Прочерк

Пролог

На новой территории мне выдали коммуникатор последней модели. Ещё ботинки вместе с чистенькой робой. До первого распоряжения я понятия не имел, для какой работы меня наняли. Зачем вообще меня наняли? Я уж думал, такому дефективному парню в наше время работа разве что в столовке найдется – и то, подносы убирать, те, что с грязной посудой.

Но что произошло, то произошло. Глупо было бы сопротивляться. Когда меня выпнули с прошлой территории, я жил в неведении пару месяцев, проедал последние деньги, не слишком надеясь на лучшее. И вдруг направление. Долго думать не стал, собрал вещи и в путь. По прибытии даже не спрашивал, что да как. Быть собирателем сегодня – самое то, если, конечно, не посчастливилось получить профессию до катастрофы. Мне вот не посчастливилось.

В первый рабочий день меня направили в бригаду номер 11. Пробираясь сквозь толкотню в раздевалке, я то и дело натыкался на кого-нибудь и громко извинялся. Мой путь сквозь тернии продолжался бы бесконечно долго, если бы кое-кто не выдернул меня из потока.

– Новенький? – грозно спросил мой спаситель.

– Точно, – кивнул я.

– Урок номер один – не извиняться, – выпалил он и обвел взглядом душное помещение, в котором словно сосиски в консервной банке толпились полуголые мужики. – Собирателям плевать на извинения.

– Ясно, – кивнул я покорно. – Впредь буду давить ноги без единого звука.

Спаситель улыбнулся и протянул руку, словно признал во мне равного.

– Роберт.

Я растерялся. До сих пор все, с кем я имел дело, знали мое имя заранее – по данным личного дела, по резюме, анкетам и всевозможным справкам из медучреждений. Но Роберт так неистово протягивал мне свою пятерню, что мне некуда было деться.

– Зоран, – выговорил я и внутренне поежился – с тех пор, как очнулся, я сам не свой по поводу своего имени.

Роберт не обратил на это внимания. Взял меня в оборот и познакомил с несколькими собирателями, которые оказались рядом: правда, я тут же забыл, как их зовут. Потом он отвел меня к Анне – она была членом бригады номер 11 и поручилась перед Робертом за мою сохранность, потому что всегда отвечала за адаптацию новичков в команде. Так начались трудовые будни. Рутина затягивала меня постепенно, пока однажды я не смог поднять головы. Теперь вся моя жизнь – рутина. Мне кажется, что эта рутина бессмертна, бесконечна, предельно основательна, и потому способна будто крепкий остов выдержать всю мою жизнь. А что делать – других подпор у меня нет.

Глава 1. Магнитные бури

День закончился, не оставив мне ничего, кроме усталости. Я иду к остановке, поправляя коммуникатор в ухе – без него никак, повсюду люди галдят на разных языках: если слушать мир без перевода, голова идет кругом. У серого бордюра, отделяющего платформу от дороги, уже собралась толпа моих конкурентов.

– Автобуса не было?

Сосед справа смотрит на меня так, словно думает "вот идиот", но как будто ничего не имеет против.

– Не было, гражданин. Все мы тут его ждем. Прибудет с минуты на минуту. А что, вчерашняя магнитная буря не повлияла на ваш график?.. У нас с прошлого вечера многие уехали домой, да так и остались дома, там надежнее.

– А вот и автобус, – прервал я собеседника. У него на голове шляпа – поля ее подрагивают от ветра.

Мы садимся рядом. Не специально, просто так получилось. Сзади размещается Роберт.

– Как дела?

Он не затронул моего плеча, но голос прозвучал так, будто он хотел это сделать.

– Магнитная буря, говорят, – я кошусь на соседа.

– Да, – вяло тянет сосед. – Была вчера буря, странно, что на вас это никак не отразилось… Я-то работаю в отделе по получению данных, и нам эти бури что слону дробина. А вам…

– А что нам? – интересуется Роберт. Я оборачиваюсь – глаза его слегка блестят, а это значит, что дорога до дома будет снабжена ничем не примечательным, нудным, а главное выматывающим спором.

– Вы работаете на открытом воздухе… Вас касается небо, а значит, бури на вас воздействуют сильнее.

– Ох уж эти ваши кабинетные заблуждения, – начинает Роберт свою партию, а я закрываю глаза.

Роберт – высокий, с забавно длинными конечностями. Походка у него несколько странная – он слегка покачивается при ходьбе, и длинное тело как поршень маятника клонится то в одну сторону, то в другую, но амплитуда не так значительна, чтобы записать его в чудаки. Голова у него маленькая, глаза близко посажены, от чего лицо его слегка нелепо.

Что странно, даже с такой головой, он нравится девушкам. Они берут его под крыло и вечно пекутся о нем, хотя в особой опеке он не нуждается. К слову, он всем нравится, нет никакой зависимости от пола – просто Роберт как-то умеет в два счета найти со всеми общий язык. И даже этот попутчик, из отдела по получению данных, тоже симпатизирует Роберту – ему нравится спорить с ним о том, что от него не зависит. Думаю, за длинный рабочий день он до чертиков устал от безмолвных бумажек, ползущих из сомкнутого рта машины – по крайней мере, я так себе представляю таинственный процесс получение данных.

– Магнитные бури – миф, – чуть посмеиваясь куда-то в себя, бубнит Роберт, а я засыпаю.

Я встал в шесть утра – обязан освобождать квартиру к семи. Потом гулял по парку, добрел в тихом темпе до дальней остановки, по пути съел батончик повышенной калорийности. Всё как обычно. Роберт не раз допытывался, отчего это мне так нравится гулять по утрам, когда мог бы встать в семь – сел бы на остановке, что возле дома. Я говорю, что люблю утренние прогулки – так легче просыпаюсь, дышу, кажется, что и впрямь живу. Но он мне не верит – каждый раз, когда встречаемся в автобусе (случается нередко), он указывает на мои уставшие глаза и говорит: “Что-то тут нечисто”.

– Миф? Но как вы объясняете болезни, усталости, такие чувства как подавленность, угнетение, апатия… да в конце концов просто головные боли, головокружения, мигрени…

– Никак, – я не вижу, но знаю – Роберт пожимает плечами. – Зачем это объяснять? Если болит голова, идите к врачу. Или у вас нет медицинского кабинета? У нас обязательно…

Рабочий день, как всегда, начался в восемь тридцать, поэтому в восемь двадцать я был в раздевалке. Во-первых, переоделся, во-вторых, перекинулся парой словечек с коллегами, и уж только в-третьих, получил “распоряжение на сегодня”, то есть план работ на день. Всю смену, длящуюся двенадцать часов, не считая двух получасовых перерывов, я скрупулезно, не взирая ни на дождь, ни на ветер, выполнял распоряжение, и под конец дня отметил выполнение росписью в специальной графе. Для этих нужд я ношу маленький карандашик в переднем кармане робы. Кстати, туда же кладу и само “распоряжение на сегодня”. В восемь тридцать вечера я скинул распоряжение прошедшего дня в специальный ящик. Там, говорят, бумага претерпевает некие процедуры – вроде как обрабатывается информация электронно. После я не спеша проследовал в раздевалку, принял душ (честно признаюсь, иногда пренебрегаю гигиеной), потом вышел на остановку и сел в автобус. Автобусы ходят одним маршрутом, поэтому разницы нет, в какой садится – просто жди первого, что подъедет. Даже удобно – не нужно всматриваться в номера за лобовым стеклом, как это было двумя месяцами раньше, когда автобусы от нашей остановки ходили в два противоположных поселения. Сегодня то поселение уже закрыто – расчищены прилегающие участки. Поэтому частенько я просто стою на остановке, прикрыв глаза – сильно устает зрение в течение дня – и когда толпа рядом со мной начинает двигаться, я просто двигаюсь вместе с ней. А потом чудесным образом оказываюсь на сидении второго ряда возле окна – мое привычное место.

Бывает, что уезжаю последним рейсом. Торопиться мне некуда, и даже нельзя. Квартира освобождается в десять. И потому, если случается прибыть раньше времени, посещаю библиотеку, кинотеатр, магазин, а иногда и снова парк. Я люблю развлечения, но это лишние траты, обязанности (как то: прочесть книгу, которую взял), а также очередное напоминание мне самому, что я одинок.

– Магнитные бури – вовсе никакой не миф. У меня есть знакомый, который от них пострадал. Даже два…

– Верю, – шутливо произносит Роберт, и я знаю, что его близко посаженные глаза искрятся. Он любит спорить с идиотами. Не знаю, какая ему в этом радость.

– Так значит, вы признаете их наличие?

– Ничуть. Я верю, что ваши знакомые пострадали, это одно. Но вот что бури так уж опасны для меня и для моих коллег, я с вами не согласен. У нас приличная экипировка. У нас ежемесячные медицинские осмотры. Мы здоровы. А если бури не влияют, значит, для нас их нет. Это своего рода...

Я снова прикрываю глаза. Уже поздно, того и гляди, не нужно будет идти в библиотеку. Во-первых, я не сдал прошлую книгу и сегодня ее не взял. Неловко будет просить новую. Во-вторых, читать часто я не могу. Становлюсь не то чтобы слишком умным от книг, даже напротив. Я делаюсь тяжелым, словно пропитанным изнутри чужими мыслями. С другой стороны, мыслей этих я не ощущаю подлинно: только тяжесть от них, как бессмысленная наполненность в желудке после плотного, но бестолкового ужина. Читать всё же тянет (как тянет поесть, но с книгами в наших краях проще, чем с едой). Не знаю почему читаю. Наверное, детская привычка. Хотя не припомню, чтоб в детстве много читал. Впрочем, я плохо помню детство вообще. Можно сказать, вообще не помню.

– Роберт, – я прерываю чужую беседу.

– Что?

– Завтра у нас что, выходной?

– Конечно. Целых два. А то и три. Если с разбегу.

Когда Роберт говорит так отрывисто, это значит, он шутит. Я не в обиде. Ну подумаешь, забыл, который сегодня день. Не мудрено, если все дни похожи на друг друга как близнецы. Выходных у нас два, но бывает, что не все успевают за рабочую неделю проставить росписи в своих распоряжениях на сегодня. И тогда нас – бригадой или несколькими бригадами – вызывают поработать в воскресенье. Тогда выходной у нас только в понедельник. По субботам мы работаем всегда, и я рад такому графику. В понедельник я могу находится в квартире днем. Если на понедельник выпадает выходной, то я провожу весь день в кровати.

А сегодня что у нас? Кажется, четверг. Всего лишь середина рабочей недели. Я предвкушаю глубокий сон. Одеяло, с запахом чужих волос и парфюма. Я привык к этому, и мне этот запах даже нравится.

В автобусе становится тихо. Значит, скоро въедем в город и каждый станет высматривать из окон свой дом. Может, не каждый и не так явно, но все же приближение родного дома чувствуется сердцем. Мой дом стоит почти в центре города, рядом с парком – шикарное расположение. В доме порядка пятисот квартир. В основном, однокомнатные и двухкомнатные. Дом для рабочих людей. Построен совсем недавно. Когда я поселился в одной из квартир (однокомнатной с окнами в парк), я как-то сразу прикипел к ней. Запах свежей краски; ощущение теплоты от пластиковых, под дерево, реек пола; простенькая, однако новая мебель; лучи света, падающие на желтый палас. После просмотра я не стал раздумывать, отдал деньги за три месяца вперед, заключил договор, согласившись с условиями конфиденциального проживания. Что ж, я и теперь ни о чем не жалею.

– Приехали, – Роберт толкает меня в плечо. Сосед с магнитными бурями уже вышел.

– Спасибо, – бурчу я спросонья. – Но я дальше, доеду до дома. Который час?

– Без двадцати десять. Что-то мы сегодня поздно, да? Не успею посмотреть серию. Ну да ладно, на выходных.

– Пока, – жму его теплую руку. Хоть Роберт мне не друг, я часто смотрю на него и думаю – а есть ли в мире кто-то ближе, чем он? Может, и есть. Но это не человек, это лишь запах.

Я стою под окнами еще минут десять – жду, пока в моей квартирке погаснет свет. Дождавшись, решаю прогуляться вокруг дома. Парк освещен неоновыми кронами, фонари уже погасили: экономят. Завершив прогулку за три минуты, я вхожу в подъезд, потом в лифт, поднимаюсь на пятый этаж, подхожу к двери. Входить уже можно. Не люблю, когда вот так, впритык. Но что делать, я очень устал, мечтаю о теплом кофе на ночь, тихом бурчании телевизора и, конечно же, о кровати.

Я вхожу – в прихожей все еще стоит запах. Снимаю ботинки, цепляю на вешалку пальто. Зачем сегодня я повязал галстук, да ещё красный? Нет, цвет меня не удручает, но мне плохо становится, когда что-то стесняет шею.

Потом я стою голым под душем, потом голым хожу по квартире: делаю кофе, заглатываю хлеб с соевым сыром. Потом лежу под пышным одеялом и смотрю вечернюю передачу по телевизору. В ней семья (мать, отец и четверо их детей-погодок) раскрывают перед аудиторией всю свою подноготную. Не моргнув глазом, женщина признается, что с уверенностью может сказать лишь о трех детях, что те зачаты отцом. Отец в свою очередь вспоминает, что в молодые годы, будучи защитником корпорации, случайно подстрелил товарища по оружию, а значит, в какой-то степени заслужил божественного наказания. Четверо детей ненавидят друг друга, потому что не могут поделить родительскую любовь. Со стороны кажется, что делить-то, в сущности, нечего. Мальчик, чей отец неизвестен, сначала плачет, затем сидит с отупевшим взором и покорно принимает удары судьбы. Жаль этих людей. У них нет ничего, кроме стенок картонной коробки, которую они принимают за жизнь. А я? Я представляю, что сказал бы, окажись на этой передаче, и эти фантазии грызут меня изнутри. Лучше бы снова нагрянул в библиотеку. Телевизор всегда отнимает у меня что-то, не пойму только – что. Под такие вот мысли я засыпаю навстречу новому (старому) дню.

Сон с четверга на пятницу

Ночью снится “божественное наказание”. Я стою посреди улицы, залитой водой: ноги мои промокли так, что ступни прилипают к разбухшим от воды стелькам. Я поднимаю лицо к небу и не вижу ничего: только белое безмолвное пространство, окутывающее мир холодом, влагой и плоским молчанием. Я думаю: за этой белой плотной завесой, должно быть, укрыто от меня нечто, что зовется “божественным”. Там, мне кажется, должна быть некая глубина. Если бы вырасти на десяток метров и протянуть руку внутрь, то плотность окажется рыхлостью, молчание запоет или зашепчет, влага прорвется теплым потоком. И вот (ведь это сон, и я могу выполнять свои желания) мои ноги начинают расти.

Они растут многократно. Ноги, но не туловище. Таким образом, я теряю красоту пропорций – мое тело перекошено, мир же по-прежнему стабилен. Моя фигура как плевок в сторону идеального сечения. Я достигаю фронтира. Поднимаю руку – так рука первой входит в тихое, размытое пространство. Рука – плохой разведчик – не чувствует никаких перемен. Затем голова. Глаза. Я вижу плоскость. А над ней – такой же фронтир. Расти дальше или застыть тут, удовлетворившись?

Плохой сон, плохой. Не люблю, когда, проснувшись, ощущаю тяжесть от ночных размышлений, которые не смог остановить. Плохой сон – начало плохого дня.

Утром сажусь в полупустой автобус. В этот раз Роберт не попался мне в попутчики: наверное, поедет последним утренним рейсом, как делает это часто. Я же, пристроившись на том же месте, что и вчера, понуро оглядываю публику. Вот Анна, моя коллега по бригаде.

– Привет, – она садится напротив.

– Здравствуй, – я мило улыбаюсь.

– Выспался?

– Не то чтобы, – пожимаю плечами. Она понимающе осматривает мой прикид. Сегодня я в джинсах, свитере и пальто.

– А что, вчера у тебя был праздник?

– Вроде того, – молчу секунду. – А с чего ты решила?

– Был при параде.

– Да, – автобус наконец трогается.

Я механически провожаю опустевшую остановку взглядом. В дальнем углу переулка из-за угла дома появляется фигура. Похоже на Роберта. С другого конца аллеи тоже шагают люди. Вскоре остановка наполнится вновь.

– Так что за праздник, не расколешься?

– А, – я снова смотрю на Анну. Она, как всегда, потратила, наверное, утренних полчаса на завивку локонов. Ну что ж, обвинять ее трудно. Во-первых, ее каштановые волосы действительно соблазнительно подчеркивают скулы и челюсти, когда завиты крупными локонами. Во-вторых, Анна не замужем, и ей исполнилось тридцать два года в прошлом семестре. Помню, как тайно съел два куска пирога вместо полагающегося одного на ее дне рождения.

– Получил, наконец, премию?

– Нет, что ты.

– А в чем же дело?

– Ну, знаешь. Вроде как день рождения.

– Не ври, пожалуйста. Пирога вчера не было.

– Это потому что начальство не в курсе.

Лицо Анны вмиг меняется. Если секунду назад оно было игриво-встревоженным, то сейчас кажется встревоженным не на шутку. Я даже жалею, что в это мгновение мы не так близки, как могли бы. В таком случае она непременно положила бы мне руку на шею, второй, быть может, обхватила затылок, и глядя в глаза – то в один, то в другой – в конце концов поцеловала бы меня. Сколько раз мы были на грани поцелуя, но ни разу не переступили черту…

– Как такое могло случиться? Да еще с тобой! Ты у них на таком счету. Тебя так ценят. И вот-те раз, именно твой день рождения обходят стороной!

– Пустяки.

– А ребята знают? Все наши?

– Нет, зачем.

– Поздравили бы тебя внутри бригады. Дурак! Мы два года трудимся плечом к плечу. Неужели бы ты остался без подарка?

– Спасибо.

– Постой, – Анна насторожилась. – А как такое случилось?

Я лениво пожимаю плечами.

– Безобразие.

– Да уж.

– С твоей стороны безобразие! – лицо Анны теперь горит как будто она съела жгучего перца. – Разве можно быть таким скромным.

Минуту она молча бросает в меня острые взгляды, но потом смягчается.

– С другой стороны, ты ведь знаешь, как в нашем возрасте относятся к этому дню. Не такой уж веселый праздник. Да?

– Тут ты права.

Дальше мы ехали в безмолвии. И только когда причалили и стояли уже в очереди перед турникетом, Анна обернулась ко мне, посмотрела на меня как-то слишком внимательно, и проговорила:

– А все-таки странно это. Начальство не забывает поздравлять. Если, конечно, в личном деле в графе “день рождения” не поставлен прочерк.

Я не нашелся, что ответить. Слава богу, это был не вопрос.

Глава 2. Находка

Распоряжение на сегодня:

Золото – 5гр.

Сворачиваю распоряжение (так надежнее сохранится) и кладу вместе с карандашом в передний карман робы.

– Ну что? – возле шкафчика меня поймал Марк, самый молодой из нашей бригады. У него на щеке небольшое родимое пятно, похожее издалека на грязь. В первый рабочий день я так ему и сказал: “Иди, малец, помой морду. Ты все равно загваздаешься в полях, и все же лучше начинать день чистым.” Но Марк не обиделся. Вообще, он смешной парень и даже добрый.

– Трудный меня ожидает день.

– Редкий материал?

– Золото.

– Надо же. А говорят, если раз попал, то потом сплошная удача.

– Может, у корпорации на меня зуб. Другого объяснения не могу придумать.

– Это вряд ли. Распоряжения соответствуют способностям. Значит, ты можешь.

– Могу, – закрываю шкафчик на ключ – пора выходить на участок. – Но не так часто.

– Ну, если справлюсь пораньше, помогу.

– Идет, – я хлопаю его по плечу.

Хоть мы и зовемся бригадой, никогда не работаем вместе. Анна погорячилась, сказав, что вот “уж два года” мы торчим в полях плечом к плечу. Хотя звучит здорово. На деле же все прозаичней. Как только каждый из нас получает “распоряжение на сегодня”, мы разбредаемся по полям. Иногда нас всей бригадой закидывают в какую-нибудь жуткую дыру – и там мы целый день выполняем свои распоряжения. Но все равно по отдельности. Наверное, со стороны выглядит это так: люди, похожие на мокрых прожорливых крыс, роются в развалах мусора и пыли в поисках еды. Раньше их движения были остервенелы и оттого энергичны – сейчас крысы устали, и возможно, выполняют свой каждодневный поиск по инерции и из желания хоть как-то жить.

У нас разные “распоряжения на сегодня”, зависит от специализации. Я, например, по металлам. Редкая специализация, но, зачем-то нужная. Анна понимает в древесине. Для девушки это не бог весть какая специализация, потому как ей всегда приходится просить помощи в организации доставки материалов к общему месту сбора. Но специализация редко совпадает с тем, кем собиратель хотел бы быть. Просто со временем каждый обнаруживает в себе то или иное умение, которое пересиливает все остальные. Сверху это как-то замечают. И вот, постепенно собиратель начинает получать однообразные “распоряжения на сегодня”. Так он узнает, в чем его специализация. Так он становится быстрее и эффективнее. Не знаю, как это работает. Но знаю одно: мы не выбираем, что напишут нам в распоряжении. Мы просто берем листок (каждый свой, как тайную записку), смотрим в него и идем на работу.

Показывать распоряжения друг другу не запрещено. Также не запрещено помогать коллеге, но только ровно тогда, когда твой собственный день закончен. Таковы правила. Не берусь с ними спорить. Хотя иной раз кажется диким то, как мы далеки друг от друга в рабочие часы. Искать материал было бы гораздо проще, если бы мы, скажем, работали подвое. Я бы взял в напарники Анну. Даже если бы пришлось сменить специализацию (хотя кто меня спрашивает). Интересно, а она кого?

Сегодня мы работаем на участке “СР”. Это к северу от базы, в часе езды. Садимся гурьбой в старый проржавевший микроавтобус. Всего нас пять человек. Обычно бригады по пять человек, но есть и такие, в которых лишь три собирателя или наоборот, человек восемь. Больше восьми я пока не видел. Думаю, тут дело в физических способностях членов бригады – наверное, бригады формируются так, чтоб не было слишком сложно распределять распоряжения. Слишком это муторно – рассчитывать нормы на отдельных людей. А вот на бригады – уже какая-то ясность. Если отдельный человек – индивидуальность, то несколько в группе – это уже единица, которую можно приравнять к другой такой же единице. Все это лишь мои догадки. Однако я точно знаю, что в тех бригадах, что состоят более чем из пяти собирателей, примерно половина – это женщины, недавние школьники или работники доживающего возраста.

В нашей бригаде все гладко: четверо молодых парней и одна девушка, которая дала бы фору любому из нас. Она собирает лучше всех, это очевидно, однако у нее бывают неудачные дни, периодами. У нас же, парней, все идет стабильно. Мы редко не выполняем распоряжения, но если такое случается (примерно пару раз в месяц), всей бригадой выходим в субботу. Никто не жалуется. Мы рады прикрывать друг другу зад. Просто потому что это создает уверенность, что если у тебя выдастся паршивый день, ребята тебя не бросят. А значит, ты сможешь расплатиться за квартиру в следующем месяце, будешь нормально питаться, сходишь в кино, а один из нас, Хавьер, накормит еще и жену с ребенком.

Мы едем к назначенному участку. Жаль, не пообедаю сегодня с Робертом. Столовая осталась далеко позади. Паек на сегодня едет вместе с нами, в двух больших термосах, а еще небольшая пластиковая коробка. Интересно, что там. Хоть дальние поездки и выбивают из сил, все же, компенсирует расстройство бесплатный обед и ужин. Трапезничать будем в микроавтобусе – для этого тут припрятан небольшой складной столик. Все по-человечески. Даже заурчало в животе.

За рулем Хавьер. Он среди нас самый старший, кажется, ему лет тридцать пять. Он не здешний, приехал откуда-то с юга, говорит, там у них море. Что ж, повезло парню, я лично моря не видел ни разу. Там-то он и научился водить машину (за это его умение нас часто посылают к черту на рога). Как-то мы выпивали вместе, еще на заре совместной работы, и Хавьер похвастался, что там, на родине, водил автобус к приморским участкам, а по пути будущая жена развлекала его историями о погибших странах. Славное было времечко, говорил он с легкой тоской. Тогда ему было слегка за двадцать, и он стал первым мужчиной его жены. Лет ей было семнадцать. Это ли не чудо. Честно признаюсь, эта деталь меня никак не тронула, в отличие от моря. Хотел бы я очутиться в том автобусе, но жаль, в те годы, я скорее всего, почти очевидно, был еще слишком юн. А сейчас нет смысла туда стремиться. Тамошние участки расчищены, делать там нечего.

Такова моя участь, чего уж. Бороздить унылую равнину, расчищать то, что осталось, доделывать дело. Как только микроавтобус покинул базу, я заснул. Никогда не брезгую подарками судьбы навроде этого – час дополнительно сна во время езды. И снилось мне море, девушки и теплый ветер. Ни разу на море не был, но подсознание мое там было, не иначе. А еще, не знаю, к чему бы, мне снился запах моей подушки и одеяла. Едва уловимо.

– Прибыли, – Хавьер хлопнул дверью, и микроавтобус содрогнулся.

– Пора за дело! – голос у Анны бодрый, что вызывает зависть. Не только у меня. Марк тоже с помятой мордой, а Рама, наш безмолвный товарищ, неистово зевает. Рама среди нас самый младший, как по возрасту, так и по росту. Говорить он, безусловно, умеет, но не любит. Мне кажется, у него что-то с горлом.

– Встречаемся в два.

Настало время жаркой работы. Уже почти девять, и солнце слепит глаза. Интересно, будет ли сегодня дождь или, как всегда, только ветер. Я иду по траектории влево, к серым пыльным буграм – по опыту знаю, что именно там стоит приняться за поиски золота. У меня есть специальный датчик, который может (но это не обязательно) подать сигнал, когда я буду вблизи металла хотя бы в пяти метрах. Там, где металл – может быть золото, будь оно неладно. В прошлый раз я нашел развалины дома, где, вероятно, проживала женщина. Там, подобно свинье, роющей трюфели (видел в одной передаче), я полдня работал в надежде отыскать кольца или сережки. И мне повезло. Откопал шкатулку – целехонькую! В ней бывшая хозяйка хранила драгоценности. И среди прочих металлов и камней, я отыскал золотое кольцо, две серьги и подвеску. Выковырял камушки (и сдал золото, когда получил распоряжение на него в первый раз), а все остальное сложил обратно в шкатулку и кое-где припрятал. Надеюсь, никто не наткнется на шкатулку раньше, чем я получу особое распоряжение на один из тех драгоценных металлов, которые хранятся в моем тайнике. Таких тайников у меня много – иначе как бы я выполнял такие странные распоряжения, как сегодняшний. Не подстелишь соломку – вылетишь в трубу, как говорится.

Золота там точно нет. Жаль. Придется снова искать шкатулки в квартирах старушек среди остальных безделушек, скукоженных пряников и кусочков пледов. По опыту ищу развалины дома, причем, кирпичные – в дешевых домах вряд ли жили люди, чьи доходы позволяли носить золото.

Найти развалины такого дома – тоже проблема. В основном, дома искрошились. Не знаю, почему, но их теперь словно и нет. Предполагаю, что виной ветер, которому ничто не препятствует. Если железо и прочие тяжелые конструкции могут противостоять порывам ветра, то труха от досок и кирпичная крошка разлетаются на ура. Бетонные плиты и металлические каркасы домов сейчас большая редкость. А может их сносят перед тем, как впустить на участок собирателей – чтоб не снесло башку. В общем, почти никаких зацепок. Запахов также практически нет, но бывает, идешь по участку, кругом труха, и вдруг, как тонкий ручеек жизни, мимо носа проплывает едва уловимый аромат, или вонь, или просто ощущение.

Короче, возможно, это стало виной моей нелегкой специализации, но я научился видеть признаки жилищ: большое скопление деревянных обломков, из которых прежде делали мебель, осколки посуды и микросхемы. Редко, но такое случается встретить. Правда, отличить от офисов и рабочих зон, а также понять, кто тут жил – бедняк или богач – почти невозможно. Это кучамала. Сор. Гомогенное сборище былых времен. За два года работы я научился различать зоны лишь примерно – понимать интуитивно, по нескольким незначительным признакам – где я могу отыскать тот или иной материал. При допуске на работу нам не дают никаких данных – делай как знаешь, иди, ведомый своему инстинкту. Вот я и выработал свой собственный инстинкт. Но никогда не хотел слишком глубоко его анализировать. Одно скажу – мне в помощь скудные оттенки, едва уловимый запах и скрежет под ботинками. Это все. А, чуть не забыл, ещё поисковые приборы, примитивные, но иногда издающие сигнал.

Сейчас я ищу нечто рыжее, возможно, бледно-красное. Некие пятна на серо-буром полотне. Из запахов сейчас мне нужен тонкий оттенок сладости. Различить его в пыли и скоплении ядовитых газов трудно. Но я попробую. Звук под ногами, даже не знаю, наверное, сейчас он мне не помощник. А что мне помогает? Некий зов сердца.

Я иду не спеша -– мне нельзя торопиться, но и мешкать тоже чревато. Вон, чуть вдалеке, виднеется насыпь. Когда вижу насыпь, значит, мне туда. Без разговоров. Обычно срабатывает. Если приложить усилия и потратить минут двадцать, то в насыпи можно отыскать нечто ценное. Во-первых, что-то редкое из списка распоряжения на сегодня. Во-вторых, что-то редкое для распоряжений на будущие дни. Я стараюсь распределять тайники разумно, чтобы при любой необходимости иметь возможность вскрыть их. Тайники не запрещены строго – начальство знает, что мы так промышляем – главное, не мешать другим членам бригады или другим бригадам выполнять свои обязанности. Если кто-то просит тебя о помощи, ты должен раскрыть свой тайник. Как это возможно проверить – не представляю. Свои тайники я никому не раскрою и вообще не признаюсь в их существовании – если только не припрет.

Я уже подошел к насыпи. Мой датчик молчит – но ведь он может барахлить. Изучаю ее визуально. Все же скорее белого или серого цвета, но красные вкрапления есть. Или даже бордовые. Неоднородные. Словно сгустки краски, пролитые на затхлые трухлявые обломки былых времен. Я осторожно поднимаю один кусок, затем второй, третий. Осторожничать важно – все-таки, материалы ветхие, и мне не раз случалось испытывать досаду, когда приличный кусок материала разваливался у меня в руках. Превращался в пыль. В мгновение ока прощался со своей формой. Что ж. Мне предстоит перебрать эту насыпь, методично, как я умею. Еще ни разу не случалось, чтоб в насыпи не находилось удачи. Насыпь образуется вокруг удачи – внутри нее почти всегда нечто цельное. Цельное же часто состоит из элементов. Элементы представляют собой разные материалы. А это удача для собирателя, так-то.

Прошло минут десять с тех пор, как я начал разбирать насыпь. Честно скажу, занятие не из приятных. Монотонное, с едва уловимым смыслом. Добраться поскорей бы до сути: затруднение в том, что суть не очевидна. Пытаешься не спугнуть ее, в надежде, что та вообще существует. Но случалось не раз, что надежда обманывала. Грубо, внезапно. Не бывало такого, чтоб надежда постепенно размазывалась по поверхности моего мозга, становясь всё тоньше и тоньше. Нет, грубо, наотмашь. Вот она была -– и вот её нет. Скажу честно, в такие моменты я по несколько минут чувствую неприятное отупение, словно в голове кто-то выключил свет.

Может, и сейчас так будет.

Ах нет – рука моя нащупала нечто круглое. Нечто цельное. Внутри груди я ощутил гулкие удары, расталкивающие по телу тепло и трепет. Уже представил, как заполню новый тайник или, что во сто крат лучше, заполню ненавистную графу в “распоряжении на сегодня”. Я стал очищать круглое от пыли, крошек и грязи. Очень аккуратно, но уже нетерпеливо. И вот – задача выполнена.

Передо мной голова. Человеческая голова с волосами. И глаза нараспашку открыты.

Я отпрянул. Чуть не повалился с ног, запнувшись о кучи ошметков, которые сам же складировал за спиной в течение почти получаса. Глаза смотрят на меня – зрачки плотно стянуты, веки затвердели во внимательном взгляде, кожа превратилась в заскорузлый мешок, стиснувши мужское тело. Тело погребено в насыпи. Я оглядываю насыпь с торчащей головой, отойдя на два шага назад. Стоит ли продолжать? Вот что единственное вертится у меня в голове в первые минуты.

Что может содержать эта насыпь кроме тела? Что это тело могло носить с собой? Что захватило оно, когда поняло, что скоро конец? Что оно решило иметь при себе в минуту исчезновения?

Понимало ли, что исчезает?

Впрочем, это меня волновать не должно.

В общем, я быстро перебираю в голове варианты навара, который может мне сулить эта “удача” в насыпи. Мне не хочется думать о теле как о теле: я хочу думать о работе как о работе, простой работе честного человека.

Я подхожу ближе – уже привык к слепому взгляду. Сам не знаю, что на меня нашло, но рука моя покрыла голову: волосы жесткие, слипшиеся, торчком. Секунду я мешкаю, а потом понеслось. Я освобождаю тело. Я даю ему возможность снова увидеть свет. Что я чувствую в этот момент? Прилив бодрости, начало которой в скорби. Так я чувствовал – где-то в глубине сердца – когда смотрел передачу вчера вечером. Кажется, я сделаю все возможное, все необходимое – но истина в том, что ничего невозможно с тех пор, как насыпь сожрала тело.

Понимало ли, что поглощается насыпью? Постепенно ли – от лодыжки до темечка? Мгновенно ли – так что пыль и сор въелись в зрачки?

Впрочем, это меня не касается.

Это мужское тело – я не ошибся, увидев голову. Оно сидит передо мной в скрюченной позе и смотрит на восток. Сейчас его взгляд погашен, но много лет назад (я это живо вижу) он полыхал. От страха, но не от гнева. Мне трудно принять это – отчего, когда умираешь, чувствуешь страх, а не гнев. Я хотел бы испытывать гнев. Гнев, гнев и только!

Я хотел бы бушевать сердцем и телом, гореть, так чтоб вокруг полыхало, а не сгорать от внешнего огня.

Впрочем, это не моя история.

И впрочем, не лгу ли я себе? Стал бы я полыхать? Или полыхал бы лишь мой галстук, красный, как красное ничтожное пятнышко?

Не моя история, и тело не моё. Я не должен об этом думать...

Кроме тела в насыпи ничего нет. Я шарю по карманам – что довольно трудно, бесцветная одежда затвердела. Мне приходится с усилием оттопыривать карманы, ощупывать лодыжки, проверять пазухи куртки, внедрять свои руки в чужие пространства. Интересно, считается ли это теперь чужим?

Ничего нет. Кроме маленькой записной книжки. Я не открываю ее – это бумажный материал, сгодится для тайника. Но веса в книжке мало. Стоит ли ее воровать? Или я не ворую? Поразмыслив, кладу книжку в пластиковый пакетик нужного размера и прячу в переднем кармане робы.

Такие находки редки. Обычно попадаются только отрывки тела, фрагменты. Их сдают по обычному регламенту – никто и слова не скажет. Цельное тело – другая история. Несмотря на редкость, каждый, кто выходит на участки, знает особый регламент назубок. Во-первых, собиратель должен зафиксировать координаты находки. Во-вторых, при первой возможности (выходе на обед, приближении к вышке связи, сборе бригады) сообщить о находке и ее точных координатах. В-третьих, по истечению нескольких дней после происшествия прийти на допрос, естественно, по вызову. Какие вопросы задают на допросе, не знаю. Я ни разу не находил тело целиком. А спрашивать других собирателей о допросах считается неэтичным. Единственное, что могу сказать: “удачливые” собиратели остаются живы. И на том спасибо.

Часы показывают без десяти одиннадцать. До сбора бригады еще далеко. Вышки связи я не вижу. Я достаю датчик и фиксирую свои координаты – и координаты тела в то же время.

Я бы посидел еще тут, рядом, поразмышлял о жизни, которой никогда не знал, возможно, всплакнул, если бы фантазии оказались чересчур живыми. Но у меня нет времени. Мне нужно искать чертово золото.

– Что жрем сегодня? – Хавьер последним прибыл в обозначенный пункт обеда.

– Кашу на соевом молоке, как всегда, – ответила Анна, складывая порцию каши большими чуть подстывшими кусками в тарелку Хавьеру. Все остальные уже снабжены такими тарелками и молча жрут.

– Знатная каша, – почему-то с тоской в голосе говорит Хавьер вместо спасибо.

Мы сидим молча в теньке микроавтобуса. Анна прибыла раньше других на пункт и приготовила для нас трапезу. Она как могла приукрасила действительность: вытащила столик на воздух, расставила тарелки, открыла пластиковую коробку, налила по стаканам чай. В коробке оказался зерновой хлеб и куски сыра из сои. Вот бы огурец… когда мы ехали в микроавтобусе сегодня утром я всем своим существом мечтал об огурце: свежем и пахучем. Но огурца не положили. Возможно (я внимательно посмотрел на Анну) огурец все же был положен, но не дождался товарищей по бригаде.

– Как успехи, ребята? – Хавьер первым доел порцию, хотя пришел последним. Теперь он протягивает тарелку Анне.– Добавки.

– Я почти все собрал, – Марк махнул головой в сторону задней части микроавтобуса: там, сложенные в кучу, лежат большие черные пластиковые мешки.

– Молодчик. А ты, Анна?

– Мне не везет, – жмет плечами, одновременно наваливая куски каши в хавьерову тарелку. – У меня как всегда древесина. Много древесины. Сплошная древесина. А я девушка. Мне тяжело таскать мешки с древесиной. Кто распределяет распоряжения? Иногда это выглядит несправедливо.

– А ты нашла ее?

Анна чуть морщиться. Потом делает большой глубокий вдох. Я заметил, что Анна не любит делиться находками. Впрочем, как и я. Вот только у Анны нет выбора.

– В двух километрах отсюда, на юго-запад. Залежи древесины.

– Похоже на дом? – мне нужно золото, а дом – лишь примета.

– Скорее сад или роща.

Мы помрачнели. Вот чего точно не любит наша бригада, так это находить останки природы. Хотя по сути вся эта кучамала, так или иначе, является останками природы, но не той, первозданной. У нас и сейчас есть дома, столовые предметы, бумага и даже немного искусства. Но нет дикой природы. Есть природа, выращенная в неволе, то есть культивированная – но мы получаем лишь плоды от неё или переработанное сырье. Увидеть дерево можно только в биолаборатории. Туда не попасть такому как мне.

– После обеда поможем, – наконец говорит Хавьер.

Настроение в бригаде испортилось. Во-первых, целая роща погибших деревьев. Во-вторых, придется оказать Анне помощь, а значит, на свои распоряжения останется меньше времени. В-третьих, чую, что в этот раз нам не избежать рабочего выходного.

– А я отрыл тело.

Бригада всем составом таращится на меня. Кажется, у них в глазах спрятаны маленькие видеокамеры, откуда наше начальство уже записывает меня на ближайший допрос. Что ж. Ничего не поделаешь.

В тот день я так и не нашел золота. Нашел другое барахло, заполнил ещё один тайник, в надежде что тот пригодится. Признаюсь, найди я золото, поверил бы в чудеса небесные. Все-таки, редкий материал, а на поиски дают срок в день. Один единственный день! И почему-то именно в мое “распоряжение на сегодня” вписали этот реликт. Второй раз за всю мою двухлетнюю карьеру.

Что делать, если не нашел материал? Что делать, если не найдешь материал в дополнительный день? Штраф. Но штраф не только денежный, нет. Ещё моральный. Всю нашу братию (точнее наши фотографии) развесят по многочисленным “доскам позора”. И на несколько дней, а то и недель, мы потеряем репутацию доброго коллектива. Если будем висеть на той доске слишком часто, нас расформируют. Если расформируют, каждый из нас попадет в худшие бригады. Из худших бригад дорога одна: рано или поздно люди оттуда уходят с базы. Других добропорядочных занятий для нас нет.

Этот тонкий зловонный запах висит над каждым собирателем – нет, не так – над нашей совокупностью в единственном числе. Мы – масса – окутаны им словно дымкой. И не замечаем его, но чувствуем нутром. Сам не знаю, почему, но он исподтишка давит на наши ушные перепонки. А главное, вот что главное… начало этого зловония находится в нас самих. И мы, молчаливо сплотившись в совокупность, пытаемся отодвинуть от себя свой собственный запах. Но разве это всё не зря?

После работы, но до окончания срока сдачи материала, я направляюсь в дальнюю раздевалку. Там, за левым рядом шкафчиков, в просторном холле, где кроме металлических скамеек так же стоит тумба с телевизором и стол с чайником, в это время всегда толпятся собиратели из разных бригад.

Сегодня я нашел там около тридцати человек. Все они галдят.

– Золото, – я подхожу к первому попавшемуся. Тот мотает головой. Я иду по заданному направлению.

– Золото, – повторяю я. Парень, оказавшийся ко мне ближе других, тоже мотает головой – иду дальше.

– Золото, – не поднимая взгляда, говорю я.

– Сорок.

– Пять граммов.

– Даже больше.

– Идет, – я достаю из кармана тонкую пачку бумажек и отсчитываю четыре. Когда передаю запрошенную цену, поднимаю глаза. Это Марк. Из-за галдежа не узнал его голос.

– Марк, – говорю я, несколько расстроившись. И задерживаю в руке свои кровные.

– Прости. Мне нужно. У меня на носу событие.

– Какое?

Марк выхватывает деньги, сует взамен маленький пластиковый пакетик с тяжелым золотым крестом. Взгляд его извиняющийся. А я и не в обиде.

Потом иду домой и думаю: сколько тайников зарыто по участкам, сколько тайников сокрыто в раздевалках, сколько тайников мы носим с собой. Не пересчитать. И все почему: потому что ложка хороша к обеду. В один день этот чертово золото мне и за даром не сдалось бы, в день соответствующего распоряжения я выложил за него сумму, которой мог бы оплатить квартиру на десять дней. И так, в неудачные месяцы, я бывало просаживал до половины зарплаты. Всё ради чего? Чтобы не потерять кормушку. Только кто кого кормит: кормушка меня или я ее? Все запутано, ох как запутано.

А Марк? Я не сужу его. Сам сохраняю свои тайники на черный день. Но ведь он знал, подлый, знал, что сегодня я приду за левый ряд шкафчиков. Знал, а потому вскрыл тайник и притащился со своим золотом на место встречи. Плевать. Меня скоро вызовут. Вот что главное. А значит, не надо привлекать еще большего внимания.

Тема размышлений по пути домой: люди в моей жизни

Роберт, столовский приятель. Общение два-три раза в неделю во время обеда и три-четыре раза во время поездки в рабочем автобусе утром или вечером. Качество общения – приемлемое. Добавляет мне бодрости, заставляет задуматься, приводит в рабочее состояние, иногда утомляет.

Марк, коллега. Общение – ежедневное. Качество общения – поверхностное, как выяснилось недавно.

Хавьер, коллега. Общение – ежедневное. Качество общения – вероятно, высокое. Хавьер первый, кто поможет в трудный момент. Однако если взглянуть со стороны, то можно прийти к разумному выводу: Хавьер, будучи старшим товарищем, готов приоткрыть крыло для каждого. А значит, исключительности в нашем общении нет.

Что ж.

Анна, коллега женского пола. Общение – ежедневное. Качество общение – с потенциалом. В отличие от Марка и Хавьера, с Анной мы с самого начала. Я помню ее челку, красную прядь и пирсинг под губой. Я помню ее полноту, ушедшую в первый год упорной работы. Она помнит мои нервные срывы и курение. Идут ли совместные воспоминания на пользу нашему общению?

Рама, коллега. Общение – ежедневно молчаливое. Качество общения – нулевое или превосходное. Одно из двух.

Вот те, кто составляют мой круг. Есть ли в нем настоящие друзья?

Что вообще такое – настоящие друзья? Есть ли в них нужда?

Скажем по-другому. Есть ли в моем кругу “мои” люди? Если поставить их вокруг себя, к кому я потяну руки, если каждый будет звать меня по имени? К кому за спину я зайду, когда почувствую опасность? Кого я пущу за спину, если опасность окружит нас обоих? Кому я доверяю?

Зачем мне знать это? А вот зачем. Я должен понимать, есть ли у моей жизни прочная основа, твердая дорога, удобные поручни. Я смотрю на свой круг и я в замешательстве.

А если вырваться за круг?..

Запах. Друг ли мне он? Тот, что встречает меня в квартире, но выветривается к утру или даже раньше, пока я сплю. Правда, не до конца. Он всегда со мной в моей подушке и одеяле.

Друг ли мне этот запах?

Кто будет сопровождать меня на допрос? Кто скажет, что я ни в чем не виноват?

Глава 3. Допрос

– Привет. – Роберт выдергивает меня из раздумий.

– Роберт. – Жму ему руку. Мы в утреннем автобусе. Я как всегда уставший, но рад видеть знакомое лицо, и потому искренне улыбаюсь. Роберт падает рядом.

– Завтра выходной. Наконец-то выспишься!

– Я нормально сплю.

– На вид как помятый пиджак. Прости, дружище. Но лицо у тебя словно синий помятый пиджак, с ворсом. – Наверное, Роберту понравилось сравнение моего лица с пиджаком, раз он повторил это дважды. Я трогаю лицо – оно едва чувствует прикосновения.

Сказать мне нечего. Со стороны я себя не вижу, значит, аргументов для спора не имею. Роберт видит, что поддержать намеченный разговор я не в состоянии, и словно бы потихоньку сползает по спинке, отчего коленки его длинных ног упираются в основание переднего сидения. Я жду, когда он предложит следующую тему. У Роберта всегда полно идей. Но сегодня он, похоже, не в том настроении.

– Ты уже был на допросе? – вдруг выдает он, и я теряюсь от неожиданности.

Пока собираюсь с мыслями, Роберт, смотря немного мимо, как будто в окно, на пролетающие мимолетные жилые кварталы, а потом на регулярные участки, говорит, долго и спутано.

– Я тут недавно. Всего-то три года. До этого жил в северном поселении. Там расчищены почти все участки. Они меньше по площади, но условия там суровые. Правда, суровые. Я отморозил три пальца на правой ноге, от мизинца до третьего. Больше половины бригад в тот год расформировали. Я был в числе расформированных. С семьями, да, там были семейные, были и с детьми. Помню их лица, заплаканные. Куда нас денут? Что будет? Вот скажи мне тогда, что буду и дальше ровно жить и нормально питаться, не поверил бы. Мы все были охвачены страхом… Хотя нет, это не страх, просто тупое молчаливое отчаяние. Мы знали, что существует южное и юго-западное поселение. Есть и другие. Но мы-то думали, что и там, и тут, повсюду, участки расчищены. Что работы нет. Ложись и помирай. И что я увидел, когда нас привезли сюда? Никогда, вот поверь, никогда мы не прекратим разрывать эти могилы. Никогда не оставим их в покое. И будем отрывать трупы. Я сам за шесть лет отрыл сотни по кускам.

Я смотрю на него осторожно. Слышать не хочу про тела под насыпями. Работа не кончится – пусть. Будет чем жить. Но допросы – а главное, неизвестность – мне не по душе.

– Мы никогда не закончим, друг, – Роберт мельком смотрит мне в глаза, а потом отворачивается. Продолжения не будет. До базы еще минут десять, и мы будем катить без звука.

Восемь утра, до работы полчаса. Ко мне подходит Хавьер, у него в руках направление.

– Вызывают. – Взгляд у него виноватый, словно я вырыл чужое по ошибке. А может, все-таки, Хавьер и есть тот, за кем я смогу укрыться?

– Вечером, – говорю я, глянув на время в углу бланка.

– Крепись. – Хавьер делает движение плечами, как будто хочет меня приобнять, но вовремя осекается. К чему это “крепись”? Что со мной такое сотворит этот кто-то, кто будет задавать мне неизвестные вопросы? Я пристально, но всего мгновение, смотрю в лицо Хавьера: а сколько тел отрыл он?

День проходит в нервном ожидании встречи. Не могу сказать, что очень жду ее, но мне хотелось бы, чтоб та поскорее началась и завершилась. Из рук валятся материалы. Пластиковые пакеты механически наполняются мусором, затем освобождаются от него и заново наполняются пригодным материалом. Сегодня мы на открытом регулярном участке. Я смотрю на рыхлую поверхность и представляю, как это выглядит, когда участок расчищен. Мне мерещится дыра, в которую все мы – молчаливые собиратели – катимся как по жерлу детской горки. Лишь усилием воли я выпрямляю пространство в воображении – на мгновение чистая пустая территория замирает в прямом бежево-сером прямоугольнике. Спустя мгновение все снова катится в тар-тар.

С Марком я не разговаривал с тех пор. Мы говорим друг другу слова приветствия и расходимся. Я не чувствую к нему неприязни. Просто теперь мне кажется, что с этим человеком стоит быть настороже. С другой стороны – и я гляжу на его спину – он выручил меня. Действительно выручил. И если б я не сказал ему тогда, какой материал мне понадобиться “за левым рядом шкафчиков”, он не принес бы его, не продал бы мне, не спас бы от “позорной доски”, хотя, спасая меня, он и себя спасал в некотором смысле. На спине Марка перекатываются лопатки в такт ходьбы: он очень подвижен и ловок. А я? Мои тайники зарыты там, где очень просто их потерять. Спрятав ото всех, я и себя включил в список. Не сделал ли я это нарочно? Продал ли я хоть раз то, что спрятал на черный день? Ни разу. Пока не приперло.

– Все в порядке? – Анна оказалась рядом. Ее распоряжение на сегодня легко в исполнении.

– Да.

– Что-то не верю я тебе. Можешь врать кому угодно и даже Хавьеру, но мне не стоит. Кто кроме меня тебя успокоит?

Я смотрю в ее глубокий синий взгляд и понимаю, что она имеет ввиду. Рот ее чуть приоткрыт, роба топорщится на груди, руки в веснушках от долгой работы на солнце и пушок над губой. Я все заметил.

– Переживаю из-за дня рождения.

– Правда?

– Да. – Я подхожу ближе и встаю рядом – так мы оба можем видеть солнце и морщиться от едких лучей. – Остался без пирога. Второй год подряд.

Анна облизывает нижнюю губу: губы у нее сегодня краснее обычного.

– Так и быть, – говорит она тихо. – Приходи сегодня ко мне. Я приготовлю пирог. И раз так вышло, что пирога ты не пробовал целых два года, я компенсирую это большим количеством крема.

– Идет.

Анна уходит по своим делам. Вдалеке я вижу, как Рама копается в куче обломков. Хавьер сегодня не так говорлив, как всегда. Почему мы не любим говорить о том, что нас на самом деле беспокоит? Но ведь действительно не любим, и я тоже не исключение.

Вечером, сдав собранные материалы, я переоделся и покинул раздевалку. Большинство собирателей закончили смены и текли длинными струйками к остановке, где скапливались в плотную ртутную каплю. Я заметил Роберта – он меня, кажется, нет. Оставалось пятнадцать минут. И я решил выпить кофе из автомата. После направился к назначенному кабинету, впритык по времени, чтобы не испытывать лишнее волнение.

Вот дверь. Я жду сигнала, чтобы войти. Каким именно будет сигнал, не знаю. Но меня вызвали бланком, отметили точное время и дали парочку напутствий о внешнем виде: вполне естественно ожидать и следующих инструкций.

Рядом ни души. Я сам тут впервые.

Не припомню мест, где я бывал впервые. Кроме отдаленных участков, конечно. Но все участки на одно лицо. Поселение я прошел вдоль и поперек тысячу раз. Особенно ночью. Ночное поселение я обхаживаю как кот: хвост трубой, деловитый шаг и широко открытые глаза, навстречу лунному свету. Вот только все равно, хоть тресни, это одно и то же поселение, те же тропы, те же перекрестки и несколько заурядных баров.

– Входите. – Дверь открыла женщина.

Я вхожу молча, кладу на стол бланк, прямо перед женщиной. Она уже сидит за маленьким столом и приветливо улыбается: сажусь. Расстояние между нами всего в полметра. Если случайно склонимся одновременно, чтобы, скажем, проверить, что написано в бланке или каком-нибудь журнале для записи собирателей, имевших неосторожность найти целое тело, то наверняка столкнемся лбами. Мне бы ужасно этого не хотелось. Нет, женщина приятна во всех отношениях: мягкая улыбка, сощуренные глаза, румяные чуть подвядшие щечки, зрелая грудь под тугой блузкой. Но я сам как помятое синее пальто, к вечеру стал еще хуже. Оставлю у нее на лбу пятно, и это зачтется при вынесении приговора.

– Я Эльза, – вкрадчиво начала женщина, мягко смыкая и размыкая маленькие, но пухлые губки. – Социальный работник. Знаю, что в среде собирателей встречи, подобные этой, почему-то называют допросами. – Женщина снисходительно хихикает. – Это совершенно другого рода встреча. Просто беседа. Просто дружеский разговор. – И словно в доказательство своих слов подскакивает со стула, легкой рукой подхватывает среднего размера чайник и ставит передо мной чашку. – Хотите чаю? Для полноценной беседы нам нужен чай и печенье.

Все ещё молча я беру кружку, как будто проверяя ее на достоверность. Кружка как кружка. Женщина льет в кружку чай, из-под стола (наверное, там у нее ящик) достает тарелку с печеньем. Я захлебываю и откусываю. Вкусно, что еще скажешь.

– Пейте. И вот ещё что попрошу. Будьте открыты, расслабьтесь. Мне, как социальному работнику, не нравится то, что говорят ваши коллеги. Такие слухи только вредят тем собирателям, которым посчастливилось попасть на встречу. Да-да, именно посчастливилось. – Эльза деловито раздвигает острые локти в стороны, пальцы сплетает в замок, глаза устремляет в мои глаза. Я пью чай, заедаю печеньем.

У Эльзы интересный цвет глаз: серый с оттенком зеленого, я сейчас разглядел это, когда по ее лицу шаркнул луч солнца, пробившийся сквозь узкое оконце под потолком. Это луч уходящего за горизонт солнца. В это время я обычно выхожу за турникет и шагаю по направлению к автобусной остановке, в надежде простоять там недолго и, быть может, попасть в один автобус с Робертом. Да, он говорит чушь, часто изматывающе дотошен в спорах с попутчиками, но его болтовня такая родная, такая успокаивающая – помогает настроиться на сон грядущий. А этот голос, хоть и пытается быть приветливым, все-таки чужой.

– Мы поговорим с вами как старые добрые друзья. Будем пить чай и говорить.

– Зачем? – впервые показываю я свой голос. Женщина рада, что я начал говорить.

– Давайте просто начнем, а там посмотрим. – Её голос звучит так, будто она заискивает передо мной. Но я-то знаю, что заискивать незачем. Так почему бы ей просто не выложить всё как есть?

– Хорошо, – говорю я, и делаю глоток чая.

– Отлично. Тогда представьтесь. – Вдруг осекается, понимая, что последняя фраза звучала как приказ. – Для начала хорошего разговора нужно немного… расскажите о себе. Как вас зовут?

– Зоран, – говорю я, и собственное имя как обычно встает поперек горла.

– Хорошо, – подбадривает меня Эльза.

– Я собиратель, работаю в одиннадцатой бригаде.

Дальше я замираю, потому как не знаю, о чем еще стоит сообщить. Она смотрит на меня – я на её руки, точнее, на то, как те ловко и изящно врастают в плечи. В кабинетике висит теплый запах чая. Я снова делаю глоток.

– Хорошо, Зоран. Вы работаете на территории два года, так?

– Да, все верно.

– Где работали до нас?

– На другой территории.

– Почему перевелись?

– Была травма. – И снова в горле застревает что-то, так что хочется кашлянуть, да боюсь обрызгать Эльзу – она сидит слишком близко, склонив внимательную голову чуть набок. – Долго лежал в больнице, заново учился говорить. Потом меня перевели сюда.

– Почему?

– Почему? – Я удивленно смотрю в ее наивные глазки. – Вы видели наши участки? Работы не початый край. Берут всех подряд. Даже тех, кому на голову кирпич упал.

– У вас была травма головы? – говорит она, и мне хочется выдохнуть напряжение, но здесь, в тесном кабинетике, я решил дышать размеренно и осторожно.

– У вас ведь есть моя папка. Там наверняка все записано. Когда меня принимали на работу, я все выложил. Все как есть. Что, появился повод рассказать все заново?

– Хорошо. – Эльза улыбается. – Зоран. – Меня чуть не тошнит от того, как звучит мое имя. – Не волнуйтесь. Вы не на допросе. Мы просто общаемся.

– Зачем? – Как ни старался скрыть, все же выдал голосом настороженность.

– Я социальный работник. – Она пожимает плечами, словно этим все сказано. – Я здесь, чтобы вы чувствовали себя хорошо.

– Впервые слышу о такой должности.

– Понимаю ваш скепсис. Вы правы, я почти невидимка для многих, но не для всех. Со мной собиратели сталкиваются лишь в самые трудные минуты. Таких минут на наших участках выдается мало, не так ли? Поэтому встречаются со мной лишь избранные, как это принято говорить между нами, социальными работниками. Конечно, термин “избранные” мы возьмем в кавычки. Не для того, чтобы придать слову нотку сарказма, а для того, чтобы подчеркнуть, что именно вас, конкретно, никто ни для чего не выбирал. Просто вы попали в сложную ситуацию. И потому именно с вами, а ни с кем-то другим, мы разговариваем в этот прекрасный теплый вечер. Хотите ещё чаю?

– Спасибо. – Подставляю кружку, зная, что чаю не хочу, а даже наоборот, уже ощущаю легкое покалывание в нижней части живота.

– Должна предупредить вас. Наш разговор записывается.

– Зачем?

– Хм. – Эльза скручивает губки в довольной гримасе, впрочем, весьма привлекательной. – Вы задаете причинные вопросы, а значит, заинтересованы в нашем разговоре. Я отмечу это в докладе. Это большой плюс.

– В каком докладе?

– После беседы я составлю доклад, к которому приложу аудиозапись. Таким образом, вы можете быть уверены, что я не переиначу ваши слова, не добавлю ничего от себя, и вы будете спокойны.

– Спасибо. А для кого этот доклад? Кто на самом деле меня допрашивает? – Я сделал упор на слова “на самом деле”. Не знаю почему. Во мне вдруг проснулся герой. Я решил, что с мягкой и приветливой женщиной можно вести себя как смельчак.

– Никто. – Мой вопрос ее ничуть не смущает. – Это не допрос, это дружеская беседа. Доклад будет отправлен высшему начальству, которое заинтересовано в том, чтобы каждый собиратель чувствовал себя хорошо. Был полон сил и светлых мыслей. Или грустил, но только себе во благо. В нашем мире людей не так много, чтобы о них не заботиться.

– Хорошо. – Я подбираю ноги под стул, выпрямляю спину. – Можно ещё вопрос?

– Конечно.

– Почему мы никогда не видели начальство?

– Вопрос резонный, но вот вам встречный: для чего вам видеть?

У меня есть ответ на вопрос, но я не раскрываю его.

Чуть помедлив в ожидании реакции от меня, но так и не дождавшись, Эльза слегка отклоняется на стул и отводит взгляд: поза умудренного опытом рассказчика.

– Маленькой девочкой мне очень хотелось увидеть отца, – говорит она приглушенно. – Я дергала маму каждое утро: где папа, где папа! Была несносной, мучила всех вокруг. И вот однажды мама не стерпела. Она сказала: “Хочешь? Тогда пошли. Но не жалуйся потом!” Конечно, я заверила, что жаловаться не буду. И вот мы встали утром, кое-как позавтракали и пошли. Шли мы долго. Я представляла, как папа встретит меня в красивом бархатном пиджаке… мне почему-то казалось, что он носит такой пиджак. Как он обрадуется, как посадит меня на колени, как поцелует в ухо и пощекочет за бока. Я была в страшном ажиотаже, и не заметила, как мы пересекли черту города. Мимо ехали автобусы, но, видимо, у нас не было на них денег. А я радовалась, никаких предчувствий, я просто умирала от радости, что вот, наконец-то, моя мечта сбудется. Уже сбылась. Так я думала. – Женщина делает паузу и продолжает чуть более низким и спокойным голосом. – Мы вошли в тот ангар, и никто нас не остановил. В ангаре было душно и темно. Мои глаза не сразу привыкли к темноте, но через минуту я разглядела силуэты. Сначала три, потом пять и так дальше. Я смотрела и смотрела, а силуэты все прибавлялись. Их было много, они пахли кровью, гнилью, в ангаре не было ни щелей для воздуха, ни тем более окон. Я обернулась к маме и едва различая ее лицо спросила: “А где же папочка?”. Она дернула меня за руку и силком вытащила наружу. “Один из них”. Только это она и сказала, я и вякнуть не успела, как мы уже тащились домой по той же пыльной дороге.

– Что это был за ангар?

– Один из тех ангаров, куда помещали инфицированных, еще до начала всеобщего бедствия. Пытались что-то предпринять. Но тогда я об этом ничего не знала и боялась спрашивать. Про папу я перестала думать со временем, но поначалу очень тревожилась. Потом во мне что-то резко переменилось. Я стала ощущать пренебрежение к отцу. Не ненависть, а что-то похожее на безразличие. Если раньше побаивалась его, в мыслях, то теперь ничего меня не сдерживало. Мама была не рада тому, что показала мне отца. Я чувствовала это. Но было поздно, я не могла забыть ту вонь и безликую толпу, внутри которой, должно быть, был тот, кто дал мне жизнь.

Я стиснул челюсти: во мне кипел вопрос. Женщина казалась миловидной, но кто знает, какие зубы она скрывает. И все же, я чуть подался вперед, отчего ноги проскользнули по полу с тихим скрежетом.

– Начальство, которого никто не видел… может вызвать отвращение?

– Пока не видите, вы сами решаете.

Мои потертые бурые ботинки. Как пятно свежей отпавшей от ствола коры. Я трогаю ботинки рукой: рука маленькая, с маленькими пухлыми пальцами, с ямочками на пальцах, с тонкими розовыми крошечными ноготками. Я вижу эти руки и эти ботинки. Зажмурившись, я сижу на стуле в душном кабинете, где, наклонившись, столкнусь лбом с незнакомой мне женщиной по имени Эльза. И вижу ботинки на фоне земляной дороги. Это первое воспоминание моей жизни. Я получил его только что. И это меня встревожило, но я не подал виду.

– Какая была погода в тот день?

– В какой? – Я не открываю глаз. Мне и так хорошо, точнее, так лучше из возможного.

– Когда вы нашли несвойственный вашей специализации материал.

– Ах в этот. – Я сдавливаю веки еще сильнее: и вот передо мной тот день. – Солнце палило, как всегда. И ветер. Это уж обязательно.

– Любите такую погоду?

– Все равно, – говорю я, и вот я посреди участка, вдали виднеется злосчастная насыпь, а во мне дрожит тревога – все сильнее – чтобы унять тремор, я шагаю к насыпи в дикой надежде отыскать в ней то, что мне нужно. С какой стати появилась эта надежда?

– Приятно, когда ветер сдувает излишнее тепло? Так легче?

– Верно. Скорее всего. В безветрие трудно работать.

– Вам нравится работать?

– Все равно. Это необходимость.

– Что вы испытываете, когда каждое утро входите в раздевалку, снимаете одежду и надеваете рабочую робу?

– Я чувствую… – Ноги мои начинают неметь от напряжения. – Я чувствую… что вот сейчас именно и стал человеком…

Я открываю глаза. Собственная мысль сбила меня с толку. Роба очеловечивает меня.

А кто я теперь?

Сижу в тесном кабинете, напротив – чудовищно незнакомое лицо.

– Эльза. – Я называю ее по имени. Мне доставляет это удовольствие: сначала неловкую боль, затем приятное удовольствие. Что я пытаюсь сделать? Я пытаюсь очеловечить ее для себя. – Эльза.

Она молчит. Боится спугнуть мою речь.

– Эльза. – А я все рассматриваю это диковинное чувство внутри себя. Произнося ее имя, я будто постепенно приближаю её к себе, присваиваю себе её едва уловимую улыбку, её высокие скулы и широкую челюсть волевого человека. Её складка между бровями, её дыхание, пульсирующее внутри зрелого тела – все это постепенно проникает в меня, как дымка. – Эльза, – она все ближе, все внутреннее.

– Хотите поделиться со мной чем-то? – почти утвердительно произносит она, и я с радостью обнаруживаю её внутри самого себя. Не знаю, как это произошло: но она там. И вдруг я слышу резкий смех: свой смех. Он мерзок.

– Что смешного?

Я отворачиваюсь. Закрываю рукой рот. Как глупо. Глупее со мной ничего не случалось. Что со мной? Сейчас – когда смеюсь и стараюсь скрыть смех, а смех только сильнее рвется изо рта как идиотская трель – чувство такое, будто я поимел эту Эльзу, самым прямым образом, а она и возразить не успела. Я давлюсь, что есть силы запихиваю смех внутрь, но там все полно, там она: со своими грудями, ляжками и руками, плотно сбитыми рукавами в толстые упругие колбаски. И вот, откуда ни возьмись, снова эти самые ботинки у меня перед глазами, те, что на фоне земляной дороги, и руки, пухленькие и розовые от холода, нежно ласкают ботинки, приглаживая шнурки. Руки эти выходят из моих плеч: но плеч я не чувствую, словно там, где очевидно должно быть тело – пустота. Нет, не пустота… темная яма памяти. Затемненное стекло, скрывающее что-то, но не пропускающее света.

– Я просто рыл насыпь, – наконец выдавливаю я. – Насыпь, ничего более. Я и думать не гадал, что там зарыт покойник.

– Покойник?

Я осекся.

– Тело. – Никогда еще мне не приходило в голову назвать тело покойником. Ведь это означало бы, что когда-то это тело жило, беспокойно и ярко, а теперь успокоилось.

– Что вы почувствовали, когда раскопали его?

– Разочарование.

Приступ смеха прошел, оставив в груди саднящую боль.

Раскрыв насыпь, сняв с нее слой за слоем, я вскрыл гнойник. По-другому и не скажешь. Но гной я не тронул, и только потому сейчас от меня не воняет, и, если уж совсем начистоту, я смог бы зарыть насыпь, вернув ландшафту прежнее состояние, и никто бы не заметил. А теперь, из-за правил и регламентов, мы с Эльзой (и уж не знаю кто ещё может быть замешан в этом разбирательстве) сидим тут, в душном кабинете, и говорим о том, чего могли бы попросту не заметить!

Всегда обидно понимать такие вещи. «Мы могли пройти мимо!» – хочу сказать ей прямо в лицо, да так, чтоб слюна забрызгала ее от скул до квадрата челюстей. «Зачем мы обсуждаем то, чего могло бы не быть? Ведь это совершенно бессмысленно!»

Тот день обычен, как и многие. Моя находка могла быть изъята из того дня безболезненно: никто не заметил бы выемки, ведь я засыпал бы её вновь. Той самой землицей, что сначала снял слой за слоем с насыпи.

Если я совершил ошибку, то только по тому же регламенту, по какому и сижу сейчас тут. И выхода для меня не предвидится.

– А сейчас что вы чувствуете, когда вспоминаете этот случай?

– Я не вспоминаю. Я вижу. – Эльза что-то еще намеревается сказать, но я затыкаю ей рот, продолжаю, все сильнее напирая на голосовые связки. – Я вижу насыпь, вижу голову, торчащую из насыпи, вижу плечи, потом тело. Просто вижу, и все. С какой стати я решился разрыть насыпь? Да только с той, что мне нужно было золото: металл, который не пойми как оказался в моем распоряжении. Больше мне нечего сказать: дальше этого я не вижу.

Эльза качает головой. Встает из-за стола: я впервые вижу ее сзади. Подходит к маленькому окошку, скупо пропускающему лучи садящегося за горизонт солнца. И как-то странно, не по-женски, расставляет ноги, опираясь о стенку и подставляя шею теплому потоку воздуха из кондиционера, что, скорее всего, работает на полную катушку, но вот катушка у него слабая. Эльза вся взмокла: это я сейчас вижу по следам на блузке. Вся ее фигура, если рассматривать в совокупности, похожа на распухшую мокрую развалину, стянутую воедино посредством тугого рабочего костюма из блузки, юбки, колготок и туфель на высоком тоненьком каблуке.

– Вы хотите, чтобы я сожалел? – Она поворачивается медленно. – Но это ведь глупо. Почему я должен сожалеть? Я просто делал свою работу и нашел очередной материал. Его отличие от других лишь в особом регламенте, верно? Я действовал по регламенту. Я все сделал, как предписывает регламент. В регламенте нет ни слова о сожалении.

– О сожалении и я ни слова не сказала.

– Так в чем дело? О чем мы тут болтаем? Зачем тратим время?

– Только один вопрос.

– Валяйте.

– Вы хоть что-то вспоминаете? Есть у вас такая привычка?

Я впадаю в ступор. Ну и допросы у них. На кой черт ей сдались мои паршивые воспоминания.

– Да, конечно, – говорю я. – Как всякий человек. Только меня по голове стукнуло.

– Что вы имеете в виду?

– Если бы вас стукнуло, я думаю, вы поняли бы меня без слов. Но вас эта участь минула, верно?

Подбоченясь, она цокнула языком.

– Хорошо. – Быстро шагнув к столу, она запускает руки в ящик (который, скорее всего находился под столом) и вынимает толстую папку из серого картона. Не говоря ни слова, Эльза развязывает тесемку на боку папки и открывает её: вся ее внутренность предложена мне на рассмотрение. “Дальше сами”, – словно бы говорят ее глаза и пальцы, двигающие папку на мой краешек стола, что вообще-то условно, ведь стол настолько мал, что не вместил бы и две таких папки враз.

Молча я принимаю папку. Мои глаза падают на фотографии и записки, прикрепленные к ним.

– Возьмите. – Я понимаю, что допрос окончен. – Принесете в следующий раз. Вам выдадут направление.

– Зачем мне это?

– Полистайте, посмотрите, – медленно и сухо выводит она слова из своего голоса, который кажется то приятным, то отталкивающим.

– Зачем?

– Никому папку не передавайте. Ни с кем о ней не говорите. О нашем разговоре тоже. Сохраните все в целостности. Больше я вас не задерживаю.

Такой холод в голосе. Я даже поежился. Собрал папку (фотографии с записками чуть не посыпались на пол, но я вовремя задержал их у себя на груди) и вышел. Уже так поздно, что будет удачей застать хотя бы последний автобус, который нередко отменяли из-за отсутствия пассажиров.

Я шел по коридору, то и дело поправляя выскальзывающие из папки фотографии. У меня не было и малейшего представления, зачем она мне сдалась: краем глаза я выхватывал какие-то нечеткие силуэты, возможно, лица или просто круглые обломки чего-то серого, светло-серого. Разберусь потом, когда будет время. Или вовсе не стану разглядывать никаких картинок, в гробу я все это видел. Я шел рассеянно, пытаясь настроиться на добрый лад: когда настроишься на добрые мысли, обычно, автобус не заставляет себя ждать. Я шел рассеянно, я думал о том, что ничего не хотел бы видеть, но слепота, по большому счету, уже доканывала меня. Как я понял это, если ничего не видел? Я просто чувствовал, что десны покрылись горькой пленкой от чая, и мне так сильно, так невыносимо хочется глотнуть чего-то чистого и свежего. Лучше бы совсем без вкуса.

Вдруг кто-то толкнул меня в плечо. Да так, сволочь, сильно, что фотографии хлынули из папки серым водопадом.

Я наклонился собирать. “Ведь я собиратель”, – пронеслось в голове. Мимо, чуть не наступая мне на руки, протопали несколько пар ног. Я оглянулся. Один, в черной рабочей робе, тоже зыркнул на меня. Взгляд у него был растерянный, встревоженный, и он на мгновение задержался, как бы не зная, что со мной делать. Я медленно поднялся на ноги, уже готовый бежать – сам не знаю, с чего бы. Но тот, в черной робе, выдохнул и поспешил дальше, вслед за собратьями. Я редко видел этих ребят. Защитники корпорации по большей части невидимы. От встречи с ними мне стало по себе, и я быстрым шагом направился к остановке.

Глава 4. Папка

Я плетусь домой с папкой под мышкой, словно весь день слюнявил пальцы в отделе получения данных, а не горбатился на участке. Папка жжет руку. Перекладывая её так и эдак, я пытаюсь обнаружить для неё самое скромное расположение, но выходит одно и то же: чужеродный материал выделяет меня среди собирателей. А собирателей почему-то в толпе сразу хорошо видно. У нас чуть сгорблена спина в районе лопаток, шея расслаблена, отчего голова свешивается вниз, будто налитое кровью яичко. Поза такая, что ясно: человек большую часть дня ходит крючком. Всё правильно – наша работа лежит на земле. Хочешь заполнить распоряжение, пожалуйста, нагнись-ка и посмотри, что рассыпано у тебя под ногами. И что интересно, больше всего работы там, где больше всего мусора. Правильнее называть нас мусорщиками. “Му-сор-щик” – тянется у меня в голове долгой нитевидной мыслью. “Не со-би-ра-тель”, а “му-сор-щик”. И почему нашему брату столько привилегий?

До квартиры я добираюсь едва живой. Дело не в том, что пришлось задержаться на работе. Дело в том, что задержка произошла из-за допроса. У нас любят пугать друг друга байками о зверствах, которым подвергается собиратель, нашедший тело целиком. И я готов был ко всему. Но только не к чаю с печеньицем. Доброта социального работника ставит в тупик. Чего на самом деле хотела эта милая дамочка в узкой блузке? Не знать, в чем подвох, и терять последние силы в поисках ответа – вот последствия истинного зверства. А уж следом идут зверства полегче: пытки, побои, выкалывания глаз.

“Му-сор-щик” – почему-то чеканит мой мозг, пока я проворачиваю ключ в скважине. Но как только дверь распахивается, меня встречает запах – и голова опустошается. Я никого не приглашаю в гости (запрещено условиями аренды), и потому не могу сказать: запах действительно такой явный и такой необычный, или у меня профдеформация? Наловчился исследовать участки с помощью нюха, и вот пожалуйста – знобит от парочки впрысков обычных женских духов.

Я прохожу по короткому коридору, попутно сбрасывая ботинки с ног (шнурки развязал загодя, ещё в лифте). Откладываю папку на стол, плетусь в уборную. Перед душем, как всегда, срываю с себя одежду, как будто старую кожу, сминаю её комом, заталкиваю в свою корзину для грязных вещей – рядом стоит корзина моего соквартирника. Крышка поверх корзины немного съехала вправо, из-под неё высунулся алый язычок тонкой ткани. В договоре аренды прописано полное отсутствие любопытства. И я недоумеваю: где я снискал славу самого равнодушного собирателя? Кто и почему решил, что я способен придерживаться этого пункта? Отодвигаю крышку и вижу трусики. Смотрю на них две-три секунды, возвращаю крышку на прежнее место, с пристрастием оглядываю – вроде всё, как и было.

После долгого горячего душа – такого, что грудь и живот покрылись красными пятнами – выруливаю в кухню. Прикидываю, чем буду травиться сегодня, но понимаю: что ни выбери, проснусь утром от возмущения в кишках. Кипячу воду, заливаю ложку сухого напитка со вкусом яблока. Затем разбираю завал на своей полке холодильника – это протухло, это ещё ничего, а это я вообще не собираюсь пробовать, купил из-за яркой упаковки. Мельком заглядываю на соседнюю полку: сплошные синтетические творожки. В общем, я делаю все возможное, лишь бы отсрочить встречу с папкой, которая, будь она не ладна, затаилась на столе в комнате и ждет, когда я закончу уже копаться. Словно страшная на лицо деваха, которая всеми правдами и неправдами уговорила меня на свидание тет-а-тет. И я в замешательстве: никто не сможет узнать, посмотрел я фотографии или просто подержал папку у себя пару дней, а потом вернул целехонькой, не тронутой, но, с другой стороны, откуда мне знать – вдруг на следующем допросе Эльза выложит передо мной бланк с тестом для проверки полученных знаний. Поэтому как ни хотелось избавиться от повинности, я выпиваю чай почти залпом и бреду к папке. Включаю телевизор для антуража, убавляю звук и сажусь в кресло. Кладу папку на правую руку, в левую беру высококалорийный батончик – и начинаю рассматривать фотографии вприкуску с ужином.

В папке содержится какой-то причудливый архив найденных тел. Уж не знаю, кому это было нужно, но кто-то сфотографировал их ещё до транспортировки. К большим фотографиям не слишком хорошего качества – всего их 39 штук – прилагаются маленькие записки со скупыми данными: порядковый номер, координаты, несколько строк об обстоятельствах находки, имя собирателя, сообщившего о местоположении тела. Конечно, как только я понимаю, что к чему, тут же заглядываю в самый конец – и точно, последним числится моё тело. То есть, не в прямом смысле «моё», но тело того человека, что давным-давно умер в периметре участка «СР», а потом я нашел его. Почему-то именно эта фотография кажется мне наиболее интересной. Забыв о батончике, я рассматриваю изображение, не пойми чего добиваясь. Что я хочу узнать? Какие открытия себе нафантазировал? Возможно, во мне всколыхнулись недавние воспоминания, ведь всего пару дней назад я соприкасался с этим телом, мои пальцы до сих пор помнят его мертвые высушенные ткани, а нюх теперь обладает ещё одним образчиком запаха, который впредь на участках я буду обходить стороной. Память – и я думаю об этом впервые – способна объединять людей. Пусть один из них жив, другой мертв. Пусть они никогда не знали друг друга, пусть не перекинулись и словом. Я смотрю на фотографию – на ней понятны лишь очертания, какая-то расплывчатая фигура с округлой головой, растекшимся телом, торчащим из насыпи как та гнилая картошка из лунки, что показывали в передаче – и что-то чувствую. Наверное, в этом и заключался план Эльзы: взбудоражить во мне нечто, давно покрытое плесенью. Вот только зачем ей это? Что у неё за работа такая?

Решив, что смотреть на мертвого человека так пристально и так долго уже неприлично, я по очереди перекладываю фотографии с одной стороны папки на другую, каждую снабжая несколькими секундами своего внимания. Тела разные, их разность неоспорима и обуславливается окружением, обстоятельствами, одеждой, оболочкой. Вместе с тем тела одинаковы – недвижимы, натужны, словно заперты в одном миге, из которого, напоследок, они рвались в будущее, но не преуспели. Так я провожу свой вечер. В компании безликих тел. И вот что удалось мне наскрести на их счет: ареал находок огромен, не только наши участки, но и соседние. Неужто по всей округе сохранными нашлись только 39 тел? Это мысль меня отчего-то расстраивает.

После я долго не мог заставить себя расстелить постель и лечь спать. Я помнил, что завтра выходной, а это два ноль в пользу отсрочки сновидений. Поэтому я оделся в чистое и вышел в парк. Теперь сижу под неоновой кроной искусственного дерева, смотрю на окна своей квартиры и зачем-то думаю о телах: как они там, бедные? Теснятся в этой уродливой папке с завязкой на боку, жмутся друг к другу. Я запрятал папку в надежное место – под грязное белье в корзине. Не думаю, что моему соседу придет в голову там рыться. Потому что сосед у меня – сто процентов девушка, а девушки по большей части брезгливы. Скорее бы пришло время второго допроса: вернуть папку и забыть о них, вот чего я хочу.

Парк окаймлен четырьмя домами средней этажности. По рассказам знаю, что раньше строили дома много выше наших, на тридцать и более этажей, но сегодня такие высоты ни к чему. Хватает шести-семи. Люди много работают. И днем, и ночью. Выходные часто проходят в рабочем режиме из-за нехватки времени на неделе, поэтому из экономии селятся по двое или вовсе компаниями. Так на кой черт тратить ресурсы на развитие поселений? Будь я корпорацией, поступил бы точно так же: минимум жилых квадратных метров, максимум затрат на зачистку.

Я снова вспоминаю про папку. Отвлечься мыслями об устройстве мира не получается. Дома, парк, неоновая крона не спасают меня от тягучего состояния, в которое я попал. Это состояние мне не знакомо, поэтому пугает. Не в силах больше смотреть на окна, встаю и направляюсь к выходу из парка – далее по прямой два квартала, свернуть влево, обогнуть здание ночного бара и вот он, дом, где живет Анна.

За дверью слышен какой-то шум. Я прикладываюсь к косяку: не хочу никому мешать. Хотя помню отлично, что Анна звала меня сегодня, обещала накормить пирогом. Не различив явных человеческих голосов, бью кулаком в дверь. Желтая точка в глазке становится на секунду темной, затем скрипит тугой замок.

– Явился, всё-таки, – встречает меня Анна. На ней домашнее платье, вязаные носки по середину икр, локоны почти распрямились, с лица смыт макияж.

– Впустишь?

Анна отходит чуть в сторону, пропуская меня внутрь, а когда я прохожу, толкает бедром в бедро.

Я бывал в этой квартире, не часто, но регулярно. Анна приглашала меня – я приходил. Обычно мы сидели на кухне и трындели о работе. На столе неизменно «оранж» – спиртосодержащий напиток с привкусом апельсина. К выпивке Анна доставала закуску, какие-нибудь бутерброды с соевым сыром, батончики, разогретая в сковородке фасоль. Я понимал, что Анне хотелось большего – всякий раз она садилась ко мне так близко, что я мог без препятствий заглянуть под вырез её халата – мне тоже хотелось, но я держал дистанцию. Потому что близость поставила бы нас в неловкое положение на работе. Уж не знаю, почему, но даже про эти редкие визиты она просила никому не говорить, особенно, Хавьеру. Хотела быть для него хорошей девочкой. Или кто знает – с ним тоже мутила воду. Я же хотел открытости.

Вот и сегодня, как обычно, мы сели на кухне, достали «оранж». Анна крутила передо мной задом, вынимая из шкафа посуду. В другом конце коридора, в комнате – бубнил телевизор, пульсировал свет от экрана. Анна жила одна, по крайней мере, так говорила. Я не завидовал ей: напротив, такая жизнь казалась мне менее… выпуклой что ли. Словно в четырех непробиваемых стенах твой мир – заложник. Может, поэтому, то и дело, Анна вызывала меня к себе, размыкала мной свою замкнутую систему.

– А пирог где? – я наливаю в стаканы «оранж».

– Прости, не приготовила. Устала как собака. Вообще, собиралась уже спать. Ты время-то видел?

– Видел, – первый глоток – по горлу бежит холодная сладковатая жидкость. – Но ты приглашала.

– Рассчитывала, что не придешь, – говорит она очень серьезно, потом залпом проглатывает «оранж» и смеется.

После пяти стаканов мы перемещаемся в комнату. «Оранж» постепенно приводит нас в лежачее положение. Пялимся в телевизор. Включен любимый канал Анны – выделенная линия корпорации «Возрождение». Мы лежим на диване, она с одной стороны, я с другой, и смотрим ночной стрим: нам показывают будущее, для которого мы все так стараемся. Рвем задницу, если уж начистоту.

– Ты уже выбрал дом? – шепчет Анна слегка расшатавшимся голосом. Я поворачиваю к ней голову и вижу: юбка собралась складками и ползет к животу, оголив плотные, гладкие бедра.

– Нет.

– А я выбрала. – Анна смотрит на экран. – Сейчас, погоди, покажут… Вот этот. На два этажа с террасой. Как тебе?

– Ничего так.

– Я подала уже заявку. Сказали, рассмотрят и в следующем году, если одобрят, у меня будет бронь.

– Здорово.

– Многие не торопятся. Думают, что расчистка ещё не скоро закончится. А потом ещё восстановление почвы, строительство. Ты как думаешь, – Анна бросает на меня взгляд, – мы поживем ещё в новом мире? Или это так, для будущих поколений?

Я пожимаю плечами: не хочу расстраивать её своим безразличием.

– Потому что, если это так, то знаешь, – Анна закусывает губу, из оттопыренного выреза ко мне в руки рвется её левая грудь, – в гробу я видела эту работу.

Сам не знаю, почему, я двигаюсь к ней, да так лихо, что вот уже она передо мной, вплотную, горячит меня своим прерывистым дыханием.

– Слушай, – вдруг осмелев, я провожу ладонью по её волосам, заправляю прядку за ухо, прикасаюсь к коммуникатору, – а ты пробовала без него?

– Без кого?

– Без коммуникатора.

Анна сощуривает глаза, смотрит на меня пристально.

– Ты какой-то сегодня не такой.

– Давай снимем их. А?

Я уже запускаю палец в её ушную раковину, намереваюсь отковырнуть белую твердую пробку, заполнившую слуховой проход, но в последний момент Анна хватает мою руку и тянет вниз. Вместо уха, свободного и открытого, я ощущаю теплую мякоть её живота.

– Не хочешь, – смиряюсь я.

– Я же ни черта не пойму, глупенький, – успокаивает меня Анна, – и ты не поймешь.

– Может, и не надо понимать?

– Я люблю, – говорит Анна твердо, – когда всё понятно.

Нет так нет, я не настаиваю. Каждый волен выбирать степень свободы и приемлемую степень неизвестности. Как по мне, нет ничего сексуальнее, чем чистый голос в ушах. Жаль, что Анна на это не подпишется. Я пробовал намекать – хотя только сегодня так откровенен – но она ни в какую. Возможно, стоит вернуться к этому позже. Месяца через два-три. Сказать вскользь, что хотел бы узнать её звучание без примесей. Хотел бы, чтоб она знала мой голос. Так, тихой сапой, кто знает, может добьюсь от неё реальной обнаженки.

– Какой, говоришь, дом ты выбрала? – Я медленно вытягиваю руку из-под её ладони, ползу к прежнему месту, в противоположный угол дивана.

– Двухэтажный, с террасой, – расстроенно бухтит Анна.

Мы пялимся в телевизор, как будто он – наш медиатор. Её чувства отскакивают от гладкой поверхности экрана и прямиком ко мне. Я ловлю их, словно шарики, и раскладываю по карманам. То, что показывает телевизор, не слишком интересует меня.

А там – уютный видеоряд нашего будущего: восстановленная природа, продуманные до мелочей поселения, непыльная работа, культурная общность. Каждые полчаса – показ каталога домов, каждый месяц – акция. Сегодня по сниженным обязательствам предлагается дом на один этаж, без террасы, но с небольшой личной оранжереей на заднем дворе. Можно выращивать собственные баклажаны, выводить новые сорта томатов. Чтобы забронировать, нужно оформить заявку по месту работы, и, если всё гладко, с твоей зарплаты начнутся отчисления в счет грядущего благополучия. Я смотрю на Анну – она сделала выбор – но что её к этому подтолкнуло? Она отличный собиратель удачной специализации, у неё отдельная квартира, ей хватает на полную аренду, и не нужно ввязываться в преступные схемы купли-продажи отложенных материалов. Дом полная чаша, как пишут писатели в старых книжках. Но ей хочется думать о будущем. Даже если эти мысли ведут к ухудшению благосостояния сегодня. А думает ли она о прошлом? Может, это оно тащит её вперед?

Через неделю меня снова вызвали на дорос. Хавьер получил направление, расписался в журнале приема документов и дожидался меня в раздевалке, тревожно постукивая по железной дверце моего шкафчика. Я услышал стук прежде, чем увидел его смурное лицо.

– Не волнуйся, – выхватываю направление, смотрю дату – следующий вторник – и кладу на верхнюю полку шкафчика. – Это как бы продолжение разговора. Ничего особенного.

– Все в порядке?

– Конечно, – я киваю излишне уверенно, будь я на месте Хавьера, понял бы – ничего не в порядке. Я хотел вернуть папку – как засунул её под трусы в корзине, так и не доставал – но почему-то вся эта история меня настораживала.

– Допрос по тому же делу, насчет находки?

– Да.

– А второй раз зачем? Тебе говорили?

– Да, – снимаю штаны, натягиваю робу, а Хавьер всё не отходит.

– Если у тебя проблемы, не молчи. Мы же друзья.

– Меня предупреждали, что вызовут ещё раз, – сообщаю я, но не упоминаю папку – во-первых, мне запретили, во-вторых, я сам всю неделю пытался не думать о фотографиях, но мысль о скорой встрече с Эльзой почему-то внушает волнение. Словно я должен ей в чем-то отчитаться.

– Ладно, – Хавьер хлопает меня по плечу, – ждем тебя у выхода. Все остальные в сборе.

Хавьер уходит, а я сажусь на скамейку и, завязывая шнурки, думаю о том, что он сказал. «Мы же друзья». Почему-то теперь, как никогда раньше, я нуждаюсь в опоре. Не знаю, могу ли доверять Хавьеру. Он рассказывал мне про море, про жену и про детей. Но что я знаю о нем в действительности? А что он знает обо мне?

А что я – знаю о себе?