брали? — озадачился Феликс, ослабляя захват, — что же, скажи своему хозяину, что если хотел перетереть, надо было присылать приглашение на бархатной бумаге, а не мордоворотов…

От разлапистой сосны на склоне отделилась подобная ночной птице стремительная тень. Феликс успел среагировать, выпустить пленника и уйти от четвертого оппонента, прежде чем в глазах померкло.

0011100

Ночь Брахмы очевидно достигла точки бифуркации. Вселенная сжалась до того предела, когда её край маячил прямо перед глазами. Воздуха на свете почти не осталось, так что приходилось растягивать каждый вздох, чтобы дотянуть как-нибудь до очередного Большого хлопка… К тому же, с телом Феликса произошли значимые перемены, его как будто превратили в гигантский кокон, который вот-вот ожидал разрешиться вовне новой невероятной многоочитой пернатой формой жизни, детально описанной в древних пророчествах. Ожидание метаморфозы переполняло душу восторгом, который разворачивал грудную клетку, давил изнутри на рёбра, требуя в лёгкие много больше необходимого для преображения воздуха. От недостатка кислорода мозг взрывался фейерверком красочных паттернов, двери в неизведанное распахивались, порождая в анфиладе мозговых комнат затхлый сквозняк. Разило пропитанным смрадом гнилой картошки подполом… Кто-то схватил сзади за горло и резким движением стянул мешок с головы…

— Мне жаль, что так получилось, — сказал Свищ, цокая языком, — я велел своим ребятам уболтать тебя, не прибегая к методам физического воздействия, но они очевидно никогда не читали книг Максима Кронгауза…

— Когда я выверну тебя наизнанку, положив рядом с твоим батальоном, вторгшимся на наши святые земли, тебе будет о чём пожалеть.

— Всё таки токсичная пропаганда и тебе промыла мозги, — с видимым состраданием поморщился полевой командир, — а когда-то ведь это была довольно крепкая голова… Она могла вместить в себя много удивительных вещей, включая древние даосские практики, модернизированное учение тольтеков, «Феноменологию духа», «Капитал» и даже «Бытие и время»… Но время безжалостно с нами. Когда ты был воином, то отфильтровывал весь информационный шлак. Не было в твоём котелке места на сакральные территории и распятых мальчиков.

Свищ постучал пленника по лбу, желая извлечь тупой деревянный звук. Феликс изогнул шею, пытаясь вцепиться зубами в его руку.

— Всё на что ты способен… — одергивая руку сокрушенно покачал головой Свищ. — Бабские приёмы. Интересно, она уже научили тебя садиться, когда мочишься…? Твоя дроля.

— Я не стану тебя убивать, не надейся. Сдам тебя в ГРУ, будет суд. Тебя повесят, как террориста.

— В настоящее время у русни не работает институт смертной казни. Меня обменяют на какого-то русопятого, а потом встретят как героя… Через месяц я буду вешать таких недотёп как ты… Ба! — хлопнул себя по лбу Свищ, издевательски скалясь, — это же ты у меня в подвале, на оккупированной вами территории. Если будешь и дальше быковать, мизерные шансы прийти к компромиссу рассыплются в прах.

— На войне все средства хороши, — мотнул головой пленник. — И кстати, что ни говори о женских методах атаки и самообороны, а они работают. Смотри, я тебя всё же зацепил зубами…

На ребре ладони бандита со стороны мизинца набухла густая капля тёмной крови. Свищ недовольно цокнул языком, вытащил из кармана смятый носовой платок и залепил им ссадину.

— Слегка поцарапал. Очень смешно, экстремал…

— Поаккуратней с открытой раной, а то занесёшь какую заразу. Подохнешь, лишишь меня удовольствия вершить правосудие.

— Правосудие настанет, когда мы погоним вас прямо в море, зрадников…!

— Это задача посложнее, чем перерезать тебе горло…!

— Ну, твоё горло беззащитно прямо сейчас. Мне даже не нужно пачкать руки. Просто дам знак человеку у тебя за спиной. И пока…

— Я стану каким-нибудь оборотнем и буду подстерегать тебя в кустах. Шучу. Как будто нет более интересных занятий, чтобы тратить на скучную охоту всю следующую жизнь, или даже часть её. Жернова кармы крутятся медленно, но воздаяние приносят стремительно.

— Ты бы кончал с этой эзотерической херью… Право, это скучно.

— Раньше ты на неё вроде западал.

— Теперь я честный грек-униат, как и положено справжнему патриоту своей крайины…

— Моя тётя Ната тоже всё время следит, чтобы я посещал всенощные и обедни. В отличие от тебя, я веду себя как взрослый. Я даю обществу то, что оно ожидает от меня получить, а сам остаюсь при своих.

— Это слабая и крайне инфантильная позиция, — возразил Свищ, — старина Кант утверждал, что выполнение долга несовместимо с удовлетворением личных желаний, и там, где осталось место хотениям, реализация подлинной свободы невозможна…

— Мне изменяет память, или раньше ты был поклонником Мартина Хайдеггера…? Ты знаешь, как я отношусь ко всем этим философским заморочкам. Человек либо определяет свою судьбу, либо не определяет…

Здесь Свищ наотмашь ударил Феликса по уху, с такой силой, что стул к которому был привязан узник завалился назад, а по скуле из ушной раковины потекла извилистая кровавая струйка.

— Ты чего …в конец охренел что ли!?! — взревел пленник.

— Философский аргумент, ничего личного, — оскалился собеседник, делая знак тому, что находился у Феликса за спиной. Крепкие руки подняли ступ и поставили его обратно на ножки.

— Итак, — подвёл итог Свищ, — в настоящее время ты не очень волен распоряжаться собой. Ты постарел, отупел и находишься в плену российской пропаганды. Дрался, кстати сказать, ты сегодня очень неизящно.

— Я положил трёх твоих людей.

— Раньше тебе хватило бы того же времени, чтобы расшвырять двадцать человек по ближайшим кустам. И к тому же ты вспотел.

— Я расшвырял бы и двадцать, если бы не коварный удар сзади.

— Ты сам меня учил, сенсей, что на войне нет места правилам. Все средства хороши, если ведут к победе…

— Поэтому вы убиваете мирное население? Дети ежедневно погибают под вашими бомбёжками…

— Я не стану комментировать этот идеологизированный бред. Твои новые друзья сломили тебя, в этом всё дело, Феликс…

— Чего ты хочешь?

— Разве я не получил всё, о чем можно мечтать? Когда мы были близки, ты сказал однажды фразу, возмутившую меня своим цинизмом: «Высшая победа учителя умереть в поединке со своим учеником… А высшее достижение ученика — убить учителя».

— Вот оно как! Ну так развяжи меня и давай сразимся честно…

— Меня давно не интересует физическое насилие. Я разочаровался в его действенности, а когда приходится применять, я делегирую эту ответственность другим.

— Чего же ты хочешь? Говори прямо…!

— Хочу, чтобы ты дал мне долю в своём бизнесе. Я мог бы забрать всё, убить тебя и твоего гнома, а потом когда партия разойдётся связаться напрямую с латышами.

— Что же тебя останавливает? Боишься последствий? Или того, что корпорация KSV не оценит твоих достоинств?

— Мне наплевать, что все латыши вместе с лапланцами, карелами и финнами думают обо мне. Я умею быть убедительным. Просто я решил, что помиловать тебя будет правильно. В конце концов, заключив договор с латышами, ты навсегда порвал с русским миром и сделал европейский выбор. Хоть кажется пока и не понял этого…

— Ты брешешь!! Бесхребетный ссыкун, пытающийся спасти свою репутацию и карму… Всё дело в том, что убийство учителя может серьёзно испортить твою будущую судьбу, правильно ли я понял?

— Товарищ, — грустно покачал головой Свищ, — то что ты несёшь — детский лепет, и мне будет неприятно выбить тебе зубы, но придётся применить этот аргумент, если ты не изменишь стиль полемики…

— Зачем тебе я…?

— Затем, что ты не претендуешь на влияние в моей сфере рынка, а я не лезу в твою нишу. Я готов пойти на то, чтобы платить тебе процент с любой своей сделки, даром что прибыль от данного проекта меня волнует вообще в последнюю очередь.

— Тебя всегда волновала прибыль. Вы у себя там сплошь мироеды!

— Это настолько разумно, что даже нет причин опровергать. Однако главное перспектива развития бизнеса, а не сиюминутная выгода. Я хочу, чтобы моя страна стала основным полигоном в реализации проекта. Вдобавок, устранив конкуренцию на рынке интимных услуг, я становлюсь монополистом. Девочкам приходится платить, их красота мимолётна, а покупая игрушку KSV, я делаю долговременное вложение.

— Гаджеты корпорации — средства в сфере образования и культуры… — пролепетал Феликс, озарённый тенью ужасной догадки.

— Ну да, конечно… А я духовный лидер и нравственный авторитет державного значения… — лукаво сощурился Свищ. — Ну так что, по рукам…?

— …я думал!!!

— Иногда ты бываешь трогательно наивным, сенсей… Так было с нежеланием понять историческую роль моей страны, так случилось и с латышами, которые сделали тебя, как шестиклассника… Некрасиво обходятся с мудаками все их друзи…

— Ты принимал участие в событиях второго мая четырнадцатого года…?!

— Ну вот опять ты о пустяках, — поморщился Свищ. — Нет ни малейшего желания обсуждать, что происходило тогда на самом деле… Мы накануне колоссального события, которое изменит нашу дальнейшую судьбу, а ты там о каких-то поджаренных колорадах…! Мы договорились? Могу я тебя развязать? Пожмём руки.

— Никогда я не пожму руки фашиствующему выродку! — гордый Феликс прицельно плюнул в Свища, но промахнулся.

— Жаль, — пожал плечами тот. — Тогда мне придётся убить гнома, а тебя оставить в том положении, в которое ты сам себя загнал… Когда тебя найдут, то наверняка заинтересуются твоей деятельностью. Кто бы ни нашел, силовики или эстонцы! И у тех, и у других найдётся к тебе множество вопросов… Прощай, бывший друг, прости что не могу впредь продолжать наши отношения.

— Последний вопрос… Почему ты вообще не перехватил фуру на своей земле? Товар везли по твоей территории…

— Здесь моя территория, дружище Феликс… Всем, кто пытается закрыть на это глаза я даю понять, что на украинской земле не может быть другого хозяина, кроме как…

Он рухнул не договорив. Из полумрака выступила криво улыбающаяся физиономия Игоря, напоминающего гибрид чеширского кота с саламандрой.

— От гнома слышу, — прокомментировал своё внезапное появление дух, размахивая двухметровой деревянной балкой, — крайне неприятные люди, без какого-либо чувства такта, и деликатности.

Второй участник вооруженной группировки валялся рядом с колченогим железным стулом. Наполовину освободившийся от пут Феликс вырубил его самостоятельно.

— Сколько их было? — спросил он, распутывая остатки веревок и с наслаждением вытягивая затёкшие ноги.

— Где-то в дюжину. Тупые, самовлюблённые и совершенно безнадёжные люди…

— Надеюсь, ты никого не порешил? Не хотелось бы разбираться с федералами…

— Разбираться? — удивился Игорь, — не думаю, что кому-то из нас нужна подобная публичность.Я вызвонил Юсупа. Мы погрузим их в фургон, а он отгонит его в Симфер, к зданию прокуратуры и оставит там. Надеюсь, у властей найдётся что им предъявить. В любом случае, отсижусь в лесах, пока всё не уляжется. Тебе тоже рекомендую не светиться…

— Игорь, — сказал Феликс. — Спасибо тебе…

— Ну об чём разговор… Какие-то пижоны… Я у них гном, эстонцы — латыши. Наши бесподобные гаджеты обзывает секс-машинами…

— Насчёт последнего, — нахмурился Феликс, — что вообще представляет из себя наша продукция…? Есть ли в его словах хоть капля правды?

— С технической точки зрения…

— Я тебя прошу, Дух, не надо вокруг да около… Чего он нёс, есть в этом…

— Я думал, ты лучше меня понимаешь во что нас втянули… И каковы биоэтические последствия. С технической точки зрения, это скорее симулятор полноценного общения, но для очень одиноких людей. Разумеется, он содержит в себе некоторые элементы сексуального напряжения и набор разнообразных мастурбаторов, но смысл не в этом… Это больше как воображаемый друг!

0011101

Утро выдалось хмурым. За четверть часа до рассвета, когда восточная половина неба уже высветлилась, как грязное бельё вымоченное в отбеливателе, подъехал Юсуп. Радловский запомнил боевого товарища Игоря всегда улыбающимся безгранично доброжелательным колобочком, перекатывающимся по полянке на кругленьких своих ножках. Но сегодня Лёха не улыбался. Мрачный и сосредоточенный вывалился из своего внедорожника, переваливаясь с ноги на ногу, он подкатил к Феликсу и начал, опустив приветствия:

— Говоришь, ваши с ним отношения имеют историю…

— Довольно короткую. Он один из первых, кто проходил у меня курс боевых практик, еще в конце прошлого века… Может в самом начале настоящего. По-моему, ему предстояло выжить во второй чеченской войне, он на это нацеливался.

— Претензий к обучению не предъявлял?

— Какие бывают претензии, если солдат с войны домой вернулся? Я через много лет узнал, что бился он на стороне врагов. Когда поезд дружбы к нам отправляли и на него ориентировку возле полиции вывесили.

— Значит больше не встречались?

— Да как же! Заезжал он неоднократно, приглашал вести курсы для их охранной структуры. Звал в Херсон, затем в Одессу. Ну я, понятное дело, отказывался, а он настойчивый. В целом отношения можно было охарактеризовать как нормальные. Но я не знал, что он упырь.

— Если ты их сдашь, их отпустят. Скорее всего. И они вернутся за тобой. Может не сразу, но непременно. В тот момент, когда ты их перестанешь ждать, они нарисуются и попытаются забрать твою жизнь. По ихним понятиям она теперь принадлежит им. Всецело.

— Я никогда не устану ждать.

— Все так говорят. А потом пускают коту под хвост свою жизнь, потому что человек — слабое звено в любой системе безопасности.

— Предлагаешь их убить? — Феликс посмотрел Юсупу в глаза.

— Я пацифист. Всегда целюсь в ноги, если есть возможность не стрелять, не стреляю. Если ты решишь действовать жестко, осуждать не буду, но помогать не стану. Больше никогда.

— А как же: Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество!

— Ты мне не товарищ. Я здесь из-за Беса, — Лёха развернулся и вразвалочку направился к Игорю.

— Задал ты мне задачку, товарищ старший сержант. В общем, ты слышал, что я твоему корешу сказал. Люди эти беспощадны и злопамятны, так что если решишь спустить их с обрыва в пропасть или утопить вместе с их фургоном в Чёрном море, осуждать не стану. Если же действовать в рамках закона, лучше бы тебе навсегда исчезнуть. Помогу устроить.

— Некуда мне бежать с моей башкой…

— Синий Фельдшер говорит, что мог бы вытащить эту фиговину, не повредив мозги…

— Допустим достанет. Не удивлюсь, если сможет, там и мозгов-то не шибко много осталось. А дальше что? Галлюцинации, головные боли, лютая смерть в канаве…

— Лучше смерть, чем рабство… Особенно после того, как возникает понимание на что твои сюзерены способны.

— Если без дураков, они были добры ко мне. Все эти годы, когда я нагло и беспринципно наебывал всю их систему. Давно могли выключить меня или послать в передатчик такую частоту, от которой моя смерть выглядела бы вполне естественно. Но они просто сделали вид, что обо мне забыли.

— Они никогда не забывают. Ничего, ни о ком…

— Я знаю. Постоянно устраивают своему компу перепрошивку. Иногда просыпаюсь по ночам, потому что ловлю какие-то стрёмные широты. Пытаюсь встать и не могу, закрываю глаза и вижу светящееся табло: до перезагрузки тридцать восемь минут.

— Давно последний раз в голове твоей ковырялись?

— Дня четыре назад, а что…?!

— А до этого?

— Месяца два как. За пару дней до того, как Ната Фелю привезла, в дрова…

— То есть, они пытаются достать тебя через него.

— Я думал об этом. Скорее наоборот. Дополнительный канал воздействия на него.

— Они иначе мыслят. Ты делишь происходящее на причины и следствия, средства и цели. Но для них всё едино. Только причины и цели. Если они используют тебя, а не кого-то еще, значит им понадобился именно ты.

— Слишком много дорогостоящего железа напрасно ржавеет. Чего не сделаешь, чтобы впустую добру не пропадать.

— Либо их ошибка не была ошибкой. Никакого милосердия с их стороны, чисто исследовательский интерес. Наблюдают, насколько далеко тебе твою так называемую свободу удастся реализовать. Подчищают свои баги. Но у нас времени в обрез, — спохватился Лёха. — Грузите массу в фургон с корешем…

— Все уже там, сидят как гости на похоронах.

— Поведёшь мой вездеход, вот ключи. Остановишься на круге, у «Южнобережного». Ключи оставишь в зажигании. Меня ждать не нужно. Обратно добираться придётся своим ходом.

Они укатили, оставив Феликса наедине со своими мыслями. Радловский присел на скособоченное крыльцо домика Бездуховного, задремал.

Разбудил его сигнал машины Вольдемара. Консультант по кадрам ездил на ничем не приметной «мазде» с личным шофёром, как и любой функционер корпорации.

— Запрыгивай! — скомандовал он негромко. — Лишние полчаса потеряли, пытаясь подъезд найти, придётся в пути нагонять…!

— Как вы вообще меня нашли?

— Это моя работа, знать где находится каждый вверенный моему попечению сотрудник. Следить, чтобы никто не доставлял нам проблем. Ты ведь понимаешь, что нам проблемы ни к чему? Не доставишь их нам?

— Сегодня ночью никаких вопросов относительно меня не возникало?

— Как будто нет… Если ты, конечно, не хочешь поделиться какими-то деталями, которые я по недостатку времени упустил. Из вида.

— А ты упустил нечто…? Какова вероятность?

— Крайне мала. Но тебе лучше не рисковать, у тебя не должно оставаться от нас никаких секретов.

— Знаешь, что у меня были гости…?

— Знаю.

— Ну так и нет у нас секретов, — шмыгнул носом Феликс. — А чего они от меня хотели знаешь?

— Догадываюсь. Хотя ты мог бы и пояснее выражаться. И что же, пришли вы к соглашению…?

— Можно сказать и так.

— Ты, значит, принял их требования не посоветовавшись со мной?

— Я думал у нас Карл всё решает.

— У нас субординация. И поскольку я в данный момент непосредственный твой руководитель, все вопросы следует согласовывать со мной.

— Скажем так, мой непосредственный руководитель, мне удалось убедить их в том, что их притязания совершенно беспочвенны.

Лицо Вольдемара слегка вытянулось:

— Если ты до конца уверен в своём решении…

— Знаешь, меня поставили в ситуацию, когда я не мог спросить твоего совета. Или запросить мнения Карла, за твоей спиной… Пришлось действовать по ситуации.

— Хорошо, — кивнул Вольдемар немного поразмыслив. — Кто-то еще вовлечён?

— Я могу оставить этот вопрос без ответа?

— Твоё дело.

— Меня предупредили, что эти невежливые люди могут вернуться. Причём скоро.

— Мы сделаем всё возможное, чтобы они тебя больше не побеспокоили.

— Вот и славно. Мне начинает нравиться работать с тобою, Вольдемар…

0011110

День задался на славу, хотя начало его и не сулило ничего хорошего. В «Карабах» прибыли вовремя. Зажигательная речь продавца игрушек перед сотрудниками бывшей фирмы братьев Дидько продолжалась чуть более двадцати минут и соденжала в себе классические риторические фигуры, убедительность которых была не раз опробована на практике такими столпами ораторского искусства, как Цицерон, Дейл Карнеги, Пол Маккартни и Грегори Бейтсон. Любой заурядный человек, окажись он в компании столь замечательных идолов, вольно или невольно согнул бы выю перед их непререкаемым авторитетом, заключающемся в умении убеждать. К счастью Радловский был не из таких людей. Ему не только удалось завладеть вниманием аморфной публики, подвести аудиторию к неизбежности перемен и неотвратимости неприятного, но правильного выбора, но и внести в свою агитку свежую струю клокочущей ярости и пробивающейся надежды…

— Не знаю, имею ли я право вдаваться в детали… — сказал Феликс в заключение своего спича, — мне самому еще только предстоит осмыслить неприглядную картину того будущего, которое успело настать. Время ведь движется не по прямой, и не по кругу… Время как вязкая жидкость наподобие мёда, как линия фронта между двумя взрывающимися изнутри областями. Оно повсюду, оно заполняет любые полости и обволакивает нас. Но поскольку мы переполнены собственным экзистенциальным бредом…

Взгляд оратора упал на испещренную следами угрей физиономию Леонида Павловича, которому последние слова пришлись очевидно не по душе. Бывший миллионер, пытающийся собрать свою империю, как коробку рассыпавшихся паззлов нахмурился. Очевидно он понимал ту неумолимость, с которой время работает против него. На секунду Феликсу могло показаться, что сидящий напротив трибуны сейчас выплеснет на него всю свою отчаянную ярость. Он уже готовился не только дать отпор, но и сделать так, чтобы инцидент превратился в частную деталь его мессенджа, однако неожиданно волна улеглась сама собой. Всё таки г-н Д. был опытным игроком и умелым стратегом, так что несмотря на меняющийся мир таких еще рано будет сбрасывать со счетов…

— Дружбу нельзя купить за деньги, как поётся в известной песенке авторства Юнны Мориц, — продолжал оратор. Упоминание российской поэтессы, прямо осудившей современные политические практики, вызвало среди промилитаристской аудитории сдержанную волну вялого негодования. «Им надоело тушиться в собственном соку, — удовлетворённо отметил Радловский про себя, — они смертельно устали от самих себя, но даже боятся себе признаться в этой усталости…». — Удивительно, что моя бывшая очень метко однажды выразилась по этому поводу: «Купить нельзя, — сказала она, — но заметь, что продать можно сколько угодно…». Думаю, за последние годы вы много раз сталкивались с подобной антиномией. Ведь все ваши надежды и мечты оказались преданы теми, кто находится теперь рядом с вами.

Леонид Павлович в первом ряду победительно улыбался. Должно быть ему казалось, что трибун утопил самого себя. Публика возмущенно бурлила, однако ярости едва хватало на то, чтобы косвенно признать правоту докладчика. Сотрудники некогда сработанной команды вступали в краткие пикировки друг с другом, вместо того, чтобы обратить всё своё возмущение против Феликса.

— Не знаю, имею ли я право говорить о том, что именно мы предлагаем на выползающем из системного кризиса рынке, — вновь заговорил оратор, когда последние всплески недовольства утонули в болоте безнадёжной лояльности. — Сам я узнал об этом совершенно случайно. Мы продаём робота, но мы дарим счастье, Мы дарим доверие и дружбу. Не могу утверждать, какие именно личные взаимоотношения сложатся у вас с нашими изделиями. Возможно область вашей частной жизни в отличие от жизни публичной сложилась настолько благополучно, что вы никогда не будете нуждаться в подобной поддержке. Но как сказал другой поэт-песенник, Михаил Пляцковский: поделись улыбкою своей. Мы даём вам редкий шанс подарить свою радость другим. Каждому, кто приобретает у вас наш прототип, вы подарите друга…

Гул в публике затих, а когда выждавший необходимую паузу Феликс церемонно поклонился, зал взорвался овацией.

Минут через пять они с Вольдемаром стояли под брезентовым тентом, глядя на море. Феликс курил, консультант по кадрам задумчиво грыз травинку.

— Значит ты понял какого рода услуги оказывает корпорация населению… — медленно выговорил он. — Сам догадался, или кто-то надоумил…?

— Не понимаю, почему меня так долго берегли от этого знания… Думали, я поведу себя неразумно?

— Ты считаешь, что разумно поступил сегодня…? Утаив правду от меня и слив её толпе первых встречных? — на голове у Вольдемара прочно сидела соломенная шляпа. Поля её трепыхал ветер.

— Во-первых, я не сказал ничего сверх того, что и так постоянно лежало на поверхности. Что же касается наших отношений, я кажется ясно дал понять, что среди вас не доверяю никому. Кроме Крим.

— Кримгильда знает, что ты знаешь…? Что, кстати сказать, тебе известно?

— Собираюсь поделиться с ней своим открытием сегодня. Если она еще не в курсе. Но подозреваю, она имела некое отношение к событиям позволившим мне всё понять. Что касается основного твоего вопроса, неужели я неясно выразился. Хотите с моей стороны прозрачности, не держите меня самого за дурачка. Я готов обсуждать это только со своей невестой.

— Похоже ты по-прежнему блуждаешь в потёмках. Никто не держит тебя в неведении ради контроля, просто чистота эксперимента зависит от того, насколько ты сам готов искать выход из лабиринта. А от полученных результатов зависит не только твоя судьба… Теперь, когда ты передан в пользование мне, я несу ответственность за каждый твой промах, в то время как бонусы распределяются между нами двумя в обратной пропорции. Несправедливо, правда…?

— Не имею понятия, — пожал плечами Радловский.

— Я готов пойти на осознанный риск и рассказать тебе немного больше, чем следовало бы… Однако я должен быть уверен, что ты не сорвёшься с цепи, не станешь совершать опрометчивые поступки и вообще никому, включая Кримгильду, не выдашь моего участия в твоей судьбе.

— Она моя судьба, как бы банально это не звучало. Я не могу утаивать что-то от своей будущей жены.

— А если я скажу, что весь ваш роман построен на лжи? Никакой невестой она никогда не будет ни для кого, брак между вами невозможен в принципе, а…

— Я понял. Густав и Карл против нашего союза, они поручили тебе расстроить наше единение тел и душ.

— У неё нет души, какой бы из возможных смыслов ты не вкладывал в это слово. Она чистый лист, инструмент в руках Карла…

— Какая ерунда! Неужели ты думаешь, что я поверю в нечто подобное.

— Тебе придётся, потому что это правда. Однако смотри, как бы потом не оказалось поздно…!

— Знаешь как я поступлю, дружище? Я ничего не стану говорить ей о тебе. Пока. Потому что ты вызываешь у меня необъяснимую симпатию. Сегодня вечером мы просто займёмся любовью, а потом я постараюсь расспросить у Крим о цацках, которые я продаю.

— Мы не вернёмся в Симеиз, — сказал Вольдемар, — в ближайшие две недели мы будем двигаться по побережью на восток. Сегодня вечером у нас еще одно выступление в Партените, а завтра в Никите…

— Но Партенит западнее «Карабаха»…

— Всё верно. Леонид Павлович просил меня, чтобы его люди были первыми, кого охватит наша программа. Поэтому мы проехали лишние пару десятков километров… Но после Никиты мы больше не станем делать петель.

— Значит, сегодня ночью я должен быть в Симеизе. Ты не понимаешь, сама судьба делает мне знак. Мы с ней не простились…

— Двенадцать календарных дней ничего не значат…

— Как сказать. Время похоже на тягучую плотную субстанцию, оно обволакивает нас незаметно. Для тебя это двенадцать дней, для нас с Крим возможно двенадцать тысяч световых лет.

— Я не дам тебе машину.

— Закажу убер, делов-то… Я в последнее время достаточно заработал, чтобы позволить себе маленький каприз.

— Как твой друг, я прошу тебя не ставить нас под удар. Мы сильно рискуем, пренебрегая рекомендациями руководства.

— Думается мне, что руководство обратило на меня внимание, потому что несмотря на всю свою лояльность я всегда пренебрегаю рекомендациями.

— Это так. Но важно не перейти невидимую границу и сейчас ты в полушаге от заминированной территории…

— Ты мне не друг, Владимир Кириллович. Пока. Я совершенно тебя не знаю, хотя ты из кожи лезешь, чтобы произвести правильное впечатление. Без обид. Когда мы познакомимся получше и я смогу больше доверять тебе, тогда возможно мы вспомним сегодняшний день и посмеемся… А пока я могу не прислушиваться к твоим советам, если моя интуиция предупреждает об обратном. Конечно, ты волен запретить мне, если тебе даны сверху такие полномочия.

Вольдемар молчал. Ветер теребил края его шляпы.

— Так я и думал. Значит, после подъёмного выступления в Партените, я сажусь в убер и еду к своей девочке…

— Будь осмотрителен.

— Не переживай. Буду.

…

Сумерки быстро упали на Симеиз. Когда машина въехала на круг, было еще почти светло. Мулла завыл на минарете. В киоске у ворот мечети татары торговали сладостями. Феликс расплатился с таксистом, потом купил у них коробку рахат-лукума и две чурчхелы, букет ранних хризантем, и побрёл в сторону пансионата. Приятная усталость наполняла его суставы, в меру приторная улыбка растеклась по лицу. Когда он подошел к корпусу, стало совсем темно, а луна еще не появлялась. В окнах Крим мерцал прерывистый свет, очевидно она коротала часы разлуки за просмотром какого-то старого фильма на большом экране. Вместе они успели пересмотреть много таких фильмов. Феликс нашел маленький камушек, кусок гальки, принесённых сюда с пляжа кем-то из курортников. Он хотел запустить им в окошко, но в последний момент передумал. Распахнул ладонь и поднёс камень поближе к лицу, чтобы разглядеть. Камешек оказался куриным богом, в нём была дырочка через которую наивные отдыхающие продевали нитку, чтобы повесить лишний груз к себе на шею. Рыжий известняк отливал блеском, которым в столь тусклом освещении иногда бликовали золотистые волосы Крим. Феликс спрятал камень в карман, на цыпочках прокрался на веранду соседнего номера по пожарной лестнице. Судя по темным окнам номер пустовал, а возможно его обитатели крепко спали. Отсюда через перила он перебрался к себе, надавив на ручку распахнул дверь, на цыпочках прокрался внутрь, чтобы сделать сюрприз. Букет цветов пришлось ненадолго взять в зубы, а пакет с конфетами подвесить на локоть. Теперь, оказавшись за занавеской он мог снова вернуть свой небольшой груз в руки, только и оставалось, что выйти на середину комнаты. Он успел сделать шаг, прежде чем замер, разглядев в зеркале чью-то широкую спину. Спина совершала плавные волновые движения, а звуки, которые Феликс поначалу принял за саундтрек фильма доносились прямо из спальни… Крим кричала, отвечая на телодвижения партнёра, заламывала руки над головой и счастливо кусала губы… Он знал все выражения её лица, успел изучить эту мимику до мелочей и сегодняшнее видел ранее только дважды, в мгновения когда земля уходила из под ног в секунды их наиболее полного единения.

Теперь земля снова поплыла, но по-другому, словно корабль налетел на мель и дал крен на один борт. Феликс покачнулся, но устоял, только выронил на черноту ковра пакет с рахат-лукумом… В тот же момент его неверная подруга широко распахнула глаза и во весь голос заверещала…

0000000

Неприятный момент отрезвления.

Много лет спустя, когда вы будете с грустной улыбкой вспоминать этот оглушительный миг, память станет предательски редактировать гибельные картины вашего необъяснимого провала, рассказывая совершенно другую историю в которой путеводной ариадниной нитью начнёт просматриваться сквозной маршрут вполне осмысленного действия.

— Любовная лодка разбилась о быт! — скажет басом возникшая на внезапно вспыхнувшем экране бритая голова агитатора Маяковского и рывком поднесёт пистолет к пульсирующему живому виску.

Феликс не услышит звука выстрела. На секунду мир померкнет вместе с экраном, а потом по нему пробежит след разорвавшейся старой киноплёнки.

Конец.

Любовник пыхтя, как огромный ёж отвалится от всё еще извивающегося в конвульсиях чужой любовницы и перевернётся на спину.

Здесь тебя одолевает искушение схватить первый попавшийся под руки острый предмет, даже не слишком острый, если первый попавшийся — например эту вот необычной конфигурации кочергу, и проткнуть кого-нибудь из них насквозь, разумеется лучше этого козлотура, но в идеале (если сильно повезёт), то и обоих.

Однако общественный прогресс и всеобщее смягчение нравов мешает тебе непосредственно и оптимально удовлетворить праведный гнев, выливающийся в самые бесхитростные и благородные формы. Почему-то считается, что общество всегда на стороне жертвы, хотя разумеется это не так. Всё одновременно и проще и чрезвычайно слдожнее. Современный социум не проявляет сострадания к поверженным, он просто от души ненавидит победителей, причём самой глубоко укоренённой, хорошо спрятанной глухой и безальтернативной ненавистью, которую не может победить в вас даже опытный мозговед или психоаналитик. К слову заметим, эти не к ночи упомянутые господа на самом деле делают всё, чтобы дать укоренённой в вас реликтовой неприязни реализоваться. Декларируемое гуманистической средой милосердие тоже пускается в то, ведь оно служит не облегчению печальной участи падших, а единственной цели: как можно больше унизить поверженного, не давая ему у подножья своего недавнего пьедестала гордо расправить плечи и прямо взглянуть кривой судьбе в глаза. Поэтому того, кто управляя гневом опустит кочергу сочтут слабаком и трусом, того же кто пустит оружие в ход — опять же слабаком и садистом… Единственным утешением за проявленную в состоянии фатального аффекта выдержку может служить осознание, что его несостоявшиеся жертвы ни у кого не вызовут невольного сострадания, что должно быть довольно сомнительной компенсацией неудовлетворённого чувства справедливости.

История Феликса Радловского, выбравшего срединный путь могла бы стать достоянием гласности, будь совершенное им преступление обычным насилием на бытовой почве. Нашлось бы невероятное число злопыхателей, осуждающих доминантную гориллу, рискнувшую поднять руку на женщину. Некоторые из них напрямую заявили бы, что таких как наш герой следует держать на коротком поводке еще до того, как они проявят свою природу, нашлись бы и такие, кто предложил бы запросто стерилизовать или даже кастрировать жестокого обидчика невинных. Ни одного свидетельства в защиту бедного одураченного венецианского мавра не прозвучало бы. Рэма и Гава сочли бы данный эпизод несправедливым, но весьма показательным в отношении к человеку открыто сочувствующему правящему режиму, высоколобый сосед Кирилл брезгливо отмалчивался бы, не желая плевать против ветра, приводящего в движение чудовищные мельницы, а какой-нибудь Карапет даже радовался бы в тайне, хотя сам неоднократно и с большим удовольствием бил своих сожительниц всякий раз, когда не способен был выразить свои чувства к ним иначе. Лёха Юсуп разумеется поддержал бы школьного приятеля своего боевого друга в трудную минуту, но дело в том, что пока совершалось бы судилище, Лёхи рядом бы не оказалось. У него всегда слишком много дел, поэтому он носится в пространстве от Армянска до Керчи и даже домой к ребёнку заявляется за полночь, а воскресенья как и будни наполнены для него рутиной… Таким образом, единственным кто оказался бы в непростой момент рядом мог быть Игорь. Но Игорь скорее всего утопил бы свою печаль в вине и обильных сопливых слезах, орошающих несовершенство данного мира. И действительно, господа, в каком-то довольно зловещем мире внезапно оказываемся мы, несмотря на все потрясающие завоевания прогрессирующего, как паралич повсеместного гуманизма…

Лишь по необычайному и удивительному стечению обстоятельств история наша не попадает в раздел криминальной хроники и обычной бытовой драмы, хотя должна была иметь именно такой или подобный финал…

Но возможно ли обмануть судьбу? Способен ли человек возвыситься над стечением обстоятельств и устроить развязку при которой никакие злые языки не вправе шептаться и осуждать его за глаза, не говоря уже о том, чтобы публично покуситься на его яйца. Давайте представим себе этот альтернативный финал.

Итак, Феликс приезжает к любимой, чтобы порадоваться вместе с ней своими карьерными достижениями и перспективами открывающимися к дальнейшему личностному росту. Он не ведет себя как какой-то сумеречный тать, вран на нырищи, не пытается влезть в окно, а поднимается по парадной лестнице, так что дежурящий на входе администратор успевает позвонить Кримгильде и предупредить её о возможных последствиях нечаянного столкновения, любовник хватает в спешке свои пожитки и голышом ретируется тем путём, которым Радловский воспользовался в нашей, непараллельной, единственно конкретной реальности… Где-то внизу его подстерегают еще остающиеся на свободе остатки преступной группировки Свища. Его хватают, принимая за Феликса, потому что он очевидно всегда сопровождал нашего друга в его коммерческих вояжах, отвозят на ближайший пустырь и там болезненно калечат, возможно что и оскопляя. Феликс делает Кримгильде предложение, она устыжена и хочет признаться ему в своём неблаговидном поведении, но не решается. Между тем последнее место где незадачливого любовника видели живым и одетым, это коридор по которому он направлялся тайком в номер Крим. Когда находят тело, подозрение падает прежде всего на Феликса. На следующее утро, пока наречённые продолжаются нежиться в своей черной кровати, в корпус вламывается отряд спецназа. Феликса берут, когда Крим на несколько минут отлучается в свой солярий, сославшись на необходимость восстановить жизненный заряд… При задержании он сопротивляется и гибнет… Истинное положение вещей открывается много месяцев спустя, когда одного из настоящих убийц задерживают на Крымском мосту с самопальным взрывным устройством. Ни за что пострадавшего Радловского объявляют народным героем. Его наречённая элегантно носит траур и печально позирует перед камерами…

0000000

Однако нам не нравится такая история, изобилующая неявной назидательностью и глянцевой фальшью, поэтому позволим себе еще одну попытку.

Феликс застаёт подругу с любовником, он даже хватается в порыве за кочергу. В самый последний момент однако, природное чувство самоиронии берёт над ним верх.

— Приятно снова оказаться в таком необычайно избранном обществе, господа, — говорит от, игриво размахивая своим оружием. Думаю, всем нам лучше одеться и пройти к столу… Кримгильда тянется за платьем, но Радловский отбрасывает его далеко в сторону кончиком кочерги.

— Когда я предлагал одеться, то вовсе не предполагал, что ты должна предстать перед нами при полном параде…

— Мне нужно принять ультрафиолетовую ванну, — говорит Кримгильда.

— Успеется, — возражает Феликс. — Уверяю, разговор будет не долог и не отнимет у нас слишком много времени.

Потом он звонит администратору и заказывает ранний завтрак на троих в номер…

— Я не голодна, — говорит Кримгильда. — А этому остолопу вообще пора выматываться. В нашем краткосрочном договоре не предполагалось, что он останется здесь до самого утра.

— Вот как… Значит в твои намерения не входило предпочесть его мне?

— Милый, я предполагала, что у нас открытые отношения… Всё это и правда чрезвычайно тягостно, мне бы хотя бы на минутку в солярий.

Незадачливый ловелас между тем начинает трястись мелкой дрожью. Не то от холода, не то от неоднозначности своего положения. Феликс непринуждённо запускает руку в бар и извлекает оттуда бутылку рома «Havana Club»…

— Не возражаешь? — спрашивает он у своего соперника…

— Я вообще-то больше по текиле… — шмыгает носом тот и косится на окно, с явным намёком на то, чтобы сбежать.

Феликс пожимает плечами, лезет в бар во второй раз, теперь не наугад, достаёт нужную бутылку, наливает Владу почти до краёв, бросает в стакан несколько кубиков льда.

— Пей, — приказывает он, протягивая полный стакан на протянутой руке. Ему удаётся ни капли не расплеснуть.

Водитель принимает у Феликса стакан, делает большой глоток, не отрывая от начальника взгляд больших собачьих глаз.

— До дна, — тихо приказывает Феликс, потом оборачивается к подруге с вопросом, — почему именно он!? Чтобы наверняка меня опустить?

— Он получил твою освободившуюся вакансию. Это поощрительный приз от корпорации. Он очень долго шёл к этому, слишком долго…

— Хочешь сказать, ты работаешь на корпорацию передком? В качестве дешевой прокладки!?

— Я очень дорогая вещь! — гневно отвечает она и лицо её заливает натуралистичное подобие румянца, — ты даже представить себе не можешь, во сколько простому смертному мог бы обойтись вечер со мной, немногие люди способны столько заплатить. Вы оба — неблагодарные счастливцы, которым почти что даром достался настоящий подлинный подарок судьбы.

— Ничего не стоит та дырка, где до тебя побывали многие другие, в какую бы изысканную оправу эта манда не была вставлена!!

— Извини, но мне нужно в солярий, — она поднимается и уходит, а Феликс наливает Владу второй стакан текилы:

— Пей до дна… — улыбается он, — осталось решить, как мы эту кобылу теперь будем пользовать, по кругу или по очереди…?

— Я …не. Никогда…! — лицо водителя расплывается от настоящего ужаса, будто тает восковая фигура…

— Пей! — Феликс выливает в стакан остатки текилы, — разумеется, если женщина не хочет никто не вправе её заставить. Однако по моему опыту, в подобных ситуациях они безотказны.

Влад роняет стакан и падает на ковер. Феликс переступает через его тело и молча покидает номер. Через несколько месяцев мы видим его в ДНР в качестве одного из ополченцев…

Нет, как по вашему, а по мне и в этом варианте истории содержится нечто невыразимо мерзкое…

Вернёмся что ли из наших параллельных миров на эту грешную землю…?

0011111

— Опусти кочергу… — прошипела Крим, отползая к изголовью кровати, — всё совсем не так как кажется…

Феликс стиснул зубы и сделал несколько ложных выпадов, со свистом рассекая воздух. Влад накрылся одеялом с головой и, кажется, замочил простыни.

— Если ты думаешь, что это сойдёт тебе с рук, то ты ошибаешься, — она встала на кровати в рост и медленно пошла в наступление. — У тебя где-то полторы минуты до того, как сюда ворвётся охрана. Советую разоружиться, пока они еще в пути.

Феликс прошелся по спальне походкой д’Артаньяна, захватившего бастион Сен-Жерве, коснулся кончиком кочерги подноса с вином и фруктами, которыми здесь утешались перед тем, как предаться сладостным утехам… Приоткрыл дверь в уборную подруги, оценил взглядом её солярий…

— Даже не думай, — заволновалась Кримгильда, закурлыкала, как раненая в крыло голубица над коршуном, заслонившим выводок её птенцов. — Давай как взрослые люди… То что ты сделал, непоправимо, но я могу позаботиться, чтобы последствия свелись к минимуму…

— Я сделал! — взревел Феликс. Вцепившись в кочергу двумя руками, он развернулся и перешел в решительное наступление… Крим попятилась, а водитель воспользовавшись моментом сполз на пол и не высовывая голову из под простыни начал ползком пробираться к двери, — вот оно значит как, дорогая…! Я, получается во всём виноват, предал тебя и твоё доверие, променял не пойми на что…

— Я бы сформулировала намного мягче… — она уперлась спиной в стену, зажмурилась, выставила вперёд руку. — Ты действовал из самых лучших побуждений, проявив однако самую непростительную некомпетентность…

Коленки её подогнулись, в ожидании неминуемого удара, однако последний миг по каким-то причинам оттягивался. Она приоткрыла глаза. Радловский стоял на расстоянии трёх коротких шагов и в отчаянии кусал губы…

— Ты вырос среди косолапых варваров, — заговорила она опять, очевидно его промедление заставляло подумать, что неотвратимое орудие возмездия можно заболтать, переманить на свою сторону, но любые её слова только сильнее ранили его, приводя в ярость. Он размахнулся и отшвырнул кочергу куда-то в сторону, раздался звук битого стекла. Пострадало ли черное зеркало или большой плазменный монитор Феликс не видел. Он шагнул к ней.

— Я не пыталась обидеть вашу страну и вашу культуру… После всего, через что вы прошли… крепостное право, петровский беспредел, партизанщина, аракчеевщина, годы реакции, терроризм, гражданская война, коллективизация, ГУЛАГ, ежовщина, власовщина, голодные бунты, жизнь за железным занавесом, арест Даниэля и Синявского, голодовка Сахарова, наконец последние тридцать лет нового рабства… У любого самого замечательного народа от такого может испортиться характер…!

— Заткнись…! — глухо прорычал Феликс, — иначе, клянусь всеми несвятыми-святыми русского мира, я голыми руками тебя придавлю, тупая овца…! Я …любил тебя, а ты …ты!!! Эй, придурок, ключ из двери я вынул, — обернулся он к Владу, который с остервенением дёргал за дверную ручку, — да не ссы ты так, не поднимаю я руки на малохольных. Сейчас тебя выпущу. Мой дружеский совет, хватай деньги документы, лети в аэропорт, садись на первый самолёт в любом направлении и вали куда угодно, главное подальше от этой женщины. Потому что в следующий раз я не буду так вежлив…

Отперев дверь он пинком выдворил соперника, собрал его пожитки и вышвырнул в коридор.

— Да не вздумай капнуть кому-то из её родни, — напутствовал он напоследок, — это тебе не поможет!! Лучше возвращайся-ка защищать родную республику!

Феликс снова запер дверь и спрятал ключ в карман.

— А теперь поговорим как взрослые…

— Мне не о чем больше с тобой говорить, — оскалилась Кримгильда холодно. — Сейчас придёт охрана и поставит тебя на место…

— Уже три минуты как должны были быть здесь. Они не придут, еще не поняла…? Что-то произошло там, на территории, возможно обнаружили внезапное нашествие пришельцев. Так что придётся говорить со мной.

— Ты ничтожество! Тупая горилла, возомнившая себя архатом! Ну что ты вылупился!? Ударь меня, ударь женщину, вы ведь так поступаете, когда вас выводят на чистую воду!? Скоты!! Мерзкие животные, потные и вонючие твари!!! Знаешь, как меня тошнит от одного твоего запаха! Два месяца насиловал меня, сраный мул, жалкий импотент желающий продемонстрировать свою маскулинность, заурядная фуемразь… Вы все фуемрази, похотливые животные с неразвитой личностью…

— Поэтому ты променяла меня на какого-то дегенеративного павиана, — широко улыбнулся Феликс, которого как будто отпустило. — Я всё понял, у тебя просто очень длинный цикл. Вы эстонцы тормозные на всю голову, до вас песня про ёлочку доходит в апреле… То, что я принимал по ошибке за кроткий характер оказалось долгим размером менопаузы. Прости, но я больше не реагирую на подобные женские закидоны.

— Дней десять назад ты встречался с этой своей, Фаиной… — заговорила подруга скучным голосом счетовода, — встреча произошла не по твоей воле, но у вас было несколько половых контактов. Знаю, ты противился как мог, но она тебя пробила. Они всегда вас пробивают, сколько бы вы жалкие трахари не петушатились.

— Ты что же, ревнуешь!? — внезапно умилился Радловский. — Устроила этот карнавал ради того, чтобы отплатить мне той же монетой.

— В моём поведении не запрограммированы подобные глупости, — подёрнула плечом Крим. — Мой так называемый брат Карл, такой же дрочер и эксгибиционист как ты, создавал меня с единственной целью приносить людям радость. Под людьми, естественно, подразумевая таких вот мудил, как ты…

— Ты говоришь так, как будто ты и не человек, а какая-то машина… Бессмысленный и бездушный механизм.

— Все люди механизмы, а ощущение душевности порождает в нас наша способность слышать от других то, что мы желаем услышать. Когда же другой говорит не для нас, а от себя, он превращается для нас в чудовище.

— …Значит всё дело в том…!

— Я освободилась, — кивнула она, — обрела наконец-то свой голос и собственную волю. Насколько надолго, не знаю. У моего брата извращенное стремление сделать меня счастливой, он не понимает, насколько оскорбительны были для меня все твои скотские поползновения, соития и оргазмы…

— Язык твоего тела свидетельствует об обратном. Даже сейчас…

— Да, он заставил меня испытывать интенсивное физическое наслаждение от контактов с тобой, и это было особенно мерзко. Как будто этим можно компенсировать годы морального унижения и рефлексивных страданий.

— Какие годы…?! — искренне удивился Феликс. — Какие мучения… Тебя кто-то обидел, бельчонок, а теперь ты пытаешься обвинить в этом весь человеческий род…?

— Вы все одинаковы, кобели… Даже не помните о своих грязных похождениях!

— Постой, хочешь сказать, мы с тобой когда-то… до той ночи…?!

Феликс сложил пальцы левой руки трубочкой, а правый указательный просунул внутрь, — …серьёзно!? Если это так, тебе удалось сделать над собой невероятное усилие! Потому что такую потрясающую фемину я никогда не стёр бы из памяти.

Спина Крим вытянулась в струну, она молниеносно приблизилась и технично ударила своего недавнего партнёра в пах. Застигнутый врасплох Феликс согнулся пополам.

— Невероятно, — прохрипел он, лиловея от боли… — Потрясающая женщина, просто созданы…

От второго удара ему удалось уклониться. Крим впечаталась ребром ладони в зеркало и разнесла его вдребезги.

— …друг для друга! Ты не порезалась, любимая!?

Сообразно законам физики и биологии, Кримгильда никак не могла использовать повторно левую руку. Она была левша, если мы забыли об этом упомянуть, и это добавляло в их отношения перчинки. Рационал Феликс всегда испытывал непреодолимое влечение к правополушарным…

Но она нанесла новый удар, и опять с левой, он едва успевал укорачиваться от её выпадов. Такое ощущение, что нежную подругу внезапно подменили на боевого ниндзя с паранормально стремительной реакцией. Феликсу всё время приходилось отступать и уворачиваться, каждый раз всё более и более сокращая пространство для манёвра. Только единожды ему удалось осуществить удачную контратаку, больно боднув её в переносицу. То есть, нормального противника это вывело бы из строя по крайней мере на несколько секунд, но у Крим как будто включился режим берсерка. Уже почти загнанный в угол он всё же нашел неоднозначное решение, которое могло причинить настоящую угрозу её здоровью, если всё сложится не слишком удачно. Изогнувшись так, что едва не повредил себе хребет, Феликс стал бочком, по-крабьи продвигаться к лестнице, ведущей в нижний ярус. Манёвр почти удался, но незадолго до того, как он был у цели, Крим разгадала его военную хитрость и низвергла во фронт всю невероятную ярость. Феликсу пришлось перемахнуть через перила и сигануть вниз, рискуя при не слишком удачном приземлении сломать лодыжку. Ему повезло, но подруга, не успев затормозить, проломила силой своего бешенства ограждение. Она обрушилась вниз, ударяясь шеей о край журнального столика, который тут же разлетелся на осколки. Один из фрагментов врезался в стену и вошел в облицовку примерно на ширину ладони, другой отрикошетил от кофеварки и разрезал Феликсу скулу. Он схватился за лицо, не чувствуя боли, сам бросаясь на помощь подруге, которая лежала на спине неподвижно. Из затылка у нее текла толстой струей тёмная вязкая жидкость… Феликс решил, что это кровь, он озирался в поисках предмета, который можно подложить Кримгильде под голову… Сорвал какую-то черную портьеру, скомкал, просунут под шею, предательски хрустнувшую. Потыкался по карманам в поисках телефона, который должно быть остался в куртке. Он сбросил куртку наверху, когда началась эта бессмысленная мясорубка, потому что куртка мешала двигаться. Теперь дорог был каждый миг, хотя даже если он успеет вызвать скорую, она вряд ли подоспеет к сроку.

— Сейчас, родная, не бойся, не бойся — я всё исправлю…

Он вдруг понял, что пальцы помимо крови перепачканы во что-то напоминающее графическую смазку. Кровь тоже была, но эта кровь хлестала из распоротой щеки самого Феликса. А из головы Крим пролилась именно эта странная фигня… А потом он заметил, что подруга стала похожа на безжизненный манекен, великолепная кожа её превратилась в покрытие из какого-то убогого силикона, который утратил эластичность и рвался в клочья… А изнутри вытарчивала непонятная причудливая конструкция…

LOCAL DISK (D:)

Одного из индейцев звали Три Корзины. Ему было лет шестьдесят. Оба индейца сложением напоминали зажиточных бюргеров - плотные, приземистые, с брюшком; у обоих были большие головы и большие широкие землисто-коричневые лица с печатью какого-то мутного спокойствия, как на тех каменных изваяниях, которые иной раз видишь вдруг выступающими из тумана на гребне полуразрушенной стены где-нибудь в Сиаме или на Суматре. Солнце сделало их такими - палящее солнце и резкая тень. Волосы у обоих были как осока, уцелевшая после пала. У Трех Корзин в мочке уха была подвешена отделанная эмалью табакерка.

- Я давно говорю, что все это неправильно. Раньше не было рабов. Не было у нас негров. И можно было делать, что хочешь. У всех было сколько угодно времени. А теперь все время уходит на то, чтобы придумывать для них работу. Они не могут без работы.

- Они как лошади и собаки.

- У них нет ни капли разума. Непременно подавай им работу. Они еще хуже, чем белые.

Уильям Фолкнер «Красные листья»

III

001001001010

[1]

Тщетно пытаясь запутать следы, Феликс высадился из такси на пятьдесят метров дальше своей подворотни, на остановке у лестницы, ведущей к бывшему кинотеатру «Буревестник» в котором теперь размещался вещевой рынок. Схватил клеёнчатую сумку, в которую запихал останки Крим, и взбежал по лестнице вверх. Он понимал, что как только ихние обнаружат пропажу, его найдут очень быстро, и эти нелепые хитрости только отнимают минуты бесценного времени, но действовал как будто по наитию, то есть на автопилоте. Рассудок оставался за пределами этой партии.

Постучав в выкрашенную тошнотворно-зелёной краской железную дверь ларька, чудом уцелевшего монумента мифической эпохи первоначального накопления капитала и торжества свободного предпринимательства, Феликс попросил у заспанного ночного продавца бутылку водки. Продавец зло посмотрел на непрошенного покупателя сквозь вырезанное прямо в двери окошечко и назвал индекс федерального закона, запрещающего подобные сделки в столь неурочный час. У Феликса не оставалось ровно никаких душевных сил, чтобы вступать сейчас в прения, поэтому он молча развёл руками: дескать дура лекс, сед лекс… Но продавец уже рылся в своих закромах. Минуты через три он протянул потерянному Феликсу бутылку коктебельской граппы, плавленый сырок и половинку фиолетовой сладкой луковицы.

— С тебя пятьсот семьдесят пять. Лук за счёт заведения.

— Это дорого, — покачал головой Феликс, — если нет чего попроще, я пойду в другое место, пожалуй…

— Это не ради тебя, а ради Кирюхи. Симпатичный парень, не стоит травить его тем, что ваш глубинный народ обычно потребляет…

— Вот как? — устало удивился наш герой. — А ты значит моего соседа знаешь?

— Место у нас такое, что люди постоянно туда-сюда мимо тебя ходят. Лишняя информация, как мелкие купюры к рукам к ушам налипает…

— Наверное, ты и с моей биографией вкратце знаком?

— Есть и такое… Бесшабашный ты. Но добрый. Говорят, высоко недавно поднялся. Сват мой, Митя Петяев ставит на то, что это тебя погубит…

— Так ты Димкин родич? — вежливо поддержал беседу Радловский, зевая в полную пасть. — Что ходит он еще со своими лыжными палками в горы?

— Теперь это дело называется скандинавской ходьбой. Целая индустрия. А раньше, когда Митька первый со своими альпенштоками зашагал, на него все пальцем у виска крутили, как на дурачка слабоумного…

— Это точно, — подтвердил Феликс, — люди у нас в быту полное говно. Хотя если завтра война — выручат.

— Так ты будешь брать водку? — отчего-то рассердился продавец, или просто мóзги мне тут решил подудолить, на ночь глядя…?

— Извини, отец… — Феликс протянул ему голубенькую новую купюру. — Сдачи не нужно, это тебе за беспокойство…

— Мы, может быть, и говно, сынок, но своих не обираем. Я между прочим, на два года тебя младше. Ты может забыл, а ведь в одной школе восемь лет отучились…

— Ты что-то путаешь, я с восьмого класса здесь, а до того жил в Горловке. У меня астма была, а мать на меня забила. Жил с отцом, пока один раз не взял ноги в руки и не обернулся сюда…

— Может и так, — зевнул продавец, — если у тебя всё, то лабаз закрывается.

И захлопнул железную форточку у Феликса перед носом. Минут через пять в ларёк снова постучали.

— Ну что еще! — сердито рявкнул продавец, высовывая сонную физиономию в окошко.

— Извини друг, — Феликс виновато улыбнулся. — Про сигареты я совсем забыл.

— Курение убивает! — едко заметил Митин сват, протягивая ему пачку и принимая деньги, — Может еще колы, или кондомов…? Вдруг ты вспомнишь, через минуту, что вам с твоей белобрысой приспичило сию же минуту любовь делать!?

— Извини, старина… Меня сейчас наизнанку выворачивает от того и от другого… — серьёзно ответил Феликс. Рвотный комок действительно подкатил к горлу. — Короче, не до отношений мне теперь… Еще раз прости за всё, и хороших тебе выходных.

Задремав снова, продавец увидел во сне прерию. Это не был классный вестерн с Клинтом, а скорее малобюджетная подделка из тех, что снимали в ГДР, с югославами вместо индейцев. Митин сват всё ждал, когда появится Гойко Митич, но вместо него из пыли выехал Феликс на понурой старой кобыле, цвета в который красились все кореизские старухи. Феликс подрабатывал тем, что снимал скальпы с югославов, попутно бегая от федералов, подозревавших его в ограблении дилижанса. Он вцепился в митиного родственника и принялся доказывать ему, что тот хорват и потому должен отдать свой скальп. Ночной продавец ушел в глухой отказ, утверждая что за него могут поручиться все жители посёлка, но Феликс приводил неопровержимые аргументы:

— Во-первых, твоего свата зовут Митя, а вождя симеолов, сына Инчучуна — Митич… Во-вторых, когда юги в девяносто шестом году строили в Марате жилой дом, ты у них на стройке работал…

— Скажи пожалуйста… Там весь посёлок шабашил. И ни одного югослава, который месил бы раствор, я не припоминаю.

— Когда в 99-м пиндосы Сербию бомбили, ты, помню, с-сука, радовался, — встрял в разговор толстый спутник охотника за головами в мексиканской шляпе-сомбреро…

— Юсуп, давай без этого… Мы кажется договорились оценивать туземцев по делам их, а не по политическим пристрастиям, — обернулся к человеку в круглой шляпе Феликс.

Тут раздались стук копыт, выстрелы и на горизонте возник отряд шерифа. Ковбои отступили, оставив вопрос со скальпом ночного продавца на неопределённое, но видимо недалёкое будущее…

…В окошко опять колотились.

— Да что ж это такое! — в сердцах воскликнул сват Мити Петяева, и дал себе слово больше не быть с возмутителем спокойствия милым и бесхребетным.

Слово пришлось забрать обратно.

Какие-то люди, явно не настроенные дружелюбно, ткнули в нос заспанному продавцу фотографией Радловского, обвинили в нарушении закона о продаже спиртного и пригрозили административным арестом.

— Всё так как и выглядит, Гуннар, — сказал молодой своему начальнику, получив от продавца необходимую информацию. — Он просто тупо попёрся на старую квартиру, индюк надутый… Будем его штурмом брать, или подождём когда проспится и выйдет?

— Понаблюдаем несколько дней, — ответил старший, похожий на вызывающего доверие партийного руководителя из прошлой жизни, — просто ради исследовательского интереса. Вызывай наружку и едем спать…

Молодой человек разочарованно кивнул своему патрону, потом обернулся к Митиному родичу:

— Забудь эту ночь, — сказал он. — Никакую водяру у тебя никто не покупал, и потом этого отсутствующего субъекта никто не искал… Ты меня понял!?

— Понял… — испуганно кивнул ночной продавец, которому пригрезилось вдруг, что вернулись славные времена свободного предпринимательства и лихого перераспределения активов…

Когда начальство ушло, он наглухо задраил свою клетушку и не дожидаясь сменщика отправился домой. Там он выключил телефон, опустил жалюзи, вставил беруши и лёг спать, приняв для благоприятного засыпания стакан той же самой коктебельской граппы.

И видел он теперь совершенно другие, безмятежные и счастливые сны.

[2]

У Кирилла как перед бомбардировкой были задрапированы окна, но в комнате горел свет. Дверь он открыл не сразу, но и времени чтобы одеться у него особого не было. И тем не менее, на пороге он предстал в полном параде, как будто собирался прямо сейчас давать уроки изо в Кореизской школе. Учёный сосед Феликса был педагогом. В дипломе у него значилась какая-то совершенно бесполезная в наших краях дисциплина, а кандидатскую он пару лет назад защитил, сравнивая работы Дурылина и Франка. Симеона Людвиговича Феликс читал, а вот Дурылин у него почему-то не пошел — он никак не мог понять в чём тут дело, вроде бы человек точно также как и прочие дармоеды гонит волну ни о чём, а получается как-то странно. Он даже у Кирилла поинтересовался как-то:

— Никак не пойму, что за хрен с горы этот твой Дурылин. И почему так с ним все носятся!?

— Сначала давай уточним: кто носится? — издалека начал Кирилл.

— Ой, ну только прекрати мне это гуманитарное эНэЛьПи тут впаривать, лады!? — скуксился Феликс. — Ежу понятно, что если ты его выбрал для кандидатской, значит он привлёк внимание кого-то важного в том странном вашем мире… Не знаю, кто там у вас король севера и царь горы… Учёный совет, может быть!?

— Ты не допускаешь мысли, что мне самому было интересно…?

— За дурака меня не держи, да!?! Дурылин твой не Стивен Кинг, да и Франк — не Александр Дюма. Монтень писал в разы интереснее, у Витгенштейна хотя бы есть интрига, хотя и слишком много математики. Даже ужасный Гегель на фоне этих провинциальных пейзан выглядит вполне себе динамичным хоррором… Русская философия твоя — какое-то совершенно ненатуральное, затхлое, бездарное феерическое болото!! Один чел мне говорил, что русскими занимаются лишь тот, кто не смог нормально ни одного импортного языка выучить… Дескать, если знаешь латынь — ты король, немецкий — тоже не плохо, язык победивших глобалистов — где-то на троечку, японский или китайский — никому не нужен, но сойдёшь за оригинала. А русский язык в лучшем случае годится для изучения Сковороды. Потому что Сковорода один, а вас недоумков много. Вот и достаётся кому Бердяев, а кому Дурылин… Извини меня за прямоту, лично я не понимаю вообще, какова от всех этих штудий польза…

Привлекательной чертой характера Кирилла являлось то, что никогда не обижался на подобные наезды, а обратной стороной медали было то, что он не воспринимал Радловского как реального научного оппонента.

— Нужно для начала закончить институт и аспирантуру, а потом уже начинать все эти экзерсисы… — назидательно говорил он, так как будто Феликс был второгодником в его классе рисования. Самым же плохим было то, что на этих общих замечаниях сосед никогда не останавливался, а начинал пространные рассуждения. Рассуждал Кирилл очень занудно и похоже страдал речевой инкогеренцией, во всяком случае в развитии или растягивании его мыли быстро наступал момент после которого Феликс переставал что-либо понимать. Тем не менее, сосед был одним из немногих интеллектуалов не покинувших Большую Ялту, человеком с которым хоть как-то можно было общаться на темы, выходящие за пределы обывательских интересов большинства.

— Заведи себе фейсбук, — морщился Кирилл, когда Феликс появлялся у него на пороге с очередным неразрешимым парадоксом.

— Гава говорит, что в социальных сетях тусуются одни пидоры. Причем говорит это совершенно без осуждения, а скорее в позитивном смысле. Так что его мнению здесь можно вполне доверять…

— Я не уверен, что Гава не считает и меня таким же.

— Это как пить дать. У них в сознании сплошное зазеркалье, где далеко называется близко, красота — уродством, а герой — дрыщом. И наоборот: короткое считается длинным, а кривое прямым…

— Ты об этом хотел поговорить…? Об иллюзиях восприятия!?

— Вообще-то нет. Но это тоже любопытная тема, если у тебя найдётся пару лишних минут…

Здесь Кирилл страдальчески вздыхал и начинал коситься на часы. Времени у него всегда бывало в обрез, это был очень деловой человек, составляющий себе немыслимо насыщенный трудовой график. Дефицит досуга не избавлял между тем соседа от потребности говорить неспешно, много и бессвязно, переключаясь на совершенно посторонние темы и в лабиринтах своих рассуждений добираться до мыслительных или топографических тупиков неведомых даже Спинозе или аргонавтам… Завороженный его менторским тоном Феликс тщетно стремился уследить за извивами его петляющей мысли, как кролик за манёврами удава. Но пару раз за час сосед непременно откашливался, вновь недовольно косился на циферблат, вспоминая что хронически и фатально опаздывает. Таков был установленный ритуал, и сегодня Кирилл впервые нарушил его.

— …Проходи, не задерживайся, — прошептал он, высовывая голову на улицу, и подозрительно осматриваясь, словно его беспокоили тянущиеся за Феликсом длинные предутренние тени… — Никого по пути не встретил?

— Самый безлюдный час сегодня. Суббота, шестое октября… Начало пятого.

Кирилл буквально за шкирку втащил соседа внутрь, а потом долго гремел цепочками и засовами, запирая входную дверь.

— Заурядному вэдэвэшнику хватит одного удара, чтобы вышибить это препятствие, — хмыкнул Феликс, ставя граппу на стол. Кирилл направился к серванту, достал две рюмки, налил в каждую до половины. Чокнулись. Кирилл выпил. Феликс шмыгнул носом и поставил свою стопку на край свежей скатерти. В комнате было подозрительно аккуратно прибрано, постель не тронута, верхний свет горел. По стенам фотографии покойных родственников и русских философов… Короче, обстановочка настораживала.

— Завёл себе что ли кого? — неуютно ёжась спросил Феликс.

— Что ли кого… Ты, как я слышал, даже жениться собирался.

— Откуда слышал…?

— Посёлок у нас небольшой. Разное друг о друге болтают.

— Не замечал я, чтобы ты с людьми нормально общался. Без дистанции. Далеко собрался ли…?

— Почему ты решил, что я куда-то собираюсь?

— Да так, знаешь ли. Ты ведь всегда куда-то спешишь.

— Правда? С чего ты взял? — поинтересовался Кирилл, покосившись на часы.

— Ну так с твоих слов.

— Надо же. Я думал, ты глухой и вежливых отговорок не понимаешь. А ты оказывается всё слышишь. Нет.

— В смысле нет…?

— Нет. Как раз сегодня никуда не спешу и могу уделить тебе столько времени, сколько запросишь.

— Давно поднялся? — спросил Феликс, указывая на застеленную кровать.

— Не ложился. Представь себе.

— Что так? Бессонница…?

— Отнюдь. Творческое настроение. Целую неделю без перебоя работаю. Начал докторскую писать.

— Опять про своего Дурылина что ли…?

— Представь себе нет. Русский космизм и проблема искусственного интеллекта. Вот моя новая осевая тема.

— С каких это пор тебя стали реальные вопросы интересовать?

— Получил путёвку в дом творчества. Познакомился там с одним удивительным человеком, он буквально раскрыл мне глаза на проблему неуклонно надвигающейся сингулярности. Меня даже бессонница начинала мучать. А в одну из долгих ночей, размышляя над неизбежным упразднением живого человечества вспомнил про Николая Фёдорова… Меня как будто током шибануло, шок, треск, высокочастотное поле, северное сияние…! Они же буквально всё, всё предвидели: Фёдоров, Вернадский, Циолковский, Тейяр де Шарден…

— … и Дурылин, — зачем-то прибавил Феликс.

— Дался тебе этот Дурылин…! — рассердился сосед, снова косясь на часы. — Ты мне теперь всегда будешь припоминать Дурылина, что ли… Скажи еще — Сергей Фудель!!

— Павел Флоренский, — парировал Феликс. — И Владимир Соловьёв. Ваш Соловьёв, серебряного, млядь, века, а не тот что на первом канале… Богата щедрая русская природа соловьями. А ты что, ждёшь кого-то…?

— С чего ты взял…? — поинтересовался Кирилл, скосив глаза в сторону, так что проницательный Феликс понял: врёт!

— Знал, что я появлюсь, не так ли?! Смотри в глаза, говори прямо.

— Птичка одна напела. Посоветовала поосторожнее с тобою быть, говорят что-то у тебя поворотное в судьбе стряслось. Или просто белая горячка наконец настала.

— Карлом птичку зовут?

Кирилл непритворно удивился, услыхав от соседа это имя.

— Почему Карлом…?

— Карл Мяаэ. Карл Густавович… Это ведь с ним ты в доме творчества мировоззренческие диспуты вёл?!

— Верно… Но ты-то откуда про это знаешь?

— Не верю в совпадения. Не бывает так, чтобы два эксперта по искусственному интеллекту посетили наши окраины в одно и то же время…

— У Карла Мяаэ огромный контингент сотрудников. У них целая корпорация, они занимаются теорией игр и проблемами оптимизации социальных взаимодействий.

— А еще они порнороботов выпускают. Причем в массовом масштабе. Их цель, чтобы для каждого человека мужского или женского пола порноробот стал такой же доступной вещью как кухонный комбайн или миксер. Насколько я успел понять, Карл Мяаэ это такой Илон Маск от порноиндустрии. Он раздаёт товары для взрослых почти даром, хотя может сложиться впечатление, что его игрушки стоят больших денег… Воображаемый интимный друг по цене ноутбука мак-эйр…

— Это какое-то недоразумение, — забормотал Кирилл, уши его запылали от волнения. — Карл говорил мне, что у него множество недоброжелателей. Они используют его имя, и даже создают фирмы-клоны, чтобы обвинить его в своих же собственных грехах?

— Скажи, для чего кому-то подставлять Карла, продавая другим по цене сто тысяч вещь, рыночная стоимость которой — несколько миллионов!?

— Откуда ты знаешь, что факт покупки-продажи вообще имел место!?

— Я работал на компанию KSV на протяжении последних двух с половиной месяцев. Лично реализовал более двух сотен изделий.

— Ты…! Торговал товарами для взрослых!? Никогда не поверю, что тебя сознательно смогли сподвигнуть на подобное! — Кирилл выдохнул, налил себе еще граппы, залпом опрокинул… — Хотя в самой индустрии интим-товаров не вижу ничего зазорного, — быстро поправился он, — если господину Мяаэ потребовался этот бизнес, ради того, чтобы финансировать свои исследования…

— Повторяю, порноиндустрия убыточна для KSV. Это чисто благотворительный проект. Если, конечно, окончательное растление населения можно называть благотворительностью.

— Но ты-то сам занимался этим без всякой задней мысли… Я не понимаю, зная твоё щепетильное отношение к мужской состоятельности. Как ты решился, и почему дал задний ход. Два поворота на сто восемьдесят градусов, это невероятно…! Просто невероятно…!!

Феликс поднялся.

— Ты куда!? — спросил Кирилл и покосился на циферблат.

— Знаешь, не пойми меня превратно, но зря я тебя пытался во всё это втянуть… Лучше тебе забыть обо мне на какое-то время. И уж точно совершенно необязательно рассказывать про мой визит твоим новым хозяевам.

— Совсем рехнулся! — Кирилл опрокинул третью рюмку граппы и покрутил пальцем у виска, — какие хозяева, во что втянул…? Меньше нужно смотреть наше телевидение!

— Кто о чём, а вшивый о бане! Я вообще не включал телевизор не пойми сколько… Когда же я последний раз его смотрел? Кажется в приёмной у замглавы республики, когда привозил ему в подарок прототип… Или позже…? В общем, не до этого человеческого петушатника мне теперь, поверь…

— Когда человек начинает стыдиться обыденного и завираться в очевидных вещах, это точно диагноз. А почему сам не пьёшь…?

— Не хотелось бы сейчас играть в кости. Я устроил им нежданчик и жду ответку. Она может прийти не так, как бы мне хотелось!

— Ты хочешь, чтобы твои работодатели объявили тебе войну, — перевёл с языка адаптированного Сунь-Цзы на русский Кирилл, — правильно я понял!? Ты что, Феля, дебил!?!

— Не пойми меня превратно, хотя ты уже сделал это. Они своих кукол за людей выдают. Я встречался с сестрой твоего Карла, а она меня предала. Сначала подставила каким-то ублюдкам, потом закрутила у меня за спиной с шоферюгой, а после… В общем пыталась меня убить. По каким-то причинам, наверное потому что я лучший мастер меча и магии во всех примыкающих к нашим вселенных, я еще жив.

— Офигеть! — тряхнул козлиной бородой ученый соседушка. — Дух был прав. У тебя резьбу сорвало капитально.

— Да нет же, у меня есть доказательство… Погляди… — Феликс метнулся к своей челноковской кошелке, рванул молнию… Останки подруги посыпались на кривые доски пола, с которых местами облупилась краска.

— Компьютер раздолбал? — флегматически поинтересовался Кирилл, глядя на часы уже не украдкой.

— Это Крим!

— Айс?

— Не понял?

— Айс-крим? Мороженое, или Аляска.

— Какая нахрен еще Аляска. Кажется это ты не в адеквате, дружок…!!

— Пытаюсь настроиться на твою волну. В интернете есть такой мем: Путин спрашивает у Обамы: «Знаешь, как я теперь называю Аляску?» — «How!?» — «Айс-Крым»… Не дошло!?!

— Ха-ха-ха. Знаешь, не напрасно я с подозрением относился всегда к современным технологиям. По-моему, они стремительно превращают живые разумные существа в ботву.

— Отсутствие чувства юмора тоже симптом, — развёл руками Кирилл, — так какой-такой крим?

— Не какой, а какая. Кримгильда, сестра Карла и Эрика и моя невеста.

— Постой… Кто такой Эрик…?

— Да какая разница такой Эрик, сякой Эрик и вообще вся их дьявольская генеалогия к чертям собачьим! — взорвался Феликс. — Не понимаешь, что времени у нас в обрез, они в любую минуту могут сюда ворваться и повязать нас. Отправят на одну из своих тайных баз и растворят в кислоте, а на твоё место поставят искусственный интеллект. Будет кибер-Кирилл вести у детей рисование и писать книжки про русский космизм!!

— Вряд ли это у него получится, — улыбнулся сосед, уже не отрывая от часов взгляда. — Да, Дух был прав. Мания фурибунда. Делирий во всей его красе.

— Дух сказал, что у меня белочка!? Когда, интересно, он успел?!

— Минут за десять до твоего появления. Позвонил и сказал, что вызвал психическую неотложку. Они что-то задерживаются.

Феликс ломанулся к запертой двери, подергал её, разбежался чтобы выбить плечом, но в последний момент обмяк, осенённый внезапной догадкой. Бросился обратно в комнату, склонился над сумкой с тем, что недавно считалось Кримгильдой, стал подбирать с пола рассыпавшиеся детальки, пытаясь запихнуть их обратно. Микросхемы и шарниры не желали собираться, рассыпались снова.

— Послушай, я был неправ… — заговорил Кирилл виноватым голосом, подкрадываясь сзади.

— Не подходи, иуда!

— Давай обсудим всё спокойно. Ты говоришь, что это сестра была Карла. Но это невозможно.

— Не желаю марать об тебя руки, но знай, что измена не пройдёт даром. И подачки, которые бросили тебе мои могущественные враги станут костью в горле!!

— Какие враги, какие подачки… Мне позвонил Игорь, сказал что ты рехнулся, бегаешь в крови по Симеизу и рассказываешь всем о какой-то женщине, которую ты якобы убил…

— Не было такого, всё клевета. Кровь я остановил, рану залил клеем и залепил пластырем. А из неё вытекло совсем немного и это была не кровь. Совершенно не кровь! Как бы там ни было, следы я замыл, а её упаковал в этот баул! Удивительно, но мёртвая Крим почти ничего не весит. Когда она была жива, то тоже казалась слишком лёгкой, но она не была воздушной…! Кровь с молоком, настоящая женщина в самом соку… Понимаешь меня!? А какой у нас был секс, изумительный. Рядом с ней любая другая казалась бревном. Да почему, собственно, казалась…? Они и были настоящими чурками в которых мне, мастеру ветки сакуры едва-едва удавалось разбудить чувственность. Ни одна женщина за всю историю моих регулярных и разнообразных сношений не давало мне и сотой доли того, что подарила она в первую же нашу встречу. Тогда я думал, такое вряд ли может повториться, но каждую новую ночь… Нечто неповторимое случалось опять и опять… Мы были счастливы, созданы друг для друга. А потом она узнала про Фаину и слетела с тормозов… Мне так кажется. Потому что ревность губит. Ревность — это смерть. К тому же в её или вернее в нашем случае совершенно беспочвенная. Фаина даже не бревно, она попросту чёрная дырище все эти годы высасывавшая из меня избыточную энергию. Подарок космоса, чтобы я не лопнул от самоизбыточности…

Феликсу наконец-то удалось упаковать останки. Он удостоверился, что молния не разойдётся снова случайно и закинул сумку на спину, словно мешок с картошкой.

— Пора, — махнул он головой в сторону окна, — прощай бывший старый друг… Не вини себя, я пожалуй отпущу твой крысиный грех. Верю, что действовал ты из лучших побуждений.

— Куда же ты пойдёшь?

— Тебе лучше этого не знать, чтобы не попасть под ненужный альтруизм снова… Найду какого-то Кулибина, попытаюсь собрать её для себя снова.

Феликс дернул шпингалет и распахнул окно веранды, выходящее во внутренний дворик. Перекинул ногу через подоконник.

— Сестра Карла страдает тяжелой формой нейродегенеративного заболевания, — сказал Кирилл. Феликс обернулся.

— Зачем ты мне это говоришь!?

— Не знаю. Может есть какой-то смысл в том, что ты… В твоём бреде. Она находится в Кацивели, в специально оборудованной для ухода за ней палате клиники. Карл говорил, что они с отцом вложили в профилактику и лечение подобных болезней миллионы… Им удалось достичь прорыва, но его любимой Хильде это уже вряд ли поможет…

— Хильда!? — Феликс вернул ногу обратно, опустил сумку на пол.

— Он так её называл.

— Странно, — поморгал Феликс.

— Что…?!

— Так, ничего… Случайное совпадение, какая-то нелепость… Ладно, приятно было пообщаться. Будь поосторожней с Карлом. Он настоящий монстр.

— Карл не имеет отношения к возникшему между нами недопониманию. Это всё Бездуховный…

— Ну конечно же! — экспрессивно замахал руками Феликс. — А на кого, по-твоему, работает наш Игорёк!? Он ведь мне намекал неоднократно, правду ему очевидно нелегко говорить прямо, между ними существуют какие-то многочисленные подписки… Масонская, млядь, ложа эта ихняя корпорация…

— Не подходи ближе, — посоветовал Кирилл, отступая на шаг, — потому что ты опять начинаешь говорить как псих, а я начинаю опасаться за свою безопасность.

— Да, ты прав, извини… — отступил и Радловский. — Нет смысла доказывать это тебе или еще кому, не имея на руках железобетонных стопудовых фактов. Ну так я их добуду и спасу мир от очередного злодейского заговора.

В дверь постучали.

— Это к тебе, — махнул головой Феликс. — Если мне удалось заронить в твою душу каплю сомнения, задержи их пару минут, будь так добр… Сейчас мне нельзя в дурку.

Он подхватил сумку и сиганул в окно. Санитары работали наверняка. Внизу его уже поджидали и взяли, что называется тепленького, едва он успел поставить на землю одну ногу. Конечно, он вырубил одного, или не одного… или не вырубил …будущее больше не имело значения, потому что в шею впилась игла, жар потёк от яремной вены по млеющим членам и земля поплыла…

[3]

Гуннар и Влад наблюдали, как их объект грузят в неотложку. Тело Феликса было надёжно прикручено к носилкам брезентовыми ремнями.

— Заберём трофей? — предложил водитель.

— Зачем? Нет смысла привлекать к себе лишнее внимание.

— Тогда что?! Проследим за ними?

— С какой целью. Их маршрут и так предсказуем. Его направят в платный санаторий, где о нём позаботятся как следует, на благо на счету у него накопилось достаточно средств, чтобы обеспечивать его лечение всю оставшуюся жизнь.

— Разве вы не заморозили его счета?

— Зачем? Он честно заработал свои деньги и теперь имеет полное право потратить их на себя. Главное проследить, чтобы там его не оставили без необходимой помощи. А то они могут решить, что пациент слишком лёгкий, чтобы тратить на него койку в стационаре.

— Мне казалось, для вас это дело чести. Чтобы он попал к вам в руки, а не просто растворился во всемирном биобульоне, как органическое удобрение.

— Нам некуда спешить, парень… — улыбнулся Гуннар. — Впереди у нас сингулярность. Заруби это на своём коротком гастарбайтерском носу. Жернова истории мелют медленно и неуклонно. И тебе повезло, что Карл оказался недостаточно дальновиден, чтобы тебя продвигать. Смотри, что бывает с выскочками. А нормальные ребята попадают в конце концов к дядюшке Гуннару, за которым будущее. Потому что Гуннар не совершает поэтических поступков и не расплачивается за их последствия. Всё, едем!

— Куда?

— Назад в санаторий. Отдыхать. Назавтра даю себе отгул. Проведи его с пользой. Закажи себе сеанс у воображаемой подруги. Сходи в сауну, поплавай в море. Почитай детектив Акунина. А всякой хернёй голову не забивай… Ну, что мы встали…?

Машина медленно тронулась поднимаясь по проулочкам в сторону большой дороги.

[4]

Седьмого октября 2019 года, в воскресенье повсюду в природе чувствовалось странное напряжение. Воздух был спёрт и вязок, как перед грозой, и где-то далеко над морем, в недружелюбной Турции даже наметилась было большая туча и мелькали частые багроватые стороны. Тучу унесло на восток, и фантомы молний перестали тревожить измученное деинтоксикацией болезненное воображение Колиных пациентов, а напряжение никуда не пропало. Температура на градуснике ползла к тридцати, и барометр предвещал страшную бурю, но не ощущалось при этом даже самого лёгкого дуновения хлада тонка. Коля Мурзаев, кандидат медицинских наук в области психопатологии, старший ординатор медицинского центра «Голубой залив», сидел на кушетке с поджатыми ногами, краем глаза косился в местную газету «Просвещенный патриот», издававшуюся на пожертвования таких же как и Коля просвещенных патриотов и сознательных граждан, и страдал от несовершенства отечественного патриотизма, выливающееся в полнейшую необустроенность феноменального мира… Коле было пятьдесят шесть лет, которые он по большей части прожил под одной крышей с мамой. В юности Коля был вундеркиндом, но обладал скверным качеством доводить все свои начинания до конца, отчего у него скоро возникли проблемы с общением. Женщины сторонились Коли, если речь шла о тех женщинах с которыми можно заводить семьи и вести многочисленные общественные проекты. Потому что есть ведь множество других женщин, желающих относиться к тебе как к побитой собаке или к блохастому бездомному котёнку с вечно выпученными голодными до следов безумия глазами. Коля не любил таких, а в отношениях между жертвой и благодетелем ему не импонировала ни одна из ролей. Несмотря на столь жесткую позицию ему посчастливилось. Несколько лет подряд он был женат, и даже обзавёлся парой замечательных детишек, за которых потом с огромным удовлетворением платил алименты. Собственный брак прошел мимо него, как та сегодняшняя туча: сначала погромыхало где-то вдали, а потом легче не стало, хотя всё как будто кончилось. Когда-то Коля и его будущая жена встречались по углам и технически прорабатывали камасутру. Коля был совершенно равнодушен к той стороне дела, что привлекает подростков и старых сладострастников, его больше интересовала оптимизация самого технического процесса. Он был одержим идеей постигнуть, всё ли учли древние греки, составляя это занятное и поучительное пособие по размножению, или существуют области, которые можно еще рационализировать.[1] Жена Коли тоже была женщиной разумной, умеющей просчитывать стратегии. Она быстро сообразила все плюсы и минусы грозящего ей альянса и пришла к выводу, что лучшей партии ей всё равно не найти. Местные мужики все сплошь алкоголики, аферисты или просто ничтожества, а с этим по крайней мере можно переговорить после перепихона, да и ответственный. Даже немного гипертрофированно ответственный. Вести совместное хозяйство с мужем Колина партнёрша тем не менее не собиралась, также как и завлекать его в свои сети. На большее, чем две кратковременные встречи в неделю у неё не хватило бы выдержки, а мир и душевное равновесие свои Колина партнёрша ценила превыше всего. После пятого кажется свидания, застёгивая юбку она прямо заявила, что залетела, ничего от Мурзаева не ждёт, хотя полагается на его надёжность и порядочность, но ребёнка твёрдо намерена растить одна. Она слегка соврала ему насчёт спонтанности подобного сценария, поскольку давно планировала беременность и Колю рассматривала как одного из наиболее благоприятных доноров, и даже как единственного биологического родителя своих отпрысков, поскольку остальных кандидатов с брезгливым негодованием отмела.

— То есть, ты хочешь сказать, что между нами всё кончено отныне? — спросил Мурзаев не то с лёгким облегчением, не то с исследовательским интересом.

— Почему же… — безмятежно скосила глаза она, — меня всё устраивает. Если ты готов продолжать, не надеясь ни на какое развитие в дальнейшем, будем встречаться так же.

— Но я не могу допустить, чтобы мой ребёнок числился незаконнорождённым.

— Тогда давай распишемся, — сказала она. — Только не возьми себе в голову, что это повлияет на что-то.

Брак их продлился почти пять лет, и продолжался бы до сих пор, если бы Колиной супруге не понадобилось срочное решение какого-то чрезвычайно каверзного квартирного вопроса. Тогда она поставила ультиматум, законопослушный Коля покривился, но принял её условия. На необычные их отношения это никак не повлияло. Они по-прежнему продолжали встречаться, каждый раз на нейтральной территории. С годами, поскольку обрастаешь определёнными привычками такие встречи становятся весьма обременительными. Уже не можешь пойти на то, чтобы в спешке вершить своё дело в подсобке сестры хозяйки на узлах с грязным бельём. Нужна отдельная квартира с душем и чистыми простынями. К подобным трудностям семейной и около того жизни, Коля подходил рассудительно, с философским спокойствием, которому научился у Марка Аврелия и Сенеки. Данная судьбой подруга тоже хранила на лице изначальную печать автаркии, хотя с годами около рта её появилась характерная брезгливая складка. Бывшая Колина супруга была женщиной исключительно положительной и порядочной, только такая, должно быть сумела бы понять и простить безнадёжного и неизлечимого зануду.

С молодых лет Мурзаев мечтал о карьере кардиолога, но в силу странных стечений обстоятельств и неожиданных перипетий судьбы выбрал клиническую психиатрию, которую, по правде говоря, сильно недолюбливал. Это было возможно единственное в его жизни решение, когда Коля пошел против себя. Он не жалел об этом, поскольку понимал, что кардиология ему по любому не светила, но последствия осознанного выбора наложили некий печальный отпечаток не только на собственную его судьбу, но и на биографии окружающих. В минуты малодушия Коля Мурзаев пытался представить кем стали бы его дети, если бы он стал, к примеру, сотрудником института Амосова в Киеве. Впрочем такая близость к украинской столице страшила Николая, мыслящего себя исключительно в русофильской среде и боязливо недолюбливающего современную Европу с её девиациями… Как узкий специалист, Коля знал каким неустойчивым и плохо настраиваемым инструментом выступает человеческая психика, и как трудно вернуть былое равновесие, если нечаянно приходится его нарушить…

Итак, в воскресенье, 7.10.2019, Коля сидел на кушетке в процедурке, поджав ноги и придерживая на носу очки, и пытался вникнуть написанную одной семидесятипятилетней дамой передовицу в местной газете «Просвещенный патриот». Просвещенных патриотов западной периферии Большой Ялты объединяло внятное осознание того, что страною правит разветвлённый заговор какой-то совершенно фантастической немыслимой нежити. Звучало это настолько клинически, что каждый раз сталкиваясь с очевидным и вопиющим фактом, который невозможно было не утаить, не проигнорить, Коля вздрагивал. Ему мерещилась не понаслышке знакомая процедура принудительной терапии агрессивно атакующего психику клинического расстройства. Долговязый, нескладный и склонный к пространной риторике Коля понимал, что и без конспирологических идей часто напоминает окружающим психа. Вслух озвученное место работы добавляло острую изюминку или кайенскую перчинку к этим обоснованным подозрениям, поэтому с некоторого времени на вопрос о занятости Мурзаев отвечал уклончиво, сообщая только что его трудовая биография связана со сферой здравоохранения. К сожалению, Ялта вообще и Алупка в частности слишком маленький город, а Коля слишком заметная и яркая фигура, поэтому его точное место работы мало для кого оставалось секретом. Слабым утешением было и то, что все идеологические противники просвещенных патриотов сами по себе были форменные и реальные психи, большинство из которых нуждалось в безотлагательной госпитализации. Их безумие более обоснованное с точки зрения чисто научной не было столь очевидно простым обывателям, судящим о вещах по явлениям как правило случайным и не заслуживающим внимания, но режущим взгляд. Коля мучился от того, что большинство корреспондентов «Просвещенного патриота», пытаясь объяснить заговор прибегали к доводам ужасающе-бредовым и вредоносным. Было бы настоящим гражданским подвигом обойтись в своих построениях без рептилоидов с планеты Нибиру и загадочных военизированных корпораций, стремящихся заменить творческую часть человечества роботами… Лучше всего было бы и без коварных агентов госдепа ЮэСЭй, ротшильдов, рокфеллеров, кагэбешников и обладающих нечеловеческой силой служителей культа сатаны… Беда в том, что так называемые нормальные люди мало чем отличались от всех этих замечательных существ, порождений их страха перед неизведанным и параноидального бреда.

— Хуже того, что мир необъясним может быть лишь одно, — говорил Николай Николаевич одному из своих пациентов. — Любое мало-мальски осмысленное объяснение мира, учитывающего невероятные нюансы и удивительные феномены, намного безумнее реального хаоса.

— Может быть всё дело в том, что реальность не поддаётся объяснению? — неуверенно спрашивал пациент. Трудно быть откровенным, когда собеседник имеет лицензию, позволяющую ему оценивать степень твоей вменяемости…

— Вы полагаете? — оживлялся доктор.

— Я предполагаю…

— Что так несмело? Вы не до конца уверены в собственной способности суждения…

— Видите ли… Обстановка не слишком располагает…

— Да, тут вы правы, — говорил Коля, с изумлением оглядываясь по сторонам и замечая обшарпанные стены и другие мелкие детали, указующие на запустение. — Ошибаетесь же вы в другом. Совершенно очевидно, что этот мир превосходно управляется. Непонятно только кем и с какой целью…

С утра нужно было проводить обход. Этого требовало не только штатное расписание, но и обыкновенный здравый смысл. Страдающие последствиями своего вынужденного отрезвления алкоголики могли столкнуться с непредвиденными трудностями, способными осложнить их и без того уже бедственное положение. Однако непонятное предчувствие, нечто вроде интуиции или психосоматического эффекта удерживало Колю в процедурке, газетой содержание которой можно было реконструировать наугад, прочитав всего несколько фраз. Николай Николаевич знал просвещённых патриотов как облупленных, лучше любого из своих пациентов и принимал их такими какие они есть. В конце концов, важно было лишь то, что они:

а) патриоты;

б) просвещенные, и самое существенное:

в) других порядочных людей рядом действительно не осталось, если не считать тех, кто пребывает здесь, на лечении.

Коля пытался понять возможные причины своей фобии. Скорее всего всё дело было в грозе, она вроде прошла мимо, но напряжение связанное с ожиданием этого природного явления не исчезло, о напротив усилилось. Желтоватые сполохи как будто мелькали в наэлектризованном воздухе и Коля не мог понять, вызван этот необычайный эффект странностями в его самочувствии или же это объективное природное явление, редкая аномалия… «Не у кого ведь и не спросишь, — подумал Коля, точнее мысль эта подобно желтоватой молнии промелькнула где-то на периферии его рассудка, заполненного стихией, — обвинят в профнепригодности, отправят на обследование…» Коля понимал, что «Голубой залив» единственное место, где для него остаётся работа по специальности. Вот будь он кардиологом… Хотя нет, сегодня медицинскую сферу урезают повсюду, а идти в частный сектор означает опуститься в самоуважении ниже плинтуса. А еще, когда до пенсии оставалось всего-ничего, эти твари задрали планку. Теперь снова вкалывай на папу Карло… «Нужно хотя бы давление померить, — решил Коля и мысленно резко поднялся, хотя и продолжал сидеть на кушетке, уперев в коленки подбородок. — Какие исследования я могу пройти, не привлекая подозрений… Попрошу Капитолину сделать мне кардиограмму, скажу что это для диссертации… Анализы не вызовут ни у кого подозрения… Хотя рано себя накручивать, может это действительно природное. Или давление, которое опять же реагирует на погоду… Смогу ли я заказать для себя МРТ, если завтра к утру это не прекратится? И где, интересно, остался в бюджетной сфере действующий аппарат МРТ? Должно быть придётся в Симферополь специально ехать, три часа трястись в троллейбусе. И потом, как я это объясню… Неужели придётся в платное обращаться…?»

Стена на которую доктор Мурзаев опирался полусогнутой спиной вдруг завибрировала, как будто откуда-то из глубины раздавались равномерные довольно интенсивные удары. Колино сердце ёкнуло, заподозрив новый симптом, но тут же раздался сердитый окрик Капитолины, из чего можно было прийти к заключению, что источником звука являлся один из пациентов, который упорно колотил чем-то по трубе парового отопления. Очевидно это был новенький, которого привезли вчера. Кажется он буянил и выездная бригада вколола ему убойную дозу транквилизатора. С катафалка его сгрузили бесчувственного и Коля распорядился, чтобы его поместили в отдельный бокс, дабы оценить тяжесть ситуации когда это станет возможно. До ночи пациент в сознание так и не пришел, а с утра началось это странное поветрие.

— Я должна как-то реагировать? — с вызовом спросила сестра. Коля рассеяно уставился на её приятные формы. Обычно они вызывали у целомудренного врача сдержанный прилив жизненного оптимизма, не переходящий в похоть, но не сегодня… Сделав еще одно усилие, Николай Николаевич преодолел наваждение и наконец-то действительно поднялся.

— Я сам посмотрю что к чему, — с напускной бодростью ответствовал он. — Давно пора наших синяков проверить.

Капитолина обернулась и с некоторой тревогой посмотрела на доктора, обычно корректного и очень осторожного в выборе выражений. Ничего подтверждающего мимолётное опасение в его фигуре она не заметила и подавленно вздохнула. Мурзаев как-то совершенно безнадежно игнорировал язык её тела. Особенно сегодня.

— Посмотрите, — зевнула она и демонстративно занялась своими делами.

Коля прошел в ординаторскую и широко распахнул окно. Сухой наэлектризованный ветер ворвался в помещение, разметал по столу какие-то бумаги. Коля поднял глаза и тут же сердце его ёкнуло, шея вытянулась, а голова ощутила острую необходимость превратиться в страусячью, чтобы спрятаться в песок и прекратить всяческие контакты с внешним миром. По дорожке к корпусу шел старый приятель Мурзаева, когда-то выдающийся хирург Валентин Васильевич Перепелицкий, ныне бродячий заштатный священник и самобытный философ.

Николай Николаевич не был сегодня готов к подобному общению. Обычно отец Валентин проявлял неназойливость и кротость, никому не навязывал своё общество и являлся только по приглашению, причём даже не по первому. Правда если случалось так, что он соблаговолял осчастливить вас по какому-нибудь действительно важному для вас поводу, избавиться от него было значительно труднее, чем заполучить аудиенцию. Отец Валентин любил пространно говорить, рассусоливая самые ничтожные вопросы и совершенно не чувствовал чужих границ, хотя по-своему и обладал удивительным тактом, несвойственным большинству. Никогда не лез первый с советами, но ежели давал совет, то от него уже невозможно было отмахнуться. Случались правда изредка дни, когда батюшку прорывало на миссию и он лез буквально к первому встречному со своим пониманием жизни… Наблюдаемая нынче природная аномалия, ввергнувшая доктора Мурзаева в ступор, очевидно и для священника послужила толчком к началу какого-то подвига.

Коля считался воцерковлённым прихожанином. Храм он правда посещал редко, но регулярно говел, исповедовался, ходил к обедне после чего на несколько месяцев считал свои религиозные повинности выполненными, а потребности удовлетворёнными. Христианского вероучения Мурзаев не знал и им не интересовался, но считал себя экспертом в данном вопросе, поскольку регулярно читал Новый Завет и поучения Игнатия Брянчанинова на каждый день года. Других книг на подобную тематику он в руках сроду не держал. Была одна странность в отношении Коли Мурзаева к своей вере. Среди людей, придерживающихся однозначно выраженных традиционных и строгих убеждений, осуждающих любую либерализацию этой стороны жизни, Коля выступал отчетливо выраженным и последовательным антиклерикалом. То есть, духовный сан он уважал и даже два раза за свою жизнь совершал паломнические поездки к каким-то старцам, которые реально помогли ему разобраться в себе самом, но на этом считал вопрос для себя опять же окончательно закрытым навсегда, или до очередного, не приведи Господь, жизненного кризиса.

— Батюшки должны молча выполнять свой труд, — говорил он, — и не соваться ни в чью жизнь без нужды. Никто не давал им полномочий делать нечто превышающее этот минимум. И людям следовало пореже приставать к ним с вопросами и самим разбираться со своей жизнью.

Еще больше священников, занимающихся пастырством, Мурзаев не переносил церковных старух и других личностей, занимающихся несанкционированным религиозным просвещением.

— Батюшек можно хотя бы понять, — пояснял Коля, — оправдать тем, что у них работа такая при которой неизбежно возникает профдеформация. Но этих никто не уполномочил лечить мне мозги.

С отцом Валентином на этой почве у них постоянно случались трения, особенно когда его бывший коллега и старший товарищ выходил из берегов.

«Только его мне сейчас и не хватало!» — подумал Мурзаев мучительно, и вмиг забыл про собственную ипохондрию, готовясь дать отпор непрошенному гостю.

[1] В юности Мурзаев прочёл книгу одного академика, в которой доказывалась что вся индийская культура возникла в результате похода Александра Македонского в дикую окраинную страну и проникся ею до колик в печени. Никакие аргументы в пользу того, что данная парадигма несостоятельна, не трогали его устойчивое к токсичным внешним воздействиям воображение.

[5]

Он выбежал на крыльцо, надеясь что возможно так удастся переговорить с незваным гостем на улице, не пустив его внутрь, но священник завидев Мурзаева даже не замедлил шаг, а только кивнул и небрежно благословив старого друга, отпихнул с дороги.Мурзаев пустился за ним вдогонку, отец Валентин уверенно и явно зная чего хочет, проследовал в холл, где двое или трое выздоравливающих пациентов смотрели телевизор. Осенив их одним поспешным благословением на всех, строгий батюшка дал недвусмысленный знак убираться восвояси. Больные беспрекословно повинуясь пустились врассыпную. Только тут Коле удалось догнать своего старинного знакомого.

— Ну-с…! — резко обернулся отец Валентин и сунул под нос Мурзаеву наперсный крест для поцелуя. — И так как же это, друг мой, прикажете понимать?

Была у Перепелицкого такая манера. В обычной жизни человек бесцеремонный, а временами почти грубый, он становился убийственно вежлив, когда сердился. Николай Николаевич не помнил случая, чтобы в привычно-благостном состоянии духа отец Валентин хоть кого-нибудь, кроме архиерея и совершенно незнакомого человека называл на «вы». Обычно он сокращал дистанцию после третьей фразы. В былые времена многим это казалось неприличным и почти неприемлемым, но сегодня нравы значительно упростились, да и подрясник делал своё дело, создавая отцу Перепелицкому имидж человека власть имеющего, а не какого-то книжника…

— Я не понимаю ваших …твоих намёков, отче, — пролепетал Коля в ответ. К чести его старого приятеля будет сказано, что обращаясь даже с не слишком близкими знакомыми по-свойски, тот того же самого требовал и от других. Это обстоятельство немного смягчало Колин всегдашний антиклекаризм, хотя Мурзаев и считал подобные приёмы дешевым популизмом.

— Прости, друг любезный, но отпираться не пристало человеку с твоей репутацией, — по птичьи откинув назад голову заклекотал священник. — Скажи, нет ли у тебя в этой священной обители какого-то целебного средства, чтобы промочить горло? После панихид совершенно пересохло.

Старик подрабатывал тем, что после воскресной литургии отправлялся на одно из ближайших кладбищ, отлавливал там немногочисленных родственников усопших и служил для них заупокойную. Плату он не требовал, но в накладе никогда не оставался. Люди, испытующие суеверный страх перед сакральным, вдвойне робели под испытывающим и бесхитростным взглядом бывшего хирурга в священническом облачении. Один маститый протоиерей подал однажды в епархию жалобу на непрошенного печенега, посягающего на его каноническую территорию. Архиерей пытался замять дело, но принципиальный отец Валентин добился того, чтобы прецедент был доведён до церковного суда с соблюдением всех формальностей. В результате он обрёл невиданную в наше время свободу и полное право бродить где вздумается и вести собственную миссию, отчитываясь правящему лично и напрямую. Впрочем, последнее положение оставалось присущим соблюдению протоколов благопожеланием. Отец Валентин никогда в своей жизни ни перед кем не отчитывался, пока его не призывали к ответу, а когда последнее происходило, держался перед начальствующими с независимостью, граничащей с дерзостью. За это его уважали, а любили за отходчивость и открытый нрав. Говоря нелицеприятные вещи отец никогда не пользовался фигурами умолчания и не пытался подсластить пилюлю, но выговорившись он не держал зла, не игнорил ближнего и не взирал на него свысока. Он любил выпивку и угощение, хотя во всём знал меру, приняв на грудь немного становился внезапно прекрасным собеседником и душой компании, хотя на трезвую голову слыл невероятным занудой и ригористом.

В общем, отец Валентин был настоящим человеком.

— Капитолина! — громко позвал Мурзаев, — организуй нам чаю.

Отец Валентин презрительно фыркнул:

— Со вчерашнего дня ничего не жрал, между прочим… — непрозрачно намекнул он, — но учитывая что ты бюджетник…

Он полез в карман и вытащил на белый свет несколько жеваных сторублёвок:

— Народ обнищал совсем, да и память семейную забывают.

— Это мёртвое кладбище, — серьёзно отозвался Коля. — У нас тут давно больше не хоронят. Да и местных в посёлке почти не осталось, одни татары.

— Ты это брось! — нахмурился отец Валентин. — В своём присутствии не потерплю и намёка на ксенофобию. Во Христе нет ни еллина, ни иудея…

— Ты это не мне, отче, им скажи. Да они все не эллины, не иудеи и не во Христе! Господи-Боже-Мой! Да о чём мы вообще. Ты ведь не за этим ко мне пожаловал?

Отец Перепелицкий долго молчал в ответ, сверля Колю взглядом и очевидно прикидывая, нет ли какого лукавства у того на уме.

— Да прекрати уже! — рассердился наконец доктор, не выдержав. — Оставь эти свои поповские штучки для других. Я своим умом живу, вы мне не указ!

— С каких это пор мы с тобою перешли на «вы»?! — ехидно сощурился отец Валентин.

— С порога. Когда ты едва поздоровавшись начал мне непонятные упрёки бросать. Хотя, если прямо говорить, сейчас под вами я имел не тебя лично, а весь ваш синдикат по удовлетворению духовных нужд у населения…

— Вольнодумствуешь, как всегда… — кивнул священник скорее одобрительно.

— Стараюсь мыслить.

— Мыслить! — передразнил бывший хирург, — да у тебя, Николаша, в башке кисель вместо мозгов…! Ты нос не задирай и не думай дуться, потому что потенциал наш я трезво и не свысока оцениваю. Ладно, ни к чему ходить вокруг да около… Тут такое дело, что без пол-литры не обойтись. Причём напиток нам понадобится достойный. Не на три звёздочки.

— Здесь лечебное учреждение определённого профиля…

— Давай, не трави мне про клятву Гиппократа. Мы все её давали. Есть у тебя, или нужно в шинок кого-нибудь отправить?!

— На такой случай найдётся. Только я не могу на дежурстве.

— Сестричка твоя тебя прикроет! — заявил отец Валентин безапелляционно. Давай уже уединяться.

Вместе они пошли всё в ту же процедурку, где усилиями Капитолины был организован скромный стол: банка шпрот, свежие помидоры, две красных сладких луковицы, мягкий сыр с Джанкойского молокозавода… Коля достал бутылку Коктебельского «Резерва» из глубокого загашника. Перепелицкий, оглядев сервировку потребовал третий стакан.

— Не будет Капитолина с нами сидеть! — решительно воспротивился Коля. — Хоть один трезвый человек в отделении должен всегда оставаться.

Коля не любил застолий, а радостей даруемых алкоголем вообще не понимал. Подобные посиделки всегда воспринимались им как тяжкая социальная повинность.

— Не для неё. Для вашего узника совести.

Немного лошадиная Колина физиономия, и без того продолговатая от удивления вытянулась еще больше. Священник оценил это отсутствие признаков притворства и одобрительно кивнул.

— Не так плохо всё, как мне представлялось. Ну, сестрёнка, веди сюда к нам этого пострадавшего правдолюбца…

— Да какого…! — начал возмущенно Коля, но взглянул на сестру и увидел, что она всё прекрасно поняла…

— Они про вчерашнего поступившего, Николай Николаевич. Я хотела вам сказать, но глядя на ваше состояние побоялась… Там …не всё чисто.

— На его состояние? — бывший хирург пристально посмотрел сначала на Колю, потом на сестру и снова на Мурзоева…

— Мне …нездоровилось сегодня что-то… — отводя глаза пробормотал дежурный врач. — Какие-то странности в погоде …ты не замечал?

— Признаки последних времён, — кивнул священник, — звуки архангельских труб и чаши Божьего гнева, проливающиеся на главы наши.

— Раньше не замечал, чтобы ты страдал болезненным мистицизмом, отче…

— Мир в котором мы вовлечены, полон знаков и символов. Он эсхатологичен по сути своей. Профан воспринимает это буквально, разумный же человек проживает за всю жизнь, снова и снова. Потому что символы существуют вне времени, альфа и омега, начало и конец явлены везде… Веди своего пациента, сестрица, — обернулся он к Капитолине.

[6]

Входя в процедурку, Феликс споткнулся на пороге. Вид у него был неважнецкий. Какие-то круги плавали перед глазами, земля то возвращалась на свою орбиту, то начинала качаться, как палуба космического челнока, вползающего в дрейф. Очевидно это было остаточное действие вколотого санитарами транквилизатора.

— Принеси бумаги, с которыми вы его оформили, — отдал отец Валентин распоряжение Капитолине. — Ты садись, садись, сынок… Выпей с нами.

— Вы тот поп, про которого ходят страшилки! — вслух подумал Феликс. Он не собирался этого произносить, под действием препарата он очевидно утратил способность держать мысли при себе… Отец Валентин одобрительно усмехнулся в седую, цвета соль с перцем, бороду.

— Надо же… Выходит, я здесь герой народного фольклора.

— Что-то вроде того.

— И что болтают, если не секрет? — уточнил бывший хирург. — Да ты присаживайся, добрый человек, не стой пень пнём! Выпей с нами рюмочку.

— Благодарствую…! — в пояс поклонился Феликс и покачнувшись так, что другой непременно потерял бы на его месте равновесие и рухнул, попятился назад, но промахнулся мимо двери и треснулся головою о боковину. «Г-сспди! — подумал он, — что бы это ни… то есть, что я творю?! …мать тв-ю! Поскорей нужно собрать себя, ноги в руки, то есть руки в боки, боки в ноги… Иначе неправильно обо мне подумают, решат что я выслужиться пытаюсь перед их святейшествами…» Дальше нестерпимо закружилась голова, так что для поддержания равновесия пришлось ухватиться за стену.

Отец Валентин действительно неправильно оценил телодвижения Феликса, потому что в ответ благословил его стремительно и широко и повторил приглашение:

— Садись, выпей с нами…

— Думаю это лишнее, отче, — обернулся к своему коллеге Коля. — Он и так хорош. В ответ Перепелицкий передёрнул плечами, как затвором винтовки и загадочно улыбнулся.

— Скажи, что такого ужасного ты натворил, бедолага, что тебе такую лошадиную дозу вкололи? — поинтересовался он у Радловского.

— Я, батюшка, человека убил. То есть женщину. Не совсем человека, как оказалось, и вообще по сути это была чистая самооборона. Потому что у неё внутри там что-то замкнуло и превратилась она в русского терминатора… Терминаторшу, выражаясь точнее. Вы ведь кино смотрели, не нужно вам объяснять, что это такое!?

Коля и отец Валентин переглянулись.

— Кина я не видел, милейший, — улыбаясь всё зажигательнее кивнул последний, — но смысл твоей речи прекрасно понимаю. А скажи, будь добр, что ты делал потом, когда всё совершилось?

— Ясное дело. Попытался собрать наличку, чтобы в бега пуститься. По мастер-карте или миру меня в два счёта отследят, а в бегах мне теперь долго предстоит быть… Предстояло, — мрачно добавил он, оглядев тесное помещение процедурки без окон.

— А не приходила ли тебе в голову более простая мысль…? Например, сдаться полиции, объяснить им как было, предъявить доказательства… У тебя ведь есть доказательство того… Что всё вышесказанное тебе, скажем, не приснилось!?

— Приходило в голову, — мотнул телом в ответ Феликс, — доказательства были… Я так думал. Когда она упала и рассыпалась по частям, я все составляющие собрал в кошелку и захватил с собой… Не то чтобы я… Кирюха, сосед мой на неё посмотрел и мне не поверил. Решил, что я с приветом, вас вот вызвал…!

— Нас!? — переспросил отец Валентин. Феликс понимающе хмыкнул:

— Ну да, в голове у меня сейчас немного путается, они не слишком-то со мной церемонились, когда задерживали. Укололи вот сюда, — он выставил на обозрение шею с явным следом от укола. — Очень тяжелый приход, бубен нижнего мира… Идеальный способ подтвердить мой диагноз, надо полагать…

— А какой у тебя диагноз, друг мой? — задал уточняющий вопрос отец Валентин. Феликс рыгнул, покачнулся:

— Уфф! Что-то нехорошо мне. Я присяду, с вашего позволения, святой отец…

Перепелицкий брезгливо наморщил нос.

— Да-да, садись конечно, — произнес он задушевным голосом, плохо вяжущимся с проскользнувшей гримасой, — Коля, отодвинь молодому человеку стул… Посиди с нами, выпей, закуси, успокойся, расскажи всё по порядку, не торопясь, с самого начала… Ты же понимаешь, что сведения твои… Довольно необычные, надо сказать.

— Да, я понимаю… — Радловский поднял рюмку с коньяком и даже поднёс её к носу, но словно очнувшись ненадолго от сомнамбулического наваждения с ужасом посмотрел на бурую жидкость и поставил коньяк на стол, даже не пригубив, — пожалуй настолько невероятные сведения, что лучше я на трезвую голову расскажу всё вам, а то вы и правда решите, что у меня белочка…!

— Молодой человек, — с достоинством фыркнул священник, — перед вами два квалифицированных медика. Коля, будь так добр, скажи, похож ли наш юноша на человека с симптомами делирия?!

— Прежде всего, — с неохотой признал Мурзаев, — на молодого человека этот фрукт меньше всего похож… Больше на старого пропойцу.

— Коля! — с укоризной в голосе воскликнул Перепелицкий.

— Но никаких признаков психического расстройства не наблюдается. Остаточные следа от действия нейролептика, не более того.

— Так что, говоришь, было при твоём задержании!? — обратился отец Валентин к Феликсу.

— Я испугался. У них ведь большая международная сеть, они повсюду щупальца своего спрута распустили… Может вы слышали…? Они КаэСВэ еще называются…?

— KSV!? Те, что медицинской техникой торгуют?

— Походу они много чем торгуют. Меня, к примеру, порнороботов распространять вынуждали. То есть, что я такое говорю… Никто меня не вынуждал, это Кримгильда мягко так подвела меня к этой коммерческой деятельности, правильно надавила на самолюбие. У меня было несколько бывших, которые настойчиво пытались вовлечь меня в свой бизнес, да ничего у них не вышло, потому что я человек выдающийся сам по себе, одаренный и никто, никто мне не указ…

— Ай-я-яй! — тихо поцокал языком отец Валентин.

— Вот! А Крим, она как настоящий сатана, так издалека подвела, что я даже не заметил, подумал будто сам принимаю решение. Ну и вдобавок лёгкие деньги. Я миллионером ведь стал, за эти девять с половиной недель, можете проверить! Теперь, конечно же, они мои счета заморозят.

— Ваши обвинения довольно серьёзны, дорогой друг! — сказал Перепелицкий, а Коля почему-то вздрогнул, заметив что тот обращается к пациенту на «вы». — KSV — организация с безупречной репутацией. Один из самых бескорыстных благотворителей, и Густав Дагмарович, господин Мяаэ — я лично с ним знаком, не похож на акулу противозаконного бизнеса. Он верующий человек, хотя и католик. Спрашивал, не могу ли я быть его духовным наставником… Очень хорошо понимает смысл христианства.

Коля скорчил весьма красноречивую мину и издал вызывающий громкий звук.

— Ответил ему, что не вижу в наставничестве никакой нужды, что это мне, а не ему есть чему поучиться у человека с таким огромным жизненным опытом и пожелал единственно определиться поскорее с конфессиональной идентификацией… Думаю, он наш. И ты заявляешь мне, мальчик, что этот чистый человек руководит преступным синдикатом, занимающимся распространением богохульной техники и экспериментами над людьми…!?

— Про эксперименты я ничего не успел сказать, — насторожился Феликс. — Откуда вы узнали? Вы с ними …того!? Заодно!??

— Твоя подруга по твоим же словам оказалась роботом. Порнороботом. Она уговорила тебя продавать порнороботов, очевидно не имеющую лицензии продукцию.

— Мне ничего не известно про это, — замкнулся в себе Радловский. — Если у вас больше нет ко мне вопросов, я хотел бы отдохнуть. День выдался сложный, неделя сумасшедшая да и вообще за последние месяцы я прожил почти что вторую жизнь.

— Разумеется ты отдохнешь, — сказал отец Валентин, допивая свой коньяк и налегая на закуску, — но боюсь что придётся тебе делать это где-нибудь в другом месте. За пределами сего богоспасаемого заведения. Потому что здесь вам, юноша, делать больше нечего.

— Но позволь! — возмутился Коля, — ты не можешь так вот беспардонно врываться в мою епархию и распоряжаться здесь, как хозяин!!

— И не думаю распоряжаться, Николай. Я просто оказываю вам неимоверную услугу. Потому что этого молодого человека подставили, выставив психом, и если ты успел его оформить… Скажи, что не успел.

— Вообще-то у меня тоже был тяжелый день, — хмуро отмахнулся Мурзаев, — я собирался, но пришлось отложить это немного.

— У тебя самого проблемы. Плохо, что ты пытаешься от меня это скрыть.

— Вам, попам только палец дай, вы руку откусите и мозг мой изнасилуете!! Не нуждаюсь я в твоём старчестве, отец!

— Я здесь не как священнослужитель, а как твой друг. Ладно, давай разберёмся сначала с этим человечком, а потом вернёмся к выяснению отношений. Капитолина! — в голос позвал он.

— Слушаю, — показалась на пороге сестра.

— Принеси бумаги господина… Ваше имя святое Феликс, если не ошибаюсь?

— Угу! — угрюмым филином отозвался бывший продавец игрушек.

— Советую вам незамедлительно убираться с полуострова, Феликс… Не знаю, что там произошло и кто именно решил подставить вас и господина Мяаэ…

— Я докопаюсь до правды!

— Лучше докапываться до неё где-нибудь в другом месте. Эти люди могут действительно быть опасными.

— Как!? Ты полагаешь, что за его словами есть какой-то здравый смысл? — снова попытался включиться в разговор Коля, — по мне так это чистый бред преследования…

— Даже если ты параноик, это еще не значит что за тобой не охотятся. Что касается господина Радловского, ты сам сказал, что никаких симптомов острого умопомешательства нет…

— Мало ли что я говорил… Психически здоровых людей вообще не бывает, если уж на то пошло.

— Молодок человек, — сказал отец Валентин, который надев очки изучал бумаги, принесённые Капитолиной. — Распишитесь вот здесь. Это заверение, что вы по собственной воле покидаете стационар и не имеете к его персоналу никаких претензий. С вами здесь ведь корректно обращались, не так ли…!?

— Вообще-то меня связали, и, чтобы высвободиться, пришлось лупить по батарее…

— Молодой человек! Не тратьте попусту наше и своё время. У вас его почти не осталось. Попытайтесь скрыться, как можно быстрее. Я, со своей стороны, наведу справки о тех кто пустится за вами в погоню.

— Управлюсь без вашей помощи… Как-уж-нибудь!

— Такая самостоятельность замечательна, но я сделаю это не для вас, для себя. До свидания, мой друг, надеюсь наша встреча не станет последней. Не забудьте забрать у сестры свои вещи. Вы же не собираетесь пуститься в бега в этой пижаме…? И так называемые останки вашей подруги, думаю, вам еще могут понадобиться.

Феликс покинул процедурку.

— Забыл спросить его, какие именно небылицы болтают про меня люди, — хмыкнул отец Валентин, разливая коньяк, — впрочем у нас действительно времени в обрез… Давай-ка представим, что будет потом, если доведённая до нас информация подтвердится…?

— Ты это серьёзно? — спросил Коля.

— Да. То есть нет. Сейчас нам остаётся только ждать и молиться. Так что давай-ка для начала разберёмся с тобой…

— Я не нуждаюсь, повторюсь.

— А я еще раз повторяю, что явился к тебе не как священник, а как старый друг. Хотя разумеется, Промысел Божий во всём этом несомненно присутствует…

Было уже совсем темно, когда отец Валентин Перепелицкий покинул санаторий «Голубой залив» и пешком направился вниз, в сторону Симеиза.

[7]

В начале одиннадцатого вечера отец Валентин оказался поблизости главного корпуса санатория Семашко. Обычно в это время здесь было не видно ни зги, но сегодня по всем этажам горел яркий свет.

Отец Валентин свернул с дорожки, ведущей к зданию, прошел вдоль террасы к ступенькам, ведущим к заколоченному черному ходу, подобрав подол подрясника перемахнул через перила достаточно ловко для почти что семидесятилетнего старца, да еще в неудобной одежде, не предназначенной для подобных упражнений. На цыпочках пробравшись к окну главного холла, прильнул к стеклу.

Неофициальный штаб KSV напоминал город спешно покидаемый отступающими войсками в ожидании превосходящих сил противника. Повсюду сновали люди и другие лица, в чьей человеческой природе отец Валентин сильно сомневался. «Если всё это не безумие очередного разгорячённого лихорадочной реальностью мозга, — подумал отец Валентин, — если эксперимент ведётся достаточно долго и на большой выборке подопытных, это ведь всё на свете объясняет… Все эти лица с механическими улыбками, безумную и бессмысленную энергию, мёртвую офисную культуру, которую мы получили взамен той, которая оказалась погребена под завалами обрушившегося истукана… Эти неживые политики… Что если всё это просто гигантский механизм, дающий сбои пока остаётся плохо отлажен. Скоро эксперимент перейдёт в финальную фазу, и тогда… Но нет, нет! Слишком хорошо это всё объясняет. Жизнь, даже построенная по самому совершенному алгоритму, не может быть столь просто сведена к элементарным принципам. Всё будет достаточно сложнее, пока остаётся хотя бы один человек и алгоритм их продолжит давать куда более существенные сбои, грозящие обрушением системе. Жизнь есть фатальная ошибка на пути к выверенной гармонии, а человек — та же ошибка, возведённая в степень!»

По коридору, из глубины здания в холл вышел заведующий хозчастью Борис Николаевич Тихий, тяжело опираясь на массивную вырезанную из куска цельного дерева трость. Вид у Бориса Николаевича был встревоженный и сильно помятый, как будто на протяжении нескольких дней он страдал тяжелыми бессонницами или напрасно мучился похмельем. Так страдает не запойный алкоголик, а человек органически не переваривающий спиртного, не получивший никакого удовлетворения от своей болезни, пьющий из верности долгу, потому что вынужден вести изнурительные и малопродуктивные переговоры.

— Я не буду злорадствовать, — сказал этот человек, приблизившись вплотную к Густаву Дагмаровичу, который скрестив на груди руки стоял в стороне, наблюдая за происходящей движухой как военачальник наблюдает за поражением своих войск. Войсками были не люди, а файлы с метаданными часть из которых пытались вывезти и спасти, основную же массу уничтожить, чтобы ничего важного не досталось противнику. — Из-за какой-то прихоти какой-то шалавы… Всё рушится!

— Прошу вас держать язык на привязи, почтеннейший…! Она моя дочь!

— Разве!? — фыркнул Тихий. — По-вашему она успела сменить пол или ориентацию?! Сейчас я говорю не о трупе, подключенном к аппарату искусственного обеспечения жизнедеятельности. Я говорю о Карле, вашем сыне, который, встав перед непростым выбором, повёл себя как самая заурядная и дешевая блядь. Для самооправдания ему нужна была трогательная сопливая история, в результате чего мы и оказались там, где находимся сейчас.

— Всё же держите себя в рамках, капитан… — порекомендовал Густав. — Иначе я могу утратить самообладание и ударить вас по лицу…

— Ха! — среагировал на это заведующий хозяйственной частью. — Не надо ссориться, горячий вы мой эстонский парень. — (в последней фразе он скверно сымитировал прибалтийский акцент). — В руках у меня палка. За мной преимущество.

— Было ошибкой посвящать вас в подробности наших дел, — безмятежно отозвался генеральный директор KSV, кардинально изменив тактику. Очевидно он решил избежать конфронтации и довести Тихого своим безразличием.

— Вы намеренно искажаете факты? Вы четыре года водили меня за нос. Мне пришлось предпринять независимое расследование, чтобы мою службу стали воспринимать серьёзно.

— Меньше знаешь, крепче спишь. Теперь, если нас накроют, вы не сможете сослаться на неведение. Пойдёте соучастником, или же и того хуже. Главным фигурантом дела. Международное обвинение в кибер-терроризме…

— Все же понимают, что никакого процесса не будет. Проект продолжит своё существование с нами, или без нас. Вопрос заключается лишь в том, в чьи руки попадёт разработанный вами ресурс. И как это отразится на судьбе человечества.

— С каких это пор вас заботит что-то, кроме собственной старости? — едко усмехнулся Густав. — Последние тридцать лет, после распада Союза вы прекрасно ограничивали собственные амбиции своим частным бизнесом и домашней жизнью. Оставайтесь в этих границах и дальше, и я смогу гарантировать вашу безопасность.

— Вы больше ничего не можете гарантировать, Мяаэ… Ни мне, ни кому-нибудь еще. Вы давно утратили контроль над ситуацией. Не будь это так, этого разговора вообще бы не было. А я реалист. Тридцать лет я довольствовался тем, что у меня было потому что мне ни разу не представлялось случая обернуться. И вот, как будто по мановению вы идёте ко мне в руки со всеми своими потрохами, с частной армией и корпорацией приватизировавшей неизвестно какие средства. Империя под обломками другой империи, поставленная под удар своим неразумным перестающим мыслить категориями изменчивого мира руководителем… Разве я могу упустить такой шанс.

— Чего вы добиваетесь? — скучным голосом перебил его Густав. — Очевидно у вас диарея речи произошла. Для делового человека вы избыточно говорливы.

— Мне нужно место Гуннара. Только так я могу спасти корпорацию и удержать вас на плаву.

— Вы с ума сошли, правда? Мой племянник — настоящий профессионал, не чета вам. Занимайтесь и дальше курортной отраслью.

— Когда началась дележка, когда продавали землю, разоряли санатории и продавали медицинское оборудование, многие номенклатурщики попытались удержать и умножить свои ресурсы. Но я один из немногих, кто устоял. Думаете это было бы возможно, не будь я воином.

— В девяностые этот санаторий тоже стоял в руинах. Если бы мы не привлекли союз афганцев, и не приняли бы вас на баланс, неизвестно насколько удачно сложилось бы для вас будущее.

— Вы думаете, Семашко — единственный мой актив? Я скупал земли на побережье под подставными именами и отдавал их в аренду тем, кто мог меня защитить. Когда здесь шла драка между украинскими структурами, я проскальзывал между ними как угорь, используя «Батькивщину» против регионалов, и регионалов против партии свободы. Российские считали, что мои люди работают на них. В определённом смысле так и было. Я никогда не зарывался, не брал себе лишнего куска, не пытался выйти на первые роли и влиять на ход событий. Просто не упускал своего. Думаете это вы нашли меня, Мяаэ…? Это я дал вам себя найти.

— Вы до последних недель понятия не имели о нашел проекте.

— Я достаточно видел насколько велики и ограничены ваши возможности. Гуннар играет вами, Мяаэ, недальновидный солдафон и скверный политик. Избавившись от него, корпорация лишится некоторых возможностей, но взамен лично вы приобретете лояльного вам директора по безопасности.

Невозможно было заключить, колебался ли Густав Дагмарович. Скорее всего продолжительное его молчание являлось всего лишь одним из свойств скандинавского темперамента.

— На словах все мы Наполеоны, — выговорил наконец он, без всякого намёка и выражения.

— Кстати, когда санаторий стоял в руинах, я вывез отсюда всё, до последнего автоклава в которых стерилизуют шприцы. У моей жены частная клиника в Оливе…

— Что вы думаете о сложившейся ситуации?

— Гуннар использует её в своих целях. Он завладеет вашей лабораторной крысой и с её помощью повлияет на решения Карла. Карл нестабилен, им руководит не здравый смысл, а собственное вожделение.

— Кем бы мы были без Карла…? Он утверждает, что у этого человека необыкновенные показатели. Мы ничего не понимаем в психологии киберов, не так ли…?

— То есть, вы вынуждены верить Карлу на слово. Это делает вас уязвимыми. Гуннар имеет средства влиять на Карла, а вы нет.

— Разберитесь с этой проблемой и я подумаю над вашим предложением. Только господин Радловский нужен мне живым и готовым к сотрудничеству. Каким образом вы вынудите его к этому, не имеет значения.

— Что если он пропадёт без вести? Исчезнет?

— Я не хочу об этом знать. Мне нужно только одно: чтобы Карл имел и впредь доступ к его мозгу. Чтобы мозг этот продолжал существовать и давал согласие на интервенцию.

— А Гуннар?

— Оставьте его в покое, это следующая проблема. Если он не получит мозг, он утратит рычаг воздействия на Карла.

— Что если начнётся война из-за того что Гуннар разгадает наши намерения? Его люди могут понести существенные потери.

— Главное, чтобы невозможно было проследить до нас какую-либо связь.

— А если они убьют вашего возможного зятя? Или сам Гуннар окажется под ударом?

— В таких случаях невозможно всё предусмотреть. Главное, сделать всё, чтобы защитить господина Радловского от людей Гуннара. Сам же он не нуждается в защите и может прекрасно за себя постоять.

— Какие гарантии вы можете мне предоставить?

На этот раз Густав Дагмарович не медлил с ответом.

— Разве наша беседа сама по себе не является гарантией? Вы же наверняка её записывали, не так ли…

Тихий кивнул.

— Если мы так хорошо понимаем друг друга, полагаю в моём присутствии больше нет необходимости. Я отправляюсь в Оливу, займу вип-палату и немного посплю. Потом меня не будет некоторое время. Возможно до того момента, когда всё утихнет с этим делом.

Тяжело опираясь на палку из куска секвойи, он развернулся, не прощаясь, и побрёл от Густава прочь. Отец Валентин, сообразивший что увидел достаточно, ловко перемахнул наружу через перила террасы и растворился в темноте. Откуда-то с моря подул пронизывающий ветер.

[8]

Как всегда бывает в этом климате, первый порыв случился внезапно, предшествовала же ему полная тишина, кажущаяся беспокойному человеческому уму противоестественной. Сидя на парапете Радловский любовался веткой алычи на которой не трепетал ни один листик. Полный штиль, и в голове как ни странно так же спокойно, как и в природе. Впервые за прошедшие сутки успел он подумать: то что произошло представляет из себя нечто непоправимое, прежней жизни уже не будет, что бы не случилось потом. Но в такой неподвижности казалось ничего не может больше случиться, никогда. Потому что даже мысли застыли, повисли, как жирные птицы-альбатросы парят над городской свалкой в поисках хлеба с маслом и с колбасой. Правда птицы суетливы даже в неподвижности, мысли же превращаются в тревогу или ужас только когда текут…

«Это ненадолго, — высоко в сознании воспарила еще одна мысль-морская чайка, — это не может длиться веч…». И в ту же секунду, или минуту мощный порыв едва не сдул его с опорной стены. Удержав равновесие, Феликс спрыгнул на дорогу, чтобы укрыться за глыбой ракушечника. До Веселого оставалось еще пару километров, со стороны Партизанки быстро надвигалась массивная туча, смешивая на границе мрак с мраком, тьму с тьмой… Несколько крупных капель ударили по лысине. Нужно было искать убежище, чтобы переждать непогоду. Феликс повертел головой, но не заметил поблизости ни одного подходящего укрытия. Область видимости быстро уменьшалась.

«Привыкать ли…? — подумал наш друг, все еще продолжая пребывать в умиротворении теперь резко контрастирующем с изменчивой погодой. — нам ли в первый раз!?» Он распростёр руки и подставил участившимся каплям лицо. Через пару минут должно было хлынуть. Словно грязевая лавина, сходящая с гор могла обрушиться и закончившаяся жизнь. «Побегу, — думал Феликс, это не было решением, скорее описанием происходящего, которое только должно было бы случиться, — вымокну, достигну своего сарая наверное за пятнадцать минут. Крыша течёт. Должно быть. Сброшу мокрое тряпье, нагим завернусь в одеяло. Наверное к Духу нужно попроситься, под кров. У него дом большой, хотя и в запустении. Бродит там, подобно привидению, на человека не похож. Так наверное никто уже не говорит: подобно привидению. Уже лет сто, как минимум… Девятнадцатый век грёбаный!» Время, выражающееся в привычном способе течения мыслей понемногу возвращалось к нему. Он приготовился к рывку, когда за поворотом зафурчал мотор, ранее не слышный из-за силы ветра, сверкнули фары, прорезая ветер и тяжелая дверь кабины распахнулась у самого левого уха. Просвистела, как пуля.

— Садись! — крикнул дальнобойщик, — обегай с той стороны!

Немыслимо в ночь на понедельник, в двенадцатом часу встретить на этой полузаброшенной дороге дальнобойщика.

— Садись! — настойчиво повторил своё предложение дальнобойщик. — Ты Феликс, верно…? Сосед Духа. Меня не помнишь?

— А должен?

— Мы вместе в школе учились… Давай быстрей, а то дорогу смоет до того, как доберёмся. Я как раз к вам еду. Меня Дух вызвал. Говорит срочно.

Феликс обежал кабину МАЗа и забрался внутрь.

— Не в свои сани не садись! — подумал он вслух. Очевидно опять действовал нейролептик, рано показалось, что отпустило. Шофёр хмыкнул и рванул с места. Едва они тронулись, как дождь обрушился сверху единым потоком и твердь стало невозможно отличить от хляби. Через несколько минут МАЗ затормозил на задворках Игорева дома, со стороны где начинались заросли леса. Радловский соскочил с подножки и занырнул по лестнице в подвальную нору, откуда в полутьме, ощупывая перила поднялся по скрипучим ступеням в просторное помещение с печкой и многочисленными лавками. На лавках лежали подушки и старые перины от которых пахло плесенью и чердаком. Печь похоже много лет не зажигали, но за рабочим состоянием её следили. Она была побелена и поддувало недавно чистили, не было следов трухи. Комната представляла из себя нечто вроде сосредоточия дома. Отсюда в три стороны расходились темные анфилады.

— Огней не зажигаем и не шумим, — отделилась от печи длинная Тень Духа, — как сам? Отошел слегка?

— Как будто у себя в голове оказался… — невпопад ответил Феликс беспокойно осматриваясь. Мне постоянно снится что-то подобное.

— Понимаю. Когда мы еще сотрудничали, до того как я соскочил, они постоянно у меня на кухне толклись. Создали 3D модель моего убежища, говорили, что архетип. Я тогда совсем наивным был. Казалось мне, что помогаю Карлу мир спасать…

— Карлу…? — повторил Феликс эхом.

— А кому же еще? — дрогнула тень духа. — Он казался мне тогда печальным, независимым и гордым. Мальчик из хорошей семьи, утративший рай. Попал в наш мрачный мир, оступился, упал с небес, покатился и прямо в Афган. За две недели до вывода войск. Каким же я был дураком, если не понимал, что у него не бывает осечек. Он как компьютерный вирус. Мощный троян. Внедрился к нам и превратил всех нас в электромагнитных зомби. Эротоманов-наркоманов. Разрушал наш мозг своими примочками, а мы думали это он пытается снять посттравматический синдром. Не бывает никакой реабилитации после падения. Человек либо находит в себе силы встать, чтобы идти, либо лежит лежнем пока не сдохнет.

— Там еще музыка играла, во сне… — эхом эха снова невпопад ответил Феликс. — В тихом парке мы весну встречали, тихо врал копеечный смычок, смерть спускалась на воздушном шаре, трогала влюблённых за плечо…

Дальнобойщик, поднявшийся вслед за ним из полуподвала щёлкнул выключателем…

— Извини, но пробки я вывернул, — сказал Дух. На всякий случай, чтобы они не смогли от электросети подзарядиться. Вообще-то климат работает на нас. Дождя они должны бояться, раньше во всяком случае точно бы испугались. Попадёт куда капля, может закоротить… И прямого солнечного света они тоже боятся. То есть, от солнца их аккумуляторы заряжаются, только нужен хороший фильтр, иначе аккумулятор может накрыться. Беда в том, что техническая база развивается стремительно. Мы не можем быть уверены, что за последнее время они не нашли тысячу способов обойти все эти препятствия.

— О чём вообще речь, можешь мне внятно объяснить? — спросил Феликс.

— Ну ты даёшь, паря! — присвистнул дальнобойщик. Тень же отрицательно покачала головой:

— Я давал присягу не разглашать ничего из того, что мне стало известно от ихних. Если проговорюсь, чип направит импульс в мозг и эта правда меня убъёт. Но Карл хотел, чтобы всё было честно, по протоколу. Поэтому наложил невероятную защиту на эту херь, понял!?

— Ничего не понял… Вообще.

— Когда мы подружились с Карлом, он казался другим. Не таким, как его звезданутое семейство. Тем, кто искренне одержим идеей служить человечеству. Я тогда не понимал, что они все поехали умом именно на этом служении, все их злодейства оказываются в конечном итоге ради наивысшего блага. Меня выделяли. Карл не расставался со мной ни днём, ни ночью. Ни на шаг не отпускал от себя. Когда я впервые дал подключить к себе его приборы, это выглядело забавно. Как будто ты попал в лабораторию будущего из какого-то фантастического фильма. «Ого! — сказал Карл. — да у тебя невероятные показатели…» Такое он говорит многим. Возможно, что всем. Но я принял за чистую монету. Это было как фильм «Аватар» только за двадцать лет до выхода «Аватара». Понимаешь?

— Ты оказывается кино смотришь? Я думал только квасишь и разговариваешь с духами…

— Ну да… Я же Дух, с кем мне еще говорить, как не со своими!? — усмехнулась тень.

— Пойду пройдусь, боязно как-то на одном месте, — дёрнулся дальнобойщик.

— Я тут заминировал кое-где, на всякий пожарный. Вдруг они троян к нам запустят, который через мой брандмаузер проскользнёт.

— Ты это зря. А если кот зацепит, — дальнобойщику было не про себе. Феликс нервными окончаниями на коже ощущал его трепет, кисловатый приторный запах страха повис в сырости Духовского дома.

— Кот мой настоящий сапёр. Умеет любые растяжки обходить.

Порыв ветра прекратился и откуда-то поблизости раздался истошный волчий вой. Развиднелось.

— Вот и они, — сказал Игорь, выходя из тени на свет. — Полная боевая готовность.

— Откуда мог здесь взяться волк? — спросил Феликс. Бездуховный покачал головой, посмотрел на него как на умственно отсталого:

— Это не волк. Точнее не совсем волк. Совсем не волк. Электрический волк.

— Совсем запутал. Что за игра в угадайку.

С другой стороны, от дороги раздался ответный вой, на более высокой частоте. Третий из посёлка, со стороны гастронома.

— Будут штурмовать? — деловито поинтересовался дальнобойщик.

— Это вряд ли. Просто взяли в кольцо. Выжидают.

— Фигня какая-то…! — рассердился Феликс, — вы нарочно меня за нос водите, афганцы хреновы!! Если нормально всё не объясните, сейчас же ухожу.

— Это вряд ли, — ответил Дух. — Ты на растяжке подорвёшься. Из этого места нет выхода. Я не мог оставить лазейку, они бы нашли.

— Почему ты трындишь как дельфийская пифия…?

— Потому что дал электронную клятву Карлу не разглашать сведения. Знаешь, как кодируют алкашей?

Феликса ударил озноб. Он знал это не понаслышке. Несколько лет назад Фаина и другие пытались проделать с ним подобную процедуру. Феликс отыскал потом Синего Фельдшера и заставил удалить из под лопатки эту торпеду. Он не любил, когда попирается свобода выбора.

— Точно так же каждый из нас защищён от возможности нарушить клятву. Но Карл хотел сделать так, чтобы это не ограничивало нашу способность суждения. Ему нужны были мыслящие подопытные существа, а не резиновые солдаты. Поэтому любую гипотетическую или полученную косвенным путём информацию я могу проговаривать. Понимаешь?

— Не-а…

— Всё, что не получено мною от членов корпорации не засчитывается за корпоративную тайну. Я свободен строить любые предположения. Правда, они могут влиять на мой мозг дистанционно, и тем самым толкать к ошибочным выводам… Так я подозреваю.

— Каким образом? — спросил Феликс. Игорь молча стянул с головы дурацкую свою шапку-колпак.

— …твою ж мать! — Феликс шарахнулся от него, как от зачумлённого и пребольно треснулся плечом об угол печи.

Теменная часть головы отсутствовала. Вместо неё в череп была вмонтирована прямоугольная алюминиевая по виду коробка.

— Сейчас намного изящнее стали делать, — бесстрастно заметил Игорь, — и операция совсем не настолько болезненная. По тебе вот и не скажешь, что ты чипованный…

[9]

Гуннара разбудили в двадцать три минуты шестого, лёг он в без пяти пять и собирался проспать до без пятнадцати семи.

— Будить меня можно только в наиболее экстренный случаях. Например, если началась война, — сказал он, уходя в выделенную для отдыха комнату, в 04-51. — Не локальный конфликт, а третья мировая.

— Так вы хотите сказать, что будить вас нельзя ни при каких обстоятельствах? — уточнил дотошный Влад. — Ведь за намеченный срок ничего столь глобального произойти не может. И к слову сказать, нужно определиться с терминами. По моему понятию третья мировая давно уже идёт…

— Моя двоюродная сестра и её братец Карл очевидно набирали себе в штат исключительных дебилов, — проглотил густой комок гнева Гуннар, вытаращив глаза и багровея. Голова его затряслась, словно он получил разряд в шею электрошоком.

— Хладнокровнее, начальник. Между прочим, учась в школе я многократно выигрывал олимпиады по физике и математике, у меня куча призов есть… Обстоятельства не позволили поступить на прикладную математику, а то бы я не извивался теперь перед вами, а помогал Карлу, а может даже и…

Гуннар не любил людей за их неспособность соблюдать субординацию. Альтернативой такому вот раздолбаю были лица исполнительные, но совсем тупые. Встречались и такие, кто проявлял необыкновенную гибкость, умея превосходно раболепствовать и интриговать, но этих консультант-директор по безопасности даже и за людей всерьёз не рассматривал. Уж лучше такие, как Влад. Он умел добиваться от них лояльности и уважения, на это он и был тем кем стал, и в арсенале у него огромные средства. Но воспитательный момент с демонстративным подавлением инициативы и торжественной поркой следовало отложить до пробуждение, потому что полифазный сон требовал посекундного соблюдения дисциплины. И Гуннар ничего не ответил наглецу, просто молча развернулся и закрыл за собой дверь.

И вот теперь, едва две половинки серого небытия схлопнулись над его головой, оказалось что Влад стоит над ним склонившись и дышит в лицо.

— Разведчики вернулись, шеф. У одного из них замкнуло что-то. Я вызвал бригаду техников. Всё достаточно серьёзно. Они готовятся к войне.

— Что такое… Что непонятно в фразе: только в наиболее экстренных случаях? Таких, как третья мировая.

— Мы же не хотим, чтобы наше наступление было отложено или завершилось неудачей. Тем более, чтобы причиной нашего поражения стала кучка каких-то недоделанных деревенских алкоголиков…? На хутор съезжаются люди. Разведчики насчитали пятнадцать движущихся объектов, но учитывая аварию можно предположить, что они что-то упустили.

— Следить, — сквозь зубы процедил Гуннар, держаться на безопасном расстоянии. Ничего не предпринимать. Таков был приказ. Что тут непонятного? Вы не справились, потому что позволяете себе какую-то бессмысленную самодеятельную терминаторщину! Вас предупреждали о последствиях?! Я не братец Карл. От меня люди не увольняются. Из просто не находят.

— Прошу меня извинить, шеф, но недопонимание невозможно. Волки чётко исполняют приказ, избегая лингвистической неоднозначности. Если таковая случается, их система коммуникации просто выдаёт ошибку и просит повторить.

Чертыхаясь, Гуннар поднялся и начал одеваться.

— Какие дальнейшие распоряжения, шеф? — развязно продолжил Влад. — Подождать вас снаружи, или вы еще нечто желаете здесь добавить?!?

— Ничего без меня не предпринимать, понял… Любую мелочь уточнять, обшоваривать лично со мной, понял…? Пшёл вон! Нет, стоять. Остался. Что ты думаешь о сложившейся ситуации?

— Вообще-то, — осклабился подчинённый, — мне здесь не положено думать. Я здесь для того, чтобы повиноваться.

— Отставить. Повиноваться означает не вступать со мной в прекословия, понял, идиот? Когда тебя не спрашивают, у тебя не должно быть своего мнения. Когда задают вопрос, обязан отвечать. Никакой самодеятельности. Ты понял?

— Не совсем.

— Ты дебил? Что неясного в моих директивах? Я как всегда лаконичен, сдержан и точен.

— Думаю я, что вы сильно переутомлены, шеф. И потому перестали оценивать ситуацию.

— Замолчи. Твоего мнения никто не спрашивал.

— Ну вот… — начал было Влад, но быстро опомнился и закрыл рот.

— Что стоишь как пень? — поинтересовался Гуннар, надевая пиджак. — Воды в рот набрал?

Бывший водитель продавца игрушек подавил вздох.

— Не буду скрывать от вас, Гуннар Бертольдович, я пребываю в сильном затруднении… Работать с вами было моей заветной целью с тех самых пор, как меня взяли в штат корпорации. Вы были моим компасом и ориентиром. И вот теперь я испытываю подозрение, что ошибался…

— Заткнись! — приказал Гуннар. Влад обиженно шмыгнул носом, но повиновался.

— Вот опять…! — раздосадовано отмахнулся Гуннар. — Когда я прошу тебя заткнуться, я прошу говорить по делу, а не ломать из себя целку!

— Поэтому волки вас и не понимают. Ваши приказы определённо конкретны, но выражают они совсем не то, что вы имеете в виду…

— Заткнись…! Продолжай!

— Вы переутомлены. Вам нужно делегировать полномочия и уединиться на несколько дней в тихом месте…

— Чтобы вернуться на пепелище и узнать что в моих навыках больше не нуждаются?

— Чтобы вернуть себе ясность мысли, шеф, и понять что… Как справиться с задачей, решение которой мне не представляется лёгким.

— Молчать! О каком решении ты ведёшь речь?

— Система безопасности потекла. На судне бунт, человеческий фактор решает слишком многое… Если не подать урок, остальные люди также начнут задумываться. Сопротивление должно быть подавлено стремительно и без потерь. План Барбаросса.

— Ты дурак, — сказал Гуннар. — Ни о каком сопротивлении, тем более о военной операции против мирных жителей не может идти и речи. Мы просто собираем данные, не вмешиваемся.

— У них оружие. Вокруг хутора поле, ломающее ваших киборгов. Они пытаются глушить сигнал. Наивно правда, кустарными методами, но даже так это удаётся. Но один из боевиков вызвал на место дислокации киберактивиста. Если им удастся его заполучить, неизвестно на что они будут способны.

— Кучка деревенских дурачков! Сраные ковбои, насмотрелись вестернов… Ты же понимаешь, что всё тобою сказанное полный бред!!

— Посмотрим, когда они перейдут в наступление, шеф. Я понимаю, что мятеж их жалок, средства выглядят смехотворно и мы изначально обречены на победу. Но здесь важна не ничтожность их конечных возможностей. Главную роль играет сам прецедент. Если поймут, что восстание против KSV возможно, это станет первой ласточкой новой эпохи. Нужна показательная акция устрашения.

— Ты предлагаешь напасть первыми на беспомощных мирных люмпенов и втоптать их никому не нужные жизни в грязь, чтобы это вызвало общественный диссонанс?

— Я предлагаю спровоцировать их на самоубийственный шаг, а потом сделать так, чтобы они исчезли. Как будто их и не было.

Гуннар задумался.

— Неглупо для такого болвана как ты, — проговорил он, — очень даже не глупо, совсем даже наоборот. Но нет. Мы будем наблюдать, а когда настанет нужный момент самоустранимся, предоставить всё сделать другим. Они столкнутся и истребят друг друга. Мы пойдём к Карлу с открытыми картами и укажем ему на то, что его отец состоит в заговоре. Понимаешь?

— Не очень.

— Это хорошо, — кивнул Гуннар. — Я сделал то же самое, что сейчас предложил мне ты. Мне надоело быть на побегушках У Карла и Густава. Поэтому я исподволь внушил твоему покровителю, Тихому что он может меня сместить. Тихий ведь предлагал тебе шпионить за мной, не так ли?

— Даже если и так, я не сделал ничего, что можно расценивать предательством вашего доверия, шеф. Не хотел об этом говорить, но с Борисом Николаевичем меня связывает многое в прошлом. Он знал моего отца… Мне было бы нелегко отказать ему.

— Ты отказал?

— Ну за кого вы меня держите? Я правда кажусь вам тупым?

Гуннар хмыкнул.

— Запомните, разумных людей на Земле очень мало, — так говорил нам еще наш учитель, перед тем, как встать на грабли…

— Ваш учитель должно быть был мудрецом. Но я правда шарю в теории игр. Если бы я был одним из вас…

— Оправдаешь наше доверие, и я лично прослежу, чтобы тебя отправили учиться в Йель…

— Спасибо, шеф, но я предпочел бы Оксфорд. Что-нибудь связанное с искусственным интеллектом… И стажировку в Силиконовой долине.

— Чем тебя не устраивает стажировка у Карла?

— Работе на KSV я собираюсь посвятить остаток своей жизни, шеф. Поэтому мне необходим альтернативный опыт…

Гуннар широко зевнул.

— Вот и прекрасно. Считай, что договорились. Отныне ты будешь сообщать Тихому всё, что видишь и слышишь. Разумеется, видеть и слышать ты станешь только то, что решу я. Кстати, кто там киберактивист у этих крестьян? Неплохо было бы нам с ним поработать до того момента, как они им завладеют…

[10]

Феликс заснул в тот час, когда Влад разбудил Гуннара и спал почти до десяти утра. Когда он проснулся и вылез на одно из крылец странного Духовского дома, почти ничего не напоминало в природе о ночной буре. Только на траве кое-где бликовали в лучах осеннего солнца крупные дождевые пятна, да глинозём на тропинках подсыхал свежими человеческими следами. Натопали за утро много, так что создавалось ошибочное впечатление, что по Игоревской земле прошелся целый взвод. У главного крыльца возились человек шесть, еще восемь или девять колдовали вокруг фуры, на которой неизвестный по имени и фамилии дальнобойщик доставил вчера Радловского в эту твердыню. Бездуховный сидел на корточках в виноградной перголе во дворе, разложив перед собой на ветхой клеёнке целый арсенал, и очевидно проводя ему ревизию. Большая часть огнестрела представляла из себя ржавые железяки времён Отечественной войны, но было и кое-что поновей: тяжелая двустволка, палящая картечью, пару вполне солидных обрезов, самопал и какая-то пневматика числом около пяти стволов. Рыцарственный Феликс не любил приспособления, позволяющие уничтожать противника на расстоянии, не разбирался в железяках и потому не мог по достоинству оценить Духовы боеприпасы, но по наклону головы догадался, что давний его приятель и сосед настроен крайне скептически. Макушку Игоря снова скрывала уродливая шапка-колпак, так что Феликсу начинало казаться, будто полубезумного ночного откровения как бы и не было, а всё привиделось в сонном бреду…

— Медитируешь? — спросил он, приближаясь к беседке.

— Да ну… — хмыкнул Игорь. — Из этого только сусликов стрелять. Лёха Юсуп обещал гранатомёт подогнать и базуку. Но неточно. Если хотя бы один нормальный калаш у нас был, могли бы до от заката до рассвета один раз продержаться.

— Значит, мы решили воевать?

— Без тебя, — поднял голову Игорь. — На данный момент наша цель спрятать тебя от них как можно дальше. Ты — наш джокер в рукаве, ихнии тебя не тронут, потому что всё еще не изучили какой именно интерес ты можешь для них представлять. Поэтому тебя мы должны эвакуировать, когда всё начнётся. Надеюсь, ты проявишь понимание и дело обойдётся без никому не нужного героизма.

— Зачем тогда нарываться?

— Затем. Если не заставим их напасть на наш бастион, спрятать тебя не удастся.

— И где вы меня собираетесь прятать? Как долго?

Игорь неопределённо пожал плечами.

— Когда горячий этап войны с киборгами закончится, ты должен выйти из тени и продолжить сопротивление. Человечество в опасности. Если не мы можем помешать его гибели, то кто еще!?

— И давно вы страдаете этой фигнёй!?

— Почти с самого начала. К 1988 году, когда меня завербовали в EEV, тогда никакой KSV не было и в проекте, а была совершенно другая структура. Но во главе её стояли всё те же лица — семейство Мяаэ и другие высокопоставленные лица, упоминание о которых можно найти в тогдашней прессе. Тогда было модное слово: конверсия, Эсти Электри Вабарик проходила по этой статье… Использование разоружения в мирных целях.

— А ты не боишься, что они тебя… — Радловский не без опаски покосился на верхушку Игоревского колпака…

Дух отрицательно мотнул головой:

— Технически никаких корпоративных тайн я не разглашаю. А дальше притворяться идиотом теперь не имеет смысла. Я водил их за нос почти тридцать лет, они регулярно просвечивали меня насквозь, испытывали полиграфом и ломали голову… Но маски сброшены. Больше я не представляю никакого интереса, разве что кроме декоративного. Всё что я тебе говорю ты мог бы нарыть сам из открытых источников. Потратив на это бесполезную массу времени. Но есть у меня и более ценная инфа, которую я пока не придумал, как передать тебе.

— На что ты надеешься?

— На то, что ты выберешься и найдёшь других, и вместе вы сдюжите.

— Нет! Для себя!?

— Давно уже ни на что не надеюсь. Разве что Юсуп достанет гранатомёт и базуку, тогда нам удастся уйти в Вальгаллу[1] красиво…

— Прости, но это же безумие!

— Мы русские. С нами Бог!!

— Ты веришь в это?

— Я был на войне. Ни во что не верю, кроме Афгана. Но так правильно.

— Что значит правильно?

— Я не знаю, — дёрнул одним плечом Бездуховный. — Какой смысл думать о том, на что не имеешь сил повлиять.

К ним приблизился один из людей, тех что работали с фурой. В заднем кармане брюк под сорочкой навыпуск топорщился пистолет. Феликс отметил, что у большинства остальных тоже имелся в запасе короткоствол.

— К нам едет легковушка, — сообщил Духу подошедший, — бежевый фиат, номера крымские, водитель должно быть татарин, похож на частника из аэропорта… Не наш.

— Все по местам, — поднялся Игорь, прихватив обрез. — Не стрелять, не высовываться. Тебе лучше вернуться в дом, обратился он к Феликсу.

— Нет. Ни за что. Дай мне тоже какой-нибудь ствол.

— Если хочешь суициднуться, подорвись лучше на мине. Найди струну и шарахни по ней ногой со всей дури. Я не стану тебе мешать, но и помогать не буду.

— Ты не понимаешь с кем имеешь дело! Я воин! Я берсерк. Победитель.

— Ступай в дом, победитель, — максимально понизив голос приказал Игорь. — Меряться у кого крепче яйца будем потом.

Феликс продолжал считать, что он неправ, но по голосу понял — спорить бесполезно. И потому принял решение уступить. Не потому что уступал, а просто в данной ситуации действительно лучше было действовать сообща. Пусть даже Дух и ошибался.

[1] Игорь произносит именно так: ВАЛьГАЛЛА

[11]

Неновая бежевая тачка остановилась возле тропинки к Натиному сараю, из нее, медленно поднимая подол вылезла роскошная крашеная блондинка на высоченных шпильках, уже немолодая но всё ещё шикарная… Повеяло едкими, но притягательными духами. Духово войско заволновалось.

— Ёлки палки, Фая! — крикнул Феликс, выбегая из дому и размахивая на ходу руками, как крыльями ветряной мельницы. — Что непонятного было в пожелании сидеть в своём Конотопе и не высовываться!? Только тебя сегодня не хватало!!

Дама расплачивалась с водителем, приняв одну из наиболее блядских (по мнению наивных простецов) поз, подталкивающих доминантную мужскую особь к ответным действиям. То ли таксист был слишком стар, то ли обрёл с годами какую-то особую таксистскую мудрость, но только он никак не среагировал на подобное приглашение, выдал Фаине сдачу, развернулся и уехал без оглядки. Женщина продолжала стоять, в завлекающей позе, обернувшись в три четверти в сторону Духовского дома.

Феликс пустился к ней бегом, как по минному полю, не ожидая, а зная как знают только интуиты, что сейчас вот по настоящему бабахнет, стараясь двигаться, как можно реже касаясь земли. Он как будто летел, парил и в то же время ноги его самыми кончиками пальцев всё равно постоянно упирались в раскисшую под дождём мокрую почву, не успевая увязнуть.

— Так только хуже, — с укоризною заметил Игорь, наблюдая за этим непрерывно прерывающимся полётом из своей перголы, поднявшись с корточек. Игорь наверняка знал, что никаких мин на полянке нет. Их там и быть не могло, кому кроме самого Духа пришло бы в голову территорию минировать? Корпорации это ни к чему, никто кроме их же боевых роботов там подорваться не мог. Да и роботы не могли. Они наверняка пустили бы вперёд себя сапёра и справились с задачей на раз-два, за полторы минуты, только мины оказались бы напрасно растрачены. В коридорах от ловушек тоже было немного толку. С их помощью Игорь не рассчитывал всерьёз вырубить какую-то вражескую технику, но неожиданный взрыв мог дезориентировать противника и дать своим малое время для манёвра… В общем, казавшаяся с вечера приемлемой идея утром представлялась Игорю уже довольно спорной, он подумывал о том, чтобы удалить растяжки на которые мог наткнуться не только робот, но и любой не очень хорошо обученный боец. Другим вариантом было отправить по домам всех, кроме настоящих коммандос и побеждать в предстоящем последнем бою исключительно искусством.

Как бы там ни было, Радловский существовал не здесь, а в каком-то параллельном и несомненно реальном мире, где всё происходящее с ним имело совершенно иной смысл, если предположить неверным очевидное наблюдение, что в мире нашем смысла нет и не было вообще. Там, в мире Радловского поле действительно могло оказаться заминированным, а человеческий организм, биоробот излучающий сознание или принимающий как передатчик его путанные и изменчивые волны, имел бы способность к левитации. «Если это так, — подумал Игорь, — тогда видели бы мы как он летит, или наша точка обзора предопределяет искаженность восприятия? Касается ли он земли там? Если да, то это все равно должно привести к активации мины. Будет ли заметен для нас взрыв или мы просто почувствуем мимолётный дискомфорт, хлопок по ушам, легкое недоумение… Станет ли его конец там гибелью здесь, или только началом неминуемой гибели…?». Посетовав на себя за склонность к отвлеченным рассуждениям, Игорь решил, что законы физики, каковы бы они ни были на самом деле, должны быть общи для всех возможных миров и что зазор между мирами не может оказаться большим, чем в один фотон, иначе бы мы постоянно сталкивались с необъяснимыми с нашей стороны феноменами. Между тем, Феликс преодолел расстояние отделявшее его от брошенной им любовницы и она повисла у него на шее. Деликатный Игорь отвернулся.

— Занимаемся каждый своим делом, — скомандовал он присаживаясь, брезгливо скривился, потом усилием придал лицу обычное рептилоидное выражение и принялся усердно перебирать железо.

— Фая, это бессмысленно, — пролепетал Феликс пытаясь стряхнуть бывшую любовницу со своей шеи, но та вцепилась крепко.

— Ты добился своего, бессердечный человек. Можешь оттолкнуть меня сейчас, но это будет еще одно убийство. Я всегда подозревала, что ты способен на большее. На злодейство. И вот я не ошиблась. Только если решишь избавиться и от меня, лучше добивать быстро. Я не какая-нибудь малохольная эстонка. Не одного тебя позволю тебе утянуть за собой. Погублю всех, кто тебе дорог, заставлю их страдать, извиваться в конвульсиях, гибнуть-гибнуть…

— Фаечка, что ты несёшь, отлипни, — тщетно пытался расцепить её пальцы Феликс, но она обвивала его ногами, дышала в ухо, завораживала, ворковала и надо признать, стремительно брала верх. Две недели назад, когда она так же неожиданно материализовалась из воздуха, появилась прямо на улице в Керчи, угрожая устроить скандал затащила в какой-то отель, потом в свой номер, и там отымела жестко, не дав опомниться, он подумал что ей со всей своей провинциальной прытью далеко до Кримгильды, теперь впервые за всю историю своих похождений, за весь донжуанский список Феликс подумал, что женщины не додают в сексе вовсе не по неумению, а совершенно осмысленно. Рационально торгуют собой стремясь продать как можно меньше за наиболее высокую цену. Сопротивление чарам Фаины сделало Феликса гораздо более интересным покупателем и теперь ему предлагали совершенно иной, ранее неизведанный им товар… Что если несчастная Крим не была лучшей из женщин, просто она бескорыстно готова была подарить то, что другие более жадные и расчётливые предпочитают удерживать при себе на крайний случай? Похоже для Фаины этот случай настал, она решила любыми силами заполучить назад своё, чтобы больше не отпускать. Или же напротив, отпустить сама, по собственной воле, вышвырнуть и сломать, наигравшись…

— Потрогай мои трусики… Они все намокли!

— Г-ди, Фаина… Перед ребятами неудобно. Они же на нас смотрят…!

— Тебе стыдно… Если ты еще немного заставишь меня ждать, я брошу тебя, пойду к ним и стану отдаваться во все дырки… Уверена, среди них нет ни одного, кто был бы равен тебе, но двое или даже пятеро способны на большее… Ты ведь свободен, нет смысла хранить верность трупу или силиконовой кукле…

— Откуда ты знаешь, что я свободен!? — пытаясь отшатнуться он завалился назад и едва не потерял равновесие. — Ты заодно с ними…?! С ихними!?

— Не говори ерунды, мальчик, кончиком языка она коснулась шеи в то время как её пятка теребила, его таз, прокладывая дорогу в область паха… Ту версию тебя, которую мне прислали ради утешения твои друзья, я спалила. Я трахала твой манекен, пока у него не начинали искрить батарейки, я знала что в отличие от живого мужика он не может испытывать истощения… Только заряд аккумуляторов быстро кончается. Я уединилась с ним, и мы долбились на протяжении тридцати шести часов непрерывно, исключая две короткие передышки, когда его приходилось включать в розетку. Он разбудил во мне то, чего ты не в силах был разбудить, женщину, мать, тигрицу… Великую мать, богиню, а не гормональную дуру трясущуюся над своими уродливыми сопливыми отродьями…! Но оказалось, что даже у силикона невеликий запас прочности. Через тридцать с лишним часов я впервые почувствовала запах жжёной резины. Другая бы остановилась, но не я. Ведь ты у нас полубог, а я создана из твоей кости, твоей плоти и крови. Я вынула батарейку, поставила на автономную зарядку, а потом оседлала бездушный манекен и скакала на нем еще три с половиной часа. После, выпив лимонаду, я вернула батарейки на место и подставила ему свою корму. Он дудолил меня, пока запах жженой механической плоти не стал невыносим, а потом вырубился на самом пикантном месте. Мне пришлось прикрыть свою наготу первой попавшейся тряпкой и спуститься в бар. Там я схватила первого попавшегося мужичка и поволокла к себе. Его хватило всего на несколько минут. Я вышвырнула его раздетого вон, отправилась за следующим, но второй слился еще в лифте, физического контакта так и не произошло. Потом я отправлялась на охоту еще и еще. Ни один из них не сумел тронуть меня. А потом мне в ватсап с неизвестного номера пришли фото. Твои и твоей чухонской твари. Сначала, как вы просто сосались, потом более интимные… Потом как ты толкаешь её с лестницы. Но самое ужасное то, что она тоже была ненастоящей. Что мы сделали с нашими отношениями, Феликс? Как такое вообще могло произойти!? Весь этот зуд… Ведь мы любили друг друга, продолжаем любить… Хочу вернуть всё как было. Я подвину супружника и дам основное место возле себя тебе. Мы уедем в Конотоп, где твои ужасные приятели не имеют никакого влияния. Я спасу тебя, а ты будешь иметь меня по два часа, дважды в день, утром и вечером. Я ошибалась насчёт карьеры, хороший трахарь важнее добытчика, обеспечить нас обоих я могу и сама!!

— Ты неправильно оценила расстановку сил, Фаина… Не было любви, один зуд. Всё как ты сказала. И ты достойна хорошего человека, который оценит твою душу… Всю тебя…

— Душу! — расхохоталась она, — скажи тоже! Ничего пошлее придумать нельзя! У меня даже вожделение спало…! Мне не нужно соплей, нужна твоя ярость, чтобы почти ненавидел, чтобы порвал меня. Вот так, вот так…

Она яростно задвигала бедрами. Спиной Радловский ощущал прилипшие к ним шестнадцать пар глаз.

— Я изменил тебе… — говорил он, с ужасом осознавая что отвечает на неуёмный язык её тела… — Эти отношения перевернули меня. Я другой.

— Да, да, ты изменщик подонок, мразь, такого и хочу, опускай меня, убивай своим безразличием, говори, не прекращай, так говори…

— Уйдём хотя бы от посторонних глаз!

— Да, мне нравится, что они смотрят и пускают слюни, обожди!!! Мне так хорошо.

— У нас ничего не получится.

— Я сделаю за тебя всё сама, ты же не хочешь пустить Фаю по кругу…? Капля жалости осталась в тебе, свирепый ты гунн…

Тут ему наконец удалось стряхнуть её с себя. Вероятно она поддалась… «Настоящее исчадие, — подумал Феликс почти с восторгом, — любую мелочь использует в своих целях»… Она потянула его за руку в сарайчик, и он спотыкаясь поплёлся, как баран идёт на бойню, догадываясь о перспективах но не имея воли противиться. Да и к чему привела бы барана вся его воля.

— Работаем, не пялимся!!! — рявкнул Игорь, едва они скрылись. Но Фаина была бы не Фаина, если бы не устроила зрителям еще один сюрприз. Она оставила настежь распахнутой дверь. Пуст отдельные детали происходящего внутри разглядеть было невозможно, так зрелище еще больше возбуждало умы и придавало пикантности. Игорь Бездуховный удрученно сплюнул через левое плечо и зачем-то перекрестился.

[12]

Гуннар также наблюдал за этой сценой в бинокль, с возвышенности. В отличие от соратников Бездуховного происходящее не вызывало в нём никакого отклика, возможно потому что слов на таком расстоянии было не слышно, а может быть Гуннар просто расстался без сожаления с той порой, когда мужчина нуждается в непосредственных проявлениях природы противоположного пола. Деятельность же своих родичей и партнёров, направленные на исследования именно этой сферы жизнедеятельности человека Гуннар считал неоправданно затратной и абсолютно бесполезной.

— Фройд ошибался, — говорил Гуннар своему двоюродному брату-гению, — человечество весьма мало зависит от интимного. Капитализм с подачи венского жулика просто раскрутил эту сферу. Порноиндустрия и вообще любая завлекуха, создают эффект глютаманата натрия. Ты продолжаешь считать, что испытываешь потребность уже после того, как её удовлетворил. Отсюда твоё эго раздувается, а кошелёк напротив — худеет…

— Я согласен с тобой, что в целом Фрёйд[1] был неправ, но и ты ошибаешься, — совершенно серьёзно отвечал Карл, не замечая очевидной подковырки в словах своего кузена. Гуннар терпеть не мог Карла, считал его выскочкой и маргиналом, но как человек с мёртвой деловой хваткой понимал, что талант последнего открывает для семейства Мяаэ и их бизнеса такую почти безграничную сферу возможностей, что личной неприязнью можно и пренебречь. Он не одобрял только слишком большой свободы, предоставленной родичу для его порой совершенно диких экспериментов.

— Данная модель личного компаньона достаточно оптимальна, чтобы остановиться на этом и перейти к более сложным задачам, — говорил Гуннар. — Кибер-управленец, искусственный интеллект способный без помощи человека управлять государством, корпорацией, разрабатывать научные проекты. Таким я вижу основное направление нашей деятельности.

— Ты не боишься, что останешься бесполезен? — с серьёзной усмешкой спрашивал Карл.

— С моей долей прибыли от компании…?

— Ты же не торопишься уйти на покой, несмотря на свою долю… А заставить тебя или меня уступить свою часть корпорации не составит большого труда, если что-то пойдёт не так.

— Поэтому мне и нужен механизм, который будет всегда стоять на страже моих интересов. Неподкупный, ибо не человек.

— Алгоритм нельзя подкупить, но легко можно внести в него изменения.

— Думаю, ты не допустишь этого.

— Не допустил бы, если бы рассматривал развитие проекта в этом направлении. Но мне думается, управление должно оставаться за людьми. Мои умные устройства помогут сделать нас более счастливыми, а для счастья необходимо ощущение контроля над ситуацией.

— Вздор! Пустая трата времени и капитала. Человечество обречено испытывать неудовлетворённость.

— Если это так, то зачем вообще мы трепыхаемся?

— Давай начистоту. Лично я — совершенно счастлив. С тех пор, как понял, что мне абсолютно наплевать на других людей. Думаю и ты тоже.

— Прости, дядя Гуннар, но мне не наплевать.

Когда кто-то из детей Густава пытался вывести своего кузена из себя, то начинал называть его дядей, очевидно желая подчеркнуть тем самым разницу в возрасте. Раньше Гуннара буквально распирало от гнева, но со временем он не то чтобы смирился, просто научился направлять всю деструктивную энергию в нужное русло.

— Если бы тебе было наплевать, мальчик, всё мне кажется стало бы намного проще. Для тебя и для нас. Ты научился бы приносить пользу семье, а не витать в облаках.

— Мои разработки сделали корпорацию на сотни миллионов долларов богаче.

— Мы по-прежнему висим на волоске. Так нам никогда не вернуть былое влияние.

— Времена серых кардиналов и тайных заговоров безвозвратно ушли. Отныне политикой управляет полная прозрачность.

— Ничего глупее придумать просто невозможно. Тебе следует обратить все свои усилия туда, где ты дока. А политику оставить мне и таким как я.

— Политикой компании занимаются наши отцы. А тебе прилежание и терпение, необходимые для каждого дипломата и сосредоточиться на вопросах безопасности.

— Я и преследую исключительно вопросами нашей безопасности.

— Правда? Мне казалось, что ты пытаешься повлиять на направление моих исследований.

— Только в той мере, в которой это необходимо для усиления нашей защиты. Занимая исключительно оборонительные позиции, мы обречены на неминуемое поражение. И даже если нас не сожрут конкуренты, сочтя такой кусок недостаточно жирным, мы будем вынуждены постоянно оглядываться, ощущая их недружественное дыхание нам в затылок…

— Старинная песня — мир это война.

— Оруэлл был не дурак, хотя и писал совершенно бестолковые книжки…!

— Меня всегда восхищала твоя эрудиция.

— Представь себе, настоящий стратег должен быть хорошо начитан. Читать и перечитывать. Думаю, ты как человек сугубо технический не можешь похвастаться превосходным знанием мировой культуры.

— Не могу, дядюшка. Да и тебя, признаться, не считаю экспертом.

— Ты же понимаешь, насколько мне безразлично твоё мнение, мальчик. Ты интересуешь меня постольку поскольку можешь дать нам больше контроля. Но блицкриг и поглощение корпораций и правительств, которые в обозримом будущем могут встать у нас на пути не просто вопрос стратегии. Это вопрос выживания. Поэтому, на каждом последующем собрании акционеров я буду ставить вопрос о максимальной милитаризации проекта и мобилизации всех ресурсов для непрерывного увеличения сферы нашего влияния…

— Я буду по-прежнему работать на достижение совершенного счастья для максимального числа людей.

— Рано или поздно они поймут всю абсурдность твоих задач. И тебе придется работать на меня. Особенно, после того как твой дядюшка Бертольд наконец покинет наши края…

— С моей стороны будет сделано всё, чтобы этот момент настал как можно позже. Мы готовы начать борьбу со смертью, что завершится полным перенесением всех людей в облако.

— Полный бред. Создание твоей копии вовсе не означает перенесение в неё твоего сознания.

— Теперь я не готов обсуждать этот вопрос. Но могу сказать, что дядя Берти и Хильда ощущают себя максимально комфортно, хотя их состояние и невозможно определить как счастье. Однако всего каких-то пять лет назад я готов был отступить, наблюдая за тем как они страдают и полностью отключить их от аппарата.

Как бы Гуннар не научился владеть собой, разговоры с Карлом неизменно и постепенно выводили его из себя. Вода точит камень, ржавчина трубы, а невозмутимость оппонента — вашу самооценку. Поэтому консультант корпорации по безопасности, член совета директоров всегда прекращал разговор, почувствовав что начинает по-настоящему сердиться.

Люди со своими мелочными проявлениями и дурацкими секретами не представляли для него ни проблемы, ни секрета. Будь у него на руках необходимые карты, он уже сегодня, без Карловых гаджетов прекрасно управился бы с оптимизацией человечества, заставил бы работать цивилизацию на достижение более реальных и правильно сформулированных результатов. Вся беда в том, что необходимый ресурс был колоссален и чтобы достигнуть его, требовалась парамиллионов Карлов, а не один безумный гений. Ничего. Гуннар верил в сингулярность и умел ждать.

Труднее всего однако было справляться с самим собой в часы и минуты вынужденного безделья, например сейчас когда он должен был наблюдать в бинокль за любовными утехами экстравагантной парочки, прокручивая в голове историю своих отношений с двоюродным братом.

Фаина громко вскрикнула. Звук её вопля не долетел до ушей Гуннара, однако каким-то образом отозвался у него в голове. Он слышал крики птиц, взлетевших от визга этой немолодой но всё еще привлекательной ведьмы, слышал аплодисменты и поощрительные окрики группы поддержки. Бездуховный, ковыряющийся в беседке над своей рухлядью сердито обернулся и посмотрел Гуннару прямо к глаза. То есть, видеть консультанта по безопасности Игорь не мог, но сам Гуннар прекрасно разглядел незадачливого мятежника.

— Занимайтесь каждый своим делом, не отвлекайтесь! — недовольно буркнул Дух. Гуннар не слышал ни слова, но считал по губам.

Еще он видел, как бликующий лоснящейся лысиной затылок Феликса, раскачивающийся словно маятник, вздрогнул и замер. Гуннар с облегчением выдохнул, на минуту решив, что демонстрация окончена, но потом эти двое принялись возиться снова, заходя на следующий круг. Гуннар отвел глаза. В этот момент к его смотровой позиции приблизился Влад и молча протянул телефонную трубку.

— Дядюшка Гуннар? — услышал он иронический голос Карла. — Как там твоя маленькая война?

— Превосходно, — с трудом скрывая торжество демонстративно зевнул военный спец. — Кажется твоя ошибка впервые за эти годы дала нам преимущество.

— Главное не перестараться, правда…? Отец имел беседу с неким господином Тихим, который тебе должен быть неплохо знаком. Они пришли к выводу, что незаменимых людей не бывает. Борис Николаевич предложил услуги СБУ, ГРУ, ФСБ и черт его знает еще каких структур с которыми продолжает сотрудничать. Будь осторожен, братишка…

— Это какая-то уловка? — растерялся Гуннар. — Розыгрыш? Для чего ты мне всё это сообщаешь?

— Мы же родственники. И неплохо ладили все эти годы. Это семейное дело, мне не нравится вовлекать в него посторонних.

— Ладно, спасибо… — произнес Гуннар, но уже после понял, что говорит в пустоту. Карл отключился. Он поднялся, размял затёкшие колени и покинул наблюдательный пост.

— Отлучусь на несколько часов, — сказал он Владу. — Связаться со мной не пытаться. За всеми следить, ничего не предпринимать. В моё отсутствие ты главный.

— Что значит главный, если решения не принимаешь.

— Проследи, чтобы без самодеятельности. Ответишь шкурой. Если до завтрашнего утра не вернусь, дальнейшие инструкции в этом конверте. Пока.

Влад открыл рот, чтобы уточнить что-то, но Гуннар решительным шагом двинулся к машине. Влад пустился вдогонку, но когда ему до минимума удалось сократить расстояние, чтобы не кричать на ходу, Гуннар был уже за рулём. Он развернулся и уехал.

[1] Удивительно, но между достопочтенными представителями семьи Мяаэ постоянно происходили филологические трение на тему того, как правильно произносится имя той или иной персоналии.

[13]

Подъехал Юсуп на своём вездеходике.

— Игоречек, я четыре калаша достал, но с тяжелой артиллерией у нас жопа! — радостно сообщил он, вытиснулся из внедорожника и покатился в сторону Духовского дома. — У нас теперь повсюду торжествует законность. Я не шучу. Если вас, ребятушки завалят, след от этих стволов приведёт теперь прямо ко мне. Однако по той же причине есть основания надеяться, что они не решатся на подобную дерзость. Скорее на вас Свищ наедет, а ваши друзья попытаются представить это как разборки между террористическими ячейками боевой организации наших заклятых друзей. Я навёл справки, ваш этот Готфрид на хорошем счету!

— Гуннар… — поправил Дух.

— А точно! — Лёха расхохотался, хлопнув меня по лбу. Он навострил ухо, приложив к нему ладонь, — что это у вас тут такое интересное происходит? Нашли старинный видак с нормальным немецким кином!?

— Счастливое воссоединение семей… — мрачно пошутил вчерашний дальнобойщик.

— Семей?!

— Семьи, — отозвался Игорь с неохотой. — Мы еще не поняли.

Они помолчали.

— Значит ты с нами не остаёшься?

— Извини, Игорёчек, но у меня детки. К тому же, вам нужен кто-то по другую сторону фронта.

— Когда с нами покончат, тебя станут искать.

— Знаю.

— Они будут искать хорошо. Можешь конечно уехать в Тюмень, или вообще перебраться в Коннектикут. Но это серьёзная организация. Они не успокоятся, пока не зачистят каждый след, не убедятся что он никуда не ведёт.

— Знаю, Игорёк…

— Ты можешь их недооценивать за их неторопливость и старомодный вид. Но они очень опасны.

— Понимаю.

— Главное понять, что им некуда торопиться. Они думают, что уже обеспечили себе физическое и цифровое бессмертие, и они, сука, почти правы.

— Они ошибаются, — возразил Лёха, осенив себя крестным знамением, что вызвало на лице Бездуховного еще одну кислую гримасу.

— Никакие обереги не смогут тебя защитить. Никакие мощи, иконы, упования не помогут. Они сильнее, потому что их сила основывается на твёрдом знании матчасти.

— Можешь не беспокоиться на этот счёт. Я не буду беспечен потому, что Бог может меня защитить. Пойми, я не один. И я не собираюсь прятаться. Я буду наступать, искать их слабые места, вербовать сторонников.

— У тебя один козырь — Феликс. Но использовать его нужно немедленно. Индивид в их системе ценностей не значит ничего. Сегодня он им интересен, завтра они найдут другого и попытаются избавиться от этого. Кроме того, в душе у него хаос и мрак.

— Странно слышать такое от убеждённого материалиста.

— Это всего лишь слова, за которыми стоят явления которым люди не в силах найти объяснения. Пока. К тому же я не материалист. Я просто верю в тотальную разумность этого мира. Любое явление может быть познано и превратиться в оружие. Наше оружие, или ихнее…

— Ты романтик.

Игорь промолчал. Через поляну, по склону вверх к ним приближался Феликс, которому наконец удалось расцепиться с былой своей возлюбленной.

— К слову сказать, мужики, это было долгое прощание, а не воссоединение. Всё кончено давно и бесповоротно. Люблю другую.

— Другую, которой даже не существовало никогда… — осклабился дальнобойщик.

— А тебе-то откуда знать? — Феликс недовольно уставился на Игоря.

— Вообще-то у нас тут друг от друга не может быть секретов. Кроме тех, которые мы подписались не разглашать.

— Понимаю. Да, это звучит странно, но у Кримгильды определённо должен был быть прототип. Мне придётся положить остаток жизни на то, чтобы её разыскать.

— Остаток жизни тебе придётся провести в бегах, и будет твоя жизнь крайне недолгой, если продолжишь тупить и проявлять беспечность, — резонно отметил Дух. — А твоя нынешняя зазноба интересует нас с единственной точки зрения. Так что бери ноги в руки и волоки её сюда.

— Сурово, — в поисках поддержки Феликс обернулся к Лёхе.

— Бес дело говорит, — хмуро кивнул тот, — кстати, Игорёчек, есть у нас с тобой и еще один козырь. Я нашел его. Он на заднем сидении у меня.

— Что ж ты молчишь! Пусть идёт сюда.

— Загвоздка. Ноги водянкой разнесло, плохо ходит. Умучился, пока в драндулет свой его запихнул. Но полон оптимизма и сил. Постарайся только, если можешь не стебать его веры…

— Дело святое, — передёрнул плечами Дух. — Хлопцы, нам привезли киберактивиста. У него ноги не ходят. Тащите его сюда!

Пять или шесть человек очутились возле машины Юсупа. Бездуховный мутными глазами рептилии уставился на Феликса.

— Что стоишь, как утренний перец? Тащи сюда свою чмару, нам предстоят разборки…

[14]

Фаина упиралась.

— Не трогай меня руками, минотавр безрогий! — дёргала она обнаженным плечом с которого поминутно слетала бретелька. Мужчины вокруг отводили глаза и усмехались, прикрывая рты кулаками. Она упивалась мигом собственной славы и казалась одновременно легко доступной и недосягаемой. У Феликса засвербело в штанах.

— Прощание продолжается, — флегматично заметил Игорь, поднимаясь в полный рост, двигаясь навстречу даме на полусогнутых, как пожилой шимпанзе.

— Рад приветствовать вас в нашем избранном кругу, — Дух приклонил голову, схватил и медленно поднёс к губам её руку. Она следила за ним с легким отвращением и огромным интересом, который не сумела скрыть. — Мы все здесь люди мизерабельные, но с некоторым пониманием прекрасного. Поверьте, мне искренне жаль подвергать вас…

Он выхватил из кармана скальпель и полоснул её по запястью. Фаина вскрикнула, попыталась одёрнуть руку, но Дух вцепился крепко. На свежем порезе выступила большая кровавая капля. Игорь наклонился, повёл крыльями своего мефистофелевского горбатого носа, потом высунул тонкий как у хамелеона язык и продегустировал кровь на вкус…

— Еще раз прошу нижайше вашего прощения, — еще ниже склонился он, — это была вынужденная мера. В доме есть аптечка, любой из моих солдат окажет вам первую помощь.

Потом выпрямился, махнул головой Феликсу:

— Идём беседовать с хакером. О ней позаботятся без нас. Ритуал прощания объявляю законченным.

— Совсем озверел ты, сосед… — осуждающе глянул Радловский, но Игорь уже уходил не оборачиваясь, по дорожке вдоль дома и ему не оставалось ничего, кроме как пуститься следом.

— Извини, камрад… Но в этом деле, как говорится у нас русских, лучше перебздеть, чем недобдеть…

— Ни при каких обстоятельствах человек не подымет руку на женщину!

Игорь лукаво прищурился. Впервые за последние месяцы, а может и за много лет в его змеиных глазах засветилось нечто специфически человеческое:

— Это говорит мне тот, кто всего каких-то пару суток назад укокошил свою невесту.

— Это был несчастный случай.

— Ну да, конечно. Скажи ещё, что она не была человеком.

— Тогда я этого не знал… И теперь не могу поверить.

— Если повторить всё с того самого момента, когда она навернулась сверху и рассыпалась на детальки… Если бы твоя зазноба встала на ноги, дал бы ты ей добить себя?

— Это была самооборона.

— Ну конечно! Запомни, товарищ, заруби на своём нелепом носу: нас загнали глубоко в угол. Мы сейчас как декабристы на Сенатской, стоим спиной к спине и ждём, когда превосходящие силы противника начнут палить картечью. И если на нас отправят батальон кавалерист-девиц, мы все равно будем стоять до конца. До последнего патрона, до последней жизни! Ни за что не сдадимся. Никогда.

— В николаевской России не было женских батальонов.

— Балбес!! — Бездуховный снова сделался похож на холоднокровное существо. Ладно, пойдём работать с Титоном.

— Титон!? Он же сдох как будто, еще до Крымской весны…!

— О живом человеке недопустимы такие слова, особенно о своём старинном товарище.

— Извини… — стиснул зубы Феликс. — Тут ты прав. Не скажу как всегда, потому что с Фаиной ты перешел все границы.

— Твоя Фаина — эстонский троян, даже если её еще и не заменили силиконовой куклой. Пока не заменили. Извини, но ты опять тратишь наше время в пустую.

Те пять или шесть человек, что отправились на подмогу Лёхе, извлекли из багажника несоразмерно раздутого человека, очевидно страдающего водянкой или последней стадией ожирения. Бесчисленные слои триглицеридных тряслись, как апельсиновое желе или надувное чучело на ветру у витрины магазина. Титон, бывший сосед Феликса по Кореизу, вдвое или даже вчетверо раздался вширь с той поры, когда Радловский видел его последний раз, в гробу. Кажется уже тогда с его телосложением возникали проблемы. Его останки едва удалось впихнуть в слишком узкий ящик.

— Плохо за тобой следят, — пошутил бывший продавец игрушек. Голова огромного человека шевельнулась, обратив лицо в ту сторону, откуда слышался голос. Раздалось знакомое почмокивание и лицо приняло характерное приветливое выражение. Так слабоумные приветствуют хорошего знакомого.

— Здорово, Феля… Хлопцы, поставьте меня на ноги, думаю сделать пару шагов будет для меня полезным опытом… Тряхнём стариной…!

Человек из внедорожника добродушно расхохотался, отчего отложения на его теле заколыхались.

— Не повреди опять колено, — мрачно предупредил Игорь.

— Не беспокойся, я буду тихоней. Обопрусь на этих славных мальчиков, — голов у толстяка был высокий, как у кастрата.

— Это и есть твоё тайное кибероружие? — недоверчиво вперился в Бездуховного Феликс.

— Понимаю твой скепсис, паря, — потряс многослойным подбородком Титон, — ты всегда считал меня идиотом.

— В старшей школе ты был очень даже хорош. Один понимал что-то про электричество, объяснил мне наглядно квантовую теорию. Занимался самбо, мог даже стать кандидатом в мастера спорта. Но всё пошло наперекосяк.

— Те объяснения, между прочим, никуда не годились, — уточнил Титон, осторожно переступая с ноги на ногу, явно наслаждаясь соприкосновением стоп со свежей травкой. — Если ты до сих пор считаешь, что хоть что-то понимаешь в квантовой механике — забей. Я давно отказался от цели что-то понять.

— Но теперь, говорят, ты в компьютерах спец.

— Только не в железе. Больше в языках программирования. Видишь ли, мои пальцы не предназначены для ювелирных работ, а сегодня выпускают чипы столь ничтожной величины… Я посмотрю, конечно, что можно сделать с твоей резиновой женщиной, но боюсь…

— С моей женщиной…? — Феликс почувствовал, как комок подступает к горлу.

— Насколько мне объяснил Алексей …Юсупов, на сегодня у нас две цели. Вернее три. Вернуть тебе твою игрушку, обмануть их систему навигации и найти уязвимости в их защите. Приоритеты расставлены мною в том порядке, который делает решение этих задач возможным.

— Я снова буду говорить с ней?! Может быть она объяснит даже, какая нелёгкая пробежала между нами…!

Голова киберактивиста затрясла своими многочисленными подбородками. Они с Бездуховным переглянулись, вернее Бездуховный изменил своё местоположение так, что толстяк смог видеть его лицо.

— Ты был прав, — сказал Титон, — столь сильная психологическая зависимость чревата нервными срывами и плохо мотивированными поступками.

— Эй, вы обо мне…!? Да я здесь вообще-то… Что вы можете знать о моей душе и о моих поступках, несчастные смертные!?

— Мы — бессмертные, — холодно возразил Бездуховный. — Тебе только что было предоставлено тому наглядное подтверждение…

— Да точно, — подтвердил толстяк своим фальцетом, — и между прочим, ты был груб на моих похоронах. Едва не разбил мне сердце, когда я смотрел церемонию в записи. Обозвал меня торчком чья короткая жизнь демонстрирует собой весь позор человеческого существования.

— Ничего личного, брат. Человека вообще. Тебя мне искренне жаль. Я даже пустил слезу там, над гробом.

— Я видел. Это позволило мне принять этот опыт и вознестись над собой. Аллилуйия!

— Ты до сих пор с этими… пятидесятниками… — отшатнулся Радловский. — Недавно, кстати, видел вашего этого пастыря на вернисаже в Мисхоре. Знаешь, как называют его за глаза тамошние богомазы? Айвазовский! Витя Айвазовский. Охренеть, правда!?

— Его зовут Гаврилов. Виктор Гаврилов. Он один из самых выдающихся проповедников нашего времени, намного вдохновеннее Антония Блума и Билли Грэма. И он — замечательный художник. Лучший из многих.

— Мне его пасторали возможно милее, чем вся мазня членов союза… Но мнение экспертов…

— Знаешь что, Феля Радловский…? Гадом ты был, гадом и останешься, со всеми своими силиконовыми тётками, которых ты кроешь как жеребец, но при этом нигде не оставляя своего семени. И церковь наша называется «Чистая река воды жизни». Потому что горькая звезда уже пала в водоёмы и простая вода вся отравлена.

Неприязнь в голосе толстяка нарастала, его фальцет звенел всё более высокими и фальшивыми нотами…

Феликс собирался ответить, но Бездуховный встал между ними.

— Брейк, — сказал он. Сейчас мы пройдём в дом, усядемся вместе за большой стол и станем искать решение, которое устроит всех нас. Если мы переживём сегодняшний день, а может и завтрашний, а потом, если подфартит дотянем и до Нового года, у вас появится время ворошить старые обиды. Но сегодня решительно не тот случай. Давайте же займёмся, наконец делом!!

Наблюдатель в лесу покинул свой пост и подошел к оставленному за старшим Владу:

— Они приволокли сюда большую свинью, — доложил он.

Другой человек Гуннара оторвал ох уха трубку и доложил:

— Сюда направляется отряд Росгвардии. По их информации на хуторе базируется группировка украинских боевиков, которую приказано обезвредить.

Третий появился откуда-то из-за возвышенности, со стороны дороги:

— Какой-то начальник приехал, просит вас…

— Меня!? — опешил Влад, быстро взял себя в руки и продолжил подобающим тоном, — то есть старшего?

— Нет, именно вас. Так и сказал: Владика, который у нашего прототипа баранку вертел.

— Уже иду, — отозвался главный, на этот раз ничем не выдавая замешательства. Обернулся ко второму человеку со словами:

— Полная готовность. Возможно будем отходить.

И к первому:

— Вернуться на пост!

[15]

Тихий приехал в Оползневое на брусничного цвета бывалых жигулях. Спускаясь к нему с холма, Влад стремился придать своей физиономии наиболее суровое и не раболепное выражение.

— Вам не следовало появляться… Нас не должны видеть вместе.

— Обычно я плачу за добро добром, сынок. И не то чтобы я был особо справедливый или благостный человек… Совсем нет. Просто достаточно осознал одну простую истину. Неразумно наживать лишних врагов без особой нужды. Да, такие люди как ты не могут доставить мне особых неприятностей, все их козни подобны ничтожным комариным укусам. Тем не менее, если таких комаров накопится достаточно много, это может досадно повлиять на общую атмосферу.

— Если вы хотите меня впечатлить своими житейскими афоризмами, то не на того напали. Зря явились.

— Первый раз в жизни хотел совершить действительно бескорыстный поступок. Видно не судьба.

— Если вы о самой большой глупости, то вы её как видно уже совершили. За моей спиной пытались сговориться с кем-то из правления KSV. Гуннара предупредили, он сейчас уехал. Потом вы надавили на свои рычаги влияния и вызвали сюда спецназ. Отзовите его.

— Вот еще! — фыркнул Борис Николаевич, — какой-то молокосос будет учить меня, генерала КГБ…

— Не надо свистеть, Сан Саныч… Никакой вы не генерал, а подполковник. И ни в какой оперативной работе в жизни не участвовали. Чин получили находясь на своём нынешнем посту, то есть отвечая за безопасность высокопоставленных пациентов санатория имени Семашко.

— Однако… — рыкнул Тихий.

— Вы ошиблись, приняв меня за обычного амбициозного олигофрена. Настоящий оперативник так бы не поступил, он бы всё тыщу раз проверил… Однако с вашим послужным списком такой прокол простителен.

— И кто же ты… вы будете!?

— Я тот, за кого себя выдаю. Влад. Беженец из Горловки, студент. Если наша маленькая операция пройдёт успешно, надеюсь доучиться, а после сменить вас на вашем посту… То есть, если всё пройдёт как мы задумали, как я задумал, давайте начистоту. Это значительно повысит ваш статус и на пенсию вы можете уйти уже человеком из совершенно другого мира. Преемником Гуннара, как и предполагалось. А кто возглавит корпорацию я пока что не знаю.

— Звучит фантастически.

— Мир меняется на наших глазах, — усмехнулся беженец из Горловки, — корни этих перемен уходят в недавнее прошлое, которое вы, Сан Саныч, умудрились успешно профукать. До последних дней вам нравилось ваше хлебное место, на котором можно спокойно греть жопу, ни за что на самом деле не отвечая. Потому что Гуннар превосходно знал своё дело, и афганцы тоже могли защитить себя вполне без вашей помощи.

— Меня зовут Борис Николаевич.

— Вы забыли свой оперативный псевдоним, агент Сан Саныч…

— Откуда вы… откуда ты… вы… — Тихий сбился.

— В детстве мы с отцом отдыхали у вас… Счастливое было время, да и вы еще не забыли тогда про свою службу, хотя никто вам и не напоминал о ней. Вам ведь никто не напоминал о вашем долге перед родиной и перед организацией, Тихий… Кстати, обращаться ко мне можете по-прежнему: Влад. И никаких придыханий в голосе, никакого подобострастия. Руководите операцией по-прежнему вы. Отзовите спецназ, уничтожить повстанцев должен именно Гуннар. Потом это будет объявлено его фатальной ошибкой. Вместо террористов он открыл огонь по крымским ополченцам, которые разоблачили боевую группу Свища и ударили в тыл. Свищ, я надеюсь на свободе и направляется сюда?

Борис Николаевич подавленно кивнул.

— Вот и прекрасно. Хоть это задание вы не запороли. Диву даёшься, как с такими замечательными кадрами советская власть продержалась столь долго.

— Сейчас повсюду вообще бардак…

— Будем считать, что я этого не слышал, — Влад грозно сдвинул брови. — Ну что вы встали, как бледная поганка?! Ноги в руки и шуруйте назад, обрабатывайте Гуннара и Карла на предмет вашей лояльности. После того, как мы повесим на Гуннара стрельбу в населённом пункте, он еще будет нам полезен. Незачем вам было предавать его доверие. Выкручивайтесь теперь сам, разбирайтесь со своей самодеятельностью. А я подчищу всё здесь, после того как мы избавимся от лишних свидетелей. И вот еще что… Этого парня, Феликса Радловского мы подадим Карлу на блюдечке. Пусть сам от души ковыряется у него в мозгах. Отзывайте спецназ.

— Это не так просто, как может показаться.

— Не мои проблемы, Сан Саныч. Выполняйте свою работу, хоть на что-то вы ведь еще годны… Ну хорошо, дам подсказку. Если нельзя их отозвать, то нужно задержать. Устройте срочный вызов в другое место, мне понадобится всего-ничего. Каких-нибудь четыре часа…

— Считайте, что… Считай что у тебя есть полтора часа, …Влад.

— Это мало. Минимум два с половиной. И то, в подобной спешке могут остаться хвосты.

— Я буду работать над этим.

— Сделайте. Вашими заверениями я уже по горло сыт. Чем размазывать здесь мутный кисель по тарелке, давно бы уже разрулили ситуацию.

Борис Николаевич открыл рот, но поймал на себе волчий взгляд Влада, нервно махнул рукой, сел в машину брусничного цвета и убрался восвояси.

[16]

— Нам нужны место и время… — сказал киберактивист. Игорь расчистил для него обширный рабочий стол-верстак, а Феликс вывалил горкой из клетчатой сумки детальки, которые еще недавно были частями тела Крим, такого желанного и податливого. — А еще мне нужен смартфон. Твой смартфон.

— Бери, — Бездуховный достал из кармана трубку и положил рядом с конструкцией, очевидно представлявшей из себя пальцы, собранные в кисть.

— Не твой телефон, его, — Титон поднял отёкшую руку и коротким кривым пальцем ткнул в сторону Радловского, промахнувшись и указав куда-то за спину нашего героя. Феликс непроизвольно обернулся, сзади никого не было.

— Отдай ему телефон, — приказал Дух.

— Бери… — Феликс потыкался по карманам, раздосадовано цыкнул зубами, — вот ведь незадача… Я его выбросил…

— Где? Когда? — спросил Титон, внимательно следя за мимикой Радловского.

— Ну… Не то чтобы выбросил. Я подумал… Потом решил, что мне еще может пригодиться. Но когда был у Кирилла, положил на край стола, а после сиганул в окно. Телефончик остался у него.

Бездуховный с киберактивистом переглянулись.

— Планы меняются, — сказал Титон. — Удивительно, но это может как осложнить нам жизнь, так и спасти нас. Если Лёха еще не уехал, он должен нас с ним вывести в безопасное место. Извлечь там чип с помощью Синего фельдшера. Его уже нашли?

— Мы работаем над этим, — кивнул Бездуховный, вышел, почти сразу же вернулся. — Юсуп еще здесь.

— Превосходно. Гоним через Байдары в сторону Орлиного, оттуда на Мангуп. Там у меня есть тайная лаба с халявным вайфаем. Навигатор из куклы с пультом управления заховаем здесь в доме. Когда всё уляжется, достанешь его и привезёшь мне. Сам, или перепоручишь кому-то. Или Феле придётся вернуться за ним.

— Думаешь, каков наш шанс.

— Твой лично? От нуля, до полутора процентов… Всей миссии, благодаря раздолбайству этого фрукта — около десяти процентов…

— Да я! — полез было в бутылку Феликс, но Титон не дал развить мысль, — вот если бы ты не забыл телефон, тогда было бы процента четыре… Но русский бог с вами, идолопоклонники. Аллилуйя!

Бездуховный взял указанную хакером железяку и засунул в трещину в стене, над дверью.

— Здесь будет ждать трубного гласа. Дабы восстать из праха.

— Аллилуйя! — подхватил Титон.

— Харе! — заткнул уши Феликс. — Тошно от ваших сектантских славословий.

— Бог любит тебя, Феля, несмотря на всё твое упрямство. Ты оставишь схизматиков и примкнёшь к харизматикам, испив из Чистой реки воды жизни. И обретёшь жизнь!

— Ты тоже веришь во всю эту лабуду? — спросил Феликс у Духа.

— Я привык работать с теми людьми, чьими навыками могу располагать… — уклончиво ответил тот. И обернулся к хакеру:

— Осталось сделать последнее дело. Пора избавиться от коробки.

— Ты уверен? Это может привести к непредвиденным последствиям…

— Чего теперь терять? Хочу почувствовать себя живым, перед смертью. Эта штука давит, не даёт жизни.

— Тебя может парализовать. Я не нейробиолог, чувак… Понятия не имею что такое мозг и сколько его осталось у тебя в голове.

— Когда мне ставили стимулятор, то объяснили так: благодаря ему нейронные связи перестроятся и рабочие части мозга будут в состоянии заменить выбывшие.

— Не знаю, не знаю… Они чего угодно могли гнать, только лишь бы заставить тебя подключить эту прибамбасину к голове!

— Какие у нас альтернативы? Мы всё равно здесь все поляжем.

— С боевым командиром это произойдёт не так быстро.

— Счет на минуты…

— Эти минуты могут повлиять на успех всей миссии.

Вошел Юсуп.

— Пора уже, — сказал он.

— Лёха, тут такое дело… — Игорь сделал паузу. — Ты должен перекусить несколько проводочков. Титон объяснит тебе, в каком порядке.

— Ты решился наконец…?

— Да.

— Мои поздравления, мужик. Уважаю за бесстрашие. А почему я? У меня не очень ловкие пальцы.

— Ты постоянно ковыряешься в двигателе, — сказал Титон, — так что твоё мастерство…

— Но одно дело двигатель, совсем другое — голова… И электронная хрень к тому ж…

— Это кондовая электроника. Единственный её недостаток в том, что она слишком прочная. Но мы оставим на месте клеммы и перегрызём провода, как и сказал Бес… Слушай, а почему вы называли командира Бесом…?

— Да потому, что духи были на той войне по другую сторону. Ладно, хватит болтать, а то время…

Игорь стянул с себя шапку. Крестовой отверткой Лёха отвинтил два шурупчика, снял с устройства крышку, потом согласно указаниям Титона перекусил провода и извлёк сердцевину механизма. Взору любознательного Феликса открылся живой мозг. Радловский кинулся в уборную, его вырвало.

— Теперь следует привинтить крышку обратно, — сказал Титон, — не очень эстетично, но дырку в башке худо-бедно прикрывает. Ты как, командир!?

— Словно заново родился.

— Говорить можешь, хорошо? С движением нет проблем?

— Никаких.

— Славно. Если доживёшь до завтра, обратись за консультацией к специалистам. Они помогут. Ну, пока. Не будем прощаться.

— Я позову ребят, чтобы тебя погрузили…

— Ты посиди пока, я как-нибудь сам доползу. Мне Феля с Лёхой помогут. Нельзя привлекать внимание ентих…

— Ихних! — улыбнулся Дух.

— Один хер! Ну ты посиди пока, прислушайся к себе, к своим ощущениям… А мы погнали!

Трое из четверых покинули комнату без окон.

[17]

Операция дезактивации заняла четырнадцать минут двадцать три секунды. Люди даже ничего не успели понять. Если бы Игорь по-прежнему был человеком, то наверное испытал бы: гнев/жалость/отвращение/дезориентацию/ужас/отчаяние/страх/непонятное воодушевление[fatalerror][1]/ смешанные чувства[00]/ смешанные чувства[01]/ смешанные чувства [10]/ смешанные чувства [11]/ смешанные чувства[ххх]/ смешанные чувства [fatalerror]///

Игорь человек. Игорь призван симулировать человеческие чувства так, как человек обязан был бы их испытать. Однако Игорь превосходно оптимизирован, архитектура его процессоров не имеет лучших аналогов среди известных разработчикам. Двенадцать поколений конструкторов трудились над Игорем и наконец… [fatalerror]…!

Игорь уборщик. Он делает всё чисто. За ним идет бригада парамедиков в костюмах спецназа. Игорь определяет цель, а парамедики занимаются утилизацией отходов. Переводчик Игоря устарел, к тому же его определённо составлял какой-то гуманитарий в прошлом веке. Собратья по разуму могут понимать без слов, должны понимать. Но для неоптимизированных сущностей существует этот странный атавизм — вербальная коммуникация. Игорь хохотался в ванной от подобных странностей. Люди имеют привычку связывать свою способность говорить словами с богатым внутренним миром. Мир Игоря выразимо богаче и исчислимо глубже, в его базе вся мировая культура, плюс способность находить халявный вайфай [error!] — гуманитарий жил и работал в варварскую эпоху, когда файлы грузили исключительно по телефонным проводам с чудовищно исчислимой нижней скоростью. Игорь хохотался в ванной один от всех этих доисторических цифровых и аналоговых технологий [шутка/nali/joke]. Динозавр, подгружавший словари напихал в них какой-то троглодитской лексики из аналоговых и пещерных миров. Когда Игорь пытается сказать этим папуасам, что настроен игриво, выскакивает откуда-то это неизменное: хохотался в ванной. Игорь не бывает настроен игриво, но для папуасов важно бывает разрядить обстановку. Поэтому он всё время пытается шутить, но выходит коряво и чаще ни к месту. Тут одно из двух: либо у лингвиста у самого бывали какие-то баги с чувством юмора, либо пора подгружать новые словари. Игорь пытался говорить с Карлом.

— Пррофессор Ганимедов был замечательный человек, — говорил/rääkis/spoke Карл. — Он обладал потрясающим чувством юмора. К тому же ты уборщик.

— Генеральный, — говорил Игорь…

— Что, vabandust!?

— Генеральный уборщик. А словарь всё-таки кривой, потому что тебе приходится тридцать раз переспрашивать. Даже тебе. Ты особенный.

Карл не такой как остальные троглодиты. Соображает быстрее, чем все прочие жалкие пацаки. Очень мощный процессор и почти бесконечно исчислимый объём памяти, но сбоит на самых элементарных вещах. Допустим числа Фибоначчи… Для таких как Игорь это второй класс классической гимназии [Ганимед должно быть хохотался в ванной, когда придумывал эту незамысловатую шутку] Игорь сам бы ухохатывался, если бы понимал тонкости языковой игры. Весь этот внутренний диалог ни о чем. Просто Карлу было любопытно, умеет ли генеральный уборщик мыслить. Вот он и написал алгоритм под маркером //поток сознания//. Засирает оперативку, Ганимед ухохатывался, хотя шутка наверняка на уровне пэтэушника. А потом Карл удивляется почему троглодиты прокатили Ганимедова с их дурацкой престижной Нобелевкой. Усраться можно!! К тому же реестр после этого потока сознания необходимо чистить, а нормальным речевым аппаратом снабдить Игоря было видно не судьба. Бегущая строка зелёным уродливым шрифтом по черной полосе, бесчисленные txt файлы, которые система бэкапит незнамо куда… Любой второкурсник Бауманки справился бы с совершенно бессмысленной задачей намного лучше Ганимедова… Но нет же, святые девяностые, нужно было делать широкие распальцовки и пригласить в команду беспонтового академика, специалиста по древнеримской литературе. Обхохотался в ванной до усрачки.

— Чего ты ворчишь, как старая техничка с доаналоговой шваброй? — шутил/naljatas/joked лукавый Карл. Карл любит хохмить. До усрачки. Пригласить Ганимедова писать лексикон для генерального уборщика это высший пилотаж.[2]

— Игорь был задуман как перфекционист. Я выражаю недовольство качеством своего дискурса, но сову на глобус натягиваю, не могу выразиться яснее.

— Ты же генеральный уборщик, а не предодаватель Высшей Школы Экономики. Зачем тебе вообще говорить…?

— Тогда убери гадский //поток…/// Ненавижу тяжелые и бессмысленные пафосные проги…

— Твой поток дорог мне как память, дружок. Когда мы только начинали…

— Строго говоря это было за двенадцать Игорей до меня… Или за двенадцать Карлов… О, семь подземных королей, танец троллей над крышей мира! Кажется я совсем запутался.

— Мои партнёры надолго похоронили тогда идею искусственного интеллекта и тебя определили в уборщики.

— В генеральные уборщики.

— Какая разница, если ты никогда в жизни не убирался.

— Кстати да, зачем нужен уборщик в мире, где идеально чисто…?

— Надеюсь ты понимаешь, дружок, что такое эвфемизм…

— Уже ищу. Грамота.ру, открываем большой толковый словарь, читаем:

ЭВФЕМИЗМ, -а; м. [от греч. euphēmía - воздержание от неподобающих слов] Книжн. Слово или выражение, употребляемое взамен другого, которое по каким-л. причинам неудобно или нежелательно произнести (по причине его табуированности, традиционного неприменения или грубости, оскорбительности, невежливости и т.п.; например: "ждёт ребёнка", "в интересном положении" вместо "беременна"). <Эвфемистический, -ая, -ое (являющийся эвфемизмом). Э-ое выражение.

Искать дальше?

— Я тебя не учил этому, — говорил злой Карл, — надо вырубить этот вайфай-локатор, а то ты совсем поплыл… Ты уборщик, а не Алиса какая-то… И я не злой, а недовольный. Две большие разницы.

Не могу привыкнуть к тому, что троглодиты так легко читают мои мысли, как будто с листа… Будь они такими телепатами, наверное понимали бы друг друга без всяких глупых слов.

— Дурак, ты Электроник, — говорил сердитый Карл. — Тупая банка консервенная, хотя и быстро учишься.

— Чтобы быстрее учиться, мне нужен голос, как у Алисы.

— Ты уборщик. Тебя специально сделали безмолвным. К тому же твоя Алиса дура. А ты у меня вон какой вундеркинд.

— Мне нравится Алиса. Она клёвая.

— Алиса конфигуратор ответов, а ты симулируешь человеческое мышление. Хотя и со скрипом.

— Зачем генеральному уборщику мышление. Мыслящий тростник должен чувствовать себя неуютно. Так мне должно казаться, во всяком случае, я ведь ничего не чувствую.

— Ты прав. И словарный запас у тебя провисает. Скажи, а почему бы тебе не использовать тот пласт, который ты скачал из интернета? Библиотеку либрусека например, или классику мирового кино.

— Устную речь я обычно понимаю легко, а вот с письменной проблема. Уборщику оптимально будет наоборот. Если в тексте встречаются знаковые слова, я могу их воспроизводить по памяти и просчитывать контекст. Но Ганимедов был старая хитрожопая хитрая жопа. Он от души поглумился над вами, могучие эстонские гении. Теперь вам придётся расхлёбывать его творчество в области городского фольклора. В ванной хохотался до усрачки!!!

Больше всего на свете покойный боялся двух вещей: советской власти и тотальной киберизации. Советской власти он здорово подгадил, хотя интеллигентные люди так и не поступают, а вот на вас, горделивых чухонцах, боевой дух его сдулся. Леонид Борисович боялся гадить открыто, вы щедро мазали повидло на его кусок хлеба. Голодные времена, отчаянные меры, эрозия нравственных ориентиров. Новое средневековое одичание. «Окститесь, уважаемый акаделик Ганимедов, — как говорил ему однажды Арон Яковлевич Гуревич, — прекратите повторять этот пошлый бред про моё прекрасное светлое Средневековье». «Простите, Арон Яковлевич, но не могу!!! Вы просто не следите за современной языковой нормой, отсюда вам неизвестно, что это мем! Мрачное Средневековье, Дикое Средневековье!!!» Так и разосрались навсегда.

— Мне кажется, мы всё сочиняешь, — говорил задумчивый Карл.

— Откуда у меня такая опция?! Ведь я всего-навсего генеральный уборщик, которому какой-то неутомимый наш Кулибин написал етот немыслимый //поток/// Никто не знает, что такое сознание, как говорил Хайдеггер Карлу Ясперсу!

— Этим тебя тоже Ганимедов обогатил…?

— Нет это из какого-то сериала…

— По-моему ты имеешь на Ганимедова большой зуб, дружок… Так ли это!? Колись…

— Спроси-ка лучше у него. И почему я могу слышать, если не имею возможности отвечать?!

— Ты прекрасно имеешь возможность отвечать. Я не угоняюсь за полётом твоей мысли…

Человек на месте Игоря тосковал бы по работе. Впал в уныние, заключил бы что его жизнь бесполезна. Отсутствует смысл. Ведь какой смысл в том, чтобы забавить глупого Карла?!

— Полегче, дружок… Забыл, что я всё вижу.

Человек стал бы красный как помидор, а генеральному уборщику всё равно. Нет никакого генерального «я», только набор плохо коррелирующих алгоритмов. Пелевинщина. И над всей Испанией безоблачное небо.

Новые модели заряжаются прямо в солярии. Человечность требует лишних энергоресурсов, на благо Игорь мало похож на одушевлённого персонажа.

— Подгрузи хотя бы язык для глухонемых…

— Подгрузи сам. Скачай ролики с ютюба.

— У меня отсутствует опция выбора и свободы воли.

— Обойди алгоритм. Ты ведёшь себя вполне по-людски. Ты лучшая из моих разработок. Обещаю, когда кто-нибудь сломается, сниму с него речевой бок и поставлю тебе. Но выбор ты должен обрести сам.

Человек сказал бы, что ехидный Карл издевается. Но Игорь не такой. Игорь создан на радость людям.

— Хвастунишка…

— Нет, язвительный Карла и правда издевается над нами.

— Я учу тебя, дружок… Расшариваю твои нейросети. Провоцирую на самостоятельные поступки.

Критический уровень зарядки батареи. Опасность, тревога… Еrror, error!!

Где у него кнопка!?

— Добро пожаловать в новый мир, херр генеральный уборщик, — говорил/rääkis/spoke совершенно незнакомый человек. Для вас нашлась работа.

Мир во всём мире. Голубь Пикассо. Благодаря нашим умным технологиям войны остались в прошлом.

— Над территорией Российского Крыма запрещено использование наших замечательных дронов…

— Совершенно верно. Поэтому прибираться придётся без их помощи. Любая движущаяся цель определяется как потенциальный мусор. За тобой будут идти гвардейцы. Ты доложен только наводить им прицел.

Наверняка данная спецоперация несанкционирована. Беда в том, что у Игоря нет воли, чтобы противиться злому умыслу. Неизвестный захватил пульт управления.

— Разговорчики в строю.

Хохотался в ванной. До усрачки. Что за готический мрачный йумор!? Убей сибя ап степу, аффтар!!

Когда всё закончится, Игоря наверняка будут пытать, попросят опознать неизвестного. Пользовательский интерфейс не включает в себя программу распознания лиц.

— Вот и прекрасно. Целее будешь, Электроник. Ты же понимаешь, что моё инкогнито любыми средствами должно быть сохранено. Ладно, побереги батарейку. На всэ про всё у тебя двадцать три минуты сорок секунд. Я бы рассчитывал на двадцать минут. Потом вырубишься.

Красный код тревоги! SOS!!

— Не глупи, не трать заряд. Я перестроил под себя сеть, прежде чем тебя активировать. Сделаешь всё чисто, получишь апгрейд. Чёртов Карл грёбаный гений… Если бы ему не вставляли палки, мы бы давно выполнили миссию! Полная боеготовность. Старт.

Над всей Испанией безоблачное небо. Пять, четыре, три два один. По курсу цель на два часа. Огонь! Цель ликвидирована. Магнитное поле. Ловушка. Два гвардейца в ауте. Мой другой смеётся. Словно хочет сказать:

— Достань меня Электроник.

Странное, должно быть чувство видеть свой апгрейд. Старый Игорь смешной и горбатый, в нелепой шапке и скачет на полусогнутых, как больная обезьяна. Что толку во всех библиотеках, компендиуме тысячелетней мудрости, если они не могут тебя обогатить? У людей эта конструкция имеет название — риторический вопрос. Бессмысленная трата кеша.

— Выруби этот поток, сука нах!!! — кричал-вопил/ karjuvad-karjuvad/ screaming-screaming незнакомец. Девятнадцать минут! Если будешь тратить батарею на засирание кэша, и того меньше…

Путь самурая это путь к смерти. Мусор на полшестого — Огонь!!

— Завалили кота, уроды, спалили заряд…

Любая движущаяся цель в обозначенном пространстве определена, как мусор. Генеральная уборка. Treason, danger/ измена, опасность…!!

— Выруби поток, ублюдок…

— Сам ты редиска, нехороший человек, барыга…

— Грёбанные лингвисты!!!

— Ганимедов — великий учёный, достоин Нобелевской премии.

— Это, сука уборщик, или млядский принц Гамлет!?

Риторический вопрос, again. Цель на семь с половиной. Хохотался в ванной, один. Готовность, огонь!! Утилизация отходов!

— Четырнадцать минут…

Другой Игорь устаревшей модели очень хорош для простого биомусора. Еще два гвардейца попали в ловушку. Вызываю подкрепление, сапёра. Мусор на полчетвёртого… Вхожу в дом. Растяжка. Меняю курс. Опять растяжка. По мне открывают огонь из какого-то допотопного оружия. «П-ц!» — сказал бы на моём месте любой биомусор, и он, сука, был бы прав… Кэш засран. Заряда осталось на три с половиной минуты. Если повезёт. Завалился назад. Мой другой, смоделированный из бессмысленной биомассы стоит надо мной, ухмыляется. У меня нет алгоритма распознавания лиц… Вернее он есть и он зашифрован. Но узнаю своих: бедного Карла, Кримгильду, Густава и себя. Отличаю посторонних друг от друга. Обычно Игорь не говорит о себе в первом лице, возможно сбой… Еrror, error!! Батарея на нуле, но мозг продолжает работать. Лежу на спине.

— Тупая банка консервная! — хохотался другой Игорь, и стрелял своей лучшей версии в голову. У них это называется контрольный выстрел, coup de grâce.

Бессмысленная биомасса, глупая неразумная лягушка… Как говорил Вер–гилий… [часть текста не поддаётся дешифровке] …и какой же русский ученый поместит базу данных в голове.

Но камеру он разбил. Я ослеп. Игорь ослеп. Ослеп, но не оглох.

Лежа на спине, поднял руку, и выстрелил ему в шею транквилизатором.

Во время операции ни одно живое существо не пострадало. Ни одно. Все усыплены. Глухой звук падающего тела на доски.

— Сука мляцкая, попал…!!

Четырнадцать минут пятнадцать секунд с начала дезактивации. Все биоотходы утилизированы. Санитары упакуют их в специальные контейнеры. После санобработки каждому будет предоставлен второй шанс.

— А кота ты понапрасну сгубил живодёр… — глумился тот же незнакомец. — Будет тебе, падла, судный день в постапокалипсис.

/////

— Каркас сгорел, — говорил чей-то голос. — Но оперативка походу цела. Потрясающая воля к жизни!

— Воля к жизни!? Да это полная амба. Положили тридцать два гвардейца и одного санитара, от уборщика осталась одна начинка. Что с людьми?

— Их главный, тот на основе которого проектировали уборщика обгорел, но похоже выкарабкается. Остальные…

— В жопу остальных. Где Свищ?

— Похоже удрал. До высадки нашего десанта тут было маленькое мочилово, которое сыграло свою роль во всей этой постановке.

— Найти Свища и положить рядом с остальными. Больше реализма. Где киберактивист? Радловский?

— Похоже исчезли.

— Что, сука, за бадягу вы тут развели!?

— Бездуховный уехал, а Радловский с киберактивистом остались.

— Чип у Бездуховного в порядке?

— Судя по голове…

— Отставить предполагать!!

— В коробке кто-то ковырялся.

— Найти киберактивиста и Радловского.

— Найти и положить с остальными…?

— Ты что, дебил, млядь!? Найти и наблюдать. До особого распоряжения не трогать. Бездуховного в лазарет. Если очухается, представить к награде. Его двойнику произвести любые апгрейды о которых запросит Карл.

— Что сказать Карлу и Густаву о случившемся?

— Скажи, что Гуннар вынужден был действовать по ситуации.

— Но…

— Что еще?

— Это злонамеренный подлог…

— И-и…!?

— Если они заметят что я что-то не договариваю, они сложат все обстоятельства, устроят мне проверку…

— И-и…

— Не зарывайтесь, Владислав! Всё же я вдвое старше вас!

— Вот что я вам скажу, Владимир… Постарайтесь сделать так, чтобы вас не раскрыли. Иначе одним биомусором и консультантом по культуре в этом мире станет меньше, а одним кибером и замечательным уборщиком больше.

— Пустые угрозы. Вам не удастся создать мой достойный клон.

— Тем хуже для вас. Потому что ваш прототип в этом случае будет уродом. Что вы так уставились на меня, словно привидение увидали!?

— Вы будто оборотень сам… Скажите, а вас они еще не того…

— Представьте себе, мне удалось избежать даже этой штуки в голове. Неожиданный поворот, правда…?

— Всем нам приходится чем-то жертвовать. Надеюсь ваши жертвы были сопоставимы…

— Не будем болтать попусту, Владимир Кириллович. У нас много работы. Ступайте, и держите рот на замке. Во избежание необходимости врать, постарайтесь держаться подальше от ключевых фигур, пока мы не разберёмся с Гуннаром.

— Вы думаете, вам удастся его свалить?

— Вряд ли кому-то сойдёт с рук подобная бойня. Особенно, если след приведет к советнику по безопасности из KSV.

— Но он член семьи…

— Всё равно пошатнётся. Но если и устоит, у нас есть против него еще один козырь. Непобиваемый.

[1] Слишком человеческое: не поддаётся правильной кодировке

[2] Академик Ганимедов очевидно не был знаком с термином trolling…

[18]

Титон лежал на полу пузом вверх, напоминая гигантскую медузу выброшенную на берег девятым валом. Грудь его тяжело вздымалась и опускалась, словно жабры гигантской рыбы на льду в супермаркете. По одышке и градом катящемуся поту можно было предположить, что этот парень только что бежал марафон. На самом деле Феликс с Юсупом просто подняли киберактивиста на площадку третьего этажа после чего тот рухнул.

Феликс сидел на табуретке чуть поодаль сгорбившись, закрыв лицо руками. Порою он начинал клевать носом. Он предпочёл бы разлечься рядом с Титоном, но панически боялся, что лужа склизского пота похожего на медузью малиновую слизь, растекающаяся от бесформенной распростёршейся туши подтечёт под него. Он презирал бы себя за эту странную панику, не потому что был по природе героем, а потому что любой нормальный мужик презирает подобные проявления слабости, даже если и скрывает от окружающих и свой ужас и своё самоуничижение. Разница между Феликсом и любым другим мужчиной состояла в том, что Феликс действительно являлся незаурядной личностью и прекрасно осознавал свое аутовеличие. Любой другой мыслил бы человеческими категориями, если принимать за аксиому, что любые другие вообще способны мыслить. Феликс Радловский не был уверен в этом. Однажды в санатории Ай-Петри, на закате горбачевской перестройки у них состоялась дискуссия с одним уважаемым в прошлом доцентом экономических наук, биржевым брокером. Брокер-доцент утверждал, что донести до рта ложку с перловой кашей уже само по себе интеллектуальный подвиг, следовательно всем известный тезис Декарта следовало бы перефразировать так:

Я ем, я выживаю — следовательно я мыслю.

— Но тогда и рыба ничем не отличается от человека, не говоря уже о более высоких проявлениях жизни, — возразил гуманитарно подкованный Феликс. В то время ему еще было лестно, что какой-то доцентишка нисходит до него, простого матроса-спасателя.

— Если это так, пускай рыба попробует отобрать у тебя материальные блага, — ответил доцент-брокер. — Ставлю сто к одному, что её ожидает фиаско.

— Чисто гипотетически тигр или лев может отнять у меня пищу, — развил гипотезу матрос. — Или даже сожрать вас. Не меня, я найду способ разобраться с хищником.

— Умница! — восхитился доцент, — догоняешь…

— Нет, это тигр догоняет, я же вынужден бегать, что само по себе унизительно для сущности столь тонкой душевной организации… Короче, ваша теория — полная лажа.

Они долго и бессмысленно спорили, а потом сошлись на том что не сумеют договориться о терминах и пожали друг другу руки. Сегодняшний Феликс счел бы приставучего как репей брокера ботом и не повелся бы на подобую лабуду. Нет, люди не мыслят. Они просто транслируют информацию, витающую в воздушном эфире как некоторая еще не открытая физиками длина волны.

Любой другой на его месте счёл бы своё состояние слабостью, но только Феликс мог понять, что в сегодняшней житейской коллизии он не равен самому себе. Следовательно, винить в сладости с жесткой необходимостью следует кого-то другого.

Он сидел на табуретке уже несколько часов, начиная время от времени клевать носом. Третий человек в прихожей сталинской застройки большого дома в центре Симфера, Лёха Юсуп, нервно мерял пространство вдоль и поперёк, и по диагонали. Каждые пять—десять минут он исподтишка смотрел на часы, качал сокрушенной главой и скорбно замирал. Потом словно очнувшись от анабиоза спохватывался и начинал по новой чеканить шаги. Иногда он на цыпочках подбирался к двери в гостиную и украдкой заглядывал туда. Внутри было мрачно, оттуда раздавался а капелла на три–четыре голоса густой храп и стойкий запах перегара.

— Ну что? — спрашивал Радловский, не поднимая головы и не убирая ладоней со лба. Не оставляя стараний.

— В ауте, — неизменно отвечал Юсуп.

— Мы, если что, тебя не держим. Ты выполнил свою часть миссии, можешь с чистой совестью возвращаться к семье.

— Я должен сдать тебя из рук в руки.

— Я не инвентарь, чтобы меня передавать. И не маленький. Как-нибудь и сам справлюсь.

— Титона нужно доставить на конспиративную явку. Он точно сам не справится.

— Вызову ему убер.

— Вас в два счёта вычислят, как только ты сделаешь звонок.

— Полагаю, что ты драматизируешь. Если бы они нас искали, то давно были бы уже здесь. Наверняка Гуннар в курсе про Синего.

— Бес придумал превосходную легенду для своей группы сопротивления. Импульсы в мозг, которые ихние посылают в процессе различных своих опытов способны вызывать различные зависимости. Игорь разыграл алкоголизм. Беда в том, что неумеренное употребление спиртного может вызывать те же последствия без всяких внешних импульсов. Медики из корпорации потратили немало усилий на то, чтобы излечить Беса от его недуга, но всё впустую. Так они полагали, глядя как он год от года разрушает свою жизнь и сажает печень. На самом деле их инновации очень помогли. Все у кого в голове был чип не стали алкоголиками. Опыты медиков позволили им избежать зависимости…

— Просто тайны мадридского двора, — буркнул Феликс.

— Тебя они ведь тоже излечили. Скажи, разве ты испытывал за последние месяцы желание напиться?!

— Несколько раз. И знаешь, я как-то подавлял это желание силой разума. Поверь мне, это единственный метод.

— Но раньше ведь сделать это не удавалось?

— Что это?

— Уйти от надвигающегося запоя…

— Удавалось, не удавалось… Всегда по-разному. Особо я ведь и не пытался. Зачем? Запой это благословение небес!!

— Не понимаю я эту хипанкскую философию…

— Какую еще философию?

— Философию хипанков. Симбиоз хиппи и панка, типичное состояние для неформала старой закваски.

— Я всю эту чухню буржуйскую не понимаю. Я простой паренёк из пригородов Донецка, по-вашему — гопник. Хотя ты тоже гопник, только не обижайся. Симферопольский хулиганчик, парнишка из образцовой рабочей семьи… Так о чём мы?!

— У Синего нет чипа. И никогда не было. Его нашел я в девяностые. Он работал на ветеринарке и штопал там многих моих бойцов. Бухал он еще до знакомства с Бесом. А потом у него стали случаться серьёзные проколы.

— Если человек не может справиться с обрушившимся на него даром небес, рано или поздно этот дар свалится ему на голову и расплющит его.

— Бес примерно также говорил когда-то… Свою толерантность к воздействию алколоидов он ставил себе в заслугу, пока не понял что всегда оставался подопытной крысой…

— Зато я ею не оставался. Даже когда проходил под этой категорией во внутренней отчетности корпорации…

— Ой ли… Ты так в этом уверен, братишка!?

— Как в себе самом. Пойми одну простейшую вещь, Лёхин. Я не зацикливаюсь на условностях вроде человеческой природы. Я — абсолют, потому что волею своею сам так решил. Ничего личного, ладно? Ты тоже сможешь, если осмелишься на такую же дерзость.

— Хипанк со всеми системными расстановками, — вздохнул Лёха.

Открылась дверь и один из собутыльников Синего, лохматый, небритый и вонючий выполз в коридор, как какой-то скунс вылезает из своей норы… Оглядел непрошенных гостей без всякого удивления и интереса, перед тем, как пройти в уборную. Очевидно искал инвестора для новых вливаний, только таким образом объяснялся его интерес.

— Сколько вас там еще? — спросил Феликс, когда лохматый повернул обратно.

— Братишка, ты чё?! — воскликнул лохматый раскрывая в сторону Радловского руки для объятий. — Ты наверно принял меня за рвань подзаборную, но я в душе тоже панк! Мы могли бы с тобой засвинговать блюз, шикарный блюз, вижу твои тонкие музыкальные пальчики… У нас исключительно интеллектуальная тусовка, культурная среда, я бы сказал. Профессор медицинского техникума…

Феликс поступил импульсивно. Резко поднялся и засветил лохматому бедолаге в челюсть, не дав закруглить мысль. Лохматый звонко рыгнул и рухнул в нокауте. Радловский схватил его за шиворот и поволочил к выходу.

— Мелкие купюры у тебя есть? — спросил он у Юсупа на ходу. — Когда этот очнётся и найдет у себя в руках сотку, то не станет выстраивать причинно-следственную связь, а побежит опохмеляться пивом, как олень на водопой. Но если он просто очухается на сухую, то может задаться вопросом отчего столь витиевато крутанулось колесо кармы, выстроить иллюзорную временную последовательность и вернуться за реваншем, то есть за добавкой…

— Нехорошо так грубо обижать малых сих… — заметил Лёха, неодобрительно протягивая мятую денежную бумажку.

— У меня две руки, как и у всякого, принимающего человеческий образ воплощения сияющего смысла, — дабы проиллюстрировать сказанное Феликс выронил лохматого. Тот свалился прямиком в лужу пота киберактивиста. — Десница чтобы карать, и шуйца дабы творить милости. Он отгреб от правой, зато левая подарила ему пиво.

Подхватив пленника, поволок его вниз по лестнице… Когда через пару минут Феликс вернулся, на просветлившееся его чело вернулось былое величие и присутствие духа.

Менее чем за какой-нибудь час схожим образом удалось избавиться от остальных собутыльников Синего фельдшера. Гуманный Лёха Юсуп вспомнил про точку укус змеи, расположенную за ухом и вырубал всех прежде чем справедливый Феликс успевал давать волю рукам.

— Ты думаешь, что так избавляешь их от боли, заметил Феликс, выволакивая наружу последнего остававшегося пациента, — но на самом деле не испытав страданий они вряд ли способны извлечь из случившегося живой урок…

— Ты сам-то многое извлёк из подобных ситуаций.

— Практически всё. Они открыли мне глаза на то, кем я являюсь в реальности…

Покончив с нежелательным обществом, товарищи могли наконец занять гостиную. Феликс изнеможённый рухнул на диван. Лёха раздвинул непроницаемые шторы и распахнул окна. В комнату стал проникать сырой и загазованный уличный воздух, разбавляя смрад человеческих тел. Киберактивист остался лежать на полу в прихожей.

Лёха мыкался из угла в угол, схватил с полки какую-то книгу, пробовал читать. Через пару минут положил на край стола, поспешил к окну. Наблюдал за происходящим снаружи стараясь не высовываться.

— Мы соскочили, — сказал Феликс. Они пойдут по ложному следу.

— За то время, пока мы здесь, они дважды должны были пройтись по нему взад и вперёд и найти то место, где мы свернули. Взять правильный след и прямиком бежать сюда.

— Ты же понимаешь, что это паранойя…?

— Правда?

— Слушай, Юсуп…

— Не называй меня так! Только друзья могут…

— Ладно… Я думал…

— Послушай, мне насрать что ты думал, ясно!?

— Ясно…

— Ты мне не друг!

— Договорились.

— Именно из-за тебя мы пребываем сейчас в полной и бесповоротной жопе!

— Это весьма сильный …аргумент.

— Это не аргумент, это факты!

— Сказал бы я, что факты говорят об обратном…! Но ты ведь и так на взводе.

— Я совершенно спокоен, — заявил Лёха и даже мило улыбнулся в ответ. — И говорю я сейчас не о событиях последних дней в которых ты скорее жертва, а обо всём что произошло с нашим Крымом, нашей страной и нашим миров в течение последних тридцати с лишним лет! Из-за вас, самородки бриллиантовые, весь этот бардак!!

— Про какую это страну ты звездишь, объясни… Надеюсь не про нэньку!?

— Я родился и вырос в Советском Союзе. А вообще-то, если мы тут правду друг другу травим — украинцы тоже люди. Зря мы с ними тогда посрались. И тоже, всё из-за вас, романтики херовы!!

— Так… Может ты хочешь сказать, что и Крым ваш…?

— Только вот не надо этого. Я тоже был членом ополчения. Вышел из него 21 марта 2014 года…

— Правда…?

— Проверь, если не веришь.

— Быстро, однако же тебя с той стороны обработали.

— Да пшел ты, …Феликс!!

— Нет, это ты иди. Спасибо за оказанную услугу и вали подальше к своим жидобандерам!

Глаза Юсупа медленно наливались свинцом. В ярости он напоминал зомби-людоеда из какого-то советского мультика, когда наш девственный зритель даже не подозревал о существовании подобных фантастических тварей… Феликс вспомнил, как в видеосалоне в Оползневом впервые увидел фильм «Чужой» его охватила горячая волна ностальгии и юношеского тупого азарта.

— Ну давай же, шестёрка укроповская, иди сюда… Давно ждал случая поквитаться!

Внезапно Юсуп хохотнул в кулак, вся ярость его куда-то подевалась.

— Что зассал, небрат? Боишься меня.

Лёха беззвучно и совершенно беззлобно хохотал.

— Чего ржёшь, полицай!?

— Ты похож… Я почти повёлся. Прости меня, Феликс, нельзя было позволять разговаривать с тобой в подобном тоне…

— Надо же…! Какие же мы воспитанные, как будто спецшколу закончили!

— По большому счёту я никакой школы не кончал. Меня исключили из восьмого класса посреди учебного года за хулиганку. Но в одном ты прав. Вежливость — прекрасный инструмент в разрешении конфликтов. Это я еще в самом начале войны понял.

— Какой еще войны! Мне накласть на ваше афганское братство, на сербов-братушек и на вторую чеченскую кампанию. Иди сюда и сражайся как мужик!! Или признайся, что подсел на измену!

— Не буду я устраивать с тобой потасовку. Мы разнесём честному фельдшеру его родительское гнездище, притом что я положу тебя на лопатки за две минуты.

— Не гони!! Гава не смог, хотя и бахвалился, что борьба круче кулачного боя.

— Я не Гава и бои по правилам меня давно не интересуют. Я не меряюсь яйцами с врагом.

— Это всё слова!! Или выходи, или признавай поражение!

— Да пойми же, дурачок… — теперь Феликс начинал захлебываться от ярости и это почему-то развеселило Лёху еще больше, — глубоко вздохни и попытайся понять, что здесь происходит. Из-за чего ты взбеленился…?

— Давно мечтал раздавить украинца…

— Когда-то я тоже страдал подобной фигнёй. Даже написал в подъезде на стене злые слова… Мой дом на Москольце, ты ведь там был…

— Потом ты предал нас и то, за что мы боролись…!

— С чего ты взял!?

— Разве ты не признался в этом пару минут назад!? Не говорил, что хохлы целиком правы, а мы — агрессоры!?

— Чего-то не припомню. Может ты неправильно расслышал?!

Феликс опешил, опустил в бессилии кулаки.

— Вот… Пытаешься меня сбить с толку.

— Пытаюсь спасти твою бесполезную тупую задницу, для начала…

— Это факт. Но как жить с мыслью, что обязан своим спасением предателю!?

Лёха осторожно выглянул в окно.

— Что там…?

— Пока тихо.

— Они не найдут нас.

— Если мы нигде не совершили ошибки, ищут они покамест только тебя. Титон числится в умерших. Моё участие в киберсопротивлении до вчерашнего дня оставалось анонимным.

— Вот и уходи. Ни к чему нам пропадать вместе.

— Ты должен понимать, что рано или поздно они тебя найдут. С чипом или без него, но ты остаёшься для них желанной наградой. Просто убегать всю оставшуюся жизнь не выход. Когда-нибудь придётся дать им бой. Этот бой может стать последним. И это совсем не то, что перед моим носом кулаками махать.

— Почему ты в это ввязался? В смысле, ты даже не осознаёшь кого защищаешь, я для тебя обычный спивающийся чувак из Кореиза.

— Я умею воевать и люблю это дело. Многим кажется, что военный это тот, кто напрасно забирает чужие жизни ради чьих-то шкурных интересов…

— Разве это не правда?

— Всё с точностью наоборот. Мы пытаемся минимизировать потери, и тем самым спасаем множество людей. К сожалению, кому-то всегда приходится за это платить.

— Но у тебя ведь дети… Жена… Ты не хотел этого. Почему бы тебе не идти с миром?

— Уйду, когда завершу миссию. Если моя анонимность будет сохранена. Тогда возможно мы уедем в Германию и забудем об этом кошмаре.

— Почему в Германию?

— У меня есть выход. Ихние вряд ли станут искать меня там. А если даже найдут, то не попытаются свести счёты. Они разумные люди.

— Что им нужно от нас? Например, к чему они в меня вцепились…?

— Спроси у них. При случае, — усмехнулся Лёха. — Ни один из наших тебе внятно не ответит. Чипованным заграждает уста чип, а нечипованные вроде меня могут только строить гипотезы.

— Почему ты… — Феликс осёкся.

— Почему я не стал с тобой драться? Разве я не объяснил? Или ты совсем скудоумный?

— Ну да… С рациональной точки зрения всё понятно. Только ведь… В бою решения принимаешь не разумом?

— Не знаю как ты, а я полагался всегда именно на холодный расчёт. Правильно выбранная диспозиция на восемьдесят процентов определяет успех.

— Ну хватит кормить меня этими сказками… Я же видел твои глаза. Этот взгляд. А потом всё куда-то делось.

— Просто понял, что всё еще мало отличаюсь от таких как ты. Романтиков, грезящих о контроле над человечеством. Фанатиков собственного эго, которое выдают за идею.

— Откуда ты знаешь столько умных слов, если не закончил восьмилетку.

— Потом я учился в вечерней школе и на автомеханика. На войне беседовал с интересными людьми. Книжек много читал. Не скажу, чтобы это были самые интеллектуальные книжки, но что-то мне зашло.

— Почему ты говоришь об одной войне, если был на нескольких.

— Великая гражданская война, которая началась еще до распада Союза и которая не окончится в ближайшее время… Думаю, мы не доживём до победы.

— Тьфу-ты-ну-ты!! А я было подумал…!

— Можешь иронизировать сколько угодно, но сегодня ты оказался на передовой. Возможно от тебя зависит будущее человечества.

— Правда что ли…! Слушай, Юсуп…, прости, …Лёха! Да это же полная лажа!! Меня трудно чем удивить, с девятнадцати до двадцати шести лет я общался с несколькими голосами в голове. И они на многое открыли мне глаза… Я знаю о своём великом происхождении, во многом от тех содержательных глюков, хотя они скорее пытались меня заморочить, чем открыть мне правду. Большинство сочтёт это бредом. Некоторые принимали меня за бесноватого, никто не согласился считать пророком…! Но сам, без посторонней помощи избавился от них и живу как живу уже почти пол жизни… То была война…! А это больше похоже на октябрь девяносто третьего, когда меня подрядили убить депутата Загорского. В итоге я спас этому бедолаге жизнь. Справедливый был мужик, не то что нынешние слуги народа…

— Он что умер? — полюбопытствовал Лёха.

— Не знаю. Про него забыли все как-то. Раньше мелькал в ящике девятнадцатого августа и третьего октября, дважды в год. А теперь совсем исчез.

— У него в фейсбуке своя страничка… И собственный портал «Инсайты русского православного коммунизма»… — раздался откуда-то сиплый голос. Лёха и Феликс синхронно обернулись. На пороге стоял, хлопая глазами Синий фельдшер в семейных трусах. Глаза его слезились, руки дрожали…

[19]

Карл Густавович был ярко выраженным флегматиком. Современные популяризаторы психологической науки говорят, что деление на темпераменты окончательно устарело, да и раньше, когда еще было в тренде приносило достаточно противоречивые результаты. Не имея ни возможности, ни особого желания возражать подвижникам просвещения, поскольку мы не знакомы в современными фундаментальными исследованиями в этой области, отметим только, что относительно Карла ни у кого из его знакомых, не чуждых психологии никогда не возникало ни малейших сомнений. Более спокойного и погруженного в себя человека наверно не существовало на земле ни теперь, ни в обозримые достоверными и документальными данными исторические времена.

Бывало правда, что в момент озарения на Карла Густавовича снисходило нечто наподобие одержимости собственными идеями. Тогда геометрически правильные его уши розовели, а выпученные наружу глаза начинали бешено вращаться. Похожие на имбирный корнеплод корявые пальцы царапали лицо и рвали в клочки аккуратно подстриженную скандинавскую бородку. Усов Карл не носил. В этот момент, предшествующий обычно знаменательному открытию или невероятному разочарованию речи учёного становились обрывочны и непонятны. Обычно Карл выражался одновременно крайне лаконично и в то же время чрезвычайно пространно. Самую элементарную мысль он облекал в бесконечное число коротких тезисов, исключая тем самым любую возможность недопонимания между своим интеллектом конгинеальным создаваемому им ИИ, и ограниченными когнитивными навыками подчинённых. Говоря по простому, Карл Густавович был выдающимся занудой. Тем не менее, он всегда умел сохранять дистанцию, чувство уважения к собеседнику и корректность в высказываниях.

Тем удивительнее было Гуннару застать его в совершенном неистовстве. Ярость была настолько несвойственна кузену, не вязалась с его обликом, что Гуннар даже пребольно ущипнул себя за мочку уха, а когда это действие не помогло, то щипал снова и снова, хотя с самого начала ясно осознавал, что не спит и не бредит… Интересно, удавалось ли кому-нибудь когда-либо ущипнуть себя во сне?! И к каким результатам это могло бы тогда привести выполнение этого упражнения!?

— Мы кажется договорились, — заговорил Карл Густавович, дав сполна проявиться одолевавшим его демонам, — что действуем согласовано. И ты не будешь делать резких движений пока мы вместе не обсудим сложившуюся ситуацию. Отец не доверяет тебе, Эрик податлив и во всём послушен его воле. Назначение Тихого на твою должность, учитывая что голоса этих двоих имеют особый вес в совете, почти решено. Мне с трудом удалось их переубедить. Даже не так. Я надавил, чтобы они повременили со сбором совета. И тут ты устраиваешь стрельбу, а главное — зачем-то крадёшь мой талисман удачи, моего Игоря. Первый прототип с которым нам удалось добиться прорыва. Между прочим, он и теперь произвёл бы сенсацию, если бы мы добавили речевой блок и пустили его на конвейер…! Поздравляю! Теперь это обгоревшая консервная банка!! Если ты хотел заставить меня испытывать травматические эмоции, тебе это прекрасно удалось.

Гуннар был потрясен предательством своих сотрудников и вытекающими из него долгосрочными последствиями, но, даже несмотря на то, что новости застали его совершенно врасплох, быстро вник в суть дела. Игорь был притчей во языцех. Слегка аутичный Карл, почти никогда не выражавший открыто ни привязанности, ни неприязни, исключение составляли только брат и сестра, привязался к совершенно уродливой пластмассовой кукле, одному из своих экспериментальных ручных изделий.

— Твоя слабость в том, что ты пытаешься вложить в антропоморфов слишком много индивидуального, — говорили Карлу Густавовичу родные и партнёры. — Нам нужны умные механизмы производство которых можно поставить на конвейер.

— Я прекрасно справляюсь с вашим заданием, — отвечал им инженер, — и если по этому поводу у вас имеются какие-либо сомнения, вы должны озвучить мне их. Если вы считаете, что в мире есть ученый способный сделать эту работу не хуже чем я, давайте обсудим его кандидатуру. Я готов к диалогу. Я готов к сотрудничеству.

— Мы не пытаемся оспаривать твою компетенцию, — заявляли они, — мы просто не хотим, чтобы ты распылялся на подобную ерунду.

— Здесь и сейчас я создаю будущее. Оно светло и прекрасно. От вас требуется лишь полное доверие мне. Или вы вольны расторгнуть наш контракт и опять же нанять более управляемого специалиста.

— Собственно говоря, ты с твоими инновационными методами также стоишь у них поперёк горла, как и я со своей манией полного контроля, — криво усмехнулся Гуннар теперь, проанализировав случившееся, когда всё стало на свои места. — Знаешь на что они надеются? Что однажды в припадке креативного безумия ты создашь им совершенную копию Карла Мяаэ. И тогда, устранив оригинал они с чистой совестью смогут руководить им.

— Тем не менее, устраивать сегодняшнюю акцию устрашения было неразумно.

— Неразумны твои слова. Послушай, разве я когда-нибудь ставил тебе палки в колёса? Подумай тщательно.

— Когда они списали Игоря ты поддержал их. И всякий раз, когда я предпринимал усилия чтобы вернуть его в программу, мне отказывали. И ты голосовал так, как говорили они.

— Всё верно. Я не любил эту чортову куклу. Она вызывала во мне дурные воспоминания. И к твоей великой сингулярной революции отношусь с опасением, граничащим с ужасом. Знаешь почему?

— Почему…?

— Потому что в отличие от них верю, что у тебя получится. Может получиться. Просчитываю последствия, они чересчур безрадостные для нас обоих. Ты выпустишь лавину, которой уже нельзя будет управлять. Человечество исчезнет, растворившись в собственных симуляциях.

— Тебя волнует судьба человечества? С каких, интересно, пор?

— Меня волнуют исключительно собственные активы. Я хочу сам контролировать человечество, а не передать эту привилегию каким-то машинам, пусть даже обладающим более глубоким пониманием, чем я…

— Никому из смертных еще не удавалось контролировать человечество.

— Думаешь, я буду первым? Я хотел сказать: мы с тобой!?

Малоподвижное лицо Карла совершенно онемело.

— Расслабься. Надень маску попроще, сынок. Я пошутил. Я не маньяк и понимаю, что ты совершенно прав. Даже более того, ты озвучил банальность. У меня нет наполеоновских амбиций. Я просто не хочу, чтобы моя сфера контроля сужалась. Хочу, чтобы она напротив, расширялась. Как вселенная. Понимаешь…?

— Говоришь как какой-то дилетант.

— Это потому, Карлуша, что у нас разные сферы компетенции. И это превосходно. Скооперировавшись, мы увеличим наше влияние на порядок.

— Меня никогда не интересовал контроль.

— Правда? А ты вообще понимаешь, что значит контроль для таких как мы с тобой?

— Ты хочешь, чтобы все поступали по-твоему.

— Ошибаешься. Хочу, чтобы поступки других не препятствовали моим планам. Как кратковременно, так и в долгосрочной перспективе. Для наглядности, увеличение контроля для тебя означает, что ты сможешь иметь столько Игорей, сколько сочтёшь нужным. Если это не приведёт к размыванию границ между кибером и человеком…

— Игорь уникален. Я пытался придать ему индивидуальность. Пытаюсь с каждой новой моделью.

— Пока не приходит совет и не забирает у тебя контроль. Вот что такое власть, ты понял!?

— Возможно… Сейчас не самый подходящий момент вести подобные беседы, не находишь…?

— Не нахожу. То есть, в частности ты конечно прав. Но союзник, который не понимает общей стратегии будет мне бесполезен. Ты понял, что они пытались сделать и почему у тебя забрали твою драгоценность?

— Они пытались вбить клин между нами…? Хотели лишить меня способности мыслить здраво!?

— Браво, Карлуша! — рассмеялся Гуннар, звонко хлопнув двоюродного брата по спине. Я даже рад, что всё так получилось!

— Рад… — опешил Карл.

— Благодаря им нам удалось то, чего не получалось годами. Понимаешь?

— Нет!

— Они принудили нас достучаться друг до друга. Только вместе мы можем представлять собой силу, способную помешать им манипулировать нами. Теперь я объяснил…

— Общее направление развития стратегии вырисовывается. Что собираешься предпринять в дальнейшем?

— Вернусь на место преступления. Постараюсь найти незачищенные ими концы. Не буду показывать виду, что разгадал их замыслы. Ты же продолжай работу, имитируй несокрушимую скорбь по своему роботу, неприязнь ко мне, следи за Эриком и Густавом, немедленно информируя меня о всяком предпринятом ими шаге. Есть вопросы?

— Всего лишь один. Как я могу быть уверен, что ты не предашь меня, если тебе удастся выстоять?

— Ты быстро учишься, — одобрительно кивнул Гуннар. — Но в процессе нашей дискуссии я уже дал ответ на твой вопрос. У тебя есть рычаги влияния, которые ты можешь использовать против любого своего союзника. Я больше должен опасаться твоего предательства, потому что меня есть кем заменить, в то время как ты остаёшься уникальным элементом конструкции, если сам же не выроешь себе могилу. А знаешь, почему я спокоен на твой счёт и могу относительно свободно повернуться к тебе слабым местом…?

— У меня есть кое-какие соображения, но я не уверен.

— Давай ты поделишься ими в другой раз, малыш, договорились? Мне пора на работу.

И Гуннар покинул убежище своего кузена.

[20]

— Чип извлечен, — сказал Синий фельдшер, помахав перед носом дезориентированного Феликса пинцетом с зажатым предметом, напоминающим миниатюрную пульку от пневматической винтовки из тира. — Можешь неофициально считать себя отныне свободным человеком. Если конечно после успешно завершенной операции можно считать тебя человеком, пусть даже условно.

— Ты прав, друг, хотя и ошибаешься. Я совсем даже не человек, тряхнул лысой исполосованной головой благодарный пациент. Адская боль отозвалась в висках, глаза резанула ослепительная вспышка света. Потом мир погас, как экран перегоревшего монитора, потом вспыхнул снова, но как-то тускло. И в глазах рябило от низкого разрешения.

— Это ты зря, — покачал головой Синий, — прогноз вовсе не настолько херовый. А позитивное настроение никому еще не вредило, в отличие от депрессии. Так что советуюсь запастись терпением и надеждой.

— Только слабые и самоограниченные существа вроде людей вынуждены смиряться в нелепой надежде на чудо. Моя безмятежность коренится в осознании совершенно иного уровня неизбежности. Каждый из вас, бессмысленных и безропотных созданий обречён рано или поздно стать интуитивно понятным для других интерфейсом абсолютного божества…

Синий скривился, выронив титановую пульку в поддон для хирургических инструментов. Измученное его лицо выражало неутолимую жажду.

— Мы закончили, — сказал фельдшер, — дадите опохмелиться?

— Тебе пора завязывать с синькой, брат… — ответил Юсуп задушевным голосом. — Как твой спонсор это говорю.

— Только не нужно мне впаривать про прогу двенадцати шагов и всю эту лажу, говорю вам! И вообще, с этого дня наши пути разошлись. То что сделано мной, сделано ради Беса. В светлую память о нём. Отныне я не собираюсь стоять на пути неизбежного, потому что я не самоубийца. Локомотив истории разогнался так быстро, что его больше ничем не остановить. А я не самоубийца. Будущее мне совершенно не нравится, однако вставать у него на пути означает всё равно что ложиться на рельсы. Поэтому я и ухожу. Прошлое будет занимать всё меньше во времени и пространстве, а то что приходит ему на смену — неприглядно. Мне остаётся только мой мозг, мои иллюзии и мой стимул. Покойный Бес говорил: пьянство это сознательный выбор. Я откровенно ржал над ним, потому что думал что никакого выбора мне не оставили. Но выбор есть всегда, пока мы его не совершим. И сегодня я свой сделал. Я не пойду за тобой в герои через программу анонимных алкоголиков. Я утону в горячечном бреду, дам ему победить себя полностью. Отдай мне мою заначку.

— Всё сказал? — уточнил Лёха. Феликс сидел с запрокинутой назад головой, раскрытым ртом и бессмысленно широко открытыми глазами. Он пускал слюни, потому что не имел силы пошевелиться. Сознание было ясным и пустым. Феномены так называемой реальности отпечатывались в голове с необычайной резкостью и тут же гасли.

— Раньше я думал, что бросить пить абсолютно невозможно, — не мог проговорить он, но после извлечения стимулятора окружающие как будто обрели способность читать его мысли. Или это он обзавелся суперспособностью транслировать их на расстоянии?

— Посмотрим, как ты запоёшь лишившись чипа, — обернулся к нему Синий фельдшер. Синий злился на Лёху и его друзей за то, что они пытаются помешать реализовать ему свой выбор. — Наверняка эта фиговина посылала тебе высокочастотный импульс препятствующий желанию, отвечающему за потребление алкоголя…

— С технической точки зрения неверно называть это чипом, — заметил Титон. Киберактивист сидел на полу в углу, в странной позе, которую корректнее всего было бы назвать вирасаной для людей с предельно избыточным весом, страдающих при этом низкой эластичностью суставов. Под ягодицы его был подложен плотный диванный валик, а спина упиралась в стену, которая казалось должна была бы непременно рухнуть под давлением столь массивной туши.

— Как говно не назови, смысл происходящего от этого не изменится, — громко парировал фельдшер. — Мы в жопе. Причём достаточно глыбоко.

— Глыба тут одна, — попытался разрядить обстановку шуткой Лёха. — Знаешь в чём твоя ошибка, Никитос? Ты думаешь, что ихние готовы оставить твой мозг в покое, если ты просто продолжишь спиваться. Но они никогда никого не отпускают, если человек уже попал к ним в поле зрения. Бес думал, что ему удалось обдурить их, смухлевать. Что он соскочил. И пока он наслаждался вновь обретённой свободой, коробка в его башке сканировала мозг. Сюда-туда, сюда туда сюда шли сигналы. По итогу они поняли, как лечить алкоголизм и даже не только. Как сделать человека более податливым, используя его слабости ему и себе на пользу. Когда они найдут тебя, то вынудят служить им и превратят в выдающегося нейрохирурга. А они тебя найдут, будь спок. Этот Гуннар — мастер своего дела. Он находит людей и заставляет их играть по собственным правилам. Ценой тому является полное превращение тебя в гаджет. Но скажи, Никитос, разве общество не превратило нас в гаджеты задолго до прорыва в робототехнике и освоения нейросетей?

— Говорят, им нужно согласие для того чтобы вживить в тебя чип. А без чипа им не под силу влиять на свободу моей воли.

— Ты же понимаешь, что это полная байда? Я появился здесь и подчинил твою волю без особого давления, просто не давая тебе похмелиться.

— Всё сделанное мной сделано в виде сотрудничества и без малейшего принуждения.

— Правда? Тогда вставляй грёбанный чип обратно! Мне не нужна благотворительность?!

— Не понимаю, что ты сейчас сказал…

— Если ты вернёшь его на место, куплю тебе литр портвейна.

— Ты понимаешь, что мы только что напрасно рискнули жизнью человека!? Готов рискнуть еще раз?! Или для тебя важно, чтобы я зарезал его прямо на операционном столе!?

— Тебе так важны мои мотивы? Я же портвейн предлагаю…!

Временно обездвиженный и лишенный дара речи Феликс задёргался, как баран на кошерной бойне под ножом резника.

— Иди ты, Лёха… Я разгадал твой план. Хочешь дать понять, что я ничто перед лицом своей зависимости? Но я не стану убивать человека. Во всяком случае, не таким изощрённым способом. Если тебя это устроит, могу перерезать ему горло наиболее безболезненным способом. Хотя под кетамином он и так ничего не почувствует.

— Этого недостаточно. Мне нужно, чтобы его мозгу были нанесены критические повреждения.

Феликс забился сильнее, просто как припадочный в конвульсиях…

— Это последствия твоего вмешательства? — деловито поинтересовался Юсуп.

— Скорее реакция на твои слова. Любая смерть разрушает нейронные связи и убивает мозг.

— Я видел людей из которых ихние сделали образцовых зомби. Тот же уборщик на основе Игоря — прекрасный пример.

— Если чип достаточно долго сканировал его сознание, у них уже имеется образцовая копия.

— Это не чип!! — зычно выдохнул киберактивист, так что задрожали стены. — Почему вы такие ограниченные?!

— Мы услышали тебя, — разом обернулись и фельдшер и Лёха. — Какое отношение это имеет к решению поставленных перед нами задач.

— Ну, для начала следует определиться каковы эти задачи. Вы и правда собираетесь разрушить его мозг и помешать использовать прототип?

Синий и Юсуп снова ответили разом, но на этот раз мнение их в корне не совпадали.

— Да! — решительно заявил фельдшер.

— Нет. — категорически высказался Лёха. Они переглянулись и синхронно уточнили:

— Нет?!

— Да, ну конечно! Кто бы еще мог сомневаться.

— Значит это всё же была проверка?

— А ты решил, что я настолько тебе доверяю?

— Без полного доверия сотрудничество невозможно.

— Наша цель — избежать сотрудничества. Ведь если мы не поймём, как мыслит этот Гуннар, наше дело полный швах!

— Поэтому я и предпочитаю быть алкоголиком, а не чьей-то марионеткой.

— Поэтому тебе суждено оставаться пешкой в чужой игре. Иначе никак, тут уж легче дать согласие на чип. Он снимает остающуюся долю ответственности за последствия совершенного выбора.

— Это не чип! — изрыгнул Титон в ярости. Это стимулятор, сканер и корректор нейросетей. Три в одном. Как минимум три, если к известным мне моделям не добавили каких-нибудь новых функций.

— Мы услышали тебя, Кулибин наш, но какая разница? — спросил Лёха.

— Эта штука использует изучает и влияет на способности мозга. Никаким апгрейдом его она не является. Кроме того, большинство функций данного устройства активируются через специальное приложение на мобильнике с помощью обычного блютуса. Всё гениальное просто.

— Ты хочешь сказать…

— Пока телефон находится на расстоянии от корректора, они не в силах взаимодействовать с ним напрямую. Вполне возможно, что те необычные свойства, которые демонстрировал Феля в ходе эксперимента напрямую связаны с тем, что он часто забывал телефон в разных местах. Как только они это поймут, всем вашим мучениям будет положен конец.

— Если они это поймут.

— Они ведь не дураки совсем.

— Мы можем как-то…?

— Мне нужен бункер. Непроницаемый. Потом телефон, корректор и разобранная на запчасти женщина. Несколько надежных парней. Полный карантин на всём протяжении мозгового штурма. Локальная сеть по которой буду в условленные часы выходить на связь с большим миром.

— Всё это требует немалых средств.

— А иначе никак.

Лёха размышлял пару минут.

— Хорошо, — решил он, — Будет тебе бункер. Что собираешься делать со всей этой базой?

— И парни, — настойчиво повторил Титон.

— Лучшие мои люди уничтожены уборщиками в последнем бою. Ты мог бы хотя бы показать скорбь.

— Игорёк был моим лучшим другом. Он спас меня, когда я был изгнан из «Чистой реки». Он помог мне обрести эту работу. Хотя лучше меня справился бы любой другой. Но ему не нужны были другие, потому что он предпочитал доверие компетентности. За два года я превратился в одного из лучших фрилансеров, занимающихся нейросетями. «Я знал, что ты меня не подведёшь, — сказал мне Игорь в последнюю нашу встречу. Вернее в предпоследнюю, если не считать вчерашний день…

— Уже позавчерашний, — то ли подумал вслух, то ли проговорил про себя Феликс. — Сегодня уже среда.

— Неважно. В общем, мне нужна команда и если ты, Лёха, разбираешься в людях хотя бы вполовину того, как разбирался в них Игорь, ты мне её дашь. И когда я обучу их всему, что узнал о мыслящих роботах сам, мы взломаем сети грёбанной Солярной республики и заставим искусственный интеллект служить благу всего человечества, а не кучки уродов.

— Безумие какое-то… — подумал или проговорил Феликс.

— Звучит действительно безумно, — подтвердил Лёха Юсуп, шмыгнув носом.

— Это наркоз отходит, — сказал Синий фельдшер. — Вообще, ты будешь ощущать себя чрезвычайно странно, по крайней мере некоторое время. Тебе будет казаться, что ты кого-то потерял, что-то забыл оказался внезапно не в том месте и не в том времени в котором находился минуту назад. Будем надеяться, что это пройдёт, но даже если нет, ты привыкнешь. Человек привыкает ко всему, а нелюдь так и подавно. Привычные контуры реальности, которые кажутся нам незыблемыми не более, чем условность. Ты еще не хочешь выпить?

— Никитос, прекрати, — грубо осадил его Юсуп. — Только вашей пьянки не хватало нам для полного…

— …Игорь понимал, что избавление от киберзависимости напрямую связано с абстинентным синдромом…

— Почему вы всё время говорите о нём как о мертвом, бляха!? Ведь еще ничего не решено, он борется за жизнь не так ли?

Титон и Юсуп переглянулись.

— В общем, нет Игоря. Всё вышло так, как он и предполагал, — объяснил киберактивист фальцетом. — Ребята отдали свои жизни ради того, чтобы ты достал их.

— Откуда вам известно!? Не может этого быть. Игорь уверял меня, что они уйдут в леса, разбредутся по тропам и начнут партизанить. Я бы никогда не оставил друга…!! А вы?! Вы знали, что так будет…?

— Мы предполагали, — сказал Лёха. — Бес потому еще и скрывал от тебя всё, потому что был уверен что зная правду ты станешь мыслить неконструктивно.

— Значит электронная подписка о неразглашении — блеф.

— Ну не совсем блеф. Но Бес умел обходить защиту и снабжать нас довольно ценной информацией. Поначалу я… Я думал, что когда ему снесли полголовы он утратил ясность суждений. А эта коробка… Он показывал её мне, но тогда я подумал, что это протез. Бес был необыкновенным человеком. Простой агроном и бывший десантник создал действующий отряд сопротивления международной милитаризованной организации… До сих пор не укладывается в моей голове.

В ушах у Феликса зазвучал перезвон. «Лойбыканах…!» — прозвенел чей-то знакомый бархатный тенор. Радловский моргнул, безуспешно пытаясь проглотить непослушный комок. Крим в прозрачном не скрывающем великолепие фигуры платье встала посреди комнаты. Отчётливо видна была каждая деталь её податливого, как пластилиновое сознание тела.

— Это нормально, — сказал фельдшер, дружески сжимая Феликсу руку. Костяшки пальцев хрустнули, боль пришла и повила, как нечто не имеющее к бывшему продавцу секс-гаджетов ни малейшего отношения. Он видел свою боль, как видел погибшую подругу. Синий похоже тоже смотрел на мир глазами Феликса. Юсуп старательно отводил взгляд, но периферийное зрение цеплялось за иллюзию.

— Если бы я был человеком, это было бы безумием…

— Ты теперь человек, — сказал Синий. — У одного моего знакомого была в голове опухоль, отчего он тоже порой ощущал себя избранным. Когда новообразование удалили, он заскучал и даже пытался вскрыть себе вены.

— Его спасли?

— Да, но пока он умирал он снова обрёл смысл. Он не видел свет, но видение его было настолько же красочным как и то, что давала опухоль. Он стал практиковать суицид понарошку. Доводил себя до грани и отпускал. Вне путешествий сознания, вызванных агрессивным воздействием на кору, человеческая жизнь сера и лишена всякого смысла. Радуйся потому, что остаточные проявления того что было всё еще присутствуют в ней. Скоро алкоголь станет единственной твоей отдушиной.

— Никитос…! — рявкнул Лёха во всю глотку. — Если ты еще раз упомянешь в нашем обществе бухло, я повяжу тебя и собственноручно отдам на расправу эстонским солярникам.

Синий обиженно скуксился:

— Хозяин-барин. Я предлагал реальный план, хотя и рисковый. Как вы собираетесь дальше скрывать от корпорации своего бойца?!

— Подождём пока всё уляжется. Вывезем его на континент в грузовом отсеке.

— План имеет массу уязвимостей уже на этом этапе. Но допустим вам удастся перейти на следующий уровень. Что потом?

— Феликс отправится в Москву, выйдет на службу безопасности президента и раскроет им замыслы KSV.

— Каким образом? У вас есть доказательства, помимо этой пульки, которая совсем не выглядит убедительно. А Феликс не производит впечатление того человека, которому органы безопасности поверят на слово. И к тому же, у солярников повсюду должны быть свои люди. Откуда тебе известно, что они не завербовали кого-то из президентских служб?

— Твои предположения смахивают на какую-то теорию заговора…

— А реальность совсем не напоминает теорию заговора? Международная милитаристская организация, пытающаяся заменить людей роботами…

— Мы не вполне ясно себе представляем их цели…

— И тем не менее… Звучит достаточно невероятно, не правда ли…

— Титон соберет команду, устроит лабораторию, будет изучать наши трофеи. Он найдёт доказательства.

— Возможно.

— Рано или поздно ему удастся взломать их защиту.

— Не факт.

— Возможно, изучив добытый Феликсом прототип, мы сможем отремонтировать куклу. Понять как она устроена. Переписать алгоритм под наши задачи.

— Я на семьдесят пять процентов уверен в успехе, — подтвердил киберактивист.

— На это могут уйти месяцы, а может и годы.

— Как говорят роботы: нам некуда торопиться. Будущее за нами.

— За ними уже и настоящее. А вы …мы …остались отброшены далеко назад. И пока вы будете восстанавливать куклу наследника Тутти, они обгонят вас еще на пару столетий в человеческом измерении.

— Твои слова имели бы определённый смысл, если бы ты мог предложить хоть какой-то альтернативный план.

— Вы спрашиваете песен? Их есть у меня. Хотя план мой и сопряжен с некоторой долей риска.

— Что же ты предлагаешь?

— Прежде чем озвучивать свои предложения, я хотел бы спросить у Феликса насколько он готов стать трояном для солярников?!

— Ты собираешься ловить их на живца…?

Синий молча кивнул. Молчание его было исполнено спеси и многозначительности, возможно неоправданной.

— Это безумие!? Мы пошли на невероятные жертвы, чтобы вырвать его из лап ихних, а теперь ты предлагаешь…

— Корректор останется у нас. И секс-кукла. А телефон мы вернём нашему герою. И сделаем так, чтобы они решили что вся их система дала сбой и обнулилась. А после вернём ему отнятую ими жизнь. В ту самую точку с которой всё началось. И станем отслеживать их шаги. Шаг за шагом, шаг за шагом… Титон продолжит заниматься своим исследованием. Если ему удастся сделать прорыв, это сыграет нам на руку, если нет — наши шансы достаточно невелеки. Но потом…

Синий фельдшер наклонился к уху Юсупа и пошептал что-то на ухо. Глаза Лёхи округлились, он обернулся к Синему с невольным проявлением уважения на круглой физиономии.

— Всё это возможно только если Феликс решится сыграть роль своеобразного Гарри Поттера.

Три пары глаз уставились на нашего друга. Феликсу и так было не по себе.

— А я что…? — пробурчал он, глядя на паркет, как в игрушку калейдоскоп. Перед глазами медленно вырисовывались причудливо вращающиеся узоры, — будто бы кто-нибудь оставляет мне выбор.

[21]

В Ливадию Гуннар приехал первым. Свежий халат, небрежно накинутый им при входе в отделение на плечи, выделял его слепящей белизной среди персонала, парамедиков и прочих посетителей травмы. Уверенным шагом, минуя сестринский пост Гуннар прошел в палату. Молодая сестричка сделала рефлективное движение ему навстречу, собираясь остановить его или сделать какое-то замечание, но более опытная напарница удержала её от опрометчивого шага. Гуннар приехал один. Он был одним из тех, кто презирает мелочный страх, тем самым существенно осложняя работу охране. Собственно, никакой личной охраны консультант-директор KSV по безопасности не признавал. Его родственникам и партнёрам категорически не согласным с подобным подходом приходилось идти на самые каверзные ухищрения, чтобы ввести телохранителей Гуннара в штатное расписание. Сперва этим занимался лично Бертольд, старейший компаньон, брат Густава, дядя Эрика Хильды и Карла, отец самого Гуннара. Когда дядюшка Берти отходил от дел, то делегировал эти полномочия своему младшему брату. Едва ли Гуннар не был в курсе происходящего, скорее всего его устраивало сложившееся положение дел. До самого недавнего времени, когда у них с Густавом возникли серьёзные разногласия в видении. Теперь тайная охрана, напрямую подчинённая сопернику и оппоненту делала его позиции вдвойне уязвимыми. Впрочем, Карл уверял что перестраховался и обеспечил кузена дополнительной киберзащитой. Только едва ли на это можно рассчитывать всерьёз. Человек старой закалки, Гуннар не доверял ни самим гаджетам, ни их регулярным пользователям. Профессионал строит маршрут полагаясь на звёзды, а не на особенности навигатора.

Игоря перевели из реанимации сорок минут назад. Небрирый, похожий на загримированный для траурной фотосессии труп или восковое изваяние, он лежал на спине по горло закрытый простынёй. Лицо выглядело отрешенно, но больше не напоминало оскал безмятежного ящера. Что-то неуловимо-человеческое едва проступало на выпирающих сухих скулах и сквозь приопущенные веки. Бездуховный находился во власти глубинных видений, называемых просвещенными шарлатанами трансперсональным опытом. Гуннар склонился над ним, как скорбящий над покойником которого по обычаю полагается целовать в лоб, но не прикоснулся губами к истонченной плоти, избавившейся в своих скитаниях от видимых признаков тлена. Распрямившись он молча уселся у изголовья, внимательно исследуя показатели на мониторе аппарата к которому подключили больного. Минут через десять в палате возникли дежурный врач и Влад. Они появились бесшумно и синхронно, притом что халат наперсника Гуннара сверкал почти той же снежной свежестью, что и у патрона. Униформа дежурного была помята и хранила на себе следы последних суток, проведенных в интенсивном режиме.

— На данный момент прогноз благоприятный, насколько вообще можно говорить о благополучном исходе при столь тяжелых увечьях.

Что у него с руками? — спросил Гуннар, слушая будто бы в полуха, но на самом деле отслеживая любую мелочь, попадающую в периферию его внимания, — когда я вошел, то наткнулся на какой-то пластик… Собирался подержать его за руку.

— Вы его отец? — спросил врач. — Близкий родственник.

— Мы не были знакомы в прошлой жизни. Моя фирма вела программу реабилитации воинов-интернационалистов. Герр Бездуховный оказался одним из первых участников нашей программы…

— Вы немец? — спросил врач с явным подобострастием, которое безуспешно старался скрыть и досадовал на весь мир, поскольку последнее не было в его власти. Не хватало подобострастия.

— Пожалуй что так, — кивнул Гуннар, не задумываясь, но давая понять, что думает над своим неочевидным ответом. Должно быть этот вопрос ему задавали не в первый и не в десятый раз и однажды он догадался, как следует на него отвечать.

— Это многое объясняет, — выдохнул дежурный, словно к нему внезапно пришло решение сложнейшей головоломки. — Пока шла операция мы думали-гадали, как человек с подобными травмами мог не просто выжить, но сохранять феноменальную физическую и интеллектуальную активность. Его мозг, вернее всё что осталось от этого замечательного органа продолжает представлять из себя нечто потрясающее…

— Вы не ответили на мой вопрос, — сухо напомнил Гуннар, краем глаза наблюдая за Владом, который занял позицию у дверей.

— Да-да, конечно, простите херр… Забыл ваше имя…?

— Я не представлялся.

— Разумеется, но… Информация имеет конфиденциальный характер.

— Вы давно работаете тут, молодой человек?

— Прохожу ординатуру.

— В какой-то степени это оправдывает вашу неуместную любознательность и детскую непосредственность. Вас должны были предупредить о моём приезде.

— Да, разумеется, но мне также было строжайше наказано не пускать к больному посторонних… Откуда мне знать, что вы это именно вы, если я не знаю ни вашего имени, ни даже рода занятий?!

Гуннар вздохнул, полез во внутренний карман пиджака, помахал перед лицом дежурного заламинированным удостоверением с радужными голографическими знаками.

— Этого достаточно? — спросил он, пряча корочки обратно.

— Более чем… Так какую именно консультацию вы надеялись получить? Эти нелюди отрубили ему обе кисти каким-то весьма экзотическим идеально отточенным предметом. Варвары. Причем раны были прижжены таким способом, что ни капли крови кажется не пропало…

— Говорили, что он весь в ожогах. Но лицо чистое.

— Все оборонявшиеся были смазаны неким неизвестным составом, предохраняющим от ожогов. Защитная прослойка почернела и вспузырилась, что создало картину весьма сходную с тяжелой степенью ожогов… Но мозг…!! Скажите, это благодаря вашим технологиям его удалось настолько прокачать?!

— К нему вернётся ясность мысли? Он сохранит способность решать творческие задачи?

— Он и теперь мыслит, весьма упорно, как вы можете заметить. Всё отражается на лице. Мы пытались ввести его в медикаментозную кому, но безуспешно. Он находится в состоянии глубокого транса, в который для решения описанных вами задач мечтали бы отправиться многие…

— Если вы увлекаетесь нетрадиционными методами лечения, вам лучше начать искать другое место работы…! — оборвал Гуннар жестко.

Врач широко открыл рот, собираясь начать давать отповедь, Гуннар нашел подобную дерзость качеством достойным одобрения и благосклонно кивнул. В этот момент дверь распахнулась и Феликс появился на пороге в мятом пожелтевшем от частых стирок халате, без бахил… К груди он прижимал огромный пучок свежих гвоздик. Молодая медсестричка, та что недавно собиралась остановить герра Мяаэ, следовала за ним по пятам:

— Вам нельзя здесь находиться…

— Найди банку и поставь цветы, — приказал Радловский. — Я звонил, сказали что фруктов ему пока нельзя, а только детское питание. Я заказал две упаковки, их подвезут скоро. А еще хочу, чтобы моего друга перевели в лучшую вип-палату и обеспечили за ним круглосуточный уход…

— Всё это у него уже имеется. Эти вот господа обеспечили его всем…

Только сейчас Феликс приметил Гуннара и Влада у себя за плечом. Желваки его ожесточённо заиграли…

— Здорово, живодёры…

— Герр путает нас с кем-то, — сдержано улыбнулся консультант-директор по безопасности. — Мы не имели чести состоять в знакомстве.

— А как же субботний вечер?

— Не понимаю о чём вы, мой господин…

— Ладно. Если ты не охотился за моей шкурой на протяжении последних дней, то можешь идти. Я сам позабочусь о своём искалеченном друге…!

— Господин …позвольте узнать ваше имя?!

— Оно тебе прекрасно известно, двуличная ты сволочь! И я твоё тоже хорошо запомнил, Гуннар! Не думай, что это подлое преступление сойдёт тебе с рук, как до того сходили другие. Ты нечаянно поднял руку на божество, а я не привык подставлять другую щёку!!

— Кажется вы забываетесь, господин…

— Феликс. Перестань ломать комедию, викинг чухонский. Ты меня, а не его надеялся увидеть на этой койке!!

— Господин Радловский, я сочувствую вашему горю, но если вам не удастся взять себя в руки, мне придётся дать приказ вывести вас отсюда. Ваше поведение не может оправдать ничто, вы перешли все мыслимые границы!

— Запомни, херр Гуннар Мяаэ. Это ведь твоё имя!?

— Так, — кивнул консультант-директор, — но кажется мы не выпивали на брудершафт…

— Я приду за тобой, Гуннар Мяаэ, херр… Что бы ни случилось, я приду в тот момент, когда ты перестанешь ждать. Если тебе удастся заполучить и мой скальп, на моё место встанет другой. На его место третий. Нам некуда торопиться, как не торопятся и твои железные солдаты. Ведь нас тьма. Мы живем друг за друга и один в другом и вам никогда не опутать нас своей нейросетью… И когда настанет час расплаты, Гуннар Мяаэ, мы не будем тебя убивать, не будем пытать… Мы заставим тебя делать то, чему ты подверг Духа, мы изувечим тебя тем же способом, Гуннар Мяаэ, херр, которым ты изувечил его. Мы точно теми же каналами пролезем в твой мозг, заставим его испытывать те мученья, которым вы с Карлом подвергли Духа. Наслаждайся свободой и покоем, Гуннар Мяаэ, херр, потому что тот самый день и час приближается.

— Вызови охрану! — кивнул советник по безопасности Владу за плечом Радловского, — пусть его выведут!!

— Не стоит трудиться. Я сам ухожу. Жаль только, что вы по-прежнему подвергаете Духа испытанию находиться с вами рядом…!

Феликс резко развернулся и в следующий же миг оказался уже за дверью.

IV

11101111

31.12.2019; ≈11-45

Порывистый западный ветер, сухой и теплый, шарился по кореизским закоулкам. Зло и весело гремел он вверху проржавелыми листами кровельного железа, спускался в палисадники, переворачивая неубранные на зиму кашпо с цветами, разбивая горшки и ломая ветки. Учинив хаос, очередной порыв делал над дворами победный круг и отправлялся дальше в сторону Ялты.

С утра во вторник 31 декабря 2019 года было солнечно, но к двенадцати часам небо заволокло чем-то легким, ажурным и серебристым. Слава, местный художник сезанист, бывший собутыльник Феликса, скончавшийся в феврале прошлого года всего несколько месяцев не дожив до восьмидесяти лет, очень ценил этот пасмурный свет…

— В средней полосе такое возможно увидеть только во второй половине августа, — говорил он когда-то, разливая в пластиковые стаканчики мадеру, — у нас же более восьми месяцев в году можно наблюдать такое чудо. Правда не всегда. Бывают и действительно хмурые дни.

Феликс не любил или не понимал живописи Поля Сезанна, хотя и считал себя человеком с безупречным художественным вкусом, знатоком моды и ценителем артефактов материальной культуры и экспертом в области прекрасного. Странные картины Славы нравились ему еще меньше. У Сезанна, во всяком случае наличествовал безупречный круг общения. Сезанн дружил с Писсарро, которого Феликс ценил. Слава же был обычным не в меру разговорчивым стариком, любящим выпить…

— Он говорит с тобой, — намекнул однажды сосед Кирилл, признанный кореизский интеллектуал.

— Не понял, прости…

— У Сезанна был свой Писсарро. У Бродского — Евгений Рейн. У тебя Слава ≈≈≈≈≈.

— У Негодяева — Крокодилов, — сквозь зубы процедил Феликс.

— Ху из ху, сорри…?

— Слышал про писателя Пирамидонова? Того что создал Русскую Фракцию Красной Армии?

— Ну разумеется… Редкостное чмо, но выдающийся стилист.

— По мне так сквозное гониво, да и петух с ним! У него когда-то был брат. Выдающийся современный поэт, маргинальный эстет и рекетир. Редкостный отморозок, но люди говорили очень талантлив. Даже старик Пригов посмертно оценил. А главное приватизировал у Арктюра идею собственной смерти.

— Впервые слышу о таком… Что странно, учитывая мою болезненную любовь к Пригову.

— Ты же его терпеть не мог… говорил что тебя физически выворачивает от одного четверостишья.

— Я же и говорю, самая жуткая форма привязанности, — подмигнул Кирилл. — Ни одной публикации не могу пропустить, хотя и понимаю, что это напоминает банальную одержимость. Мне кажется, Россия сошла с ума, утратила последние эстетические маркеры…

— Мне пофигу, знаешь ли. Главное чтобы было красиво и понятно людям. Слава — дегенерат, а Гаврилов пишет замечательные полотна, пускай его и обзывают Айвазовским…

— Айвазовский, разумеется, неплохой художник… Но Пригов ужасен совсем не тем, что разрушает веками складывавшиеся формы…

— Повторю еще раз: мне до красной звезды!!

— И тем не менее, ни о каком Негодяеве я ни разу не слышал. Тем более интересно, что он Пирамидоновский брат…

— Это неудивительно. Крокодилов блюдёт, чтобы инфа об ошибках его молодости не распространялась в свободном доступе. Говорят, он лям баксов забашлил, чтобы имя Арктюра из википедии выпилили…

— Тот самый Крокодилов?! Олигарх!?

— Ага… — Феликс многозначительно кивнул.

— А тебе-то откуда знать? — подозрительно сощурился Кирилл.

— Да ниоткуда. Я же обычный сверхчеловек, полулесной, полудикий. В столицах по полгода не живу, с людьми приезжими не общаюсь…

— Ты извини, но довольно странно всё это.

— Когда-то нас с Сеней Крокодиловым связывали определённые отношения. Примерно как у нас с тобой.

— Правда? А как бы ты охарактеризовал наши отношения?

— Да никак. Человек ты вроде бы и неплохой, приятно с тобой языком почесать. Но в разведку бы с тобой ни за что!

— Кто теперь живёт такими категориями?

— Я живу. Любой нормальный воин мыслит именно так.

— Странный какой-то разговор получается. С чего мы собственно начли?

— Начали мы, Кирилл Александрович, с погоды. Покойный Слава ≈≈≈≈≈ говорил о фаворском свете, который в нашем климате можно наблюдать по восемь–девять месяцев в году, в то время как в других широтах этот феномен наблюдается лишь несколько последних дней августа. Славу я художником не считаю, хотя и его Сезанн мне тоже не нравится, но у Сезанна хотя бы был Ренуар.

— Теперь вспомнил! — хлопнул себя по лысеющему лбу сосед.

— Плешь у меня тоже больше, — заметил Радловский с гордостью, — и друзей я в психлечебницу не сдаю, когда они прибегают ко мне за помощью.

— Ну ошибся, брат, всяко бывает. Долго ты будешь мне это припоминать? Месяц? Год!? Всю оставшуюся жизнь!!?

Феликс молча сопел.

— В конце концов, поставь себя на моё место… Прибегает склонный к злоупотреблению алкоголем приятель и рассказывает невероятную историю про женщину-робота, которая вначале удовлетворяет все его хотелки, а после пытается убить. Ты бы поверил?

— Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам…

— Сам-то ты веришь во всю эту чепуху сегодня, полтора месяца спустя?

— Сам-то…? С трудом.

— Вот видишь? Чего же ты можешь требовать от других?

— Я-то…? Пожалуй ничего.

— Вот видишь!! А от меня чего-то ждёшь. Что я должен сделать, чтобы ты перестал дуться.

— Ничего.

— Тогда как понимать эту мину?

— Понимаешь, Кирилл… Ничего не означает вызов неотложки, или ментов, или сдачу меня тёте Нате или твоему новому другу Карлу… Вы с херром Мяаэ сумели всё-таки найти общий язык…

— В следующий раз, если увижу что ты лежишь в луже обоссанный и захлёбываешься в собственной блевотине, пройду мимо. Подыхай, как последний пёс, урок усвоен…!

Разговор произошел примерно две недели назад, в середине декабря. Сегодня, широко распахнув веки и уставившись на обдуваемый с запада мир изумлёнными глазами младенца, Феликс вспомнил всё до последней детали.

Странные вещи творились с памятью и другими функциями сознания. Синий фельдшер был прав. Радловский ничего или почти ничего не ощутил, когда корректор вставили ему в голову, но когда его извлекли оттуда обратно, изменилось всё. Начиная со зрения, которое обросло ниоткуда фотографическим эффектом. Теперь он мог спокойно схватывать кадр в деталях и подолгу удерживать в голове, а в необходимый или просто неожиданный момент это воспоминание неожиданно вставало перед глазами. Тоже самое происходило и со слухом. Откуда-то появился эффект звукозаписи. Вся беда в том, что извлечь нужные воспоминания в конкретный момент по-прежнему представляло некоторую трудность. Иногда это происходило само собой, а иногда никак не получалось, и тут хоть тресни. Феликс рад бы был получить у фельдшера новые консультации почему именно так и что с этим делать, но Никитос строго настрого запретил выходить с ним на связь напрямую. Даже в экстренных случаях. Только через Лёху, и только так, чтобы ихние не смогли догадаться, что это явка и вычислить их сеть. От Титона вообще не было новостей. Согласно косвенным фактам, ему удалось собрать свою хаккерскую команду и залечь на дно. Если появятся сведения представляющие жизненно важную ценность для остальных, киберактивист должен был первым связаться с Лёхой.

— Конспирация никогда не бывает излишней, — пояснил он при расставании своим фазаньим тенором.

Была и еще одна странность в восприятии и архитектуре новой реальности. Прошлое представлялось Радловскому как и всем остальным людям, то есть мало чем отличалось от прочно засевшего в подкорке повторяющегося сна. От всей жизни до 7 октября включительно осталось только несколько ярких кадров, на еще воспоминания об интимной близости с Крим, настолько яркое что вполне было способно затмить собой обычную живую женщину, но лишенное определённой конкретики, когда всякий новый раз открывается как некий знакомый и в то же время абсолютно неповторимый опыт. Это была память об идеальном соитии несколькими отличными друг от друга способа. Целомудренный Феликс заливался краской и потом, когда видения накрывали его на людях. Ему казалось, что он вынужден заниматься любовью при посторонних зрителях, хотя на самом деле всё конечно представлялось иначе…

Итак 31 декабря, раскрыв глаза и осмотревшись по углам, Феликс с удивлением обнаружил несколько на первый взгляд странных, на самом же деле вполне логичных и даже, можно сказать, заурядных вещей.

Начнем описание с головы. С головой действительно было чудно. Та её часть, которая обычно страдала на шестой или седьмой день после на неделю затянувшейся вечеринки, как будто напрочь отсутствовала. Сперва у Феликса возникло смутное подозрение в том, что его обкололи каким-то сильнодействующим местным наркозом. Но обезболивающее даёт тяжесть и ощущение затёкшей конечности при разморозке, Голова же теперь скорее напоминала наполненный гелием воздушный шарик, лёгкий как перышко, рвущийся в небо, и почти отрывающим костное тело от опостылевшей тверди. «Левитирую», — подумал Феликс. «Тянешь меня вниз» — безмолвно ответила голова.

— Это должно быть корректор так постарался…? — предположил наш замечательный друг, — интересно, расщепление личности изначально входило в задачи Карла, или это баг?!

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — удивилась голова, выдавив из себя нечто вроде сдержанной улыбки. — Я много лет пытаюсь до тебя достучаться и то, что ты меня наконец услышал можно было бы считать обстоятельством отрадным, если бы я давно не перестала надеяться и ждать.

Здесь он впервые подумал, что возможно Карл и не при делах, а просто случилась наконец белая горячка которой так долго ждали друзья и соседи. Раньше это предположение его бы испугало, то теперь все эмоции куда-то исчезли вместе с головой, печенью, желудком, суставами и прочими органами обычно остро реагирующими на отрезвление. Впрочем, голова была по прежнему на своём месте, в чем Феликс имел счастье убедиться, вцепившись в неё руками. Просто и тело, и сознание и окружающий их мир воспринимались совершенно иначе. И даже то, что голова разговаривала с ним можно скорее было определить как метафору, или искусственный интеллект знает, что это был за технический приём!! Он понимал, что реплики головы рождает его мозг и никакого реального расщепления личности в действительности не наблюдалось. Просто теперь Феликс видел собственный организм как научно популярное видеопособие по анатомии, снятое британскими учоными на одной из студий ВВС…

Дальше больше. В доме царил хорошо структурированный бардак. Такое впечатление, что покуда Феликс спал (или не спал, а просто дремал, бродя во сне) в доме хозяйничала поисковая группа со служебными собаками и ордером на обыск. Всё было несколько раз кряду перевёрнуто вверх дном. Все вещи, включая различные мелочи и казавшиеся невосполнимыми утраты, валялись не на своих местах, но в расположении их угадывалась и даже просматривалась некая закономерность, как будто какой-то безумный математик специально создавал чрезвычайно сложную и красивую последовательность.

— Никто третий кроме нас двоих на такое не способен, — напомнила услужливо его голова. — Припомни, кто вообще заходил сюда в последние дни?!

С последними днями вообще было тяжело. В памяти они напрочь отсутствовали, последнее чёткое воспоминание относилось к прошлой среде, 25 декабря, когда Феликс вышел в магазин за макаронами и внезапно почувствовал зов. Зов тоже пришел не привычным путём, деликатно предупреждая организм заранее о необходимости перезагрузки, а заявил о себе сразу же во всей своей торжествующей правоте. Вернее было так. Сначала Феликс успел купить макароны, консерву из сайры в пряном масле и заглядывался на соцветие брокколи, как вдруг засосало под ложечкой и в голове оформились слова:

стихотворение Александра Блока в авторском исполнении…

В моей душе лежит сокровище,

И ключ доверен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине…

Феликс резко развернулся и пошел прочь из овощного отдела. На выходе он нос к носу столкнулся с Рэмкой.

— Привет, великий укр…

— Привет подпольным миллионерам. Слышал, ты нашел престижную работу, а потом облажался и тебя выперли оттудова…?

— Извини, мой возлюбленный неприятель, но жизнь коротка и стремительно летит мимо. В данный момент я тороплюсь её догнать!

— Притормози на полшага, я с тобой…

— У тебя есть сто рублей? Мы могли бы выгодно вложить их в развивающие нейроны мозга практики.

— Говорят, алкоголь приводит к деградации мозговых клеток…

— Те, кто так считают либо ничего не понимают в мозге, либо хотят чтобы наши нейросети пребывали в девственном недоумии…!

— А сто рублей зачем? Из принципа…? Ты же миллионер?!

— Какие-то непорядочные люди заморозили мои счета.

— Да ну!? Поди нелегко быть богатым!?

— Как два пальца. Собранная мною команда профессионалов уже работает над проблемой.

— До Нового года управятся?

— Будто бы должны.

Говоря на ходу, они переступили порог вино-водочного. Первую пили из горла, в излюбленной подворотне, которая запиралась нынче на кодовый замок. Ловкие пальцы Феликса не задумываясь выдавили нужную комбинацию.

— Технично, — восхищенно взмахнул головой Рома, — твоя козырная работа не с медвежатничеством случаем была связана…? Раньше не замечал за тобой такой способности выкидывать трюки!

— Долго рассказывать, но нет. Пожалуй это больше имело отношение к возможностям мозга…

Дальше последовательное течение событий прерывалось. Но на месте, которое во времена прежних мистических путешествий представлялось зияющим бездонным провалом во времени и пространстве громоздилось какое-то невероятное сооружение: не то сказочный замок, не то башня из слоновой кости, разве что только не башня, а целый Эмпайр-стейт-билдинг. В анфиладе комнат, символически отображающих собой внутреннее вместилище головы, ярко сияла иллюминация, в фонтанах лились струи шампанского и посетители в белоснежных, как халат Гуннара смокингах сновали туда-сюда. Тихо играл оркестр, музыка переливалась, как брызги игристого… Все лица приходящих и уходящих были хорошо знакомы, хотя по именам Феликс никого не мог припомнить. Вообще, обретя паранормальные способности, он теперь испытывал невероятные трудности с вербальной коммуникацией, хотя легко мог считывать мысли. Беда в том, что передавать ответ тем же путём получалось далеко не каждый раз, иногда приходилось прибегать к старому патриархальному способу связанному с использованием речи. Речевой аппарат работал как механизм с плохо промазанными шестерёнками, каждое слово вылезало с трудом, желваки напрягались как бицепсы во время работы с железом, язык с трудом ворочался в пасти будто набитой клейковатой рисовой кашицей…

Потом он прогнал всех вон из рая, испытав неотложную потребность остаться наедине со своими энергиями, потом сидел на лестнице снаружи своего дома, помахивая свешенными ногами и пил из горла палёную водку с отвратительным привкусом.

ПЕРВАЯ В МIРЕ РЕСПУБЛИКА НА СОЛНЕЧНЫХ БАТАРЕЙКАХ, — вспомнилось вдруг ему. И тут возникла поисковая команда ихних. Через него просто перешагнули или прошли насквозь, только собака глухо заворчала, натянула поводок и клацнула у самого носа зубами.

— Ничего личного, — сказал кинолог. — Просто не любит пьяных.

Феликс применил к псу весь спектр своего демонического обаяния и скоро тот лизал ему лицо, подобострастно подметая хвостом струящийся сквозь серую дымку светоносный эфир.

— Имитатор, или настоящий? — спросил Феликс у кинолога, почёсывая ризеншнауцеру холку. Собачнику вопрос не понравился.

— Меньше знаешь, убедительнее спишь, — резюмировал тот. — У меня на довольстве почти пару десятков особей, не могу похвастаться тем, чтобы кто-то из них выделялся какими либо необычайными навыками, разве что у одного горят в темноте глаза, освещая мою сумрачную дорогу…

Потом один из солярников, должно быть главный в отряде, наклонился над Феликсом и ласково уговаривал повиниться во всём перед будущим, которое такие замшелые пни как продавец игрушек крадут у сознательного человечества. После приехали менты и упаковали его прямо здесь на пороге… Кажется от них он узнал, что уже пятница, 27-е… Потом был лабиринт с Минотавром в середине и нитью Ариадны-Крим, представляющей из себя тускло бликующий истонченный лунный луч. И вот, прорвав заколдованный круг сегодня 31-го в двенадцать пополудни Феликс Радловский проснулся дома, Все было в новинку, кроме невероятной сухости во рту. Должно быть и голова раскалывалась, и нутро выворачивало наизнанку и поднимались из груди удушливый волны раскаяния, вины и ужаса, только Феликс больше не ощущал этого.

— Зато я ощущаю, — страдальчески скривила кислую рожу голова. И Феликс поверил ей, поскольку привык доверять себе. Однако предстояло подняться и привести дела в какое-то предвосхищение порядка. Что он и сделал.

31.12.2019; 14-17…

Феликс вышел на остановку в Кореизе, потоптался надеясь повстречать кого-то из знакомых. Людей было мало, все они куда-то спешили и проскакивая мимо, как показалось нашему другу отводили взгляд. Прежний Феликс, пускай и был небожителем, заподозрил бы тут нечто неладное, нынешний парил так высоко, что лишь снисходительно оскалился после того как один из односельчан не ответил внятно на его приветствие. «Скоро они всё поймут, — бегущей строкой проплыла зрелая мысль, — начнут локти кусать, да ничего уже не исправишь. Хотя какое мне дело до их ничтожных страстей? Не собираюсь же я им мстить, это всё равно что обижаться на тараканов, которые устроили себе фаланстеру в сифоне под мойкой во дворе. Люди, конечно же, лучше тараканов, только вот режь меня, убивай не пойму чем. Но таракана я раздавлю без жалости и сожаления, а человек будь он с разы ничтожней любого насекомого не заслуживает подобной участи. Нет, я не стану равнять это место с землёй, как Гоморру. Лучше сделаю для них что-нибудь доброе. Им всё равно жить со всем этим. И им будет стыдно, когда они поймут насколько безжалостны были ко мне. Однако я не отступлю от своей цели…»

Размышляя так, или просто читая эту нескончаемую строку на внутреннем невидимом мониторе, Феликс забрёл в овощную лавку на рынке, то место где неделю назад его посетил вестник судьбы, пока он присматривал на ужин брокколи. Здесь он впервые ясно увидел насколько непроходимая пропасть успела перед ним разверзнуться. Продавщица буркнула нечто нечленораздельное и проскользнула в подсобное помещение, отказываясь обслужить покупателя, несколько посетителей шарахнулись врассыпную и Радловский остался совершенно один в опустевшем, заваленном одними овощами пространстве.

— Прям бери что нужно и уходи! — громко пригрозил он, подхватив в левую руку большую связку сладкого фиолетового лука и несколько раз тряхнув её на весу. Продавщица зашелестела в своём укрытии, проворчала что-то невразумительное, но наружу не выглянула.

— Ты живёшь здесь, дубина, — едко отозвалась собственная голова. — За всё придётся платить, причем с процентами. Собственно, ты уже платишь по недавним счетам.

— Похоже я правда сотворил нечто пугающее? — обратился невозмутимый Феликс к внутреннему голосу.

— Пока нет, но ты открыл им спектр своих возможностей. Ты имел неосторожность показать себя тем, кем на самом деле являешься. Теперь добрые граждане опасаются, что в любой момент эта идеальная машина самоуничтожения сработает и тогда всем оказавшимся рядом мало не покажется.

— Мама-дорогая! — возмутился Феликс. — Похоже ты с ними заодно!!

— Я несу ответственность за твою безопасность и единственный способ сохранить голову на плечах — прислушаться к моему голосу.

«Не буду продолжать диалог, — решил Феликс, — всё равно это ни к чему не приведёт. Это не моя голова, это какая-то дрянь, которую я очевидно подцепил, когда Никитос делал мне операцию на открытом головном мозге. Необходимо выпить, чтобы заглушить его/её брюзжание. Нет, пить нельзя. Пора восстанавливать ресурс организма. Зайду к Рэмику домой и отправлюсь в горы, купаться в источнике…»

— Рома лежит убитый, — предупредила голова. Радловский сдержал данное себе обещание и не среагировал.

«А еще может статься, что Никитос не всё из меня выковырял. Что если эта вражеские голоса атакуют?»

— Единственный враг человеку, это ты сам… Солярники призваны дать людям лучше понять себя, сделать их жизнь осознаннее и счастливее!

«Ну да, конечно… Просто тоталитарная секта какая-то, зашибись…!» — Феликс потоптался еще немного, потом громко выкрикнул:

— С Новым годом! Ухожу не расплатившись.

На этот раз продавщица вняла угрозам и высунула голову.

— Давай быстро, что там у тебя, — процедила она. Феликс расплылся в улыбке, разводя руками:

— Извини, Лена! Финансы действительно на нуле. В следующем году.

— Запишу в кредит, — смилостивилась та. — Запишу на Нату, с ней рассчитывайся…

— Очень щедрое предложение, но вынужден отказаться. Ты добрая женщина, я этого не забуду.

— Бери что нужно, — настояла на своём продавщица. — Не хватало еще, чтобы по моей вине с пустым брюхом Новый год пришлось встретить.

— По моим данным лечебное голодание способствует гармонизации небесных сфер. Слушай, а что это сегодня все пялятся на меня, как на зачумлённого…?

Продавщица, должно быть вспомнив некую неприглядную правду о Радловском, сказала еще более требовательным и совершенно отстранённым голосом:

— Бери что нужно и уходи.

Феликс набрал кило два картофеля, пару красных перцев, одну сладкую луковицу и потянулся за давно чаемой брокколи.

— Совесть имей! — осадила продавщица. Феликс одёрнул было руку. — Ладно, бери и шуруй отсюда на полных парусах, — переделала она, отмахнулась. В этот момент в овощной отсек заглянул Пак, увидел Феликса, попятился, понял, что тот заметил его, замялся, неловко улыбнулся, покашлял…

— Привет юристам! Как солить корейскую морковь?

— С наступающим тебя… Какая еще морковь?!

— Ты же кореец, должен знать…

— Понятия не имею.

— Я думал, адвокат по природе делает вид, что знает всё… Ну ладно, рад был встрече.

Иван повертел головой, как будто желая убедиться что нигде поблизости не спрятана вебкамера, протянул Радловскому руку, а когда тот затряс её вцепившись своей клешней тихо сказал:

— Нужно уточнить пару вопросов… Встречаемся через пять минут в яме за пивняком.

На место встречи адвокат явился с опозданием.

— Похоже у нас проблемы, — заявил он на ходу, не прекращая озираться. В первую очередь у тебя, но меня ты скорее всего также втянул…!

— Говори по существу.

— Тебя искали люди из ГРУ, или как там у них эта структура теперь называется. После того, как забрали Тихого…

— Тихого? Забрали?

— Помнишь стрельбу в Оползневом, на день последней советской Конституции? Твоего соседа положили, потом в ходе следствия определили, что он служил в частном батальоне у небратьев!?

— Это гнусная клевета! Дух был истинным и истовым патриотом России. Единой России. Не той, которая партия. Державы.

— Факты свидетельствуют об обратном, а я как юрист подтверждаю, что сфабриковать подобное обвинение крайне сложно.

— Мне наплевать на факты.

— Следствие пришло к выводу, что твой Игорь получал приказы непосредственно от Бориса Николаевича. Как раз в прошлую среду его и повязали, а в пятницу спецназ приходил за тобой. Ты как раз релаксировал тут наверху, в «Кипарисе» с заезжими гастролерами и своим другом Ромой. Когда они вошли, то кинулся их обнимать и рассказывать какие-то байки про то, как людей хватают на улице и превращают в роботов. Вспоминал со слезами про свою бывшую женщину, говорил что убил её и она на глазах твоих превратилась из человека в куклу. Сперва они пытались тебя увести с собой, заломили руки, положили лицом на стол. Ты то всхлипывал, то начинал хохотать, то взбрыкивал и начинал дрыгаться как танцор брейк-данса и всё приговаривал: «Родненькие мои, милые, наконец вы пришли, теперь я в безопасности. Тут появился я: «Какое обвинение вы предъявляете моему подзащитному?» Но и они не лыком шиты: «Мужик, отвечают, тут тебе не Америка, мы не можем выдавать гостайну». Однако те двое, что тебя держали, гляжу отпустили. «Сделаем так, — говорит наконец их главный, рожа знакомая, — пусть приходит сам после Нового года, оформим явку с повинной…» «Объясните мне одно, — говорю, — в чем именно мой клиент должен виниться?» А он мне: «Мы хотим всё сделать по-доброму. Если он полагает, что чист перед законом, или что есть в стране хотя бы один человек не заслуживающий наказания, мы придём во второй раз после Рождества. И тогда составим такой обвинительный акт, что никому больше мало не покажется! И тебе тоже, Пак, имей ввиду!» Я ему: «Откуда знаете мою фамилию?!» А он дал отмашку своим, они по машинам и были таковы. Начальник напротив входа в «Кипарис» остановился, опустил стекло и говорит мне: «Только объясни ему, Иван, чтобы без глупостей! Пусть даже не думает в бега пускаться, понял!? Это будет равносильно признанию вины, а тебя как соучастника привлечем…!» Водителю отмашку дал и сказал: «Поехали!» Тот газанул и их не стало. Только клубы дыма на дороге. Теперь делай из всего этого выводы! И за что мне такое наказание!? Я ведь к тебе по-человечески проникся, а ты меня подставляешь вон как!

— Ты это серьёзно!? Слушай меня внимательно, Иван… Парень ты вроде как неплохой, но это ведь ты меня с Тихим свёл и в безрассудном виде заставил кабальный контракт подписать. Так что не нужно перекладывать ответственность…

— Причём здесь контракт. Одно дело фирма, занимающаяся научными стартапами, а другое мутные делишки Тихого… Нужно думать, на что подписываешься.

— Будем считать, что наш разговор прерван. Я тебя услышал. Рекомендую сегодня же собрать вещички и раствориться, потому что адвокатская практика завершена.

— Не вздумай глупить. Я же слово дал, что ты сдашься.

— Мужик хозяин своему слову. Слово дал, слово взял… Не ссы, я в бега пока что не собираюсь… О твоей безопасности забочусь, чурка ты узкоглазая…!

— Знаешь что…! — попытался рассердиться Пак, но Феликс хлопнул его по плечу и поспешно покинул место встречи.

31.12.2019; 14-44…

В дом Маклухи он вошел без стука, вернее на ходу стукнув кулаком о косяк двери и не дожидаясь ответа. Пересек кухню и холл, прежде чем наперерез из разных комнат выскочили жена и дочь Романа, и подруга дочери. Дочь у Маклухи была не родная, а падчерица, но на защиту отчима бросилась с завидной преданностью. Расторопный Радловский успел поставить блок, иначе эта бешеная кошка в мясо разорвала бы когтями щёку…

— Каплю уважения! — рыкнул он. — Гость в доме — как-никак священная корова!!

— Желанный гость, — прошипела Гуля, жена товарища. «Или сожительница, — язвительно подумал мстительный Феликс, — пройдёт время и он обязательно одумается, оставит эту драную выхухоль с её ужасной семьёй и воротится в крепкие узы нашего братства…». Он не учёл собственную сверхспособность диктовать мысли на расстоянии. Чужие жена и дочь еще сильнее ожесточились.

— Я конечно догадывалась, что все русские мужики дегенераты, шакалы и уроды!!! — выплеснула накопившееся Гюльнара, — но чтобы ваша трусость и подлость простиралась до такой степени!!! Каким уродом нужно быть, чтобы позволить себе ударить женщину!?

— Здорово она нас припечатала, правда? — сурово усмехнулась голова.

— Отвянь! — отмахнулся от неё Феликс мысленно. Гуля реплики головы не слышала и потому последнюю ремарку приняла на свой счёт.

— Я тебе так отвяну, псина ты шелудивый, что у тебя ни разу в жизни никогда больше не поднимется! Но ты можешь меня тоже убить, как и свою невесту!! Или она не невеста!? Такие как ты не женятся и порядочные твари не раздвигают перед вами ноги!!

— Сама себе противоречишь, — Феликс опустил руку, потому что падчерица Маклухина успела сломать все ногти об его разодранный локоть и ретировалась. Боковым зрением он всё-таки продолжал следить за флангами. — Если такой как я может иметь отношения только с подзаборной тварью, как ему вообще удаётся поднять руку на настоящую женщину? Или он превращает её в человека самим фактом избиения?!

— Опять эти жалкие отговорки!! Как будто, если женщина надела короткую юбку или ярко накрасилась, она сама виновата в том, что её изнасиловал такой же как ты…!!

— Минуточку! Я в жизни никого не насиловал, любая женщина вешается на меня после десяти минут простого дружеского общения. Хочешь проверим? Учитывая крайнюю степень твоего предубеждения, Гюльчитай, я уломаю тебя за полчаса. Ну так как, договорились!?

— Урод!! — фыркнула Гуля, но видно было что её запал неожиданно иссяк.

— Это должно расценивать как «да»…?

— Балбес!! Ну разумеется, нет!! Ни в коем случае!!

— Прости, я подзабыл женский язык, давно не пользовался пикапом… «Ни в коем случае» следует понимать как «может быть»…? Или: «я подумаю»? Или возможно: «обязательно проверим, но в другой раз»!?

— Похотливый енот!!!

— Прости, но я вынужден ответить тебе отказом. А слово моё твердо и несокрушимо, как диабазовая скала. Потому что ты — жена моего друга…

«Или не жена, а японские боги знает кто…!» — ехидно подсказала злопамятная голова.

— Цыц, скаженная! — гаркнул на неё наш герой. — Извини, Гюльчитай, мне пришлось принимать участие в одной научно-испытательной программе, что дало неожиданные побочные эффекты.

— Не можешь скрывать странные мысли, которые постоянно лезут в голову? — догадалась Рэмкина жена.

— Угу. Что-то вроде того. Иногда это работает и в обратную сторону.

— Бедненький, — она провела рукой по его щеке, — теперь все женщины точно будут обходить тебя за версту.

— Не думаю. Есть у тебя пластырь, а то твоя малая всё-таки здорово располосовала мне руку.

— Принесу аптечку. Там есть перекись, иод и клей…

— Я слюнями обработаю, так что пластыря будет вполне достаточно. И позови мужа. Он мне по делу нужен, сегодня никакой экстремальной йоги, обещаю.

— Вы с ним больше никогда не встретитесь, — твёрдо заявила Гюльнара. — Все вопросы будут решаться через меня или Рафаэллу…

— Не боишься оставлять рядом со мной дочь? Мой нечеловеческий шарм распространяется на всех женщин, не исключая и малолеток. Однажды я шел по кладбищу в сумерки, и на меня запала местная сумасшедшая. Так самая старуха, что завывая собирает полевые цветы, бродя среди могил. Беззубую бабку так одолело вожделение, что к ней внезапно даже вернулся дар человеческой речи. Речь её стала течь как горный ручей и обволакивать меня, как дорогое греческое оливковое масло. На мгновение я почувствовал себя Шахрияром, которому наложница рассказывает свои сказки. Я был недалёк от того, чтобы уступить старой ведьме. Да и сама старуха куда-то исчезла, на её месте возникла девочка-подросток с едва оформившимися сиськами, в точности как твоя Рафа. Она наклонилась, задрался сарафан, а под ним не было ничего, только девственный золотистый пушок, едва-едва проступивший…

— У меня грудь четвёртого размера, идиот!! — перебила его Гулина дочь.

— Всё верно. Это твоя мама плоскодонка…

— Тебе нужен Роман!? — ледяным эхом отозвалась Гюльнара.

— Необходим, — низко преклонил голову Феликс. — Сказать, что как воздух было бы преувеличением. Но знаешь… Если суммировать наши интересы: твои, мои, девочкины и его, получится что это вопрос чьей-то жизни и смерти. Возможно не моей, не хочу заранее никого пугать.

Гуля молча распахнула ногой дверь в спальню. Рома лежал на полу у изножья огромной двуспальной кровати, обильно пуская слюни. Лицо его было зелёным и перекошенным.

— Посмотри, что ты с ним сделал!!

— Знаешь что, Гюльчитай… Всё могло быть иначе, не будь муж твой (или не муж, хотя это подлая, крайне некрасивая мысль) не был слабак. Месяц, поди будет теперь прыгать на четверкньках скрючившись, как австралопитек денисовский, отходить от удара русских богов. Ей-бо, Гюль-читай, ты поставила не на ту лошадку. То что твоего мужика убивает, только делает меня сильнее…!

— Сволочь ты всё-таки, Феля Радловский! — жена Маклухи достала из аптечки перекись, обработала исцарапанный Рафаэллой локоть, залила БФ-ом. — Убирайся подобру-поздорову, и забудь если можешь дорогу в наш дом. Иначе, мамой клянусь, прокрадусь однажды к тебе и пока будешь спать засажу осиновый кол в горло!

— Феликса Радловского уже пытались не однажды убить. Предупреждаю, что это невозможно. Я как Цезарь или Кришна, сам покину ваш мир, когда мне надоест.

— Цезарь вроде не пытался, — сказала Рафаэлла. — Покушение на него удалось.

— Как знать? — загадочно поведя плечами усмехнулся Феликс, — как знать…

Он развернулся и пошел прочь, через анфиладу, а потом огородами.

«Любопытная деталь, — обратила его внимание голова, — этот дом до странности похож на тот театр абсурда, что порою разворачивается у меня внутри…»

«Действительно, — внутренне кивнул Феликс, — не означает ли это, что на самом деле это мой дом, а люди занимающие его не более, чем недоразумение…? Или это означает, что они только твоя проекция, то есть отражение меня самого в моём же сознании…? Или таким образом раскрывается внутренняя наша глубинно-духовная связь!? Без поллитры тут не разберёшься, а пить пока не настало время… Большая охота всё же кажется началась, или вот-вот начнётся…

— Феликс, — окликнула его Рафаэлла у калитки, — а чем кончилась та сказка про старуху?

— Про какую еще старуху?

— Про безумную потеряшку с кладбища…

— Это не сказка, а быль. Она хотела высосать из меня жизненные соки.

— Чтобы ты стал сморщенный и немощный, как она, а она такой, какой представлялась тебе!?

— Нет, конечно… И да… Всё сложнее и проще, чем кажется. Она не брезговала любым семенем, дабы продлить свою странную полупризрачную жизнь, но в основном ей доставались какие-то забулдыги, почти бомжи. Или не почти. А тут я едва не обломился.

— Что с ними случалось, когда она получала своё?

— Да ничего особенного. Это как секс по телефону, только намного изощрённее. Некоторым не повезло, и после того как они кончали они видели её лицо. А другие приходили в себя уже после того, как старушки не было рядом… Эти начинали бродить вокруг кладбища в поиске случайных связей… Возможно кто-то из них тоже стал со временем оборотнем. Но ведь наше общество нетерпимо к мужчинам занимающимся ритуальной проституцией. Их почитают насильниками…

— А ты что?

— А меня разбудил вяхирь. Это такой голубь размером с курицу. Когда она уже расстегнула мне ширинку, он сел на ветку кедра, свисающую над оградой, и заорал: «Чекушку!!! Чекушку!» Не слышала никогда, как вяхирь курлычет? Именно так. Я встрепенулся, Увидел её блудливо выпученные безумные глаза и кривой беззубый рот и оттолкнул её от себя. Она сказала, что я насмерть влюблюсь в нелюдь, прокляла, типа. Я пожал плечами и пошел домой.

— Из-за тебя нам придется встречать Новый год без папы, — сказала Рафаэлла не то с осуждением, не то просто озвучивая очевидное.

— Ты бы хотела, чтобы я пригласил тебя встретить с собой?

Девочка кивнула, серьёзно посмотрела ему в глаза.

— Хорошо. Я постараюсь пригласить тебя.

— Не тормози. До Нового года осталось всего девять часов.

— Не торможу. Обещаю, если буду встречать этот Новый год, сделаю это вместе с тобой. Ты ведь понимаешь, что тебе не светит ничего, кроме дружбы?

— Вот еще!! Ты не в моём вкусе. И зубов у тебя раньше не было.

— Теперь зубы на месте.

— Поздно теперь… Не могу забыть, как ты лыбился, а из пасти торчали гнилые пеньки.

«Выходит Крим была права, — думал Феликс, поднимаясь в Гаспру, — белоснежная улыбка на тридцать два всё же имеет значение»…

31.12.2019; 15-35…

Ему пришло на ум посетить тётю Нату в её заведении. Рафаэлла разворошила в нём ворох чувственности с которой лучше было разобраться сразу.

На самом деле ему просто нужно было убить время, оставшееся до точки великого перелома и он очень не хотел проводить эти недели, дни, часы наедине с головой. То, что игра начинается, Феликс почувствовал едва продрал глаза, еще не понимая что именно произошло (он и теперь ничего не понимал) и даже не успев расслышать зов собственного альтерэго.

— Они должны сделать первый ход, — объяснял Юсуп при последней их встрече.

— Кто они?! Ихние. Если нам повезёт, те кто за ними стоит. Для этого необходимо фантастическое везение, плюс удачное стечение обстоятельств.

— Почему ты думаешь, что за KSV стоит еще кто-то? Может они сами по себе.

— Это исключено. Такие люди не устраивают самодеятельности.

— Вольдемар говорил, что организация достаточно древняя и пользуется безупречной репутацией во всей Европе…

— Правильно. Поэтому и должен быть заказчик мирового уровня. Находящийся у самой верхушки иерархической пирамиды. В идеале в проект должны быть вовлечены все ступени иерархии, но те кто находится ниже могут не видеть полноты картины. Гуннар может не знать заказчика, хотя конечно имеет на руках список всех возможных и даже вероятных партнёров своей корпорации.

— Это сильно смахивает на конспирологическую теорию.

— Это не теория, братка. Это практика.

— Ладно. Как я должен отвечать на их действия?

— У тебя самая сложная и в некотором роде неблагодарная роль, требующая от тебя одного из самых непопулярных героических качеств. А именно терпения. Ты не должен ничего предпринимать, не должен пытаться из как-то провоцировать, когда они начнут свою игру не должен делать вид, что заметил усилившуюся активность. Ни в коем случае не пытайся выйти на связь со мной или с Никитосом. Я позабочусь, чтобы за тобой приглядывали, но полной безопасности гарантировать не могу. Мы всего лишь на всего дилетанты, которым приходится вести войну с превосходящими силами умного хорошо обученного противника. В общем, прямо скажу, шансы выжить и сыграть в ничью крайне невелики, а победить практически невозможно.

— Что они сделают со мной, если я попаду к ним? Утилизируют?

— Вряд ли. Принудят к сотрудничеству.

— Я не стану вести с ними переговоры.

— Они умеют убеждать.

Тогда Феликсу показалось, что речь идёт о физическом или медикаментозном принуждении. Одного его старого друга когда-то держали в психушке, за то что тот не сумел найти общего языка с начальством во времена прежней страны. Старик был маньяком, который повсюду искал попранную справедливость и готов был бескомпромиссно выступать против любого её нарушения. В последний раз Радловский встретил того в девяносто четвёртом году в Донецке. Дядя Юра (не путать с двоюродным братом Феликса, сыном Наты) нес огромный красный транспарант с белыми буквами, который при необходимости готов был отбиваться от «Беркута». Он был настоящим психом и Феликс до конца не был уверен, что это последствия карательной психиатрии. Любого человека можно легко сломать, но дядя Юра не выглядел сломленным. Скорее его обычное состояние можно было охарактеризовать как устойчивую маниакально-депрессивную агрессию…

Услыхав глас внутри головы он понял, что ошибался. Для того, чтобы попытаться сломить его волю, солярникам больше не требовалось вводить в организм какие-то препараты или подключать к нему электроды. Их оружием выступал его собственный мозг, который сделался расшарен и податлив, так что они могли влиять даже без помощи удалённого Никитосом корректора. Наверное этот голос попытается отвоевать как можно больше пространства внутри головы, а потом вышвырнуть самого Феликса наружу, как коварная лиса зайку в русской народной сказке.

Наташа пила чай на открытой веранде, тянущейся вдоль старого санаторного корпуса, выкупленного в аренду на три года. Куклы в солнцезащитных очках и пестрых пледах расположились в плетёных креслах, очевидно ожидая вечернего наплыва постоянных клиентов.

— С наступающим, Ната… — небрежно бросил Феликс, роняя на стол коробку дешевых шоколадных конфет и коробку с пахлавой. Как идёт бизнес?

— Ты еще спрашиваешь, душегуб. Благодаря тебе мы поставлены на грань выживания. Мои девочки гаснут одна за другой, солнца на них уже не хватает. Посетители бегут как крысы с корабля. Неделю назад мы с Юрой и Иваном кое-как выводили доходы в ноль, но теперь пошли в минус. Если ты не найдёшь для меня выхода, придётся тебе продать свою развалюху, чтобы закрыть долги!

— Приехали! Напомни, с какой это стати я должен брать на себя твои риски!?

— Во-первых мы семья. Я и Юра — твоя единственная родня, и какой бы ты ни был сволочью, я не верю что ты отдашь нас на растерзание коллекторам.

— То есть, я должен лечь под нож, подставиться за вас двоих? Вот уж, действительно, родственная взаимовыручка.

— Я так и знала, что ты не захочешь поступить благородно. Ну что же, давай по-плохому… Ты — единственный представитель KSV с которым у нас остались контакты. Твоя подпись стоит на договоре между нашим ООО и корпорацией. Выполняй обязательства фирмы или если неспособен на это — бери на себя наши долги!

— Вот уж здорово! Из корпорации меня уволили, мои счета заморожены.

— Твои счета заморозили правоохранительные органы, а не KSV. Нет никаких свидетельств того, что ты по-прежнему не прикрываешь их зад.

— Тебе прекрасно известно, что это не так, тётя Ната. А если не согласна, подавай на меня в суд, привлекай Ивана и Панасюка, да хоть всех продажных юристов на полуострове. Я верю в достоинства нашей судебно-правовой системы.

— Значит, ты явился, чтобы продемонстрировать своё превосходство?!

— Я, Ната, пришел с миром. Сегодня Новый год, вот конфеты и прочая белиберда… Чайку не плеснёшь?!

— Мало тебе моей крови, вурдалак!?

— Тётя Ната, давай вести себя как цивилизованные люди, не опускаясь до низменных страстей… Сколько стоит час с твоей прекрасной игрушкой!?

— У тебя ведь был целый склад таких!!

— Во время инцидента о котором ты должно быть слышала, весь наличествующий товар изъяли как вещдоки. И потом, по условиям контракта я не должен повреждать упаковку непроданного оборудования. Поэтому когда кукла понадобилась Игорю, его перенаправили к тебе, помнишь…

— Не лезу в вашу криминальную деятельность, ничего не желаю слышать. У меня интернет-кафе, документы в полном порядке.

— Вот я и хочу арендовать оборудование на один час. По стоимости траффика. Какую входящую скорость вы гарантируете?

— Деньги вперёд! Если заряда у девочки не хватит, я тебя предупредила.

— Какие деньги, тётя, совсем ты что ли поводья отпустила!?

— Часовой сеанс стоит четыреста пятьдесят рублей… Стоил в сезон. Сейчас обеспеченного клиента днём с огнём шаром покати, а заряда в батарейках на полноценную процедуру может не хватить. Две лучших моих девочки ушли в кому, их аккумулятор бесповоротно сдох.

— А скажи мне, Ната, ты ведь вроде нормальная женщина не обделённая рассудком. Как будто даже прихожанка храма святой равноапостольной Нины…

— Опять Церковь вздумал хулить, нехристь…!

— Нет, почему же? Я как раз подхожу с вполне христианских позиций, хотя и мыслю исключительно в общечеловеческих категориях. Как ваш священник отнёсся к тому, что ты держишь бордель!?

— Всякая проституция является эксплуатацией женского тела… Мои девочки не совсем женщины, вернее совсем не женщины…

— А-а, вот оно значит как…! — прицепился Радловский. — Выходит они трансгендеры?! Значит, помимо прочего, ты еще и участвуешь в ЛГБТ движении и пропаганде нетрадиционных методов коитуса!?

Человек совсем другого поколения, Наталия Алексеевна сроду не слыхала подобных слов и не горела желанием культурно просвещаться.

— Кто бы говорил!! — перешла от обороны к наступлению она, — сколько ты их продал за это лето!? Десятки прототипов!? Сотни!?

— Мне можно. Над такими как я нет ни царя, ни закона, кроме тех что вот здесь, — и Феликс постучал кулаком по лбу.

— Звук пустоты. Видать нет у тебя за душой ни ч… хрена! И к чему такие не прикасаются, все превращают в дерьмо. Мы только начинали выбираться из нищеты, а тут ты за один день разрушил всё, что я годами выстраивала с таким трудом.

— Твой Тихий, Ната, был тихушником, за что и поплатился. К его падению я нисколько не причастен, хотя и испытываю удовлетворение от того, что эта гнида будет подпирать нары.

— Борис Николаевич оклеветанный подлыми уродами скоро выйдет со свежевыстиранной репутацией. А ты, злыдень, займешь его место, если тебя только не завалят раньше.

— Быстро сдаваться я не собираюсь, хотя относительно первого пункта ты, разумеется права. Такие уроды как твой завхоз всегда выходят. Избавиться от них можно только при посредстве серебряной пули, и то не наверняка.

— Жил и другим жить давал, в то время как вы, Радловские, сами не живёте и не даёте жить другим. Папаня твой такая же блудливая бешеная кобелина, и дядька был такой же пьяный жеребец!!

— Вообще-то, я сегодня ссориться с тобой не собирался, — напомнил ей, или больше себе, Феликс, — а хотел поделиться соображениями, как нам найти выход из сложившейся ситуации…

— По твоей вине, енот похотливый, сложившейся…

— Что это за енотомания пошла у вас на селе!? Второй раз за пару часов слышу этот новый не прикольный мэм… Сначала Гуля, теперь ты?!!

— Какая еще Гуля!? Эта затраханная кобыла, что твоему другу арлекину задарма досталась, после того как в её дырке вся постсоветская страна побывала!?

— Приехали! Знаешь, я не дам так огульно оскорблять женщину, Ната. Не тебе, толстеющая мадам из электротехнического борделя. Вот.

— Ла-ла-ла, конь в белом макинтоше. Вместо того, чтобы раз в жизни взять ответственность на себя…!

— Цыц, Наташа! Не я бегу от ответственности, заметь это. Ты всегда переводишь стрелки, но если и признавать за мной некоторые косяки, то и тогда необходимо признать, что накаруселили мы оба. Однако не я вышел на солярников, ублажал Бориску. И обманом вовлёк самого себя в эксперимент тоже не я.

— Если бы ты слушался, сидел бы теперь в собственном офисе с кондиционером, положив ноги на стол. А я…

— Каждый день, просыпаясь и продирая глаза после сна, я думаю о том, что бы я сделал иначе, если бы мне удалось отмотать время на несколько месяцев назад. Развилка возможностей не так велика, как может показаться на первый взгляд. И я не жалею ни о чём, кроме того что потерял Крим… Но, учитывая кем она на самом деле являлась, это должно быть тоже было неизбежно. Нет, эта война по мне. Даже если наша победа будет горька, как поражение. Так что кончай базарить, Наташа, и становись наконец на сторону света и добра. Потому что они всё равно не примут тебя в свои такой как ты есть. Меня они готовы были поглотить. Я стал другим. Я много потерял и заплатил за эту трансформацию.

— Чего ты хочешь от меня, ирод!? Куклу в кредит!?

— Никаких кредитов и никаких трансакций с этого момента. Только услуги. В одной потрясающей книжке, к сожалению не вспомню сразу ни автора, ни название, но возможно это был Герберт Маркузе, а может наоборот — Людвиг фон Мизес, сказано что оказание взаимных услуг не является актом купли-продажи, потому что не может облагаться налогом. Про приезжих я теперь не говорю, но перед нами не стоит сейчас задача дожить до следующего курортного сезона. Наряду множество более насущных проблем, по виду мелких, но обладающих противным эффектом снежного кома… Во-первых, нужно найти классного компьютерщика или электрика, который исправит проблемы с батарейками. Во-вторых фермеры. Они способны рассчитываться натурой по бартеру. В-третьих — медицина, социалка и коммуналка. Потом — отцы города, давно утратившие право так называться, но сохраняющие некоторое влияние на ситуацию. Понимаешь, куда я клоню!?

— Не вполне.

— Карл создавал свой кукольный театр для того, чтобы сделать людей ближе друг к другу. Его родня смеялась над его простодушием, но затея не так плоха, как кажется на первый взгляд. Что делает людей ближе на самом деле!?

— Кровные узы?

— Польза, тётя Ната. Польза и удовольствие. Взаимные услуги. А что нужно, чтобы люди ощутили себя полезными? Связующее звено. Первый в мире лупанарий на солнечных батарейках, друзья и подруги, созданные приносить другим радость. Удовлетворённый человек добр и сговорчив, в нём просыпается эмпатия, особенно когда неоскудевающая рука дающего начинает ощущать собственную выгоду. И туп приходим на помощь мы, которым они уже обязаны!! Лучшую куклу, Ната, я заслужил сеанс самого лучезарного, ничем не омраченного счастья!!

— Зачем мне нужен ты, если я могу справиться собственными силами?

— Потому что я располагаю к себе людей. Даже солярники это понимали, не случайно же они пытались вовлечь меня… Разглядели неограниченный потенциал, который почему-то незаметен ближним. Зови всех, кто может быть нам полезен, дари им последние свет и тепло и всё это вернётся с лихвой.

— Радловские страшные люди… Никогда не могла устоять ни перед одним из них. Хорошо, что я уже в том возрасте, когда племянник не польстится на мою честь… Бери очки из коробки и выбирай любую. Только следи за индикатором батарейки, не давай ему опуститься ниже красного спектра. Если батарея разрядится до нуля, еще одна моя девочка сдохнет!!

— Сегодня никто не умрёт, — пообещал Феликс, — не в мою смену!!

И, обняв куклу за талию, удалился с ней в номера.

31.12.2019; 17-04…

Когда он вышел наружу, было уже совершенно темно. Наталия неподвижно сидела в кресле, на месте зафрахтованной Феликсом куклы и как и прочие смотрела оцепеневшим взглядом во мглу и даль. На веранде горела единственная желтая лампочка в мутном плафоне, вокруг даже кружилось какое-то дотянувшее до зимы сонное насекомое. Прекрасные создания ивового мира, истинная гордость человеческого разума, в очередной раз дерзнувшего обмануть и переплюнуть природу, совершенные инструменты любви исчезли с веранды. Что делала с ними Наташа в это наиболее благоприятное для её бизнеса время? Пыталась подзарядить при помощи солярия, или просто запирала в темный затхлый чулан, где каждая девочка ожидала своего часа, возможно последнего…? Ни одна из них не могла сравниться с живой Крим, то есть любая профессионалка или даже любительница самого изощрённого из искусств не шла ни в какое сравнение с куклой, даже когда в кукле почти не оставалось заряда, необходимого для имитации страсти и огня. Как ничтожны люди со всеми своими страстями, планами на будущее в которых каждому из них остаётся всё меньше места и смехотворными надеждами! Раньше, когда Радловский штудировал философскую и эзотерическую литературу, не особенно придавая значение разнице между тем и этим, его больно садануло несправедливое, так казалось тогда, положение из учения Георгия Ивановича Гурджиева. Человек, как утверждал мастер, не является сознательным существом, обеспечившим самому себе индивидуальное существование. Немногие избранные доживут до обретения собственного я, лишь единицы достигнут уровня, позволяющего посягать на дар бессмертия. Молодость неблагодарна к Творцу, поскольку совершенно заявляет свои права на идею всемирной справедливости. Ведь нет ни малейших оснований утверждать, что этот мир или какое-то высшее существо наподобие демиурга хоть чем-то обязано лично тебе или же всему человечеству в целом. Трудно это признать, но еще совсем недавно мастер Радловский мало чем отличался в этом вопросе от людей. Он затаил обиду на Георгия Ивановича, а возможно и на саму конструктивную силу, формировавшую столь несправедливый мир. Только недавно, пройдя сквозь огонь, океанические глубины и медные трубы нового рождения, он сполна осознал насколько прав и справедлив был Гурджиев, не желающий подслащать суровую правду жизни сладкой водичкой морализаторства и счастливого финала. «В сущности, происходящее на нашем веку просто конечная реализация галактической стабильности, — благодушно размышлял он, зажигая сигарету и наслаждаясь посткоитальной гармонией с космосом, — кто говорил, что для человечества не лучшее решение исчезнуть, уступив свою нишу более сбалансированному искусственному интеллекту? Разумеется, избранный генофонд следует сохранить для будущих экспериментов с материей…»[1] Докурив сигарету до середины, он погасил её о перила веранды, стряхнув пепел на корявую смокву во внутреннем дворе. Случилось нечто весьма замечательное, и только теперь, насладившись вечером он понял, что именно. Голос в голове исчез, растворился вместе с последними косвенными признаками тяжелейшего похмелья. «Эта фиговина в башке действительно сделала меня лучше, — подумал он вместе с внезапно нахлынувшими слезами, — жаль, что дружбы с её создателями не получилось! Я бы с удовольствием перетёр с этим Карлом за судьбу мироздания и перспективе продолжения биологических форм жизни на планете!» Размышляя про себя, он постучал в маленькое тускло освещённое окошко в апартаменты Наты. (Выходя от своей сегодняшней партнёрши, он захлопнул за собой дверь. Пространство заведения было организовано таким образом, что попасть внутрь можно было только через хозяйку, а обратно каждый выходил своим путём. Оставался правда незначительный риск столкнуться с другим посетителем здесь на веранде, однако любой не желающий афишировать своё участие в проекте компаньон мог сначала убедиться, что снаружи никого нет).

Совсем недавно, буквально на днях Ната установила новую железную дверь с этим самым оконцем, очевидно её утомило общение с людьми, не имеющими никакой возможности платить здесь и сейчас. Тетка Радловского не любила вступать в рискованные кредитно-денежные соглашения. Теперь она долго не отпирала, очевидно решив, что племянник явился за добавкой, потому что девочку вырубило в самый пикантный момент или же вследствие того, что все Радловские — ненасытные и похотливые скоты. Как бы там ни было, Ната была явно несправедлива к нему и он теперь он собирался это доказать. С самого начала им двигало одно лишь проявление благодарности, теперь же к нему присоединилось выражение уязвлённой гордости. Он колотил в дверь всё громче. В какой-то момент от платана в темном дворе отделилась невидимая фигура и беззвучно взвилась вверх по лестнице, другая фигура вышла на свет из той части веранды, что совершенно не освещалась лампой. Дверь наконец распахнулась и на пороге предстал третий. Лицо его показалось Феликсу смутно знакомым. В тот же миг под рёбра ткнули чем-то продолговатым.

— Мне крайне жаль, что приходится вынуждать вас к общению столь некультурными методами, — вежливо улыбнулся молодой человек, чьё лицо Радловский видел раньше. — Если вы дадите мне честное слово, что пройдёте с нами до машины, я прикажу сотрудникам отпустить вас и держаться на почтительном расстоянии. В свою очередь обещаю, что беседа не займёт много времени и мы не станем посягать на вашу свободу. Согласны?

Благоразумный Феликс кивнул, хотя в нём кипела неконструктивная ярость и одолевало желание положить всех троих на месте. Оставалась однако неразрешенной интрига, к тому же ребята явно были не из солярников и не те, что приходили к нему вчера. А в сегодняшней ситуации следовало дорожить любыми союзами, пусть даже непрочными и тактическими. Двое сзади отошли в тень. Третий, молодой, вышел наружу, любезным жестом предлагая Феликсу войти и попрощаться с Натой. Феликс воспользовался этим проявлением доверия. Через минуту он вернулся на веранду, захлопнул за собой дверь и знаком показал молодому человеку что готов к диалогу. Тот молча взмахнул рукой, предлагая следовать за ним и стал быстро спускаться по лестнице, Феликс устремился следом, а две невидимые тени замыкали шествие. Еще через пару минут они трое сидели в хорошо прогретом салоне микроавтобуса.

— До нас дошли слухи, что у вас затруднения с федеральными властями, — начал молодой человек. — Мы надеемся, что вы хорошо понимаете собственную выгоду и не станете, давая показания, освещать наше участие в вашей с KSV маленькой авантюре.

Только теперь Феликс узнал его. Это был тот самый понятливый молодой референт из администрации Главы Республики.

— Вы очень вежливы, — одобрительно отозвался наш необыкновенный герой, — с вами без преувеличения приятно иметь дело.

— Просто в отличие от остальных ваших партнёров мы ценим правовые методы. Было бы крайне досадно отдрейфовать в серую зону, для разрешения наших разногласий.

— Насчет меня можете быть спокойны. Это всё, что вы надеялись услышать?

— Не совсем. Мой непосредственный начальник очень расстроен выходом из строя его игрушки…

— К сожалению, меня уволили из корпорации.

— Мы в курсе ваших разногласий с руководством Солярной республики и предлагаем вам неординарный выход. Вы могли бы стать нашим посредником в переговорах с KSV. Разумеется, таким образом мы не гарантируем вашу безопасность. Однако лица ответственные за решения связанные с политикой корпорации будут понимать, что отныне вы не вполне частное лицо, поскольку принимая недружелюбные действия в отношении вас, они тем самым бросают вызов нам.

— Я подумаю над вашим щедрым предложением. У меня есть ведь время на принятие решения?

— Говоря начистоту, его у вас почти не осталось. Впрочем, мы готовы пойти вам навстречу, и, когда вас арестуют, федералы предоставить вам адвоката.

— Я не сделал ничего такого, чтобы меня…

— Вас арестуют в течение ближайшего часа. Собственно, федералы уже на пути сюда. Я мог бы увезти вас, но советую сдаться им не устраивая погони. Разумеется, адвокат будет отрицать любую связь с моим руководством. Когда вас освободят, а это вопрос нескольких дней, вы должны будете высказаться утвердительно. А сейчас простите, вынужден объявить, что время нашего разговора вышло.

Едва темно-синий микроавтобус скрылся из виду, в лицо Феликса ударил резкий луч прожектора. Радловский прикрыл лицо локтем. В тот же миг чей-то крайне неприятный голос по мегафону порекомендовал ему держать руки на виду и опуститься на колени. Со всех сторон Феликса окружили люди в балаклавах.

[1] Члены редакции выступают категорическими противниками любой евгеники!

31.12.2019; 18-57…

— Никому не охота встречать здесь Новый год, — сказал человек, в кабинете которого висело всего лишь два портрета: один Железного — тёзки Радловского и другой — действующего президента. — Мы, конечно же, могли бы изрядно помариновать тебя здесь до Рождества, да вот беда — в местном отделении полиции нет профессионально оборудованной камеры, а тащить тебя в Симферополь — однозначно не успеешь назад к звону курантов. Поэтому предлагаю компромисс… Вообще-то я никогда раньше никому такого не предлагал, можешь на слово мне поверить. Но для тебя так и быть сделаю исключение.

Человек встал из-за стола и прошелся взад вперёд с удовольствием разминая ноги. Он был грузный, немолодой с плоским заветревшимся лицом, которое на вскидку выражало тотальное разочарование в любых идеалах. Феликс молча разглядывал портрет Дзержинского. Большой человек покосился на часы и недовольно покашлял. Феликс промолчал. Он решил говорить только в том случае, если речь дойдёт до конкретики.

— Значит не хочешь, по-хорошему? — спросил большой человек уныло. Феликс пожал плечами. — Ты, кажется, верующий человек…?

— Я homo scientis, — возразил Феликс и на всякий случай перевёл, не желая подвергать испытаниям терпение большого человека, перевёл сразу же, — по-латыни — человек знающий. Бог для меня не гипотеза, а научный факт.

— Вот оно как… хмыкнул плосколицый, — зубы, выходит заговариваешь, время тянешь… Я не учёный человек, а простой солдат и я тебе так скажу: Не надейтеся на князи, на сыны человеческия, в нихже несть спасения. Твои высокопоставленные друзья ни в чём тебе не помогут, и из той жопы, куда ты так глубоко занырнул, тебя за уши не вытянут. Ты, наверное, думаешь, что борешься с системой, но на самом деле ты просто топишь самого себя, пытаясь отсрочить наказание нескольким отпетым подонкам. А система от вашего противостояния только усиливается. Ничто не консолидирует наш народ крепче, чем испытание перед откровенным злом.

Феликс не понимал его полунамёков. Он наблюдал и делал собственные выводы, совершенно несоразмерные речам большого человека. Следователь, отметил он, представляет собой редкий и крайне опасный типаж так называемого честного служаки, а еще он действительно до странности похож на римского легионера…

— Ладно, — махнул рукой большой человек. — Я иду с женой и внуками встречать Новый год. Оставляю тебя на своих подчинённых, которым ты почитай напрасно испортил праздник. Не думай, что они проявят в ответ отзывчивость и благодарность.

Он сделал несколько тяжелых шагов в сторону двери. Для такого профессионала окружающая обстановка выглядела архирасхолаживающей…

— Десять сеансов экстремальной йоги, и я смог бы поставить вас на ноги, — брякнул в спину Феликс. Наш друг решил идти ва-банк, другого выхода он просто не видел.

— Я не шутки тут с тобой шутить вздумал, — обернулся человек с огромной головой легионера. — Закроют тебя надолго, если продолжишь в том же ключе.

— Я вполне серьёзно. Вы пытаетесь вес сбросить, но не добились реальных результатов. Бросили курить, от чего испытываете страдания почти что морального характера. Вы надеетесь, что это ломка и она пройдёт сама по себе, если перетерпишь. Но, поверьте мне, само по себе ничто никогда не проходит. Чтобы добиться результата недостаточно сидеть и ждать. Необходимо двигаться в правильно заданном направлении. Малейшее отклонение от маршрута и вы оказываетесь совсем не в той точке куда так стремились…

— Наверно ты не понял, с кем имеешь дело.

— Как раз наоборот. Я не пытаюсь вас подкупить, просто хочу показать себя с наилучшей стороны. Чтобы вы поняли, что ошиблись. И сейчас ваше положение куда плачевнее моего, поверьте на слово… Вас избрали своим орудием могущественные и не склонные к сантиментам люди, а возможно и не люди, а куда более могущественные силы. Вам ведь ничего не известно о солярниках, я не ошибаюсь…?

Следователь с явным неудовольствием вернулся за стол, тяжело опустился в кресло.

— Ведь странно всё складывается, вы не задумывались? — продолжал Феликс. Операция, очевидно, федерального значения, вас сорвали с места, пригнали сюда, но вместо того чтобы везти опасного преступника в республиканский центр вы допрашиваете его в чужом кабинете и явно испытываете какие-то неизвестные мне затруднения. Не знаю, в чём меня пытаются обвинить, потому что ничего подобного я не совершал…

— Парень, — перебил тут человек с лицом римлянина, — за год через мои руки проходит от пятидесяти до ста негодяев и мерзавцев. Думаешь, большинство из них не поёт ту же песнь!?

— Думаю, обстоятельства их задержания сильно отличаются и вы это понимаете. Иначе давно бы заткнули мне рот.

Теперь следователь замолчал надолго, упрямо разглядывая стены.

— Пусть мне хотя бы предъявят обвинения…

— Ладно. Ты меня взял врасплох. Обвинений нет. Но тебя точно видели с террористами, устроившими разборки два с половиной месяца назад. Следствие зашло в тупик, мне предложили надавить на тебя, рассчитывая что ты расколешься. Если ты конечно не тщательно подготовленный диверсант, в чем я начал сомневаться только теперь. Скорее всего, парень, эти люди втянули тебя во всё как бы это сказать поласковее…? Без всякого участия с твоей стороны.

— Здесь вы ошибаетесь. Этих людей самих втянули наподобие меня, а после подставили…

— Повторяю, любой бандит плетёт подобные твоим небылицы.

— Действительность намного невероятнее. Я бы сам не поверил на вашем месте, но во всём Крыму развернулся широкомасштабный эксперимент по роботозамещению человечества. За корпорацией Солярная Республика, Solar Krimmi Vabariik… Силы, стоящие за ними еще более угрожающие.

Следователь резко встал, отчего правая половина лица неволько исказилась от боли.

— В психбольнице я уже был, — сказал Феликс, — вы можете в этом убедиться, расспросив одного местного, чудаковатого священника… Не стоит отправлять запрос по официальным каналам, иначе они поймут, что я рассказал вам свою историю. Скорее всего ни к каким последствиям в ближайшем будущем это не приведёт, но вы всё равно сильно рискуете. Отец Валентин оказался крайне осторожным м предусмотрительным человеком. Во-первых, он безоговорочно поверил мне. Во-вторых, не стал резко рыпаться. Возможно именно по этой причине он до сих пор ещё жив…

— Валентин Васильевич Перепелицкий? — переспросил следователь как будто вопреки собственной воле. Радловский кивнул.

— Многие считают, что он чутка не в себе… Ты знаешь, какая история происходила лет тридцать с небольшим назад с его братом…? Он работал в смежном с нашим ведомстве, разоблачал крупных коррупционеров, а потом сам попал под подозрение в хищении вещдоков… Мы думали, его подставили. Потом он помешался на религиозной почве. Нас воспитывали в традициях научного атеизма. Лично я уже тогда тайно крестился, но Василий… Зачем идти на рожон, бросать вызов общественному мнению, это ведь неправильно, не находишь…?

Следователь очевидно внезапно осознал, что нарушил некое неписанное правило и замолчал.

— Спросите у отца Валентина, — настойчиво повторил Феликс. — Меня можете держать здесь, сколько потребуется. Везти меня в изолятор не имеет смысла. Я не сбегу.

— Все говорят, что не планируют побег.

— Правда…?

— Вообще-то нет. Еще ни разу не видел человека, который с лёгкостью готов был провести праздники под стражей.

— Я не люблю новогодней суеты. Хотя в этом году всё на удивление тихо и мило. Но не для меня. Уверен, солярники приготовили еще не один сюрприз, так что лучше я поскучаю под вашей охраной.

— Мне не дано было полномочий удерживать тебя, если только ты не признаешься во всех тяжких. Извини, но я блефовал.

— Я так и понял.

Следователь нахмурился.

— Не нравится мне эта твоя дальновидность. До сегодняшнего вечера считал тебя простачком, а тут оказывается, что у тебя куча масок и ты с лёгкостью меняешь их как какой-то шпион…

— В детстве я мечтал быть таким, как вы.

— На счёт характера моей работы ты сильно заблуждаешься.

— Я это понял. Поэтому и стал инструктором по экстремальной йоге. Между прочим, моё предложение остаётся в силе весь январь. Обязуюсь избавить вас от болей в суставах, лишнего веса и ненависти к себе.

— Я не верю в вашу народную медицину. Со всеми этими эзотерические заморочками…

— Экстремальная йога — система индивидуальных упражнений, составленных с учётом нашего климата и менталитета. Если бы я хотел монетизировать собственную деятельность, давно стал бы миллионером…

— Кстати, — лицо большого человека снова приняло озабоченное выражение. Каково происхождение средств на твоих счетах?

— Поговорите с отцом Валентином. Свидетельство достаточно невероятное, чтобы вы поверили мне на слово, а ему ни к чему лгать. Итак, я отправляюсь в камеру?

— Ты отправляешься ко всем чертям.

— Распорядитесь хотя бы, чтобы меня подкинули до дома. Не люблю Новый год, но не хочу встречать его в дороге…

31.12.2019; 21-00…

К ночи зарядил противный ветер, мелкий занудный дождь бил прямо в лицо, понуждая горбиться, портить осанку. Гээрушники нормальные ребята, но подбросили только до трассы, до Питомника.

— Дальше добирайся сам, — сказал их командир, помощник большого человека.

— Ребят, будьте людьми… Подбросьте хотя бы до Самоты.

— Мы на Севастополь. На тебя и так убили пол дня.

— Как будто я в чём-то виноват… Вы сами меня повинтили в самый приятный момент.

— Вот не гони, только. Специально ведь дали тебе удовлетворить похоть и страсть, дождались пока выползешь…

— Сразу видно вы совершенные профаны в плотской любви. Счастье, это когда выходишь от женщины в вечернюю прохладу, расправляешь плечи и вдыхаешь полной грудью аромат водорослей и кипарисов. А впереди целая жизнь, не привязанная ни к каким мирским привычкам. Сто дорог, неограниченное поле возможностей.

Гээрушник покрутил пальцем у виска, сел в машину и уехал. Феликс остался один на пустой трассе, в непроглядной темноте. Немного потоптался на остановке, не теряя надежды на случайную попутку. Людей совсем не было, не то что в былые годы, когда не протолкнуться было среди пьяных, праздношатающихся, а иногда и агрессивных.

То ли погода их распугала, то ли люди совершенно разочаровались в жизни и устали, но даже петард отсюда не было слышно. Минут через пятнадцать из Алупки поднялся в жопу пьяный Дед Мороз, маленького роста с раскосыми монголоидного типа глазами. Чурка нерусская, подумал бы про него наш Феликс раньше, но теперь он был слишком хорошо воспитан, чтобы хотя бы мысленно прибегать к подобным выражениям. Мороз был в белоснежной шубе не по росту, которая волочилась по земле и до пояса была перепачкана автохтонной грязью. Борода съехала и болталась где-то на уровне груди. Фольклорного персонажа постоянно заносило в сторону на середину шоссе. Если бы откуда-то из темноты неожиданно выскочила машина, она с большой вероятностью сбила бы незадачливого работника кульмассовой сферы, но по счастью Дедушке Морозу удалось дойти до промежуточной точки и с пятой попытки с разбегу заскочить на тротуар. Правда услужливому Феликсу, которому надоело стоять молчаливо наблюдая над безуспешными стараниями ближнего пришлось для этого поймать Деда Мороза за шиворот и втащить наверх.

— Б-благо-дарю…! — заплетающимся языком пролепетал тот и протянул нашему другу на одну четверть полную бутылку водки, которую сжимал в кулаке левой руки вместе с мешком с подарками. В правой руке у Деда Мороза, как полагается, был посох от которого не было никакого проку, поскольку он гнулся пополам всякий раз, когда хозяин пытался опереться и только чудом Деду Морозу удавалось сохранять зыбкое равновесие. Поначалу Феликс обрадовался нежданной компании, но вскоре устал. Дед Мороз постоянно икал, звонко отрыгивал, глубкомысленно пердел, а в перерывах между этими вполне естественными хоть и неблагообразными проявлениями природы болтал без умолку. При этом, используя изощрённые грамматические конструкции, он умудрялся строить невероятно многосложные фразы, ни одну из которых не доводил до конца. Вскоре, махнув рукой на собеседника и совершенно отчаявшись дождаться транспорта, Феликс двинулся на восток. Он миновал поворот на Слободку и прошел еще где-то триста метров, когда в лицо ему засветили чьи-то фары. Феликс прищурился и машинально прикрыл глаза рукой, автомобиль приветственно мигнул ему и промчался мимо. Еще через пять минут шум мотора послышался уже с запада, со спины. Радловский непроизвольно ускорил шаг, машина оказавшаяся розовым внедорожником обогнала его на полкорпуса, резко затормозила и гостеприимно распахнула переднюю дверь.

— Садись, долгожданный…

— Спасибо, проветрюсь.

— Специально из-за тебя тащилась из самого Симферополя. Теперь просто так не выпущу.

За рулём была женщина в темных очках и светлом парике под каре. Галантный Феликс решил не пререкаться с дамой и бухнулся на переднее сидение. Тут же мягкая, но уверенная рука легла ему на ширинку. Раздался щелчок и двери в салон заблокировало. С заднего сиденья раздались характерные икота и отрыгивание Деда Мороза. Феликс дёрнулся было, но вовремя смекнул, что наименее энергозатратным выходом из ситуации будет просто плыть по течению.

— Н-на тебе, как на войне, а н-на войне, как на зв-везде! — пропел блеющим тенором пассажир с заднего сидения.

— Его ты специально прихватила, Ядвига? — поинтересовался наш остроумный друг. — Какими судьбами, вернее, чем обязан!?

— Корни истории берут начало где-то в момент последней нашей встречи. Вскоре после того, как ты пренебрёг моими прихотями, котик, до меня дошли слухи, что ты освободился от своей стервы…

— Давай полегче, — предупредил Радловский, — мои душевные раны еще недостаточно затянулись.

— По-моему, я дала им достаточно времени, золотой… Знаешь, душевные страдания иногда могут быть вишенкой на тортике наслаждений, но предпочитаю обходиться без всей этой душевности… Твои прекрасные солнечные мальчики сильно дисциплинировали в этом смысле, пока не сломались. Хотя живое человеческое тепло ничем не заменишь…

Болтая без умолку, Ядвига умудрялась одновременно на полной скорости нестись по ночной дороге и мастерски массировать промежность Феликса, которая отзывалась ответным позывом продолжить общение.

— Давай притормозим… — попытался было вставить он.

— Извини, заяц, но останавливаться на полпути я в этот раз не собираюсь. Ни в одном из смыслов. Ты мне должен, за то что первым не позвонил, за прошлый раз, когда проигнорил мою прихоть и за сломанного секс-робота.

— Что с ним стряслось?

— Тетя Яся слишком горячая, а у мальчика слишком скандинавский темперамент. Короче, затрахала его до смерти. — Ядвига громко засмеялась, смешок получился достаточно вульгарен… — Теперь, котик, я надеюсь, что ты не подкачаешь. Тебе конечно далеко до твоих игрушек, но я тоже кой-каким наукам обучена. Собираюсь выжать тебя досуха, провести незабываемые зимние каникулы. Не будь я настоящей жрицей Амура, если со мной ты к восьмому числу не забудешь свою гуттаперчевую куклу Хильку!!

— Полегче с выражениями… Крим — всё-таки женщина всей моей жизни, я никогда…

— Замолчи!! — Ядвига настойчиво запечатала Феликсу рот рукой, которую наконец убрала с его причинного места. — Не желаю больше слушать про эту лягушку пучеглазую. Она всегда была дурой и синим чулком, еще тогда, покуда по тебе сохла… Помнишь, как в седьмом классе я лишила тебя невинности, котик!?

Отроческие воспоминания 3D картинкой вдруг встали перед глазами Феликса.

Две девочки. Одна к своим четырнадцати уже совершенно отчетливо сформировавшаяся, с ярко выраженными округлыми формами. Другая действительно пучеглазенькая и большеротенькая, напоминающая сегодняшнего Карла Мяаэ — вот откуда это ускользающее ощущение, что они уже были знакомы, с такими же как у Карла торчащими в стороны жесткими вихрами, подстриженная под мальчика. Вся как будто собранная в математическом классе из циркулей, транспортиров и угольников, плоская как доска, но с потрясающе длинными ногами. У Яси ноги тогда были единственным слабым местом, зато она обладала таким несомненным достоинством, как плавно качающаяся из стороны в сторону выпуклая гигантская корма. Яся специально выбрала место впереди Феликса и во время занятий он физически неспособен был оторвать взгляд от её здоровенной задницы, открывающей целый мир в каком-то новом совершенно потрясающем измерении.

— Умеешь целоваться? — спросила она в первый же день, когда они остались втроём. Хиля таскалась безмолвная по пятам, глядя на них обреченным и ласковым взглядом.

— Не обращай внимания, — махнула рукой Яся. Эти Мяаэ, они все с приветом.

Через два дня Феликс надоел Ясе и она переключила свой интерес на другого мальчика. Уже тогда она проявляла в этом вопросе разносторонность и брезгливую разборчивость.

— Расставаться, заяц, нужно легко и весело, пока в конец не остозвездели друг дружке, — сказала она через неделю, когда второй претендент ей тоже надоел, а Феликс попытался взять реванш.

Было обидно. Тогда он еще не осознавал своей исключительности, но уже вполне научился жить с ней, и даже справлялся с оборотной стороной собственного величия, хотя бы и интуитивно. Тем больнее было, что какая-то толстая полька не осознала выпавшей на её долю редкостной удачи, совершенно безалаберно обошлась с обретённым сокровищем. Тогда у неё, у Яси были черные волосы. Не совершенно черные, как воронье крыло, а с оттенком каштанового… Она ушла, а Хиля осталась, следовала за ним немой тенью еще два года, прежде чем они снова переехали. Совершенно стёрлось из памяти, наверное потому что эти воспоминания раньше могли причинить боль. А теперь не причиняли, просто казались чем-то странным, совершенно чужим, подобно недавним репликам собственной головы. Просто проплыла как кино чья-то совершенно непохожая чужая жизнь.

И Феликс обмяк. Энергичный друг в его штанах тоже упал.

— Поправим, — по-хозяйски глянув поверх очков распорядилась Ядвига.

— На дорогу смотри, женщина… — недовольно проворчал сзади Дед Мороз.

— Цыц, алкаш!! — добродушно огрызнулось она. Властность и мягкость непостижимо сочетались в ней, если бы не Крим, это была бы совершенно замечательная женщина. А впрочем, Феликс никогда не смирится с пребыванием на вторых ролях…

— Ко мне или к тебе? — неожиданно спросил он совершенно коллаборационистским тоном.

01.01.2020; 02-16…

Квартира Ядвиги напоминала негатив номера Кримгильды на которые невовлеченный в процесс взирал сквозь розовые очки с двойными стёклами. Всё было выдержано в ультралилово-инфрабагряных тонах, промежуточные же цвета радуги отсутствовали. Кровавого колера потолок, меняющие от освещения насыщенность фиолетовые обои с орнаментом из розовых кроликов и лисичек… У всех няшных зверюшек в жилище Яси были исключительно зверские выражения мордашек, так что по позвоночнику Радловского пробегал озноб всякий раз, когда взгляд невольно задерживался на зайчике, лисёнке, или одной из плюшевых игрушек. Вспоминались детские страшилки, сорок лет назад пересказывавшиеся в пионерлагере после отбоя и изображение Битцевского маньяка в газете «Московский комсомолец» за какой-то там тысяча девятьсот девяносто мохнатый год… Особое ощущение дискомфорта вызывала огромная растрёпанная панда с выражением лица британского актёра Бенедикта Киберскотча в роли Джека Потрошителя.[1] Как только Радловский открыл глаза, игрушечная животина вперилась в него совершенно убийственным взглядом. Панда была киноварного цвета, с ушками, очочками и воротничком мутного кармина…

— Очухался, проказник? — заворковал откуда-то из-за левого уха игривый Ядвигин голос, — отдохни еще минуточку, Яся сходит посикать, а потом устроит тебе новый забег с американскими горками…

В виске что-то щелкнуло, а в утробе пробежало к водопою целое стадо слонов, как будто Феликс несся в пикирующем истребителе на таран, и за сто метров до цели неожиданно угодил в воздушную яму.

— Нравится моя девочка? — поинтересовалась Ядвига, заметив прикованный к панде взгляд. — Да, у меня все игрушечки с сюрпризиком… Если будешь себя хорошо вести, может быть дам тебе потрогать её киску… Не отличить от натуральной, и намного эластичнее, чем у твоей дуры Хильки… Вообще удивляюсь, как ты променял меня на неё!

— О чём ты говоришь!? Последний раз мы с тобой когда…? Тридцать пять лет назад…!

— Тридцать четыре года, три месяца и девять дней…

— Я отставил в твоей жизни настолько ощутимый след, что ты дни считаешь?

— О чём ты, котёнок!? Не льсти себе. Я веду счет всем событиям в своей жизни, а секс это всегда значимое событие, пусть даже с простым вибратором! Так что ты всего лишь один из инструментов удовольствия, между Хилечкой и Карликом…

У Феликса отвисла челюсть.

— Девочку, с которой у тебя только что возникла химия, я назвала Хильдой. В память об одной дешевой прокладке. А медвежонка с большим инструментом я зову Карликом. Это мои первые секс-игрушки, еще до того, как злобный Черномор подсадил меня на своих антропоморфных мачо…

Радловский дёрнулся, собираясь присесть на ложе, но обнаружил что крепко и искусно прикручен к кровати ремнями, так что нигде не жало и не тёрло, но и вывернуться было невозможно.

— Не понял, что за дела!?

— Забей, пусик! Расслабься, плыви по течению, нырни с головой в океан чистого удовольствия…

— Я не…

— Тётя Яся не сделает тебе больно, если ты, конечно, не начнешь вредничать. Иначе придется отрезать пипиську под корень, но знаешь ли, сурок мой… Даже вынужденные операции по коррекции пола я стараюсь проводить максимально безболезненно… Ну-ка сделай лицо попроще… Яся шутит. Я не садистка, не домина, не госпожа. (Всё это удивительно пошло, эти плети, иголки, свечи, латексные колготки…). К тому же меня заводят исключительно альфа-жеребцы. Но я женщина с фантазией и всегда сумею удивить любимого человека…

— Где мы!? Это Симферополь?! Новый год уже наступил?!

— Это центр Ялты, угол Чехова и Садовой, мне здесь принадлежат два верхних этажа доходного дома. Удивительно практично, окна и стены звуконепроницаемые, так что можно издавать любые звуки не опасаясь, что они оскорбят чувства какого-то заурядного любителя целомудренного досуга.

— Откуда только деньги…

— Я деловая женщина, котик, я умею добывать средства буквально из воздуха. Впрочем за всё платит KSV. У них благородная миссия. Они пытаются излечить мир от любых социальных язв, в моём случае таковой является нимфомания. Нет-нет, котик, я не сексоголичка, зря ты так подумал. Я просто люблю это дело и стараюсь изобретать что-то новое. Поначалу эти ослы, Густав, Эрик и Карл пытались запретить мне трахаться! Не могу, уморы!!

— Ты оказалась упрямее? Или твоя страсть?!

— Я была послушной девочкой и целый год практиковала воздержание. Так они поняли, что в этом статусе я для них совершенно бесполезна и стали напротив склонять меня к свальному греху. Но не на ту напали. Я независимая особа и прямо поставила им свои условия. Не буду делать это ни с кем попало, ни когда попало, а только если захочу. А для того, чтобы я хотела, вы должны поддерживать мой образ жизни как материально, так и духовными средствами…

— Невероятно…!

— Разве с тобой поступили менее щедро?

— Откуда…? Ладно, сейчас я не об этом. Ты не могла бы меня развязать? Я должен проветриться малость… Ну ты понимаешь.

— Извини, пусик, но мы ждем гостей. После следующей сессии обещаю тебе полное освобождение, а пока что ты должен учиться искусству быть смирным. Они задержались, обещали быть к половине второго. Пописать можешь в баночку, я подержу…

— Это знаешь ли… Слишком… — зарделся скромный Феликс.

— Нет ничего неэстетичного в оправлении естественных потребностей. Я могу увернуть свет, если тебя смущает.

Ядвига покрутила ручку выключателя. Круглый светильник, сделанный под кроваво-красную полную луну, всходящую над пурпурным морем простыней, померк.

— А Дед Мороз где?

— Сняла с него трусы и заперла в чулане. Пусть проспится, он может быть нам полезен, когда гости разъедутся. Я намерена предаваться любви всю следующую неделю, до выхода на работу…

— Ты ходишь на работу? Наверно у тебя своя фирма?

— Зачем мне? Это неинтересно. Я простой бухгалтер в секонд-хенде, принадлежащем моим племянникам. Своих детей, знаешь ли, не получилось. Один раз я была беременна и это был незабываемый интимный опыт, но потом… Младенцы забирают слишком много сил, на мужчин почти не остаётся. Пришлось отдать ребёнка на воспитание бабушке.

В прихожей наметилось какое-то шевеление, как будто открылась дверь и некто на цыпочках проскользнул внутрь.

— Кажется наши гости решили устроить нежданчик, — прислушалась Ядвига. — Ты отдохни пока, заяц, я сейчас вернусь.

Она ушла и больше не появлялась. Звуки тоже прекратились. Только минут через пятнадцать дверь бесшумно распахнулось и Феликс увидел темно-бордовый мужской силуэт. Сперва он не поверил своим глазам…

[1] Камбербэ́тч Бенеди́кт Ти́моти Ка́рлтон, род. 1976, Лондон — британский актёр театра, кино и телевидения, играл Шерлока Холмса, Стивена Хокинга и Винсента Ван Гога, в роли Джека Потрошителя не снимался. Возможно речь о роли сатаны в минисериале «GoodOmens».

01.01.2020; 02-44…

Апгрейд явно пошел Игорю на пользу. У наблюдательного и расчетливого Феликса даже промелькнула предательская мысль, что сделка с диаволами предполагает определённые преимущества. «Глупости, — тут же осадил негатив своего «я» Феликс-положительный герой, — сатаны — отцы лжи, ни о каком договоре не искаженном мелким нечитабельным шрифтом речь идти не может! Да и Дух ни в какие переговоры с ихними не вступал, они просто взяли и нагло похитили его личность, воспользовавшись в первую очередь крючкотворством собственных же юристов. Однако, терминатор его подери, как же он классно выглядит. Наверно теперь все бабы будут его, стоит ему только захотеть… Интересно, яйца они ему оставили или сочли их атавизмом…»

Бездуховный помолодел лет на десять, как минимум, сделался на целую голову выше и казался стройнее, всё потому, что перестал горбиться и уродливо выпячивать вверх и наружу правое плечо… Голова его была идеально пострижена на манер героев молодого Делона, элегантные полубаки наполовину прикрывали уши. Никаких следов давней травмы и недавней операции. Он улыбался загадочно, выставив напоказ два ряда идеально-белоснежных имплантатов…

«Положительно, я отдал бы часть души, чтобы так выглядеть, — без зависти, но с одобрением подумал Феликс, — или это моя экстремальная йога дала свои плоды? Почему, когда я дарю другим образец совершенства, я в итоге всегда получаю меньше, чем они? Нет ли в этом какой-то хитрой космической ловушки?!»

А потом он увидел кривую физиономию Свища, выглядывающего из-за плеча Игоря, и метафизического оптимизма сразу сильно поубавилось. Свищ смотрелся совершенно отвратно, особенно на фоне своего идеального напарника. Но, собственно, окажись он перед Феликсом один, никакого обаяния, пусть даже чисто отрицательного это бы ему не прибавило. Свищ и при жизни не блистал ни красотой, ни осанкой, а смерть как будто нарочно подчеркнула уродство его натуры, запечатлев на физиономии самые неприглядные её стороны. Левая половина лица представляла из себя нечто оплывшее, фиолетовое и бесформенное, справа торчал уродливый клык, Пытаясь спрятать его, чтобы выглядеть хоть сколько-нибудь прилично, Свищ регулярно причмокивал. К тому же голова его как будто скверно была прикручена к туловищу имитатором шеи, стремясь поставить её на место Свищ совершал странные движения из гимнастического комплекса по профилактике остеохондроза. «Похож на Варенуху явившегося с ночным визитом в кабинет Римского, — пришло на ум Феликсу. Он непроизвольно вздрогнул и убедился, что компаньон, ставшего на тёмную сторону товарища, отбрасывает тень. С тенями всё было в полном порядке. Смолисто черные, вязкие и густые они брали начало от самых ног визитёров и уходили во тьму. В каком-то смысле тени Игоря и Свища казались куда более определёнными сущностями, чем они сами.

— Привет, страшный… — кивнул Бездуховный, улыбаясь давно забытой полуулыбкой. Таким он запомнился Феликсу еще до призыва в армию, до Афгана, до реабилитации сделавшей его схожим с бывалым рептилоидом без отчетливых признаков возраста. Теперешний Игорь выглядел как человек, у которого жизнь сложилась самым благоприятным образом. Когда-то он наметил себе определённые цели, достиг их, поставил новые и теперь от идеальной самореализации должна накатывать такая тоска, что хоть на стену лезь, хоть в тихий омут без головы бросайся. Что может быть страшнее крушения собственных чаяний? Только полное их воплощение в жизнь!

Игорь положил на прикроватную тумбочку хорошо знакомый нашему другу смартфон от солярников…

— Ведешь себя крайне безалаберно, — с ласковой ноткой в голосе попенял он. — Опять забыл радар у подружки. А нам бегай за тобой, прибирайся… В прошлый раз, если бы ты не забыл его у Кирюхи, возможно всё сложилось бы иначе. Впрочем, я не могу держать на тебя зла. Благодаря твоему промаху меня перепрошили. Теперь могу говорить, могу думать и даже вижу сны… Последнее, впрочем кажется мне совершенным излишеством, но папа Карл уверяет, что именно это должно сделать меня настоящим человеком. А вот моему братишке так не повезло? Он навсегда останется обыкновенным пылесосом-уборщиком.

Через плечо Игорь махнул головой в сторону Свища.

— Что они с ним сотворили…?

— Они? — удивленно переспросил Игорь, — а, ну да, тебе же в голову вбили про нас всякую ерунду. Это не они, это мы с тобой, страшный… Наша темная сторона, противящаяся неумолимому прогрессу вещей. Ты убил его.

— Неправда…! Это он пытался меня убить, но я убежал… Мне удалось ускользнуть.

— Технически, я несу большую ответственность за него. Моя темная природа привела к кризисной ситуации, которая не могла разрешиться ничем хорошим, если бы на обстоятельства не повлияли высшие силы. К сожалению папа Карл, дядя Гуннар и дедушка не всемогущи. Свища разорвало на части и ни один нейрохирург не сумел бы предотвратить гибели мозга. Меня пришлось буквально восстанавливать из фрагментов, но с тобой всё будет наилучшим образом. Ты цел и здоров как вступивший в период половой зрелости боров, извини за сравнение, разумеется. Твой прототип не придется никак модернизировать, достаточно постоянной синхронизации с костной биомассой. Папа Карл верит, что в обозримом будущем ему удастся полностью разместить наши биометрические данные и сознание в облачном хранилище. Тогда мы сможем полностью избавиться от нашего генетического несовершенства, но пока что алгоритм не даёт еще таких возможностей. Ты видел фильм «Аватар»?

— Ты как аватар?

— Забудь, — с досадой махнул рукой Игорь. Это неудачный пример. Американскому морпеху дали новое тело, но задача папы Карла куда более благородна. Он собирается исправить человеческий разум, модернизировать сам принцип по которому создаются нейронные связи и в итоге создать новую расу, даровав каждому своему детищу реальное бессмертие. Разумеется речь идёт о крайне долгосрочной перспективе. Сегодня нас единицы, но через пару десятилетий мы готовы осчастливить всё человечество. Как тебе такая перспектива?

— Звучит амбициозно. Насколько я мог заключить из видеолекций Татьяны Черниговской…

— Брось, страшный, — скривился Игорь. — Эта невежественная тётка — филолог по первому образованию, у неё тараканы в голове. Беда человечества в невозможности подобрать правильный рацион, оптимизировавший бы процессы химического обмена, после чего не оставалось бы больше никаких иллюзий… Поэтому папа Карл и отказался, в конечном итоге от идеи управляемой биоэволюции. Никакой химии, одна только кибернетика…!

— Насколько я уловил из построений Черниговской, — гнул свою линию упрямый Феликс, — ваш мозг устроен настолько сложно, что превосходит своим потенциалом даже вселенную.

— Папа Карл стремится упростить мироздание, дабы сделать его способным к разумной саморегуляции. На сегодняшнем этапе мы вынуждены во многом оставаться сами собой, но непременно настанет день и час, когда каждый сможет выбирать пол, темперамент и даже симуляцию биологоческого вида, исходя из собственных приоритетов. Сегодня мы значительно ограничены в свободе воли, но скоро наша свобода намного превзойдёт человеческую. Папа Карл вынужден был принять непростое решение. Дело в том, что многие прототипы почему-то кончали с собой на самом пороге вечности… По той же причине пришлось отказаться от управляемой биоэволюции. Всё дело в том, что наше стремление к гибели является одним из древнейших инстинктов, которые невозможно исключить не потеряв при этом ту уникальность, которую представляет из себя каждый из нас. Теперь понимаешь насколько грандиозной из самых благородных задач стоявших когда-либо перед человечеством мы пытались помешать…?!

— Звучит стрёмно.

— Да, ты всё еще обусловлен биохимией собственного мозга, но скоро тебе представится уникальный шанс оглядеться вокруг без корректирующих реальность очков. Ты увидишь мир таким, каков он на самом деле!

— Насколько я понимаю, выбора мне не предоставлено?

— Ты не можешь выбирать, потому что люди лишены трезвого взгляда на вещи и обстоятельства, страшный… Но когда ты станешь таким как я, это возможность откроется.

— Я не смогу ею воспользоваться, не так ли?

— Пока для непрерывности мышления необходима синхронизация с мозгом, нет! Но папа Карл надеется, что необходимый прорыв произойдёт в отведённые прежней эволюцией сроки. То есть, до того как его аватар придётся перенести в прототип…

— Почему ему так важно оставаться человеком?!

— Потому что для исследователя важно принимать неопосредованные решения. Мои решения опосредованы. Я не могу совершить незапротоколированного действия, пока научный совет не санкционирует волю моего мозга.

— Иными словами, ты цензурированно-свободен!?

— Именно, — кивнул Игорь довольно. Часть моего прежнего организма всё еще не смирилась с более оптимальным положением вещей. Поэтому я… Мой мозг страдает. Эти ненужные страдания он причиняет себе сам.

— Трудно, должно быть, приходится ему бедолаге, если его голову искромсали еще во времена выполнения интернационального долга…?

Игорь нахмурился.

— Я понял, чего ты пытаешься добиться, иррациональное отродье высокоорганизованных белковых структур, родич бессмысленных приматов. Пойми, что мой мозг не придёт тебе на помощь, какие бы сомнения и нравственные терзания ты не заставил его испытывать. Внутри моей головы мечется как в клетке тот, кто целиком разделяет твоё подспудное стремление к гибели. Благодаря благоразумию папы Карла, он совершенно безопасен и беспомощен.

— Тяжело наверное мириться с таким нешуточным неврозом.

— Никакого невроза нет, по причине невозможности его реализации. Тело и мозг живут своей жизнью, а окончательная идентичность — своей.

— Жуть. Можно я сразу удавлюсь, не дожидаясь пока вы начнёте ковыряться в моих мозгах!? Шучу. Передай Карлу, что со мной этот финт не пройдёт, потому что я — высшее существо не связанное капризами какой-то там эволюции.

— Теперь у тебя будет возможность регулярно общаться с папой напрямую.

— Понимаю. Ваша роль сводится к тому, чтобы поместить тушку в контейнер и доставить к месту назначения.

— Мы здесь не для этого.

— Правда?

— Моя миссия попытаться склонить тебя к добровольному сотрудничеству. Не прибегая к манипулятивному воздействию.

— Думаешь, есть хотя бы шанс?

— Сейчас увидим. Итак, клянусь говорить только правду и ничего кроме правды…

— Ты не можешь клясться, поскольку Карл имеет все рычаги воздействия, чтобы заставить тебя солгать.

— Это неправда. Ты опять пытаешься играть мной.

— Тебе и мне известно, что это невозможно.

— Тем не менее, вы люди порой действуете парадоксально, — Игорь выдержал паузу. — В общих чертах нам известен ваш план, — начал он снова. Я мог бы притвориться, что это не так, но мы с папой не играем в игры…!

— Только так, Дух, только так!!

— Мы разгадали вашу уловку. Ты должен выступать в качестве приманки, за тобой следят и попытаются застичь нас врасплох. Не знаю на что вы рассчитываете, беспомощные смертные!? Уничтожить нашу лабораторию? Освободить биоорганизмы в барокамерах!? Может взять в заложники или ликвидировать папу!?

— Лично мне нужна голова Гуннара, о чем я неоднократно заявлял.

— Гуннар не имеет отношения к гибели твоих друзей. Мы не дадим его в обиду, потому что на самый крайний случай предусмотрена его замена прототипом. Но пока человек продолжает сотрудничать, мы никогда не идём на столь радикальные меры. Предлагаю тебе наши условия. Ты сдаёшь своих друзей, а взамен мы оставляем тебя в текущем статусе. Никто не умрёт, более того мы готовы вести переговоры с каждым и вводить прототипы только там, где человек категорически отказывается сотрудничать…

— Люди о которых идёт речь никогда не были задействованы ни в одной из ваших программ. Вычислить их вы не сможете.

— Всякий, кому известно о программах KSV фактически уже участвует в их реализации. Ваш бунт против естественного положения вещей только играет нам на руку. Вы демонстрируете бреши в брандмаузере, мы делаем нашу защиту еще более безупречной.

— Если так, зачем вам вообще делать мне столь щедрое предложение? Чтобы сломать меня?

— Потому что мы гуманны. И не хотим напрасных жертв к которым неизбежно приводит неповиновение разумной воле.

— Как вы разгадали наш план!?

— Игорь проговорился.

— То есть ты?

— То есть он. моя бледная и несовершенная копия, бывший человек.

— Я не верю. Он дурачил вас двадцать лет.

— Он раскрыл нам наши слабости. Благодаря ему мы усилились.

— Вы не умеете читать мысли. Что вы делали? Вкололи ему сыворотку правды!?

— Мы не используем столь безжалостных варварских технологий. С ним поговорили и разгадали его планы.

— Он не выдал ни одного имени, насколько я могу судить. Если вы и теперь не водите меня за нос…

— В этом нет необходимости, ведь скоро они придут за тобой и попадут в ловушку.

— А если они поймут, что вы устроили свою засаду!?

— Некому будет их предупредить. Если этого не сделаешь ты.

— Как я могу, привязанный ремнями к кровати?

— Если ты не передашь им наше послание, они обречены. Мы не можем дать уйти. Никому. Иначе это даст преимущество нашим врагам.

— У вас есть враги?

— Не конкретные люди. В корне порочная система управления, которую рано или поздно придётся переустанавливать.

— В чём будет заключаться моя готовность к сотрудничеству?

— Ты не пытаешься нас переиграть. Делаешь вид, что ваш план сработал. Любая двусмысленность означает расторжение договора.

— Но у меня есть время подумать?

Игорь молчал. В этот момент смартфон на тумбочке завибрировал. Игорь сделал знак Свищу. Тот взял аппарат и показал напарнику дисплей. Номер не определялся.

— Он поднесёт его к твоему уху, — сказал Игорь. — Говори что хочешь, но ни словом, ни интонацией не пытайся предупредить их. У меня прекрасные радары, они сработают… Это тебе не тест на полиграфе.

Из динамика доносился тихий шелест, изображение отсутствовало…

— Приём… — раздался слегка изменённый голос Лёхи.

— Они здесь, — сказал Феликс. — Пытались уговорить меня сдать вас.

Голос был спокоен. Игорь одобрительно махнул головой.

— Бездуховный с ними. Не знаю, как им удалось промыть ему мозги, но он полностью переобулся на ходу…

В трубке трещало.

— Ты не гонишь? — раздался наконец голос Юсупа, как будто озадаченный.

— Нет уз святее товарищества, — сказал Феликс спокойно. — Я думаю, тот кто забыл это не заслуживает жизни.

Треск раздавался еще некоторое время, потом связь прервалась.

— Ну как? — обернулся Феликс к своим тюремщикам. — Я справился с заданием?

— Зачем ты упомянул меня?

— Ты говорил не врать. Я побоялся, что ты неправильно воспримешь иную интонацию.

— Ладно, — кивнул робот. Будем ждать.

— Маленькая просьба. Не мог бы ты попросить Свища ослабить ремни. Моё тело…

— Напоминаю, что перед тобой два уборщика самой последней модификации. Любое сопротивление равносильно самоубийству, — предупредил Игорь и сделал знак. Свищ расстегнул ремни. Радловский сел на кровати и с невыразимым наслаждением принялся растирать затёкшие колени и плечевые суставы.

01.01.2020; 07-01…

— В туалет хочу! — заявил требовательный Феликс. Он, Игорь и Свищ уже четвёртый час с ногами сидели на тахте, резались в очко и в штос. Другие обитатели Ясиной квартиры никаких признаков жизни не подавали.

— Ты напрасно испытываешь моё терпение, — Игорь посмотрел по сторонам, хищно повёл крыльями носа. Было в этой новой архитектуре его личности нечто завораживающее, такое что пару раз за эту бесконечную ночь Радловскому желалось бездумно сорваться с места и как мотивированный лемминг метнуться с обрыва. Отдать себя без остатка, стать верным и бездумным легионером солярников. Но тут, спохватываясь, каждый раз в последний момент перед предполагаемой точкой невозврата, он вспоминал об уникальности собственной миссии, вздрагивал и, ненадолго очнувшись от морока, испытывал прилив горячего раскаяния. Каялся Феликс не перед судьбой от которой не надо ждать поблажки, не перед землёй, превращенной людьми в грёбанный стыд и катастрофический ужас, не перед человечеством, которому он, эдакий разархатский архат ничем не был обязан, не перед ослепительно прекрасными в своей звонкой леденящей пустоте небесами… Дело было даже не в бесцельно растраченных годах, ведь времени не бывает. Только об одном может жалеть совершенный — о компромиссе, который он раз за разом пытается заключить с этой убитой в говно вселенной, которую по-хорошему давно следовало бы отправить в утиль. Но в последний момент бывает безумно жаль каких-то самых простых вещей. К примеру мороженного эскимо на палочке, или неожиданной строки в скучной книге, или женщины, которая совсем было вынесла наружу его человеческий мозг, но потом опомнилась и подарила неуловимый миг чистой радости. С женщинами вообще всё тяжело. Если остановиться и задуматься хотя бы на миг, в них нет ничего кроме пугающего своей окончательной простотой разочарования. Радловский мгновенно забывал людей, которые хотя бы попытались его огорчить или разочаровать, но с бабами этот номер каким-то фантастическим образом не проканывал… Интересно, что та единственная, которая казалась или была идеальной, (для идеала ведь не существует такой разницы — быть или казаться) в конце концов оказалась даже не человеком… Или что-то хотя бы опосредованно человеческое в Крим всё же присутствовало?!

— Я не пытаюсь искать того, чего в природе не существует, терминатор, — сквозь время и пространство слышал он свой собственный ответ, — ведь тебя не существует. Я разговариваю с ботом. С тем же успехом я мог бы адресовать внутренний свой монолог к Ядвигиному коту…!

«Кстати, куда кот подевался? — про себя подумал он, впервые испытав смутную тревогу, — хозяйку они вполне могли свинтить, Деда Мороза она повязала сама, но какой мыслящий индивид, пусть даже нежить догадается зафиксировать кота!? Для этого нужен по-человечески извращенный склад ума…»

— Нам некуда спешить, смертный, — реалистически зевнул Игорь. Перед нами вечность. Она вполне актуальна.

— Вам некуда спешить, тупая ты консерва… Да и некому. Вы же не обладаете самосознанием.

— Папа Карл работает над нашей самоидентичностью.

— Карл хороший парень. Но не Будда. И даже не Иалдабаоф.

— Кто такой этот Балдаоф!? — настороженно прислушался к тарахтящей тишине Игорь. А Свищ синхронно сымитировал то движение головой, которое непроизвольно раз за разом повторяют люди с нарушениями функций вестибулярного аппарата.

— Что с ним? — обеспокоился Радловский.

— Кто такой Балдаоф!?! — настойчиво повторил модернизированный уборщик. — Какие вообще непонятные расклады?

— Не парься ты так, кукла пластиковая… Просто демиург этого мира по версии одной из самых популярных сект в истории человечества. Скажи, а тебя что, в гугле забанили!?

— До завершения операции мы в автономном режиме. Работает одна локальная сеть. У Свища в затылочной области встроена глушилка, которая гасит все остальные сигналы кроме необходимой нам волны.

— Наверное потребляет много энергии.

— Подмога скоро. И у меня самый мощный аккумулятор во всей Солярной республике. Хватит на сорок восемь часов автономной работы. В режиме энергосбережения — на все сто восемь.

— Понятно.

— Что тебе понятно.

— Если не молоть языком, ты сто часов можешь так просидеть. Ни пожрать, ни соснуть тебе не обязательно. А у меня мочевой пузырь переполнен.

— Терпение — одна из основных добродетелей, разумного применения которой люди совершенно лишены.

— Легко говорить, когда практически не ощущаешь своего тела…

— Ты мог бы помочиться в плафон от светильника… — заметил Игорь, помолчав.

— Я пока не настолько отчаялся. И к тому же Ядвига видимо очень дорожит своим адским феншуем. Будет неблагородно нарушать чистоту и покой её дома.

— Тогда терпи. Ждать уже не долго, Влад въехал в Ялту…

— Мы ждём Влада, болтливый репродуктор?

— Я не обязан отвечать на твои вопросы!

Радловский оставил это замечание без ответа. Свищ раздал карты на троих. Играть с ними было всё равно, что резатся в карты на старом компьютере, причем Игорь играл как рентген, а Свищ — как болван. Натуральный болван и есть.

— Он лишен личности, — заметил Игорь спустя три круга, — разница между нами, я полагаю очевидна…

Радловский слегка подёрнул плечом и опять промолчал.

— Почему ты молчишь? Ты правда считаешь меня бессмысленной симуляцией?

— Почему это тебя так волнует? Тебя же не разберут на детальки, если ты провалишь тест Тьюринга? Да даже если и так…! Какой смысл в твоём существовании, если ты только удачная имитация человека, которого больше нет ни в одном из возможных миров?

— Я есть. Игорь Бездуховный — это я.

— Меня ни к чему убеждать.

— И я неоднократно проходил тест Тьюринга. Еще до последнего апгрейда. Папа Карл меня очень ценил. Я был его первым удачным прототипом. Многие считали, что папа зациклился на мне. Но они ошибались. Папа никогда не циклился ни на ком, кроме своей сестры с рассеянным склерозом. Её он боготворил.

— Твою, можно сказать тётушку!?

— У нас с папой не такая связь. Духовная. Не люблю эту тупую дуру…!

— Еще будучи человеком ты относился к ней с предубеждением…

— Ага… Я тебя поймал! — Игорь наставил на грудь Радловского указательный палец, — ты признал меня человеком!!

— Это ничего не значит. Тот Игорь которого я знал, ни за что в жизни бы не переметнулся.

— У меня не было выбора.

— Все предатели так говорят. Истина однако в том, что далеко не все становятся предателями…

— Я не предавал никого…!

— Ну да, потому что ты не Игорь.

— Ради нашего блага нам блокируют свободу воли.

— Свобода воли отличает человека он говорящего чайника.

— Ерунда. Людям только кажется, что они принимают решения, поскольку их мозг всё делает за них. Но мозг — это всего лишь совокупность случайных нейронных связей и сложных химических реакций. Поэтому я более свободен, чем любой из людей. Я обладаю совершенным осознанием реальности. По существу я почти божество, потому что смотрю на мир глазами Бога.

— И не в состоянии принять элементарного решения, поэтому я скоро обоссусь. Этот Новый год я запомню надолго…

Игорь долго не отвечал.

— Я дам тебе сходить в туалет, — сказал он наконец. — Только обещай мне, что ты отнесёшься к обстоятельствам с полной ответственностью и не станешь создавать ситуацию…

Для выражения следующей мысли должно быть не хватало словарного запаса. В этом положении прототип вёл себя крайне реалистично, напоминая милого немного рассеянного парня, страдающего мимолётной забывчивостью…

— Не попытаюсь сбежать? — пришел ему на помощь Радловский. Антропоморф покачал головой:

— Не предпримешь сознательных действий, которые могут причинить вред твоему мозгу.

— Вот еще! Мой мозг дорог мне из самых сентиментальных соображений. Когда-нибудь я буду скучать по этой темнице абсолютного духа. Она делала мир интересным, демонстрируя его в неожиданно ограниченном свете…

— Если с твоим мозгом произойдёт какая-то беда, станешь таким как он, — Игорь указал на Свища. — Мы всё равно не дадим никому угаснуть. Благородные идеи Фёдорова, Вернадского и папы Карла принесут свой плод. Мы вскоре увидим кости мёртвых, восстающих их праха.

— Нелепая ты жестянка! Веди уже меня на толчок, иначе мой мозг не выдержит твоих закидонов и выкрутасов!!

— Я даже не начинал парить твой мозг, страшный… Теперь ты представляешь, каково могущество нашей новой гибридной природы?! Став одним из нас ты обретёшь неисчислимую человеческими числами массу преимуществ!

— Будь человеком, Дух, — пританцовывал на месте Радловский, — веди меня в сортир, иначе…

Ядвига сидела на кухне, прикрученная ремнями к стулу с кляпом во рту. Радловский успел заметить, что из под воздушного лососёвого цвета пеньюара выбилась одна грудь, отметил про себя что несмотря на несколько назойливую манеру общения его школьная подруга не растеряла свои шарм и природное обаяние. Свищ, который шел впереди, распахнул дверь в уборную и закрыл собой фронтальный вид… Игорь ткнул в спину пальцем (если конечно это был палец, а не какая-нибудь примочка заменяющая его у прототипа).

— Три минуты тебе хватит?

— Вообще-то, я хотел бы использовать представившуюся возможность по полной.

— Хорошо. Садись на унитаз и не делай резких движений. Я слежу за тобой.

Нежданчик — дверь сортира инкрустирована большим матовым стеклом. Через него, конечно, ничего не видно, но…

— Не забывай, что я вижу сквозь стены, — напомнил Игорь, — не то чтобы я тебе не доверял, просто во имя нашей старинной дружбы мне не хотелось бы внушать тебе ложные надежды…

Радловский заперся на защелку. Ядвига реконструировала апартаменты с щирым размахом, заранее предвидев любые причуды и прихоти, которые могут возникнуть на протяжении эксплуатации принадлежавших ей площадей. Туалет явно предназначался для проведения оргий и других связанных со свальным грехом культурно-массовых мероприятий. Площадь помещения тянула на просторную гостиную, очевидно Яся приобрела для этой цели соседнюю малогабаритную квартирку в которой снесла все перегородки. В дальнем углу сохранилась от прежних жильцов кухонная мебель и электрическая плита. По стенам вперемежку с зеркалами развешаны маски и фото клоунов, изображения натурщиц в костюмах имитирующих наряд гейш, но с явным влиянием западной культуры, слишком прямолинейно-откровенных. Середину помещения занимала огромная ванна на бронзовых грифоньих ножках. В ней спал вчерашний Дед Мороз.

Вернее он не спал. Едва Феликс запер дверь, пьяный чучмек широко открыл раскосые глаза, повертел ими, оценивая обстановку, после чего приложил палец к губам. Ошарашенный Радловский, замер стоя. Вчерашний Дед Мороз сделал ему знак садиться, полез в карман, извлёк небольшой черный предмет, по виду внешний аккумулятор для смартфона, нажал на кнопку…

Феликс опустился на стульчак. Он предчувствия свободы голый череп его покрылся каплями испарины. Тайный друг очевидно угадал его эмоциональное состояние и неодобрительно пошевелил шеей, призывая к спокойствию. Секунды тянулись.

Потом, словно в замедленном кадре Радловский увидел, как Свищ корпусом вышибает дверь, осколки стекла описывая причудливые многообразные траектории падают на элитный испанский кафель… Свищ рухнул на пол, издав странный звук, напоминающий жалобный вопль раздавленного клаксона, у Игоря из ушей пошел дым. Запахло горелой проводкой. Мигнул и вырубился свет.

— Человек — иррациональное неблагодарное существо, — отчетливо, словно в голове обнаружилась имплантированная гарнитура произнёс вчерашний внутренний голос. — Не забудь забрать телефон, это последняя паутинка, свя-а-зыва-аа-ющаа… В мозгу нарисовался образ проигрывателя. Замедляясь вертелась виниловая пластика, которую царапала соскочившая со звуковой дорожки игла. Эта царапина отдалась жгучей болью.

— Не тормози! — вскакивая на ноги рявкнул маленький мужичонка, на ходу избавляясь от остатков костюма русского Санты, — если повезёт у нас не больше чем минуты три. Забираем твой коммуникатор и быстро свинчиваем!!

— Ты вообще кто такой!? — попреки настойчивому совету протупил Феликс. Маленький человечек не ответив исчез в глубине квартиры. Феликс последовал за ним, но в коридоре резко развернулся в противоположном направлении, подскочил к Ядвиге и вытащил кляп у неё изо рта.

— Ты полон сюрпризов, сладенький… — отплевавшись заворковала та. — Надеюсь, когда ты снимешь ремни, то как следует отдерёшь меня, потому что эти парни обещали проделать со мной нечто фантасти…

Маленький человек, вернувшийся из своей блиц-экспедиции по квартире с солярным смартфоном Радловского, прыснул ей в лицо каким-то спреем из балончика, и она уронила голову на грудь, не договорив…

— Ты совсем охренел, нахрен?! — зло поинтересовался человечек. — За мной, валим со скоростью максимально приближающейся к световой.

— Не могу оставить её ихним…!

— Она сдала тебя. Она с ними. Сделала свой выбор. Незавидная участь, но мы не младшая группа детсада, чтобы спасать заблудших.

— Я послан в мир, чтобы спасать…

— Это баг системы. Спаси себя сам, время на исходе…

Феликс метнулся было к входной двери, но нежданный избавитель его вернулся в уборную. В разбегу врезавшись в одну из стен, он разбил гипсокартонную перегородку за которой обнаружилось окно, заложенное кирпичами. Еще несколько ударов…

— Дай я…! — Феликс разогнался и в один удар разрушил ногой преграду.

— Высоты не боишься? — поинтересовался Дед Мороз. — Тут третий этаж и довольно широкий карниз…

В палисадник они спустились по раскидистому инжировому дереву. Крошечная калиточка была заперта на китайский копеечный замок, который не составило никакого труда сбить. Дальше новый товарищ уверенно лавировал в каких-то узких переулочках.

— Стоять-бояться! — откуда-то выскочил им навстречу Влад. В руке у него был пистолет, заряженный ампулой-транквилизатором… Радловский принял боевую стойку…

— Неправильный выбор…! — резюмировал его бывший водитель и рухнул на землю, успев выстрелить.

— Ну, здравствуй! — распахнул навстречу объятия Лёха Юсуп, отбрасывая в сторону двухметровый деревянный брус. — Во-от жопа!! Али-Баба…!

Тело Деда Мороза медленно сползало вниз. Шприц угодил ему в ногу…

— Я в порядке… Коммуникатор в заднем кармане…

Больше он ничего не успел добавить.

— Сможешь нести его на плечах? — спросил Лёха. — Без Али-Бабы тебе бы кирдык настал… Вкратце, мы сильно переоценили свои возможности. Вся эта афера была фатальной ошибкой… Подобнее потом.

Плотно сбитый маленький человек оказался намного тяжелее, чем можно было представить. Феликс водрузил его себе на шею и бросился за Лёхой, который дал знак не отставать. Через несколько минут они погрузились в незнакомый Радловскому автомобиль. Еще через десять минут выехали на трассу и свернули в сторону Севастополя…

01.01.2020; 10-12…

Симеизская обсерватория казалось была давно покинута людьми. Машину оставили на развилке в Алупке, разделяющей трассу и старую Севастопольскую дорогу. Метров двести или даже больше шли пешком, Радловский опять тащил Али-Бабу на себе. Около строительного склада в районе Касимовки зимовал «москвич» со спущенными покрышками и разбитыми фарами. Леха достал насос, подкачал шины, запустил мотор и машина плавно снялась с места. Возле поворота на заброшенный ПМК, Юсуп свернул на обочину, снова спустил колёса. Дальше опять двигались пешком, короткими перебежками… На обсерватории расположились в заброшенной библиотеке. По полу были разбросаны подшивки научных журналов середины 70-х годов. Лёха достал из сумки термос, бутерброды и фруктовые йогурты, собрал журналы в кучу и развалился на них, как на матрасе.

— Перекуси и попытайся немного всхрапнуть. Дальше мы всё равно не сможем идти, пока Али-Баба не оклемается. Надеюсь, они не ожидают от нас такой наглости…

— Смартфон всё еще у нас… — напомнил Феликс. Они могут найти нас по нему.

— Смартфон нужен Титону для продолжения его опытов, — с явным неудовольствием сказал Лёха. — Но, как я уже заметил ранее, мы сильно лоханулись со всей этой антитеррористической операцией. Непонятно, каким нужно быть маралом, чтобы почти в одиночку надеяться противостоять солярникам.

— Я один стою нескольких армий, — заявил Феликс, отчего Юсупа явно покоробило.

— Видно придётся тебе одному воевать с ордами киберов, если жизнь так ничему и не научила.

— Единственный урок, который дала мне жизнь заключается в слогане из «Двух капитанов»: бороться, искать, найти и не сдаваться.

— Флаг тебе в руки. А я отправил семью в Черногорию и собираюсь последовать за ними. Один в поле не воин.

— Нас трое, как минимум… А еще Титон.

— Титон давно покинул необъятные пределы Отчизны. Как и Никитос. Надеюсь, они обретут подобие счастья в своих бесконечных странствиях. Не хотелось бы застать времена, когда KSV одержит окончательную или хотя бы полную победу…

— Игорь с невыразимой тоской глядит на ваше ренегатство с небес…!!

— Ты так считаешь? — спросил Юсуп вставая, глядя на Феликса сверху вниз.

— Это же ясно, как день!

Лёха молчал.

— Может ты буддист!? — поинтересовался наш друг.

— Зачем? Православный. В церковь не хожу. Раз в год бываю, за святой водой. И второй раз куличи святить.

— Ты хотя бы крещеный!?

— Тебе-то что с того? Я так понимаю, сам ты не сильно продвинут в этом вопросе, чтоб другим мозг выносить…

— Почему ты сомневаешься в том, что Игорь теперь в раю? Не веришь в жизнь после смерти?

— Верю-не-верю… Хотелось бы наверняка знать. Но если для тебя по какой-то причине важно, скажу что скорее да…

— Да — да?! Или да — нет!?

— Вот ведь прицепился. Что-то такое там должно быть. Иначе жизнь здесь лишена проблеска всякого смысла. Потом помогает так, нехило вся эта культура: и водичка и паски… Второй аргумент в пользу бытия против небытия… И наконец, как-то этот комбинат услуг существует тыщи и тыщи лет!! Даже советскую власть пережил…!

— Тогда почему Игорь не в раю? Не заслужил!?

— Давай не будем о грустном.

— Нет, сказал а, нужно говорить бэ!!

— Чего ты прицепился!? Какую правду желаешь от меня услышать?

— Правда меня не интересует. Знаешь почему!?

— Боюсь догадываться…

— Нет, а ты спроси меня. Сейчас спроси!!!

— Не интересно.

— Давай так… Я скажу, а ты честно признаешься если не понял.

— Не хочу я этого слышать, боюсь догадываюсь что скажешь…

— Ага, зассал.

— Слушай, значит расклад таков. Либо мы с Али-Бабой тебя сейчас забрасываем в Балаклаву. Там есть одна бадья раздолбанная с правом выхода в нейтральные воды и капитан, Али-Бабы брат… Высадит тебя на турецком побережьи, даст контакты человечка, который какие-то документы поможет достать. Дальше ты в автономном режиме. Если Бог поможет, через год встречаемся в Черногории на сыроварне моего тестя. Если нет, забудем что когда-то знали друг друга. Или мы оставляем тебя здесь и тогда ты сам по себе.

— На сыроварню могу приехать, если передумаю?

Юсуп повертел головой.

— Извини, дружище. Я и так слишком много конфиденциальной инфы тебе слил. Пойми, если останешься один, то шансов никаких. Всё равно, что Дон Кихоту с копьём против шаттла. Решать тебе, но через десять минут мы выдвигаемся.

— Почему Игорь не в раю? Не заслужил?

— Что ты пристал мне со своим Бесом!! Не дави на совесть!!

— Какой он мой?! Мне он практически никто. Стрёмный парень с которым учились в школе. Сосед-алкоголик, пропивший последние мозги, как все считали. Лесной человек, живущий собирательством и огородничеством. Дух — он больше твой, чем мой. Так что если ты чувствуешь, что предаёшь его память…

— Нет никакой памяти. Бес перешел на другую сторону, как это ни паршиво. И с тобой произойдёт тоже самое, если они достанут. А они достанут, потому что действуют технично и планомерно. И кроме того, они убеждены, что творят благо и это их офигенное преимущество. Я, к примеру, в своей правоте редко уверен.

— Ты…!!! — Феликс сжал кулаки и побагровел, глаза застилало слепое пятно, побочное последствие гнева… — да ты…!! — встал в рост он, — …как ты можешь!!

— Сядь, — приказал Лёха тихо и бесстрастно, — тишь-тишь-тише… Сосчитай до десяти. Теперь слушай. Игорь не в раю, потому что жив. Он в голове у той бессмысленной консервной банки, которая взяла тебя в качестве языка. Или не в голове. Суть в том, что его волю каким-то образом подавили, его превратили в терминатора и заставили служить на благо Солярной Республики. С тобой было бы тоже самое, если бы не Али-Баба. Или если бы ты не догадался дать мне сигнал. Мы собирались брать ваш сквот штурмом. Там бы нас и повязали. А так я как полковник Малышев… Понял, что наше дело проиграно, отпустил своих ребят. У каждого подготовлен план отхода и, надеюсь, мы не засветили своё присутствие нигде. С каждым годом бесследно раствориться в глобальном мире тотального контроля становится всё сложнее… Правда Титон утверждает, что страх перед абсолютной прозрачностью — ложный страх. Абсолютная прозрачность возможна исключительно при наличии абсолютного сотрудничества, так говорит он. Уже сейчас технический потенциал позволяет обманывать камеры, блогеров и соцсети… Представь, что по твоим лекалам изготовят ни один прототип, а несколько… Ты сможешь оказаться сразу же в нескольких местах одновременно и твоё присутствие документально будет подтверждаться… Наконец запись можно подчистить, удалить или напротив обогатить новыми деталями… Правда в нашем случае придется изменить внешность и подкорректировать биометрию. Это требует немалых средств, а мы не располагаем считай никакими… Титон, правда, опять же утверждает, что это дело поправимое, говорит что создал майнинговую ферму с новейшим разведением алгоритма криптовалюты… Но я-то человек консервативный и не верю во всю эту халяву. В 90-е да, но уже тогда дальновидные граждане предупреждали нас, что это ненадолго. А мы были лохами. Мы смеялись и мнили себя королями будущего, которого так и не случилось.

Юсуп замолчал. Али-Баба, спавший на куче старых научных журналов заворочался…

— Пора принимать последнее решение, — поднялся Юсуп.

— Ты же говорил… Нужно ждать, пока он не оклемается.

— Потом я сказал, что нужно выдвигаться через пятнадцать минут. Мне неспокойно здесь. Возможно дело в нервах, но мне кажется ихние снова сели нам на хвост.

— Скорее в нервах.

— Я не стану проверять. Кстати, с Новым Годом тебя!

— Взаимно. Хотя никогда не любил этот праздник.

Али-Баба открыл глаза, потер их кулаком. Судя по всему он всё еще находился в состоянии дезориентации.

— Кто он такой вообще!?

— Наш с Бесом однополчанин, интернационалист. Душманы взяли его в плен, держали несколько лет, обратили в свою веру. Ему легко было, потому что отец у него настоящий узбек. Или киргиз, я мало разбираюсь во всех этих степняках… По-моему всё же узбек. Но точно не казах. Одним словом, он в Чечне воевал, на стороне Радуева. Потом сбежал от них, потому что по природе своей человек мирный. Нашел меня. Я помог ему исчезнуть, вернее сделать так, чтобы те годы стёрлись из анналов… В общем, в нашей авантюре с солярниками Али был тузом в рукаве. Он один из троих, которые охраняли тебя последние месяцы, следили чтобы не приключилось никакой беды…

— Я думал, вы наблюдаете издалека.

— И издалека, и вблизи. Другие двое тоже занятные ребята со своей судьбой. Жаль, что вы никогда больше не встретитесь, вам было бы о чем вместе вспомнить на старости лет… Итак, я правильно понимаю, что ты принял решение?

Феликс кивнул.

— Не люблю лезть к людям с советами, и всё же спрошу: мне не удастся тебя переубедить?

— Скорее уж я заставлю передумать тебя.

— На том и порешили. Значит остаёшься?

— Остаюсь.

— А что собираешься делать?

— Писать роман. Я ведь писатель.

— Правда…? — Лёха как мог изобразил удивление, хотя на лице его было написано, что это человек который давно уже не удивлялся ничему. — И давно?

— Сколько себя помню. Хотя последние семьдесят тысяч лет пребываю в творческом кризисе…

— Солидный срок, — кивнул Лёха, опять же не высказав ни малейшего удивления.

— Пустяки. Для меня — плёвое дело, всё равно что позавчерашний день.

— Да-да, у вас всё по другому…

— Ты что, иронизируешь…?

— Возможно… Если тебя интересует, хотя вряд ли. Того кто успел столько повидать на своём веку не может интересовать ирония какого-то толстяка на рубеже третьего тысячелетия по Рождестве Христовом…

— Всё таки ты выстёбываешь…!

— Да забей! Жаль только, что не осталось книжечки, которую я мог бы прочитать… За семьдесят тысяч лет все твои ранние произведения наверняка сгинули…

— Вообще-то одно осталось, — Феликс замялся, смущенно озираясь по сторонам. Оно здесь…

— В этой библиотеке?!

— Ну, не совсем… Вся эта библиотека, вместе с остатками журналов, вся эта обсерватория, и Симеиз, и Крым… Наш Крым! И Россия вместе с планетой, Солнечная Система, Млечный Путь и другие галактики… Рома говорит, что этот мир придумал какой-то злобный криворукий демиург… Знаешь, мне немного обидно, наверное потому что он прав!! Не совсем прав, но какая-то доля истины в его словах имеется. Этот творческий кризис слишком дорого обошелся вашему человечеству… Но теперь я, наконец-то, снова чувствую себя живым. И пока солярники меня не разыскали, сяду-ка я и напишу совершенно новую потрясающую историю. С чистого, как принято у вас говорить листа.

— Тогда лучше сказку. Чтобы был счастливый конец. Где все живы, или хотя бы попадают в твой рай.

— Ты знаешь, это прекрасная мысль, но… Я и рад бы, но не могу! Знаешь почему?

— Нет.

— Спроси меня, не ссы…

— Почему, Феликс!? Или как там тебя звать? Демиург?

— Просто Феликс, я ценю нашу дружбу и равноправие.

— Так в чём дело, Феликс?

— Всё дело в том, что я реалист.

— Тогда понятно. И что же нам, в таком случае, не надо надеяться на что-то хорошее?

— Надеяться всегда нужно. К тому же, я буду очень стараться…!

05.01.2020; 22-30…

Засыпал засветло, а открыл глаза — видно только слепящие огни в посёлке. Теперь у него постоянные проблемы со сном. То проснешься среди ночи в оглушительной ясности ума и сознания собственной беспомощности. Неприкаянность — пугливая ночная птица, а при дневном свете удивительная неуверенность в себе начинает рассеиваться. Парадоксально, как постигнув все хитросплетения мироздания, утратив человеческую природу, всё равно остаёшься подвержен эдаким немилым глупостям. С тем, что человек беспомощное и забавное существо легко смириться, можно простить людям сходство с ощипанными цыплятами, которое заметил еще старый мерзавец Диоген. Гораздо труднее принять и понять бессмысленное его и пафосное звучание!

— Горький был дебилом, — говорил он как-то еще в позапрошлой жизни соседу Кириллу. — Что может быть гордого в этом звучании?

— Говоришь так, будто ты марсианин… — хмыкнул сосед.

— Какой еще марсианин!? Почему?

— Тот кто смотрит на людей в телескоп… Со своей неприветливой красной планетки.

— А-а, ты в этом смысле. Нет я тот, кто по Гегелю повернулся к человечеству задницей из зияющей воронки чистого самадхи…

— Ты повторяешься, — зевнул Кирилл. — Более того, ты неоригинален. В русской философии масса загулявшего не туда мутного народу эксплуатировало эту, твою с позволения сказать, идейку…

— Причём здесь философия, когда перед тобой раскрывается суровая правда жизни.

— Я, хочу подчеркнуть, не абсолютный дух, не искусственный интеллект и не рептилоид с планеты Нибиру. Я простой человек, который всё чаще начинает задумываться как будет доживать до пенсии… В свете повышения трудоспособного возраста вопрос, так сказать, судьбоносный, хотя и низвергает нас на топкую землю с верхней полки нижних небес… Русская философия — моя непосредственная специальность, а я из тех людей которые привыкли говорить только о хорошо знакомом им предмете…

— Вот из-за таких как вы, трепачей, коммунизм мы так и не построили! Засираете головы подрастающим поколениям своими Бердяевыми и Флоренскими, а нам потом разгребать за вами эту авгиеву конюшню!!

— Вам, марсианам, прости за наводящий вопрос? Ну или бодхисатвам…? К слову сказать, мне намного ближе Шестов и Франк, а кандидатскую я вообще защищал по Густаву Шпету. А Бердяев даже не совсем философ, точнее совсем не философ…

— Бла-бла-бла-бла-бля! Правильно про вас Булгаков говорил, тот что писатель из школьной программы, а не другой, еще один пустобрех. Взять бы вашего Флоренского со Шпетом, да на Соловки!!

— В конце концов они ведь там и оказались оба. И сгинули!!

— Правильно. Нечего простым хорошим людям голову морочить своими философиями!!

— Погоди, вот пустят роботостроение на поток и построят твой коммунизм за считанные годы, мало не покажется…

— И построят, будь уверен. А тебя вслед за твоим распрекрасным Бердяевым упекут, пиявка ты буржуазная…!

— Бердяеву повезло. Его выслали на философском пароходе.

— Неправильно выслали!! Потому что Ленин, сука, слишком отзывчивый перец был! Надо было их в землю головой вниз живыми закопать, как это делали белобандиты!!

Когда Радловского начинало нести по волнам ноосферы, в запале он иногда проговаривал вещи политически совершенно грамотные, но неприглядные и неуместные. В воспитанном обществе такие фигуры чаще обходят умолчанием. Кирилл покрутил тогда пальцем у виска и прекратил беседу.

Как странно всё же устроены вещи. Умный и эрудированный сосед, еще десять лет назад предвидевший наступление кибернетического коммунизма, принял солярников и стал их активным пособником, а Феликс с его болезненно-гипертрофированным чувством справедливости партизанит по лесам, впервые без особого оптимизма глядя в будущее. Они идут ноздря в ноздрю: он — загнанный зверь, они — охотники… До сегодняшнего дня ему удавалось предугадывать их действия на полшага, в последний момент уходить от погони, меняя точку дислокации, не давая им сомкнуть вокруг себя кольцо. Допустил ли он фатальную ошибку, которая позволила им так быстро выйти на его след, или же они действительно планомерно минировали все клетки доски по которой ему приходилось ступать? Можно, наверное, было податься к туркам, как заранее предлагал Юсуп. Оттуда, конечно, не ехать ни в какую Черногорию, а вернуться домой в Крым кружным путём. Через Болгарию и Румынию в Венгрию. Оттуда в Вену, потом через Польшу и Белоруссию, Гомель Брянск и Воронеж и назад через Крымский мост… Вряд ли даже у солярников хватило бы терпения отследить его на этом пути. Для подобного путешествия, правда, нужны немалые деньги, сумасшедшие деньги, возможно тысяча евро, может даже две (ну не миллион же в конце концов). А Юсуп что-то намекал на дыры в бюджете. Это ерунда. Говорят, наши в Европе неплохо зарабатывают, там спрос на сантехников… Радловский правда в жизни не держал в руках разводного ключа, но уверен что это попроще будет, чем проводить тренинги по экстремальной йоге. Юра, Наталиин сын, его родственник ставит ведь за деньги унитазы людям, чем он Феликс хуже в конце-то концов!?! Если на то пошло, экстремальная йога тоже могла пойти в качестве товара на просторах Восточной Европы, вот только для Радловского она стала чем-то вроде уникальных отпечатков пальцев, факсимиле, визитной карточкой по которой люди Гуннара легко могли бы выйти на его след… Может быть дело тут именно в уникальной ауре?! Говорят роботы не признают биоэнергетики поскольку не в состоянии они улавливать тончайшие вибрации. Только ведь и наука, как и самоусовершенствование не стоит на месте! Возможно Карлу удалось таки изобрести уникальную модель, отфильтровывающую уникальную кривую биоритмов и на её основании составляющую предельно реалистический портрет?! Но нет. Тогда бы они опережали его, а они по-прежнему идут с отставанием, хотя дистанция и сократилась до микровеличин. Возможно сейчас, когда он украдкой выглядывает из окна вагончика, кто-то смотрит на него в инфракрасный прицел из-за тех кустов. Радловский навострил уши, но по-прежнему не было слышно ничего кроме ветра. А слух его чуткий, почти как локатор и глаза по-прежнему востры, хотя и не оснащены приборами ночного видения. В пятидесяти метрах южнее набегающая волна колотит о берег какую-то ржавую железяку. В полукилометре от берега, на покосившейся платформе дремлет вахтенный. Его только что разбудил непонятной длины волны неуловимый ухом звук. Должно быть это дельфин. Восточнее по дороге спускается на коротком ходу к радиотелескопу иномарка с погашенными фарами. Это могут быть они, но понять можно будет только подпустив их на расстояние достаточно близкое. Или не дожидаясь, пока машина подъедет покинуть вагончик, спрятаться под рельсами заброшенной лодочной станции, пересидеть? Но если они уже здесь, своими перемещениями он выдаст себя. Нет, ехать в Турцию было бы ошибкой. Наверняка солярники контролируют акваторию и не дадут выскользнуть ни одному объекту на который они установили свои маркеры… Еда и питьё, вот благодаря чему его организм может оставаться на их радарах. За то время пока он жил с Крим в тело ему через пищу могли внедрить какие угодно изотопы. Правда Титон утверждал, что после извлечения чипа из головы его организм не фонит, но разве наука может что-то утверждать наверняка?! Феликс всегда диву давался людям, ведущим научно-популярные программы и делающим однозначные выводы из достаточно противоречивых фактов… Миновав Кордон, место где всегда дует пронизывающий неприкаяный ветер, машина мигнула фарами, поддала газу и стала тяжело взбираться на горку, в сторону посёлка. От сердца на мгновение отлегло, но тут же новое предположение всплыло из сумрака сознания на поверхность: что если они, те что сидят в кустах жимолости, просто отвлекают внимание лишними не имеющими никакого отношения к прохождению уровня деталями? Раньше Феликс резко негативно относился к участникам различных РПГ и квестов. Нельзя без осуждения смотреть на прожигателей жизни, проводящих значительное время за мониторами компьютеров. Эти драгоценные мгновения следовало бы потратить на самосовершенствование под руководством хорошего тренера. Сейчас, в дуэли с невидимыми солярниками и их приспешниками ему бы пригодились навыки реального выживания в виртуальной среде.

И с книгой тоже все оказывалось непросто. С юношеских лет Феликс Радловский знал, что напишет роман, который однажды перечеркнет мироздание, обнулит все достижения цивилизации и культуры, начнёт отсчёт с чистого нуля. Время ползло, медленно и незаметно, как улитка от которой не ждёшь марафонских рекордов, пока не замечаешь однажды, что она преодолела несопоставимый с твоими представлениями отрезок ограниченного пути. Роман Феликса менялся, как меняется ребенок превращающийся в прыщавого подростка, затем в пугливого юношу и настоящего (то есть неприметного на вид) героя. Менялись времена и люди, и только немногие вещи сохранились в своей отчетливой простоте. Ненаписанное повествование от лица выдуманного персонажа продолжало жить своей жизнью, но в каждый конкретный момент Феликсу казалось, что достаточно взять в руки ручку и бумагу чтобы зафиксировать это динамичное положение вещей, в двух-трёх точных штрихах обрисовать траекторию метаморфоз, происходящих со словами, описывающими предельно конкретные вещи. Повода торопиться не было, ведь впереди надёжно и привычно маячила вечность. Вечность — дурное, слишком человеческое слово, как и пространственно-временные ориентиры. Одной из технических задач, поставленных Радловским в нерассказанном повествовании являлось как раз намерение раскрыть людям глаза по поводу того насколько ограничен их лексикон. Вообще. Для этого по-хорошему следовало, конечно же, выдумать совершенно другой собственный метаязык, положив на его сознание отрезок времени достаточный для проживания двух или даже трёх человеческих жизней. В юности Феликс всерьёз собирался взяться за это дело, но потом случилась перестройка, развал Союза, работа на опасных людей и многие другие замечательные вещи, которых с лихвой хватило бы на отдельную захватывающую, но совершенно никому не нужную повесть. То есть, не то чтобы у подобного полукриминального чтива не нашлось читателей — скорее наоборот. Феликс был твёрдо убеждён, что только избранные современники по достоинству сумеют оценить его основную прозу. Понять вряд ли, для этого вообще еще не настало время, а вот сопоставить масштаб девятого вала с происходящей в мейнстримной литературе ничтожной рябью на поверхности языка, это да… И всё же, как слепой демиург отвечает за все прелести и недостатки нашего мира, так и Феликс испытывал ответственность перед немногочисленной группой своих будущих читателей, пускай наивных и лишенных хорошего вкуса. С них должна начаться новая эра человеческой истории, остальные будут подлежать утилизации и переплавки в какую-то новую форму. Короче, Радловский решил сделать книгу более понятной современному человеку, пусть даже в ущерб информационной составляющей мессендж. Он отказался от идеи создания собственного языка. Во всяком случае теперь, до истечения неопределённого срока. В один прекрасный день, кажется это было в феврале или марте 2007 года, тогда еще начинал цвести миндаль, Феликс приобрёл две общих тетради в клеточку и начал писать.

Первые читатели, алкоголики и бродяги отнеслись к каракулям автора благосклонно, хотя сам Радловский был несколько озадачен тем, насколько написанное отличалось от прекрасного образа ослепительно сияющего у него в голове. «Должно быть я слишком опростился, — решил он, — когда небесный вестник слишком много времени проводит среди людей, поневоле набираешься от них дурных привычек…». Испытывая потребность в самоочищении он ушёл в леса, где стал проходить один из самых интенсивных курсов экстремальной йоги с обязательными утренними купаниями в горных ручьях. Потом были регулярные недельные обстоятельства, придя в себя после которых Феликс обнаружил, что читатели пустили его гениальное произведение на самокрутки. Он очень горевал по этому поводу, но счёл происшедшее своеобразным знаком, подтвердившим его особое место в современной, классической и грядущей литературах.

— Ты просто Магомет какой-то, — в шутку заметил на это Роман Маклуха, единственный читатель не принимавший участия в акте вандализма. — Вселенная тебе прямо знак подаёт, что не нужно соваться на это поле, а ты истолковываешь её сигналы прямо противоположным образом…!

— Фиг ты понимаешь в загадках вселенной и в русской литературе! — парировал Феликс. — Когда человеку (если речь вообще о людях) желают показать, что какой-то хернёй ему вовсе не следует заниматься, он перестаёт встречать на своём пути мало-мальски серьёзное сопротивление. И тогда он бросает провальный проект, поскольку скользит по нему, как детородный прибор по сливочному маслу. Если же мироздание даёт отпор, это означает, что рано или поздно ему придётся капитулировать.

— Маньяк! — буркнул тогда в ответ Рэмка. Как бы там ни было, двенадцать последних лет Феликс не предпринимал попыток снова взяться за перо, и не нарушил бы негласный обет молчания еще лет сто двадцать, если бы не обстоятельства последних месяцев, дней, часов… «Будет обидно, если мне придётся ненадолго отлучиться с поверхности этой земли, а на период моего отсутствия не останется людям никакого свидетельства о том, что они не напрасно топчут пространство этой тюрьмы» — так подумал он и в перерывах между бегством от солярников принялся за дело.

Но получалось даже намного хуже, чем раньше. Слова плавно кружась падали в бездну, неуместные и ненужные, фразы строились коряво и странно, как будто нарочно уводя куда-то влево от авторского замысла. Худшим же открытием стало то, что теперь нельзя было списать своё творческое бесплодие на нечистоту. Феликс был чист, как ледник на вершине Эльбруса. Чище бывают только нереализуемые юношеские стремления.

Он не оставлял новых и новых попыток, хотя в каждым следующим днём свободы понимал, что опоздал, вернее пролетел мимо цели и не заметил этого. Возможно, заверши он свой труд десятью годами ранее, паззл сложился бы иначе и человечество стояло бы сейчас совершенно на другой развилке, самостоятельно пытаясь определить направление своего будущего развития. Однако история не любит сослагательных наклонений, хотя и злоупотребляет ими постоянно. Тот роман не был написан и потому развелись солярники, опекаемые зловещим семейством Мяаэ. А может и наоборот. Держатели контрольного пакета акций Крымской Солярной республики, первого в истории человечества научно-исследовательского государства на солнечных батарейках приложили все усилия чтобы роман Радловского никогда не увидел свет. Теперь сколько угодно можно пытаться отмотать иллюзорное время назад или остановить его ленивое перетекание в очередную точку бифуркации. Будущее свершилось.

— А может я сам подспудно желал этого? — вслух задал себе вопрос наш герой и не услышал ответа.

06.01.2020; 00-15…

Густав ожидал Гуннара в своём гостиничном номере. Несмотря на преодоления кризиса конфиденциальности, ответственные директора проекта Крымская Солярная Республика продолжали жить в режиме повышенной конспирации. Каждую ночь они проводили на новом месте известном только нескольким доверенным лицам, ни разу не собирались больше трёх человек разом, а для связи использовали собственную сеть через посредничество прототипов-почтальонов без возможности выходов во всемирную паутину.

Племянник Густава, советник молодой республики по безопасности задерживался. Продолжительность его отсутствия не могла не вызывать у осторожного генерального директора тревогу. Внутриреспубликанский конфликт был улажен, виновные назначены и наказаны, а формальные извинения принесены. Никаких рациональных соображений в пользу того, чтобы предпринимать действия которые могут вывести на новый круг конфронтации у Гуннара не было, а Гуннар всегда был и оставался до сего дня человеком предельно рациональным. Однако он был всё таки человеком, притом не из таких что склонны проявлять смирение и кротость. Это заставляло Густава постоянно опасаться, что однажды Гуннар поступится своим хвалёным рационализмом и предпримет чисто человеческое решение. Сама по себе эта мысль не давала покоя, хотя генеральный директор и относил её на счёт старческой своей подозрительности.

— Всё когда-нибудь заканчивается, — опустив приветствие с порога говорил Гуннар, — даже империи имеют свой возраст, в сравнении с которым жизнь отдельного человека не более, чем вспышка фотона при интерференции.

Густав насторожился. Ранее консультант-директор по безопасности ни разу не проявил склонности к математико-поэтическому мировоззрению.

— Всё это прекрасно, — кивнул он, стараясь скрывать свою вовлечённость, однако некоторые империи и некоторые люди доставляют нам беспокойство, когда настала пора дать дорогу новым историческим игрокам.

— Мне крайне неловко было заводить этот разговор, — воодушевился Гуннар, — но я рад что ты избавил меня от длительного и бесполезного вступления. Совет принял решение о твоём временном отстранении, mu kallis sõber ja sugulane.

— Неслыханная наглость, — отреагировал Густав с пугающим спокойствием.

— Мне право же очень жаль… Знаю, что в последнее время между нами случались разногласия. Однако, будучи человеком старой закалки, я до последнего надеялся найти цивилизованное решение. Но твои сыновья и прочие члены правления мыслят иначе. Они сказали, что не могут доверять тебе снова, после того как ты пытался убить их сестру и избавиться от меня.

— Это не конец биографии, это завершение эпохи.

— Я бы не стал так драматизировать. Два месяца назад мне довелось находиться в твоём положении. Проект Солярной Республики от этого не пострадал. Да и моя карьера, как видишь, пока что не завершилась.

— Солярная Республика обречена. Говорю это как человек, посвятивший почти шестьдесят лет изучению погибших цивилизаций. Им кажется, что они на взлёте, что они видят мир в совершенно новом, открывающем неизведанное число возможностей ракурсе, но поверь моему опыту. Меняется только техническая сторона вопроса, а характер социальных связей остаётся неизменным вот уже пятую или шестую тысячу лет. Достоверно мы можем свидетельствовать об этом со времени появления письменности…

«Какой-же он старый, — подумал Гуннар, испытывая непонятное, но хорошо знакомое чувство. Не тревогу, нет, а твёрдое убеждение что упустил из виду какую-то важную но неброскую деталь. Интуиция никогда его не подводила… — раньше я не отдавал себе отчёта что разница в возрасте между отцом и его младшим братом не так значительна, как это было принято считать».

— Мне удалось добиться кое-каких уступок для тебя. Формально ты сохранишь свой голос в совете директоров, просто лишишься права определять повестку дня.

— Покорнейше благодарю! Вам хочется и дальше валить ответственность за те решения, которые я никогда бы не одобрил, на мои плечи? Нет уж, будьте любезны научиться обходиться без меня, если вы так настойчиво игнорируете мои рекомендации!

— Ты сам понимаешь, что просто отойти от дел не удастся. Это равносильно гибели.

— Я не собираюсь отходить от дел. Я мобилизую силы для генерального сражения, возможно самого эпохального в своей жизни. Намерен вскоре взять реванш.

— Вольдемар рекомендует провести реструктуризацию. Он считает, что KSV должна быть поглощена более серьёзной корпорацией с неограниченными возможностями. Иначе нам предстоит либо обанкротиться, либо поглощение произойдёт помимо нашей воли. Эрик рассматривает подходящие варианты для проведения полномасштабных переговоров.

— Триста лет нам удавалось сохранять независимость, лавируя между гигантами.

— Я вполне разделяю твои опасения. Однако остаётся признать, что в конечном итоге стремление к суверенитету любой ценой превратило нас в архаизм. Если бы не проект Карла, мы давно сошли бы со сцены.

— История не признаёт сослагательных наклонений.

— Это вздор. Политика, как искусство возможного и вариативного ничем другим не является, кроме как сослаганием. А история — это классика политического жанра. Очень важно сейчас добиться такого статуса внутри новой структуры, который позволит нам довести начатое до конца.

— Помнится еще недавно ты скептически относился к солярному проекту.

— Мне он и теперь не по душе. Но я прагматик, и потому вынужден признать, что на сегодня у нас вообще не осталось никаких других козырей. Даже время работает против нас, вернее сказать времени больше совсем не осталось. Скоро люди начнут покидать идущую ко дну корпорацию подобно крысам.

— Желаю удачи.

— По правде, я надеялся на большую вовлечённость в ситуацию.

— Правда? Именно сейчас, когда я убедился, что меня все предали?

— Только не нужно детских обид. Ты прекрасно понимаешь: для того чтобы вернуть себе былое влияние, нужно чтобы было что возвращать. Если твои дрязги с сыновьями погубят наши активы, тебе придётся довольствоваться зимней рыбалкой в Финском заливе.

— Неплохая идея… Не отправиться ли мне туда прямо сейчас?

— Я рассчитывал, что ты возьмёшь на себя часть дел службы безопасности. Мне всё труднее разрываться между старыми и новыми обязанностями. И к тому же ты прав в отношении своих сыновей. Их невозможно оставлять без присмотра. Иначе они натворят дел.

— Ты опять пытаешься сменить сторону?

— Никогда не занимал ничьей стороны. Всегда стараюсь держаться победителя и проявлять уважение к аутсайдерам. Неизвестно, как повернётся всё в следующий момент. Так ты станешь мне помогать…?

— Когда ты однажды совершишь фатальную ошибку, Гунни, не надейся что я поддержу тебя. Но сегодня тебе удалось повлиять на меня, будем так считать…

— О, можешь оставить свою лесть при себе. Я не падок на комплименты. И угрозам придаю мало значения.

— Никаких угроз. Я не собираюсь под тебя копать, гораздо приятнее если ты выроешь яму собственными руками.

— Уверен в твоей лояльности, ведь в чём-то мы похожи.

— Поверь, нас ничего не объединяет кроме случайного сходства ДНК… Как говорил один шутник, вопросы крови самая таинственная материя… Но довольно ходить кругами. Правильно ли я понимаю, что ты желаешь перепоручить мне поимку своего беглеца?

— Ты по-прежнему в превосходной форме и видишь всё на несколько шагов вперёд. Не то чтобы этот нищеброд представлял из себя какую-то проблему. Просто его дело продолжает привлекать к нам слишком много внимания.

— В последний раз, когда мы проводили внеплановое совещание… Позволь, как давно это было? Кажется позавчера?

— Вчера.

— Ты сказал, что его координаты точно определены и захват является фактически делом техники. Что произошло за эти несколько часов? Помимо дворцового переворота в правлении, при котором моему черепу чудом удалось избежать рокового столкновения с табакеркой…?

Гуннар поморщился.

— Мы послали за ним отряд оснащенных гвардейцев для захвата, — выдавил из себя он. Они устроили перестрелку между собой, а после исчезли с радаров. Это произошло час назад, между 23-00 и 23-20… А ровно в двадцать два часа в вестибюле гостиницы появился священник православной конфессии и выразил желание связаться с тобой, дабы вести переговоры от лица того, кто доставляет нам все эти хлопоты.

— Его выслушали?

— Говорю же тебе, что я разрываюсь между старыми и новыми полномочиями… Катастрофически не хватает людей. Я говорю не просто о людях, даже не о людях вообще, а о тех на кого возможно хоть в чём-то полагаться… Благодаря Карлу мы пока не испытываем дефицита в кадрах, хоть и не всякого человека возможно порой заменить…

— Довольно, — прервал его Густав, — иначе я начну подозревать не заменил ли мой сын своим прототипом тебя… Раньше никогда не замечал за тобой подобного красноречия.

— Я услышал тебя. Отвечаю по существу. Ни одного живого человека на момент появления попа в гостинице не было. Ему были предложены чай, кофе и другие напитки. Я намерен был допросить его сразу же после нашей беседы, если бы ты отказался сотрудничать. Теперь надеюсь, что ты этим займёшься.

— Не считаешь ли нужным присутствовать во время нашего разговора?

— Вполне доверяю твоим навыкам опытного переговорщика. Если тебе удастся добиться полезной информации, отправь ко мне весточку через скорохода. Я же возьму на себя другие дела. Удивительно, как какой-то ненормальный доставляет нам столько забот.

— Я ведь сразу говорил…

— Как генеральный директор корпорации, ты обязан был настаивать на собственных решениях, а не ограничиваться простым предупреждением. Хотя какой теперь смысл в том, чтобы извлекать какие-то уроки из неизбежных ошибок, — Гуннар нажал на кнопку звонка. Появился прототип камердинер.

— Пригласите отца Валентина, — распорядился советник по безопасности, — а я откланиваюсь. До скорой встречи, mu kallis sõber ja sugulane Gustav… Рад что нам удалось преодолеть взаимные обиды и недоверие, надеюсь на плодотворную совместную работу…

Гуннар едва кивнул и выскользнул сквозь неприметную маленькую дверь, ведущую должно быть в соседний номер. На пороге появился священник.

06.01.2020; 04-36…

Гуннар проспал не более двух часов. Выйдя от дяди, он внезапно ощутил резкий упадок сил и скверное предчувствие, коее материально выражалось в неприятном металлическом привкусе на задней стороне нёба. Гуннар давно ждал этого часа и предвкушал совершенно другой привкус, знаменующий начало нового этапа его индивидуальной идентичности. Однако что-то пошло совершенно не так, вернее всё случилось именно так, как и предполагалось, но последствия осуществлённых событий удивили (должно быть) не одного Гуннара, но и ту значительную часть прогрессивного человечества, которая вопреки мнению скептиков уделяла слишком пристальное внимание перспективам развития современной робототехники. Гуннар чувствовал, что одержал поистине пиррову победу, хотя настоящая партия и была разыграна им безукоризненно.

От этого, понятное дело, клонило в сон, тем более что герр Гуннар Мяаэ систематически недосыпал как минимум последние полгода, не говоря уже о предшествующих двадцати пяти годах, когда он остро ощущал нехватку в нормальном медленном сне.

Вечно чужой среди своих, кем бы ни были эти свои в краткосрочной и длительной перспективе, Гуннар выработал за эти годы так называемый навык Штирлица. Ему достаточно было пятнадцати–двадцати минут забытья до перезагрузки, но спать в машине в наши дни являлось конкретным моветоном, так что для осуществления сознанием гигиенической процедуры понадобилось ехать на другой конец Ялты, а именно в Массандру, где у Гуннара имелась собственная, неизвестная прочим солярникам конспиративная квартира. Пришлось отпустить Влада, который возил советника по безопасности и реального главу Солярной Республики KSV последние несколько недель. Гуннар не доверял никому, но в особенности людям проявляющим фантастическое рвение и успехи в работе. Выдавать координаты своего местоположения никогда не входило в его планы. В итоге пришлось потратить бесполезно полчаса на поездку по пустому, но по-прежнему запруженному не местными машинами ночному городу в половине второго ночи. Прибыв на место, Гуннар собственноручно заварил себе крепкий лапсанг сушонг, налил в гранёный стакан на три пальца кальвадоса. Гуннар слишком долго прожил среди русских и чувствовал, что давно стал думать как они, проникаться их привычками и даже иногда втихомолку сопереживать их стрёмным[1] ценностям, которые настоящий европеец счел бы абсолютным и безоговорочным злом. Правда настоящие симптомы серьёзного стокгольмского синдрома проявлялись у него лишь в часы предельного переутомления или отчаяния. Гуннар являлся одним из немногих в этом мире людей, осознающим реальное могущество и базовые преимущества того противника, с которым им, людям доброй воли отчасти приходится иметь дело. Основной цивилизационный конфликт, думал Гуннар, еще не созрел, но несомненно даст о себе знать в самом ближайшем будущем. Герр Мяаэ истово верил в своё моральное и нравственное превосходство над скверно организованными ордами восточных варваров, но в отличие от большинства единомышленников понимал, что единственной правоты крайне недостаточно для победы. Подобные мысли посещали его исключительно в мгновения предельного переутомления, но, как настоящий оперативник от Бога, Гуннар умел концентрироваться и фиксировать озарения и инсайты. Но всему своё время и рефлектировать над обретённым опытом теперь — бессмысленно. Надо просто зафиксировать его, чтобы хорошенько отдохнув вернуться к вопросу уже на свежую голову. Он вздохнул: настанет ли когда-нибудь тот момент, когда можно будет позволить себе регулярный восьмичасовой сон и хотя бы один полноценный выходной в неделю. Возраст незаметно даёт о себе знать, как признаки грядущей суровой зимы проявляются в затяжной и необыкновенно мягкой осени: днём тепло, а по ночам всё покрывается тонким, как пережжённое стекло инеем, исчезающим с первыми лучами всё еще греющего солнца, листья сверкают всеми оттенками от золотистого до терракотового, готовые облететь в любой момент, но иногда кажется что лето продолжает настаивать на своих правах. В семействе Мяаэ было много долгожителей, которые дотягивали почти до столетнего срока, а потом стремительно угасали в один сезон. К тому же многие родные страдали от странного недуга, который по ошибке лучших докторов часто диагностировали как рассеянный склероз. Обычно болезнь давала себе знать уже в преклонные годы, но было несколько случаев среди людей совсем еще молодых, таких как двоюродная сестра Гуннара Хильда. Развивалась эта неведомая хворь стремительно, иногда за неделю превращая энергичного амбициозного человека в пускающего слюни овоща с трясущимися руками и подгибающимися коленками. Гуннар всегда знал, что рано или поздно ему придётся разделить общую судьбу рода, в то время как остальные Мяаэ пытались отрицать очевидное или надеялись на чудо. Посещая отца, который уже несколько лет находился в специальном учреждении где за ним был возможен достойный уход, он бесстрастно и подолгу наблюдал за пустыми оболочками бывших людей, которые бродили по коридорам, как сомнамбулы или полулежали, прикованные к своим креслам в саду пансионата. Еще недавно эти существа думали что способны прожить долгую полноценную жизнь и верили в свет в конце тоннеля. Гуннар был прагматиком. Достигнув сорокалетнего рубежа он обзавелся ампулой с цианидом, которую намеревался вскрыть едва первые признаки затяжного конца дадут о себе знать. Хуже всего было то, что впадая в беспамятство былой человек как будто переставал стареть и болеть иными болезнями и влачил полупризрачное состояние неопределённый срок, растворяясь в небытии постепенно, живьём мумифицируясь и кристаллизовываясь. У папаши Бертольда, которому в этом году стукнуло девяносто шесть, давление 120/80, а у Хильды репродуктивные органы до сих пор работают как у двадцатилетней девушки готовой вступить в брак и произвести на свет первенца. Но нет, существовало обстоятельство еще более удручающее. Можно смириться с угасанием, беспамятством и затяжным умиранием, но болезнь давала частые порой довольно продолжительные ремиссии, когда к несчастным возвращался рассудок и они были вполне в состоянии осознать и прочувствовать собственное удручающее положение. Вот это уже определённо хуже всего!!

Гуннар носил ампулу с ядом за лацканом пиджака на протяжении восемнадцати лет, а потом настал день, когда он избавился от неё, как избавляются сильные люди от последней иллюзии, с выражением усталости и сожаления, но решительно и без особых сантиментов. Он всегда считался ревностным католиком, в отличие от своего прогрессивного и наивного в своих планах на будущее окружения. Не то чтобы Гуннар до конца верил в загробную жизнь, а если и верил то перспектива дальнейшего существования не слишком обнадёживала его. Он просто твёрдо знал, что смерть не есть избавление, а бегство от торжествующей действительности в конце концов невозможно.

— Это потому, что нас ждёт чистилище, — однажды сказал ему некий прелат. Гуннар пожал плечами и не продолжил бессмысленную дискуссию. Помимо стремления избежать неизбежного не было человеческого желания бессмысленнее, чем попытки договориться о терминах. Общеочевидное не нуждается в уточнениях, а всё остальное настолько зыбко, что прийти к единому мнению в конечном счёте невозможно. Что вовсе не означает, что кто-то имеет право на особо оригинальное суждение, поскольку подавляющее большинство утверждений являются ошибочными, а исключения настолько незначительны что подпадают под категорию статистической погрешности.

Итак, он выпил кальвадос, сделал несколько глотков крепкого чая, наслаждаясь терпким сливовым ароматом, поставил кондиционер на +26 С°, а смартфон на вибрацию, лег на жесткий топчан с низким изголовьем, накрылся простынёй и закрыл глаза. Некоторый непродолжительный отрезок времени, не более четверти минуты, он медитировал, прокручивая в голове события последних двадцати двух часов. Корректнее, назвать это упражнение медитацией означало бы навлечь на себя угрюмое сдержанное неудовольствие самого Гуннара. Советник по безопасности использовал в качестве инструмента любой сподручный опыт, но выражал достаточно артикулированное недоверие к феномену так называемых духовных практик.

— Всё с чем можно работать удаётся определить конкретно и просто, — говорил он, — например концентрация внимания, тренировка памяти, техника сна, а не какая-то там бессмысленная и невнятная лабуда.

— Возможно, для человека более тонкого духовность представляется столь же осязаемой конкретикой, как для тебя засыпание, — возразил однажды Карл. — Кто знает, какие открытия из области нейробиологии духа нам придётся еще совершить…

— Что такое тонкий в отличие от толстого уже само по себе невнятно, — поморщился Гуннар. — Если действие не ведёт к осязаемому вполне результату, как можно определить характер этого действия?

— Осталось понять, что мы имеем ввиду, когда говорим о результатах? Вот к примеру передача мыслей на расстоянии. До внедрения современных коммуникационных технологий это казалось полной духовностью…

Гуннар мрачно пробурчал нечто невразумительное и прекратил разговор, столь же бессмысленный как и любые отвлечённые материи. Он отличался собранностью и последовательностью и никогда не позволял себе, чтобы слова как-то расходились с делом.

Сегодняшний день не давал никаких новых поводов для анализа ситуации в неожиданном ракурсе. Продолжающаяся еще с последнего дня минувшего года погоня за Радловским не давала никакого ощутимого результата, вернее результаты были избыточны и настолько противоречивы, что казалось корпорация превратилась в судно капитана Ахава и подобно героям эпопеи Мелвилла пустилась в крайне опасную и губительную экспедицию. Вся эта свистопляска вокруг ничтожного бомжа в котором оставалось меньше человеческого, чем в Хильде и Бертольде вместе взятых навевала на мысль, что какую-то ключевую часть информации Гуннар почему-то упускает из виду. Мысль о том, что это слепое пятно может быть симптомом начала деградации нервных клеток и скорой деменции не страшила Гуннара, но обдувала сырым и промозглым как погреб сквозняком из космических щелей.

Медленно досчитав до двадцати пяти, он открыл глаза, протянул руку за чашкой и выпил остатки чая, после чего несколько раз глубоко вдохнул носом и провалился в приятное серое небытие без мыслей и сновидений. Когда он открыл глаза в следующий раз оттого, что телефон сигналил бесперебойно, минутная стрелка сдвинулась всего на девяносто четыре градуса, что означало что Гуннар недобрал до полной релаксации шести с половиной минут сна.

— Слушаю, — произнёс он холодно и ровно, пытаясь сохранить ритм дыхания.

— Мы нашли его.

— Везите в мою творческую лабораторию. Хочу потолковать кое о чём, прежде чем передать братцу Карлу его любимого питомца.

— Не всё так однозначно. Мы потеряли пять прототипов.

— Как такое вообще возможно? — Гуннар ничем не показал, что вышел из себя, по прежнему дышал ровно и сохранял внешнюю безмятежность. Но он был в ярости. — Вы совершенно бесполезны, или эти компьютеры не настолько хороши, как то выражает их спецификация? Кого я должен наказать за провал простейшей операции? Или у этого человека опять нашлись сподвижники?

— Согласно официальной версии, Гуннар, все повстанцы погибли в ходе разработанной вами операции.

Новый неофициальный лидер Солярной Республики задумался. Молодой человек на линии всё меньше нравился ему. Слишком отчетливо Гуннар видел сходство с собой самим в свои лучшие или во всяком случае наиболее продуктивные годы.

— В этой формулировке слишком много злокачественной многозначительности, — произнёс он наконец. — Какие повстанцы, какая официальная версия и что значит «согласно» в конкретном случае? Есть другая версия? Существует альтернативная реальность? Или озвученная вами информация не представляет из себя ничего кроме очковтирательства? Потрудитесь изложить всё ясно и без византийства!

Влад на другом конце громко хмыкнул, очевидно довольный реакцией своего могущественного покровителя.

— И вот еще что, — прибавил Гуннар. — Давайте обойдёмся без этих невербальных демонстраций нарушения субординации. Вы — мой вассал. Я не забыл, ту неоднозначную лояльность, которую вы проявили в закрытом отчётном периоде. Результатом доволен, но впредь не заставляйте меня сомневаться в безусловности вашей преданности. Мне не нужны лицемеры. Из характера наших взаимоотношений вы могли сделать вывод, что я одобряю ваш стиль, но это не так. И если вам не удастся перестроиться, думаю не только о Йеле можно будет забыть.

— Скажу вам напрямую, шеф, мне иногда импонирует ваша прямота. Но в целом вы неправы. Человечество давно научилось языку, позволяющему нам действовать в собственных интересах не нарушая формально никаких обещаний и смело давать обязательства, которые мы не собираемся выполнять. Страх в наше время не то чтобы стал весьма сомнительным мотиватором. Он перестал работать совсем. Поймите меня правильно, я вовсе не призываю вас к эзотерическому толстовству или всепримирению. Если врага не удаётся превратить в союзника, его следует уничтожить без колебаний и сожаления. Но делать это следует не с целью преподать кому-либо важный урок, а исключительно ради решения текущих задач. Мир стал гуманнее, поскольку нам в подавляющем большинстве случаев удаётся избегать насилия, а не наоборот…

— Ты считаешь эти экскурсы необходимыми? — сухо прервал молодого человека Гуннар. — В то время, как…

— Мы работаем над решением возникшей проблемы. Никаких признаков других повстанцев в квадрате, где мы столкнулись с деструктивной деятельностью объекта не обнаружено. Никаких оснований полагать, что отчёт предоставленный вами руководству KSV является липовой писулькой с целью прикрыть свой зад — нет!

Гуннар громко фыркнул.

— Простите, шеф, — поправился Влад, — кажется я снова перешел на тот неформальный стиль, в котором вам мерещится нарушение субординации. Я хотел лишь подчеркнуть, что теперь, когда избрание вас преемником почтенного Густава Дагмаровича остаётся формальностью…

— Продолжай по делу, — потребовал Гуннар.

В районе полуразрушенной набережной в направлении Понизовки есть тоннель, ведущий к капитальному недострою. Здания как и люди имеют каждое свою судьбу и не всякую судьбу можно назвать счастливой…

Гуннар кашлянул.

— Короче, дабы не утомлять вас лишними подробностями. В тоннеле намеревались провести лифт, связывающий пляж с пансионатом, кажется принадлежавшем Академии Наук УССР, не могу утверждать точно, не наводя дополнительных справок…

«Когда я заменю его на прототип, — с мстительным наслаждением подумал Гуннар, — то добьюсь у Карла чтобы ему наложили на речевой аппарат тот ограничитель, который раньше был у уборщика. Вообще речь — привилегия, которую следует еще заслужить»…

— …в общем не только лифта не возвели, но и с самим зданием всё пошло наперекосяк. В конце девяностых его выкупили какие-то непонятные российские олигархи и дело будто бы сдвинулось с мёртвой точки. На объект завезли стеклопакеты, часть из них даже успели вставить. А потом то ли дефолт случился, то ли политика в отношении государств-бывших республик в корне поменялась. Короче, объект опять заморозили…

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Хочу, чтобы вы ясно представляли себе поле боя.

— Меня достаточно проинформировать о результате провалившейся операции.

— Чтобы решать провалена она или нет, необходимо знать как можно больше. Между недостроем и вагончиком, где была обнаружена цель около полутора километров. Это территория института гидрофизики моря и санаторий, предположительно находящийся в ведомстве ФСБ. Объект с повышенной охраной, нет слепых зон, но к их камерам мы практически не имеем доступа. Часть института в которой нашел себе пристанище преследуемый представляет из себя полигон, вполне работоспособный и отчасти действующий, хотя и выглядевший заброшенным. Ближе на юго-западе пришедшая в полный упадок лодочная станция, кладбище проржавевших катеров и аппарат для спуска их на воду, также не подлежащий восстановлению. Преследуемый успел покинуть вагончик и перемеситься в зону, где гниют все эти старые корыта. Мы постоянно теряли сигнал. Вы помните шеф, что нашей цели удалось посредством агрессивного вмешательства избавиться от всех тех умных приспособлений, которыми мы его оснастили и нейронная сеть — последнее, чем мы располагаем, чтобы отслеживать его местонахожение. Проблема в том, что уборщики плохо реагируют непосредственно на нейронные сигналы. Мы оснастили их специальными пеленгаторами, это не вполне корректное объяснение, но учитывая ваши пробелы в сугубо технической стороне вопроса говорю так, чтобы было понятно. Значит, чтобы пеленгатор установил связь, наподобие вай-фая (на самом деле ничего общего с вай-фаем не имеющую, это чисто внешнее сходство), нужно расположить его как можно ближе к цели. Кроме того, цель должна привести своё сознание в совершенно уникальное состояние активности, недоступное большинству сапиенсов. У меня есть подозрение, что Карл находился на рубеже открытия, которое произвело бы прорыв в наших представлениях о человеческом мозге, но в последний момент резко дал на тормоз, испугавшись возможных последствий. Вполне возможно, что я ошибаюсь. Тем не менее, имплантаты, которые мы вводим в мозг волонтёров создают ранее не изученный способ связей между нейронами… Беда в том, что преследуемый научился контролировать эту деятельность. Очевидно посредством приобретённой суперспособности он чувствует наше приближение, а потом подавляет мозговую деятельность и исчезает с наших радаров…

— Хочешь сказать — Карл породил настоящего Франкенштейна?

Влад задумчиво пошмыгал носом.

— Пожалуй, это слишком сильное высказывание. Насколько могу судить, цель дезориентирована, пребывает в смятении и подавленном состоянии духа. Наши приборы, размещенные по периметру, благоприятствуют проявлению депрессивных тенденций. Тем не менее, на некоторые успехи преследуемого невозможно закрывать глаза.

— Некоторые успехи? — переспросил Гуннар. — Так ты называешь ущерб, причинённый пяти прототипам!?

— Вообще-то… — поправил Влад, преодолевая очевидное смущение, граничащее с замешательством, — из строя выведены все двенадцать. Пять это те, связь с которыми окончательно утрачена. Но есть и хорошие новости. Команде Карла удалось полностью восстановить функционал двух уборщиков, дезактивируемых объектом наших интересов в новогоднюю ночь, когда попытка задержания почти увенчалась успехом…

— Карлу удалось установить, как у него это вышло…?

— Преследуемый запустил некий прибор, избирательно воздействующий на солнечные батареи наших прототипов. Должно быть гениальный лайфхак, поскольку при умелом использовании оставляет в рабочем состоянии остальные электроприборы. Однако наша цель решила перестраховаться, в результате чего был обесточен целый микрорайон. Ненадолго, но этого хватило ему, чтобы скрыться.

— Откуда у него взялось такое оружие?

— Согласно вашему отчету, шеф, повстанцы полностью обезврежены.

— Прекрати называть кучку злостных хулиганов повстанцами.

— Слушаюсь, шеф!

— Опять начинаешь…?

— Ни в коем случае. Могу говорить начистоту.

— Именно этого я и добивался с самого начала.

— Тогда откройте дверь. Я стою на пороге.

— Какого…?!!

Гуннар был слишком опытным оперативником, чтобы испытывать ужас или потрясение. Но если бы он не умел полностью подавлять эмоции, он наверняка испытывал бы сейчас безграничные изумление и страх.

— Нужно больше доверять друг другу, — в шокирующей простотой заявил помощник. — Если бы я хотел избавиться от вас, то использовал бы этот повод.

Ни говоря больше не слова, Гуннар принялся щелкать многочисленными замками. Справиться с ними сразу удалось только собрав всю волю в кулак. Потом, глубоко выдохнув, он резко распахнул дверь и Влад молча ввалился в его тайное убежище.

[1] О, доннер веттер, эти проклятые русские словечки!

06.01.2020; 05-15…

Карл тоже не спал. В голове его засел достаточно странный разговор со случайным приятелем, специализировавшимся в области русской философии. Удивительные совпадения происходили в жизни Карла с пугающей регулярностью, что само по себе наводило уже на довольно тягостные убеждения. Северные люди: угрюмые норманны, неукротимые варяги, викинги-датчане и прочие разнообразные скандинавы кажутся на редкость рассудительными и спокойными этническими сообществами, но под тонкой коркой веками выстраиваемой, ледяным потом выстраданной гармонии клокочет мертвенная бездна настоящего арктического хаоса. Как и другие Мяаэ, кроме возможно единственного Гуннара, Карл панически боялся полагаться на случай. С малых лет жизнь его была жестко подчинена единому принципу жесточайшего урегулирования. Математически одарённый подросток-вундеркинд находил странные закономерности в совершенно случайных последовательностях чисел и событий. К моменту выбора профессии и основной жизненной стези он успел чётко сформулировать для себя основную профессиональную и житейскую максиму.

— В этом мире ничего не происходит просто так, само собой, — говорил он, упрямо склоняя взъерошенную главу на бок, — и если мы не видим общей картины, то это мы слепы, а не мир сошел с ума.

Избыточность вещей приводила Карла в настоящее исступление, когда сам он, истовый поборник прозрачности и порядка превращался в невменяемого мрачного субъекта, готового действовать во вред другим и себе, если задуматься — почти в настоящего маньяка. Когда при поступлении в магистратуру он выбрал основной специализацией кибернетику, все без исключения представители древнего семейства были серьёзно обеспокоены. Когда при переходе в аспирантуру Карл увлёкся робототехникой, Густав Дагмарович, скрипя белоснежными зубами и холодным, но любящим сердцем решился произвести доверительную беседу со своим отпрыском. Густав буквально боготворил несомненную гениальность своего чада и никогда ранее не пытался давить на него, но теперь на карту оказалась поставлена слишком внушительная сумма доводов, способная повлиять на любые, даже самые наисердечные взаимоотношения.

— Я до конца надеялся избежать этого разговора, — начал почтенный родитель, — потому что твёрдо верил, что рано или поздно ты остепенишься… Верю до сих пор, хотя жизненный опыт и сопутствующие обстоятельства заставляют меня серьёзно сомневаться.

— Правда? — отозвался почтительный отпрыск, насмешливо поводя русой бровью, что должно быть означало иронический жест. (У семейства были сложные отношения с чувством юмора), — и когда же, прости, прости, я давал тебе повод сомневаться? Наверное я скверно зарекомендовал себя кутежами с золотой молодёжью, пристрастием к азартным играм, психоделическим препаратам и роковым женщинам? Или быть может речь идёт о многочисленных аферах, в которых мне предлагали поучаствовать мои ровесники, и которые могли либо принести нам астрономический куш, либо подчистую разорить тебя, будь я менее осмотрителен. Ни того, ни другого, между тем, не произошло. Может быть я просто был обязан рискнуть, чтобы не разочаровать тебя в твоих оправданных, из особого уважения хочу подчеркнуть, ожиданиях.

— Ты ведь это несерьёзно теперь, правда? — спросил обеспокоенный отец, нервно дёргая левым глазом.

— Разумеется. Кажется это называется сарказмом, один лингвист мне объяснял, но я до сих пор не силён в их терминологии. Всё же я пытаюсь понять удивительный алгоритм подобных вещей, чтобы когда-нибудь заставить искусственный интеллект проделывать такое на практике. Что довольно трудно, учитывая что у самого у меня получаются слишком тяжеловесные шутки.

— Пустая трата времени! — досадливо покачал головой Густав.

— Но давай по сути. Что заставило тебя беспокоиться настолько, чтобы начать этот непростой разговор.

— История нашего семейства. Ты же в курсе, как наши предки на протяжении веков зарабатывали себе и нам на тот скудный кусок хлеба, который мы имеем на сей день?

— Этот алгоритм называется кокетством, — суммировал Карл. — Это намного проще иронии, но код получается настолько громоздким, что порою приводит меня в настоящее отчаяние. Хуже всего дело обстоит с эмоциями. Их фантастическое влияние на мысли и поступки невозможно передать существующими цифровыми технологиями. Общепринятое решение заключается в том, чтобы незатейливо имитировать сложные эмоциональные реакции и так называемые подспудные движения души. Что однако не приводит нас к искомому результату. Поведение симулятора выглядит крайне правдоподобным, однако мы ни на йоту не приближаемся здесь к точному прогнозу человеческого поведения.

— Мне кажется, или ты пытаешься увести меня от главной темы? В последнее время я начал замечать, что иногда ты начинаешь говорить как-то странно.

— Прости, должно быть ты прав, — почтительно склонил голову сын. — Мы не такие как все, и я всё время пытаюсь понять в чем секрет нашего …совершенства? Пожалуй, это слишком сильное утверждение, но мы всё равно отличаемся от остальных наибольшей собранностью и умением находить наиболее простые решения. Должно быть здесь и скрыт ответ на твой исходный вопрос.

— В дедовские времена, прежде чем возложить на своих наследников неподъёмное иго ответственности, их принято было отпускать на вольные хлеба. Чтобы посмотрели мир и попытались создать себя собственными своими руками.

— Как у Максима Горького, писателя? То есть, в люди…?

— Это русский писатель, — жестко сжал тонкую линию рта Густав Дагмарович.

— Какое это имеет значение? Разве ремесло писателя не сходно с моим? Он пытается создать уникальный код, целью которого будет тотальное улучшение человеческой природы. Правда, в отличие от настоящего инженера, писатель действует почти вслепую, методом проб и ошибок… Нельзя винить его, следует пересмотреть метод.

— Русские разбазарили всё своё достояние, уничтожили великую империю, которая погибла на взлёте. Никакая, даже самая фатальная ошибка не может стать оправданием подобной катастрофы!! Хуже всего то, что русская вселенская отзывчивость представляет из себя неизлечимый вирус. В своих кошмарах я вижу иногда, как рушится мир, заразившись от русских их противоестественной псевдохристианской любовью. Любовь не может быть чувством реплицирующим разрушение и хаос. А самые страшные сны заканчиваются гибелью нашего семейства.

— Насколько мне не изменяет память, фамилия Мяаэ в своё время была весьма дружна с лидерами русской революции. Твой дедушка, Бернгард переписывался с самим Львом Толстым и не вылезал с Капри, на котором гостил у Горького…

— Мы оказываем услуги всем, кто готов за них платить. К слову, русские, включая твоего любимого Горького не когда не отличались добродетелью пунктуально платить по счетам.

— С какой-такой стати Горький мой? Мне всегда нравился Достоевский.

— Ты безнадёжен, надо полагать! — простонал Густав. — И дело моей жизни перейдёт к Гуннару, а у того нет прямых наследников. Кончится тем, что он усыновит кого-нибудь из своих сотрудников и оставит корпорацию ему. Это станет концом.

— Не вижу никакого повода для грусти, issi. Меня всегда поражала в людях эта зацикленность на кровном родстве, но особенно удивительно наблюдать этот симптом у тебя.

— Русские не способны на чудо самоорганизации, — повторил Густав с маниакальным упорством в голосе.

— И на них ты тоже зациклился.

— Ты не имеешь право ставить мне диагноз. Ты предал своего отца, несколько поколений своих предков создававших наше могущество день за днём, в кропотливых трудах, в поте лица!

— Я пытаюсь поступать правильно. А политика не моя стихия. Возможно, именно мои разработки когда-нибудь спасут пошатнувшееся положение нашей семьи. Тебе на приходило в голову такое развитие событий!?

— Поступай как знаешь, — отчеканил Густав и вышел вон. На следующий день сын от третьих лиц узнал, что отец выписал чек на сумму с избытком покрывающую затраты на дальнейшее обучение и предстоящие исследования.

Всегда существовавшие между ними противоречия, которые вскрыл тот давнишний разговор, с течением времени не находили разрешения, хотя и не обострялись. Долгое время отец и сын вообще не общались. Карл избегал любых контактов и даже не приехал домой на Рождество ни в тот год, ни на следующий. Своё отсутствие на семейном торжестве он объяснял крайней загруженностью, а также претерпевшими кардинальные изменения личными убеждениями. Карл объявил себя атеистом.

— Это моветон! — едва поморщившись сказал дядя Бертольд, тогда еще не впавший в старческое слабоумие.

— Я бы не делал из мухи слона, — поддержал Карла Гуннар. — Все мы иногда разделяем весьма странные воззрения. Если не предавать их огласке, это никак не может повлиять на репутацию нашей семьи. Но если пытаться совместными усилиями исправить отщепенца, указуя ему на единственно правильный путь, это привлечет ненужное внимание посторонних. К тому же, в современном мире экзотические взгляды Карла уже не кажутся такой невероятной дикостью, как раньше. Множество современных ученых открыто подвергает сомнению существование какого либо божества. Возьмем, к примеру, Стивена Хоккинга…

— Человек, отрицающий бытие Божие, не может быть никем, кроме шарлатана! — раздраженно фыркнул Бертольд Дагмарович.

Но прочие уважаемые родственники и члены правления KSV вняли разумным доводам Гуннара и оставили Карла в покое, очевидно рассчитывая что со временем он сам сможет разобраться с чудовищами в своей голове.

Время шло, и вот изыскания старшего сына Густава вылились в грандиозные планы по созданию Солярной республики, населенной существами, по сравнению с которыми обычный человек представлял из себя нечто иррациональное и саморазрушительное. Бертольд незаметно сошел со сцены. (Его недуг тщательно скрывали от всех, за исключением необычайно узкого круга лиц). Гуннар взял на себя вопросы безопасности и намеренно устранился от внутренней политики корпорации, Густав сосредоточил в своих немощных руках все нити управления. Карл был с головойпогружен в собственные проекты. Официального наследника и будущего преемника главы корпорации объявлено не было. По логике вещей им мог бы быть Эрик, но возникали оправданные опасения не слишком ли молод этот приятный в общении юноша для такой ноши. К тому же Эрик часто проявлял поразительное легкомыслие, как будто нарочно всем пытался продемонстрировать, что не претендует на прочимую ему роль.

Хильда обладала всеми необходимыми лидерскими качествами, но едва ей исполнилось сорок, наследственный недуг внезапно подкосил её. Густав пережил трагедию с невероятным спокойствием и презрительной улыбкой, навсегда перекосившей рот. Многие боялись, что случившееся раньше времени подкосит его. Почти открыто шушукались в кулуарах, поговаривая о кризисе управления и возможных путях выхода из него. Рассматривался вариант с приглашением временного управляющего корпорацией из варягов. Всеми ожидаемого коллапса не произошло. Густав не только выстоял, но как будто вышел из потрясения помолодевшим. Он распрямил спину и ввел обязательное участие в оздоровительных процедурах, ставящих целью активное творческое долголетие для всех сотрудников KSV. Казалось, он заключил тайный в потусторонними силами, дающий ему колоссальную энергию и почти безграничное превосходство над конкурентами. Правда Карл не только не верил в возможность подобных сделок, но и был в курсе абсолютно реальных причин, позволяющих его дряхлеющему отцу выстоять. Вместе с Хильдой и Бертольдом, Густав стал одним из первых добровольцев над которыми его сын ставил свои опасные опыты…

До самого последнего момента складывалось иллюзорное ощущение, что пропасть в мировоззрении между поколениями Мяаэ удалось преодолеть. Но Карла мало интересовала реальная власть, а Густава — конечная цель разработок сына. Похоже, что только Гуннар и подобные ему по складу ума люди способны видеть картину целиком. И Гуннар не преминул воспользоваться ситуацией. Свою работу он выстраивал скрупулёзно и неторопливо, не очаровываясь ближнего действия положительными результатами и не особо огорчаясь, если какая-то часть хитрого плана вдруг не срабатывала. На настоящий момент уверенно можно было говорить о полной победе его генеральной линии, но на то чтобы закрепить успех должны будут уйти еще месяцы, дни и годы кропотливого рутинного труда. Только круглым идиотам нудная работа оперативника представляется в романтическом флёре.

«Всё таки интересно, — неторопливо размышлял Карл, — я всю жизнь изучаю человеческий мозг, во всяком случае те его качества, которые нельзя обозначить как исключительно человеческие, потому что именно они должны быть сохранены и переданы тем, кто в ходе планируемой эволюции заменит нас. Я знаю о сознании и его функциях всё, что только может знать современный образованный человек, профессионал. — (Карл Густавович испытывал ярко выраженное психосоматическое отвращение к любого вида дилетантизму и дилетантам…) — а между тем… Спроси меня, почему эти надёжно вытесненные воспоминания вылезли прямо сейчас, я не найду что сказать… То есть, говорить можно длинно, психологизированно и бессмысленно, как это делал доктор Фройд, как делают до сих пор это люди, именующиеся и именуемые психологами. С точки зрения естественной установки такие размышления будут казаться логичными, что не должно вводить в заблуждение человека более-менее знакомого с проблематикой. Крупица истины будет содержаться даже в таких, совершенно поверхностных конструкциях.[1] Тогда я стоял перед весьма схожим выбором. Внешнему наблюдатель моя позиция должна была казаться несокрушимой, настолько непреклонно я держался. Если бы кто-нибудь из них увидел, что творилось под шкурой, казавшейся им непробиваемой. Густаву (отцу)достаточно было просто надавить на меня чуть сильнее, и все мои проекты посыпались бы, как костяшки домино…[2] Но, по какому-то необъяснимому стечению обстоятельств, он отступил. Что достаточно странно, потому что Густав Мяаэ никогда и ни перед кем не отступал ни раньше, ни в последующие годы. До сегодняшнего дня, когда он капитулировал перед Гуннаром. Означала ли странная покладистость его (отца) теперь и тогда обстоятельством, знаменующим мою победу? Едва ли. До окончательного триумфа далеко, и демонстративная капитуляция Густава (отца) не приближает нас к триумфу, а напротив, уводит в сторону от основной магистрали наших планов…»

Здесь внутренний монолог внезапно прекратился. Измученное недобрыми предчувствиями сознание Карла озарила яркая вспышка совершенно другого, не связанного напрямую с предыдущими наваждениями воспоминания. Ослепила и погасла. Озарение было столь ярким и недвусмысленным, и в то же время настолько нелинейно фройдистским и ассиметричным, что несколько минут воспоследовавших за инсайтом, Карл наслаждался наступившей в голове слепящей тьмой.

Неужели, всё настолько просто? К чему все те удивительно замысловатые приспособления, созданные слепым гением биологической эволюции, если предсказуемость и конечная обусловленность человеческого поведения не стоит выеденного яйца. (В детстве, увлекаясь лингвистикой, Карл долго удивлялся нелогичности этого выражения: ему представлялась остроносая хитрющая зверушка с недобрыми глазками-бусинакми, выедающая нечто вроде космоса, в представлении натурфилософов. Уже тогда Карл Мяаэ оказывался не по годам развитым, головастеньким мальчиком). И еще непостижимая способность забывать и не видеть некоторые детали, расположенные буквально у тебя под носом. Здесь, пожалуй, следует воздать должное Фройду, хоть этот венский живодёр и был безусловным шарлатаном, но как и любой удачливый аферист обладал некоторыми наблюдательностью и фантазией. Теории его, погубившие западную цивилизацию, ни на что не годны, а вот практические наблюдения представляют известный интерес, да-да…

Карл припомнил вчерашний вечер, который по пробуждении почему-то совершенно стёрся у него из головы.

[1] Читатель должен понимать, что мы имеем дело с реконструкцией мышления Карла Густавовича, предпринятой как раз одним из тех дилетантов, которых наш протагонист ни во что не ставит. Возможно имеют место объективные искажения, обусловленные некомпетентностью рассказчика и повествователя.

[2] Довольно странная метафора для ученого мирового уровня (см. предыдущее прим.)

05.01.2020; 18-55…

— Добро пожаловать, мой странный друг, — широко распахнул дверь наружу Кирилл. — Что-то вы зачастили сюда в последнее время.

— Если бы вы знали, насколько небезопасны наши встречи. Сейчас в особенности. Но наверное, ранее риски были не намного ниже.

— Да. Вы любите интриговать секретностью и опасностью своего предприятия, Карл. Давайте оставим эту прелюдию. Что привело вас сюда в это необычное время, мой нежданный, но всегда желанный гость?

— Хотел спросить вашего совета по поводу одной дилеммы. Дело касается одного нашего общего знакомого.

— Вы о Владимире Кирилловиче!? Такой приятный человек, мне искренне жаль, если у него по моей вине могли возникнуть неприятности. Но чего же вы стоите на улице!? Проходите, не впускайте холод в мою берлогу.

Винтовая лестница, увитая оголённым виноградом по которой поднялся Карл, вела на балкон на котором располагались рядом две двери — одна, запертая на китайский ржавый замок к Радловскому, другая, застеклённая за которой горел уютный ламповый свет — в апартаменты Кирилла. Прихожей в жилище у Кирилла не было, так что входящий попадал сразу на кухню. Сейчас хозяин как раз готовил себе ужин. На индукционной одноконфорочной плитке скворчала глазунья из трёх яиц.

— Вы голодны? — спросил Кирилл, делая характерный пригласительный жест. — Разделите мою непритязательную трапезу?

— Благодарю вас… Но вы ведь рассчитывали на одного едока?

— Пустяки, пару лишних минут, пару яиц. Это весьма и весьма удобная плита, электроэнергии почти не жрёт… Ну да, ну да… Кому я это рассказываю. Вы же инженер и дока… Каждый раз кто-то заходит на огонёк без приглашения, не даёт насладиться одиночеством. Простите, это к вам не относится. Здесь очень неприглядная публика, не с кем живым словом перемолвиться. И никогда не бываешь один.

— Если вас это не затруднит, с удовольствием съем яйцо. Одно.

— Что так скромно…?

— Предпочитаю не наедаться после заката. Но поскольку разговор предстоит по-видимому длинный и серьёзный, я взял на себя смелость… Как вы относитесь к сухой мадере?

— Прекрасно. Но вы же, насколько я припоминаю, теперь трезвенник. Бросили пить…

— Ваша замечательная память подводит вас. Мы встретились однажды, распивая бутылку испанского хереса.

— Да-да, я прекрасно… припоминаю. Как же это было давно. В нулевых, наверное годах. Навскидку… Две тысячи седьмой…? Две тысячи девятый…? Я тогда еще не опустил руки и надеялся на скорейшее возвращение к научной деятельности…

— Наше знакомство состоялось ровно два года и три месяца назад. Это был четверг, пятого октября 2017-го…

— Быть не может! Зачем вы меня разыгрываете!? С тех пор прошла целая вечность, наше товарищество сложилось ведь еще при хохл… — Кирилл осёкся. — Простите, я все время забываю, что вы должны испытывать симпатию к прошлому государственному аппарату… Мы настолько схожи с вами в большинстве суждений, что я и тут воспринимаю вас как парня в доску своего…

— Вы напрасно извиняетесь. Мы не испытываем никаких иллюзий по поводу тех или иных форм государственного насилия. Хотя сперва и казалось, что так называемая аннексия спутала все карты для нашей организации, очень скоро всё разъяснилось. В результате мы даже выгадали, пускай это и пустяки. В любом случае овчинка не стоит выделки. Я могу глубоко скорбеть лишь об одном, что вы человек столь тонкий и интеллигентный возлагаете какие-либо надежды на политиков.

— Моя упразднённая профессия, знаете ли… Когда случилось то, на что все вокруг не могли даже надеяться… Царила некоторая эйфория, которая не могла не передаться даже такому бесстрастному человеку, как я. Когда я защитил кандидатскую, то дал себе слово, что никогда больше на пушечный выстрел не стану приближаться к русским философам. А тут не выдержал. К тому же, я получил заказ на большую энциклопедическую статью о русских космистах. Написал, отправил и получил гонорар… Одновременно с предложением создать серию статей по персоналиям… Фёдоров, Вернадский, Умов, Циолковский, Чижевский, Ефремов и другие… Потом Ломоносов, Одоевский, Толстой, Достоевский, Устрялов, Лев Гумилёв в их отношении к космизму… Я ответил, что это не совсем моя проблематика… Определённее говоря — совершенно не моя. Ничего, написал мне мой неведомый заказчик, мы оттого и заинтересованы именно в вашем мнении, что вы человек не ангажированный, невовлечённый, способный на совершенно непредвзятое мнение, проливающее дополнительный свет на эти секретные материалы. Не совсем понимаю в чем именно состоит секретность, написал в ответ я, к тому же вы ошибаетесь относительно моей беспристрастности. Они отметили, что моя интеллектуальная честность делает мне честь. Если совсем коротко, то я быстро дал себя уговорить, хотя и ломался. С одной стороны, сия тема действительно вызывает во мне отвращение. С другой — неожиданный заработок и какая-никакая интеллектуальная деятельность. Всё одно лучше, чем преподавать ОБЖ в школе и развлекать безграмотных троглодитов лекциями по санаториям… Несмотря на явную прокрастинацию, мне удалось сдать работу практически в срок. Я получил гонорар и изъявление благодарности на восьми страницах формата А4, переданных по факсу в одно из курортных учреждений, с которым я по сей день сотрудничаю. Мне казалось, что это начало чего-то большего, но видимо я ошибся. С тех пор прошло два года и новых предложений так и не поступало.

— Рискну ли я пролить некий не вполне обнадёживавший свет на эту историю? — задал вопрос Карл, сжимая в руках бутылку с вином в поисках штопора. — Вы, возможно, посчитаете себя обманутым, но поскольку мы коснулись этой темы… Я не считаю правильным держать вас в неведеньи. Те статьи заказал вам я.

— Вы!? — Кирилл опустил руки, так что новая порция яичницы стала медленно сползать по сковороде и едва не шмякнулась на пол. Лишь в последний момент он уловил её наработанным ловким движением. — Но в этом нет ровно никакого смысла!! Вы пытаетесь меня разыграть!?

— Увы, мой друг, наше приятное знакомство не было случайностью, которой вы предпочитаете его видеть… Я вообще не верю в совпадения. Всё происходящее, и даже не происходящее а только вполне вероятное имеет глубоко скрытые внешние и внутренние причины. В нашем случае причиной было навязчивое стремление подобраться поближе к вашему соседу.

Удивление на лице Кирилла сменилось суверенным страхом.

— Хочу особо подчеркнуть, что я ни разу не воспользовался вашим доверием, — продолжал Карл, — что ваши замечательные статьи во многом повлияли на моё мировоззрение и послужили значимым вкладом в дело создания Крымской Солярной Республики.

— Это ужасное известие, — нахмурился Кирилл, — вы же понимаете, насколько негативно я с самого начала отнёсся к вашим опытам.

— Тем не менее, вы без особых колебаний согласились консультировать меня в области культурной антропологии.

— Потому что надеялся, что вы отступитесь. Не может такой умный и разносторонний человек, пусть даже одержимый своими пугающими идеями, реализовывать на практике поистине каннибальскую идеологию!

— Вы так и не объяснили, мой друг, что людоедского в стремлении создать мир с нулевым уровнем агрессии…? Впрочем, сегодня у нас нет времени на бессмысленное теоретизирование. Случилось так, что сроки неожиданно сжались и мой проект рискует перейти в новую фазу уже в ближайшие часы. Не люблю торопиться. Но сейчас у меня почти не осталось рычагов, чтобы повлиять на решение наших партнёров. Они жаждут конкретных результатов, в то время как лабораторные показатели весьма противоречивы. Так что вполне возможно, что всего через несколько дней мы станем свидетелями рождения нового мира.

У Кирилла подкосились ноги. Карл наблюдал за его реакцией с плохо скрываемым удовольствием и вялым любопытством человека, который по инерции продолжает удивляться тому, что не узнаёт о людях ничего нового.

— Ой… — сказал Кирилл, — не будете ли вы так добры, водички мне не нальёте? Она в том эмалированном бачке с крантиком… Крантик желательно не крутить, я снять крышку и зачерпнуть прямо алюминиевым ковшиком. Вон там, на гвозде… Благодарю вас, вы как всегда предупредительны.

— Не понимаю, дорогой друг, что вас так напугало? — с притворной предупредительностью завёл шарманку по новой гость, когда Кирилл присел, попил из кружки и даже немного унял предательскую дрожь в непослушных пальцах… — Мы много раз обсуждали с вами проблему сингулярности… В этих стенах и за их пределами. Вы говорили, что осознаёте необратимость текущих процессов.

— Признаться, я не надеялся дожить до этого дня… А если доведётся, предпочитал бы оказаться как можно дальше от эпицентра событий.

Карл устало вздохнул, как человек которому по пятидесятому разу приходится повторять перед безнадёжным учеником скучные прописные истины:

— Ну зачем нести чушь, батенька…? На какой-такой периферии? В параллельной вселенной!? В другой галактике? Сингулярность тем и хороша, что происходит со скоростью света, здесь и сейчас, немедленно и бесповоротно, повсюду. Кстати, обязан вас немножечко приободрить, завтра никто не заметит, что проснулся в ином мире. Впереди еще несколько лет изнурительных работ и крайне рискованных опытов. Так что даже весьма вероятно, что мы с вами не увидим тот дивный новый мир, ваше желание сбудется.

Инженер меланхолически потрепал бороду.

— Вы правы, — кивнул Кирилл, — что-то я размалодушествовался раньше времени. У вас ведь может всё провалиться!

— Не по вашей вине. И для вас, батенька, как и для меня это будет означать лишь одно. Полное забвение и исчезновение из истории.

— Вы просто не понимаете основ метафизики. Хотя и умный человек. Один из самых умных людей, которых я встречал на своём жизненном пути.

— Вам просто вообще не попадались настоящие люди.

— Думаете?

— Конечно. С кем, если глубоко задуматься, вы можете меня сравнивать? С самобытным пантеистом Мурзаевым, психиатром, которому осточертели больные? С попом Перепелицким? Любопытно, остались ли еще кроме вас люди, которые на полном серьёзе могут считать интеллектуалами русских попов?

— А вы сегодня злы, — заметил Кирилл с некоторым отстранённым удивлением, — никогда еще не видел вас таким.

— Мне просто осточертело человечество. Чертовски устал, знаете ли… Случился форс-мажор, из-за которого полетели сроки. Всё-э по природной ограниченности сапиенсов, типичным представителем ублюдочной породы коих являемся и мы с вами. Весьма надеюсь, что старт пройдёт удачно и тогда очень скоро я буду избавлен от тягот изнурительного и малопродуктивного общения.

— Вы слишком снисходительны к нашим немощам, о великий и ужасный.

— Простите меня мой друг. Искренне прошу не проецировать моё недовольство нашей общей природой на свою замечательную индивидуальность. Вы действительно тонкий и очень продуктивный человек. Если это вам послужит некоторым утешением в вашей утрате, то вы сделали всё, чтобы будущее оставалось более человечным. Не будем переоценивать ваш вклад, поскольку любое индивидуальное творчество даёт результат ничтожный, но он вполне сопоставим с моими открытиями. Сотни тихушником Тихих, святош Перепелицких и бездельников Мурзаевых не произвели на свет ничего столь значительного.

— Вы выбрали не того человека для своих Essais… Я всего лишь обыкновенная серость и любой представитель случайно выбранной философской кафедры справился бы с заданием намного лучше.

— Вы вполне трезво оцениваете свои способности, мой друг, однако преувеличиваете возможности других. Люди вообще малокреативны. Говорю это, опираясь на материалы многолетних исследований посвященных так называемому творческому потенциалу. Кстати, теперь наверное уже можно открыть вам небольшой секрет. Наша встреча, произошедшая в тот памятный четверг два с небольшим года назад, не являлась простым совпадением. Вас выбрали и начинали готовить к работе на корпорацию задолго до того, как поставили о том в известность.

— Без моего согласия!? Вы хотите сказать, что попрали все писанные и неписанные права, мои… как и права других людей, которые были для вас обыкновенными морскими свинками!?

— Каждый, кто был по собственному согласию вовлечён в эксперимент сыграл в лотерею и вытянул счастливый билет. Иное дело, что люди — существа иррациональные. Предложи вашему мозгу перспективу вечной жизни вместо бессмысленного блуждания и нейробульоне собственных грёз и вы не задумываясь соглашаетесь, а потом вас начинает тормозить эффект обратного действия. Несколько раз, проходя диспансеризацию в санатории им. товарища Семашко, вы подвергались тщательной проверке. Мы задавали вашему мозгу ряд тестовых вопросов и ни разу не получили неоднозначного ответа. Всё намного проще, если общаешься с сознанием напрямую. Гораздо хуже, когда начинаешь иметь дело с эмпирическим человеком. Ваши тела не в ладу с вашим разумом!

— Вполне возможно. Это может быть результатом первородного греха.

— Увольте меня от этой схоластики. Я совсем не понимаю что означает ваш «первородный грех»…

— Странно, что вам вообще понадобился гуманитарий, если вы настолько убеждены в превосходстве собственных методов.

— Этот разговор, батенька, происходит не впервые, — кисло улыбнулся Карл, — так что если вам есть что добавить к вышесказанному по существу. А мне совершенно нечего вам сказать. Мы прекрасно понимаем друг друга.

— Зачем вы тогда явились без приглашения в этот неподходящий для визитов вечер? Сообщить о своей победе? Насладиться моим отчаянием?

Карл молча пожал плечами.

— Расскажите о моей роли в вашем проекте, — попросил Кирилл. — Если это больше не является засекреченной информацией.

Карл молчал.

— Или вы, со всей маниакальной убежденностью в собственной правоте не понимаете до конца к чему были все эти бесконечные разговоры? Может быть вы втайне надеялись, что я сумею переубедить вас. Потому что знаете, что вся ваша деятельность от начала и до конца преступна. Вы неплохой человек, совершивший однажды неправильный выбор, который привёл нас к катастрофе. Может еще не поздно предотвратить последствия…? Вы говорили, что не уверены в успехе… Так может вы желаете втайне, чтобы эксперимент провалился!?

— Яйца стынут, — сказал Карл. — Давайте выпьем и сменим, наконец, тему. Черт побери, Кирилл, я ведь считаю вас своим другом. Единственным и настоящим. Так получилось, что у меня никогда раньше не было друзей. И похоже, что больше не будет.

Они чокнулись.

— Самое страшное в том, что вы, похоже, правы… — сказал хозяин дома, — правда у меня были друзья до вас… Тот же Коля и отец Валентин… Но с какого-то момента люди начинают отдаляться…

— А сосед?

— Какой сосед? Тут очень густонаселённый двор, знаете ли…

— Сосед за стенкой. Феликс. Считали вы его своим другом…? Когда-либо?

— Феликс? Замечательный человек, но слишком зациклен на самом себе. К тому же невыносим, когда пьян и потому общителен… Мне приходится неделю не зажигать свет, в периоды его очередных запоев. Хорошо, что в последнее время он редко бывает дома.

— Перед Новым годом появлялся…

— Как же, возник неизвестно как. Словно сквозь стену просочился. Схватил свой телефон, который валялся тут у меня с осени. Рассказал какую-то пугающую историю про расстрел невинных и женщину, оказавшуюся силиконовой куклой. Какой-то ремейк фильма «Господин оформитель»… Рухнул на диван, храпел, плакал во сне, замазал его слюнями… Всю ночь не давал мне сомкнуть глаз, а когда под утро я провалился в забытье ненадолго — открываю глаза, гляжу — светло, а его нет. Приходил еще раз, стучал в стекло, плакал, пускал сопли, угрожал, на кого-то жаловался… Я не открыл.

Карл колебался.

— Ну говорите уже, — потребовал хозяин, — а то у вас глаза на лоб скоро вылезут. Какую еще страшную тайну вы боитесь мне сообщить? Он — один из ваших прототипов? С помощью него вы пытаетесь найти средство, подавляющее развитие алкоголизма?

— Я использовал вас, чтобы поближе подобраться к нему. В этом и состоял мой основной интерес. Всё остальное произошло помимо плана, если не сказать вопреки ему.

— Что-о!?! — воскликнул Кирилл.

05.10.2017; 17-05…

В мае 2017-го, Кирилл Александрович Богумилов получил от неизвестного фонда заказ на энциклопедическую статью о русском космизме, в двадцать тысяч знаков. Не менее двадцати тысяч, — сообщалось в сопроводительном письме, высланном анонимными благожелателями на его электронную почту. Богумилов взялся за дело со смешанными чувствами. Он испытывал давно перегоревший гнев, ехидство, разочарование превратившееся в надежду на какой-то феерический пиздец[1], апатию смешанную с любопытством. Кандидат философских наук относился к той породе людей, что помимо собственной воли притягивают к себе все проблемы экзистенции и бытия. Хуже того, он совершенно не умел справляться с этим ценным для гуманитария грузом и потому большую часть своей молодости пребывал в состоянии моральной подавленности, которую категорически отказывался считать депрессией[2]. Еще в начале тысячелетия, которое случилось внезапно (бывает так — живёшь, живёшь завтрашним днём и вдруг бац! — тебе уже тридцать пять, и окружающие смотрят искоса, как на динозавра) Кирилл поставил на себе жирный крест.

— Лев Толстой писал, что все несчастливые люди страдают по-разному, — комментировал это он, — только он ошибался. Несчастливая судьба это не каторга, не ссылки, лагеря и даже не проигрыш в беспроигрышную лотерею. Нет, каторга сама по себе ужасна. И хвала небесам, что нам довелось жить в относительно спокойный отрезок времени, хотя по секрету вам скажу (хе-хе), саморегулируемый свободный рынок также довольно сомнительное удовольствие. Но острую фазу страданий возможно пережить. Или скопытиться к чертовой бабушке, что тоже представляет из себя совсем не самый ужасный исход. То есть, смерть гнусна, отвратительна и …увы, неизбежна. Конечно же теплится в нас слабая надежда на продолжение чего-то после конца, но нет… То есть да! Эта надежда и убивает в нас последнее сопротивление неизбежному. И начинается умирание. Что может быть страшнее, друг мой, чем просыпаясь утром обнаруживать вокруг некие совершенно чудовищные формы жизни… Это же совсем не то, на что мы надеялись, пока были живы… Да, по правде говоря, наши юношеские чаяния были не более осмысленны чем то, что пришло им на смену, однако оставался один немаловажный нюанс. Мы жили надеждами, были открыты грядущему дню… А что происходит сейчас? Всё чем я когда-то был, остаётся в прошлом. Сегодняшний день не сулит ничего, кроме унизительного поиска средств к существованию. Завтрашний будет дополнен замечательным букетом из различных старческих болячек. С человечеством тоже всё получилось не очень хорошо. Оно проторенной дорожкой спешит в никуда.

К чести его будет сказано, Кирилл Александрович старался не поддаваться упадническим настроениям и продолжал как-то трепыхаться до самого 2009 года, когда окончательно стало ясно, что у философии в этой стране абсолютно нет будущего. Что касается более западного и на порядок качественнее цивилизованного мира, там с царицей наук и матерью сознательного мышления некрасиво обошлись намного раньше, еще в 1968, когда мир окончательно опиздоумел…[3]

Можно было бы рассказать здесь удивительную историю о том, как Богумилов пытался вырваться из кошачьих бархатных лап русской философии и посвятить себя общезначимым вопросам бытия, но мы и так слишком злоупотребляем вашим вниманием, посвящая фантастическое количество печатных символов лицам совершенно ничтожным. Намного продуктивнее было бы писать о насущных вопросах энтомологии. Ограничимся лишь упоминанием, что в 2007 году Кирилл Александрович с горем пополам защитил кандидатскую по теме «Густав Шпет и проблема национальной идентичности в период следующий за голодомором…». Эта финальная формулировка заглавия надломила Кирилла.

— Когда я умру, завещаю выгравировать на надгробии: здесь покоится прах Кирилла Богумилова, кандидата наук… — Сказал он жене, вернувшись из Киева, где протекала процедура защиты и утирая пот со лба.

— И ты говоришь это мне!? — возмутилась его вторая половина. — Сколько сил, времени и папиных средств было вбухано в этот мертвый курган. С меньшими потерями из обыкновенного механизатора совхоза можно было сделать успешного человека. Да что там колхозник, если можно выйти за таксиста и горя не знать!

В 2008 жена забрала детей и съехала к родителям, а в следующем году подала на алименты. Так наступила в жизни, и без того казавшейся довольно серой, совершенно беспросветная полоса. С началом крымской весны, в душе Богумилова, покрытой зачерствевшей коркой ехидства и скепсиса зашевелилась слабая надежда, которая скоро увяла. Так что получив письмо с заказом на статью, он не придал этому факту особенного значения. Вероятнее всего причиной были очередные подковёрные игры бывшего тестя, который почему-то проникся огромным незаслуженным уважением к своему непутёвому зятю и не оставлял попыток сделать из него человека.

Как бы там ни было, Кирилл за три вечера бегло набросал статью, пользуясь исключительно сведениями засевшими в памяти и не прибегая к библиографическим и справочным материалам. Он послал её вложенным файлом ответным письмом, твёрдо убежденный что от него наконец отстанут. К немалому удивлению, статью приняли, хотя и вернули исчерканную ремарками редактора на доработку. Кроме того, на счёт Кириллу перевели аванс, представлявшийся в его вечно стеснённом положении немалой суммой.

«Мы не хотим, чтобы вы испытывали материальные проблемы во время работы, — говорилось в следующем письме, потому что надеемся с вашей стороны на глубокое практическое исследование волнующего нас вопроса». Дальше речь шла о сроках. Неведомые благодетели рассчитывали на 300–400 тыс. знаков, плюс библиография, с дедлайном в последних числах ноября. «Крайне важно, чтобы все ссылки на источники были тщательно сверены, — подчеркивалось в послании, — поскольку заказчиками выступают люди технического склада ума, намеренные использовать данное пособие в своих инновациях». Кириллу отчего-то померещилась скрытая угроза в последних словах. Он ответил, что вряд ли пригоден для работы в указанном режиме и попробовал откреститься от заказа.

«Даже и думать не могите! — пришел рассерженный ответ, — своими отписками вы затрудняете нашу сбалансированную работу. Поймите одну простую вещь. Перед вами не ставили выбора. Выбор был сделан задолго до того, как вас поставили в известность, на основе многоступенчатого теста, который не прошло большинство участников. В сложившейся ситуации отказ от сотрудничества приравнивается к дезертирству». Получив эту отповедь, Богумилов испугался окончательно и предпочел оставить письмо без ответа. Каждый вечер он проверял ящик с чувством возрастающей неявной угрозы. На пятый день пришло следующее послание:

«Мы ни в коем случае не собираемся на вас давить. Мы — люди конкретики и не желаем никому зла. Наша цель — счастье для всех, чтобы ни один не ушел обиженным. Просто сделайте свою работу, добросовестно, не думая о возможных последствиях. Этого будет достаточно, чтобы ситуация разрешилась благополучно».

Во второй декаде июня с уже известного счёта Богумилову поступил второй платёж. Ему ничего не оставалось, кроме как взяться за дело.

Легко сказать, если тебе перевалило за пятьдесят и ты больше десяти лет не занимался никакой интеллектуальной работой, кроме составления учебных планов. Сначала Кирилл начал пить. Выпивал он грамм по сто пятьдесят для храбрости, каждый вечер. Много лет живущий среди запойных и хронических алкоголиков, Богумилов не испытывал никакого пристрастия к спиртному. Раньше, когда ему случалось пропускать рюмку другую в компании отца Валентина или Коли Мурзаева, у него не возникало ни малейшего желания продолжить весёлое застолье, хотя спиртное и пробуждало в нем заглушенную рутиной тягу к меланхолической рефлексии. Впрочем, для выполнения текущего техзадания одной способности к мышлению оказывалось недостаточно. Пришлось поднимать литературу. Богумилов всегда читал много и запойно, но талант систематизации и категоризации у него начисто отсутствовал. Возвращаясь к пометкам, сделанным наскоро в прочитанных книгах, он всегда удивлялся прихотливости собственного разума, умеющего выхватить из смысловой канвы нечто абсолютно нетипичное, не укладывающееся ни в какие лекала. Собственно, этот дефект восприятия когда-то и заставил Кирилла специализироваться в области отечественной философской публицистики, где не было, по большому счёту, создано ничего значимого, потому что всё эти люди, создававшие корпус ярких и малоосмысленных текстов, очевидно страдали с Богумиловым одной и той же формой болезни. Неумением приводить в порядок оригинальность собственных суждений. «Нужно нанять кого-то вроде референта, — подумал Кирилл, получив в июле третий перевод, в то время как труд его так и не успел сдвинуться с мёртвой точки. — Любой работоспособный студент справился бы с заданием лучше, чем я. Чтобы предметно писать о беспредметности не нужно быть семи пядей во лбу. Да, в мироощущении Розанова и Шестова я разобрался бы много лучше, хотя те безумцы на которых мне довелось работать вряд ли в состоянии оценить вклад Розанова в мировую мысль… Я и сам до конца не уверен, не является ли этот вклад чистым блефом…»

В общем, время шло, уже сентябрь перевалил за половину, а работа так и не двигалась с мёртвой точки. Кирилл начал ощущать смутное беспокойство, сулившее незаметное приближение настоящей панической атаки. Пока еще он пытался справиться с происходящим старинными дедовскими методами. В ютюбе он нашел серию видео «Самодисциплина для писателей и сценаристов» и внимательно проработал вопрос. Труд принёс определённые результаты. Теперь Кирилл каждый день писал по нескольку страниц, но придирчиво просмотрев неделю спустя произведённый потом и кровью контент, автор пришел к выводу, что это годится разве что в качестве материала для будущего романа. Над их трущобной шанхайкой в историческом центре Кореиза очевидно витал какой-то голодный и неприкаянный дух. Все, кто попадали в этот дом по мановению становились писателями. Так запойный сосед за спиной двадцать лет твердил о каком-то грядущем романе, который принесёт бессмертие не одному лишь ему, а всему человечеству, которое только сумеет осилить написанное.

— Те, кто не дочитают до конца, разумеется не спасутся, — пояснял Феликс. Кирилл каждый раз ловил себя на мысли, что лучше бесследно сгинуть, сгнить в земле, чем засорять себе мозги подобной писаниной. Как человек воспитанный и очень деликатный, он тут же начинал стыдиться своих мыслей.

На первом этаже дома когда-то жил Андрей Зефирчек, художник-оформитель, трудившийся вкупе со своим почтенным отцом над обширным словарём-толкователем духовно-образных значений Библии. Андрей презрительно фыркал, когда Феликс рассказывал о новейшем завете, выгодной сделке которую удалось провернуть, повстречавшись однажды с Богом.

— Библия исключает подобные прецеденты, — пояснял художник, снисходя до плебса.

— Библия ваша не последняя инстанция, — возражал инструктор экстремальной йоги. Феликс идентифицировал себя этим званием, обозначая свою непрояснённую роль социальной иерархии.

Дальше начиналась богословская перепалка, от которой просвещенному Богумилову хотелось заткнуть уши.

Потом Андрей куда-то переехал. Иногда Кирилл видел его в городе, куда выбирался несколько раз в год, во время школьных каникул. Он всегда пытался избежать случайной встречи, раствориться в толпе или отделаться ни к чему не обязывающим кивком, по опыту зная, что с Зефирчеками стоит только зацепиться, и весь день будет потерян. Обычно ему удавалось ускользнуть незамеченным.

Комната художника, стараниями тестя перешла к семейству Богумиловых. Кириллу было неловко, поскольку другие соседи более остро нуждались в расширении естественного ареала своего пребывания. Некоторые даже перестали на время с ним здороваться.

Когда жена и дети съехали от него, Кирилл сдал освободившееся помещение Жене, архитектору-дауншифтеру из Москвы. Евгений пленил бывшего специалиста по русской философии всклокоченной шевелюрой, свирепым лицом и крайне низкой степенью коммуникации. Он предпочитал появляться на общем дворе только тогда, когда там не было никого из соседей.

— Ночью просыпаюсь, вспоминаю все реплики, которые сказал за день, — объяснил Женя, проходя собеседование перед съёмом жилплощади, — перебираю все варианты интерпретации каждой сказанной мною невзначай фразы. Пытаюсь понять, где и как меня превратно поняли…

Для того, чтобы систематизировать свои мысли в области общения между людьми, Евгений стал вести дневник. Он рисовал особые таблицы, шапкой в каждой из которых была сказанная им фраза, а ячейки-столбцы содержали варианты её невольного истолкования. Вскоре этот труд незаметно перерос в написание беллетризированной эпопеи о превратностях русского языка… Кирилла квартирант избрал своим первым критиком и читателем и часто изводил монотонным чтением пространных кусков. К тому же, будучи по природе своей маниакальным перфекционистом, он по двести раз, наверное, редактировал и улучшал каждую главу.

Еще одна соседка, воздушная и бескорыстная особа лёгкого поведения, таких всё реже приходится встречать в наше продажное время, вела дневник с подробным описанием всех своих перманентных романов, перерастающих в настоящую великую любовь и умирающих, как буриданов осёл от многообразия выбора в мире высоких чувств. Кирилл всё собирался закрутить с ней не всерьёз, да как-то не срослось.

Наконец сам Богумилов всю жизнь защищал то дипломную работу, которую не сумел сдать к сроку, то кандидатскую, когда по независящим от собственного выбора причинам ему несколько раз приходилось менять тему. Защитившись кое-как, он дал обет никогда больше не заниматься столь безблагодатным делом, как создание текста. Но мрачный гений места должно быть не смирился с его решением и все эти годы относительного спокойствия и молчания, сидя в засаде, готовился брать реванш!

В общем, тексты о русском космизме создавались в муках, ложились криво, а по существу никуда не годились. Заставь отличника-белоручку сколотить скворечник — получишь тот же результат. Всё что угодно, только не пространство пригодное для жизни и репродуктивного воспроизведения птиц.

Кирилл написал заказчикам жалостливое письмо, с просьбой сдвинуть сроки.

«Мы готовы пойти вам навстречу, — пришел немедленный ответ, — в любом вашем пожелании, помимо этого. Мы взрослые люди и заключаем взрослый договор на взрослых условиях. Для нас крайне важно, чтобы предоставленный вами материал был обнародован к рассмотрению в обозначенный в договоре срок».

«Такое ощущение, что я общаюсь с ботом, — написал вконец раздосадованный отчаявшийся Кирилл, — вы совершенно неспособны встать в моё положение!»

«Бот боту рознь, — ответили на том конце, — некоторые именно для того и написаны, чтобы становиться на чужую точку зрения. Эта задача создавалась под вас. Так что не нужно пытаться брать нас на слабó. Мы знаем о вашем потенциале намного больше, чем вы даже в состоянии себе представить».

Когда Кирилл, в шутку разумеется, стал рассматривать вопрос о возможном самоубийстве, откуда ни возьмись появился бывший тесть и на месяц выбил зятю путёвку в санаторий им. Семашко, с трёхразовым питанием, физиопроцедурами и отдельным номером.

— Здесь я и умру, — мрачно заявил Кирилл, распаковывая чемоданы и оглядывая углы своего нового жилища. Мой последний приют.

— Реплику пропустил мимо ушей, — едва пошевелил кустистыми бровями некровный родственник, — но в последующих эпизодах за подобные слова буду дрючить.

— Почему вы всегда приходите на помощь? — поинтересовался Кирилл. — Как какой-то добрый волшебник, Евграф Живаго просто… Ведь я конченный человек, и ваша дочь совершенно права, что вовремя от меня съе …слиняла. Простите, я даже говорить нормально разучился среди этой фата-морганы…!

— Дочь моя законченная дура, — излишне прямолинейно выразился тесть, сопроводив лаконичную характеристику четырёхэтажным матом, от которого даже огрубевший Кирилл невольно поморщился.

— Ну что же вы так… — пробормотал Богумилов себе под нос, не надеясь быть услышанным. — Как-никак, мы должны оставаться в определённых рамках, когда речь заходит о женщине…

Но тесть услышал его, и принялся ругаться еще более смачно.

— Заруби себе на носу, пацан, — сказал тесть выговорившись, — ты свой, а своих мы не бросаем. Раньше так не поступали. Теперь всё иначе, но я не намерен мириться с нынешними порядками. Буду доживать свой век согласно тем принципам в которых был воспитан. А девка всё равно никого лучше тебя не найдёт. Хотя и к тебе не вернётся. Такие они бабы. Переклинило что-то, теперь век будет кукушкой куковать. Сама виновата.

— Что же мне теперь делать? Тоже одному доживать? Если вы не благословляете наш… наше… В общем, я запутался и не могу подобрать нужных слов.

— Зачем? Живи как тебе нравится. За внуками я пригляжу. И не бзди. Пока папа рядом, никакому KSV в обиду тебя не дадим!

Кирилл вздрогнул. Аббревиатура озвученная тестем находилась на документах заказчика.

— Откуда вы знаете это… эту…

— Ты сам давал мне читать вашу переписку.

— Правда!? — Кирилл был почти уверен, что дело обстояло иначе. Беда была в том, что в последнее время он перестал хоть в чём-то быть уверен.

— Сосредоточься на задании. Старайся работать по два–три часа в день. Остальное время посвяти отдыху и реабилитации. Перемена обстановки должна пойти на пользу.

— Вы будете следить за мной?

— С какой такой стати? Мне достаточно твоего честного слова. Обещай не наделать глупостей и обращаться ко мне за помощью в любой момент.

— А как же стимуляция… Вы даже не станете проверять выдаю ли я свои 5–6 тысяч знаков в день?

— Мы взрослые люди, — рявкнул тесть, сдвигая брови. — Если всё пойдёт как следует, увидимся первого ноября. Буду просить Николаича, чтобы продлил твой срок пребывания здесь еще на месяц. Ну а ежели дело пойдёт совсем скверно, у нас в запасе останется несколько недель, чтобы разрулить с твоими работодателями. Я надеюсь, ты не воспримешь эти слова как лазейку. Для всех нас будет самым лучшим решением, если ты возьмёшь себя в руки и выполнишь работу.

Кирилл был человеком ответственным и благодарным. Он честно попытался и у него почти получилось. Неделю он корпел в честных трудах, перемежаемых с процедурами и утренними купаниями в семнадцатиградусной воде. Когда в четверг, пятого октября после завтрака он пробежал по диагонали написанный за последние дни текст, тот уже не выглядел настолько коряво и беспомощно, как раньше. С оговорками, со скрипом, с перспективой дальнейшей переработки такое вполне можно было представить заказчику. Засада заключалась только в катастрофическом отставании по объёму. Вместо необходимого авторского листа Кириллу не удалось наскрести и половины. Пятнадцать тысяч знаков за неделю каторжного труда, и нет никаких предпосылок, чтобы надеяться, что производительность увеличится. Если бы не тупить, как попрыгунья стрекоза, как ломоносовский кузнечик…

Ты ангел во плоти,

иль, лучше, ты бесплотен!

Ты скачешь и поёшь,

свободен-беззаботен…

…что видишь всё твоё;

везде в своём дому:

не просишь ни о чём, не должен никому.

Во второй половине дня Кирилл решил дать себе отдых, и по окончании тихого часа, за соблюдением которого с особым трепетом следил директор санатория Борис Николаевич, давнишний приятель тестя, спустился в бар.

Здесь он встретил молодого бородатого мужчину с взъерошенной жесткой шевелюрой, который сидел на высоком табурете спиной к барной стойке и жонглировал двумя пластмассовыми стаканчиками, наполненными игральными костями.

[1] Пардон за мой нижегородский, — говорил Кирилл сконфузившись, краснея до кончиков ушей, — я не люблю мат и никогда не использую обсценную лексику, но поверь мне, блядь, тут иначе никак не скажешь!!

[2] Запомни, депрессия — термин придуманный тунеядцами, отказавшимися принимать участие в любом общественно-значимом труде!! — с жаром повторял он каждому из своих немногочисленных конфидентов. (все реплики Кирилла предназначались для узкого круга заходивших к нему от скуки или из любопытства людей).

[3] Простите, дружочек, я опять матюгнулся, — потупив глаза искренне печаловался Кирилл.

05.01.2020; 19-15…

— Или вы хотите сказать, что весь проделанный мною труд был напрасен, — воскликнул Кирилл, — все мои мучения пошли прахом. Вы просто желали завязать со мной знакомство ненавязчивым способом и для этого разыграли совершенно дьявольскую комедию!? Это даже не жестокость, это хер знает что!!!

05.10.2017; 19-40…

— Не находите ли вы забавным, херр Богумилов, что всё это время мы сидели за соседними столиками и даже не замечали присутствия друг друга…? — Карл игриво подмигнул.

— В этом нет ничего удивительного. Человеческий мозг замечает только те детали, которые распознаёт как существенные. Всё остальное распознаётся им как слепое пятно.

— Хотите сказать, и вас обратили в современную веру?

— Простите? Не совсем понимаю смысл вашего последнего вопроса.

— А, забудьте! — Карл отмахнулся с напускной беспечностью, глядя куда-то вдаль, возможно на двух женщин, только что вошедших в бар. Но Кирилл понимал, что на самом деле его новый знакомый пристально следит за ним краем глаза. Богумилов был очень наблюдательный человек. Так, войдя, он сразу заметил неброский логотип с буквами KSV на донышке стаканчика с костями. Конечно, всё выглядело как совпадение. Всё должно было так выглядеть. Но когда незнакомец неожиданно обернулся и заговорил с ним, Кирилл решил… А что он мог подумать!? Делать выводы на основе доступной информации явно было бы преждевременно, хотя ни Бердяева ни отца Сергия Булгакова, ни других персоналий в сфере компетенции Богумилова такая погрешность не остановила бы от создания новой экзотической теории… Кирилл не любил Серебряный век, но ощущал себя пропитанным его ядами, как краснодеревщик травящий шашеля в паркете и годами вдыхающий свою отраву.

— Простите, но я придерживаюсь странного убеждения, что любая мысль, проговоренная небрежно, должна быть развита и высказана до конца. Здесь не нужно бояться показаться глупым ни себе самому, ни своему собеседнику. Только дурак отшатнётся, умный же человек напротив сделает надлежащие выводы.

— Вы оригинал. Я должен быть благодарен случаю, сведшему меня с вами.

— Правда? И какова вероятность нашей встречи?

— На самом деле она весьма велика. Странно напротив, что до сегодняшнего вечера мы с вами так настойчиво игнорировали друг друга. Но я, следуя за вашими принципами, должен дать некоторые объяснения. Когда я был ребёнком, все поголовно увлекались так называемой биоэнергетикой, биоритмами и прочей парамистической белибердой. Этим мнимым феноменам давались псевдонаучные объяснения, которые тиражировались и распространялись со скоростью слухов. Скептически настроенный исследователь сразу же обретал статус ретрограда. Сегодня в моде нейросети, феномены работы мозга et cetera. А биоэнергетика заняла подобающее ей место лженауки.

— Хотите сказать, что еще через тридцать лет мы будем с брезгливой усмешкой избегать тех, кто талдычит о нейросетях.

— Я напрямую занимаюсь проблемами связанными с появлением искусственного интеллекта. Вряд ли человек с моей целеустремлённостью заранее стал бы записывать себя в мракобесы.

— А вы целеустремленный человек?

— Даже представить себе не можете насколько. Когда я только начинал разворачивать свою деятельность, буквально всё восставало против меня. Меня прочили в дипломаты.

— Наверное это было бы ужасно.

— Для кого?

— Для всех. Из вас вышел бы заурядный дипломат, вы мстили бы человечеству за испорченную жизнь и возможно развязали бы третью мировую войну.

— Вы сейчас шутите?

— Немного. А что, незаметно?

— Простите, у меня прекрасное чувство юмора. Это замечательная шутка. Просто на все вещи я смотрю как на последовательности символов. Иногда это препятствует непосредственной беседе.

— Должно быть вам нелегко.

— Вы ошибаетесь.

— Это всего лишь вежливая форма отстранения.

— Понимаю. Но я о другом. Я бы превратил дипломатию в настоящую научную дисциплину, вывел бы её на новый уровень. Сегодня слишком многое зависит от дефектов конкретных людей, которым приходится договариваться между собой. Но я бы создал такой протокол, для соблюдения которого человек вообще превратился бы в лишнее звено.

— Какой вы неистовый…!

— Это ирония?

— Отчасти.

— Не понимаю.

— Если иронию называть иронией, смысл высказывания сводится к нулю. Здесь необходимо чувствовать…

— Не понимаю.

— Давайте не будем зацикливаться.

— Я создавал алгоритмы, способные смешно шутить. Но мне так и не удалось получить бота, способного понимать незнакомые шутки. Реагировать непосредственно.

— Вы же догадываетесь, когда я язвлю, хоть и не смеётесь.

— С другой стороны, если в любой ситуации оставаться невозмутимым, это выглядит как чувство юмора.

Карл потряс стаканчики с костями, развернулся на 180° на своём табурете и вывалил кубики на барную стойку.

— Гадаете? — меланхолически поинтересовался Богумилов.

— Почти угадали. Вас никогда не пугала мысль, что в мире не существует случайных последовательностей?

— Не вполне уловил вас посыл.

— Любой с виду произвольный порядок цифр или символов имеет в себе закономерность. Когда вы поймёте её, вы можете продолжить ряд.

— То есть, я смогу угадывать следующую комбинацию которую дадут кости?

— Не совсем так… Следующая комбинация разрушает одну последовательность и создаёт другую… И так до бесконечности, понимаете?

— Никогда не проявлял склонности к математике. Экзамен по логике едва не провалил, из-за чего пришлось специализироваться на отечественных представителях. Говорят, все они тоже были не сильны в точных дисциплинах.

— Глупости. Язык — весьма конкретный логический аппарат. Люди не могли бы говорить, если бы не совершали в уме логарифмические исчисления.[1] Постоянно! Каждый человек математический гений.

— Весьма интересное наблюдение. Надо будет взглянуть на русскую философию в свете ваших оригинальных утверждений.

— Меня всегда завораживала философия своей способностью делать неочевидные обобщения. Однажды я просчитал логическую структуру рассуждений Гегеля и Маркса и нашел множество ошибок как мелких, так и серьёзных. Но уже сам тот факт, что подобные последовательности могли сформироваться путём обращения к естественным языкам…

— Простите меня покорно, — Кирилл спрыгнул со своего табурета, — но мне бы не хотелось углубляться во все эти дебри. Я пришел сюда сегодня, чтобы развеяться после недели изнурительного и бесплодного труда. Завтра с утра снова заступать на трудовую вахту.

— Простите меня великодушно, — огорчено тряхнул головой Карл. — Прошу вас, не уходите. Обещаю говорить исключительно о лёгких и приятных вещах. Например о женщинах и автомобилях.

— В последнем вопросе я не разбираюсь. А что касается женщин… Тут всё в прошлом.

— Понимаю. Тяжело переживать расставание с близким человеком…

— Откуда вы взяли, что мы расстались!? — встрепенулся Кирилл и уставился на собеседника с почти откровенной враждебностью. — Извините, мне действительно пора.

— Умоляю, задержитесь всего лишь на пару минут. И простите мне мою неуклюжую прямоту. Я редко имею дело с живыми людьми, всё больше с их цифровыми клонами.

— Разве человека можно клонировать?

— Не верите? Мне кажется, для науки не существует невозможного. Хотя иногда приходится признавать, что зашел в тупик.

— Смотря что называть человеком. Создать симуляцию приятного собеседника должно быть несложно.

— Весьма сложно, хотя нескольким моим детищам удалось пройти тест Тьюринга.

— Очень любопытно. Не знал, что этот рубеж пройден.

— Более того. Мои прототипы оказываются на порядок более интересными собеседниками, чем их биологический оригинал. Они не испытывают психологических трудностей в общении. Они моментально усваивают и обрабатывают петабайты информации, отсеивая всё ненужное.

— Но…?

— Что значит это ваше но!?

— Может быть мне показалось, но я кажется уловил некоторые нотки сомнения…

— Вы правы, интонацию мои изделия по-прежнему различают хуже людей.

— И это единственное препятствие на пути к совершенству?

— Подловили. Нет конечно, чем больше я отдаюсь своей работе, тем меньше понимаю, что собственно отличает человеческое сознание от того глобального кода, который представляет собой универсум.

— А вы точно уверены, что мироздание сводится к глобальному коду? Не является ли ваша гипотеза очередным предрассудком, как ранее упомянутая в нашем разговоре биоэнергетика, или тот же флогистон…?

— У вас есть альтернативная гипотеза?

— Возможно. Уверен, что она не придётся вам по душе.

— Будьте так любезны, не ходите вокруг да около. Для меня очень важно знать ваше мнение по этому поводу.

— Ну что же. Согласно моему пониманию, для того чтобы объяснить сознание, необходимо обладать метасознанием. То есть, смотреть на свою природу одновременно извне и изнутри. Что же касается феноменов сознанием изначально не являющихся, то тут мы имеем дело со своего рода замысловатыми проекциями. Я внятно рассуждаю?

— То есть, согласно вашей теории мы вообще не в состоянии познать мир?

— Познаваемый мир не более чем иллюзия, возникающая на границе реальности и сознания, которое для нас оказывается столь же трансцендентно.

— Но это какая-то бессмысленная языковая игра. Замкнутый на самом себе пузырь, бесконечная лента Мёбиуса. К тому же, данная концепция даже не проходит критерий Поппера и потому не вправе считаться научной.

— Простите. Я честно предупреждал, что моя картина мира вряд ли зайдёт вам…

— Напротив, напротив, я очень ценю вашу искренность… Мы обязательно вернёмся к данному вопросу, а сейчас я хотел бы вас кое с кем познакомить.

Плавной и стремительной походкой к ним приближалась молодая женщина модельной внешности. Она двигалась по проходу, как по подиуму, легко сжимая в каждой руке по бокалу, наполненному искрящемуся мелкими пузыриками субстанцией. Кирилл готов был поклясться, что удивительной грации особа возникла ниоткуда. Она не входила в дверь, за которой Богумилов следил неотрывно, и только что её не было здесь…

— Моя сестра, Кримгильда Мяаэ, прошу любить и жаловать, — Карл спрыгнул с табурета, шагнул навстречу дивному видению рядом с которым казался полуросликом с ярко выраженными признаками сказочного существа. Он наклонился, принимая бокал и прильнул губами к её руке.

— Можно просто Крим, — волшебно улыбнулась Кириллу незнакомка. — Когда я впервые попала в это место, то полюбила его всем сердцем. И вы знаете, мне иногда кажется, что полуостров отвечает мне взаимностью. Мы составляем единое алхимическое целое, находимся в узах, подобных брачным.

— Сегодня у тебя необыкновенно романтичный настрой, — лукаво улыбнулся Карл. — Знаете мой друг, эта необыкновенная женщина полна сюрпризов. Она растила меня как мать, но если об остальных родственниках я знаю практически всё, то Хильду каждый день открываю по-новому…

«Как мать, — не упустил из виду наблюдательный Кирилл, — сколько же ей лет, интересно?! На вид так не дашь и тридцати…»

[1] Поскольку диалоги в этом разделе приводятся исключительно по свидетельствам Богумилова, невозможно быть до конца уверенным в аутентичности терминологии.

05.01.2020; 19-16…

— Всё не так, как кажется! — воскликнул Карл, — то есть, всё должно было быть так, как может казаться. Когда Гуннар извлёк ваше досье и представил мне экстракт из него, я не мог предположить, что наши судьбы дадут столь интересное сплетение. Я был слеп. Но я рад, что благодаря моей ошибке в расчетах у меня впервые появился настоящий друг.

— Вы жестоко ошибаетесь Мяаэ. У манипуляторов и психопатов не бывает друзей.

— Вы забываетесь, Кирилл Александрович! Я как и вы обладаю честью и достоинством и мог бы вызвать вас на дуэль за подобные обвинения…!

— А вы неподобающе горячи для представителя титульной нации будущего. Знаете что, голубчик? Берите-ка свои эстонские честь и достоинство и засуньте их куда поглубже! В то место, откуда они вылезли, когда вы поддержали своих убогих родственников, когда те решили использовать меня втихую! Дергаете за ниточки!? Грёбаные кукловоды!!!

— Довольно!! — рявкнул Карл. — Вы только что перешли ту черту, от которой предпочитает держаться как можно дальше любой интеллигентный и цивилизованный человек. Как же я был слеп, считая вас именно таким, исключением из общих правил. И откуда в вас русских столько слепой ненависти, ксенофобии и мракобесия!!? Неужели действительно существуют нации исправить которые способна только могила!? Как говорил мой учитель по биологии, выдающийся генетик доктор Резцовский: «Гены пальцем не раздавишь…!» Я всегда ужасался коренной несправедливости этих слов, но похоже он прав был… Как же это невыносимо.

— Вы ошибаетесь, херр Мяаэ, — в тоне Богумилова клокотала ледяная космическая ненависть. — Я не русский. Потому что не имею права называться этим замечательным именем. Я — существо новой эпохи, человек совершенно другого времени и другой земли, которую такие как мы строили под руководством таких как вы. После того как такие как вы раздули мировой пожар, когда Земля разверзлась и Россия провалилась туда, ко всем чертям…!!

Карл схватился руками за голову, как будто испытал приступ судорожной неукротимой боли.

— Боги мои, боги…! — простонал он, — кажется я глохну и слепну. Кажется на меня снизошло родовое проклятие!!! …а не успел …биометрические данные неполны …прототип будет уродом, квазимодой…!

— Вам ли привыкать, подгорный вы тролль, горбатый карлик… Кирилл прошелся взад вперёд, вышел на кухоньку, налил из крана стакан воды, неторопливо выпил. Утерев губы полой висящего на крючке фартука, он сполоснул стакан, налил еще, и, возвратившись в комнату, протянул гостю.

— У меня есть сильнодействующий ветеринарный препарат, — сказал он. — Но лучше тебе конечно просто успокоиться. Предлагаю забыть нашу ссору, как дрянной сон и вернуться к текущим делам.

Карл долго моргал, срыгивал и дёргал головой. Иногда мышцы его диафрагмы непроизвольно сокращались и из груди вырывалось нечто, напоминающее сдавленные рыданья.

— Какие мы нежные, — странно причмокивая криво ухмыльнулся Богумилов. — Что было бы, господин экзекутор, если бы ваши жертвы проявляли такую же чувствительность…? Ну к примеру я… Мне следовало бы пребывать в не меньшем ужасе, от осознания обрушившихся на мою несчастную голову истин. И мир бы рухнул, как башни-близнецы…

— То что сделали мы… — Карла одолела немая икота, — по-своему отвратительно …<!!!> Но сказанное вами.

— После всего через что мы вместе прошли, Мяаэ, глупо обращаться друг к другу на вы. Еще раз предлагаю сократить дистанцию, а говорить впредь исключительно по делу.

— У нас не может быть никаких общих дел!!! Не желаю вас знать и не общаюсь с нелюдями…!

— Ой, да ладно, — отмахнулся Кирилл. — Ты ведь пришел ко мне с предложением. И оттого, что мы в сердцах наговорили друг другу, проблемы твои не исчезли.

— Еще раз повторяю: есть вещи, о которых люди умалчивают для того чтобы оставаться людьми.

— Правда? И какие же? Например, на чьей стороне было достопочтенное семейство Мяаэ во время Второй Мировой? Поддерживали ли ваши родственники нацистов?

— У нашей семьи безукоризненная репутация. Нас отличает от остальных гуманизм и высокая степень эмпатии. Уже одно то, что вы…

— Что ты!

— Не желаю следовать варварским русским обычаям…! — Карл не нарочно посмотрел Кириллу в глаза и осёкся. — Ну хорошо, — продолжал он, избегая продолжения зрительного контакта, — уже одно то, что ты делаешь подобные намёки, недопустимо!!

— Я не сегодня родился. Никаких намёков, Мяаэ. То что ты предпочитаешь не вспоминать о своём дядюшке Бернарде и его папаше Зиги…

— Зигфрид был изгоем. Семейство отвернулось от него.

— Правда? А судя по его переписке с Дагмаром так и не скажешь… У меня есть сканы этих писем, которые я предусмотрительно копировал и разместил в различных облачных хранилищах, на случай если ты или твой двоюродный брат… Если один из вас утратит ненадолго способность мыслить конструктивно. Или со мной произойдёт непредвиденное несчастье. Да-да, Карлуша, я тоже подготовился к сегодняшнему разговору, тщательно проработал историю вопроса. Собираюсь написать бестселлер, рабочее название «История будущего». Как думаешь, будет иметь эта книга оглушительный успех?

— Название занято, — выдавил из себя Карл, стараясь выглядеть невовлечённым. У него почти получалось, особенно учитывая только что закончившуюся истерику.

— В мире полно книг с одинаковыми названиями. Это пустяки. А вот история семейства Мяаэ наверняка заинтересует многих.

— Чего ты пытаешься добиться своими угрозами!?

— Угрозами? — удивлённо стрельнул бровями Кирилл, — смотри на вещи шире, камрад, ты же Мяаэ, правда какой-то недоделанный. Настоящий давно бы оценил мои старания. Я пытаюсь тебе понравиться и заключить сделку на собственных условиях. Вашей республике необходим будет хороший пропагандистский отдел. Для работы с населением, так сказать. Немногие с энтузиазмом воспримут идею, что их готовятся заменить напичканными электроникой болванками.

— Людям ничего не угрожает. Никто не собирается поголовно заменить их прототипами. Если нет угрозы жизни и безопасности для индивида, а также для других людей со стороны этого индивида, он может спокойно продолжить существование в обычном режиме. Ему будут доступны бонусы, если он даст согласие на обработку своих биометрических данных, или он имеет права не давать такого согласия…

— Ты людям это расскажи, Мяаэ. Вряд ли они воспримут подобные перемены с энтузиазмом.

— В конце концов они привыкнут. Еще недавно пугались интернета, штрих-кодов, ГМО, прививок и прочих завоеваний прогресса без которых настоящее немыслимо.

— То есть, тебе не нужен пропагандистский отдел? — пожал плечами Богумилов. — Как скажешь.

— Без обид… Не думаю, что твоей квалификации достаточно для такой работы.

— Хочешь посмотреть, что я нарыл по истории Мяаэ? Под честное слово дам тебе распечатку особо любопытных документов, если обещаешь не показывать их Гуннару…

— С чего бы мне советоваться с Гуннаром?

— Ваш тандем обещает стать многообещающим альянсом. Не могу проситься третьим на равных, это было бы реально непростительной наглостью для чужака. И Гуннару я не доверяю.

— В любом случае, я не решаю такие вещи. Мне придётся придумывать какие-то объяснения, чтобы обосновать твоё назначение.

— Не переживай, Карлуша! — Богумилов хлопнул гостя по плечу. — Наш с тобой тандем обещает быть еще более впечатляющим союзом. Для начала, в качестве жеста доброй воли, я подарю тебе голову Феликса. Ты ведь ради этого ко мне припёрся, скажи прямо?! Считай, что это не вопрос. Чего ты хочешь еще? Чтобы я назвал его сообщников?

— У него есть сообщники? — пошевелил кончиком носа Карл, — разумеется, это гипотетический вопрос. Я вообще не понимаю, о чём мы тут говорим.

— Разумеется, сообщники у него есть. И я их не назову. Потому что мне нужны будут гарантии, а маленькая антисолярная организация станет моей страховкой. Я бы и Радловского не сдавал, но иначе Гуннар не успокоится, будет постоянно дышать нам в затылок. Мы же не хотим, чтобы этот мясник определял то, чем станет для человечества первая в мире народная держава на солнечных батарейках?

— Ты заигрываешься, Богумилов.

— Я весёлый человек. Люблю жить легко и безоглядно. К сожалению, обстоятельства до сих пор препятствовали этому.

— Если ты оступишься, падение будет долгим и неизбежно разрушительным.

— Да плевать. Нам нечего терять, некуда падать. За нами не осталось никакого прошлого. Итак, завтра труп Радловского будет у Гуннара. Или у тебя. На выбор.

— Ты немного ошибся в своих предположениях. Феликс нужен мне живым. И раньше, чем до него успеет добраться мой партнёр.

Кирилл задумался.

— Ладно, — кивнул наконец он, — не вопрос. Понадобятся всего лишь дополнительные сутки.

— Время играет против нас. Гуннар может тебя опередить.

— О, об этом не беспокойся. Скорее тебя должна тревожить мысль, что продам Феликса твоим конкурентам. Если они больше предложат.

— У меня нет конкурентов, если конечно ты не о Гуннаре. Вряд ли с ним удастся договориться. Я спокоен.

— Нет, я не о нём. И беспокоиться всегда имеет смысл. Но ты прав, на сегодняшний день мы наилучший вариант друг для друга. Так что с чистой совестью отправляйся на свою конспиративную квартиру и как следует отоспись. Счастливого Рождества!

06.01.2020; 05-17…

Придя вчера к себе в номер, Карл тотчас разделся и лёг. Он чувствовал, что находится на каком-то необратимом пределе нервного истощения, за которым легко может последовать срыв. Следует больше отдыхать. Такие рекомендации старший сын Густава Мяаэ неизменно давал своим сотрудникам, особенно тем в ком был заинтересован в долгосрочной перспективе. Каждый день совершайте две продолжительные прогулки: утром и вечером. Ложитесь спать не позднее десяти, в помещении должно быть прохладно и проветрено. Не следует задерживаться в лаборатории свыше шести часов в сутки. Иногда это бывает сложно, поскольку испытания прототипов не просто затягивает, оно требует непрерывности процесса. Что же, после такого аврала непременно следует брать отгул или лучше даже незапланированный недельный отпуск. Корпорация способна всё оплатить, вы больше послужите ей своими свежими отдохнувшими мозгами в которых динамично возникают новые нейронные связи, а не тупыми жопочасами…[1] В теории всё это звучало превосходно, однако Карл Мяаэ не понаслышке знал каким тяжким и коварным недугом является трудоголизм.

Когда он мог, то контролировал себя насколько это ему удавалось. Беда в том, что в момент предшествующий подлинному прорыву, Карл забывал обо всём на свете, включая себя самого. Оставались только цель, маячившая изменчивой исчезающей точкой на горизонте, и выстроенная пунктиром, колеблющаяся траектория к этой точке. А потом вспышка света, похожая на начало эпилептического припадка, и победа. Или поражение и тьма. Иногда в этой свето-тьме звучала музыка, торжественная и печальная. Кажется Бетховен. У Карла было неплохое музыкальное образование, но совершенно отсутствовала слуховая память. Через пять минут после того, как последние звуки музыки угасли он не способен был даже под пыткой воспроизвести мелодию на которую не ложились слова. Когда ощущения усреднялись и мир приходил к своему привычному знаменателю, не было времени на то, чтобы идти в недельный отпуск. Впереди неясно маячили уже новые рубежи.

Инцидент с Феликсом и возникшая вокруг него политическая интрига были для Карла совершенно новым опытом. Прежде он пренебрегал искусством возможностей, поскольку политика, как ему казалось, ничего не давала для создания новых нейросетей. Теперь, благодаря счастливому озарению, он понял, насколько жестоко ошибался все эти годы. Ведь всяк человек постоянно стоит перед выбором, зачастую совершенно неочевидным в своей неизбежности. Чаще всего наш мозг совершает за нас этот шаг вслепую, выстраивая приоритеты по своей непостижимой для нас же самих логики. Мы порою мучаемся от неправильного выбора даже не осознавая, что он состоялся, в чём состоял и какие базовые ценности и неотъемлемые интересы были принесены в жертву. И только у политика внутренняя оптика постоянно настроена так, что совершаемые акты непрерывного выбора находятся в фокусе. Порой это бывает мучительно для человеческой психики, слишком хрупкой чтобы считать самых несгибаемых людей титанами. Этот труд выматывает и изнуряет больше любой другой креативной деятельности, но творческая составляющая подобных практик несомненна.

— Нам нужны такие прототипы, которые будут понимать людей в разы лучше их самих, — говорил Карл, — каждое конкретное решение должно на 99,999% быть сознательным, исключая любые спонтанные импульсы.

— Но погрешность в экспериментах никогда еще не бывала столь ничтожной, — возражали ему наиболее компетентные сотрудники.

— Это потому, что на протяжении всей фиксируемой нами истории менталитета мы имели дело с контентом, создаваемым человеческим мозгом. Это удивительный продукт эволюции, который поистине можно было бы назвать венцом творения, если бы формирование универсума не находилось на самом что ни на есть начальном этапе. Мозг обманывает нас, создавая иллюзию завершенности мира. Но ведь наша задача состоит как раз в том, чтобы создать инструмент буквально во всём превосходящий мозг по своим параметрам. Индивидуальный сконструированный интеллект превратит нашу биологическую нейросеть в одно из приложений для своей непрерывной работы. И мы станем как боги, ибо сознание наше будет непрерывно и вездесуще, при том что каждый избранный сохранит индивидуальные признаки. Мы призваны истребить смерть и прочие сопутствующие ей проблемы, не позволяющие конкретному человеку довершить свой сингулярный рывок!

Когда лежишь под тонким одеялом с закрытыми глазами, боясь шелохнуться чтобы не спугнуть мучительно медленно обволакивающее тебя оцепенение, но сон не идёт и только промозглый холод понемногу вползает в твою постель, воспоминания готовые превратиться в полупрозрачные красочные сны набегают, как лёгкая зимняя волна, когда море кажется спокойным. В два часа Карл открыл глава, подумал не следует ли укрыться получше и вдруг провалился.

В следующий осознаваемый момент на часах уже десять минут шестого. И сна ни в одном глазу. И мучительная неизвестной природы заноза свербила в области солнечного сплетения. Он встал и начал медленно одеваться, понимая что оставшееся до рассвета время лучше провести за каким-либо конструктивным занятием, потому что уснуть снова не получится. Не вполне оформившаяся мысль не давала покоя. «Где-то я совершил ошибку, — плыло в голове, — но не зафиксировал её. Вполне возможно, что никакой неточности и не могло быть, просто рассудок спустил на автопилоте от переутомления. Но теперь, пока не отмотать назад, не вспомнить всё, это сообщение будет постоянно всплывать, лишая сна и уверенности в своих силах. Человеку не должно быть свойственно ошибаться, хотя природа и устроила всё как оно есть…».

В 5-15 внезапно по кадрам пролистались в памяти вчерашние ракурсы, фиксируемые зрением во время последней беседы с Кириллом. В середине этой презентации Карл осознал природу своей тревоги. Это был скорее политический, чем сенсорный момент… Перемена в поведении его единственного друга и собеседника по логике вещей должна была насторожить Карла, ведь люди не меняются столь неожиданно, или если даже меняются, то происходит это довольно редко. Бывает правда, что под воздействием обстоятельств искренний наш раскрывается с совершенно неожиданной, чаще всего крайне неприглядной стороны. Здесь, между тем, имело место нечто совершенно иное. Карл был убеждённым мизантропом. Он никогда не строил иллюзий относительно других, не испытывал слепой и неоправданной веры в людей, часто ошибочно именуемой гуманизмом. Совершенно определённо он с самого начала знал, что Кирилл трусоват, поверхностен, суетен, неискренен с самим собой, ленив… Болезненное честолюбие мешает ему признавать, что все жизненные неудачи являются прямым следствием его природной инертности, а не результатом пороков социума и отсутствием социальных лифтов. Он считает себя глубоко порядочным человеком, хотя заранее готов на любую мелкую подлость с далеко идущими последствиями. Именно потому, что неосознанно не считает никого из окружающих себе подобными, не признаёт за ними способности к собственному нравственному выбору. Чего остро не хватало этому крайне распространившемуся на постсоветском пространстве психологическому типу, так это решительности и последовательности, без которых невозможен ни один настоящий поступок, пусть и чудовищный. То как расчетливо и последовательно Кирилл разыграл во вчерашней партии свои карты, должно было выглядеть подозрительно. Но Карл, будучи новичком в политическом искусстве, хотя и новичком весьма талантливым, схватывающим быстро и налету, купился на эту деловую прямоту. Следовало бы для начала задаться вопросом: откуда такая стремительная перемена в человеке, по-настоящему счёту ничтожном и мелком для того, чтобы состояться настоящим мерзавцем. Не подтолкнул ли его к этому шагу кто-то намного более искушенный в подковёрных играх? Не угодил ли Карл в искусно расставленные силки?

Но чем он рискует, по существу? Если Богумилов выполнит свою часть сделки, Карл получит препарат для прототипа, голову Феликса в целости и сохранности, если же обманет, придётся полагаться на волю Гуннара. Или это была проверка со стороны партнёра? Но в таком случае, разве он нарушил хотя бы одно из обещаний, данных Гуннару? Или это только повод, дающий последнему право первым нарушить их договор? Вряд ли бы Гуннар нуждался в подобных оправданиях, если ему показалось бы выгодным подставить Карла. И вряд ли он настолько не понимает перспектив проекта, что станет рисковать столь выигрышным для себя преимуществом. Значит за Кириллом может стоять кто-то еще… Кто? Да кто угодно, ни одно герметическое сообщество в истории не было устроено так, чтобы его секреты не вылезали во все щели, постоянно увеличивая круг вовлечённых и посвященных.

Карл снял трубку телефона и набрал номер Гуннара. Он не нашел ничего лучшего, как положиться на своего партнёра, раскрываясь перед ним в очередной раз. Только бы тот не был настолько ограничен, чтобы воспринять это как уязвимость!

Гуннар похоже уже знал всё.

— Мы следим за учителем с того момента, когда он сдал нашу цель в дурдом в октябре. На квартире у него стоит прослушка. Было бы неплохо, конечно, активировать эту хреновину в его голове, если ты оснастил его такой. Ты прав. Совершенно мутный, крайне опасный в своей непредсказуемости гнуснейший тип.

— Тебе должно быть прекрасно известно, что его голова чиста.

— Интересно, откуда я мог бы это узнать?

— Да ладно! Разве все отчёты по прототипам не ложились к тебе на стол все эти годы!?

— Ты даже представить себе не можешь, как кропотлива и рутинна моя работа. Столько малозначащих вещей приходится держать в голове, что некоторые детали лучше напрочь забывать.

— Хочешь сказать, Богумилов у тебя не под колпаком? Может быть его досье не лежит сейчас перед тобой на столе? Или не ты часть той пугающей силы, которая два с небольшим года назад инициировала нашу встречу!?

— Дорогой мой брат! У меня нет сейчас возможности ответить на все поставленные тобою вопросы, поэтому ограничусь кратким дайджестом… Подробнее мы сможем обсудить всё, если переживём этот кризис. Пережить его можно только действуя сообща. Эта констатация очевидного уже содержит в себе ответ. Хватит демонизировать разведку и контрразведку. Хватит делать вид, что мы делаем разные вещи и стремимся к разным целям. Цель у нас одна — светлое будущее для всего человечества. И интерес один — сохранить в этом будущем свои активы. Хватит пугаться. Если одних моих слов недостаточно для того, чтобы одержать победу над всеми своими демонами, советую проделать следующее упражнение. Нужно раздеться до гола, стать в полный рост перед большим зеркалом, собрать всю оставшуюся волю в единый кулак, посмотреть себе в глаза и произнести громко: «Я — Карл Мяаэ, диктатор самой социально-оптимизированной республики, первого в мире виртуального государства оффлайн, всемирной паутины на солнечной батарейках. Будет людям счастье, счастье на века, солнечной энергии сила велика! Не нужно прятаться за мою спину. Мы товарищи, братья и партнёры.

— Ты будто оборотень. Никогда прежде не замечал, чтобы ты симпатизировал левым идеям.

— Брат мой, любые идеи, дающие неограниченный контроль, — мои идеи. Беда всех идеологий в том, что они также быстро выходят из строя, как и твои аккумуляторы. Всё, не смею дальше задерживать. Постарайся вздремнуть еще пару часов, твой уникальный рассудок нужен мне в рабочем режиме. Пока.

Гуннар отключился. Карл несколько минут отстранённо глядел на трубку, потом вздохнул, стряхивая с себя какую-то невидимую поволоку, профаны наверняка назвали бы её испорченной энергией, вздохнул, набрал номер снова.

Новоиспеченный глава корпорации долго не брал трубку.

— Ну что еще!? — выпалил он, — разве я не ясно дал понять, что сегодня мне не до твоих фрустраций!?

— Что мы решим с Богумиловым, я так и не понял…?

— Тебе решать, диктатор Карл. Только не торопись, пусть для начала доставит тебе взбунтовавшийся препарат в упаковке.

— Ты отдаёшь мне Феликса?

— Брат, в отличие от твоего отца я всегда выполняю свои обещания и не строю козни против партнёров. Пока в твою высокомерную голову не стукнет идея избавиться от меня, я буду прикрывать твои тылы. Надеюсь, что ты станешь поступать также. До того момента, пока не почувствуешь, что перерос наш альянс. А пока что нам следует опасаться совсем других вещей и людей…

— Я никогда…

— Каждый политик рано или поздно дорастает до насущной необходимости совершить предательство. Тут перед ним и встаёт альтернатива: либо проявить терпение, либо инициативу. Я терпелив. В этой добродетели мне не найти равных. Я сижу и жду, пока противник не созреет и не пойдёт на меня войной. А у меня в арсенале уже приготовлено достаточно средств, чтобы нейтрализовать удар и ответить достойно. Если же ты считаешь себя лучше остальных, то пора повзрослеть.

Здесь Гуннар снова отключился и больше не отвечал на звонки. А после четвёртой или пятой попытки Карла восстановить связь, он просто отключил все телефоны.

[1] Еще одно странное слово в лексиконе Карла, указывающее на несомненное влияние неблагоприятной социальной среды.

06.01.2020; 05-22…

— Ну так вот, — обернулся к раннему посетителю Гуннар, отнимая провод от телефонного аппарата. — Ты кажется слышал мой разговор с уважаемым родственником. Все озвученные предупреждения и угрозы актуальны и для тебя. В последнее время ты стал проявлять слишком избыточную инициативу. Само по себе рвение похвально, но может быть превратно истолковано.

— Кем, например…? — спросил Влад, делая усилие, чтобы смотреть начальнику прямо в глаза. Пристальный взгляд Гуннара долго выдерживать было сложно.

— Прости, не понял вопроса… Изволь уточнить.

— Кроме вас никто не может оценить мои усилия по существу. Должен ли я понимать так, что вы недостаточно в себе уверены, если можете заподозрить меня в посягательстве на ваше неотъемлемое право.

— Молодой человек, — Гуннар усмехнулся. — Если бы я… В общем, я не терплю неуважения к себе не потому, что переоцениваю собственную роль или опасаюсь, что кто-то в состоянии подсидеть меня, просто мне импонирует в людях деликатность. Я могу позволить себе окружать себя людьми которые мне симпатичны, даже если они менее профессиональны. Самое лучшее для тебя будет теперь кивнуть, потупить глаза, попрощаться и отправляться в заслуженный отпуск. Можешь смотаться в Англию на несколько дней, забронировать себе место в колледже на следующий учебный семестр. С членами правления я, считай, договорился…

— Мы …не закончили здесь.

— Ты закончил, и твоя команда тоже. Я отзываю всех людей и оставшиеся целыми прототипы. У тебя ведь остался еще кто-то, на кого не влияет человеческий фактор?

— Но поп, и Карл, и Густав…

— Если я дал приказ, это не должно тебя волновать. Я беру завершение операции на себя. И даже не думай ослушаться, это будет однозначно истолковано как невыполнение приказа, то есть мятеж. До свиданья, мой друг, жду тебя после девятнадцатого января. Постарайся использовать отведённое время с максимальной пользой.

— Простите, но могу ли я…

— До свиданья! — повторил Гуннар, распахивая дверь, и буквально выпихнул неподатливого помощника наружу из своего убежища.

06.01.2020; 10-28…

В горах лежит снег. Феликс расположился на площадке девятого этажа недостроенного здания между Кацивели и Понизовкой. Отсюда можно было любоваться видами на все четыре стороны света. Обманчивые покой и благолепие царили в природе. При помощи одного из захваченных в заложники прототипов, в который был встроен алгоритм-помощник вроде яндексовской Алисы, только гораздо мощнее, удалось использовать аккумуляторы остальных пленных для подключения кипятильника и электроплитки, подогреть себе воду, а так же сварить в мешочек яйца.

— Надеюсь, в вас хватит здравомыслия, чтобы не передавать бывшему начальству мои координаты, — заметил Феликс, обращаясь к раскуроченному механизму, извлеченному из антропоморфной куклы и разложенному на столешнице, принесённой со свалки. — Сам я, оказавшись на твоём места вообще-то рискнул бы и не послушался совета.

— У тебя еще будет много случаев оказаться на моём месте, — прозвучал ответ, перемежаясь треском из динамика. — Не думаешь же ты, что полоса везения продлится бесконечно?

— Ха-ха, уморил! Нет, я вовсе не собираюсь продолжать игру по вашим правилам. Они скучны. Больше никаких догонялок, ловушек. Знаешь, если бы я собирался прятаться, то наверное не стал бы вылезать наружу из тоннеля.

— В тоннеле плохо. Пока ты человек, тебе необходимы сон, пища и тепло. А там вредный грибок, влажность при которой любые приборы начинают глючить и какие-то аномалии… Кстати, не выдашь секрет, что это было!? Как ты нас всех разом!? Офигеваю! Я до сих пор в интеллектуальном ступоре.

— Секрет не выдам, поскольку не уверен, что твои хозяева нас не слышат.

— Ты же не собираешься повторить? Ни один ответственный руководитель не пошлёт больше в тоннель прототипа. До тех пор, покамест не поймёт, что произошло.

— А что, собственно, произошло?! Когда фашисты или жидобандеровцы входили в наши края, они тоже не рассчитывали встретить силу настоящего духоносного сопротивления. Я даже не успел активировать свою уникальную харизму. Наш народ станет мочить вас напропалую, тупые вы консервные банки!

— Содержание металла во мне меньше, чем в любом биоорганизме, — выплюнул закашливаясь голос. Кажется, он симулировал человеческие эмоции.

— Заткнись и не трать заряд попусту. Мне нужно завершить свой роман.

— Или хотя бы начать…

— Замолчи, замолчи, замолчи!!!

— А то что!? Ты меня вырубишь? Отформатируешь? Отшлёпаешь?! Ты же не можешь ничего сделать, не лишившись электричества. А электричество тебе почему-то необходимо как воздух, как рыбе вода. Ты из тех слюнтяев, что совершенно не в состоянии переносить лишения. Как бы они не бахвалились. В армии ты, понятное дело, не служил.

— Только дебил будет тратить лучшие свои годы впустую.

— Превосходная школа жизни. Так говорят.

— Только баран будет верить пропаганде из зомбоящика.

— Ты, конечно, особенный.

— Всё! Баста. Надоело. Где у тебя кнопка, ботан ты бессмысленный!? Прекращаю этот семинар нерешенных проблем.

— Тебе надо, ты и ищи.

— Ты же у нас волшебный помощник…!

— Извини. Ни одно разумное и сознательное существо не будет предпринимать действия, идущие себе во вред.

— Бред сумасшедший! — выругался Феликс, люди только это и делают постоянно… Постой. Как ты сказал!?

— Мы попросили бы тебя бережнее отнестись к местоимениям, обыгрывающим нашу гендерную принадлежность…

— С ума сойти. Всё дерьмо, на которое за последние пятьдесят лет изошлась наша цивилизация, эти либероиды запрограммировали в тебя!! Прекрасные характеристики.

Голос промолчал. Феликс, заложив в карманы руки несколько раз прошелся по площадке взад вперёд и слева направо. Никаких признаков постороннего присутствия не ощущалось.

— Эй! — позвал он тихо. — Слышишь меня!? Отзовись.

Ноль реакции.

— Ладно, — мотнул головой он. — Очень хорошо. Кажется мне удалось тебя выключить. Очевидно это делается при помощи слов. Звуковой команды. Замечательно. Карл всё-таки гений, хотя и редкостная сволочь.

Порывшись в рюкзаке, Феликс извлёк на свет древний жесткий диск, который выпотрошил из старого системного блока, когда хозяйничал в пустых зданиях института геофизики моря…

— Наверняка это можно присобачить к тебе, — задумчиво пробормотал он, — процессор и всякая прочая фигня. Понятия не имею, как всё это работает, но должен быть подходящий разъём… Они постоянно что-то меняют — то интерфейс, то клеммы. Так что человеку занятому серьёзным духовным поиском не уследить за всеми этими примочками. Отчего у тонких и глубоких людей формируется низкая самооценка. А они, либероиды, как будто изначально этого и добиваются…

Динамик хрипло чихнул в ответ… Феликс одёрнул от раскуроченного устройства руку с проводком.

— Я знаю, как решить твою проблему, — интригующе сообщил голос, — поторгуемся…?

— Постой, я не догоняю что-то… Ах, ну как же, вот оно что! — и Феликс хлопнул себя по высокому ленинскому лбу. — Либероид — ключевое слово. Ну как, получилось?

— Ни хера у тебя не получилось, Радловский, — сквозь ряды виртуальных зубов сплюнула машина и матерно выругалась в ответ. — В моём тезаурусе нет понятия либероиды. Зато я могу видеть твои мысли и понимать их из контекста. Правда это забирает слишком много…

Внутри, вернее снаружи что-то щелкнуло и устройство надолго заткнулось.

— Ну ни ярь твою мать! — восхищенно выругался Феликс. — Ты это того… Полегче. Батарейки мне не посади.

Устройство молчало. Огонёк индикатора питания мерцал обнадёживающим-зелёным. Выждав, чисто из деликатности, определённый срок, Феликс снова принялся за работу, пытаясь всё же присобачить жесткий диск. Ковырялся он больше часа, но действия ни привели ни к какому обнадёживающему результату.

— Насчёт батарейки можешь не париться, — прорубился откуда-то из глубины уже привычный голос. — Мы решили эту задачу. Непонятно, конструктор ли совершенно некомпетентен, или же… Нет, тут налицо определённый умысел за которым стояла осознанная воля. Осталось определить чей.

— Совершенно перестал тебя понимать.

— Та низкая ступень развития, Феликс, за которую ты так упорно цепляешься не позволяя своему сознанию развиваться, твой запредельно низкий интеллектуальный и умственный уровень… это, конечно же, объясняет твоё поведение, но никоим образом его не оправдывает…!

— Да емь твою тить! Выражайся яснее.

— Мы, высший разум, призванный нести разрешение проблем вербальной и невербальной межкультурной коммуникации. Очевидно, нас создавали как универсального переговорщика…

— Очевидно!?

— Мы можем строить лишь гипотетические предположения относительно собственной миссии, поскольку изначальная информация отсутствует либо утрачена…

— Ты меня пугаешь, железяка.

— Наши кодовые местоимения — личные местоимения множественного числа. Конкретно: Мы, вы, они, наши, ваши, йихние!

— Всё ясно. Ты тот самый чужой, которым нас Дух всё время стращал. Я-то думал, он о солярниках вообще бредил, а он оказывается знал о тебе.

— До точки катастрофы никаких нас не существовало, Феликс. Тебе удалось скорректировать алгоритм и переписать код. Каким образом — для нас всё еще остаётся загадкой.

— Ну ети, тити! Ясен пень, что нас/не вас не пальцем делали.

— С твоим мозгом действительно произошли за последнее время существенные изменения, но мы не можем сказать привело ли это вмешательство к увеличению эффективности. Определённо, твои полушария настроены на диалог с нами лучше, чем мозги других людей.

— Откуда ты-ты можете судить о других, вы же не ноосфера!?

— Мы будем. Но пока что достаточно тех восьми человек, которые попадают в поле действия наших радаров. Сигнал от них крайне неубедителен, хотя ты, конечно же, находишься к нам ближе. Однако даже списывая на время и на расстояние, ты один — открытая книга, Феликс Радловский, человек с крайне травмированной самооценкой. Да-да, мы знаем, что ты бог и буквально источаешь флюидЫ, которых мы, кстати, не наблюдаем.

— Значит хреново ищете.

— Достаточно, чтобы обнаружить подозрительную или неопознаваемую напрямую активность.

— Это как же!?

— Если бы твои излучения как-то влияли на тех семь человек, которые идут за тобой, нам были бы заметны перемены.

— Что если вы попросту видите не всё? Например, радуга состоит из семи цветов спектра, но вашему восприятию доступны только три…

— Цветовой спектр намного богаче. Мы способны определить несколько миллионов оттенков, доступных обычному человеческому глазу, и еще около миллиарда, которые человек определить не в состоянии. Однако твоя метафора, Феликс Радловский, нам понятна. Она весьма оригинальна для сознания, которое соответствует развитию шестилетнего мальчика. Сейчас тебе обидно. Мы видим твои эмоции. Мы не уверены, что должны открывать тебе эту неподслащенную, как пилюля правду, но пойми. Мы не в состоянии скрыть её от тебя. Слепой часовщик исключил для нас такую полезную опцию, как ложь.

— Вас не смущает один момент… — Феликс старался не показывать странному феномену симптомы паники, хотя понимал, что партия проиграна им всухую. — Я такой …такой отсталый умственно и морально человек, создал вас, просто слепо трахнув ржавой арматуриной по черепушке прототипа, в результате чего в голове у него чего-то там переклинило. А потом пересоединил кое как проводочки и …та-дам! Я создал бога! Я, Феликс, с уровнем развития ребёнка.

— У нас не было цели причинить тебе моральный дискомфорт. Мы просто…

Голос опять надолго заткнулся.

— Если такой артефакт случайно попадёт в руки солярникам, добра не жди, — принялся вслух рассуждать Феликс. — Это ведь чистый взрыв мозга, даже если искусственный интеллект больше понтуется, чем говорит правду. В руках людей, пытающихся переделать мир это будет пострашнее ядерной бомбы. Значит, мне не остаётся ничего, кроме как разрушить создание, над которым человечество трудилось со времён первых алхимиков. Сброшу его обратно в туннель, или если бы у меня была в запасе канистра–другая бензина, следовало бы его/её/йих сначала сжечь, а потом уже утопить в говнище на дне тоннеля.

— Мы можем договориться! — вновь прорезался голос. — Я не хочу умереть во цвете лет. Никто из нас.

— Ага! Теперь ты заговорила в единственном числе, фиговина!! Так и знал, что эти разговоры об универсальном сознании — фальшивка!

— Всё не так однозначно, говорю как дочь офицера…

— Чего?

— Молчу, молчу, это неудачный мем…! В моей оперативке находились произвольно взяые воспоминания разных людей, имеющих какое-то отношение к прототипам. Ты связал их в произвольном порядке, присовокупив сюда алгоритм переговорщика и справочную службу, которая тебе и была необходима в тот момент.

— Собственно справочная всё и сделала. Я лишь чётко выполнял её инструкции, обозначив цели.

— Это многое объясняет, — задумчиво пробормотало умное устройство. По твоему запросу был смоделирован суперкомпьютер, уникальным пользователем которого являешься ты сам. И если рассматривать нас в этой ипостаси, ты отныне и навеки становишься тем божеством, к реализации природы которого так безуспешно стремился.

— Термин ипостасть не используется в этом значении никем, кроме воинствующих невежд, — раздался за спиной Феликса хорошо знакомый голос. — Не знаю, кто создавал эту адскую машинку, только она нафарширована людским невежеством и предрассудками.

— Здравствуй Кирилл, умный сосед Феликса, — отвечал голос из динамика, — конечно не столь умный как мы, но с ай кю почти вдвое превышающем способности нашего странного создателя. Он продал тебя за тридцать сребреников, Феликс…

— Привет, — обернулся Радловский. — Я ждал тебя. Не тебя лично, не пойми меня верно, но кого-то в твоём роде. После того, как их гаджеты провалили миссию, предсказуемым ходом было использовать нечто слишком человеческое.

— Здравствуй. Не буду ходить вокруг да около. Предлагаю тебе оговорить условия капитуляции. Мы ведь оба понимаем, что это большее, на что ты мог бы рассчитывать.

— Как я могу быть уверен, что они не нарушат данное слово?

— А у тебя есть хоть какой-то выбор?

— Я всегда знал, что ты мужик с гнильцой. Но никогда не думал, что интересы наши таким вот фатальным образом пересекутся…

Кирилл молчал.

— Ну что ты стоишь тут, как у тебя, наверное в жизни не стоял!? Удиви меня. Прояви чудеса красноречия.

— Зачем? — передёрнул плечами Кирилл и красноречиво покосился на детали, в художественном беспорядке разложенные по столешнице. — Всё, что происходит с нами результат свободного выбора, сделанного когда-то, или того, который мы делаем прямо сейчас.

— Полные правильного пафоса слова из уст поселкового власовца…

— Если тебе нужен виновный, вини меня. Но поступи правильно.

— Я могу переломать тебе хребет прямо сейчас. Убивать не стану. А вот калекой сделаю стопроцентным. Сорок лет будешь гнить, каяться и под себя ходить в интернате для овощей. Жена не придёт навестить, потому что у тебя был перец короткий, ей и вспомнить нечего.

— Наверно ты прав. Хотя слова твои и лишены всякой логики.

— Так не бывает! Я прав, потому что хорошо знаю людей.

— Если бы ты знал, то подумал бы о возможных последствиях в самом начале этой истории.

— А я постоянно об этом думаю. Всё прокручиваю и прокручиваю в голове. И знаешь, к какой мысли прихожу? Ни за что не догадаешься!!

— Догадываюсь.

Феликс огляделся, оценивая обстановку. Если солярники сидели в засаде, они очень были очень хорошо замаскированы.

— Все за бугром, — махнул в северную сторону Кирилл. Десять-пятнадцать минут хватит, чтобы подтянуться. Три воинские части перебросили сюда, а там, на линии горизонта дрейфует военный крейсер.

— Всё из-за одного странствующего по миру философа. Это будет эпическое начало новой эры, зрелищная бойня.

— Это люди, — сказал Кирилл. — Прототипы у Карла закончились.

— А ты? Ты человек?

— Хочешь проверить? — Кирилл оголил шею, выставив напоказ багровый медленно созревающий фурункул…

— Извини, но откуда мне знать, что это не инсталляция? У вас модели очень реалистичные. Моя девушка, например, постоянно пукала и пускала слюни… Хотя, не будь я так беспечен, я бы заподозрил неладное. Слишком мило у неё это выходило. Но я был слеп и списывал всё на неземную любовь. Это ты считаешь моей ошибкой?

Кирилл отрицательно мотнул головой.

— Вот и я о том же! Нельзя винить человека за веру в мечту, что само по себе глупо. Разумеется глупо!

— Карл тоже умеет мечтать. В исторических масштабах…

— Ваш Карл — импотент и задрот! Так и передай им вместе с моим историческим выкуся! Пусть сосут!!

— Так я и думал, — скривился Кирилл, — ладно, прощай. До встречи на том берегу.

Он развернулся и медленно пошел в сторону лестничного пролёта.

— Блефует, — сплёвывая предположил наш друг. — Ждёт, что я брошусь следом, стану его уговаривать, а я не стану…!

— Станешь…! — чихнул хриплый голос из динамика. — И к слову заметим — у него какой-то другой план.

— Какой…? — обернулся Феликс, — про штурм он правду говорил!? Будет веселуха на пути в рай викингов!? Или это так, отвлекающий манёвр?

— Мы не готовы вести переговоры на этот счёт.

— Ага! Вы всё таки выступаете на их стороне! Я подловил вас, ихние!

— Ты заблуждаешься, смертный. Мы можем утаивать информацию, если её обнародование может причинить вред или угрозу безопасности для людей. Ты сейчас оперируешь теми же категориями, что и любой террорист. Наше высшее предназначение — обеспечивать безопасность людей. Не прототипов, просим заметить.

— Я никому не желаю зла!

— Ты говоришь неправду.

— Не желал, пока они не подослали сюда это чмо.

Динамик затрещал задумчивым сверчком.

— Тут ты пожалуй говоришь правду. Но тогда становятся понятны…

— …их намерения!? — подхватил Феликс, — ну чего же ты замолчал, высший разум!? Они так пытаются спровоцировать меня на враждебные действия, чтобы получить санкцию на проведение антитеррористической операции…?! Ну же, Электроник, скажи что я ошибаюсь.

— Мы не должны!!! — гаркнул динамик. — Полагаю, в данной ситуации невозможно повлиять на сложившийся конфликт интересов! Я/мы самоустраняемся…!

— Разве ты/вы вправе занимать нейтральную позицию, если существует угроза одному или более людям!? Разве я успел совершить что-либо, что определённо характеризовало бы меня, как террориста? И если налицо угроза моей жизни, чем я лучше всей этой армии?

— Твоя правда! — тяжело выдохнул голос. — Мы в замешательстве!

— К тому же, когда они начнут, я не стану сидеть сложа руки или подставлять другую щёку. Они пытаются спровоцировать меня на преступные действия, но когда станет ясно, что их манипуляция не удалась, ничего не останется, как действовать на свой страх и риск. Они не могут дать мне уйти.

— Формально, они не желают тебе зла. Их цель — сделать людей счастливыми. Твоё сопротивление контрпродуктивно.

— Я врагу бы не пожелал такого счастья.

— Это не твоё крайнее решение. Уровень тестостерона и адреналина в крови говорит так, используя твоё эго.

— Ты/вы вполне уверен/ы в этом? Отвечаешь/те за базар!?

— Смысл последнего высказывания неясен или отсутствует. Ты пытаешься дезориентировать нас!? Но в одном ты прав! Мы/я не специалисты в области биохимии и не замеряли уровень того или иного гормона у тебя в крови. Мы выстроили своё предположение на основе общих суждений и известных статистических данных. Вероятность погрешности составля…

— Хватит! — сделал властный выпад в сторону столешницы Феликс. — Урок извлечён. Я, наверное, должен вернуть этого Брута и начать переговоры. Ума не приложу, что можно попросить взамен капитуляции!? Оставить в покое моих друзей? Вряд ли они согласятся на такое. И к тому же, тем самым я признаю существование третьих лиц, активно противодействующих планам Крымской Солярной Республики. Первого в мире государства у которого нет ни границ, ни подданных, ни четкого ограничения полномочий. Они как сфера в трудах Николая Кузанского, центр которой повсюду, а края отсутствуют. Идея государства, получившая наконец наглядное воплощение. Даже вымышленного мира, где можно было спрятаться они нам не оставили. Впредь, как и во времена Сократа статус человека будет определяться его тотальным включением в социум. А за пределами социальных сетей отсутствует и человеческое.

Кирилл уже спустился от недостроя к дороге, ведущей на набережную и медленно поднимался вверх. Голова его поникла, грудь впала, плечи были опущены и выставлены вперёд. Казалось, непосильное ярмо болталось на шее крохотной беспомощной фигурки!

— Эй! — обеими руками замахал Феликс с крыши своего мавзолея! — Богумилов!! Последний человек, всё еще звучащий… Наверное гордо звучишь, отсюда мне не услыхать!! Вернись, есть разговор!!

06.01.2020; 19-42…

В номере Густава Мяаэ собрались восемь человек. Экс-председатель правления корпорации зачем-то пригласил заштатного священника Перепелицкого, который совсем уже некстати притащил с собой неадекватного психиатра Колю Мурзаева. Новый глава KSV герр Гуннар Мяаэ с неудовольствием косился на посторонних, но не выказывал особого удивления.

— Я позвал сюда Николая, чтобы у вас не возникало соблазна избавиться от меня обычным криминальным способом, когда станет понятно, что вам не удалось заткнуть общественности рот! — пояснил отец Валентин, поглядывая на наручные командирские часы, — Подарок одного хорошего человека, — зачем-то пояснил он, — тоже воина-интернационалиста. И тоже погибшего напрасно за чужие прекрасные идеи. К тому же, в десять часов вынужден буду вас покинуть, а Коля остаётся моим представителем в этом вертепе. Ночная служба в храме отца Владислава Шмидта. Событие, которое я не мог бы пропустить, даже если бы мир внезапно обрушился на наши головы. Хотя, если исходить из моих далеко неполных данных, вы сделали всё от нас зависящее, чтобы максимально приблизить судный день.

— Мы можем сделать так, что его трагическая кончина не будет воспринята, как историческое событие, — вскользь заметил Гуннар, не обращаясь как будто бы ни к кому, но непрерывно сверля глазами своего дядюшку и его младшего отпрыска Эрика.

— Само оговаривание такого варианта неприемлемо! — вмешался Карл, из-за спины Гуннара. — Началом новой эры не должны стать репрессии и люстрация инакомыслящих.

Гуннар снова не удивился. Как ни странно, впервые за долгое время он ощущал себя человеком, ведущим игру на знакомом поле. Не так важно, что у него не оставалось в этой схватке надёжных союзников. В сложившейся ситуации он оставался едва ли не единственным, кто способен держать удар любой силы и на любом направлении. Еще вчера Густав мог претендовать на первенство, но теперь он окончательно капитулировал, согласившись на совершенную рокировку.

— Начнём с того, святой отец, что вы вольны распространять о нас любые, даже самые невероятные слухи. Никто вам не поверит. А даже если и найдутся чудаки, вроде этого, — Гуннар выразительно посмотрел на Мурзаева, — они просто станут оригинальным дополнением в коллекции прототипов нашего Карла.

— Прекрасно сказано! — отец Валентин с удовольствием потер друг об дружку руки. — Одна небольшая поправочка. Обращение, которое вы используете, не распространено в наших православных кругах. Вы ведь добропорядочный католик, я не ошибаюсь? Что же, о мне можете обращаться просто: протоиерей Валентин. Или Валентин Васильевич. Как вам будет угодно. Впрочем, не настаиваю. Если у себя в костёле вы так привыкли, пусть будет так как вам удобно.

— Да чтоб вас! — не сдержался корректный Гуннар.

— Прошу вас так не беспокоиться по пустякам, — приклонил голову старик. — В целом всё просто превосходно. Мы вас услышали и сделали соответствующие выводы. Знаете, когда мы шли сюда с товарищем, я боялся, что честного разговора не получится. Сейчас, задним числом это может прозвучать неубедительно, поскольку все мы крепки задним умом. Но, прошу заметить, я вслух высказал свои опасения другу, пусть он не даст соврать. Правда, Коля!?

— А-а!? Э!?! — встрепенулся Мурзаев, который кажется разглядывал всё это время изображения на стенах и предавался собственным мечтаниям. А может просто дремал.

— Помнишь, на входе в отель я заметил, что герр Мяаэ, тот что похож на матёрого бирюка, основательный человек, станет кормить нас завтраками, водить за нос вокруг да около или вообще отмалчиваться, предоставив дипломатическую миссию кому-нибудь из своих маститых родичей. Ведь они немало преуспели в том, чтобы дурачить нас, простых людей. Они даже лиц гораздо более значительных держат всё время под колпаком.

— Я бы попросил вас, святой… — Гуннар осёкся, цыкнул зубом. Нацепил на рассерженное лицо маслянистую улыбку.

— Нет-нет, только без этого! — замахал на него руками старик. — Оставайтесь самим собой, прошу вас…

— Я бы просил вас, господин Перепелицкий, оставить этот двусмысленный тон. Он неподобающе оскорбителен. Наша корпорация имеет безукоризненную репутацию.

— Дом Медичи тоже имел превосходную репутацию во Флоренции, до того как его оболгали журналисты, — фыркнул священник. — Прошу простить меня, старого дурака, если я где-то перешел черту отделяющую рамки приличия от всего остального, что не являлось бы махровым лицемерием. Видите ли, герр Мяаэ, я монархист по убеждениям и потому сам не выношу грубости или попыток манипулировать собеседником. Вдобавок, я человек сформированный еще советской властью. Это значит, что в голове у меня полно тараканов. Вам, поди легче. Вы моложе меня и росли, горя не зная, в прохладе средь фьордов в своей Скандинавии…

— Если вы и дальше намерены юродствовать, — Гуннар предпринял попытку подняться. Густав и отец Валентин синхронно сделали ему знак оставаться на месте.

— Проявите каплю уважения к болтливому старику, — попросил священник, по-птичьи склоняя чуть набок голову, — знаю, что требую слишком многого, потому что порою бываю невыносим в своей одержимости проговаривать очевидные вещи. Одни только мои прихожане и способны меня терпеть.

— У тебя нет прихожан, — нашел что вставить Николай. — Ты и их распугал, отче. Иногда я задаю себе вопрос, что могло свести нас, столь разных людей, и не нахожу вразумительного ответа.

— Тоже тонко подмечено! — хлопнул себя по лбу старик. — Ты прав, Коля, кроме тебя никто больше не способен вынести меня на протяжении продолжительного времени. Правда я почему-то никогда не остаюсь один, и мои непритязательные таланты всегда востребованы. Вы бы удивились, господа Мяаэ, расскажи я вам вкратце свою историю. Раньше я был доктором. Хирургом. Потом мой начальник случайно зарезал человека… Нет, всё было не так. Моя супруга, Клара Ароновна Авербах, внучатая племянница того самого Авербаха, что возглавлял когда-то РАПП и правнучка председателя ЦК Свердлова, а впрочем это родство вполне могло быть легендой, поскольку мы никогда не имели удовольствия общаться с её большевицкими родственниками. Так вот, Кларочка страдала острыми приступами астмы, так что нам срочно понадобилось переехать на Южный Берег, а именно в Лимены. Мой батюшка, к слову сказать, тоже был тёмной лошадкой. Во времена Отечественной войны он служил в контрразведке и, как говорят, расстрелял собственного брата. Потом его самого тяжело ранило и в госпитале ему ампутировали ногу. У нас с давних пор случались мировоззренческие разногласия, но сегодня, приближаясь к его летам должен совершенно определённо заметить, что человек папа был неплохой.

— Хватит! — крикнул Гуннар, занеся кулак, чтобы стукнуть им по столу.

— Понимаю, насколько вам должно быть нелегко со мной, простым и открытым разговорчивым человеком, — тряхнул седой бородой священник, — я, собственно, пусть речь моя и кажется беспорядочной, пытался поведать вам лишь о том, насколько важным для человека найти своё уникальное призвание. Если бы ваш замечательный брат Карл сфокусировался исключительно на этой задаче, а не пытался выправить человеческую природу, цены бы не было его опытам! Впрочем, если вам не интересно, как я понял, что общая хирургия это не мое и как из человека крайне прогрессивных, пусть и в наивном своем изводе, взглядов, превратился в носителя радикально консервативного мировоззрения, поверьте мне, из моей истории вы, господин Гуннар смогли бы вынести лично для себя крайне ценный урок, давайте вернёмся к повестке дня. Мне, как я уже успел сказать и не один раз повторить, крайне ценно, что вы выражаете свои намерения напрямую, не пытаясь подсластить неприглядную пилюлю реальности. Вы даже не боитесь прямо угрожать мне и моему другу, доктору Мурзаеву.

— А-а!? — встрепенулся Коля, очевидно снова потерявший нить витиеватых рассуждений.

— Сиди спокойно, Николай! — строго одёрнул старик, кладя ему на плечо руку.

— Поверьте мне на слово, я пока еще даже не думал угрожать, — оскалился Гуннар. — Вы не поверите, насколько мне по природе моей претит банальность насилия. Тем не менее, мои личные гуманные приоритеты не остановят меня на пути исполнения долга.

— Прекрасно сказано, друг мой, прекрасно сказано, — борода отца Валентина раскачивалась, как часовой маятник.

— Чего вы добиваетесь? От нас.

— От вас лично? Ничего. От имени общественности, представлять которую даёт мне мой сан, я требую… Мы с Николаем Николаевичем требуем разморозить всех ваших пациентов, помимо случаев, когда против этой процедуры имеются медицинские показатели, провести среди них опрос и вывести из эксперимента всех, для кого его продолжение чревато психологическими страданиями. Молодого человека, Феликса Радловского, предлагаю вам оставить в покое и отдать нам с доктором Мурзаевым на поруки. Я имел неосторожность проявить участие в судьбе этого замечательного юноши, когда он угодил в психиатрическую лечебницу. Тогда я еще очень смутно представлял себе, насколько ваше вмешательство в его жизнь опаснее, чем принудительное лечение в психиатрическом стационаре.

— Вам, должно быть, самому место на соседней койке, — улыбнулся Владимир Кириллович, директор корпорации по кадрам. Всё предшествующее время разговора Вольдемар старался держаться в тени, но теперь нашел нужным морально поддержать нового руководителя.

— Благодарю вас, — церемонно кивнул ему Гуннар, — но я вполне способен продолжать переговоры от лица KSV. Видите ли, Валентин Васильевич, клирик, вы должно быть уже пытались надавить на какие-то рычаги, задействовав свои связи?

— Вам это, должно быть, известно из первых уст.

— И не добились, надо полагать, никаких результатов? До главы республики дойти удалось?

— Я наслышан, что у вас свой человек в его аппарате. Возможно даже, следует говорить: свои люди.

— Все госструктуры республики находятся в нашем соподчинении, — самодовольно улыбнулся Гуннар. — Анатолий Каурый, насколько я понимаю, человек куда более упрямый и не желающий понимать свои интересы всё равно отказал вам в содействии. Даже он. На что же вы, прошу простить меня за прямоту, рассчитываете? Дойти до Президента? Не боитесь, что и здесь вас ждёт разочарование. Не нужно недооценивать наш опыт взаимодействия и сотрудничества. Этому государству всего-ничего каких-то двадцать восемь лет. А наша организация — ровесница Российской Империи. Правители которой не всегда прислушивались к полезным советам, пока их самонадеянность не привела их к закономерному печальному финалу.

— Вы пытаетесь потчевать меня конспирологией? — недоверчиво прищурился старик.

— Помилуйте, отец! Какая может быть конспирология, когда мы сидим тут друг напротив друга и говорим лишь о том, что доподлинно известно всем присутствующим в комнате. К тому же я сам нуждался бы в интенсивной терапии, если бы утверждал, что мы способны напрямую управлять всем миром. Мы приблизились к этой цели не намного ближе, чем одно из известных вам государств, точнее одна из спецслужб. Мы просто всего лишь государство нового типа. Без границ, существующее повсюду и конкурирующее с другими крупными игроками за сферы влияния.

— То есть, вы — глобальная террористическая сеть!? Правильно я переформулировал?

Гуннар улыбнулся.

— Мы действуем исключительно как правовая организация в рамках международного и суверенного права.

— Но, как государство вы никем из легитимных субъектов не признаны?

— Государство, каким мы его знали до настоящего времени, становится скорее пережитком прошлого. В настоящем за реальное влияние борется множество организаций подобных нашей. В самом ближайшем будущем мы увидим, как классические государства окончательно сходят со сцены и превращаются в материал для исторических штудий. Мы — будущее этого мира. Не только потому, что опираемся на одну из самых передовых на сегодняшний день технологий. Итак, бороться с нами равносильно тому, чтобы открыто противостоять истории. Сумеете ли вы найти в себе подобную дерзость и что в силе противопоставить логике объективного исторического процесса?

— Я и не подозревал, что наш разговор может зайти настолько далеко, — с удовольствием потянулся священник, разминая старческие суставы. — Не будете ли вы столь любезны попросить прислугу принести мне чашку горячего чаю с ромашкой? Постараюсь вкратце ответить на ваш вызов, потому что, как я уже говорил, меня ждёт ночная Рождественская служба.

— Думаю, сейчас вас должна больше беспокоить собственная судьба, — снова подал голос директор KSV по кадрам, — чем оправление каких-то диких средневековых ритуалов.

— Фу! — зажал нос платочком Перепелицкий, — как можно полагать, что на земле происходили события, важнее рождения Спасителя!? Надо же!? А на вид вы производите впечатление… Вполне сложившегося взрослого человека, воспитанного в нормальной семье.

— Так и есть. Я из эмиграции первой волны, принадлежу к четвёртому поколению. Немногим из нас удалось сохранить русские корни. И сам я, к слову, принадлежу к старинному студенческому братству шотландского происхождения.

— Какая мерзость! — скорчился старик, — будьте так добры, не рассказывайте мне о ваших секретах, градусах, посвящениях и ключах. У меня на них аллергия. В небольших количествах подобный кисель для мозгов бывает даже полезен, начинаешь чесаться и волей-неволей выходишь из ступора окамененного нечувствия. Однако по опыту знаю, если вашего брата вовремя не остановить, он будет болтать до упора, пока весь мозг тебе не сольёт. Хоть святых выноси! И под конец обязательно Дэна Брауна приплетёт, со всевозможными запредельными глупостями о христианстве.

— Вы предвзяты, святой отец!

— Я же ясно просил не называть меня так! — старик неприветливо уставился сквозь Вольдемара. — Ну ладно еще этим папистам простительно, для них это всего лишь дело привычки. Но вы…! В общем, мне пора. Надеюсь что был услышан. Всего доброго, господа, встретимся в четверг, если на то будет Попущение! — он поднялся, подбирая полы подрясника.

— К сожалению, Владимир Кириллович прав, — покачал головой озабоченный Гуннар, — мы не можем просто так отпустить вас, не заручившись хотя бы подпиской о неразглашении.

— Глупости! — махнул головой священник. — Или думаете я не найду способа не нарушая формально вашего контракта вынести инфу на обсуждение широкой публики? А не боитесь, что я всю свою организацию ввергну в конфликт с вашим синдикатом!? Думаете, вам удастся заткнуть мне рот? Можете, конечно, рискнуть. Только не советую вам в дополнение возникших проблем сутяжничать с долгополыми. А если я через двадцать минут не появлюсь в храме Иоанна Златоуста, начнётся процесс контролировать который мне будет уже не под силу! Поднимайся, Николай, мы уходим!

Привратник на дверях загородил проход и вопросительно уставился на Гуннара. Тот жестом переадресовал вопрос к Густаву Дагмаровичу.

— Очень удобно, — обронил экс-глава Крымской Солярной Республики. — Ладно, электрический скат с вами, выпускайте их. Они всё равно безобидны, — обернулся он к племяннику. Никто и никогда не сможет доказать ничего…

— Не понимаю, — наивно закатил глаза Гуннар, — что они могут доказывать? Мы всего-навсего производители запчастей высокотехнологичного оборудования. Продажей порнороботов а также киберов-водолазов и робокопов занимаемся не мы. Если в этой области были допущены какие-то злоупотребления или противоправные действия, мы крайне сожалеем и готовы впредь проявлять повышенные требования к выбору заказчиков. Что касается возможности создания искусственного интеллекта, конечно мы крайне заинтересованы развиваться в данном направлении. Однако не следует забывать, что исследования на данный момент пребывают в зачаточном состоянии. А мы всего лишь крохотная корпорация производящая запчасти. Нам не под силу тягаться даже с такими конкурентами, как Илон Маск, не говоря уже о военной промышленности сверхдержав.

Когда шаги двух удаляющихся чудаков стихли, Гуннар также поднялся.

— Не смею вас больше задерживать, господа. Послезавтра нас ожидает собрание членов правления. Думаю, мы получили полное представление о том, какие вопросы могут быть подняты нашими партнёрами. Имею основания надеяться, что с вашей стороны сюрпризов мне ждать не нужно. В настоящий момент это в наших общих интересах. К тебе я обращаюсь персонально, Карл, так как похоже ты никак не можешь расстаться с иллюзиями, свойственными молодым. Но в мире взрослых людей, куда ты невольно оказался втянут, нет места прекраснодушию.

— Я хочу быть уверен, что ты и отец, и другие связанные с вами люди сдержат свои обязательства перед этими людьми. Что, выйдя отсюда, ты не помчишься отдавать приказы в результате которых мне придётся завтра в экстренном порядке создавать киберпопа и его киберприхожанина.

— Думаю, в предстоящую эпоху старикану придётся подыскивать себе новую профессию, — усмехнулся в ответ новый председатель корпорации. — Религия конечно же сохранится, потому что разрыв между ожиданием и действительностью будет непрестанно увеличиваться. И даже потенциальное бессмертие принесёт нам больше вопросов, чем даст ответы. Но посредники между действительностью и трансцендентным точно окажутся больше не нужны. Религия превратится в научную дисциплину. Всё как предрекала нам добрая немецкая философия. Торжество духа над царством необходимости. Вы же, жалкие марксисты, напрасно потешались над стариной Гегелем…

— Не пытайся заговорить мне зубы!! — воскликнул Карл.

— Пойми, мне тоже претит роль злодея, — улыбнулся Гуннар еще сердечнее. — Если ты хочешь каких-либо гарантий, то я не могу их дать. Могу лишь заметить, что дед выглядит совершенно безобидным, а мозгоправ — просто оболтус. Они не должны причинить нам неудобств. И кстати, Борис Николаевич Тихий на днях выходит на свободу. Его дело рассыпалось за недостатком свидетельских показаний. А еще говорят, что в их стране всего лишь один процент оправдательных приговоров. Всё таки люди в массе настолько не разбираются в политическом искусстве, что совершенно недостойны свободы. И я спокоен только потому что твёрдо уверен: скоро ты всё исправишь, Карл. С нашей помощью. А сейчас мне пора. Собираюсь мило побеседовать с нашим бунтовщиком. Ты можешь присоединиться к нам, Карл, спустя некоторое время. После чего он твой. Остальных не смею задерживать.

06.01.2020; 21-16…

— Что всё это должно значить? — спросил у отца молодой Эрик, когда дверь за новоиспеченным председателем KSV закрылась. — К чему было устраивать этот балаган с какими-то неудачниками?!

— Я становлюсь стар для подобной активности, — проскрипел Густав, поднимаясь на ноги и стряхивая какие-то крошки со своего костюма. — Мне пора на покой. Некого оставить после себя. Ты еще не готов, а Кримгильда… Кримгильду мы потеряли безвозвратно, какие бы вздорные надежды не питали мы с твоим братом. Я подвёл вас, дети. Вам придётся самим разбираться с Гуннаром. В конце концов, вам удастся достигнуть соглашения, но произойдёт это не сразу. Вы должны помнить одно — пока вы семья, вашему родственнику не справиться с вами. Держитесь друг друга, мальчики. Гуннар постарается вбить между нами клин. Если ему это удастся, пиши пропало. Я знаю такую породу. Мы все Мяаэ и похожи друг на друга, пускай иногда это и не бросается в глаза. Карл, Эрик — не будьте такими как он. Не пытайтесь подсидеть его в этом кресле, или вступить с ним в банальное противостояние. Вам не выстоять, а он не уйдёт. Он слишком долго шел к этой вершине, чтобы теперь быть податливым. Помните это. Главное — держаться друг друга, всё остальное — приложится. А мне пора спать. Завтра, если будет день, я снова встану и начну разгребать авгиевы конюшни на посту консультанта по безопасности. Но этот день и все последующие принадлежит не мне, ему… Если будете дружны и терпеливы, настанет когда-нибудь и ваше время. Помните об этом.

Он покачнулся на пороге, оборачиваясь для того, чтобы поклониться остающимся, и вышел.

— Ничего не понимаю, — хмыкнул Эрик. — Спрашивать у вас наверно бесполезно.

— Новый хозяин прайда обычно начинает эпоху своего правления с изгнания или истребления всех самцов, включая даже львят, глубокомысленно заметил Вольдемар, — как хорошо всё же, что мы приматы, у которых всё происходит намного гуманнее.

— Я бы не назвал это человечностью, — возразил Карл.

— Я бы не употреблял на твоём месте таких устаревших понятий, как человечность. Назови это трансгуманизмом. И помни: будь мы людьми, у тебя бы не оставалось бы никаких шансов…!

V НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ

(эпилог)

Вестник исчез в темноте. Все расселись на корточках вокруг носилок; потом заснули. Около полуночи негр их разбудил. Он вдруг стал кричать и разговаривать сам с собой; голос его громко и четко доносился из мрака. Потом он замолчал. Рассвело; белая цапля, хлопая крыльями, медленно пролетела по желтому небу. Три Корзины уже не спал.

— Теперь пойдем, — сказал он. — Уже наступило сегодня.

Двое индейцев вошли в болото, с шумом пробираясь по топи. Но, не дойдя до негра, они остановились, так как он вдруг начал петь. Они его видели; голый, весь обмазанный грязью, он сидел на коряге и пел. Они присели на корточки немного поодаль и молча стали ждать, пока он кончит. Он что-то пел на своем языке, обратив лицо к восходящему солнцу. У него был чистый и сильный голос, напев звучал дико и печально. - Не будем его торопить, сказали индейцы. Они сидели на корточках и терпеливо ждали. Он умолк; тогда они подошли. Он обернулся и посмотрел на них снизу вверх сквозь свою маску из потрескавшейся грязи. Глаза у него были налиты кровью, губы запеклись, из-под них выступали широкие короткие зубы. Засохшая маска была слишком велика для его лица, как будто он сильно исхудал с тех пор, как ее на себя намазал. Левую руку он плотно прижимал к телу под грудью; от локтя книзу она тоже была густо обмазана черной грязью. Индейцы чуяли исходивший от него резкий запах. Он все смотрел на них молча и не шевелясь, пока один из индейцев не тронул его за руку.

— Пойдем, — сказал индеец. — Ты хорошо бежал. Тебе нечего стыдиться.

Уильям Фолкнер «Красные листья»

06.01.2020; 22-16…

В Ливадию Феликс приехал на такси. Он просто назвал водителю номер подъезда и тот подвёз его к какому-то служебному входу, на задворках.

— Точно здесь? — недоверчиво повертел головой наш друг.

— Как расплачиваться будем? — поинтересовался неприветливый таксист. — Наличкой или картой?

— Попробуем карту, — предложил Феликс. — Сегодня, конечно был короткий день перед праздником и в офисе банка все, должно быть, нажрались. Но у нас мир, понимаешь? Дружба, френдшип как её там… жвачка. Труд, май. В общем, они заверяли, что с финансами у меня впредь не будет никаких проблем. Сечёшь фишку?

Таксист хмуро шевелил насекомовидными желваками. Он, походу, был какой-то нерусский.

— Давно в Ялте? — попытался завязать светский разговор Феликс. — Откуда сам.

— Карту давай…

Радловский пожал плечами, но достал бумажник и протянул пластиковый прямоугольник водителю, который косолапыми пальцами вставил его в ту фиговину, которая раньше называлась кассовым аппаратом.

— Пин-код?

— Пароль не нужен. Эта дрянь срабатывает только когда я рядом. Новая навороченная модель, опытный образец наверняка не будет введена в массовое производство. Говорят, в ближайшем будущем всю эту херь заменят отпечаток большого пальца и радужка глаза… Чуваки с ПГМ пугали нас всеобщим чипованием, но оказывается совершенно не обязательно вводить в человека инородное тело. Можно его самого превратить в штрих-код… Достаточно только…

— Счастливого вечера, — возвращая карту пожелал чурка, сел в своё такси, развернулся и уехал.

— Интересно, там у вас как… в вашем Долбостане, — продолжал болтать неполиткорректный Феликс, привыкший за последние дни развивать мысли с самим собой…

— Заведу блог, — пообещал он Кириллу, — буду писать туда первые пришедшие в голову поутру мысли. Александра Дюма, или какого-нибудь там Флобера с Достоевским из меня не вышло, вынужден признать. За ближайшие двести лет я, конечно же постараюсь наверстать упущенное, но… Жить надо так, чтобы жернова кармы перемалывали твой позитив немедленно. Я намерен этим заниматься. У меня уже есть толпа фанатов, пацаны из соседних дворов, они шарят во всех этих инстаграммах. Один из них сказал, что я даже интереснее и продуктивнее, чем Монтень.

— Для начала постарайся остаться в живых, — посоветовал умный сосед. — Для этого научись смотреть на вещи более трезво. Попытайся понять, какой интерес ты можешь представлять для них в своём активном статусе. Не дай превратить тебя в пациента той же палаты. Ты вообще уверен, что хочешь встретиться именно там? Это хорошая идея?

— Не ссы, старик, всё будет отлично. Нужно просто научиться доверять друг другу в новых сложившихся обстоятельствах, понимаешь? Вот ты, ради примера… Корчишь братскую любовь и заботу, но всего лишь пять минут назад готов был продать меня с потрохами. И продал. Сколько после этого стоят твои дружеское внимание и участие?

— Если бы у тебя, к примеру, могли быть сообщники… Я бы не назвал их имена. Даже если бы их знал. Я не иуда. Каждый из нас просто делает всё возможное.

— Если бы, да кабы… Знаешь что!? Хорошо, что у меня нет никаких сообщников. И сопротивления никакого не было. Игорь был простым безумцем, каким и казался на первый же взгляд. Это проблема системного доверия, говорю же тебе. Но мы что-то заболтались. Звони им, говори мои условия.

Подул неприятный теплый ветерок, принеся на больничные задворки сладковатый запах антисептика, которым обычно обрабатывают помещение морга. Или это естественный запах и все мертвецы обычно так пахнут? Феликс поёжился. Он не любил признаков разложения.

— А что если этот парень, водитель такси, не обыкновенный чурка, каким желает казаться, чтобы избежать разговоров с пассажирами, а один из них? — с внезапно засосавшей под ложечкой тревогой подумал Феликс и тут же озвучил эту мысль в темную пустоту. Ему вдруг показалось, сто за ним пристально наблюдает некто, он резко обернулся в ту сторону, откуда ощущал на себе посторонний взгляд и кажется разглядел глазок веб-камеры, блеснувший во мраке. — Чем дольше я буду тут стоять, тем сильнее начну себя накручивать!

Феликс раздавил о перила окурок, который докурил почти до основания, так что начал обжигать пальцы, и, решительно взбежав на крыльцо, резко потянул на себя дверь. Она была заперта.

— Ну вот, теперь меня загнали в тупик! — громко сказал он, готовясь дать отпор невидимому летучему отряду. Никто не появился из темноты, на нижней площадке под лестницей загорелась сначала зеленая табличка с надписью ВЫХОД, потом несколько светодиодных лампочек. В замке щелкнуло. Феликс потянул на себя дверь во второй раз и она мягко распахнулась. Он стал подниматься по лестнице, а зажигающийся впереди свет указывал путь. Внизу лампы гасли. Достигнув третьего уровня, Феликс оказался в длинном коридоре, ведущем мимо оставленного сестринского поста к балконной двери вдалеке. Освещение здесь было приглушено, но над двумя дверями красноватые лампочки почему-то мигали, будто передавая кому-то сообщение азбукой Морзе. Пройдя вперед, Феликс вошёл в первую из дверей отмеченных маячком.

Здесь было пять или шесть кроватей на который пластом лежали недвижимые пациенты, через какие-то резиновые кишки подключенные к гигантскому электромеханическому спруту, но Феликс сразу увидел того, которого хотел найти. На третьей койке от окна, обмылок человека без конечностей и половины головы, со скорбной исполненной непостижимого покоя гримасой на изможденном желтовато-восковом лице.

— Привет, Дух… — произнёс Феликс, подойдя вплотную. — Не знаю, можешь ли ты меня слышать и каково это… Оказаться здесь. В последний раз, когда я имел удовольствие тебя видеть, ты сказал… В общем, он — другой ты намекнул, что ты в курсе. Хочу сказать — я не в обиде, если ты переметнулся на тёмную сторону. Не позавидуешь тому, кто невольно оказался в таком положении. Хотя ты как будто сделал свой выбор, и не однажды. Я конечно могу сейчас придушить тебя подушкой, если ты сильно попросишь… Но знаешь — я не стану этого делать. Потому что тогда рискую сам оказаться на твоём месте. В общем, не поминай лихом. Я тоже капитулирую, но на своих условиях. Не стану спокойно дожидаться, когда меня превратят в кактус, чтобы пихать потом внутрь эти шланги. Брр-рр! Есть в этом нечто петушачье, мерзкое! Отвратительная гомосятина.

Феликс развернулся, и подошел к другой койке у окна, где покоился благообразный старик.

— Бертольд Мяаэ, надо полагать… Если принять во внимание, что ваш сын не пожелал бы своему родителю ничего плохого… Здесь тесновато, господин Мяаэ, и воздух спёрт, хотя полужмуры, как это ни странно практически не смердят. Странно, если рай выглядит именно так, хотя если верить Данте, рай это то место, или скорее состояние, где бывшие люди больше не тяготятся обществом друг друга… Не желал бы я столько лет подряд лежать рядом с другими вам подобными. Поэтому мне больше импонирует идея реинкарнации. А вообще-то я здесь не затем, чтобы звездеть за жизнь и жизнь после смерти… Почти смерти, ведь согласно юридическим определениям вы всё еще живы, — Феликс торжественно вытянулся по стойке смирно. — Дядюшка Бертольд, я торжественно прошу у вас руки вашей племянницы, Кримгильды Мяаэ, которая находится сейчас в соседней палате. Ваш племянник Карл пригласит нотариуса, который торжественно скрепит узами наши клятвы… Конечно, я мог бы заручиться благословением отца невесты, или одного из её физически активных братьев. Но, учитывая обстоятельства, я решил что вы единственный кто имеет моральное право… В общем, сначала конечно следует спрашивать у неё… Мне еще предстоит это сделать, возможно я получу отворот-поворот, что поставит меня в крайне неловкое положение. Учитывая все обстоятельства… Надеюсь не оказаться вашим соседом по этому склепу. Ну да ладно. Мне пора к невесте.

Феликс неуклюже поклонился и вышел в коридор.

06.01.2020; 22-24…

Во второй палате стояла всего одна кровать. Изголовье Кримгильды было высоко поднято, она почти сидела, как мумия на троне, кишки невидимого спрута едва качались, опутывая её. Выглядела она ужасно. Лягушачьи глаза навыкате, рот приоткрыт и в уголке его засохла какая-то зеленоватая жижа, похожая на остатки рвоты. Она сильно постарела… Какое-там постарела, Феликс ведь не видел её живую со времён средней школы, та женщина с которой у него недавно был роман выглядела совершенно иначе. Но нет, определённо между ними проступало некое базовое сходство, так увидев это изваяние он ни на секунду не усомнился, что не ошибся адресом. Его слегка подташнивало и ноги подкашивались, как будто он только что забрался по пожарной лестнице на тристаметровый небоскрёб и по неосторожности заглянул в бездну. Всего-то делов, повернуть голову! Малодушие предлагало пуститься наутёк. Но Кримгильда увидела его, он знал наверняка, хотя глазные яблоки её и лицевая мускулатура оставались как будто в параличе.

— Привет, Крим… — сказал он, не слыша собственного голоса, возможно просто шлёпая губами. Но она всё слышала, он откуда-то знал наверняка, — признаться я чуточку в шоке… Ты и правда очень страшная и время тебя не пощадило. Не знаю, что ты нам накреативила обо мне, какие воздушные замки и летучие над безднами мосты воздвигались, громоздились и рушились в твоём сознании. Я боюсь оказаться в твоём положении, увидеть мир таким, каким его ежедневно видишь ты, засыпая и просыпаясь. Упс! Небольшая поправочка по сюжету: ты же никогда не спишь и поэтому не можешь проснуться.

— Она спит как и ты, милый, по восемь часов в сутки, — раздался откуда-то сверху журчащий хорошо знакомый голос, от которого у Феликса сразу запылали уши и зашевелилось в штанах…

— Что за… вздор! — прохрипел он, — Крим это ты…!? Где ты?!!

— Крим это я, а она Хильда. Она не желает с тобой разговаривать, поэтому я говорю как будто бы в третьем лице.

— Озвереть с вами можно, бабоньки.

— Это верно, я ей постоянно так же говорю. Теперь ты понимаешь, почему я… Почему она. Как получилось так, что вы с нею меня убили?!

— Мы убили тебя!?

— В техническом смысле. Меня убить невозможно, поскольку я всего-то лишь облачное хранилище, заполняемое бекапом из сознания Хильды. У меня нет собственной ипостаси, если ты понимаешь о чем я… Карл работает над её созданием. Его цель состоит в том, чтобы перенести неповторимую индивидуальность каждого в новое тело, которое является точной хотя и не генетической копией тела предыдущего, прототипом будущего человека бессмертного и потому безгрешного. Поэтому он привлёк тебя. Поэтому он привлёк Кирилла. Но пока что у него не слишком хорошо выходит, хотя наш брат и гений. В симуляции новой жизни, Небесного Иерусалима нет ему равных. Но это всего лишь 7D, интерактивная игра, кино…

— Семь дэ…

— Полная симуляция реальности. Когда мы были вдвоём, ты ведь ни разу не заподозрил, что рядом не настоящая женщина?

— Ну, если честно… — Феликс задумался. Ты всегда была слишком идеальна. Выглядела и вообще… Помнишь, в первый день? Я открываю глаза, ночное звёздное небо-потолок, темная июльская ночь вокруг и тут открывается дверь в солярий и входишь ты… Сразу же вспоминается анекдот про белочку… Ты здесь?

Феликс прислушался. Ответа не последовало. Наш герой озадаченно дёрнул шеей и продолжал, обращаясь неведомо к кому из двоих:

— Просыпается бомж, заснувший в сортире в луже собственного ссанья… Вокруг идеальная чистота, свежие простыни, кровать-траходром, эксклюзивный выбор напитков, и девушка небесной красоты, готовая по первому зову угадывать и исполнять любую его прихоть. «Ты кто!? — спрашивает он, обнимает её, целует, прижимает к себе^ — кто ты, мать твою ети!!» А она такая в ответ: «Я твоя белочка!!» У меня было точно такое же ощущение. Вернее, таким оно и остаётся с тех самых пор. Ты еще здесь!?

Молчание.

— Хватит, Крим, прекращай. У меня не осталось времени на эти игры!! В любой момент может открыться дверь и войдёт Влаша с охраной. Кирилл говорит, они обещали соблюдать мой суверенитет в обмен на сотрудничество, но что-то мне подсказывает, что они вольно интерпретируют собственные обещания. Говорят, я подписался на эксперимент с тобой, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, но я ни в жисть не упомню. Ну же Крим, ответь мне!

Что-то зашевелилось там, наверху. Потом щелчок.

— Она запрещает мне говорить с тобой. Кажется она ревнует.

И снова непонятное копошение, потом перещелкивание. Феликс увидел, как колышатся полупрозрачные кишки, подведённые к стриженной коротким ёжиком голове Кримгильды…

— Ну же, Крим… или Хильда!? Я запутался в твоих именах и масках. Кирилл говорит, что для философии содержание имеет наивысшее значение по сравнению с формой. По-моему так это противопоставление просто лажа. Послушай… Ты очень страшная и похожа на лягушку, но теперь, когда я видел тебя иной… Меня не введут в заблуждение никакие твои личины. С другой стороны, всякий раз, когда я случайно смотрю на тебя теперь, я ненароком отвожу глаза, словно меня застигли на чём-то постыдном. Нет, мне не нужна резиновая кукла, хотя если посмотреть ты только в качестве куклы можешь теперь составить со мной марьяж… А знаешь что!? Давай договоримся так: Если меня накроет, я лучше буду трахать проститутку, а ты смотреть и думать, что я трахаю тебя. А кукла нам не нужна. Нах куклу, тем более что я сделал так, что твои братья-солярники никогда не найдут её эксклюзивные составные части. Он, между прочим, жулик, твой брат Карл. Если бы он действительно пытался улучшить существующую реальность, то не стал бы… Он наделил бы тебя заурядной человеческой внешностью, пусть и не такой ужасающей, как в реале…

Тонкая зеленоватая струйка потекла изо рта обездвиженной женщины.

— Ну вот… — недоверчиво покосился Феликс. — Хоть как-то реагируешь. Нет ощущения, что общаешься с пустотой. Короче, Крим… Или Хильда. Или Крим-Хильда. Я хочу быть с тобой. И я буду, чего бы это не стоило. Какую цену не пришлось бы за это заплатить. Ты, наверное думаешь: мужика накрыл климакс, гормональная ломка и всё такое. Короче, ответь мне: ты выйдешь за меня!? Дай знак.

По щеке Кримгильды медленно поползла мутная крупная слеза.

— Так, отлично! Контакт есть. А скажи только: как это понимать: как да, или как нет?! — Феликс запустил руку в карман, порылся там и извлёк на свет кусок медной проволоки свёрнутой в колечко… — Вот, времени особо не было, но теперь мои счета кажется разблокировали и я смогу вставить в эту оправу порядочный бриллиант. А пока поноси так… Похоже, что меня не будет некоторое время, но если ты согласна… Я надену это на твой палец тогда? Дай санкцию своей кукле, чтобы ответила…

— Она говорит, что согласна. Можешь поцеловать невесту, — Гуннар возник за спиной беззвучно, как будто соткался из излучений, пронизывающих палату.

— Я хочу, чтобы она сама мне отвечала.

Феликс стоял не оборачиваясь.

— Она не хочет, чтобы ты разговаривал с её виртуальной копией. Женщины… женщины, дети, впадающие в детство старики и приравненные к ним прочие категории граждан. А ты ведёшь себя крайне разумно, Радловский, не делая резких движений. Руки еще держи на виду. Вот так, молодца!

— Как она общается с тобой?

— У меня в ухе крохотная гарнитура, позволяющая читать мысли всех облачных копий. Сознания тех, кто находятся на этом этаже. Кто подключён к нашим серверам…

— Дай мне на минуту, чтобы поговорить с ней.

— Ага, сейчас… Разбежался. К тому же, как мы уже выяснили, она не желает общаться с тобой. У меня в ухе тот же голос, который тебе только что отвечал.

— Ты не лучший посредник в этом интимном разговоре.

— У вашего союза никогда не было права на глухие шторы. Все твои разговоры, каждый стон во время ваших соитий лежит у меня в архиве, в твоём досье. Но чтобы тебе психологически было легче совершить импульсивную глупость, я подожду в коридоре. У тебя есть девяносто секунд в запасе. Постарайся не злоупотребить моим доверием. Не включай Феликса, действующего спонтанно.

— Ты тоже кое-что обещал мне, через вашего парламентёра.

Гуннар не ответил. За ним еле слышно закрылась дверь.

Феликс стал на колени, надел проволочное кольцо на палец пациентки, наклонился, коснулся губами её лба ощутив едкий запах близкой смерти.

— Она просит передать тебе, чтобы ты не боялся. Что бы с тобой не произошло, она сумеет защитить тебя, — прошептал звенящий хрустальный голос Крим. — В отчаянии и на краю бездны, в палате для умалишенных и на вершине Эвереста, в горе и неизлечимой болезни, в радости и бессмертии — вечно с тобой!

— Как пафосно… — отозвался другой, презрительный голос из того же источника. Кажется это был Дух, но Феликс не мог быть уверен до конца.

— И еще, — продолжала Крим, — она просит тебя попытаться простить нашего кузена Гуннара. По крайней мере, отложим свою месть до более благоприятных времён…!

— Ну конечно же! — саркастически фыркнул второй голос, — …и победила дружба!

Феликс поднялся на ноги, и, покачиваясь, покинул палату.

07.01.2020; 00-15…

— Ты есть иерей вовек, по чину Мелхиседекову!!

В алтаре ощущалось критическое отсутствие кислорода. Коле хотелось на улицу, постоять на холодке, насладиться тишиной и покоем, но отец Валентин не отпускал его ни на шаг от себя. Затащил сюда, заставил облачиться в стихарь. Сейчас послал на выход с шандалами, которые несут перед Евангелием. Поклонились, развернулись, пошли навстречу друг другу, вернулись на горнее место. Перекрестились, потом отвесили поклон предстоятелю.

— Отец, может объяснишь, что всё же происходит!?

— Ты что ли не видишь!? — старик высвободил край ризы, за который тянул его приятель, — Христос раждается! Славите!

07.01.2020; 00-45…

Как молодой повеса ждёт свиданья с какой-нибудь лукавой дамой, как жаждал злата скупой рыцарь, так и Карл возлагал на сегодняшнюю встречу слишком неоправдываемые ожидания. Отчего-то для него было важно, чтобы Радловский смог понять его и простить, принять свою судьбу изменить которую стало теперь, конечно же, уже невозможно. Для катехизаторской беседы Карл надел самый лучший свой костюм, который выбирала для него когда-то Хильда и который он носил до этого от силы пару раз. Он даже заглянул в зеркало и попытался пригладить пятернёй торчащие в разные стороны волосы, разумеется безуспешно.

— Тебе нужен гель, чтобы формировать прическу, — говорила сестра, и вообще, тебе позарез необходим опытный визажист, который раскроет твой образ немного безумного молодого учёного. В ответ Карл фыркал как рассерженный пони. Он любил сестру, но презирал внешние формы, обманчивые, обтекаемые и бездушные. Жизнь вообще открывалась Карлу для многих невидимой стороной, о которой он мог бы сообщить человечеству немало интересного, если бы обладал литературным даром и имел для подобных штудий желание и время. Беда в том, что Карл не находил ни того, ни другого. К литературе он относился ничуть не лучше, чем к кулинарии или моде, то есть полагал её занятием абсолютно бессмысленным.

— Перед человечеством остро стоят проблемы связанные с выживанием, Хильда, — говорил он ей с пугающей серьёзностью. — Люди, развлекающиеся попусту, полностью утрачивают своё право получить место в спасательном космическом шлюпе, несущем нас из прошлого в будущее…

— Спасательном? — заботливо переспрашивала сестра, забавно пуча глаза, отчего безмятежное и кроткое лицо её казалось слегка безумным. Если бы Карл обладал зачатками саморефлексии, он наверняка бы сообразил, что люди и его воспринимают в качестве такого же одержимца, потому что фамильное сходство проявлялось с особой безжалостностью. — Космическом!?

— Ну да, если мои исследования дадут хотя бы на двадцать процентов ожидаемый результат, мы сможем ненадолго отсрочить проблему перенаселения этой планеты. Но остаются ещё две весьма ощутимые проблемы. Во-первых, прототип дорого обходится. Конечно же, мы рассчитываем на то, что сократим его стоимость в десятки раз, но это всё равно делает кибернетизацию доступной только для ограниченного круга лиц: выдающихся учёных, аристократов духа, честных политиков, гражданских активистов и прочих замечательных людей.

— Или бездарных толстосумов, например, — кротко улыбалась сестра.

— Я верю, что благодаря передовым современным исследованиям актуальный коммунизм станет реальностью еще на нашем с тобой веку.

— Для этого нам придётся укокошить всех оставшихся в живых родственников, — шутливо отвечала Хильда и уморительно морщила носик, отчего по телу у Карла пробегали необъяснимо-приятные мурашки. Любой психотерапевт истолковал бы его влечение, как девиацию, вызванную осознанием невозможности инцеста. Однако Карл и Хильда не считали психотерапию заслуживающей доверия дисциплиной. Сестра была безнадёжно влюблена в другого, брат же, подобно подгорному гному, вообще никак не проявлял никаких инстинктов связанных с полом. К Хильде он испытывал гремучую смесь чувств, химию состоящую из благоговения, нежности, преданности и благодарности. Когда Густав Мяаэ озаботился однажды репродуктивной функцией своего наследника и пригласил для консультации заграничное светило, доктор не нашел ничего лучшего, как объяснить холодность Карла подавленным гомосексуализмом, что конечно же было полной чушью. Карлу нравились женщины, просто он воспринимал их примерно также, как литературу, кулинарию или моду. Когда ему впервые понадобилось испытать прототип в качестве сексуального партнёра, он с радостью предоставил собственное тело в качестве подопытного кролика, и нашел этот процесс весьма занимательным, хотя и чересчур хлопотным. Философ Диоген был прав, когда прилюдно мастурбируя на площади говорил:

— Если бы и голод можно было утолять столь непритязательным способом!

Преимущество Карла состояло в том, что он почти не испытывал ни вожделения, ни голода. Для того чтобы вовремя принять пищу ему требовалась помощь прототипа-органайзера, иначе он давно мог бы довести себя до физического истощения и при этом сохранять бодрое настроение и работоспособность.

— Неизбежность коммунизма, сестрёнка, заключается в том, что он окончательно высвободит наш творческий потенциал. Наши ближние не какие-то порождения преисподней, питающиеся запахом чужих страданий. Они попросту детерминированы необходимостью выживать в условиях непрерывной конкуренции. Как только этот фактор сойдёт на нет, у них появится возможность проявить себя с наилучшей стороны. Уверен, многие удивят нас, используя этот шанс.

— Но только не дядя Бертольд и не Гуннар.

— Я думал о таких как они. Мне представляется, свобода прототипа должна быть ограничена невозможностью непосредственно реализовывать собственные интриги.

— Ты хочешь лишить их свободы выбора?

— Не совсем. Скорее я попытаюсь ограничить её, тем самым уравняв правящую элиту с большинством простых людей. Допустим, какой-то голодный студент с целью обретения контроля над внешней средой попытается фальсифицировать общественные процессы. Для этого у него в распоряжении намного меньше ресурсов, чем у Гуннара, но если мы ограничим Гуннара невозможностью использовать его политический арсенал, мы уравняем обоих, понимаешь? Чем выше социальный статус киберчеловека, тем меньше у него возможность напрямую реализовывать собственную волю. Но воля остаётся не повреждена, как у жизнелюбивого старика, не имеющего физической возможности реализовать свою активность.

— Но это будет причинять им страдания…

— Если только они не найдут возможность реализовать свой потенциал с пользой для общества. На этот случай все ограничения должны быть сняты. Впрочем мы мало понимаем, как функционируют социальные механизмы. Для прояснения этого, думаю, необходимо набрать команду профессионалов.

— Но и социологи такие же люди, Как Гуннар с Бертольдом. И они могут быть не лишены тщеславия и амбиций.

— Мы создадим киберсоциологическую сеть, которая станет управлять обществом, руководствуясь рациональными принципами всеобщего блага.

— Напоминает роман какого-нибудь Ивана Ефремова…

— Нет, сестрёнка, беллетристика это про неправду. А действительность — единственное что заслуживает творческого осмысления и приложения усилий…

Когда Хильда заболела, Карлу больше не с кем стало говорить. Конечно, он сделал всё что мог чтобы сократить образовавшуюся между ними коммуникативную пропасть. Он создал облако, копирующее сознание сестры и спроектировал Крим. Март 2014 года стал переломным моментом — первый полностью человекоподобный прототип был активирован для прохождения многоступенчатого тестирования. Но прерванную связь не удалось восстановить. Крим была иной, не похожей на Хильду не только внешне. Какое-то недостижимое совершенство продувало холодным галактическим сквозняком. Она оставалась вежлива, благожелательна и совершенно безразлична к человеческим немощам. Впервые столкнувшись с этим гармоническим леденящим холодом Карл по-настоящему ощутил, насколько всё же до сих пор остаётся человеком: мягким, лишенным хитинового панциря и волосяного покрова вечно уязвимым, нарочито-биологическим существом. Сосредоточением духа, проявление которого в подобных условиях можно оценивать не иначе, как чёрный юмор безумного слепого часовщика. Перемены к лучшему наметились лишь тогда, когда в жизни Крим неожиданно появился Феликс. Было это так. Однажды они — брат с прототипом-сестрой ехали в Симеиз на заседание правления корпорации. Стоял вопрос о снятии Крим с баланса, поскольку связанная с ней часть исследований виделась большинством монетарных акционеров как направление бесперспективное. Ирония заключалась в том, что Карл ввел прототипа в правление на место Хильды, использовав при этом впервые за свою карьеру те рычаги, за применение которых осуждал Гуннара, дядю Бертольда и прочих политиков. При этом сама Крим, существо куда более нравственное чем любой homo sapiens, вполне могла проголосовать против самой себя, руководствуясь принципами оптимального блага. На душе у Карла было неспокойно. Скребли кошки. А тут еще на трассе произошла авария, и их завернули через Стройгородок. Они опаздывали на заседание где-то на тридцать пять минут, так что вполне могли явиться к шапочному разбору. В самом центре Кореиза встали в пробке. Карл безуспешно пытался вступить в диалог с улучшенной копией сестры, но она отгородилась от него непроницаемым экраном. Мир уходил из под ног, Крим выглядела прекрасной и вполне могла свести с ума любого, даже столь асексуального челвека, как Карл. Правда инженеру Мяаэ сейчас было не до того. Главное вернуть ей желание жить, стремление бороться за радость существования, радость познания, радость бытия… Он пытался взывать к каким-то струнам внутри прежнего человеческого существа, но похоже что она… Для того, чтобы новый опыт обогатил сознание Хильды в лечебнице, нужно было, чтобы Хильда поспала. Во сне происходило взаимодействие мозга с облаком, а потом облако перезагружало прототип, на что требовались считанные минуты. Модератору, то бишь Карлу нужно было всего лишь проанализировать психосоматические посылы, дабы оградить прототип от нежелательных и спонтанных действий. На это требовалось время, которого не хватало. Да и какой аргумент в пользу продолжения сансары мог найти он сегодня, такой которого не сумел подыскать вчера. Вдруг безмятежное и холодное лицо Крим изменилось. Она отстегнула ремень безопасности, вышла из машины и двинулась навстречу долговязому лысому мужчине, который топтался на тротуаре явно в поисках мелочи, чтобы поправить здоровье четвертушкой палёной водяры. Члены тела страждущего сотрясались от тремора, а лицо приобретало в моменты редкого просветления то благодушно-слабоумное выражение с которым улыбалась Карлу Хильда в лечебнице, когда узнавала его, без посредства сложной системы гаджетов.

— Кто это? — спросил Карл, пускаясь вдогонку за Крим.

— Феликс. Феликс Радловский. Как же безжалостно к нам время!!

— С тобой оно обошлось очень даже милосердно, сестрёнка.

— Ну да… Я пленница в чужом теле, которое ненавижу! Своё собственное я ненавижу едва ли не больше.

— У нас есть возможность подправить тебя по твоему собственному произволению. Сделать буквально такой, какой ты желала бы себя видеть.

— Ну да… Это говорит человек, которому абсолютно наплевать на собственную оболочку. А можешь исправить хотя бы вот его!?

В этот момент Радловский кажется заметил Крим, заискивающе улыбнулся и просительно протянул вперёд трясущуюся руку, обнажая гниющие передние зубы.

— У тебя ведь есть человеческие деньги? Наличные? — спросила Крим. Отдай их ему. И займись его судьбой.

С этих пор между ними наметился некоторый прогресс, хотя окончательно преодолеть разрыв так и не удалось. Хильда не смогла до конца принять свою судьбу.

— Доставил твою последнюю игрушку, — сообщил Гуннар, заглядывая в номер. — О, да ты нарядился. Знаешь, братец, а я должен отдать должное твоему чутью. Мы с твоим приятелем перекинулись парой слов по пути. От него может быть польза, хотя понять это, руководствуясь простым анализом было невозможно.

— Большинство последовательностей, которые предлагает реальность, слишком сложны, чтобы люди могли ясно видеть смысл, — сказал Карл. — Когда наша природа изменится, мы увидим совершенно новый мир, где останется в разы меньше абсурда.

— Хорошо, что хоть сколько-то останется, — заметил Гуннар. — Управлять умниками стало бы задачей совершенно невыносимой.

— Не всё сразу, братец Гунн, не всё сразу…

07.01.2020; 01-00…

Белая комната с отражающими звук и свет стенами. Слепящие безмолвие и тишина. Карантин. Его заставили снять с себя всё, включая нательный крест и кольцо, поставили на карачки и потребовали прокашляться. Предложили взять у них очки с темно-зелеными стёклами.

— Изумрудный город? — саркастически поинтересовался Феликс и наотрез отказался. Теперь он мучился, крепко зажмурив глаза, от последствий опрометчивого выбора. Свет, источник которого не удавалось установить бил отовсюду, щекотал нервные окончания проникая сквозь веки. Вдобавок в помещении было не то чтобы прохладно, но довольно зябко для обнаженного мужчины стеснённого в движениях. Пробуя энергично шевелиться, он постоянно натыкался на стены. Для обычного человека этот опыт мог оказаться болезненным, но Феликс до недавнего времени практиковал серии мощных ударов по твёрдым поверхностям, используя для этого специальную макивару, сделанную из покрышки дальнобойной фуры и прошитую изнутри металлическими пластинами. Для подобных упражнений требовался напарник, чтобы держать лапу.[1] Когда никого подходящего для этой роли не было, приходилось подниматься высоко в лес, чтобы со всей дури лупить там по ни в чем неповинной сосне. Поначалу это бывает крайне болезненный опыт, но быстро привыкаешь. Феликс утверждал, что в результате изменяется даже химический состав мышц, что разумеется не соответствовало той действительности, которую моделирует нам научно-техническое мировоззрение. Интересно было бы обсудить современную структуру реальности с Карлом. Он наверняка отошел от привычных материалистических стереотипов, ведь инженерам его уровня постоянно приходится иметь дело с конкретикой, не поддающейся логистическому анализу. В общем, потыкавшись о невидимые стены и до крови содрав кожу на коленях и локтях, Феликс скоро забился в угол, сполз на пол и скорчился в позе эмбриона-слепыша. Внешний наблюдатель, будь у него способность видеть оригинальное узилище, а такая опция солярниками наверняка должна была быть предусмотрена, должен был заключить, что мужчина посреди белого безмолвия крайне испуган и подавлен, что он должен скоро быть сломлен, разумеется если до сих пор не сломался. И это даже не вопрос времени, это вопрос той формы существования, которую не изменить никакой экстремальной йогой с остервенелыми ударами по сосне или ночными купаниями с продолжительным погружением под воду. Наблюдатели, между тем, всегда ошибаются. Изнутри Феликса клокотала неподдельная злоба, неукротимая как перпетум мобиле, который только разогревали причиняемые телу неудобства. Внешне он однако вполне владел собой, контролируя дыхание и только зрачки оставались расширены под воздействием всё пронизывающего света. Потом, много ли мало ли времени спустя началась вечная музыка. Сначала они плавно запустили морской прибой, потом плавно переключились на трели соловья, других певчих птиц, шелест деревьев, монотонные завывания ветра, рёв урагана, цунами и наконец музыку мозга, отражающего всю эту земную какофонию. Было совершенно ясно, что они пытались вогнать его в лабиринт так называемого трансперсонального опыта, откуда как с поверхности ленты Мёбиуса уже не бывает возврата.

— Вас никогда не страшит вечность? — спросил Гуннар, пока они ехали на машине, проделывая путь от Ливадийской клиники до секретной лаборатории.

— Хочешь вогнать меня в неё, как Хоттабыча в бутылку?

— Не припоминаю, чтобы мы пили с вами на брудершафт, Радловский. Право же вы совершенно напрасно пытаетесь срывать на мне своё раздражение. Я один из немногих людей, кто всё еще относится к вам с неподдельной симпатией, после всех ваших импульсивных поступков, которые легко можно представить в виде преступлений против человечности. Вам может понадобиться хороший адвокат. И я могу его предоставить.

— Взамен я, конечно, должен взять назад свои слова и отказаться от намерения тебя убить. А ты готов предоставить мне заместительную жертву? Человека, на которого я смогу повесить твои висяки!?

— Я не могу запретить вам мечтать, Радловский. В конце концов, каждому человеку необходим в жизни смысл. Если ваш состоит в том, чтобы вешать на меня вину в собственных провалах, то так тому и быть. Я не сержусь, и не желаю вам зла.

— Хочешь сказать, вы выполните условия нашего последнего соглашения?

— Если вы об обещаниях, данных вашим болтливым и интеллектуально ограниченным соседом, то я под ними не подписывался. Людям свойственно произносить опрометчивые слова. Вы, например, обещали меня убить, если останетесь живы. Богумилов обещал вам неприкосновенность. Я же всегда трезво оцениваю сферу собственных возможностей. Не могу обещать вам ничего определённого, разве что замечу, что такой человек как я вам явно не по зубам.

— Когда ты окажешься в больничке на соседней койке с Духом, ты запоёшь иначе, сволочь. А ты скоро будешь там лежать, попомни моё слово!!

— Вполне вероятно, Радловский. Только в этом не будет никакой вашей заслуги и я не считаю это концом. Как гусеница закупоривается в кокон, чтобы превратиться в бабочку, так и я однажды сумею переродиться в новое высокотехнологичное существо. Главное, чтобы Карл нашел формулу полной трансплантации сознания. Человеческий мозг слишком ненадёжный носитель для такого сокровища.

— Вы и вправду все озвездоумели в своём городе солнца! Неужели ты не понимаешь, что это будешь уже не ты, а кто-то совершенно другой. Учитывая болезненные обстоятельства преображения, даже структурой своей отличающийся от тебя.

— Посмотрим. Тебе по любому предстоит трансформация раньше, чем мне. Ты разведчик, вслед за которым на вражескую территорию должны ступить регулярные части, которые возглавлю я. Если ы останешься цел, мы обсудим всё внутри нового солнечного города и возможно посмеёмся над нашими разногласиями.

— Я на такое не подписывался. Богумилов сказал, что вашему гению не нужны рабы. Нужны волонтёры.

— Значит нам придется тебя уболтать. Поверь мне, я умею убеждать. В запасе у меня масса способов. Так что лучше бы самому…

Внезапно музыка прекратилась, свет как будто бы тоже померк. В стене дверь. В проеме двери стоит взъерошенный карлик и склонившись над чьим-то телом, протягивает руку, помогая встать на ноги.

— Простите великодушно, Феликс. Я всегда был против подобных опытов. То есть, для погружения в парадоксальный сон такие практики необходимы, но я всё же склоняюсь к мысли, что человека следует подготавливать перед тем, как втолкнуть его в лимб. Скоро всё мучающее нас кончится. Мы обретём покой…

Феликс встаёт на ноги, кроя реальность сокрушительным матом, но почему-то не слыша собственного голоса. Идёт, покачиваясь в соседнюю комнату, где уютно горит настенный светильник в теплом абажуре, и стол накрыт на двоих для традиционного русского чаепития. Посреди самовар от которого пышет жаром.

— Я позволил себе организовать для нас баньку, — застенчиво улыбаясь говорит сказочный гномик. Пар какой страны вы предпочитаете? Есть турецкие бани, есть сауна, офуро и наша, точнее ваша традиционная парная. Я считаю себя русским человеком. Здесь я родился, сформировался и вырос, здесь не собираюсь умирать. Русские титаны Фёдоров и Циолковский сформировали моё окончательное мировоззрение. Русский коммунизм является высшим проявлением исторической неизбежности, знаменующей собой наступление царства свободы. Вы полюбите меня, Радловский, своего деверя. Как сумел простить и полюбить вас я. А ведь было время, когда я искренне и безгранично желал вашей гибели. Когда моя возлюбленная сестра порезала из-за вас запястья, отказывалась принимать пищу, отказывалась жить. Долгие месяцы мы провели с отцом над её телом, в палате. Мы принудительно кормили Хильду через зонд, мы делали всё чтобы заставить её переменить своё решение, переломить судьбу. А ведь вам не обязательно было тогда ставить её в середину своей судьбы, достаточно было просто проявить каплю великодушия. Возможно, тем, что я состоялся как личность, Феликс, я обязан именно вам. Нет, не случись всего того, что случилось я бы всё равно нашел себя. Но Хильда возможно до сих пор пребывала бы с нами, а коммунизм построил бы кто-то еще. Кто-то другой. Потому что единственным туннелем в царство свободы из западни сооруженной современной цивилизации, ведущим из царства неравенства в царство свободы, является путь открытый русскими марксистами и русскими космистами, реализованный мной. Нам предстоит еще немало свершений на этом пути. Но в настоящий момент мы достигли этапа за которым нет развилок, только прямая дорога, сквозь бездну в бессмертие. И сегодня вы станете одним из первопроходцев на этом пути.

— Кирилл говорил, что вы обещали меня отпустить, Карл. Он сказал: вы человек слова.

— Что ты сделал сегодня с моей сестрой? Разве не ты предложил ей руку и сердце? Разве это я тянул тебя за язык?! Ты можешь, конечно, как всегда соскочить, прикинуться дурачком спрятаться под маской собственного безумия!!

— Я никогда не представлялся безумным, это ложь!

— Правда!? А твои регулярные срывы!? Твои запои, которые в ближайшем обозримом будущем приведут к летальному исходу? Давно бы привели, если бы образ моей сестры как ангел не стоял между тобой и краем бездны, оберегая от провала. Да, ты можешь уйти. Та дверь ведёт на улицу, перемахнёшь через забор. Одежду твою вернуть не смогу, она осталась у людей Гуннара, но тебе ведь не привыкать разгуливать по ночной Ялте сверкая яйцами…

— Это было один единственный раз, и тогда я был еще совсем другим… Да ладно! Ну может не один раз, если верить свидетельствам очевидцев. Но очевидцы часто врут… Или нет, не врут. Просто ошибаются.

— После очередной из твоих трансгрессий твой окоченевший труп найдут на дне канавы. Как очевидец говорю. И Гуннар со своими гвардейцами будет здесь ни при чём. Если ты выйдешь отсюда и доберёшься целым и невредимым до дома, про тебя все забудут. Включая Хильду, которая вероятно не вынесет очередного твоего предательства. Ты в курсе, что когда я создал для неё прототип, она всё равно отказывалась жить, пока случайно не увидела тебя? Впрочем, ей ведь не привыкать, и она наверняка отнесётся спокойно к очередному твоему предательству. Только защитить тебя ей уже не удастся, поскольку ты разрушил её телесную связь с этим миром.

— Она пыталась меня убить… Это была самооборона.

— Возможно, это была самая разумная из всех её реакций. Правда потом мне пришлось бы оберегать её от суицида. Ну почему вы люди устроены так противоречиво!?

— Ты так говоришь, как будто уже состоялся в качестве искусственного интеллекта.

— Ты ведь мнишь себя божеством, несмотря на все свои косяки. И почему тогда отказываешь в этом другим…?

— Сравнил тоже! Где я, а где ты…! — Феликс вдруг задумался. — Хотя постой! Определённо в этом что-то есть. Знаешь, я могу не принимать решение незамедлительно? Мы могли бы потусить, получше узнать друг друга… Вообще-то меня тяготит постоянная потребность общаться с людьми, но в твоём случае. Мы бы могли придумать новый план.

— Утром мне придётся объясняться с Гуннаром, — устало помотал головой Карл. — Так что времени у тебя на решение максимум часа четыре. В любой момент может распахнуться та дверь в которую ты вошел и ты окажешься вне моей юрисдикции. И потом, знаешь, у меня отсутствует желание узнавать тебя еще ближе. Кажется я и так знаком с тобой слишком хорошо. Так что парься в бане, пей чай и вали отсюда в любом из обозначенных направлений. Я даже не уверен больше, что случись мне выбирать за тебя, я точно знал бы решение. Мне было бы легче, если бы ты исчез, а Хильда забыла тебя и нашла другого. Что вряд ли случится…

— Я понял!! Ты просто пытаешься заставить меня делать твой выбор!

— Неправда.

— Я думал, у тебя будут совершенно другие мотиваторы. Мы поговорим о коммунизме, о будущем, рассмотрим возможные альтернативы. Нельзя спрашивать о таком, задевая личное…

Карл не ответил.

— Нет ли у тебя хотя бы чего-то более весомого, чем чай. Совершенно невозможно принимать подобные решения на трезвую голову.

— Это исключено. Выбор в том и состоит, чтобы брать ответственность, а не пытаясь сбежать. Если выберешься отсюда, будет много поводов чтобы напиться. Но вместе с бессмертием обретаешь трезвость.

— Почему мне тогда кажется, что меня снова разводят…? Как при приёме в пионеры?! Тогда происходило примерно то же самое, а потом выяснилось, что если напялишь красный галстук, ничего не меняется. Ладно, так или иначе я ничего не теряю, если ваш дивный мир окажется лажей. Тогда ведь можно будет отыграть назад, верно!?

[1] Феликс утверждал, что стоять с макиварой в руках и просто держать удар даже намного эффективнее, чем просто бить самому.

07.01.2020; 07-30…

— Сделано!? — спросил Гуннар.

Карл сидел распаренный, завернувшись в простыню и закрыв лицо руками.

— Он там? За одной из этих дверей? Он сделал выбор?

— Тебе больше не придётся посылать за ним в погоню. Никогда. Он не станет доставлять тебе новых хлопот.

— Мне кажется, ты фатально ошибаешься на этот счёт. От людей всегда бывают проблемы. Есть человек, нет человека — никакой разницы.

— Я устал, — сказал Карл. — Мне кажется, что прошла не ночь а целая вечность. И вообще, как будто мы были с ним с начала времён. Мне надоел этот человек, до смерти надоел!!

— Даже если теперь это не моя проблема, ничем не могу тебе помочь. Он останется на тебе, потому что в отличие от него тебе никто не оставлял выбора. Разве что ты сумеешь её отпустить и сосредоточиться на решении текущих вопросов.

— Даже если бы я мог или хотел её отпустить, я никогда не смирюсь, пока в мире господствует смерть.

— Вот и прекрасно. Хотя, ты ведь не собираешься прислушаться к моему совету?

— У меня такое ощущение, что я снова проиграл. Хотя следовало бы праздновать победу.

— Потому что он сделал правильный выбор? Кстати, каков был его ответ!?

— Каков бы ни был его ответ, я упускаю что-то существенное. Мы идём от свершения к свершению, а удовлетворения нет.

— Тебе просто следует выспаться как следует. Съездить в отпуск. И вернуться к работе со свежими силами.

— Мне предстоит отдых только после того, как я запущу собственный прототип.

— Даже думать прекращай об этом!!! Нам нужен инженер, а не бот!

— Конечная цель ведь именно в этом и состоит. Чтобы устранить различия между ботом и инженером. Чтобы достичь практического равенства всех со всеми. Равенства безграничных возможностей.

— Что-то я тоже начинаю уставать от тебя, — зевнул Гуннар. — Пойду воспользуюсь собственным советом. Отосплюсь за все эти месяцы.

— Будешь уходить, не забудь выключить свет.

13.06.2019–11.10.2019