Прочь из моей головы

ГЛАВА 1. Розовый олеандр

Бывают такие люди – с голосами в голове. Некоторых сразу и не отличить от нормальных: ну, бормочут иногда себе под нос что-то невнятное или подолгу болтают по телефону в толпе… А присмотришься – и замечаешь, что мобильный выключен.

Это те, которые поумнее – или просто более везучие.

Если чужак поселяется в тебе ещё в детстве, когда многие абсурдные и ужасные вещи из-за недостатка опыта кажутся вполне естественными, то к такому соседу легко привыкнуть. Дальше – больше: ты путаешь его мысли со своими собственными, просишь советов… И здесь кроется главная опасность – ничего хорошего он по определению не подскажет. За примерами далеко ходить не надо. На прошлой неделе в университете прямо на занятиях повязали парня: он зарезал соседа, а заодно соседскую жену и двух котов. Якобы его попугай из зоомагазина подучил: скрипел из клетки день за днём – убей да убей, но только никто, кроме убийцы, никаких подначек не слышал.

Спросите, какое отношение имеют ко мне криминальные сводки? К счастью, пока никакого, но перспективы туманны и печальны, и с каждым днём я всё больше сомневаюсь в себе и в собственной способности адекватно мыслить.

Меня зовут Урсула Мажен, и вот уже пятнадцать лет я живу с голосами в голове.

«Вилка подойдёт. Прочная. Целься между костяшек».

Это Салли. Маньячка, социопатка и дальше по списку; с какой-то стати считает меня старшей сестрой – но, к счастью, заблуждается, ибо я единственный ребёнок в семье. У Салли эмоциональный диапазон кочерги, ну или там табуретки; нельзя не признать, что она по-своему заботится обо мне, только представления о заботе у неё… своеобразные.

«Да ла-адно, детка, не будь такой букой. Губы у неё ничего, и пальцы выглядят ловкими… Может, возьмём натурой?»

Вот и Йен проснулся.

С ним проблем больше. Во-первых, он мужчина. Во-вторых, кукушка у него съехала подальше, чем у Салли – он считает себя чародеем. В-третьих, у него неистощимый словарный запас… Ну, и самое раздражающее в Йене: симпатичными, смазливыми или соблазнительными в разной степени ему кажутся девяносто процентов разумного населения планеты.

«Натурой? Пальцы? Поняла. На кухне есть хороший нож».

«Я не это имею в виду, моя прелестная куколка. Мы говорим об удовольствиях. Наслаждения, понимаешь?»

«Тогда топор. На кухне есть…»

«О, Великий Хранитель! Ты вообще способна воспринимать слова длиннее пяти букв? Или шутки?»

– Заткнитесь, – буркнула я себе под нос, взбивая молоко.

Когда эти двое начинают спорить, головная боль обеспечена. Чёрт, если у меня раздвоение личности, могут эти самые личности хотя бы трещать не одновременно?

– Улла? Вы сердитесь?

Я машинально обернулась к, собственно, предмету спора. Анна заходила к нам, в «Нору», почти каждый день – кажется, преподавала тут рядышком, в университете, историю музыки. Вроде хорошая женщина, хотя и рассеянная немного, то в дождь без зонтика выйдет, то вообще в тапочках на работу отправится… Пальто её мне всегда нравились, у неё их штук пять было, все такие летящие, длинные, расклешённые.

Сейчас Анна мялась у стойки, отводя взгляд.

– Да. С корицей, как всегда?

Она кивнула.

– Спасибо… Ужасно неловко с кошельком получилось, простите. Надо было проверить до того, как заказывать. Я занесу деньги в обед, правда.

– Конечно, – улыбнулась я, надевая крышку на стаканчик. – Ваш капучино с корицей, на соевом молоке. Хорошего дня! – и шепнула в сторону: – Вот и никаких проблем. Утёрлись, придурки?

Йен фыркнул; Салли промолчала.

Замечательно начался день, да.

Вообще в «Норе» хорошо.

Здесь четыре круглых столика на двоих, длинная стойка с высокими стульями – общая зона, подоконники выстланы подушками так, что больше похожи на диваны – валяйся с ноутом, сколько хочешь, кайф же. Но мои любимые места – у стены, Йен их называет «услада эгоиста»: несколько пуфов, хаотично раскиданных на солидном расстоянии друг от друга, около каждого по нелепому треугольному столу, за которым даже парочке будет тесно. Я всегда беру самые ранние смены, с половины восьмого до половины второго, даже в выходные. Менеджер считает меня жаворонком – очень наивно с его стороны – и в целом держит за человека с причудами, что уже ближе к правде.

Секрет в том, что каждый раз эти два… две… в общем, голоса в голове поднимают меня ни свет ни заря.

Начинает Салли. Заводит пластинку: «Сестра, утро, сестра, утро, сестра, утро», – и повторяет до тех пор, пока я не выдираюсь из постели. В пять утра. В пять! Ну точно, садистка и социопатка. Потом начинается: разминка, растяжка, отжимания, пресс… Она заставила меня повесить в доме турник, Дино даже не поверил, когда я его попросила. Так и спросил: «Ты что, действительно заниматься будешь?»

А что поделать – пришлось.

Когда с меня семь потов сойдёт, Салли наконец затыкается, зато просыпается Йен. Ему за каким-то чёртом надо, чтобы я каждое утро валялась на полу в позе морской звезды минут по двадцать. Он не объясняет, зачем, говорит только: «Так нужно, сердце моё». Но, честно признаться, я этого даже жду, потому что он поёт. Ни слова не разобрать, но голос… Отдаётся где-то внутри, дрожит; кажется, что превращаешься в озеро, такое глубокое и холодное, что парадоксальным образом становится тепло. Потом замолкает и Йен, и тогда я иду в душ.

Тут моё благодушие заканчивается, потому что Йен комментирует всё, что видит.

Ему, кажется, нравится меня доводить.

Сволочь.

Потом я завтракаю и копаюсь в почте. Отвечаю только на самое срочное, письма из редакции в приоритете; потом выхожу и пешком иду три улицы – мимо мэрии, университета и музея фотографии. И – вуаля, я в «Норе».

Работа за стойкой – на самом деле так, развлечение и источник вдохновения заодно. Тут приятная публика, в основном студенты и профессора, но бывают и туристы, и государственные служащие – интересно угадывать, кто есть кто, по обрывкам разговоров. Коллеги привыкли, что я «болтаю с кофемашиной»; ну, фактически с Йеном и Салли, но выглядит всё вполне пристойно. После двух я перевоплощаюсь из баристы в клиента и оккупирую один из эгоистических столиков, чтобы заняться настоящей работой. У меня колонка в «Шери» и блог, называется «Спросите Куницу». Там дурацкая мультяшная физиономия на аватарке и двести тысяч подписчиков. Прямо скажем, не вершина славы, но очень даже неплохо; у меня нет особых талантов, просто повезло – я оказалась первой, кто начал окучивать эту делянку, вот и всё. Каждый может заглянуть и попросить у Куницы совета, а в нагрузку получить забавную историю из жизни, очередь забита на пару месяцев вперёд.

С историями иногда помогает Йен, тут-то его неиссякаемый словарный запас к месту, а удалять письма хейтеров под комментарии Салли даже прикольно. Словом жаловаться особо не на что.

Вот только одна проблема…

В восемь вечера мой рабочий день закончен. Казалось бы, свобода… но в десять я уже сплю без задних ног. Режим-с.

«Слушай, длинноносая нимфа только что экспроприировала кошелёк вон того красавчика. И я не думаю, что юноша придёт в экстаз, когда это обнаружит».

Я вздрогнула; иногда Йен ставил меня в тупик. С моего места не было видно тех двоих, о которых он говорил, их загораживала кофемашина. А ещё он никогда не врал – по крайней мере, на вранье мне его ни разу поймать не удалось… Так, и что же делать? Те двое и впрямь не похожи на парочку, а парень явно увлёкся своим телефоном, а про рюкзак забыл…

«Просто убей их».

Нет, Салли. Не пойдёт. Мы не убиваем людей. Мы – что? Правильно, наставляем их на путь истинный и поим кофе. И собираем истории. Без крови, ладно?

«Ладно…»

Йен не мог промолчать.

«Просто припугни её, пощекочи нервишки. На королеву криминала она не похожа. Думаю, бедный заплутавший ягнёночек с клептоманией».

Хм, а что… Вполне может прокатить.

Я поломала печенье на поднос для дегустации и обошла стойку. Покружила по кофейне, угощая немногочисленных ранних пташек, и только тогда приблизилась к парочке. Салли затрепетала; для неё жертва – всегда жертва, даже если мочить никого, вообще-то, не планируется.

– Угощайтесь, пожалуйста, – с улыбкой остановилась я около подоконника, где устроилась носатая девчонка и симпатичный клерк в очках. – Новинка в ассортименте, тыква и тёмный шоколад.

Парень взял кусочек, почти не глядя. А к девчонке я наклонилась и шепнула:

– Кажется, вы случайно перепутали кошельки. Верните, и гвардию я информировать не буду.

Её лицо надо было видеть. Она побагровела, потом схватилась за свою сумку, скосила глаза на соседа… А затем раз – и кошелёк плюхнулся на подушку рядом с рюкзаком парня, а сама девчонка дала дёру.

– Вы уронили, – произнесла я негромко, привлекая внимание очкастого. Он моргнул, неохотно отрываясь от телефона. – Осторожнее, не забывайте свои вещи.

– А… спасибо. Вроде же молнию застегнул…

«На брюках – может быть, самое дорогое защитил, хвалю. На всё остальное внимания не хватило. Ах, молодость, молодость, столько энтузиазма, но ни грана осмотрительности».

Я с подносом вернулась за стойку. Йен оказался прав. Не то чтобы у меня такие мелочи вызывали вопросы, всё же за десять лет можно и привыкнуть, но интересно, как вообще голос в голове, по сути, отросток моей же больной психики, мог заметить воровку сквозь кофемашину…

«Объяснение крайне простое, моя очаровательная тугодумка. Ты – медиум, а я на данный момент, увы, не вполне жив».

Ага, как же. Размечтался, уже поверила… Как будто не понимаю, что и так хожу по грани. Ещё немного – и приму то, что эти голоса действительно существуют не только в моей голове.

И тогда – привет, психушка.

– …у меня от этого тумана по спине мурашки.

Фраза прозвучала внезапно; не то близко, не то далеко – не поймёшь сразу, и тембр был приятный, вкрадчивый. Рука дрогнула, и вкладка пропала с экрана – вместе с недописанной статьёй для «Шери». Открывать текст снова не хотелось: стоило сделать паузу в работе, и сразу проступила за чадом вдохновения нудящая головная боль, захотелось пить, солёных орешков и в уборную – вот так, всё одновременно. Обычное дело: если слишком сосредоточиться на тексте, сигналы тела как будто перестают доходить до мозга, но зато потом… Я закрыла компьютер и потянулась, машинально оглядываясь в поисках того, кто меня отвлёк.

И – почти тут же наткнулась на ответный взгляд.

Незнакомец у стойки не входил в число постоянных клиентов; не то чтобы я и их всех знала поимённо, но этого бы запомнила точно – из-за длинного, лошадиного лица, импозантной седины в густых волосах и оранжевого плаща. Серьёзно, оранжевого – как рабочие спецовки. Мужчина трепался с Тони, баристой, но смотрел только на меня, и даже на расстоянии видно было, что глаза у него зелёные и… светятся?

Какого…

«Отвернись».

Йен никогда не приказывал; я никогда не подчинялась, не раздумывая.

За окном действительно был туман, такой густой, что даже ближайшие фонари расползались бесформенными желтоватыми пятнами света. Стекло запотело наполовину, снизу; капли воды сползали к раме, оставляя дорожки. В горле было сухо. Меня колотило. Салли помалкивала, но я всё отчётливей сознавала потенциал каждой вещи вокруг меня: тяжесть – если поднять, остроту – если разбить; внутри зудело от желания слегка ослабить застёжку металлических часов и сдвинуть их к костяшкам пальцев, сжать кулак и…

«Включи компьютер и допиши статью».

Да-да, спасибо за заботу, папочка.

«Мои мотивы далеки от отцовских, сладкая, и ты это знаешь лучше, чем кто-либо иной».

Заткнись, сделай одолжение?

Незнакомец продолжал на меня смотреть; головная боль стала почти невыносимой, даже глаза заслезились. Буквы расплывались перед глазами, и я не столько печатала, сколько исправляла. Выжала из себя одну фразу, потом почти прикончила вторую, когда давление наконец пропало. В почте висело двадцать четыре непрочитанных письма; напоминание от редактора, уведомления из блога, приглашение на распродажу, советы по продвижению… Голоса в голове помалкивали, но мне и без них было ясно, что надо затаиться, притвориться обычной. Я набрала номер отца, и мы проговорили минут пятнадцать, кажется, даже условились вместе выбрать подарок тёте Гэб в воскресенье…

«В субботу».

Спасибо, Салли, что бы мы все без тебя делали.

Тем временем незнакомец куда-то подевался, хотя его плащ продолжал висеть на спинке стула, лениво шевелясь на сквозняке. Я быстро собралась и проскользнула в уборную. Уже потом, сполоснув руки и лицо, разглядела себя в зеркале и ужаснулась: волосы едва ли не в колтун сбились, висок перепачкан клубничным джемом, тушь потекла… Это когда я так себя изуродовала? Пока и пыталась выдавить хоть фразу? Или ещё раньше, заработалась и ткнула пончиком мимо рта?

«Убила пончиком», – пошутила Салли бесцветно.

Меня пробило нервным смехом.

Какое-то время я пыталась гребнем разобрать на отдельные пряди воронье гнездо у себя на голове, но быстро стало ясно, что ничего не выйдет. Волосы мне достались папины – жёсткие, как проволока, чёрные и обычно гладкие… если не трогать их, да.

И подтёки эти зелёные под глазами… Может, тот чудик поэтому пялился?

«Сомневаюсь, моя готическая фея. На тот момент с лицом у тебя было всё в порядке. Будь мы в разных телах, я бы тебя не упустил, поверь».

Начинается… Кстати, странно, что Йен не назвал «хорошеньким» того незнакомца. Нет, конечно, лошадиные лица не в моём вкусе, но этот-то психопат никогда разборчивым не был.

«О, некоторые цветы лучше оставлять несорванными, ибо их смрад не стоит заполненной пустоты в гербарии».

И что это был за цветок? Ты ведь его узнал, Йен.

Он затянул с ответом – настолько, что я успела привести себя в порядок, попрощаться с Тони и в прямом смысле свалить в туман.

«Цветок одного со мной поля. Вот только моё положение сейчас не в пример более уязвимое».

В каком смысле, интересно…

Обычно я возвращалась домой не так уж поздно – в восемь часов народу на улице шлялось полно. Час пик, можно сказать. Студенты, ошалевшие от радости, что занятия кончились, одними своими воплями и гоготом могли распугать всю нечисть, преступность, а заодно и гвардию на три квартала вокруг. Сегодня шум особенно давил на уши; головная боль никак не желала отступать, несмотря на таблетку, потому что дышалось в тумане тяжело. Я свернула в проём между домами, где было потише, и Салли вдруг очнулась.

«Не ходи».

Ровный прежде голос пронизывало напряжение; похоже, не только меня случай с чудиком в оранжевом плаще выбил из колеи. Ничего, скоро мы доберёмся до дома, врубим какой-нибудь фильм, можно даже ужасы, и вся эта дрянь останется далеко-далеко.

Проход между домами давно должен был закончиться. Он вился, поворачивал снова и снова, а соседняя улица никак не показывалась. Спина опять взмокла; когда вдали послышался взрыв хохота, у меня чуть сердце не выскочило через рёбра, а оба голоса, как назло, заткнулись, хотя сейчас я бы не отказалась бы даже от идиотских комментариев Йена. Две кирпичные стены над головой точно накренились и не бились друг о друга лишь потому, что ватный туман не позволял.

…Это сон. Точно же, сон.

Когда переулок изверг меня, я чувствовала себя порядком пережёванной. Улица выглядела совершенно незнакомой – приземистое, скрюченное дерево, ржавые качели, взгромождённые друг на друга мусорные баки. Два драных кошака нежились на капоте припаркованной у подъезда машины – видимо, железки не успели ещё остыть.

От сердца отлегло: кто-то водит автомобили, кто-то нормальный, живой; наверное, просто голова закружилась в этом тумане, вот и я и проскочила нужную улицу…

Выход из двора был перегорожен решёткой со шлагбаумом. Дорога за ним, истыканная фонарями, шла прямо и прямо между домов, пока не терялась в тумане. И – ни одной открытой двери, ни одного горящего окна, даже форточки распахнутой.

«Пожалуй, такой исход был неизбежен. Фатум. А ведь я так обрадовался, когда понял, что ты не стремишься стать публичной персоной… Впрочем, работа за стойкой – тоже вид публичности».

Я не понимала, о чём говорит Йен, но мне это не нравилось. Коты на капоте прекратили вылизываться и напряглись; потом один юркнул под машину, а второй – за мусорные баки.

«Туда».

Спрятаться за помойкой? Салли, я всё понимаю, но от неё несёт, как…

Додумать я не успела, потому что совершенно отчётливо услышала в проходе между домами, из которого только что сама и вывалилась, шаги. Размашистые, торопливые, тяжёлые – и звонкие, точно подошвы были подбиты железом.

Кот за мусорным баком шипел и дёргал хвостом.

Может, позвонить в дверь? В любую квартиру, наугад? Попросить вызывать гвардию?

«Хватит метаться, солнце моё. Ты не сумеешь убежать – так прячься».

В горле у меня точно воздушный шарик надулся. Я прижала подмышкой сумку с ноутбуком и присела на корточки за машиной, за колесом, пригнула голову… Шаги приближались, металлический дребезг становился отчётливей. Сколько их, двое? Почему за мной? Из-за того, с лошадиным лицом?

Подкатила тошнота; я скрючилась на земле. Ничейный кот перетаптывался рядом, выгибая спину, и таращил глаза.

А потом из проулка показались двое.

Мне из-под машины видно было только их ноги в тяжёлых ботинках, размера этак пятидесятого. Брусчатка крошилась и трескалась под каблуками, как осенний ледок. Послышалось что-то вроде сопения или тихого присвиста, а потом неживой голос приказал:

– Там, за автомобилем. Выходи.

Я сжалась в комок.

«Пихни кота».

Советы Йена временами казались очень странными, но сегодня он просто бил рекорды. Хотя…

Лёгкий тычок в бок – и котяра серой молнией проскочил под машиной, едва не влетел в подбитые железом ботинки, вздыбил шерсть, попятился и драпанул к дереву. Через несколько секунд о его присутствии напоминало только неестественно плавное и размеренное, как маятник, покачивание ветвей. Изъеденные осенью листья медленно опускались на землю. Я затаила дыхание, пытаясь не думать, исчезнуть отсюда… Несколько секунд не происходило ничего, только сердце у меня таранило грудную клетку. А потом две пары ботинок развернулись и двинулись обратно к проходу между стенами, постепенно ускоряясь. Окованные металлом каблуки глубоко вгрызались в брусчатку, словно с каждым шагом два великана делались всё тяжелее и тяжелее. Но это было уже не так страшно; главное, что они удалялись – надо признать, что затея с котом имела смысл.

Сумка с ноутом, про которую я совершенно забыла, соскользнула с плеча и тюкнулась в брусчатку.

Глухо звякнула на дне связка ключей.

Двое в железных ботинках развернулись прямо на ходу, взметнув каблуками фонтаны каменной крошки, и зашагали обратно, расходясь под углом.

«Огибают машину, чтобы мы не сбежали… Умно, умно. Владелец этих кукол довольно умел».

Йен ещё трепал языком, но я не слышала; не могла. В висках стучало так, что все прочие звуки откатились назад, за невидимое стекло; щёки горели, ресницы практически слиплись от слёз. Время замедлилось – или это я начала воспринимать всё иначе?

Меня идут убивать.

…сейчас убьют-убьют-убьют…

Бежать?

Они быстрые. Шаг широкий. Не успею.

Ломануться в дверь? А если закрыто, что тогда?

Заговорить? Убедить, чтоб отпустили?

Позвать на помощь?

Заорать про пожар?

…чтоделатьчтоделатьчтоделать…

«Дай мне».

Нет, Салли, я не понимаю, что…

«ДАЙ МНЕ».

Мир вывернулся изнанкой; у каждой вещи был свой резерв; враг, который огибал машину справа, шёл немного быстрее, потому что был чуть легче, и в этом крылась уязвимость. Салли дышала совсем рядом, за плечом; я отступила, оставаясь на месте; она шагнула вперёд.

Мы поменялись местами.

…Салли не просто тренировала моё тело каждое утро – она подгоняла его под свои стандарты. Так, чтобы сейчас, не напрягаясь, скользнуть вокруг машины, поднырнуть под руку гиганту – боги и демоны, он правда оказался огромным, метра два ростом – и выскочить у него за спиной. Гигант начал разворачиваться, перенося тяжесть на правую ногу – и Салли заметила это, уловила момент уязвимости, дисбаланса; с её точки зрения враг вообще двигался чудовищно медленно и неуклюже. Она резко и сильно ударила ему каблуком по опорной ноге, по коленной чашечке сбоку.

Тот, второй, всё ещё огибал автомобиль с другой стороны и ничего не знал.

Гигант припал на одно колено и начал заваливаться – по инерции, на развороте, винтом. Салли крепко ухватила его кудлатую голову, напрягая руки так, чтоб крутануть её в противоположную сторону…

«Ты обещала!»

Голос Йена был страшным.

– Я помню, – спокойно ответила Салли. – Йен Лойероз, эту смерть посвящаю тебе.

И – свернула гиганту шею.

…я отключилась в какой-то неуловимый момент: вот раздался хруст, который не столько слышался, сколько ощущался, вот Йен захохотал, как безумный, вот в меня – в нас? – что-то хлынуло, и оно было ярким, горячим и нежным. А потом восприятие снова сделало финт. Меня выкинуло вовне – намного дальше, чем прежде, и я ощутила Салли рядом с собой, такую маленькую, холодную, колючую, как стальной чертополох. А моё тело, податливое, как пластилин, приняло новую форму – вытянулось вверх, раздалось в плечах…

– Наконец-то, – вздохнул Йен, стряхивая пепел с отворота своего рукава. – О, Великий Хранитель, наконец-то.

Он перешагнул через труп и вытянул руку вперёд, без труда ловя в ладонь лицо того, второго, более сильного, громоздкого, но менее увёртливого. Ростом Йен лишь немного ему уступал. Я слабо, приглушённо ощутила, как что-то горячее перетекло в мою… в его… в нашу руку прежде, чем враг осел кучей хрустящей глины и ржавого металла; и очень ярко – радость.

От эйфории Йен был практически пьян; его физическое состояние ощущалось приглушённо и до меня – точнее, до того сгустка сознания, которым я стала – доходило с запозданием. Точно во сне, когда ты по очереди действуешь от лица всех персонажей сюжета, но при этом чётко разделяешь себя – и их.

Вот только зыбкие фигуры из снов в реальности не существовали, являясь лишь порождением затуманенного разума, а Йен… Йен был настоящим.

Он неторопливо, со вкусом потянулся, жмурясь. Я видела и чувствовала его со всех сторон одновременно, словно выражение «ощупывать взглядом» перестало быть метафорой. Мягкость белого пальто из очень тонкой шерсти, и то, как плотно облегали ногу сапоги на небольшом каблуке, и нежность шёлкового платка, который ластился к шее… У Йена было приятное, одухотворённое лицо, тот самый слегка наивный изгиб полных губ, который так ценится у актёров в амплуа художников, поэтов и прочих людей искусства, не слишком обременённых моралью. Короткие волнистые волосы были чудовищного зефирно-розового цвета, а глаза… глаза оказались светлыми, яркими и совершенно дикими.

– Чудесные ощущения, – прошептал он и, прищёлкнув пальцами, материализовал для себя цилиндр, разом прибавляя ещё сантиметров двадцать к росту. – Жаль, что эффект временный, и придётся сделать рокировку через часок-другой, но не всё сразу. Дорогие мои, как вы смотрите на то, чтобы заняться серьёзным делом? Например… – и он сделал паузу, облизнув губы и закатив глаза – …вернуть моё настоящее тело.

Меня – даже в нынешнем неопределённом состоянии – продрало холодком. Не от манер Йена, нет, за столько лет можно и привыкнуть, и не от перспектив.

А от того, что я уже заранее была на всё согласна.

Мне стало тревожно; вместе с тревогой пришёл звон, состоящий, кажется, из сотен неприятных звуков, вселяющих смуту в разум. Вой пожарной сигнализации где-то неопределённо далеко; скрежет отросших ногтей по исчёрканной мелом грифельной доске; гадкий комариный зуд, переходящий в грозный гул пчелиного роя; визг шин; металлический дребезг огромного, сложного механизма; верещание стоматологического сверла… И здесь, в невесомости, неопределённости вне собственного тела, где я зависла, от этого звона было не скрыться. Мир вокруг на долю секунды стал болезненно чётким – со всех сторон разом ко мне ринулись иглы-образы, пронзили насквозь – а затем расплылся липким бесцветным туманом. В безотчётном стремлении спрятаться от накатившего ужаса я попыталась прижать ладони к ушам и зажмуриться, начисто забыв, что у меня сейчас нет ничего – ни рук, ни ушей, ни глаз…

…и вдруг меня окутала музыка.

Йен пропел всего несколько бессмысленных фраз на мёртвом языке – я знала, что они бессмысленны, потому что сейчас, в нынешнем моём состоянии чувства и знания Йена доносились до меня, хотя и приглушённо, как звуки работающего в соседней квартире телевизора поздней ночью – и тревожный звон утих. Меня накрыло спокойствие, странное, больше похожее на какой-то ментальный наркоз. Я понимала совершенно ясно, что должна была испытывать ужас, но ощущала только нечто вроде онемения.

«Значит, Йен Лойероз».

При всём многообразии вариантов я почему-то выбрала этот.

– Да, – ответил Йен, поправляя двумя пальцами и без того безупречный локон надо лбом. – Лойероз. Nerium oleander, олеандр обыкновенный, один из самых романтических рецептов заставить биться чаще, измучить и остановить глупое, доверчивое сердце.

За его словами стояло что-то… что-то большое, приторно-сладкое и ядовитое, больше всего похожее на застарелую ненависть к самому себе, перебродившую в вино. Наверное, в другой раз, в ином состоянии я бы уцепилась за это чувство, попыталась бы размотать ниточку знания… Но теперь лишь продолжала спрашивать по инерции то, что и так понимала.

«Псевдоним?»

Йен отчётливо скривился, сдвигая цилиндр на лоб, точно так мог спрятаться от моего взора.

– Не совсем. Как бы объяснить… Знаете, о юные дивы, у меня был один приятель, моряк, звали его Висельная Верёвка. Когда его спрашивали, откуда такая кличка, он многозначительно кивал на реи, но на самом деле прозвище ему дали портовые девки. Вот и здесь кое-кто хотел меня… уязвить. Но оскорбление прижилось и стало вторым именем.

«Кто? Девки?»

Салли наконец подала голос. И звучал он сыто.

Йен усмехнулся.

– Падшие среди них были тоже, хотя и в несколько ином смысле.

«Их можно убить?»

На его лицо набежала тень; со стороны я видела её – ощущала? – как вуаль, зыбкую, но скрывающую эмоции.

– Нет, моя кровожадная прелесть. Сейчас мы не можем, – ответил он с едва заметным сожалением. – Но когда-нибудь попробуем, о, да… – Йен обнажил в улыбке зубы. – Однажды я вернусь, чтобы проредить цветы Запретного Сада и задать пару вопросов садовникам. И, кстати, милые мои девочки, одного из них сегодня мы уже видели.

Яркий образ пробился сквозь пелену окутывающего меня равнодушия.

«Чудик в оранжевом плаще».

– Именно. И этих дуболомов, – Йен пошевелил мыском сапога полу шуршащего плаща одного из поверженных гигантов, – послал он. Крепкие ребята, к слову, хотя слеплены явно на скорую руку; скорее всего, у него талант кукольника. Подозреваю, что и каверну, – и Йен крутанулся на месте, раскинув руки, – тоже создал он. И я его не помню. Скорее всего, в садовники он пробился уже после моей… моего фиаско.

Йен хотел сказать «смерти», совершенно точно, однако в последний момент поправился. Я ничего не ощутила по этому поводу, только сделала себе заметку – подумать обо всём позже. Салли тоже затаилась; ей было слишком хорошо.

Но кое-что из сказанного меня заинтересовало даже сейчас, в оглушённом состоянии. Значит, эти исполины были не людьми, а чем-то вроде самоходных машин; как там, куклы? Вообще по описанию похоже на големов, но не мифических, а современных – из книг или фильмов. Информация попадалась противоречивая, но главное, что нигде големы не считались живыми, одушевлёнными существами.

Это успокаивало: значит, мы никого не убили.

– Не совсем так, – вмешался Йен и снова подцепил мыском край плаща одного из «големов». – Всё-таки кукольник вкладывает в своё творение часть собственной жизни и слепок с личности – либо подселяет дух животного, если хочет сохранить инкогнито. Отважусь предположить, мои юные и несведущие подруги, что наш кукольник использовал бродячих собак, потому его мальчики так легко взяли след. И каверна… – он задумчиво скрестил руки на груди, пробарабанил пальцами по локтям. – Каверны – пространственное эхо сильных чар, чаще всего они появляются на местах сражений. Скажем, на улице столкнулись плечами два чародея и не поделили упавший платок с инициалами прекрасной дамы, – усмехнулся Йен. – Слово за слово, и вот часть реального города разрушена, а столкновение чар породило призрачную улицу. Но готов спорить, что ещё вчера этой каверны не было.

Страх пробился даже сквозь охватившее меня онемение.

«Тот тип в оранжевом… кукольник знал обо мне? И о тебе с Салли? Он хотел нас убить?»

Йен пожал плечами.

– Не обязательно именно убить. Скорее, заманить в каверну и задержать до его прибытия, живыми или мёртвыми, без разницы. А он бы уже разобрался, что мы такое. Точнее, что ты такое, Урсула Мажен.

«И что теперь делать?»

– Сбить его со следа, – оскалился Йен снова. – Мы покинем каверну, и я её захлопну вместе с големами. Если сделать всё аккуратно, то он решит, что каверна потеряла стабильность и разрушилась сама. Да, пожалуй, так и поступим… одно мгновение только. Кис-кис-кис?

Он неожиданно присел на корточки и позвал тонким, приторно-ласковым голосом. Будь я кошкой, ни за что бы не вышла к такому подозрительному типу, однако здешние драные обитатели, вероятно, имели другой взгляд на жизнь. Сперва вылезла та, что пряталась за мусорными баками; чуть погодя с дерева спустилась вторая, которую мы использовали в коварных отвлекающих манёврах. Йен бесцеремонно сгрёб обеих и зашагал вниз по улице, щелчком пальцев откинув шлагбаум; кошки грелись под щегольским белым пальто и беспокойно ёрзали.

– Это, кстати, коты, – заметил себе под нос Йен, откидывая локон со лба. – Два мальчика с шикарными бубенцами. Не хочешь оставить себе?

Вот только очаровательных мальчиков в жизни мне и недостаёт.

«Спасибо, мне, пожалуй, хватит и тебя».

Он усмехнулся.

– Балансируй осторожнее – ещё немного, и я могу решить, что ты со мной флиртуешь, и тогда наши с тобой отношения лишатся того самого скромного очарования, которое отличает их от множества других связей… К слову, ты знаешь, где уязвимая точка этой каверны – и, впрочем, любой другой?

Я ощутила слабое раздражение.

«Нет. Откуда бы?»

Йен улыбнулся; коты завозились под пальто.

– Действительно. И это хорошо: у тебя теперь будет хороший повод почаще ко мне прислушиваться, сердце моё. Что же до уязвимой точки, то это как раз равновесие, баланс: одно крохотное зёрнышко – и каверна обрушится прежде, чем чары расцветут.

Продолжая говорить, он с усилием потёр друг о друга пальцы свободной руки, точно скатывая засохший пластилин, а затем, не оборачиваясь, щелчком отбросил получившийся комочек себе за спину. Тот заскакал по тротуару вверх, вверх, презрев законы физики, и с каждым прыжком вспыхивал всё ярче… А потом дома вдруг начали складываться, наезжать друг на друга, сминая, словно прогоревшую бумагу, то, что было между ними – дерево, припаркованную машину, сломанных кукол, мусорные баки, шлагбаум. Пространство искривлялось, предметы теряли форму и цвет, обращались в бурлящую массу, вздыбливались хищной волной и катились вниз, вниз по улице, пожирая остатки пейзажа. Я бы уже давно бросилась бежать сломя голову; Йен вышагивал себе, мурлыкал под нос незнакомую песенку и даже не думал торопиться, словно знал, когда именно каверна окончательно исчезнет.

Возможно, и правда знал.

В какой-то момент я почти стряхнула онемение и безразличие, почти набросилась на чародея, подталкивая его – моё? – тело вперёд. Но внезапно тошнотворный гул неуправляемого хаоса за его спиной стих, зато вернулись обычные городские звуки – музыка, стрёкот мотоциклетного двигателя, разговоры, собачий лай. Нахлынул оранжевый свет фонарей, резко стало теплее – и мы оказались посреди оживлённого бульвара, кажется, где-то в центре города, в двух кварталах от «Норы» и в четырёх – от моего дома.

Каверна была оглушающе тиха, удушающе пуста. На контрасте жизнь вокруг ощущалась кипящей, плотной, резкой. Я словно бы смешалась с влажным клочковатым туманом и растеклась по крышам, повисла на проводах, на ветках, на вертикальных решётчатых стендах, где уличные художники крепили свои работы; скользнула по булыжникам мостовой, отбитым каблуками, отполированным подошвами, провалилась в канализационную решётку, шарахаясь от смрада; впитала музыку, грохочущую в наушниках, шепчущую из кофеен, запуталась в чужих голосах, в дыхании, во взглядах… Я испугалась, прянула в сторону, распласталась по ярко освещённой афише – он, она, звероподобный монстр, много оружия, неон – и потерялась в ощущениях на долгую-долгую секунду, пока Йен не сделал свой первый длинный вдох в реальном мире.

Толпа обтекала высокого фрика в ослепительном белом пальто и цилиндре, как прокажённого, и только подростки стреляли глазами и шушукались.

– Ах-ха-а… – Глаза у него закатились от мучительного удовольствия. – Как же долго я этого ждал, Великий Хранитель…

Кошаки завозились у него за пазухой, немного сбивая градус пафоса, и Йен, бережно прижимая их к себе, зашагал по бульвару. Я держалась – если это можно так назвать – рядом, чувствуя ток его крови, как собственный; левое плечо у него было словно в паутине, тонкой, серебристой, холодной. Ощущалась она знакомо, хотя и странно… впрочем, всё сейчас казалось странным.

Салли?

Паутина вспыхнула; пожалуй, можно было трактовать это как радость.

«Ты меня видишь! Ты меня видишь!»

– Я бы на твоём месте пока поменьше глазел по сторонам, Урсула, – негромко произнёс Йен и улыбнулся скучающей над лотком торговке мороженым. – Сконцентрируй своё внимание на мне, иначе домой мы благополучно в этом виде не доберёмся.

Во мне шевельнулись отголоски прежних привычек – не слушать голосов в голове, не подчиняться им… Но сейчас голосом была именно я.

Парадокс.

– Ты не «голос» и не бродячий дух, – возразил Йен, ускоряя шаг. Я смутно ощущала его желания; ему хотелось зайти во все кофейни по очереди, а лучше – в пабы, прикоснуться к белобрысой красотке в резаных джинсах, а может, и к её парню, рассмеяться до хрипоты, натворить глупостей и запустить в небо фейерверк в виде осыпающихся цветов олеандра. – Как ни печально признавать это, но гости в твоём теле мы с Салли, а истинная хозяйка – ты, даже если пока шок не позволяет тебе осознать своё положение.

Положение?..

– Ты – медиум, – повторил Йен спокойно то, что не раз говорил до этого, но впервые я услышала его по-настоящему. – Таких, как ты, называют лантернами. «О, каменная клетка, приют для множества огней…» – добавил он, явно цитируя кого-то. – Не дай нам погаснуть, Урсула. А я смогу защитить тебя не только от дрянных глиняных кукол.

Он сказал это так, что у меня защемило несуществующее сердце, и в несуществующем горле встал ком.

«Я… попробую».

– Никто бы в моём положении не осмелился бы просить о большем, но я попрошу, – вкрадчиво ответил Йен. Женщина, проходившая мимо, рефлекторно обернулась; он улыбнулся, лаская её взглядом, и она, побурев от смущения, ускорила шаг. – Не пробуй. Сделай это. Кто, если не ты? Ты прекрасна, Урсула Мажен, и ты нужна мне.

Йен двинулся вниз по улице – сияющая белая фигура, слишком холодная и яркая для сырой брусчатки, вязкого тумана и грязновато-оранжевых фонарей. Не человек, а призрак, не принадлежащий миру живых…

Впрочем, так и ведь и было.

Он мёртв.

Это осознание резануло глубоко; где-то внутри моего существа словно образовалась кровоточащая рана.

«Я не знаю, как тебе помочь».

– Не торопи события. Позже я расскажу, что делать.

Серебряная паутина у него на плече; влажный блеск брусчатки под ногами, фантики, серпантин и окурки; россыпь фрагментов, чужих лиц – растерянная улыбка, взгляд искоса, выгнутая бровь, размазанная помада, щётка усов над потрескавшимися губами… Многоликий кадавр, монстр, сшитый из лоскутов; тысячерукий, жадный, робкий. Йена не просто замечали; его жаждали, не заполучить – так хотя бы прикоснуться, облизать взглядом. В этом едином порыве было что-то неестественное, искусственно возбуждённое.

Я вгляделась.

Моё нынешнее восприятие отличалось от человеческого. Некоторые близкие предметы выглядели размытыми, в то время как в капле влаги на вывеске бара далеко впереди легко было различить и отражение фонаря, и объявления, наклеенные на него, и разводы размокших чернил, и волокна бумаги… А потом словно прокрутилась труба калейдоскопа, сместился фокус. Это было всё то же место – но одновременно совсем другое. В проулках клубились тени, в тенях тлели очаги света, крошечные и точно живые. Мужчина раздавал листовки новой пиццерии, а из-под куртки у него торчал хвост, чешуйчатый и тонкий, словно кабель в стальной оплётке; из чердачного окна вниз на улицу пялились три здоровенных голубых глаза, каждый по метру в диаметре.

А от Йена волнами расходился розовый туман, дурманный, сладкий.

«Ты… ты нарочно их внимание привлекаешь, да?»

– Милая, я рождён для того, чтобы находиться в центре внимания, – мурлыкнул он, придерживая котов под пальто – только любопытные морды и торчали над белым лацканом. – И сейчас его даже слишком мало… О, вот это уже то, что нужно.

Салли вдруг хихикнула – серебристая паутина пошла рябью. Похоже, она уже догадалась, чего он хочет. А я даже не разглядела, почувствовала там, внизу улицы, у перекрёстка, оживлённую толпу; Йен прошёл её насквозь, разрезал, как лезвие – натянутую ткань, успев мимоходом потрепать какую-то кудлатую беспокойную голову и отвесить по чьей-то лысине звонкий щелчок. И – выскочил в белый круг направленного света, под лампы, высокий и странный. Милая рыжая девчонка с микрофоном замолчала на полуфразе: «Прямо сейчас, из этих дверей…». Оператор застыл, стиснутый розовым дурманом со всех сторон, как подушками.

Толпа зевак сначала качнулась вовне, расширяя круг, в едином инстинктивном порыве… а затем сгрудилась ещё сильнее, плотнее; замелькали вспышки, волной накатили шепотки.

Улыбка Йена стала откровенно паскудной.

– Пользуясь случаем, хочу передать привет тем, кто меня знает. – Клишированная фраза не вязалась с тоном, томным до похабности. – Я вернулся, мои очаровательные неверные друзья. Берегите задницы.

…наверное, дурман добрался и до меня, потому что внезапно я тоже ощутила это – волнение, предвкушение, истому…

«И шеи».

Да. Салли всегда отличалась здравомыслием.

Наваждение щёлкнуло, как лёд в тёплой газировке, пошло трещинами. А Йен расхохотался, ничуть не смущаясь ни вспышек, ни взглядов, наклонился к корреспондентке – мягкие губы, мятная жвачка, отражение в остекленевших глазах – и отстранился, ласково проводя ладонью по рыжим волосам. Когда он развернулся и пошёл прочь, никто не сумел ни остановить его, ни преградить дорогу. Девчонка с микрофоном застыла, кончиками пальцев прикасаясь к губам; за ухом у неё горел ярко-розовый цветок со сладким запахом.

Олеандр.

– А теперь – тактическое отступление, – весело произнёс Йен, ныряя в переулок. Белое пальто побурело, слилось с фоном, коты беспокойно завозились, прячась поглубже. – Если интуиция меня не обманывает, а она всегда была моей сильной стороной, девочки, то скоро здесь будет довольно людно.

Мы углубились в хитросплетения ходов между старинными домами. Через некоторое время звуки большой улицы снова отрезало, словно стеклянным колпаком, а небо засияло бледным сиреневым светом.

«Каверна?»

– Очень удобно – можно пройти, не оставив следов. Вот эта, например, очень старая, ей века три, не меньше. И мало кто решится срезать через неё путь.

Я хотела спросить почему, но как раз пока он договаривал, поперёк прохода вывалилось щупальце цвета варёного мяса. Йен по-кошачьи брезгливо дёрнул уголком рта.

«Эта штука… опасна?»

– Для меня – нет, – вздохнул он, по-простому перешагивая щупальце. Оно дрыгнулось, как желе, но агрессии не проявило. – Скажем так, мы друг другом взаимно пренебрегаем, ибо удовлетворение от предполагаемой победы не стоит неизбежных убытков. Меня, знаешь ли, не так легко переварить. Но другие, не столь ядовитые цветы этот паразит с наслаждением пожирает… А вот и наша станция.

Брусчатка под ногами действительно двинулась, как подножка вагона, и Йен спрыгнул с неё – аккурат на улицу неподалёку от моего дома. Я узнала кондитерскую, уже почему-то закрытую, и круглосуточную пиццерию на другой стороне – практически пустую.

– Временная лакуна. Многие древние каверны грешат этим. Зло, когда ты спешишь, и благо – когда нужно срочно исчезнуть на несколько часов. Бесследно, – с усмешкой добавил он.

Я не придумала, что ответить; пожалуй, мне было уже всё равно – слишком много впечатлений, событий и знаний.

Мы беспрепятственно пересекли улицу, прошли через арку и через двор, почти неузнаваемый ночью. Дверь подъезда Йен открыл моей карточкой, поднялся по лестнице, игнорируя лифт, и примерно посередине, между десятым и одиннадцатым этажами, высадил котов.

– Ну же, мальчики, – ласково упрекнул он их. Серый кот вытирался о его сапоги; второй, с рваным ухом, просто пялился глазами-плошками, душераздирающе и печально. – Я не могу вас взять. Это не мой дом.

Да он просто сама скромность – не претендует на мою квартиру, только на голову.

Последнюю мысль Йен то ли не услышал, то ли проигнорировал. Кошаки так и остались – обживать лестницу, а он буквально взлетел наверх, едва касаясь ступеней, картой отомкнул замок и замер, втягивая ноздрями воздух. Меня волной окатили чужие чувства, более ярко, чем раньше – неуверенность, сожаление, печаль, страх.

– Часа полтора у нас ещё есть. Ты ведь не против, если мы сделаем рокировку чуть попозже, сердце моё? – спросил он неожиданно тихо.

Не было нужды объяснять почему.

Он изголодался по жизни. Не столько по плотским удовольствиям, которые вспоминал по поводу и без, сколько по самому ощущению бытия. Любые прикосновения, запахи, перепады температур – всё вызвало острый отклик. Салли хватило нескольких секунд, чтобы надышаться, она выполнила задачу и хладнокровно отступила, когда понадобилось.

Йен медлил.

«Только если немного, – разрешила я. – И никакой выпивки. Есть подозрение, что раз тело моё, похмелье тоже будет моим».

– Проницательно, – усмехнулся он. – Но, пожалуй, и для меня тоже вино будет излишним. Я и так пьян.

«Эй, где ты у меня видел вино?»

– И тем более коньяк. Кстати, я говорил, что у этого юноши, Дино, исключительно дурной вкус? Совершенно не умеет выбирать подарки, бедный котёночек.

Отшучиваясь, Йен успел пристроить мою сумку с ноутбуком на вешалке, стянуть и бросить посреди коридора сапоги, пальто, цилиндр и перчатки. Его путь на кухню был отмечен на полу рубашкой, жилетом и брюками – и тут я пожалела, что не могу ни зажмуриться, ни отвернуться, потому что нижнее бельё чокнутый чародей, видимо, принципиально не признавал.

«Ты…»

– Ханжа, – вздохнул он, накидывая на плечи шёлковый халат. У меня такого не водилось точно, даже в те времена, когда я надеялась, что с Дино у нас что-то получится. – Я думал, что успел поработать с твоим чувством прекрасного.

Да уж, вот бы ещё кто-то поработал с твоим чувством меры… Голубой фон, красные птицы – неужели такое правда кому-то нравится?

«Откуда берутся все эти безумные тряпки, кстати?»

– О, Великий Хранитель, я не желаю слышать упрёки от женщины, которая не подозревает о существовании каких-либо цветов, кроме чёрного, – закатил он глаза. Но всё-таки ответил на вопрос: – Это чары. Вещество можно взять из каверны или собрать понемногу вокруг себя, а затем остаётся лишь его трансформировать.

«С телом то же самое?»

– Почти, – уклончиво ответил он. – Первое, чему учатся чародеи – управлять своим собственным телом. Сейчас я некоторым образом в гостях, и контроль, увы, не совершенен. Поэтому не переживай, моя отрада: как только произойдёт рокировка, твой облик станет прежним. Хотя несколько розовых прядей тебе бы только добавили пикантности, если ты хочешь знать моё мнение.

«Спасибо, обойдусь. С чувством прекрасного, как мы уже выяснили, у меня не очень».

На моей кухне Йен хозяйничал, как на своей собственной. Когда он выудил из недр шкафа медный ковшик, я даже удивилась, потому что уверена была, что оставила его в старых апартаментах. Тактильные ощущения доносились до меня хуже, чем ольфакторные; аромат какао из открытой банки на несколько секунд перебил остальные впечатления. А уж когда он выдвинул ящик со специями…

«Почему… запахи…»

Я не смогла точно сформулировать, что меня смутило, однако Йен понял.

– Благовония не зря приносили в жертву богам. Не всякие ароматы достигают тонких планов, но курения, изысканная пища, цветы и фрукты, кровь, кости и пряности – почти всегда, – ответил он, помешивая горячий шоколад. Судя по количеству сахара и сливок, это была диабетическая бомба. – Что ж, раз твоя чувствительность обострилась, значит, времени у меня не столь много.

Кроме обострившегося чутья, было ещё кое-что, вызывающее беспокойство. Моя квартира выглядела слишком пустой: снаружи, на улице, повсюду шныряли тени и маленькие холодные комки света. Некоторые, особенно наглые, увивались вокруг людей, другие наоборот забивались в щели, а тут царила почти стерильная чистота. Но серебристая паутина, точнее, Салли, наоборот разгорелась ярче, словно перестала прятаться в родных стенах. Сейчас на обнажённом плече Йена она напоминала экзотическую татуировку…

Обнажённом?

– Пожалей меня, солнце, я мечтал об этом почти пятьдесят лет, – вздохнул он, погружаясь в наполненную тёплой водой ванну. – Посмотри, сколько пены – всё ради того, чтобы не смущать твою целомудренность. Может, позволишь мне одно маленькое безвредное удовольствие перед рокировкой?

Я задумалась. В таком контексте просьба действительно звучала невинно. Хотя, зная Йена…

– Вот и чудесно, – пробормотал он, откидываясь на бортик, и подманил к себе пальцем чашку с горячим шоколадом. – Как ты заметила, наверное, я немного сибарит. И пятьдесят лет без плотских радостей – это излишне жестокое испытание.

Волосы от влаги стали виться сильнее и потемнели; лицо наконец расслабилось, черты смягчились, особенно когда он прикрыл глаза. Ресницы у него оказались тоже розовыми и длинными, точно у куклы; ошмётки пены медленно таяли на груди; ноги он вытянул и запрокинул на противоположный край, потому что ванна была рассчитана на мой рост, а не его… И не то чтобы я в своей жизни видела много голых мужских ног, всё-таки климат нас не балует, но сейчас передо мной были определённо самые красивые.

«Чародеи меняют тело по своему усмотрению, говоришь… Ты точно себе не польстил?»

Йен растерянно моргнул – кажется, он действительно едва не задремал, а не просто расслабился – и зачем-то разогнал пену на воде.

– Всё как было, вроде бы, – откликнулся он заторможенно, косясь в водяное окошко. – И, кстати… ты ведь не будешь против… я ведь только немного…

Я не поняла, о чём он говорит. И не понимала до тех пор, пока он не погрузил руку под воду, провёл по животу и ниже – а потом осознание захлестнуло меня, как ледяная волна в заливе.

«Йен, нет!»

Не послушается, догадалась я. Потому что хочет; потому что удержаться невозможно, и неизвестно, когда ещё будет шанс…

Я испугалась. Запаниковала.

Приступ страха был резким и ярким, как электрический разряд; он пронзил и встряхнул нас обоих. Глаза Йена, такие светлые и жуткие, вдруг оказались совсем близко, а потом наступила полнейшая дезориентация. Ни ощущений, ни звуков, ни-че-го.

И вдруг я очнулась в ванне.

Кружка с шоколадом грохнулась на кафель и разлетелась вдребезги. Вода была даже слишком горячей, но меня знобило – от ужаса, от усталости, от переизбытка впечатлений… С дурацким тонким всхлипом я подтянула колени к подбородку и уткнулась в них лицом. Пена лопалась и щекотала кожу.

Дрожь меня колотила такая, что вода выплёскивалась на пол.

Кажется, это и называется – терять контроль над собственной жизнью.

Они замолчали. Одновременно. Как сговорились, что ли…

Пока я давилась в ванне слезами, и после, когда сгребала осколки, вытирала пол, подбирала разбросанные по квартире шмотки – ни одного замечания. Даже похабный красно-голубой халат – сел на меня как влитой, кстати – не удостоился ни одного комментария, хотя это была, надо признать, откровенная провокация с моей стороны.

От халата пахло Йеном. Совершенно реальный запах чистого разгорячённого тела, а ещё незнакомых сладких цветов, ни на что не похожих; сандал, миндаль, горечь в глубине…

Олеандр?..

Безумие какое-то.

Впрочем, может, я и правда свихнулась, начала путать вымысел с реальностью. Каверны, садовники и куклы… На реальность это походило меньше всего. Но цилиндр из белого фетра был таким реальным, даже ткань немного отсырела после скитаний по туманам и пропиталась автомобильной гарью. Остальные вещи лежали теперь в глубине самого нижнего ящика комода, надёжно спрятанные под ворохом зимних шапок и шарфов, а вот этот дурацкий анахронизм, прямиком из джентльменской эпохи, мозолил глаза на кухонном столе, рядом с ноутбуком, к счастью, целым после всех приключений.

Со стоном я уткнулась в собственные ладони.

Стрелки часов подбирались к двум пополуночи. Если так пойдёт дальше, то ложиться спать мне и не придётся – к восьми уже пора собираться в «Нору»; лениво трепыхнулась мысль: может, написать Тони и соврать, что заболела? Хотя, наверно, так будет даже хуже. В одиночестве у меня точно съедет крыша, не из-за голосов, так из-за попыток разобраться во всём, а за стойкой голова обычно занята заказами – капучино, латте, флэт уайт, на соевом молоке, на миндальном, с сиропом, со сливками, без кофеина… Ассоциативный ряд предсказуемо вырулил к горячему шоколаду, оттуда – к Йену, ванне и остальному, и голову буквально сдавило болью.

– Хватит, – пробормотала я. Встала, шатаясь, подошла к холодильнику, вытащила упаковку таблеток из прозрачного контейнера в дверце. – Хватит, больше не могу. Не могу.

Руки дрожали, и извлечь лекарство из блистера получилось не сразу. Зато потом таблетки выскочили сразу из двух соседних ячеек, запрыгали по столешнице. Звук показался забавным, и с каким-то остервенением я принялась выдавливать остальные.

«Урсула, хватит. Ты же не собираешься?..»

Йен не договорил – умолк. Я тяжело оперлась на стол; кухня закружилась вокруг меня, горло перехватило.

– А если собираюсь – то что? Что ты сделаешь? – Глаза снова жгло; щекам было горячо и мокро. – Тебе вообще какое дело?

Он не ответил.

– Знаешь… иди ты.

А в следующую секунду я ощутила тепло на своих плечах – и тяжесть. Вздрогнула, подняла взгляд – но в тёмном оконном стекле отражалась только худая черноволосая женщина в ярком халате, одна посреди огромной светлой кухни.

«Урсула, прости. Но я существую, и Салли тоже, и тебе придётся жить с этим».

– Так себе утешение, – выдохнула я. На самом деле мне полегчало. Головная боль никуда не делась, и дурнота тоже, но руки хотя бы не тряслись. – Не переживай. Справлюсь. Таблетки и крыши мы уже проходили, урок я усвоила. Честно. Просто мне бы сейчас заснуть, а без снотворного…

Йен, кажется, улыбнулся.

«Ты заснёшь и без лекарств, поверь мне. Умой лицо холодной водой и ложись в постель».

Я послушалась беспрекословно, как марионетка. Не верила до последнего момента, что смогу расслабиться, но стоило забраться под одеяло, прижаться к прохладной наволочке щекой – и снова нахлынула призрачная тяжесть, приятная и тёплая. Потом прямо внутри меня, вклиниваясь в хаос, в белый шум, зазвучала песня, тихая, немного гортанная, с трудноразличимыми словами. Йен снова пел, но не ради загадочных чародейских целей, а для меня.

Просто красивый голос в моей голове; только мой.

Сон навалился почти сразу.

ГЛАВА 2, часть 1. Миндаль и плющ

«Сестра, утро, сестра, утро, сестра, утро…»

Будильник из Салли получился на редкость однообразный.

– Встаю, встаю, – пробормотала я, переворачиваясь на другой бок. – Ну почему нельзя хотя бы раз встать попозже?

Вопрос был риторический, но Салли отчего-то замолчала. А когда подала голос снова, он звучал немного обиженно.

«Уже попозже».

Это что, упрёк? От моей персональной говорящей морозильной камеры? Я так удивилась, что даже глаза открыла.

На туалетном столике красовался пижонский белый цилиндр.

– Твою мать!

Я вспомнила. Анну в её умопомрачительном пальто, потом неудачливую воровку, и – по экспоненте – странного типа в апельсиновом плаще, и глиняных кукол, и каверну, и внетелесный опыт, и… и Йена. У меня вырвался глухой стон; голову снова как тисками сдавило, хотя это было лишь слабое эхо вчерашнего приступа. Мышцы тоже отзывались на каждое движение тягостным ноющим ощущением, видимо, реагируя на перегрузки, которые устроила моему телу сначала Салли, а потом… потом этот аморальный чародей.

«Итак, солнце моё, ты уже смирилась с нашим существованием? Или, вернее сказать, сосуществованием…»

Лёгок на помине.

– Предпочитаю шизофрению, – огрызнулась я. – С врачами хотя бы можно договориться.

Йен усмехнулся.

«О, поверь, я тоже очень сговорчивый. Главное – подобрать правильный ключ».

Спасибо, как-нибудь обойдусь.

«Сестра, тренировки, – поскреблась изнутри черепной коробки Салли. Подумала, добавила твёрдо: – Нужно».

Честно, я готова была в кои-то веки побороться за здоровый утренний сон, но тут до меня дошло, что на улице слишком шумно для пяти утра – и светло. Чёрные гардины из плотного сукна и двойные оконные стёкла отсекали спальню от городской суеты, но не полностью же; гул двигателей на проспекте через двор, музыка в пиццерии, голоса, собачий лай, скрип качелей, отдаляющийся вой сирены – урбанистический прибой, звуки, настолько привычные, что днём почти незаметные для уха…

Но не задолго до позднего зимнего рассвета, когда совы-трудоголики уже свалились от усталости, а жаворонки-трудоголики ещё не очнулись.

Резким движением я распахнула гардины и на секунду зажмурилась – свет резанул по глазам. Шпили далёких футуристических небоскрёбов впивались в небо, зеленовато-синее, как аквариумное стекло; ошмётки облаков раскидало к горизонту, изрезанному высотками. Пиццерия внизу, во дворе, оказалась забита до отказа – свободных столиков почти не было видно через стеклянную крышу. Прямо напротив подъездной аллеи стояла красная машина с открытым капотом, и смуглая женщина в объёмном пальто болтала по мобильному, яростно жестикулируя разводным ключом. Мы, насколько помню, были почти соседками – она жила двумя этажами ниже, на семнадцатом, такая темпераментная красотка с примесью южных корней, полностью во вкусе Йена…

«На шестнадцатом».

Спасибо, Салли. Не то чтобы это было важно, конечно.

«Тренировка, – напомнила она флегматично. – Поздно».

У меня аж скулы свело.

– Ну да, ну да… Уже поняла, что поздно. Осталось посмотреть, насколько.

Телефон обнаружился под белым цилиндром. Я провела пальцем по экрану и недоверчиво моргнула.

Девять двадцать три. Моя смена в «Норе» начинается в восемь. Я проспала работу и… и… так, а почему ни одного звонка от Тони до сих пор? Не припомню, чтобы он когда-то отличался лояльностью к прогульщикам, тем более в горячие утренние часы. В прошлый раз у меня уже в пять минут девятого было десятка полтора пропущенных.

В груди похолодело. Тот тип в оранжевом, он же вчера болтал с ним…

Ноги подкосились; пришлось опуститься обратно на кровать. В адресной книжке номер Тони Брауна был в самом верху; я долистала до него, занесла палец над строкой, но руку вдруг свело аж до локтя.

«Не надо», – попросила Салли.

Меня прошибло потом; всего на мгновение потерять контроль над своим телом, но… но раньше такого не происходило. Получается, теперь они могут вмешаться в любой момент? Перехватить управление? Или… или вытолкнуть меня из собственной головы?

В ушах зазвенело.

«Успокойся, Урсула. Салли поступила не вполне уважительно, однако у неё были на то причины».

– Какие? – хрипло выдохнула я. Отложила телефон, провела ладонями по лицу – руки дрожали.

«Ловушка», – лаконично отозвалась Салли.

В первую секунду это не прояснило ровным счётом ничего, но потом меня как озарило.

– Ты хочешь сказать, что тот ублюдок в оранжевом плаще мог прицепиться к Тони?

Вместо неё ответил Йен, тем самым мягким, усыпляющим тоном, каким разговаривают с перепуганными зверьками.

«Вполне возможно. У чародеев есть способы узнавать правду, но ты была достаточно осторожна, чтобы не оставлять следов. Так что наш кукольник, кем бы он ни был, может рассчитывать лишь на то, что ты сама, подобно летящей на огонь бабочке, впорхнёшь в его западню».

Как ни странно, пульс у меня замедлился, и гул крови в ушах затих.

Йен был прав.

Я не оставляла в «Норе» никаких личных данных – ни адреса, ни страховой карты. Формально на моей ставке работал Тони, и зарплату мне выносили в конверте; не то чтобы это было законной практикой, но многие студенты поступали так, чтобы сэкономить на налогах и не спалиться перед деканатом, потому что подрабатывать разрешали только тем, кто сдавал промежуточные выше, чем на восемьдесят пять баллов. Рисковали, конечно – менеджер мог присвоить себе зарплату… Меня это волновало мало: приносил деньги блог, а кофейня была просто источником впечатлений, исходным материалом для статей.

Полузаконную схему мы в своё время выбрали, чтобы сохранить в тайне личность Куницы, моего альтер-эго из блога. Завелась у меня тогда парочка настойчивых хейтеров, а Салли всегда потакала любым проявлениям паранойи... Кто бы мог подумать, что это пригодится теперь.

– Значит, в «Нору» сейчас лучше не соваться? – спросила я вслух.

«Почему же. Можно и заглянуть, только подготовиться сначала. Я люблю делать сюрпризы, люди так забавно реагируют».

Мне почти что наяву привиделась улыбка Йена.

– Ну, ладно. Предположим, – согласилась я. – Кстати, если тот урод в оранжевом правда надавил на Тони, почему он не заставил его позвонить мне?

«Чтобы не спугнуть, – ответила Салли. И, после паузы, добавила, поясняя: – Голос меняется, когда больно. Интонации другие. Если сломить волю – тоже. Подозрительно».

Это оказалась самая длинная речь, которую она произнесла с момента своего появления в моей голове. Лучше бы и дальше помалкивала, если честно; представлять Тони в пыточной камере – или в лаборатории с холодным синим светом, или где там чародеи вершат свои тёмные делишки – было физически неприятно. Не то чтобы мы дружили, но…

Я сглотнула.

– Всё по-настоящему, да?

«Придётся привыкнуть, – безжалостно откликнулся Йен. – В Запретном Саду выживает сильнейший, а ты уже часть Сада, мой прекрасный цветок, Урсула Мажен. И да, Салли права. Кем бы ни был кукольник, он весьма осторожен. Полагаю, он успел разглядеть тебя достаточно, чтобы понять: второй попытки может и не быть. Единственная связь между тобой и кофейней, где пересеклись ваши пути, это телефонный номер в книжке у Тони Брауна. Одна осечка – и нить оборвётся».

– Чародеи ещё не научились отслеживать местоположение абонента по номеру? – не удержалась я от шпильки.

Йен внутри моей головы рассмеялся, и у меня кожа покрылась мурашками, как на сквозняке.

«Научились. Но творить туманные чары научились гораздо раньше. Ты ведь не думаешь, что я пою по утрам исключительно потому, что люблю звук своего голоса?»

– А что, не так? – хмыкнула я.

«О, Урсула, ты же не можешь настолько плохо обо мне…»

Фраза буквально сочилась невысказанной угрозой.

– Тренировка, – в переносном смысле спряталась я за спину Салли. – Уже поздно, а мы ещё не разминались.

Ляпнуть-то ляпнула, выполнить оказалось сложнее. Передвигаться по квартире ещё кое-как получалось, но стоило поднапрячься чуть посильнее – и сразу хотелось выть в голос. Привычная растяжка больше напоминала экзекуцию на дыбе, причём я была одновременно в роли и ведьмы, и инквизитора. Салли пробыла в моём теле всего несколько секунд, но умудрилась убить его в хлам; немножко попрыгала, покрутилась на месте и свернула шею глиняной кукле, никаких тебе замороченных секретных супер-техник – а ощущения как после марафона. Или там драки стульями в баре… И все мои многолетние тренировки по утрам, как выяснилось, не особенно-то помогли в экстремальной ситуации.

«Терпи. Надо».

– Нахрена? – процедила я сакральный вопрос сквозь зубы, подтягиваясь.

Ладони взмокли, турник скользил; больше всего болели почему-то мышцы спины.

«Чтобы убежать, если опасность, – откликнулась Салли с запинкой. – Если не размяться, боль помешает двигаться».

В тихом, почти бесцветном ответе мне послышалось сожаление. Сначала я не поняла почему, потом прокрутила в голове события последних суток, потом наш короткий диалог – и сообразила.

– Ты больше не хочешь драться в моём теле.

На сей раз она тянула с ответом дольше, почти до самого конца тренировки; одежду на мне уже выжимать было можно, но тянущая боль действительно отступила.

«Хочу. Не могу. Перегрузки. Обычное тело слабее моего».

– Обычное?

Я утрамбовала спортивный костюм в переполненную корзину – давно надо было запустить стирку, но руки не доходили – и шагнула под душ.

«Человеческое».

Прохладная вода, тёплая, снова прохладная… И – ледяная. Верти – не верти вентиль, реакции никакой; видимо, авария или ремонт в доме. Чертыхнувшись, я выскочила из ванной, кутаясь в полотенце; с волос капало, мысли были в полном разброде.

Человеческое тело, человеческое тело, «слабее моего»…

– Слушай, – я сглотнула, остановилась, рефлекторно комкая край полотенца. – Никогда не приходило в голову спросить, своей шизофрении вопросов обычно не задают… Но вообще-то ты кто?

«Салли Три-Шесть, убийца», – откликнулась она без заминки.

– Три-Шесть?

«Тридцать шестая, номер».

– Не человек, что ли?

В голове у меня образовалась пустота – гулкая, растерянная… А потом словно световая граната взорвалась, и виски заломило.

«Салли Три-Шесть, убийца. Салли Три-Шесть, убийца. Салли Три-Шесть, убийца…»

– Тихо! – взвыла я, опускаясь на корточки, и зажала руками уши. Если бы это помогло! В башку словно сверло вгрызалось: тришестьтришестьтришесть. – Тихо! Ну пожалуйста… сестрёнка, ну пожалуйста!

Ляпнула я это от отчаяния, но она действительно замолчала. А потом заговорила едва слышно, словно сама с собой.

«Салли Три-Шесть, убийца. Не человек, сестра».

И, удовлетворённая таким самоопределением, затихла. Я сглотнула насухую; горло саднило, точно после крика. О, да, хорошо, что мне раньше в голову не пришло заниматься биографическими исследованиями; лет пятнадцать назад это бы меня с гарантиями свело с ума.

«Высуши голову, прелесть моя, оденься и позавтракай. Нам надо серьёзно поговорить, и лучше, чтобы ты в тот момент не была похожа на мокрую ворону».

– Очень мило, спасибо, за комплимент, Йен. Но что-то мне кажется, что я вот сейчас выбрала свою норму серьёзных разговоров на пару месяцев вперёд.

Призрачный смешок пощекотал мне затылок; мелкие волоски дыбом встали.

«Ты очаровательно выглядишь, когда упражняешься в сарказме, не удосужившись нормально запахнуть полотенце. Да, и я уже говорил, что мне нравится та твоя родинка на бедре?»

Кровь бросилась в лицо.

– Просто. Заткнись.

Он засмеялся.

Сегодня Йен не стал петь; от этого было… странно. Пятнадцать лет – более чем достаточно, чтобы привычка не просто укоренилась, а стала частью меня, и теперь его молчание вызывало почти физический дискомфорт. Как будто всё моё обычное, любовно вылепленное из песка существование рассыпалось на глазах – крепостные стены, башенки, дворцовые своды. Очаровательно, мило, однако для настоящей жизни приспособлено мало; одна волна – и конец всему.

Впрочем, так и есть. А полетевший к чертям распорядок дня – симптом, и только.

– И что ты хотел обсудить?

Сейчас, после омлета и чашки кофе, в чёрном с головы до ног, включая носки и резинку для волос, я чувствовала себя более уверенно и спокойно. Даже смогла проявить инициативу в разговоре, ай, молодец.

Жаль, что голос всё равно дрогнул.

«О, у нас две прелюбопытнейших темы для задушевной беседы, солнце моё. И моя откровенность целиком зависит от того, насколько ты открыта для всего нового и неизведанного… и насколько ты готова доверить мне своё тело».

Кофе попал не в то горло; я закашлялась.

– Йен… А можно поближе к делу? Серьёзно.

Он совершенно отчётливо фыркнул.

«Прелюдии, моя очаровательная куница, нужны для того, чтобы расслабить партнёра».

– Обойдусь, – отмахнулась я. Хотя доля истины тут была: после его идиотских двусмысленностей ни тосковать, ни трястись в ожидании поворотов судьбы как-то не получалось. – Готова к новому – в каком вообще смысле?

«В прямом. Сколько тебе понадобится времени, чтобы собраться и уйти из квартиры?»

Сердце ёкнуло.

– Надолго?

«Возможно, что ты сюда уже не сможешь вернуться».

Я резко откинулась на спинку стула; высокий ворот водолазки стал душить.

– Так… Так.

Нет, Йен, конечно, откалывал всякое за время нашего с ним сосуществования, и не всегда его юмор был безобидным. Было время, когда я принимала душ в футболке, а переодевалась – исключительно накинув полотенце на плечи, да и романтические опыты у меня никогда не заходили дальше прогулок за руку или одной соломинки в коктейле на двоих. Сложно целоваться в прямом эфире, особенно когда самый преданный зритель не скупится на комментарии… Но никогда Йен не делал двух вещей: не лгал мне и не вредил физически. И если он спрашивал, сколько мне нужно, чтобы съехать из квартиры, значит, оставаться здесь элементарно опасно.

Ещё и Тони… Точнее, тот урод в оранжевом, который, возможно, до него дотянулся. Такую фигуру нельзя сбрасывать со счетов.

Итак, фактически здесь меня ничего не держит. Аренда оформлена на Дино Висконти, он мне даже не родственник, так что формально нас ничего не связывает. Всё оплачено на два месяца вперёд, если напишу ему, что собираюсь уехать на неопределённый срок, вряд ли его это обеспокоит. В конце концов, я уже пару раз так исчезала, ничего нового. Вещей у меня немного, почти всё можно оставить тут, а с собой взять, скажем, небольшую спортивную сумку, нет, даже рюкзака хватит – смена одежды, косметичка, аптечка, ноутбук; чем меньше, тем лучше. Банковскую карту, наверное, придётся заблокировать и выгрести из сейфа наличные, телефон… Телефон, по словам Йена, отследить не получится.

Отложенных записей в блоге хватит на два с половиной месяца, комментариями занимается модератор; не хотелось бы бросать своих поклонников и постоянных читателей, но, видимо, придётся. Колонка в «Шери»… В принципе, следующие три статьи готовы, а потом можно написать редактору и сослаться на обстоятельства непреодолимой силы, форс-мажор и космическую бурю на Веге. В худшем случае колонку кому-то передадут, сохранив псевдоним, договор это предусматривает.

Остаётся одна проблема – семья.

Сегодня вторник; с отцом мы договорились встретиться в субботу и выбрать подарок для Гэбриэллы. В принципе, это неплохая возможность объясниться.

Надо только придумать, что бы такое соврать, чтобы мама потом не подала заявление в гвардию о розыске.

– Полчаса, – наконец ответила я вслух. В груди образовался холодный комок; пульс зачастил. – Мне нужно полчаса на сборы. И потом на неделе ещё заскочить домой, чтобы поговорить с родителями. А теперь, надеюсь, ты будешь так любезен и объяснишь, какого хера я должна срываться с места.

«Урсула…»

ГЛАВА 2, часть 2. Миндаль и плющ

Йен замолчал; не провокационно и многозначительно, как умел, а так, будто действительно не знал, что сказать. Я глубоко вздохнула и сгрузила посуду в раковину. Вода по-прежнему текла только холодная, но сейчас это волновало мало. Пена уплывала в трубу; дешёвая лимонная отдушка, никогда мне не нравилась, но почему-то в магазине рука раз за разом тянулась к знакомой упаковке.

Парадокс. Если задуматься, то бессмысленно окружать себя раздражающими или в лучшем случае безразличными вещами и тратить уйму времени на дела, от которых можешь в любой момент без сожаления отказаться… Но если отбросить всё это, половинчатое и ненастоящее, то что вообще останется?

К горлу опять подкатило.

– Ты говори, я слушаю, – пришлось напомнить Йену вслух; слишком он подозрительно затих. А меня пока явно нельзя оставлять наедине с собственными мыслями, ещё и не до такого додумаюсь. – Или я что-то не то сказала? Не так поняла?

Он фыркнул; краем глаза я заметила за плечом что-то серебристое, то ли парящую сеть паутины, то ли тень, но стоило приглядеться, и оно исчезло.

«Нет, всё верно. Но я ожидал, что тебе потребуется недели две или три».

– На сборы?

«На то, чтобы привыкнуть к мысли».

Полка для посуды была практически пустая; одна чашка, одна тарелка, причём и то, и другое мне подарил Дино, я бы сама никогда не позарилась на ярко-жёлтое солнечное стекло с прозрачно-красными вставками…

Так, стоп. Только сеанса ностальгических воспоминаний не хватало.

– Нечего привыкать. Наверное, я давно ожидала чего-то подобного, – пожала я плечами. – Думала, правда, что придётся прятаться от гвардии, когда Салли всё-таки уговорит меня кого-нибудь прикончить.

Йен снова промолчал.

Шутка так себе, конечно, признаюсь честно. Но я надеялась, что они хоть немного посмеются.

«Ха. Ха. Ха».

Спасибо, Салли. Я знала, что ты в душе очень добрая.

«От гвардии укрыться было бы легче, сладкая моя. А вот если ты привлечёшь внимание садовников… Ядовитых цветов в Саду, впрочем, тоже хватает с избытком».

– Что, ты не самый ядовитый?

Рюкзак, извлечённый из недр шкафа, выглядел оптимистично вместительным. Ноут туда войдёт точно, а кроме него… Так, сначала одежда и аптечка, потом всё остальное. И деньги. Надо как-то упаковать деньги. Вниз, под двойное дно положить? Или разделить, часть во внутренний карман пальто, часть в сумку на пояс?

«Лучше раздели на части. И не торопись, – посоветовал Йен. – Пока у нас время есть. И – да, олеандр не самый опасный цветок Запретного Сада. Взять хотя бы Тильду Росянку и её гастрономические пристрастия… Хотя я не думаю, что за нами отправят именно её, но в нашем прискорбно бессильном состоянии хватит и отряда кукол».

Места в рюкзаке оставалось всё меньше, а выложенная из комода стопка вещей не уменьшалась. Вот кто бы мне подсказал, сколько пар носков требуется молодой женщине, которая пускается в бега?

– Почему ты вообще решил, что за нами отправят какой-то отряд?

Йен вздохнул; я почти ощутила этот его выдох, и по спине прокатилась волна мурашек, так, что захотелось плечами передёрнуть.

«Досадно признавать, но нам попался неудобный противник. И я его, как бы выразиться поточнее… Немного недооценил».

У меня возникло нехорошее предчувствие.

– В смысле? Его силу или его интерес ко мне?

«Его интерес ко мне».

Тут я зависла, но прежде чем успела задать следующий вопрос, вмешалась Салли.

«Йен облажался. Хотел отвлечь, но насторожил. Город гудит. Всюду чары».

«Ну-ну, зачем же бросаться в крайности, – быстро вмешался он. – Просто мне казалось, что за полвека некоторые углы должны были сгладиться, огонь разногласий – угаснуть… Увы, нет. Тот кукольник в оранжевом с самого начала заинтересовался тобой больше, чем следовало; полагаю, Запретный Сад до сих пор уделяет неоправданно много внимания лантернам и маякам, словом, тем, кто может дать пристанище заблудшей душе».

Я подавила стон. Похоже, что жилец в голове мне достался крайне проблемный.

– Если упростить, ты пятьдесят лет назад наворотил такого, что тебя до сих пор ищут. Даже после смерти.

«Попрошу без инсинуаций, тут ещё надо разобраться, кто больше наворотил, – усмехнулся Йен, и меня продрало холодком от того, сколько опасных скрытых смыслов таилось за одной фразой. – Некоторые страстно жаждут заполучить то, чем я обладаю, другие хотят отомстить, третьи не желают отдавать меня в руки своим соперникам – о, всех возможных мотивов и не счесть. Я полагал, что моё короткое появление в телеэфире отвлечёт эту свору от тебя, мой очаровательный медиум».

– Шикарно, – выдохнула я. – Дай-ка догадаюсь. Ты посветил мордашкой с экранов, вся чародейская рать бросилась на поиски. А так как ты следов не оставил, они стали проверять другие подозрительные случаи. И тут как раз подворачивается неизвестный медиум, который пропал вместе с парой кукол и целой каверной в придачу. Действительно, прокол.

Рюкзак не застёгивался; выругавшись, я принялась выкладывать вещи. Да, не знаю, как насчёт оптимального набора для беглеца, но вряд ли туда входит шёлковая ночная сорочка, платье и зимние перчатки с меховой опушкой.

«Сорочку оставь, – фыркнул Йен. – Мне нравится, как она ощущается на твоём теле. И, кстати, я никогда не говорил, что я мёртв».

Да уж, живости в нём было хоть отбавляй.

Перед глазами воскресла сцена в ванне, та самая, которую не стоит показывать несовершеннолетним детям… И взрослым одиноким женщинам тоже, пусть по другой причине.

– Спасибо, успокоил, – откликнулась я. Кстати, о ванне, надо же косметичку собрать. – Не жив и не мёртв, что же ты такое? Извини, если хожу по больным мозолям, но в данном случае я имею все права получить немного конкретики, по моему скромному мнению.

«Потерянная душа. Сознание, разделённое с телом, если тебе ближе материалистические объяснения».

Потерянная душа, значит… неожиданно коротко и внятно по меркам Йена. Интересно, сколько в этом правды?

Я с сомнением оглядела обувную полку. Бегать, конечно, удобнее в кроссовках, но вот погода поздней осенью неустойчивая. Сейчас пока тепло, но если температура упадёт ниже нуля… Ладно, будем считать, что на бегу согреюсь.

– И где же твоё тело?

«Какой неприкрытый, откровенный интерес! Оно тебе понравилось? Какая именно часть?» – будоражащим низким голосом поинтересовался Йен.

– Все, – огрызнулась я.

Щёки опять начало припекать. Казалось бы, почти привыкла к его шуткам за пятнадцать лет, но одно дело, когда непристойности изрекает голос в голове, можно сказать, твоя собственная шизофрения, и совсем другое – когда это говорит мужчина с самыми охрененными ногами в мире. И не только ногами, хотя не так уж много я успела рассмотреть.

«М-м?»

Так, в ту сторону лучше не думать, особенно когда он слышит меня через две фразы на третью.

– Ничего. Ближе к делу давай.

К моему удивлению, Йен не стал отшучиваться и дальше.

«Гм, я примерно представляю, где было моё тело двадцать пять лет назад, – откликнулся он. – Потом возник определённый… пробел, назовём это так. Но я знаю, кто может помочь нам его восполнить».

Я застегнула пальто, закинула рюкзак на спину, проверила карманы… Ладно, всего не предусмотришь, если понадобится – куплю по пути. Не будем же мы в глуши отсиживаться.

– Твой друг?

И снова призрачный смешок пощекотал затылок.

«Не совсем. Но он тебе понравится, я обещаю».

Непроизвольно я содрогнулась и попросила:

– Не говори такого больше, пожалуйста, у меня нервы не железные. Так какие у нас планы? Идём к этому твоему не совсем другу?

Несмотря на показную бодрость, голос у меня дрогнул. Время перевалило за десять утра; Тони до сих пор не позвонил, более того, ни от кого из «Норы» – ни одного сообщения, все там как вымерли… Ох.

«Спокойствие, сердце моё, – одёрнул меня Йен. – Сначала мы посмотрим на твою кофейню, а потом уже решим, что делать дальше. Мой… мой знакомый никуда не денется, он на редкость постоянен в своих привычках, а информация лишней не будет. Поэтому сперва мы развеем твоё беспокойство, а затем двинемся вперёд, идёт?»

«Разведка нужна», – одобрительно встряла Салли.

– Разведка так разведка, – согласилась я, закрывая дверь.

Замок щёлкнул глухо, похоронно.

Думать о том, что будет, если поход в «Нору» не развеет, а подстегнёт моё «беспокойство», пока не хотелось.

«Стой».

Оклик Салли раздался так неожиданно, что я едва не споткнулась. Фактически мы были уже на полпути к «Норе». Слабое зимнее солнце перекатывалось по шпилям небоскрёбов и почти не грело, но на контрасте со вчерашней сыростью и туманом казалось, что погода прекрасная, и потому студентов-прогульщиков на улицах было гораздо больше обычного. Они даже не старались спрятаться или там отойти подальше от университета, чтобы не попадаться учителям – собирались кучками у кофеен, грелись, передавая друг другу стаканы с глинтвейном и кофе, ржали, как припадочные лошади, и бесстыже улыбались.

Вот везучие.

– Ну, что такое? – шепнула я, стараясь почти не шевелить губами.

Конечно, мне прекрасно было известно, что достаточно чётко сформулировать мысль про себя, а вслух говорить вовсе не обязательно. Но теперь, когда я точно знала, что и Салли, и Йен – реальные люди, а не голоса моего безумия, отчаянно хотелось… отделить их от меня, что ли, провести границу.

Пусть бы и таким глупым способом.

«Маскировка, – лаконично ответила Салли. – Туда».

На другой стороне улицы весело подмигивала розовая вывеска «Звезды Соблазна». Школьницы слетались на неё, как бабочки на клумбу: сладкие духи, блестящие ободки для волос, расчёски в стразах, чудовищные стенды в виде губ в человеческий рост – с помадами, естественно, миллион блестящих баночек, кисти для пудры с рукоятками в форме единорожьих рогов и косметички в виде пушистых зверьков. Меня от этого бросало в дрожь: не хотелось бы каждый раз вскрывать пузо котёнку или кролику, чтобы накраситься… Ну, и кроме того, чёрные помады и зелёную тушь в «Звезде» не продавали.

– А Йен не поможет с маскировкой? – мелькнула у меня спасительная мысль.

Нет, конечно, я взрослая самостоятельная женщина и не боюсь каких-то там бродящих стадами школьниц и хищных консультантов в розовых чулках, но чем меньше в жизни экстрима, тем лучше.

Особенно такого.

«Нет, можно, конечно, – задумчиво протянул Йен. С деланой задумчивостью, готова поспорить на что угодно. – Правда, сил у меня осталось не так уж много, лучше бы сэкономить. Но если ты готова к экспериментам, я бы поработал с твоим чувством прекрасного. Никогда не думала поменять цвет волос? Или сделать губы немного полнее? Да, кстати, ещё грудь…»

Я поняла, что ещё немного – и от меня пар пойдёт.

– Знаешь, я тут подумала, что мелкие трудности можно решать и без чар.

А он, не стесняясь, расхохотался; смех щекотал изнутри, бродил эхом от пяток к затылку, и, наверное, со стороны я выглядела в этот момент диковато. По крайней мере, консультанты «Звезды» не спешили меня окучивать.

– Ну, хорошо, – выдохнула я, успокаиваясь. – Что нам нужно? Предупреждаю, я не мастер макияжа.

«Не надо красиво. Надо непохоже на тебя», – успокоила меня Салли.

– Что-то не очень обнадёживает такое объяснение.

Показался тот самый чудовищный стенд-губы, ощетинившийся помадами.

«Бери красную».

– Но я не ношу…

«Вот поэтому и бери, – мягко посоветовал Йен. – Человека меняют детали. Тот чародей в кофейне видел тебя всего один раз, он вряд ли запомнил черты лица, в лучшем случае смазанный образ: бледная, вся в чёрном, волосы тоже чёрные, губы бледные. Достаточно немного изменить детали, сладкая моя, и его взгляд просто соскользнёт с тебя».

Что ж, логично.

Под чутким руководством Салли я набрала почти полкорзинки барахла и расплатилась. Вышло не так уж дорого – всё-таки «Звезда Соблазна» действительно была рассчитана на школьниц. На соседней улице заскочила в бургерную, благо женские туалеты там обычно пустовали, и надолго зависла перед зеркалом. В вырвиглазно-розовом пакете у меня лежал полосатый берет с кривым козырьком, длиннющий разноцветный шарф, красная помада и, что самое ужасное, белобрысый парик из маскарадного отдела.

– Вы же понимаете, что это невозможно перепутать с натуральными волосами? – скептически поинтересовалась я, перебирая жидковатую кукольную шевелюру. – И он мне великоват. На кого вообще это делают? На башковитых девочек? У них по идее должно хватать ума не покупать такую дрянь. Свалится ещё в самый неподходящий момент…

«Прижать беретом», – посоветовала Салли.

«Издалека сойдёт, – поддержал её Йен, которого это всё явно забавляло. – А близкого знакомства, смею надеяться, не будет».

Разумное зерно в их рассуждениях имелось, потому я безропотно натянула парик, источающий непередаваемый аромат резины и краски, сверху напялила берет, опустив козырёк пониже, и замоталась шарфом. Потом старательно накрасила губы красным и отошла на два шага от зеркала.

На меня смотрела незнакомка. Довольно страшненькая, надо сказать – блондинка с жидкими волосами и худым лицом, на котором одни губы видны были.

– А это работает, – с удивлением констатировала я.

«Яркие пятна. Отвлекают, – пояснила Салли. Кажется, она ощущала что-то вроде гордости за проделанную работу. – Пора».

Надо сказать, что несмотря на броский вид, нездорового внимания новорождённая «блондинка» не привлекала – в окрестностях университета молодёжи в странных нарядах хватало. Пришла мысль, что мой обычный образ – чёрный с головы до ног – даже больше выбивается из ряда в царстве ярких цветов. Если тот тип в оранжевом плаще правда не успел меня как следует разглядеть, то есть шанс остаться незамеченной.

«Урсула, а сейчас соберись, – внезапно прорезался голос Йена. – Мы с Салли ненадолго исчезнем, чтобы не привлекать внимания…»

Приступ паники был таким неожиданным и резким, что дыхание перехватило. Я замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась, опираясь на стекло, и сделала вид, что рассматриваю витрину кондитерской.

– Исчезнете?

«Я думал, ты годы мечтала об этом, сладкая моя, – усмехнулся Йен беззлобно. – Ничего не бойся, мы по-прежнему рядом. Только не зови нас, хорошо? Теоретически лантерна нельзя отличить от обычного человека, если в нём нет заблудших душ, поэтому нам надо затаиться. Ты ведь справишься?»

Он так жутко говорил это – «нам», «нас»… Словно не было никакого Йена и Салли, а только слитная, бездушная, бездумная масса, прилипшая к моему сознанию, как жвачка к подошве.

– Постараюсь, – хрипло откликнулась я.

Да что такое? Йен прав, у меня годами была одна мечта – чтобы голоса замолчали, так почему же теперь…

«Вот и умница, моя девочка, хорошая девочка. Если хоть что-то покажется странным – уходи прочь. Не беги, но иди быстро, по людным местам».

Я кивнула.

Он замолчал; и Салли тоже.

Я осталась одна.

Самым трудным было отлипнуть от витрины. Мелькнула мысль, что хорошо бы стать чем-то маленьким – например, вон тем аккуратным слоёным пирожным «Секрет» за два сорок, в глубине многоярусного стеклянного прилавка, ничего лишнего, чёрный шоколад и чёрный же перец в качестве пикантного акцента. Но это бы означало, что рано или поздно меня съедят… ну, или я стухну в гордом одиночестве, всеми позабытая.

Тухнуть как-то не хотелось.

Пришлось собираться с духом и идти на штурм родимой кофейни.

Солнце провалилось за ледяную громаду небоскрёба, и большую часть улицы закрыла деформированная тень. Словно у живого, дышащего города вырвали наугад куски – у цветочного магазина, у уличной забегаловки с разноцветными зонтами, у хрустальной витрины свадебного салона. Я шла, инстинктивно огибая эту тень, пускай временами приходилось перебираться на другую сторону дороги; натянутые нервы разве что не звенели от напряжения; зрение то ли обострилось до предела, то ли начало привирать, и в полумраке между высотками, под прилавками, в щелях канализационных люков чудилось движение. И вот что странно – оно не пугало. Напротив, хотелось… приглядеться.

И вот это странное, непостоянное, изменчивое, чем бы оно ни было, тоже приглядывалось ко мне.

ГЛАВА 2, часть 3. Миндаль и плющ

Сглотнув, я непроизвольно ускорила шаг и чуть не врезалась в парочку у фургона с мороженым.

– Ой, извините!

Девчонка с мелкими кудрями даже взглядом меня не удостоила; парень рефлекторно улыбнулся, а взгляд у него при этом фиксировался на нижней половине моего лица. Я успела подумать, что, наверное, на фрика не похожа, если от меня не шарахаются… А потом тень под ногами вдруг закончилась, и улица упёрлась в перекрёсток, а за ним, на другой стороне, возникла стена из тёмно-зелёного стекла – панорамные окна, которые всегда вызывали у меня ассоциации с аквариумом – и разлапистая деревянная вывеска.

«Нора».

Что-то в хорошо знакомой картине мне ещё издали не понравилось; что-то такое же трудноуловимое, но несомненно реальное, как то движение в тёмных углах. Я инстинктивно замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась на углу, перед пешеходным переходом. Торчать посреди улицы было глупо, и пришлось откочевать в сторону, к витрине обувного, и сделать вид, что меня заинтересовали красные замшевые сапоги в россыпи жемчужин, в тусклом свете больше похожих на фурункулы. Минут десять я там ошивалась там, разглядывая отражённую в стекле «Нору», а потом краем уха выцепила фрагмент разговора:

– Может, по кофейку возьмём? Тыквенный вон я в прошлый раз брала, вроде ничего…

Тыквенный латте был нашим «выбором баристы» на этой неделе. А говорила высоченная, как каланча, девица с крупными оранжевыми серьгами; вокруг неё увивались подружки, на орбите подальше вращались ухажёры – сплошь крепкие и невзрачные, падкие на всё яркое парни, а на самых задворках мини-галактики обретались случайно примкнувшие спутники – кто в очках, кто с книжкой, кто с печатью неистребимой печали на челе. Йен такие компании почему-то сильно недолюбливал и снисходительно называл «студенческими стаями», но мне сейчас их появление оказалось весьма кстати. Выгадав момент, я упала к ним на хвост, пересекла с ними дорогу и так же, вместе и будто бы заодно, устремилась в «Нору».

Часть компании уже просочилась внутрь кофейни, и мне пришлось немного сбавить скорость, чтобы вклиниться между безразличным к окружению очкариком и очаровательной полноватой барышней с томиком стихов.

– Какой напиток возьмёте? Выбор баристы у нас сегодня… – донёсся от стойки знакомый голос Тони, бархатный и обаятельный, и от сердца у меня отлегло.

…а потом взгляд упёрся в зеленоватое, затемнённое оконное стекло – и застрял.

Тони был там, в стекле, в сырой, аквариумной глубине. Распластанный, раскатанный, искажённый, низведённый до зыбкой, колышущейся тени с раззявленным ртом-дырой… Но это был он.

Подавив вскрик, я вошла в кофейню, и склонилась над витриной, толкаясь плечами с оживлённо галдящими студентами. Пульс у меня колотился в горле. Перед глазами всё плыло.

– Ты это не пробовал? – деревянно улыбнулась я парню рядом, наугад тыкая в апельсиновые кексы. – Сильно сладко?

– Да так себе, – буркнул он не глядя. – Вот шоколадный да, шоколадный – это тема…

– Ага, ясно.

То, что притворялось Тони – почти безупречно, вплоть до родинки под глазом и глубокой, сердитой морщины-трещины между бровями – спрашивало у долговязой девицы, посыпать ли шоколадом или корицей её тыквенный латте. Тонковатые для мужчины запястья, бейдж с именем, длинный фартук, полосатая рубашка под ним, белое пятно шрама на шее – всё такое натуральное, такое знакомое…

Внутри тщательно вылепленной оболочки была гулкая пустота. А Тони, настоящий Тони орал беззвучно, пойманный зеленоватым стеклом.

– Эспрессо без кофеина, с собой, пожалуйста, – заказала я, глядя мимо марионетки, напялившей чужое лицо.

Меня колотило.

Тварь за стойкой взяла мои деньги и оформила заказ. Я отползла в конец прилавка, затираясь между долговязой предводительницей студенческого прайда и её поклонниками; дождалась свой эспрессо; вышла, прижимая к уху телефон, будто бы отвечая на звонок.

Стараясь не бежать.

Стараясь не коситься на запертого в стекле Тони.

Эспрессо я выбросила в урну, едва свернув за угол; меня тошнило.

– Йен, – позвала тихо, отсчитав сотню шагов для верности. – Салли.

«Тут».

«Да, солнышко, держись. Ты справилась».

Они ответили почти одновременно; я смогла вдохнуть чуть глубже и сглотнуть наконец мерзкий кислый привкус во рту.

– Того, кто это сделал… – Перед глазами опять встал образ искажённого, почти неузнаваемого Тони. Отражённая в витрине кафе блондинка нервно дёрнула подбородком. – Мы можем его убить?

Мимо проехала машина; изнутри слышалось ритмичное тум-думм-думм, то ли музыка, то ли биение огромного механического сердца. Солнце отразилось в зеркале, блик резанул по глазам – ресницы слиплись от влаги. Кажется, меня кто-то толкнул или я сама на кого-то налетела, и рюкзак соскользнул с плеча.

«Будет сложно», – лаконично ответила Салли.

– Но не невозможно?

Я стёрла помаду краем жёсткого синтетического шарфа и на ходу отправила его в урну. На то, чтобы просто механически переставлять ноги, уходило какое-то адское количество сил, но оставаться на месте было нельзя; ещё слишком близко «Нора» и то, что поселилось в ней.

На мой вопрос, как ни странно, ответил Йен.

«Нет ничего невозможного, Урсула Мажен, медиум класса лантерн. Вопрос в том, стоит ли желаемое затраченных усилий».

К остановке подкатил жёлтый трамвай; сначала я прошла было мимо, но в последний момент запрыгнула внутрь. Если сейчас за мной кто-то и следил, то его ждало большое разочарование: сбивать со следа недостаточно внимательных преследователей Салли научила меня ещё в колледже.

– Значит, Тони можно спасти? – спросила я, глядя в мутное окно, и подумала, что вот потому-то мне и не позвонили с утра из-за опоздания. Потому что он уже был мёртв; скорее всего, уже со вчерашнего вечера – с тех пор как мы вместе с Йеном застряли в каверне на несколько часов, просто выпали из мира, и даже если нам звонили, то наверняка попали на сообщение, что такого номера не существует. Дозвониться не получилось, больше ничего Тони не знал, и… и…

…и они правда его убили. Господи, на самом деле…

Улица плавно покачивалась в такт движению трамвая. Отражённое в стекле лицо блондинки с размазанной помадой расплывалось, и поочерёдно проступали то мои резкие, птичьи черты, то розовые локоны Йена, то жутковатый рваный шрам на шее незнакомой седой женщины.

Послышался призрачный смешок.

«Я бы мог попытаться, моя сладкая. Поймать вырванный из тела дух и поместить его в искусственную оболочку – нетривиальная задача, однако почему бы и нет? Это было бы интересно».

– Значит, если мы сможем вернуть тебе силу и тело…

Трамвай затормозил, и меня мотнуло вперёд.

«Если до тех пор сознание твоего приятеля не разрушится, переживая бесконечно растянутое мгновение собственной смерти, – мягко ответил Йен. – Не так много я знаю о милосердии, но если ты хочешь знать… Я бы лучше нашёл способ вернуться и разбить то окно. А потом – уничтожить того, кто это сделал с Тони. Разумеется, месть не исцеляет раны, не возвращает умерших и даже не всегда облегчает страдания, но зато оставляет очень приятные воспоминания».

Несмотря на остаточное ощущение тошноты, я улыбнулась – ай да я, вот так сила духа.

– Ладно, – выдохнула, отворачиваясь от окна. Снаружи тянулась людная, шумная, залитая негреющим зимним солнцем улица. – Будем считать, что стратегия на долгосрочную перспективу у нас есть. А что делать прямо сейчас?

Салли среагировала первой.

«Отступить».

«Соглашусь, – поддержал её Йен. И добавил задумчиво: – До заката навещать моего, гм, друга совершенно бессмысленно, да и тебе, моё очарование, не мешало бы привести себя в чувство. Лучше выбрать людное место, где легко смешаться с толпой, и немного подождать там».

– Торговый молл, – предложила я с ходу, глянув на маршрут трамвая. – Как раз к Площади Восстаний едем. И, раз у нас образовалась небольшая пауза… Я бы хотела кое о чём тебя расспросить, Йен Лойероз, беглый чародей.

Он фыркнул насмешливо, но это провокационное «беглый» оставил без комментариев.

«Спрашивай, сердце моё».

Через несколько часов новая информация едва ли из ушей у меня не выливалась. Пришлось прерваться, чтобы разложить всё по полочкам. Начала я тогда с насущного вопроса: кто такие, собственно, медиумы, и в чём разница между «лантерном» и «маяком»?

Но это открыло такие бездны…

Шокирующая новость номер один: медиумы встречались не то чтобы очень редко, но, как правило, ещё до наступления формального совершеннолетия уверенно и необратимо сходили с ума. Тех счастливчиков, кто сумел-таки сохранить рассудок или, что ещё хуже, научиться сознательно использовать свои способности, чародеи старались держать на коротком поводке. В основном это были «маяки» – люди, которые привлекали и направляли духов по своему усмотрению; источником их силы считался таинственный «свет», в общем, полная аналогия с башней у моря и кораблями, которые спешат к ней. Медиумы этого класса имели больше шансов сохранить мозги в условно нетронутом – хотя какая там нетронутость, в наш-то век переизбытка информации – состоянии, потому что взаимодействовали с духами не напрямую, а опосредованно, через тот самый «свет».

Другое дело лантерны.

По большому счёту, они даже не имели от рождения никакого особого дара. Но в какой-то момент – обычно трагический, как же без этого – в душе образовывалась пустота. Ну, естественно, метафорическая. Постепенно она разрасталась, и начиналась гонка: что расширяется быстрее, душа или дыра в ней? И либо пустота поглощала человека, либо он становился лантерном – существом, способным удержать в себе больше, чем одну душу.

Когда Йен объяснял всю эту бурду, в горле у меня порядком пересохло, причём хотелось не попить, а выпить. Не то чтобы я не догадывалась, когда заработала себе вакуум в грудной клетке, но вспоминать и размышлять на такую тему…

Не сегодня точно.

«Может, прервёмся?» – осторожно спросил он. Передо мной как раз лежало меню, а стрелки часов осторожно намекали на то, что пришло время обеда. В частности для тех, кто ещё позавтракать нормально не удосужился.

– Нет уж, продолжай, – вздохнула я. И, скрепя сердце, заказала лимонад и нечто монструозное, отдалённо похожее на бутерброд. – Что там с лантернами, которые умудрились пережить переходный возраст и не заработать сдвиг по фазе? Ну, кроме того, что в вашем грёбанном чародейском мире они в самом низу пищевой пирамиды.

«Ты удивишься, сладость моя, но всё ровным счётом наоборот, – едва ощутимо улыбнулся Йен. – В пищевой цепочке опытные медиумы класса лантерн – это финальное звено. Совершенные хищники, милая. Поэтому их и пытаются контролировать».

Вот это стало шокирующей новостью номер два.

Чародеи, которые виртуозно управлялись с проявлениями материального мира и влёгкую жонглировали всякой мистической хренью вроде каверн и живых марионеток, пасовали перед такой непостижимой штукой как душа. Вырвать её из тела не так уж сложно, хотя Йен уверял, что встречаются неподатливые исключения, но потом-то что делать? Некоторые выдающиеся умельцы могли чарами отогнать подальше потерянную душу или наоборот приманить, сымитировав свет маяка, особо талантливые даже расставляли ловушки и были способны заключать контракты с духами, запертыми в предметах. В общем, почти как в сказке о пленнике волшебной лампы… На этом фоне хорошо владеющие собой медиумы выглядели практически всемогущими: они могли общаться с душами и управлять ими.

Незримый убийца, которого невозможно остановить; идеальный шпион; верное средство свести врага с ума или наоборот, склонить на свою сторону, подселив льстивый голос в ему голову; вор, который точно не присвоит себе украденное, недремлющий страж, телохранитель, который никогда не предаст…

– Проблема одна, – подвела я итог длинному списку преимуществ, озвученному Йеном. – Скорее всего, туториалы для медиумов в этом сезоне не завезли.

«Их и не было никогда, – спокойно ответил он. – Медиумы, как правило, гениальные самоучки. Разумеется, те из них, кто вообще выжил и сохранил рассудок. И знаешь, какое есть неоспоримое преимущество у лантернов перед маяками?»

На мгновение я прикусила губу.

– Догадываюсь. Маяки в принципе ничем не отличаются от обычных людей, когда вокруг нет неприкаянных душ, а лантерны могут носить с собой целый арсенал.

«Что ж, в общих чертах верно».

У меня промелькнула мысль.

– Погоди. Если я лантерн, тогда Тони…

«Урсула, нет».

Голос Йена вдруг заполнил моё тело целиком; от колоссального давления перехватило горло, пальцы свело. Стакан в руке хрупнул; дно рассекла тонкая, как паутинка, трещина.

Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, перестань, я же сейчас выключусь…

Давление исчезло, но не сразу, а через несколько мучительных секунд. Потом Йен заговорил снова, сухо и отрывисто.

«Никаких экспериментов, пока ты не можешь защитить себя. Великий Хранитель тому свидетель, я отнюдь не мастер обращаться с душами. Но даже моих зыбких познаний хватит, чтобы уничтожить тебя сейчас, Урсула Мажен».

Я сделала большой глоток лимонада и едва не поперхнулась кусочком льда. И, когда заговорила, голос у меня был хриплый, лающий.

– Но ты ведь этого не сделаешь?

Послышался невесомый вздох.

«Не сделаю, маленькая дурочка. Но ты и представить себе не можешь, на что способна обезумевшая от боли потерянная душа».

– Представлять и не хочется… – Я вспомнила беззвучный крик Тони и сглотнула. – Хорошо, будем считать, что с медиумами мы разобрались. А что насчёт Запретного Сада, или как там его?

«Сборище ублюдков с редкими вкраплениями философов, гениев и просто очаровательных созданий».

– Ты у нас гений или философ? – хмыкнула я, откидываясь на спинку стула. За окном уже сгущались сумерки; людей в молле постепенно прибавлялось, и фоновый шум начинал немного давить на уши. – На очаровательное создание не тянешь, уж прости.

«Неловко сознаваться, Урсула, но я у нас ублюдок, причём даже по меркам Запретного Сада, – цинично откликнулся Йен. – Моим именем устрашают незрелых отроков, моим порокам посвящено сорок томов нравоучительных книг, за моим наследием ведут охоту отъявленные авантюристы. Но пусть твоё сердце бьётся спокойно: я выбрал тебя».

Я невольно поёжилась.

– Звучит устрашающе. А этот твой друг, к которому мы пойдём… Он к какой категории относится?

Йен задумался.

«Пожалуй, скорее философ. Хотя очаровательный, надо признать».

– И как его зовут?

Мне померещилась улыбка.

«Скоро узнаешь».

– У него тоже цветочное прозвище? – продолжала допытываться я, накидывая пальто. – Он старше тебя?

«Да и снова да, сердце моё. – Йена это явно забавляло. – Ещё вопросы?»

– Ну… Кто такая Тильда Росянка?

«Женщина, с которой лучше не встречаться. Ещё?»

– М-м… Тогда, на камеру, ты обращался к кому-то конкретному или так, рисовался?

«И то, и другое. Ещё?»

Я честно попыталась придумать вопрос, но, кажется, иссякла. Йен, не скрываясь, рассмеялся, и смех защекотал меня изнутри, словно игристое вино; голову слегка повело.

Голос Салли прозвучал как гром с ясного неба.

«За нами следят».

Первым порывом было обернуться; удержаться стоило больших усилий. Вообще если за мной действительно хвост, глупо вот так себя обнаружить. Пусть лучше думают, что я ни о чём не подозреваю.

– Где? – шепнула я.

Вместо ответа она толкнулась в моё сознание; не так, как в первый раз, в каверне, когда меня буквально вышвырнуло вовне, и даже не так, как сегодня утром, когда рука вдруг онемела посреди движения. Не шаг назад, а полшага, не рокировка, а смещение. Зрение развернулось на триста шестьдесят градусов вокруг, словно я опять оказалась вне тела. Колени ослабели; пришлось замедлить шаг.

«Вот».

ГЛАВА 2, часть 4. Миндаль и плющ

Внимание Салли сконцентрировалось на одной человеческой фигурке в толпе – на женщине, которая разглядывала украшения со скидкой в бутике. На шпионку незнакомка походила мало: простоватое растерянное лицо без косметики, вялые полные руки, замедленные движения. И я уже готова была ляпнуть что-то вроде «а ты уверена, что ничего не перепутала бла-бла-бла», когда женщина отвернулась от золотых цепочек и совершенно чётко посмотрела на меня.

А потом – достала телефон.

Похоже, я зря избавилась от парика. Нет, голова в нём потела нещадно, но можно было и потерпеть… Интересно, давно меня заметили?

«Сорок три минуты назад», – коротко отрапортовала Салли.

– И ты молчала? – пробормотала я.

«Наблюдала».

«Вряд ли она чародейка, – протянул Йен. – Скорее всего, сорняк…»

– Сорняк?

«Дикий цветок, не стоящий упоминаний и взращённый за пределами Сада. Довольно нетипичный ход, надо сказать. Давно не случалось, чтобы чародеи обращались к помощи обычных человеческих ищеек, – задумался он. – Неприятно признавать, но, вероятно, я что-то упускаю. Надо скорее переговорить с моим… моим другом».

Честно говоря, после всего, что Йен мне рассказал, я немного сомневалась, так ли уж безопасно соваться к его приятелю, но делать было нечего.

– Тогда уходим, – шепнула я, направляясь к эскалатору, ведущему на верхние этажи, к фуд-корту и кинозалам.

Салли довольно засопела на задворках сознания – очевидно, она поняла, что у меня на уме, и одобрила решение.

«От ищейки нужно как-то избавиться, и чем скорее, тем лучше».

– Кровожадно звучит, – не удержалась я от смешка.

«Убивать нельзя», – с сожалением заметила Салли.

«Слишком много свидетелей, сложно избавиться от тела, не прибегая к чарам, и к тому же она, кажется, успела отправить отчёт своему патрону. Если она исчезнет сейчас, это вызовет подозрения», – согласился Йен.

– Вот потому мы и убегаем, – улыбнулась я, направляясь к кассам. – Один билет на… На «Влюблена и опасна», пожалуйста.

– Фильм идёт уже пятнадцать минут, – предупредила меня добросовестная девочка за стойкой, выдавая билет.

– Вот и хорошо, – кивнула я невозмутимо.

В зале было темно. На экране шла постельная сцена, точнее, подсобная: главная героиня демонстрировала всю глубину своей влюблённости среди щёток и швабр, про главного героя нельзя было сказать ничего особенного, кроме того что у него мускулистая спина. Я прошла поверху, через полупустые задние ряды, спустилась по противоположной стороне и покинула зал через запасной выход. Лестница вела прямиком на подземную стоянку.

– Она отстала?

«Хвоста нет», – подтвердила Салли.

Значит, сработало; хорошо. Шансы, что та женщина действительно потеряет меня, были не сто процентов, но, видимо, даже ищейке трудно сразу сообразить, где в тёмном зале сидит женщина в чёрном.

И сидит ли вообще.

«Ты прекрасна, любовь моя. Однако не ослабляй бдительности, – тут же охладил мой пыл Йен. – Вряд ли это единственная ищейка на весь город».

– Значит, надо спрятаться. Надеюсь, твой друг будет рад гостям.

Йен как-то подозрительно промолчал.

Сперва я хотела вызвать такси, но Салли отговорила. Во-первых, адрес был незнакомым, если завезут не туда – сразу и не поймёшь, во-вторых, отбиться или сбежать в замкнутом пространстве салона затруднительно. Пункт назначения располагался в городских предместьях, там, где новые кварталы схлёстывались не на жизнь, а на смерть с маленькими частными домами, утопающими в зелени. Не так далеко, но и не очень близко – около полутора часов пешком…Троллейбусы туда, кстати, не ходили – напрямую, по крайней мере.

«Комбинируй», – посоветовала Салли.

Мысль показалась дельной; проезжать в общественном транспорте, сколько можно, и потом срезать путь через квартал-другой, натянув пониже шапку и спрятав пол-лица за медицинской маской – почему бы и нет.

В конце концов, я всегда любила прогулки.

С наступлением вечера город изменился; те сгустки темноты, которые таились в подворотнях, бесстрашно расползлись по улицам, нисколько не страшась фонарей, автомобильных фар и мерцания неоновых вывесок. Они были наглыми, эти ошмётки мрака: лезли под ноги, цеплялись к прохожим, обсиживали пустые столики уличных кафе, точно голуби… Пятна света вели себя не так назойливо – робели на открытом пространстве, шарахались от громких звуков и резких движений, застенчиво жались к бордюрам. Накануне, вытесненная из собственного тела и ошалевшая от впечатлений, я толком не осознавала присутствия множества странных существ вокруг, а сегодня днём, под ярким солнцем, они больше напоминали галлюцинацию, слишком выбивались из канвы, словно в кадр из фильма вклеили мультипликационного героя.

Но прямо сейчас эти комочки света и тьмы казались едва ли не более реальными, чем люди.

– Духи… души выглядят так?

Пятно мрака, похожее на каракатицу, шмыгнуло из-под подошвы; на секунду мне померещились зелёные глазищи с ресницами-опахалами и почему-то край пышного рукава, но потом видение исчезло.

Клякса – она и есть клякса.

«Возможно, – философски отозвался Йен. – К сожалению, лично я себя со стороны не вижу… хотя, возможно, и к лучшему».

– И почему я их раньше не замечала?

Он ответил не сразу, а когда заговорил, голос его был лишён обычных пикантных интонаций и, пожалуй, чем-то напоминал слегка рассеянную и погружённую в себя манеру общаться, присущую библиотекарям и зацикленным на науке профессорам.

«Хм… У меня не настолько большой опыт наблюдений, как хотелось бы, однако рискну предположить: дело в том, что у тебя ослабла связь между телом и душой».

Я прикусила губу и уставилась себе под ноги, чтобы не наступить на очередное чрезмерно прыткое существо.

– Из-за рокировки? И что, меня теперь в любой момент может снова так… выбить?

«Постараюсь не выводить тебя из себя», – усмехнулся Йен.

– Я серьёзно.

«О, излишняя серьёзность испортила немало прекрасных цветов, так что постарайся расслабить мышцы лица, гроза моя. Может, сделать тебе массаж? Снаружи я, увы, не смогу, но вот изнутри…»

Дотянуться до голоса в голове было невозможно физически, но подвернувшуюся банку из-под энергетика я пнула, видимо, с достаточно ясным посылом, чтобы кое-кто раскаялся в своих заблуждениях.

«Не думаю, что твоя душа расстанется с телом просто так. Как бы объяснить… – Йен задумался. – С моей точки зрения это выглядит так: связь ослабела, но хватка окрепла».

Забавная аналогия.

– Стала более… осознанной?

«Пожалуй. И вот ещё совет: прощупывай границы дозволенного, пробуй их на зуб. О способностях лантернов известно не так много, но оно доказано давно: они развиваются последовательно. Чем полнее ты освоишь то, чем уже владеешь, тем быстрее откроются новые горизонты».

Я улыбнулась. Новые, значит?

Сгустки тени и света вовсе не выглядели опасными. Более того, подсознательно воспринимались… милыми, что ли, хотя и непредсказуемыми в то же время. Как бродячие кошаки: они могут поцарапать тебя или поделиться своими блохами, но всё это мурчащее братство – и сестринство – хочется скопом облагодетельствовать, покормить и погладить.

«Урсула, стой», – встрепенулся Йен, но было поздно.

Резко отклонившись, я сдёрнула одну тёмную кляксу прямо с фонарного столба.

И – офонарела.

Она была мягкая, неудержимо тискательная, прямо как специальная подушка-антистресс с шариками внутри. Пальцы погружались в неё, почти не встречая сопротивления, только становилось немного щекотно и тепло. Мурлыкать она не мурлыкала, но начинала тихо, почти неощутимо вибрировать и менять температуру. Ладони у меня слегка онемели; клякса тоже пригрелась, растеклась, обвила запястья…

– Интересно как, – пробормотала я. – Выдыхай, Йен. Кажется, оно ручное. Теперь.

Фары плеснули светом в лицо. Клякса шмыгнула мне в рукав и затаилась там, дрожа.

У меня вырвался смешок.

«Урсула…»

– Что? Ты сам говорил – пощупай.

«В таком случае – умолкаю».

От него веяло иронией и прохладцей. Я невольно сглотнула; Йен редко проявлял характер, но что-то мне сейчас говорило, что я ещё пожалею о своей выходке.

Пришлось отцепить от себя кляксу и посадить обратно на фонарь. Она тоже не особо желала расставаться со мной – обвивалась вокруг запястья, жалобно вибрировала, а потом ещё какое-то время шныряла рядом, пытаясь снова приклеиться ко мне, хоть в ботинок забраться, если с тёплым и уютным рукавом не выгорит. Потенциального убийцу, шпиона и телохранителя этот комок неизбывной печали нисколько не напоминал. От кукол, которые преследовали меня в каверне, и от марионетки, занявшей место Тони в «Норе», буквально смердело угрозой, как горелой пылью и железом – от старого обогревателя. А тут – ничего и близко похожего.

Интересно, почему? У меня интуиция сбоит? Или оно и правда не опасно?

«Угроза есть».

Хм… Вряд ли Салли ошибается в таких вещах.

«Души инстинктивно тянутся к лантернам, – неохотно пояснил Йен. Я прямо видела, как он говорит, демонстративно глядя в сторону. – Для них это единственный способ ощутить подобие жизни, потому навредить медиуму немыслимо».

Довольно оживлённый бульвар внезапно кончился, точнее, резко вильнул перед кованым забором. Впереди расстилался то ли сад, то ли парк – оголённые деревья, отсыревшая листва на земле, запах прения, валежника и влажной почвы.

– Тогда почему ты отговаривал меня от контакта с Тони? – спросила я, сверяясь с картой в телефоне. Выходило, что нужно пройти немного левее, за магазином швейных принадлежностей, и там свернуть в частный сектор.

«Потому что он бы искал твоего тепла и рассказывал бы тебе свою историю. Или, вернее сказать, историю своей смерти… не словами, Урсула Мажен. Снова и снова, пока ты не нашла бы способ заставить его замолчать – вернее, если нашла бы».

Я представила, как переживаю в образах и ощущениях чужую смерть – без возможности отвернуться, уйти или остановиться, и меня замутило.

«Итак, выводы?» – с неуловимой иронией поинтересовался Йен.

Да, кажется, он меня ещё не простил.

– Не надо необдуманно тянуть руки ко всяким подозрительным кляксам, – вздохнула я, углубляясь в тёмную аллею. – Но, согласись, конкретно эта была ужасно милая. Практически котик, только кормить не надо. Может, оставим?

«До конца улицы, потом снова налево, пока не увидишь дерево, увитое плющом, а за ним большой дом».

Йен, очевидно, решил игнорировать мои попытки разрядить атмосферу шутками. Пугающая ситуация, если честно.

– Ты точно ничего не хочешь мне рассказать про своего друга? – спросила я осторожно. – Опиши его хотя бы.

«Он тебя не съест, – с явной издёвкой ответил он. – И скоро ты сама его увидишь… Так, постой».

Я послушно замерла, потом не удержалась и оглянулась – никого. Дальний конец улицы красиво подсвечивали розовато-оранжевые фонари, почти скрытые за переплетением ветвей; разбитый асфальт негостеприимно щерился лужами. Частные дома, окутанные спящими садами, будто застыли до весны – ни огонька, ни звука.

– Опять слежка?

Послышался смешок.

«Нет. Мне просто понравился вон тот раскидистый куст, прелесть моя. Он очаровательно зелёный. Так что будь любезна, добудь ветку», – сладчайшим голосом попросил Йен.

Ослушаться я не посмела – вломилась в чужой сад, как миленькая, и обокрала хозяев. Благо потребовал чокнутый чародей немного, всего-то крошечный отросток-вилку с палец величиной. Стоило приложить её к лацкану пальто, и она приклеилась – точно невидимыми лапками вцепилась, узкие листья зашевелились, как живые, а крупные цветочные почки на конце набухли и пошли в рост.

Розовые, сладкие, ядовитые – что это за цветы, объяснять мне не требовалось.

– Ты… ты уверен, что так и надо? – спросила я, сглотнув. – Что-то у меня голова кружится…

«Из-за чар, – пояснил Йен равнодушно. – Сложно творить чары без рокировки, милая. А теперь иди и не бойся; слушайся меня, и всё будет хорошо».

Прозвучали его слова неубедительно. До сих пор он никогда не лгал и никогда мне не вредил, никогда… Но сейчас верить ему получалось с трудом.

На интерактивной карте квартал выглядел довольно живо, особенно на стыке армии новеньких многоэтажек и старинных частных домов, где рассредоточился отряд круглосуточных магазинов и аптек, а из цокольных этажей игриво зазывали вывесками маникюрные салоны, парикмахерские и мастерские. Но реальность встретила меня той особенной разновидностью спокойствия, от которого становится грустно: приглушённый свет и тишина там, где рассчитываешь столкнуться с движением, шумом, неумолкающей городской жизнью. Высотки насчитывали по двадцать этажей, но окна горели редко – по пальцам пересчитать можно. Аккуратно разлинованные стоянки практически пустовали, две-три машины у каждого здания – не смешно; детские площадки с идеально ровными песочницами и с горками без единого граффити, даже перманентным маркером, напоминали о фильмах ужасов.

И ещё… здесь было теплее и очень странно пахло, как в старом книжном магазине или в архиве.

Я прошла через несколько дворов, прежде чем наконец увидела то, о чём упоминал Йен: невысокое, метров пять от силы, разлапистое дерево, увитое плющом. Оно росло у крыльца многоэтажки, похожей на оборонительную башню. Цепочка окон на общей лестнице горела, как наспех смётанный шов, через который пробивался свет, но в остальном здание выглядело необитаемым.

– Нам точно сюда?

«Не сомневайся, сладкая. Код попробуй… хм, пожалуй, или семь-семь-один или восемь-три-четыре, второе даже вероятнее».

Он угадал, кто бы сомневался. А вот я застряла в дверном проёме, не в силах порог перешагнуть, словно что-то меня действительно сдерживало. Обострённое восприятие играло злые шутки: то померещился криповатый детский смех со стороны площадки, потом кошачье мяуканье. Я повернула голову, но успела заметить только мутную тень в движении и невнятное шевеление можжевеловой изгороди. Ветер, что ли?..

«Пусти меня», – спокойно предложила Салли.

Это меня немного встряхнуло, напомнило о том, что мы всё-таки не были беспомощными жертвами. Я выдохнула и наконец шагнула в подъезд.

– Вроде драк пока не предвидится.

«Жаль».

Лаконично, как всегда.

«Поднимайся вверх по лестнице, моё осторожное солнце, – насмешливо прорезался Йен. – Тебе нужно всего лишь поглядывать на двери, я узнаю, которая нам нужна, когда увижу. А потом слушайся меня беспрекословно, даже если тебе покажется, что приказ странный или опасный».

У меня заныло под ложечкой.

– Может, обойдёмся без твоего друга?

Он промолчал.

Первые десять этажей выглядели необжитыми, несмотря на старательно разложенные – и аномально чистые – коврики перед дверьми. Похоже, что загадочный незнакомец предпочитал селиться повыше, я даже почувствовала с ним некое духовное родство. На одиннадцатом Йен меня затормозил и заставил внимательно осмотреться, прежде чем вынес вердикт и подтолкнул к крайней двери.

«Постучи костяшками пальцев вот так: та-рам, та-рам, та-рам-рам-рам, – напел он. – Потом отступи на два шага, скрести руки на груди и смотри на потолок так, словно там транслируют в прямом эфире выборы в верхнюю палату парламента».

– Не то чтобы мне были очень интересны выборы… – нервно передёрнула я плечами.

Он улыбнулся.

«В этом и суть».

Мне ничего не оставалось, кроме как послушаться. Целую минуту не происходило ровным счётом ничего, только пульс у меня колотился всё чаще, в такт дурацкой мелодии – та-рам, та-рам, та-рам-рам-рам… Потом Йен шепнул:

«Сейчас. Ты упрёшь одну руку в бок, другой укажешь на дверь и скажешь вот что…»

Я только дослушала, но уже почувствовала себя по-идиотски. Но, тем не менее, покорно приняла позу и деланно скучающим тоном провозгласила:

– Вообще-то я пришёл насчёт ботанического атласа. Не хочешь – как хочешь. Старый хрыч.

«Теперь разворачивайся и иди к лестнице. Сними ветку олеандра с лацкана, поцелуй и брось на ступеньки».

У меня ноги чуть друг за друга не зацепились. Что, прямо целовать? А ничего, что ты сам только вчера птицей заливался о том, какой он ядовитый?

Йен бесстыже расхохотался.

«Хотя бы к губам поднеси, святая невинность! Да, а сейчас снова повтори про хрыча».

– Старый хрыч, – вздохнула я, не без сожаления избавляясь от цветущей веточки олеандра.

И – едва с лестницы не сверзилась, потому что дверь крайней квартиры оказалась распахнута, а на верхних ступенях стоял темноволосый мужчина, одетый как бутлегер или гангстер, и неважно, что их всех перестреляли лет восемьдесят назад. Вот только выражение лица у него было не лихое и безбашенное, даже не пафосное, а такое… Мне сразу захотелось сделать книксен и извиниться.

В письменном виде, на шести листах.

И отправить почтой.

– Я же говорил, что ещё раз услышу это отвратительное обращение – и спущу тебя с лестницы, – безмерно усталым голосом произнёс незнакомец.

– Ох, ё… – вырвалось у меня.

«Я тогда выразился покрепче, но сойдёт, – философски заметил Йен. – В конце концов, мы ведь не в точности реконструируем сцену из прошлого, а воспроизводим в меру сил».

Мы что делаем? Это что за спектакль такой?

«Если быть точнее, сцена нашего знакомства. Тогда я произвёл не лучшее впечатление, надо сказать…»

От ужаса мозги у меня, наверное, в желе превратились. Я не успела ни Салли позвать, ни ломануться вниз по лестнице, когда этот ошеломительный красавчик в жилетке времён бутлегерских войн вдруг одним плавным движением спустился на полдесятка ступеней и цепко ухватил меня пальцами за подбородок, так, что кость едва не хрустнула.

И – укусил за нижнюю губу.

– Значит, ты всё-таки не один. Вас трое. Неожиданно, – кивнул самому себе он, тёплым шершавым языком слизнув выступившую кровь. Прикрыл на мгновение веки, точно смакуя вкус, затем продолжил: – Какой сюрприз, какая насмешка судьбы: ты – и в женском теле, Йен Лойероз. Право, нам стоит это обсудить…

Он столь же плавно шагнул назад, отпуская меня, и вдруг замер, точно опомнившись.

– Прошу прощения, юные дамы, где же мои манеры, – и незнакомец приложил руку к груди в элегантном жесте. – Моё имя Хорхе Альосо-и-Йедра, мой герб – миндаль, увитый плющом. Уже довольно долгое время я садовник Запретного Сада, что, признаться, доставляет немало хлопот… Буду весьма счастлив, если вы согласитесь воспользоваться моим гостеприимством.

Хорхе галантно протянул руку, и я, с трудом сдерживая дрожь, оперлась на неё.

Что-то мне подсказывало, что отказов этот человек – человек ли? – не принимает.

ГЛАВА 3, часть 1. Цветок и шип

Мне казалось, что мы поднимаемся чудовищно медленно. В нижней губе что-то тянуло, горячо пульсировало – не боль, но почти, на грани; ладонь Хорхе была холодной и сухой, нежно-пергаментной на ощупь, ощущение приятное и в то же время отталкивающее.

«Воткни ему ключ в шею».

Чего?

Я сбилась с шага. Нет, о каком ключе Салли говорила – понятно, на связке вместе с магнитными картами от дома и квартиры у меня болталось несколько железок: от отцовского гаража, от загородного дома тёти Гэб и ещё один, подлиннее, с остро заточенным краем. Теоретически – для самообороны, но использовать эту опасную игрушку, к счастью, пока не приходилось, как и многие другие, рассованные по карманам.

«Ударь. Воткни в шею», – упрямо повторила Салли.

У меня мурашки поползли по спине. Нет, мою внутреннюю маньячку и раньше иногда заносило, но сейчас это было очень не вовремя. И как-то слишком… настойчиво.

Он нам не враг, зачем ссориться?

«Хочу посмотреть».

Рефлекторно я облизнула губу; пульсация усилилась, и во рту стало солоно. Пальцы сами потянулись к карману, где бряцала при каждом шаге злополучная связка, а потом сжались: нет-нет-нет, мы не собираемся делать никаких глупостей, только проверим, на месте ли ключ вообще…

«Хочу!»

Да Салли же! Уймись, или я…

– Мне жаль прерывать вас, милые дамы. – Хорхе немного повернул голову; пол-оборота, пол-улыбки, хрустально блестящие глаза. – Однако в некотором роде я сейчас вынужден быть свидетелем вашего тет-а-тет, и с этим неудобством придётся смириться на некоторое время.

У меня сердце ухнуло в пятки.

– Извините, – пролепетала я. Точнее, попыталась ответить твёрдо и с достоинством, но получился цыплячий писк. – Салли, она не хотела ничего плохого… То есть хотела, но она всё равно не может… – Некстати вспомнилось, как маленькая внутренняя социопатка остановила мою руку над строкой с телефонным номером Тони. – То есть может, но…

– О, что вы, госпожа Мажен, это я должен извиняться, что столь грубо нарушил вашу приватность, – скучным голосом откликнулся Хорхе, подталкивая меня к двери. – Прошу, проходите.

«Нарушить приватность – звучит интимно, почти как забрать невинность», – исподтишка уколол Йен.

– А разве ты ещё этого не сделал? Ах, да, ты не можешь, ты ведь сейчас некоторым образом мёртв, – спокойно парировал Хорхе.

Внутренне я возликовала. Что, съел? Нашла коса на камень?

«Это было жестоко, детка».

– У нас говорят: в перекрученный обруч мячу не проскочить. – И снова полуулыбка, полуоборот. – Позвольте ваше пальто. Скажите, я могу звать вас Урсулой? У меня есть предчувствие, что скоро мы станем очень близки.

– Да, конечно, – вздохнула я. – А к вам обращаться?..

– Хорхе, просто Хорхе.

Легчайшее прикосновение к моим плечам – и пальто исчезло, точнее, переместилось к нему в руки. Это что, магия?

«Всего лишь галантность божественного уровня. Не обольщайся, прелесть моя, он ведёт себя так со всеми. И, заметь, его галантность не распространяется на то, чтобы забрать твой рюкзак».

Можно подумать, что я бы его отдала. Там ноутбук, между прочим.

– Не ехидствуй, Йен, – хозяин дома снова взял меня под локоть, мягко направляя в лабиринте переходов и комнат. – Ни к чему. Видит Великий Хранитель, я никогда не был тебе соперником.

И что-то проскользнуло в его прохладном голосе, шелестящем, как старые книжные страницы… что-то странное, и на языке у меня на секунду стало горько, а дыхание перехватило. Чувство нахлынуло – и откатилось, как волна, и даже померещился запах океана, какого-нибудь далёкого, северного. И, пока я пыталась разобраться в этих странных галлюцинациях, мы успели порядочно углубиться в квартиру.

…в квартиру ли?

Дом с виду был обычный – высотка и высотка. Планировка – тоже ничего особенного, четыре квартиры на этаже, лифты и лестница, даже если обойти всё по кругу быстрым шагом – больше пяти минут не понадобится. А мы плутали и плутали по сумеречной библиотеке, похожей на древний лабиринт. На полках – ряды разномастных корешков, кое-где каменные фигурки и стеклянные маски, но нигде ни следа пыли; под ногами стелились тёмно-зелёные ковры, слегка пружинящие под шагами, в точности как пышный слой мха, а из него прорастали вьюны с глянцевыми листьями и тянулись вверх, по шкафам, пробирались на полки между книг. Перед нами вспыхивали свечи, освещая пространство на несколько метров впереди, но затем гасли, а полки, кажется, и вовсе смыкались, обращаясь непреодолимой стеной.

Откуда-то с невидимого потолка спорхнула крупная птица с круглой головой… сова?

– Ночная стража, – пояснил Хорхе. Его старомодный наряд, который на лестничной клетке выглядел дико, вписывался сюда идеально. – Наберитесь терпения, Урсула. Полагаю, нам всем будет спокойнее, если для разговора мы выберем место, где нас точно не подслушают и не найдут. И не прервут. С возрастом, знаете ли, я искренне поверил в людей: они меня неизменно разочаровывают, проявляя худшие качества в самый неподходящий момент.

Обстановка располагала, и я не удержалась от вопроса:

– И Йен?

Призрачная улыбка снова коснулась губ.

– Время от времени.

Я ускорила шаг, чтобы поравняться с ним. Чародей у меня в голове помалкивал с таким упорством, что оно уже стало напоминать смирение.

– Вы часто на него сердились?

– Помилуйте, отчего же я должен на него сердиться? – брови у Хорхе слегка выгнулись; это, очевидно, должно было изображать крайнее удивление. – Йен, конечно, был проблемным ребёнком, однако же предусмотрительным: проблемы он доставлял всем, кроме меня.

Мы свернули за угол, потом ещё и ещё; под ногами появились ступеньки, путь пошёл под уклон. Шкафы с книгами, плющ и совы при этом никуда не делись, и выглядело всё как библиотека под открытым небом, да ещё и на винтовой лестнице.

В ушах загудело, как от резких перепадов высоты, и я сглотнула, перебарывая лёгкую дурноту.

– Звучит так, словно вы намного старше его.

– О, действительно, несколько старше.

Хорхе рассмеялся – будто бархатом по щеке провёл. Мне захотелось сделать что-нибудь жутко глупое, ну, не знаю, коробку на голову надеть или в шкафу спрятаться, потому что мягкое, обволакивающе обаяние, поначалу неощутимое, стало подавляющим. Йен тоже производил головокружительное впечатление, но более земное, страстное; он был парадоксальным образом преисполнен жизни, несмотря на своё нынешнее состояние, и это завораживало. Много порывов, желаний… Он ведь не из-за роста и яркой одежды словно занимал сразу всё доступное пространство, а из-за вот этого жадного «моё, хочу, дай», которое разве что не на лбу у него написано было.

А его приятель оказался насквозь потусторонним существом. Настолько не от мира сего, что даже меня пробрало, даже Салли.

«Открылся, – встрепенулась она. И деловито добавила: – Шея. Сейчас».

Я скосила глаза на Хорхе. Он всё так же спокойно шёл на полшага впереди, умудряясь одновременно и вести меня, и поддерживать; голова у него была слегка наклонена, так что поза действительно выглядела уязвимой.

Нет, дорогая сестрёнка-маньячка, обойдёмся пока без кровавых попыток самоубиться о загадочного незнакомца. Есть более насущные проблемы, знаешь ли.

– Сколько вам лет? – спросила я прямо.

То, что он мастер напускать туман, уже ясно. Значит, в задницу осторожные кружения вокруг и около, буду прямолинейной до потери совести.

– Зависит от того, какой сейчас год, – безмятежно ответил Хорхе. Честно, на какую-то секунду предложение Салли показалось мне заманчивым. –Не сердитесь, Урсула, мне действительно сложно сориентироваться. Я родился в семьсот семьдесят первом году, в Лос Кампос. Мой отец был алхимиком, не слишком распространённое в те годы занятие, а потому не особенно почётное, однако оно предопределило мою судьбу.

Ступенька вывернулась из-под ноги, и пришлось опереться на руку Хорхе сильнее, чем я рассчитывала. Глаза у меня, полагаю, были сейчас как у той пёстрой совы, которая пялилась на нас с верхней полки.

Семьсот семьдесят первый год! С ума сойти. Получается, ему тринадцать веков?

– Все чародеи такие долгожители?

Логичный вопрос, в общем-то. И – опа! – я наступила на мину: Йен вдруг напрягся так, что дыхание перехватило.

– Я, скорее, исключение, – ответил Хорхе, словно не замечая, как у меня лицо перекосилось. Воистину джентльмен, да. – Не так уж сложно продлить сохранять юность около века, но, как правило, это предел для человека. Дальше даже чародеи начинают стареть.

Сов и зелени вокруг стало больше; книги, сплошь в мрачных кожаных переплётах, отдалились, почти скрытые за плющом. Где-то вдали горели свечи, напоминая лживые болотные огни.

– А вы?

– А я не человек, – улыбнулся он.

Мы остановились перед густым занавесом из плюща; Хорхе бережно отвёл рукой часть плетей в сторону – резко запахло лиственным соком и холодным лесом – и открыл проход в сумрачную палату, отделанную деревом и камнем. В глубине виднелось нечто похожее на гроб… нет, разумеется, нет, просто большая гранитная скамья, укрытая циновкой.

– Кто тогда?

Порог был невысоким, но переступить его никак не получалось: ноги буквально отнимались. Хорхе, впрочем, не торопил меня, даже смотрел с некоторым сочувствием, словно понимал.

– Дитя ночи. Мне нравится это название; наверное, потому что я не чужд романтики. Есть и другие варианты, впрочем: бледные выродки, мерзость полуночи, беспокойные бродяги… – Казалось, он веселится, перечисляя, но взгляд у него оставался тёмным и холодным. Это напрягало больше, чем загадочный элемент интерьера, похожий на гроб, вот правда. – В Запретном Саду предпочитают говорить «шипы». Так вы окажете мне честь, Урсула? – и он мягко потянул меня к себе, через порог.

У меня вырвался вздох.

Спокойно, спокойно. По сравнению с той тварью, которая заперла душу Тони в стекле, а из его тела вылепила куклу-марионетку, или с гигантскими разумными щупальцами из каверны – он ещё вполне себе ничего. По крайней мере, ведёт себя обходительно, и есть надежда, что он нам поможет.

– Знаете, что меня беспокоит по-настоящему, Хорхе? – честно призналась я, переступая наконец порог. Тут же вспыхнули светильники вдоль стены, и комната стала выглядеть гораздо уютнее. – Йен почему-то молчит. Хотя обычно заткнуть его – непосильная задача.

Хорхе отступил на шаг, зачем-то ослабляя узел галстука; взгляд был направлен вниз.

Постойте, ему что… неловко?

– Вы весьма… проницательны, Урсула, – негромко произнёс Хорхе, по-прежнему глядя куда угодно, только не на меня. – Полагаю, Йен замолчал, потому что не знает, что сказать. Он не так бесстыден, как хочет казаться, и, думаю, уже понимает, что полвека – срок даже для меня. И что обмен парой колких шуток ничего не… Впрочем, достаточно, – оборвал он себя, поднимая наконец взгляд. – Возраст всё же обязывает меня быть мудрее. Добро пожаловать домой, Йен Лойероз. Я ждал.

И – он распахнул руки, как крылья.

А в следующую секунду я обнаружила, что обнимаю его, вжимаясь лицом куда-то в основание шеи и… нет, конечно, не я, а Йен шепчет моими губами:

– Прости. Всё-таки насчёт лучшего ученика ты ошибался. Из меня получился изрядный дурак.

Хорхе попытался меня обнять, но сделать это поверх рюкзака было не под силу, видимо, даже древнему вампиру. Он неловко рассмеялся и провёл рукой по моим волосам:

– Ты гений, Йен. Именно поэтому твои просчёты так… впечатляют. И я действительно рад, что ты вернулся, – прохладные пальцы коснулись моей щеки, и Йен прерывисто выдохнул. – Приятно хотя бы иногда не смотреть на тебя снизу вверх. Однако верни уже тело Урсуле, сделай любезность. Бедная девочка и так меня боится, не стоит пугать её ещё больше.

Йен скептически фыркнул, но всё-таки послушался. И – спасибо ему за это огромное – догадался немного отойти от Хорхе перед тем, как возвращать контроль. Сердце у меня тут же подскочило куда-то к горлу, вместо выдоха получился невразумительный писк, а колени стали ватными.

А можно как-нибудь обойтись без дружеских объятий с вампирами и поберечь моё тело хоть немного?

«Не трясись так, храбрая куница, – с отчётливой ехидцей протянул Йен. Вернулся к своему прежнему модусу, значит… Быстро. Уже скучаю по его молчаливому варианту. – Во-первых, Хорхе джентльмен, а ты его гостья. Во-вторых, он не станет пить твою кровь хотя бы потому, что я сейчас разделяю все твои ощущения. А он, знаешь ли, не поклонник инцеста».

Я тут же насторожилась, пытаясь сообразить, что вообще это значит. Он же не…

– Мы не родичи, хотя и очень близки друг другу, – развеял Хорхе мои сомнения. – Йен был моим учеником; эта связь была навязана нам, если так можно выразиться, правящей верхушкой Запретного Сада, чтобы уязвить нас обоих.

«Только они просчитались», – оскалился Йен.

От него прямо веяло самодовольством – видимо, объятия любимого учителя оказались целительными для самооценки. Может, вернёмся назад, я тоже кого-нибудь обниму – тётю Гэбриэллу, например, или какую-нибудь заблудшую душу? Души, как выяснилось, очень приятные – тактильно. Мне не повредит, а то стресс на стрессе и стрессом погоняет…

– У меня есть вино, и весьма неплохое, – улыбнулся Хорхе и снова взял меня за руку, увлекая вглубь дома. – Но к нему мы перейдём немного позже, если вы не возражаете, Урсула. Сперва я хотел бы поговорить.

О, да. Я как бы тоже не возражала, ибо вопросов накопилось – с небольшую гору, всего-то до самого неба.

«Я не сумел тебя удовлетворить? Ка-ак неловко…»

Заткнись. Вот просто заткнись хотя бы ненадолго, мне надо определиться с приоритетами… гм… приоритеты…

– Почему Йена преследуют? – прямо спросила я. – Нет, конечно, он конченый нарцисс с болтливым ртом, но за это не убивают.

– В Запретном Саду убивают и из-за меньшего, – возразил Хорхе с несколько мечтательной улыбкой. – Но не давать покоя врагу и после смерти – действительно, дурной тон. Насколько я понимаю, Йен не рассказывал вам вообще ничего?

– Ну, кое-что о маяках и лантернах…

– О, узнаю своего мальчика. Углубиться в академические дебри и начисто упустить из виду основы – очень в его духе.

Хозяин дома посторонился у двери, пропуская меня в комнату, одновременно похожую на винный погреб, гостиную и архив. Здесь было сухо, прохладно, пахло горячим вином и пыльным деревом; полы, выстланные полированными досками, слегка поскрипывали под ногами, древняя каменная кладка стен стыдливо пряталась за гобеленами цвета сепии и стеллажами, доверху заваленными книгами, стопками желтоватой бумаги и прочим живописным старьём. Два медных светильника висели над конторкой, почти невидимой под мелко исписанными листами, и ещё один – над сдвинутыми бочками в углу, заменяющими обеденный стол, вокруг которых сгрудилось несколько кресел. В одно из них, больше похожее на неудобный трон средневековых королей, только устланный шкурами, Хорхе и усадил меня, и как-то так само собой получилось, что тяжеленный рюкзак переместился под ноги, на коленях материализовалась пёстрая шерстяная шаль, а в руках – кружка с дымящимся глинтвейном.

И только тогда я осознала, как чертовски вымоталась.

– Потерпите, Урсула, – мягко попросил всепонимающий Хорхе, устраиваясь в кресле напротив, по-спартански жёстком, без всяких там шкур и подушек. – Разговор нужен и вам, и мне, и вы это знаете.

– Да, – с трудом подавила я зевок. – Основы. Без них никуда.

Он, кажется, задумался; затем пригубил из своей кружки – больше моей вдвое, кстати – и негромко произнёс:

– Что ж, начнём с главного. Как вы думаете, Урсула, каковы три цели, к которым стремится каждый чародей?

– Понятия не имею, – честно призналась я. – Мне до вчерашнего дня и в чародеев-то поверить было сложно.

– Хотя бы предположите, – улыбнулся он искушающе. – Вы ведь наверняка много читали, а сказки не всегда лгут.

– Ну… – я всерьёз задумалась. Йен подозрительно помалкивал, не помогая, но и не сбивая с мысли. – Деньги, власть… не знаю, может, вечная молодость?

Улыбка Хорхе угасла, а взгляд его потемнел.

– Верно – точнее, почти верно. Первая ступень, цель для самых юных и неопытных – богатство. И тысячу лет назад, и сейчас золото означает определённую степень свободы. Можно обустроить лабораторию, обезопасить дом, купить помощников или материалы. Но если достичь процветания несложно любому сколько-нибудь талантливому чародею, то следующий шаг уже гораздо сложнее. И все богатства мира тут не помогут, ибо нельзя купить время.

– Второй этап – бессмертие? – предположила я. – И вы, похоже, благополучно преодолели этот рубеж.

Хорхе покачал головой.

– Разве что в какой-то степени… Но я – исключение. Цветам необходимо солнце, и в Запретном Саду – тоже, а дети ночи обречены на скитания во мраке.

Я наконец пригубила вино; оно было густое, как сироп или кисель, и от него щипало язык.

– Красивая метафора.

– Если её расшифровать, то получится не так уж красиво, – вздохнул он. – Чародеев отличает в первую очередь живой, неутомимый ум – и способность постоянно учиться новому. А вампиры в большинстве своём, увы, звери, подчинённые низменным инстинктам. Вечный голод приводит рассудок в сумрачное состояние, ни о каком учении и речи не идёт – тут бы не позабыть человеческую речь. Грамотность среди вампиров – редкость, – он приласкал взглядом корешки книг на полках. – Если вернуться к языку метафор, то детям ночи столь же сложно овладеть чарами, как безрукому калеке – стать художником.

ГЛАВА 3, часть 2. Цветок и шип

Немного подумав, я забралась в кресло с ногами; так оказалось даже лучше, сквозняк не доставал. По моим расчётам, вино должно было уже ударить в голову, но разум оставался подозрительно ясным.

– Ну, чудеса случаются. Был же композитор, который продолжил писать музыку, даже когда оглох.

Хорхе опустил глаза.

– Да, чудо… – откликнулся он еле слышно. – Я стал вампиром в восемьсот тридцать четвёртом году. Мне тогда было уже за шестьдесят – глубокая старость по тем временам; моя возлюбленная жена давно скончалась. Мне, впрочем, грех было сетовать на судьбу: феодал, покровитель Лос Кампос, приблизил меня, содержал и оснащал лабораторию всем необходимым, и к тому же позволил перевезти в замок мою вдовую дочь со взрослыми уже детьми. Не по доброте душевной, конечно – он питал пристрастие к диковинкам и редкостям. Алхимия влекла его. Но равно он интересовался и звездочётами, и предсказателями, и цирковыми уродцами. Это его и сгубило – однажды ему продали «дикарку», которая оказалась вовсе не человеком.

Я слишком резко отхлебнула вина, и зубы лязгнули о кружку.

– Она была вампиршей?

Хорхе кивнул.

– Клетка и кандалы сдерживали её недолго, а когда она вырвалась… Не стану утомлять вас подробностями, Урсула, тем более что к делу это не относится, – оборвал он себя. – Хотя события той ночи, не скрою, до сих пор стоят у меня перед глазами, и крики звенят в ушах… Я был одним из немногих, кто дожил до рассвета, хотя и обнаружил в себе ужасающие перемены. После долгой жизни, проведённой в усердном познании тайн бытия, мой разум стал стремительно угасать; восходящее солнце точно выжигало его, вселяло панику, а вместе с тем – неутолимый голод. Пожалуй, на том моя история могла бы закончиться. Я бы забился в тёмную нору, переждал день, а затем бежал на другой край земли… но я не смог. Не мог, потому что слышал, как под развалинами замка стонут, кашляют, воют от ужаса живые люди, чуял сквозь дым и чад свежую кровь – свою родную кровь. Где-то там была моя дочь, моё потомство. Я укутался в плащ, надвинул пониже капюшон и вышел на свет – разбирать завалы. Больше было некому, Урсула; кто не погиб – тот ушёл как можно дальше, спасаясь. Через два дня я понял, что мои близкие мертвы, но не прекратил свою бесплодную работу, словно что-то давало мне силы… А когда разгорелся третий закат, я достал из-под обломков ребёнка. Мальчика. Он нуждался в помощи, и некому было оказать её, кроме меня. Я оставил его подле себя и вырастил; мы скитались от города к городу, нигде не могли осесть надолго. Я больше узнавал о вампирах, искал средство излечиться или хотя бы замедлить деградацию ума, читал все книги, которые мог найти… Возмужав, мой воспитанник полюбил всем сердцем молодую женщину, ткачиху, и остался в её доме. Я же продолжил странствия и изыскания, покуда не добрался до Запретного Сада – и лишь там осознал, насколько отличаюсь от других. И от людей, и от вампиров, и от чародеев… Для первых я был чудовищем. Для вторых – предателем рода. Для третьих – слишком слабым, чтобы меня принимать во внимание. Однако у меня было одно преимущество: неограниченное время. – Он прикрыл глаза, точно погружаясь в воспоминания. – Пока смерть настигала моих насмешников одного за другим, я жил, век от века становясь сильнее. Но, поверьте, Урсула, мой способ подходит только для меня. Многие чародеи пытались повторить этот путь, но не преуспел ни один.

Он ненадолго замолчал. Я не торопила его; меня страшно клонило в сон. Перед глазами вспышками, словно отдельные кадры, появлялись образы, навеянные рассказом – пылающий замок, сгорбленный старик в плаще с капюшоном, дикарка в клетке…

Интересно, был ли тот мальчишка, его первый ученик, похож на Йена?

– В саду прекрасных цветов без счета – благоуханием полон он, – нараспев, точно стихи, произнёс Хорхе и взглянул на меня поверх кружки. И продолжил с неуловимой иронией: – Я никогда не встречал ни похожих на Йена, ни тем более равных ему – к счастью, ибо двоих таких наш мир не вынес бы. Итак, все чародеи стремятся к трём целям: богатство, бессмертие и абсолютное знание, это как три ключа от трёх последовательно запертых дверей. Тот, кто откроет все, станет богом.

Меня бросило в дрожь. А Йену… Йену стало тоскливо, и это чувство фантомной горечью осело на языке.

– Вы, получается, проделали большую часть пути, – пошутила я и уставилась в кружку.

– Что вы, всего лишь половину, – усмехнулся Хорхе. – Да, я не старею, и убить меня непросто… Однако я нуждаюсь в человеческой крови и до сих пор, стыдно признаться, сторонюсь солнечного света. Другие, правда, отстоят от цели ещё дальше – о, все эти сотни и сотни чародеев, которые длят своё существование, впитывая чужие жизни, и другие, овладевшие искусством исцеления, чтобы обмануть старость, и третьи, всё поставившие на мнимую неуязвимость собственного тела… Но бессмертия в подлинном смысле этого слова никто из них не достиг. Никто – кроме Йена Лойероза.

Он деликатно замолчал, давая мне время осмыслить сказанное. Нет, на первый взгляд всё было предельно ясно, но если задуматься…

– Погодите. Если Йен достиг бессмертия, то как так получилось, что он умер?

«Солнце моё, зачем бросаться в крайности? К тому же я этого никогда не утверждал. Между жизнью и смертью есть множество пограничных состояний, и даже если не заострять внимание на терминах, которыми принято оперировать в Запретном Саду…»

– Йен, – я старалась говорить спокойно, честно, но в горле предательски клокотало. – Я уже давно поверила, что ты гений, и до печёнок прониклась этой мыслью. А теперь, пожалуйста, то же самое и попроще.

К моему удивлению, он не стал дразниться и насмешничать, хотя, честно признать, повод был.

«Душа и тело. Они отделили мою бессмертную душу от такого же бессмертного тела. Собственно, это был единственный способ справиться со мной тогда».

Он не просто сказал это, а словно приоткрыл невидимую дверь, и сквозь меня прошла зябкая волна, как ментальный сквозняк – образ какого-то светлого, стерильного помещения, похожего на лабораторию, бесцветный взрыв, воспоминание об ошеломительной боли и розы, много-много рыхлых, сырых, дряблых роз. Я рефлекторно сглотнула пересохшим горлом и поднесла кружку к губам; вино почти остыло, и к вкусу примешивалось что-то металлическое, йодистое.

– И давно? – спросила я вслух.

– Около полувека назад, – ответил вместо него Хорхе, прикрыв веки. – Запретный Сад очень разобщён. Это прибежище эксцентричных одиночек, готовых лишь изредка сотрудничать друг с другом, чтобы получить нечто особенно ценное. Союзы, впрочем, распадаются быстро, и немногие партии, гильдии и ложи перешагивают столетний рубеж, кроме, пожалуй, садовников, ведь им поручено следить за порядком. Так было всегда. Но пятьдесят лет тому назад Запретный Сад объединился в упоительном порыве.

«Чтобы уничтожить меня, – вставил Йен едко. – Трогательное и чистое движение души – всем слиться в сладостном хоре и выступить против величайшего зла».

– Они тебя боялись, – вздохнул Хорхе и прикоснулся к вискам, морщась, точно голова у него резко заболела. – И неудивительно, ибо ты действительно внушал ужас, о ученик мой. Но, что хуже, они тебя не понимали, и вот это действительно плохо.

«Ты опять за старое».

– Да, и я буду повторять, пока до тебя не дойдёт! – Хорхе только немного повысил голос, да и по большому счёту обращался не ко мне, но я сжалась. – Ты можешь сколько угодно быть высокомерной скотиной, когда ты слаб, ты можешь быть даже затворником, развратником и стервецом. Но когда ты силён – будь или настоящим чудовищем, или человеком, способным на любовь.

«Ну, что касается любви…»

Он сделал резкое движение пальцами, как ножницами, и голос Йена как отрезало.

– Прошу прощения, Урсула. Я верну его, когда мы закончим, – сухо извинился Хорхе, по-прежнему не глядя на меня. – С ним действительно очень сложно временами, а я… я, боюсь, пока не готов.

Честно говоря, мне было страшно даже моргнуть, не то что с места двинуться, но деваться было некуда.

– Ничего, я понимаю. Пожалуйста, продолжайте.

Он ответил не сразу – то ли приличные слова подбирал, то ли возвращался к воспоминаниям, похороненным глубоко и надёжно. Комната погрузилась во мрак, и мрак сдвинулся, сгрудился вокруг нас, как тогда, в каверне, с той разницей, что опасности никакой не было. В кружке снова появилось вино, снова горячее, но, кажется, гораздо более крепкое и терпкое.

– Йена загоняли несколько месяцев, – наконец произнёс Хорхе отстранённо. Полоска белка под опущенными веками в полумраке блестела жутковато. – На его беду, он до последнего оставался учёным, а не бойцом. Если бы подступы к его резиденции после первой волны были удобрены трупами, то мало кто решился бы атаковать во второй раз… Но что случилось, то случилось. После того как Йен пал, Запретный Сад погрузился в хаос: когда проливается большая кровь, есть соблазн пролить ещё немного ради собственной выгоды. Каждый стремился избавиться от давних врагов; некоторых обвиняли в пособничестве Йену, других – в сокрытии его тайн, третьих – в недеянии, но итог был один. В этой суматохе главный трофей, «бессмертная плоть», переходил из рук в руки несколько раз, пока им не завладела Флёр де ла Роз, Алая Роза. В то время она крепко держала Сад под своей пятой. Около двадцати пяти лет назад произошёл… назовём это переворотом, и власть взяли Датура.

Он как-то по-особенному брезгливо поморщился, и я не удержалась от вопроса:

– Это настолько плохо?

– Их много, они везде, они неразборчивы в средствах – так что да, это весьма скверно, хотя с Запретным Садом случились вещи и похуже, – подтвердил Хорхе со вздохом. – Тело Йена снова переместили, но всё было спокойно, пока несколько месяцев назад Датура не объявили, что оно исчезло.

Зубы у меня лязгнули о край чашки. А если учесть, какое шоу Йен устроил недавно…

– Вот дьявол.

– И он кроется в деталях, – добавил Хорхе задумчиво. – Тело пропадает, а потом мой ученик во плоти появляется в прямом эфире, передаёт привет и снова исчезает… Я всё спрашивал себя, кто же возникнет на моём пороге первым – Йен, люди Датура или, быть может, садовники? Но предвидеть явление лантерна, разумеется, не мог. Вы меня удивили. Как вы познакомились с Йеном?

А вот и моя очередь наконец. Не то чтобы я не ожидала – наоборот, думала, что сакраментальный вопрос он задаст с порога в лоб, даже репетировала ответ мысленно, пока мы скитались по городу. Но эта долгая беседа под горячее вино слишком меня расслабила, к тому же непонятно, как много из моих мыслей и воспоминаний Хорхе вообще слышит…

– Я не претендую на ваши сокровенные тайны, – мягко заметил он, отставив кружку и сцепив пальцы в замок. Взгляд его заметно потемнел. – Но мне важно понять, как давно Йен с вами. И та, вторая гостья… они ведь появились не одновременно?

Я рефлекторно сглотнула.

О, да, на тайны Хорхе не претендует, разумеется. И именно поэтому мастерски оставляет за кадром важные детали – например, где был он сам, когда Йена прессовали, почему не пытался заполучить его тело потом, хотя явно обладал достаточным влиянием, чтобы включиться в борьбу… И заткнул он его сейчас вряд ли из-за врождённой непереносимости сальных шуток.

– Вы сомневаетесь во мне?

Хорхе спокойно ждал ответа, немного выгнув одну бровь. Отчего-то стало стыдно за свои подозрения, которые, разумеется, не были для него секретом.

– Не совсем, просто насчёт знакомства… Не думаю, что это вообще можно так назвать, – отшутилась я. И, видимо, вино наконец ударило мне в голову, потому что я на автомате включила режим «Спросите Куницу». – В общем, тогда мне было пятнадцать с чем-то лет. Представляете себе жизнь среднестатистического подростка, да? Кризис самоидентификации, экзамены на носу, в школе травля, к тому же Салли уже хозяйничала в моей голове, и спокойствия это не прибавляло. В итоге я решила, что к чёрту эту вашу стрёмную жизнь, унесите… Выбралась на крышу, собиралась прыгнуть и красиво расплескать мозги по асфальту, всего-то было дел – вырезать и отогнуть часть сетки-ограждения. И пока я работала кусачками, Йен заговорил.

Готова поклясться, что интерес в глазах Хорхе был отнюдь не наигранным.

– И? Неужели убедил тебя в том, что жизнь прекрасна, и не стоит с ней так опрометчиво расставаться? Утешил и ободрил?

– Нет, – кривовато улыбнулась я, вспоминая тот мерзкий день, битые бутылки в углу крыши и ветер, продувающий будто насквозь. – Он рассказал мне сказку. Однажды в городке Лерой-Мартин, это к северу от столицы, в доме перчаточника нашли три трупа: обезглавленного мужчину, красивую женщину с камелией в волосах и сожжёнными до костей руками и мальчика, в теле которого не было ни одной целой кости. Один из них был убийцей, другой – жертвой, третий – неудачливым свидетелем, а четвёртый вообще попал туда абсолютно случайно.

– Четвёртый?

Уголки губ у Хорхе еле заметно приподнялись.

– Вот и я точно так же отреагировала. И проблема голосов в голове в том, что их не заткнёшь. И не заставишь говорить, если они вдруг замолчали… короче, в один прекрасный момент я поймала себя на том, что реву – потому что вроде как уже пора лезть в дырку и сигать с крыши, но если я умру, то никогда не узнаю, чем закончилась эта история. И тогда Йен сказал… Он сказал: «С жизнью то же самое. Страшно обидно уходить, не узнав, чем всё кончится».

– И ты осталась.

– И я осталась. А уродине, которая травила меня в школе, мы с Салли сломали обе ноги.

Я залпом допила вино из кружки. Горчило оно, как микстура.

– Интересно… – Хорхе постучал по губе ногтем, длинноватым для мужчины и блестящим, как накрашенный. – А эта Салли с вами давно?

– Лет двадцать пять уже.

К горлу подкатило. Я рефлекторно зажмурилась, как будто так можно было вытравить из подкорки образ, преследующий меня всю сознательную жизнь: гулкое, очень холодное помещение; тошнотворный запах антисептика, внутренностей и крови, много-много тел вокруг, накрытых тонкой сероватой тканью; грохот опрокинутой каталки, тяжесть на придавленных ногах – и почти впритык тело женщины, седой и жилистой, с горлом, перерезанным почти до позвоночника…

…и мелкие белесоватые цветы повсюду, живые, шевелящиеся, как черви…

– Урсула?

Хорхе позвал меня по имени, и тембр его голоса точно разбил моё оцепенение.

«Развеял чары, – шепнул Йен со смешком. – Тс-с, милая. Это было давно…»

– Простите, – ответила я вслух и с усилием потёрла лицо. – Про Салли как-нибудь в другой раз. Наверное, я сегодня недостаточно выпила для таких откровений.

– Может, тогда ещё вина? – улыбнулся он. Но добавил почти сразу: – Простите. Это была дурная шутка. Тогда перенесёмся вновь из дней минувших в славное настоящее. Тело Йена исчезло далеко не вчера, но почему вы начали действовать только сейчас?

Несколько месяцев назад, честно говоря, ничего особенного не происходило. Я феерично отпраздновала своё тридцатилетие поездкой на южное побережье – настоящая идиллия вокруг, море и свежий воздух, тонны импортных фруктов, мороженое, навязчивые торговцы, горе-пикаперы и голоса в голове, требующие попеременно то разнообразить мою личную жизнь, то пролить реки крови. В общем, рутина…

Если что-то и изменилось, то именно что вчера.

Рассказывать предысторию пришлось мне. Если Йен что-то и делал, то поправлял время от времени термины или добавлял деталей, например, насчёт каверны или той марионетки, что заняла место Тони. Хорхе слушал терпеливо; от его внимания я ощущала почти физический дискомфорт, настолько плотным, осязаемым оно было. В самом конце он попросил вновь описать того типа с лошадиным лицом и с нездоровым пристрастием к оранжевому цвету, потом – представить его как можно ярче.

– Эло Крокосмия, – вздохнул он и прошёлся из стороны в сторону, заложив руки за спину. – Значит, садовники. Это плохо и хорошо одновременно, но надо же вам было наткнуться именно на него…

Голова у меня точно наполнилась пузырьками от газировки – полагаю, именно так и выглядело беспокойство в исполнении Йена.

«Погоди, погоди… Ты сказал, Крокосмия? Но разве Норма не?..»

Он осёкся – впервые на моей памяти.

Хорхе отстранённо крутанул стул на ножке одним пальцем, развернув задом наперёд, оседлал его и сложил руки на спинке, глядя на меня в упор. Точнее, не на меня, конечно – а на Йена внутри моей головы, фигурально выражаясь, но легче от этого не было.

– Норма выжила и даже сумела сохранить ребёнка, которому впоследствии передала свои знания и титул. Она не участвовала в борьбе за твой прекрасный труп и, кажется, не держала на тебя зла, чего не могу сказать о её сыне.

«И Эло Крокосмия…»

– И есть то самое дитя, – подтвердил Хорхе. И улыбнулся уже мне: – И нет, к Йену он, по счастью, не имеет отношения – за тем исключением, что ещё будучи в утробе своей матери, садовницы, поучаствовал невольно в охоте на него пятьдесят лет назад. Норме такая самоуверенность стоила нескольких лет жизни, и Эло немного… немного зациклен на этом. Он в целом разумный юноша, но иногда чрезмерно… чрезмерно увлекается.

«То есть опасный псих, который одержим идеей достать меня любой ценой – даже мёртвого, – охотно перевёл Йен на нормальный язык. – С каких пор, говоришь, он садовник?»

– Официально – около семи лет, но, возможно, ещё до этого он помогал кому-то из старой гвардии. За ним лично пойдёт не так уж много людей, однако он обладает серьёзной властью как садовник…

– Да, кстати, – вклинилась я, пока мозги окончательно не проиграли глинтвейну и усталости. – Давно хотела спросить. Как вообще устроен этот ваш Запретный Сад?

ГЛАВА 3, часть 3. Цветок и шип

Рассказывал Хорхе ёмко, понятно, и сразу как-то верилось, что учитель из него был хороший. Я боялась, что Салли начнёт встревать с комментариями, но она точно затаилась; её присутствие ощущалось, но фоном, как взгляд издали или движение в темноте. Некоторые понятия мне были уже знакомы, например, «сорняки», однако новые подробности добавляли объёма к формирующейся картине.

Например, «цветы Запретного Сада».

Цветами назывались все чародеи без исключения. Йен, например, был «Лойероз», что означало «олеандр», это имя он заработал себе сам, но мог по желанию передать наследнику. Так же поступила в своё время и Норма Крокосмия, мир её невезучему праху. Вместе с наследуемым именем преемник получал в нагрузку чародейские секреты, доступ к лабораториям, к богатствам и кое-какие социальные бонусы – скажем, преданных пособников или не менее верных врагов.

– Ага… То есть передача имени – это такое волшебное завещание, да? – подытожила я. – Довольно удобно. Злопыхатели могут хоть обзавидоваться, но все блага, как запароленный файл, уходят только получателю.

– Что-то вроде того, – улыбнулся Хорхе. Похоже, мой вариант его развеселил. – Но иногда в файле, как вы выразились, попадаются и вирусы – проклятия, наложенные на предшественника. Кроме приобретённых имён, есть ещё и родовые. Датура, что значит «дурман» – древний род. Не скажу, что уважаемый, но вполне могущественный. Розы – самая обширная семья, которая делится на множество ветвей, и она могла бы иметь большую власть, но, к сожалению, слишком раскидистые древа часто рушатся под собственной тяжестью. Розы – не исключение. Сильных чародеев из этой семьи в последние два столетия можно пересчитать по пальцам, но Флёр входит в их число. И да, Йен, она ещё жива.

«О, ну в этой стерве я даже не сомневался».

– А вы? У вас тоже приобретённое имя?

– И да, и нет, – уклончиво ответил Хорхе, и я не стала настаивать на продолжении.

В конце концов, он же не стал копаться в моих воспоминаниях о первой встрече с Салли в провинциальном морге – и спасибо ему большое.

Кроме цветов, Запретному Саду принадлежали «сорняки» – люди без колдовского дара, посвящённые в тайну. И, собственно, садовники – самые могущественные из чародеев. Хорхе вошёл в их круг давно, ещё лет пятьсот тому назад, и до сих пор его никто не сместил, но столь долгий срок был редкостью. Цветы вырастали и увядали; поколения сменялись; уходили и садовники.

Это была основная схема, довольно ясная – и, к сожалению, всё остальное оказалось весьма запутанным.

Вампиров иногда в шутку называли «шипами», поскольку чародеи часто прибегали к их помощи и даже заключали временные союзы, но фактически они находились вне Запретного Сада. Кроме сорняков, чародеям прислуживали «ищейки» – и живые слуги, и «куклы», причём под этим словом могли понимать как человекоподобного голема, так и механического адского пса. А когда я спросила – под язвительные комментарии Йена о влиянии массовой культуры на размякший мозг – о других «волшебных народах», то Хорхе с удовольствием перечислил несколько десятков непонятных названий, из которых запомнились только «дети моря» и «дети леса», потому что они звучали попроще. Обычные люди для чародеев были просто людьми – фоном для жизни, источником богатств и материалом для исследований.

И особняком, разумеется, стояли медиумы – «лантерны» и «маяки».

– Так, – вздохнула я глубоко, чувствуя, что меня начинает неумолимо клонить в сон. – С устройством разобрались. Надеюсь… Получается, что этого страшилу в оранжевой спецовке надо опасаться, потому что он садовник?

– Эло Крокосмия опасен, потому что он излишне пристрастен к Йену, – спокойно пояснил Хорхе и слегка сощурился. – А ещё потому что он, похоже, благоволит к Непентес и Датура, закрывая глаза на опасные эксперименты, и явно рассчитывает на ответные услуги.

Я моргнула; веки слипались.

– Непентес?

«Тильда Росянка», – подсказал Йен.

– А! Женщина, с которой не стоит встречаться!

Наверное, возглас у меня получился слишком громкий и радостный, потому что Хорхе странно на меня посмотрел.

– Вы устали, Урсула – моя оплошность, что я не заметил раньше, – поднялся он со стула и приглашающе протянул мне руку. Плед и кружка из-под вина точно испарились. – Более подробный разговор о семьях, пожалуй, отложим на завтра, ибо моё утро – ваш вечер, и бессовестно с моей стороны было бы задерживать вас и дальше. Позвольте предложить вам сейчас гостевую спальню. С вашего позволения?

Я молча вложила свою ладонь в его. Да уж, пока лучше рот лишний раз не раскрывать… Кажется, мне удалось произвести на Хорхе неплохое впечатление, и теперь самое главное – не разочаровать его случайно. Это Йен уже привык к тому, что голова у меня в сонном состоянии не варит – в лучшем случае, а в худшем – порождает таких химер, что самой с утра стыдно.

«Полезное качество для сочинителя историй, между прочим. Дрессированные химеры всегда пользовались успехом у неискушённой публики».

– Вы очень строги к себе, и этим безусловно похожи на Йена.

– Что? – эхом откликнулась я, оборачиваясь.

Мы снова шли по бесконечной библиотеке с той разницей, что теперь стеллажи были почти доверху затянуты вьюнами, а совиные глаза светились во тьме, как дьявольские фонари. Хорхе улыбнулся, помогая мне перешагнуть через вспученные корни под ногами:

– Ничего существенного. Мы пришли, – добавил он и сдвинул зелёные плети, открывая вход в очередную… пещеру?

«Что ж, для отшельнического грота – весьма комфортабельно и уютно. И лучше обставлено, чем твоя холостяцкая берлога, о душа моя».

Это действительно больше напоминало провинциальную гостиницу, пусть и немного устаревшую – красный бархат, старое дерево, тусклая латунь и неизменно гигантская кровать на уродливых пузатых ножках. Правда, за дверью в ванную комнату оказалась самая настоящая купальня с бассейном вместо стандартного душа, так что омовение пришлось перенести на утро, чтобы ненароком не утонуть.

– Когда будете готовы завтра – позвоните в колокольчик, – сообщил Хорхе, пристраивая мой рюкзак около кровати. – В кувшине – питьевая вода. Чашка в ящике. Пароль от вай-фая – семь-семь-один. Доброй ночи, – и он деликатно прикрыл за собой дверь.

Минуточку. Он сказал – «вай-фай»? То есть интернет, да? В волшебном лабиринте за пределами человеческого мира?

Йен фыркнул; изнутри это ощущалось как щекотка.

«Для того, кто живёт уже больше тысячи лет, успевать за модой и прогрессом – не блажь, а насущная необходимость. Хотя с модой он иногда промахивается, к сожалению, но в яркой индивидуальности и, пожалуй, стилевом чутье ему не откажешь…»

Знаешь, я не желаю слышать ничего о стиле и вкусе от человека, который может обрядиться в белое пальто и продефилировать по центральному проспекту.

«А ты не вылезаешь из чёрного, дорогая. Мы бы чудесно смотрелись рядом».

К несчастью, он выдал это как раз в тот момент, когда я разглядывала чудовищную кровать, и мысли у меня предсказуемо поехали не по тем рельсам; приглушённый свет, красный бархат, чёрные ленты… Я рефлекторно сглотнула; Йен почему-то промолчал, и стало ещё более неловко.

«Нельзя много думать, – жалостливо поскреблась Салли изнутри черепной коробки. – Надо спать».

– Да, да, ты абсолютно права, умница моя, – согласилась я, разбирая рюкзак. – Но сначала – блог. Ровно полчаса. Если Хорхе сказал мне пароль, значит, это вполне безопасно, и грех не воспользоваться случаем.

«Буду считать, – пообещала Салли. – До двух тысяч. Один. Два. Три…»

Бормотание в голове почти не раздражало, как фоново работающий телевизор. Раскрывая ноутбук, я внезапно поймала себя на мысли, что теперь, когда я не пытаюсь заглушать голоса или игнорировать, мне гораздо легче смириться с их присутствием. Наверное, где-то очень глубоко внутри всегда жило знание, что они настоящие – и Салли, и Йен, и теперь картина мира наконец-то пришла в согласие с тем подспудным знанием.

Это… успокаивало.

«Двести сорок семь. Двести сорок восемь…»

Хотя без одушевлённого таймера я бы, пожалуй, обошлась.

Новостная лента была… спокойной. Даже скучной: выборы в парламент, протесты зелёных из-за строительства обводной дороги, премьера «Костей и крови», утечка информации из предвыборного штаба – словом, за сутки не поменялось ничего. Да и глупо было думать, что можно выловить что-то дельное в заголовках на первой странице – как выяснилось, тысячи лет Запретный Сад прекрасным образом цвёл и благоухал в глубокой тайне. Судя по обмолвкам Хорхе, там буквально текли реки крови, но на улицы человеческих городов они не выплёскивались, а если брызги и попадали на чьи-то ботинки, то всегда можно было сделать вид, что это случайность. Аномалии и катастрофы, войны, теракты, стихийные бедствия… Что из этого действительно часть общечеловеческой судьбы, а что – разборки между чародеями?

«Шестьсот один. Шестьсот два…»

Так, десять минут прошло, а я ещё ничего не сделала. Молодец, Урсула. Шикарная производительность.

В блоге тоже было тихо и спокойно. В моё отсутствие, похоже, случилась маленькая локальная битва между фанатами и хейтерами, но модератор уже всё подчистил. Заглядывать в скрытые ветки обсуждений и портить себе нервы я не стала – спасибо, не сегодня, даже под острые комментарии голосов в голове вряд ли получится это переварить.

А вот в переписке висело несколько интересных сообщений.

Три я отсекла сразу – от пользователя под ником «Целлюлоза»; почти наверняка он был парнем, но при этом фанател от самых сентиментальных и нежных историй, которые только могло породить моё сознание под гнусные шуточки Йена. И, видимо, настолько стеснялся своих вкусов, что всякий раз выдавал такие трактовки и выискивал такие тайные смыслы, что правая рука у меня рефлекторно начинала набирать номер дурки, а левая – шарить в столе в поисках заначки с коньяком от Дино. Нет, на самом деле вполне можно почитать это как-нибудь вечерком, под саркастичное настроение, когда мир незыблем и стабилен. Но вот подпирать собственную съезжающую крышу чужой, поехавшей окончательно – плохая идея.

Ещё одно сообщение, от Вэллы, тоже пришлось закрыть. Нет, она давно была подписана на Куницу и мне даже, пожалуй, нравились её отзывы, но к каждому письму она прикрепляла просто тонны картинок, а интернет у Хорхе и так пыхтел на последнем издыхании.

Мирра критиковала мою орфографию… в который раз причём, не удосужившись свериться со словарём. Так. В топку, не сейчас.

«Девятьсот семнадцать. Отрезать ей руки. Девятьсот восемнадцать».

Да ладно, мы не настолько кровожадны… ну, я.

В письма от незнакомых пользователей соваться опасно – никогда не знаешь, на кого нарвёшься, даже если начало кажется адекватным. А сегодня мне позарез надо отвлечься от цветов и чародеев… Поэтому я без сомнений кликнула по письму от Бесстрашной Волчицы.

Она никогда меня не разочаровывала, хорошая девочка.

«Дорогая Куница! – начиналось сообщение. – Ты была абсолютно права! Он меня действительно обманывал! Твои советы очень помогли! Я разоблачила измену и пустила его на компост! Шутка!»

Я откинулась в кресле.

– Бальзам на моё сердце. Йен, знаешь, какие самые сладкие слова может услышать женщина?

«О, ну тут могут быть разные варианты, но у тебя всё однозначно, – откликнулся он. – Увы, вынужден тебя разочаровать – от меня ты их вряд ли услышишь».

– Ну да. «Ты была права».

«Не принимай близко к сердцу, у нас просто слишком разные весовые категории. Возраст, опыт и так далее».

– Да-да, похотливый старикашка…

«Ты что-то сказала?» – голос Йена стал вкрадчивым.

Ничего, совершенно ничего. Вот ещё – разговаривать в пустой комнате, что я, шизофреничка, что ли… Так, что там дальше пишет наша Бесстрашная Волчица?

«…и теперь с бабулей мы помирились, и она не собирается вычёркивать меня из завещания. Всё благодаря тебе, дорогая Куница! Мои социальные навыки по-прежнему ужасны, но теперь я могу честно и открыто говорить о том, что у меня на душе. Откровенность приносит свои плоды! Вчера я заговорила с коллегой, и она НЕ УБЕЖАЛА!»

Я согнулась пополам и уткнулась лбом в стол. Бо-оже, у меня потом синяк на лбу будет…

«Как не стыдно смеяться над преданными поклонниками», – заметил Йен, хотя, спорю, ему тоже было весело.

– Да я уверена… х-хе… что это тролль, – отмахнулась я, пытаясь восстановить дыхание. Незакрытая вкладка с письмом укоризненно светилась розовой рамкой. – Не может нормальный человек такое писать. Кто-то сидит и развлекается вечерами. Наверняка большой толстый мужик. Да, точно. Разведённый.

«Мне кажется, или ты что-то имеешь против мужчин?»

Я пролистнула письмо до конца и выдохнула. Бла-бла-бла, начальник грузит идиотскими заданиями, работа приносит только стресс, не хочется просыпаться по утрам… Честное слово, как будто методичку переписали.

– Кажется. Нет, ты сам посмотри – кто ещё может сымитировать письмо от девушки так бездарно? Ладно, уговорил, может, это скучающий школьник.

«Она пишет по ночам».

– Ну, тем более.

Хрустнув пальцами, я начала писать ответ.

– Итак, дорогая… э-э, нет, милая Волчица! Я очень рада, что ты наладила отношения с бабулей. Надо уважать старших!

«В наши безнравственные дни, когда мир словно сходит с ума, преемственность поколений и семейные узы становятся особенно ценными…»

– Эй, не влезай! Хотя… Ладно, добавлю. Так, теперь пару комплиментов – э-э, пусть будет «мне нравится твоя искренность» и что-нибудь глубоко индивидуальное… А! «Иногда мне кажется, что из всех читателей только ты меня понимаешь». Ага, и поучительную историю ввернуть…

Историю в итоге мы с Йеном вдвоём сочиняли на коленке, потому что ничего про выбор работы и про злое начальство у меня в загашнике не осталось. Да и с кого списывать шефа-тирана в «Норе»? Но вот тётя Гэб рассказывала как-то о подруге, у которой из маленькой пиццерии поувольняли курьеров, и когда последний из них ушёл сам, неуравновешенному боссу пришлось лично садиться на мопед и развозить заказы.

Кое-что переделать, поменять имена, подкрутить акценты – и получится то, что надо.

– …и если ты поняла, что тебе не по душе то, чем ты занимаешься, то уходи! Даже если тебе советуют обратное. Это твоя жизнь, и никто за тебя прожить не может – никакие доброжелатели и злопыхатели, так что слушай только своё сердце…

«Ты сейчас ей насоветуешь, пожалуй, – проворчал Йен. – А если бедняжка – действительно психопатка вроде нашей Салли, которая не умеет общаться с людьми? Бросит работу, потом вылетит из съёмной квартиры, пойдёт по миру…»

– …умрёт с голоду, – мрачно поддакнула я. – Не думаю. Шутки шутками, но в деньгах эта Бесстрашная Волчица, похоже, не нуждается. У людей в стеснённых финансовых обстоятельствах совсем другие приоритеты, а если она похожа на Салли, то тем более не станет голодать. Правильно?

«Тысяча восемьсот шестьдесят четыре. Еду можно отобрать. Тысяча восемьсот шестьдесят пять».

– Так, надо закругляться, – спохватилась я. Если она взялась контролировать режим дня, то засидеться за ноутом точно мне не позволит, а бросать ответ недописанным как-то не хотелось бы. Даже если Волчица и тролль на самом деле, мы переписываемся уже лет пять, она почти как родная… – Э-э, слушай только своё сердце. Но момент, чтобы уйти – как в той истории – надо выбрать правильно. Если твой тиран-босс заподозрит, что ты хочешь уволиться, то может сделать твою жизнь действительно невыносимой, поэтому постарайся подгадать удачный момент. Например, перед его отпуском. Сделай ему сюрприз, который он заслужил! И береги себя, милая Волчица!

«Аминь», – ехидно добавил Йен.

У меня оставалось где-то три минуты, судя по подсчётам Салли, но компьютер я выключила сразу. После блога напряжение действительно отпустило, но и сил не осталось никаких – только умыться перед сном и нырнуть под одеяло, не раздеваясь. Голова казалась заполненной тяжёлым воздухом – пустой и переполненной одновременно; сердце сперва частило, а потом замедлилось, успокаиваясь. Мне мерещился голос Йена, такой же мелодичный и пробирающий до мурашек, как всегда, но сегодня из-за него становилось жутко.

И очень, очень одиноко.

…кошка пила из этого ведра. Кошка это пила, значит, всё в порядке.

Их было четверо – тех, кто мучил его сам, а остальные стояли поодаль, но это не значило, что они не вмешаются. Половина из них – дети одиночек и отщепенцев, вторая половина – будущая прислуга Роз или тех, кто окажется на вершине через пятнадцать лет.

Нет, они не вмешаются.

– Опять молчишь? Лука, давай ещё раз.

Он сморгнул; ресницы слиплись, в одном ухе шумело – вода попала, и во рту был гадкий привкус скисших тряпок. Не страшно; в конце концов, кошка это пила, а она же не дура, правда? Надо перетерпеть, просто перетерпеть, Флёр всё быстро надоедает, сейчас она сломает ему чего-нибудь и свалит, и можно будет уползти к себе, очистить тело, он уже умеет, не в первый раз же.

Главное, чтоб не стошнило сейчас.

– Ты чего улыбаешься? Тупой, что ли? – Колено в белом чулке врезалось ему в переносицу, и на ткани остались разводы, сероватые и красные. – Тебе что, мало? Тварь тупая.

Если бы он был таким же, как они, если бы имел право ответить и знал, что на вспышку его чар не сбежится половина Розария, то можно было бы расшвырять их, впечатать в мягкие, сырые клумбы, щедро удобренные перед началом года. Но надо молчать. Другим можно… шутить. Развлекаться. Проявлять… фантазию. Что там ещё делают ученики, которым некуда девать силы?

Ему – нельзя. Он проклятое отродье. Их отчитают за чары, а его казнят.

Надо терпеть.

…но можно ведь пошутить в ответ, да?

– Госпожа Флёр, – разлепил он губы и посмотрел на неё снизу вверх, с головой, насильно запрокинутой до боли, до хруста в костях. Уродина. А ведь почти милая, когда не… когда всё не так. – У ваших ног я готов быть вечно, если этого желает ваше сердце.

Она была на четыре года старше, а всё равно вспыхнула до корней волос. Пнула – для разнообразия не его, а ведро – и выбежала из пристройки. Лука сразу разжал руку и побежал следом, но другие ещё оставались здесь и продолжали смотреть.

Твари. Сами они твари. Так не пойдёт.

– А что, вы тоже… – Он сморгнул влагу с ресниц и провёл пальцем по губам, размазывая стёкшую кровь по щеке. – Вы тоже хотите, да? Не стесняйтесь. Мы ведь все… друзья.

Первой к выходу ломанулась какая-то девчонка, высокая и коротко стриженная, а за ней другие. Ведро покрутилось ещё на полу и остановилось; кошка вылезла из-под умывальника и подошла ближе, тыкнулась влажным носом в ладонь.

Наверное, всё-таки дура.

Он медленно поднялся, опираясь руками на собственные колени, и исподлобья взглянул в зеркало, испещрённое трещинами. Оттуда пялился его двойник – тощий, нелепый, в промокшей белой рубашке. Грязная ткань облепила тело; с тёмных волос стекала вода, а глаза в полумраке казались почти чёрными, только светилась холодным голубоватым серебром каёмка вокруг расширенных зрачков.

…надо перетерпеть. Завтра будет хуже. Это только начало.

– Хватит! – выкрикнула я и резко села на кровати, выдираясь из липкого сна.

Или не совсем сна?..

Я как будто взаправду оказалась там – нет, стала им, тем мальчишкой; это меня макали головой в вонючее ведро, и затхлый привкус скисшей тряпки до сих пор стоял во рту… Тот мальчишка – это был Йен, совершенно точно он, только мелкий, сколько ему там – лет семь, восемь?

«Девять, – откликнулся он, точно ждал этого вопроса. – Но соглашусь, выглядел я тогда младше. К счастью, только выглядел, иначе уцелеть было бы… сложнее».

Да куда уж сложнее.

Я сидела на мягкой кровати, в тепле, комкала на груди одеяло, и вокруг был мягкий полумрак и запах чистого дерева на спиле – но ощущала себя по-прежнему там, в грязной подсобке, и даже разбитое лицо болело по-настоящему.

Когда голос Йена снова зазвучал, то казался одновременно глуховатым и суховатым… неестественным?

«Тебе надо учиться, Урсула. Сейчас ты не смогла избавиться от чужого воспоминания, даже не распознала его, хотя я не вложил почти никаких эмоций. Меня нисколько не беспокоит тот эпизод, однако посмотри, как глубоко тебя ранило. А что будет, если ты примешь духа, одержимого собственной смертью? Да собственный дар утянет тебя на дно раньше, чем садовники подберутся достаточно близко для удара».

В первый момент мне хотелось заорать… но Йен был прав. Сегодня я, не раздумывая, потянулась к потерянной душе, потому что она показалась мне неопасной. Но если бы я ошиблась?

Постепенно стало теплее; меня уже так не трясло, и всё произошедшее начало казаться действительно сном, не более.

«Сейчас всего лишь два часа ночи, – заговорил Йен наконец, но теперь, к счастью, его голос звучал совершенно обычно. – Со временем ты научишься проводить границу между своим и чужим, отстраняться… Но сейчас тебе надо отдохнуть. Обещаю, что сегодня я больше тебя не побеспокою».

Я послушно откинулась на подушки и натянула одеяло до подбородка. Надо же, какая щедрость… Да беспокой на здоровье, только предупреждай заранее, что собираешься устроить урок.

Мне почудилось, что он улыбается – хотя разве потерянные души могут вообще улыбаться?

«Тогда, боюсь, ты ничему не научишься, моя прелесть».

Впрочем, заснула я действительно быстро.

ГЛАВА 4, часть 1. Запах шафрана

В поисках новых впечатлений я много путешествовала, да и квартиры меняла чаще среднестатистического обывателя, но пробуждение внутри магического пространства Хорхе отличалось от всего испытанного прежде двумя вещами.

Во-первых, ощущением полной безопасности.

Во-вторых, острым чувством нереальности, словно мы так и остались во сне.

В положенное время Салли, как всегда, завела свою пластинку и выгнала меня из нагретой постели. Пришлось выполнить обычную программу; к счастью, тело болело меньше, чем вчера. В купальню я влезала осторожно – боялась поскользнуться на лесенке, но ступени оказались шершавыми и надёжным; плавать мне понравилось гораздо больше, чем торчать в душе, хотя бы потому что Йен в кои-то веки комментировал мои действия, а не фигуру. А когда пришло время выбираться из воды, то обнаружилось, что вчерашняя одежда лежит на кровати – выглаженная и чистая.

«Я уже упоминал галантность божественного уровня? Так вот, это она».

– Значит, бывают и такие чары… Удобно, – пробормотала я, ныряя в водолазку. – Йен, а ты так можешь?

«Не видел бы тебя буквально насквозь, дорогая моя – оскорбился бы. Это простейшие приёмы, и они…»

– Вот и замечательно. Значит, впредь будем экономить на химчистке – должна же быть от тебя хоть какая-то польза.

«О, ты готова доверить мне своё бельё? Польщён. А что насчёт тела?»

Я споткнулась на ровном месте. Вот же… Впрочем, сама ведь знала, что перешутить его не получится, но зачем-то опять дала повод для поддёвок.

«Завтрак?» – напомнила Салли.

Умница. Единственный нормальный человек в этой комнате.

На звон колокольчика Хорхе явился через четверть часа – неудивительно, ведь вряд ли он ждал меня под дверью. Идти пришлось недолго, и в итоге мы оказались в самой обычной комнате с панорамными окнами и видом на внутренний двор. Только солнце почему-то стояло в зените, хотя на часах было только семь… или у меня мобильный сбился?

– Иллюзия, – с улыбкой пояснил Хорхе. – На самом деле стена глухая. Солнце – мой враг, но враг прелестный – я по нему скучаю. Прошу, присаживайтесь.

Он отодвинул для меня стул, предложил вышитую салфетку – честное слово, как в дорогом ресторане. Но когда я взглянула на тарелку, то едва не закашлялась от смеха.

– Что-то не так, госпожа Мажен? – он рефлекторно поправил воротник, похоже, чувствуя себя неловко. – Опять шутки Йена? Признаться, сейчас я его не слышу, и мне придётся снова просить вашей крови, чтобы присоединиться к беседе…

– Может быть, но позже, – уклончиво согласилась я. – Нет, дело не в нём, просто я не ожидала увидеть бургер. Ну, просто фастфуд и ваш, э-э, имидж…

Взгляд у Хорхе стал ощутимо прохладнее.

– Почему бы нет? В моё время бургер стал бы королевской пищей. Мягкий сдобный хлеб, говяжья котлета, экзотический томат и драгоценные специи – чего ещё надо? Да, кстати, хотите сырного соуса? – и он протянул мне оранжевую бутылочку.

«О, дорогая, будь милосерднее – неужели ты не видишь, что он пытается быть современным? Наверное, читал полночи статьи о том, чем угостить молодую девушку и не сойти за ретрограда… Кстати, расскажем ему про суши или пожалеем?»

Понадобилось всё самообладание, чтобы сохранить лицо и вежливо ответить:

– Спасибо. Это как раз то, чего мне не хватало.

Первые минут десять мы молчали. Я украдкой рассматривала Хорхе, подмечая детали, которые вчера ускользнули от внимания. Например, что волосы у него хотя и тёмные, но на солнце – пусть и искусственном – отливают золотинкой, а ещё он, похоже, использует гель для укладки; что рост у него даже не средний, как показалось с испугу, а откровенно мелкий – ниже меня больше чем на полголовы. Оттенок кожи был тёплым – этакий выцветший южный загар, глаза – светло-карие, на свету желтоватые даже… Мне не померещилось – он действительно носил жилетку поверх рубашки а-ля бутлегер из гангстерского фильма, только со шнуровкой по бокам, как у корсета, а ещё – незаметно облизывал губы от соуса, часто задумывался о чём-то и замирал с вилкой в воздухе, и у него были очень длинные ресницы.

«Красивый».

Услышать такое от Салли было настолько необычно, что я поперхнулась глотком кофе. Мне в голову не приходило разглядывать его под таким углом, хотя… Если бы он устроился преподавателем в университет, то все студентки пали бы к его ногам, да и в «Норе» у него наверняка бы завелись поклонницы, которые приходили бы только ради симпатичного баристы. Хорхе выглядел очень молодо – пожалуй даже, моим ровесником, – и как-то… виктимно?

Мне померещился вздох Йена.

«Опасное заблуждение, сладкая. В Запретном Саду слабые цветы быстро вытаптывают. Если что-то с виду беззащитное – значит, оно может себе это позволить».

– Вас что-то беспокоит? – окликнул меня Хорхе. – Вы перестали есть.

– А? – очнулась я и покосилась в тарелку. От бургера оставалась примерно треть, и я не была уверена, что она в меня влезет. – Нет, просто задумалась…

– Я не настаиваю на ответе, – улыбнулся он вежливо. Между полуразомкнутых губ было видно клыки – и сверху, и снизу, пусть и маленькие. – Но если хотите о чём-то спросить – не стесняйтесь, я уже закончил и с удовольствием поддержу беседу.

«Ещё один вежливый способ вытянуть информацию – обрати внимание, дорогая, – заметил Йен беззлобно. – Впрочем, с ним можно быть откровенной».

Честно говоря, спрашивать ничего я не планировала, просто не признаваться же в том, что моя внутренняя маньячка вдруг запала на него. Поэтому пришлось ляпнуть первое, что пришло в голову:

– Почему нельзя просто создать Йену тело? Он же наколдовал себе буквально из воздуха цилиндр с плащом.

– Хороший вопрос, – вздохнул Хорхе и изящно подпёр кулаком челюсть – хоть сейчас на чёрно-белую фотографию и в музей. – Почему бы вам не поинтересоваться у него самого?

– Ну… может, я уже спрашивала и хочу сравнить ответы, – улыбнулась я, невольно копируя интонации Йена.

«О, моя девочка учится основам светской беседы? Браво!»

– Причина очевидна, – пожал он плечами. – Связь между душой и телом разорвана не до конца, значит, в искусственном теле в любой момент может начаться отторжение. И, как водится, этот момент почти наверняка будет крайне неудобным.

«Не совсем верно, – живо откликнулся Йен. – До определённого порога отторжение можно подавить, хотя не каждый способен на такое».

– К тому же искусственные тела-куклы обладают весьма скромным потенциалом, это, скажем так, неудобный инструмент. Способность творить чары – свойство души, а не материи, однако материя выступает в роли проводника: правильное тело – усилитель, а неправильное – препятствие на пути чар. Даже самый сильный чародей станет слабее неофита, если поместить его сознание в куклу, – продолжил Хорхе задумчиво, не отводя от меня неуютно пристального взгляда. – То же касается и обычных людей. К примеру, я мог бы передать вам силу, Урсула, но вы… точнее, Йен внутри вас сумеет воспользоваться лишь крохотной её частью, а остальное вскоре развеется – так вода исчезает из открытого сосуда, оставленного на солнце.

«Почти верно, – судя по голосу, признавать правду ему не хотелось. – Сила, переданная через жертвоприношение, сохраняется чуть дольше, но тело человека – даже лантерна – не приспособлено для чар, это всё равно что вышивать в рукавицах иглой весом в два килограмма. За счёт опыта я бы смог, пожалуй, справиться со средним чародеем, но не с Флёр. И, боюсь, не с Крокосмией, если он хотя бы вполовину талантлив, как его мать».

– Ага… – пробормотала я. – Интересно. То есть как временный выход – сойдёт.

Некоторое время Хорхе молча наблюдал за мной, а затем добавил:

– Есть и третья причина, которую мне не хотелось бы упоминать из суеверного страха. Обычно потерянные души, если их не приютил медиум, сохраняют свою… целостность не больше года. Вы встретились с Йеном не раньше двадцати пяти лет назад, и, возможно, его душа уже была… повреждена. – Было видно, что каждое следующее слово даётся ему всё тяжелее. – Я не знаю, как Йен продержался предыдущие двадцать пять лет и чего это ему стоило. Вы – лантерн, Урсула, само ваше присутствие исцеляет потерянные души и связывает их с миром живых, но, боюсь, оставшись без опоры, даже… даже Йен не сумеет вечно сохранять свой разум в ясности.

Отчего-то в горле у меня пересохло. Я сглотнула и отодвинула тарелку с хлебными корками и пятнами сырного соуса.

Йен молчал. Значит, это правда?

– Ну что же, зато мы теперь определились с ближайшими целями, – нервно улыбнулась я и попыталась подлить себе кофе, но едва не расколотила чашку. – Простите, руки что-то как ватные… В общем, нам надо как можно скорее найти настоящее тело Йена, раз уж его душа по-прежнему связана с ним, и как-то соединить их снова. Только и всего.

Хорхе бесстрастно посмотрел мне прямо в глаза.

– Как только в Саду это поймут – на вас начнётся охота, Урсула… – И тут вдалеке послышался раскатистый трезвон. – А вот и гости. Позднее, чем я ожидал. Побудьте пока здесь, я разберусь, – добавил он и встал из-за стола.

Дверь глухо щёлкнула замком и медленно растворилась в стене. Я осталась совершенно одна в замкнутом пространстве – в буквальном смысле без выхода. М-да, интересно, что это за «гости» заявились в такое время…

«Если ты действительно изнемогаешь от желания узнать это, я могу научить тебя плохому, – посулил Йен соблазнительным голосом. – Но решать надо быстро. Хорхе не любит подолгу разговаривать с посторонними».

А мы, значит, уже свои? Ладно, предположим, я согласна. И что надо сделать?

«Просто довериться мне. Сделай рокировку с Салли, а я тебя проведу».

Значит, рокировка… Наверное, можно попробовать – два раза вышло уже, точнее даже, два с половиной, если считать тот, в торговом центре. Салли, ты же сможешь последить за моим телом так, чтобы никто ничего не заподозрил?

«Я могу!»

Прикрыв глаза, я сосредоточилась на ощущении-воспоминании, как мы в последний раз менялись местами – лёгкость, беззвучный звон в голове и странно успокоительная ненадёжность. Спинка стула впивалась в позвоночник сильней, сильней… Я слегка покачнулась в полутрансе туда-обратно, а потом амплитуда вдруг резко увеличилась, меня мотнуло из стороны в сторону – и вышвырнуло из тела. Обзор развернулся веером на триста шестьдесят градусов, Салли слетела со стула, но не упала, а мягко кувырнулась через голову и каким-то чудом успела его подхватить. Видеть стеклянно-равнодушное выражение в собственных глазах было жутковато.

Наверное, стоило попросить её быть с моим телом поосторожнее, да? Впрочем, что может грозить нам в обычной комнате…

…комнате, да.

Сейчас я отчётливо видела переходы – множество путей, разбегающихся во все стороны: в стенах, в полу, даже на потолке. Ради меня хозяин, похоже, придал этому месту подобие реальности, но суть осталось прежней – изменчивой и нестабильной, и именно благодаря зыбкости, неопределённости, оно становилось идеальной отправной точкой для путешествия куда угодно.

Внезапно меня прошило таким резким ощущение чужого вмешательства, что я едва не поменялась с Салли обратно.

«Тсс, – насмешливо шепнул Йен, обволакивая меня и словно просачиваясь вглубь; сейчас он выглядел и чувствовался как светящаяся паутина ярко-алого цвета с дурманным сладким запахом. – Тсс, успокойся, солнце моё… Так хорошо. А теперь просто следуй за мной и старайся запоминать ощущения».

На секунду промелькнула мысль, что нехорошо, наверное, отдаляться от собственного тела, но затем словно включился невидимый пылесос – и нас буквально втащило в один из переходов. Я понимала, конечно, что это Йен тянет меня, но легче от этого не стало; душный страх, как тогда, в каверне, сдавил со всех сторон, трансформировался в какофонию – визг железа, шершавый пыльный шорох, надрывный плач, комариный писк, еле слышный скрип крошащегося пенопласта…

«Я сказал – успокойся».

Окрик Йена был ошеломляющим, как поцелуй в темноте. Мы рванули куда-то ещё быстрее, и впереди забрезжил свет, но главное – страх отступил.

Спасибо.

«Всегда рад помочь, моя сладкая», – с немного обидной насмешкой ответил он, но возмутиться я не успела, потому что мы вдруг выскочили на ту самую лестничную площадку, где вчера встретились с Хорхе. И он тоже был там, расслабленный, с расстёгнутыми пуговицами на вороте и полупустой чашкой в руке, а напротив стояли двое – черноглазая женщина с крупными локонами цвета меди и плечистый брюнет с квадратной челюстью и сросшимися на переносице бровями.

«Смотри внимательнее», – мягко укорил меня Йен, и я с запозданием разглядела сквозь перегородки ещё троих этажом ниже – мужчину в сером, с низко надвинутым капюшоном, и двух совершенно седых девочек-подростков с кукольными каре. Это что, засада, что ли?

«Подкрепление. На случай несговорчивости – а Хорхе очень несговорчив».

– Что для вас утро, то для меня вечер. Потому повторю снова: нет, я не замечал ничего необычного, и если на этом всё, то закончим разговор. Уже поздно, и я хочу спать.

Рыжая скрестила руки на груди.

– Мне казалось, что садовники не нуждаются ни в сне, ни в пище. Если бы я плохо знала вас, то подумала бы, что вы пытаетесь избавиться от меня.

Хорхе вздохнул, печально рассматривая содержимое своей чашки.

– Вы плохо меня знаете, и я действительно пытаюсь избавиться от вас, Николетт. Пока вежливо. Давайте расстанемся на этом и не будем портить друг другу хороший день.

Женщина переглянулась со своим спутником и, дождавшись кивка, шагнула вперёд; вокруг неё появилось белесоватое облако, от которого мне стало не по себе.

– Тогда спрошу прямо. Лойероз обращался к вам за помощью?

Лицо у Хорхе приняло отстранённое и печальное выражение; он замешкался на секунду, но затем посмотрел на собеседницу в упор, и глаза у него слабо вспыхнули бледным золотом.

– В последний раз я видел Йена пятьдесят лет назад, и, к сожалению, тогда он не попросил меня о помощи, а мне не хватило мудрости понять, что он нуждается в союзниках. Не искушайте меня, Николетт. Просто уходите.

Она стиснула кулаки, и белесоватое мельтешение вокруг неё стало интенсивнее.

– Этот ублюдок появился в прямом эфире. Он угрожал всем нам. И я должна поверить, что он решился на это в одиночку? Мы прочёсывали то место несколько часов! Он появился из ниоткуда и исчез в никуда! В городе, где по странному совпадению живёт его единственный союзник и учитель! Я не верю!

Ага… Значит, Йен не просто так подбивал меня переехать в столицу? Так и знала.

«В мегаполисе легче затеряться, – откликнулся он охотно. – Но в то время я не собирался обращаться к Хорхе или как-либо использовать тебя».

Я хотела возразить… но передумала, потому что вспомнила, что после института меня в принципе сложновато было приспособить для чего-то полезного – после затяжной депрессии я не вылезала от психоаналитиков. Да и не только тогда; если задуматься, большая часть моей жизни была довольно… никчёмной.

«Это неправда».

Тем временем рыжая начала повторяться. Хорхе вежливо дослушал её, а затем прохладно заметил:

– Что ж, насколько я могу понять из вашей истерики – Датура действительно потеряли тело Йена, и сейчас вы очень напуганы. Но в чём вы обвиняете меня?

– Вы помогли ему, – выпалила, как выплюнула она. – Больше некому. Один бы он не смог вернуться. У него был сообщник. И это вы. И сейчас вы прячете его у себя.

Уголок губ у Хорхе дёрнулся.

– Хотите устроить у меня обыск?

Глаза у неё вспыхнули иссиня-фиолетовым – в буквальном смысле, как фонари.

ГЛАВА 4, часть 2. Запах шафрана

– Да! Если понадобится, мы приведём за собой достаточно силы, и…

– Я не против, – вдруг улыбнулся Хорхе, и даже вне тела, с притуплёнными ощущениями я оцепенела от ужаса. – Обыскивайте. Я могу даже открыть свой разум. Но при одном условии: Датура заключат со мной нерушимый договор, и если вы не найдёте Йена, я заберу девять жизней из каждых десяти в вашей семье. Если вы так уверены в своих обвинениях – вперёд.

Николетт со свистом втянула в себя воздух… и резко развернулась.

– Мы уходим. Но не надейтесь, что это конец.

Хорхе невозмутимо пригубил кофе из чашки.

– Разумеется. Даже смерть не обязательно означает конец, а переговоры – это, с вашего позволения, пинг-понг. Кстати, мячик на моей стороне.

Каблуки Николетт грохотали по лестнице так, что я всерьёз засомневалась, выдержат ли ступени. Ну что, теперь хотя бы понятно, откуда у Йена это потрясающее умение выбесить собеседника парой фраз.

«Что ты, милая. В этой области я – гениальный самоучка».

Когда шаги внизу почти затихли, Хорхе поставил чашку прямо на воздух и резко провёл пальцами по своему рукаву, точно песок стряхивая. Раздался странный звук, словно спичка чиркнула по коробку, но вместо искр в разные стороны разлетелись пёстрые перья, крутанулись в невидимых потоках воздуха – и закружились по площадке, одеваясь полупрозрачными птичьими силуэтами.

– Проводить и проследить, – приказал он коротко. И – развернулся к двери.

Почему-то я ужасно перепугалась, что Хорхе сейчас застанет Салли одну – и шарахнулась в сторону, пытаясь нащупать обратный путь. Йен глухо ругнулся, нас перекрутило между собой, мысли смешались на мгновение – тёплое «как же он блефует» ведь точно было не моё – и паника меня захлестнула. Я метнулась куда-то по наитию, как бабочка на свет…

…и чуть не врезалась лицом в пол.

Похоже, вернуться в своё тело мне удалось. Осталось разобраться, почему оно было вспотевшим, тяжело дышало и вообще лежало на полу.

«Было скучно, – откликнулась Салли как-то слишком быстро. – Отжималась. Отжиматься полезно».

Полностью согласна, но только не после утреннего купания, потому что тогда придётся купаться ещё раз… Йен?

«Как ни удивительно, здесь. Но в следующий раз, будь так добра, предупреждай, что собралась возвращаться».

– О, ну разумеется, – с трудом поднялась я и плюхнулась на стул. Бургер после физических нагрузок просился назад. – Так и сделаю. Быстренько перестану паниковать, расскажу тебе о планах на будущее и запаникую снова.

«Вот и умница», – издевательски серьёзно откликнулся он.

Когда Хорхе вернулся, дыхание я с горем пополам выровняла, но выглядела, полагаю, странно, поэтому он с ходу спросил:

– Вы следили за разговором, Урсула?

Сердце у меня дёрнулось и будто между рёбер застряло:

– А вы заметили, да?

– Нет. Потерянную душу сложно разглядеть, тем более я невеликий мастер в этом, – с улыбкой покачал он головой, занимая место за столом. – И ещё сложнее – отличить одну от другой, а тем более – что-то сделать с ними. Что не означает, впрочем, что таких мастеров нет, поэтому соблюдайте осторожность… Однако я рад, что пересказывать содержание разговора не понадобится. Что Йен думает по этому поводу?

«Датура – идиоты. А ещё похоже, что Крокосмия не делится с ними информацией, и об Урсуле они ничего не знают».

Я послушно озвучила это – и запоздало сообразила, что та рыжая девица, Николетт, и впрямь считала, что Йен вернул своё тело. Более того, что он сделал это уже давно. Выходит, что фронт борьбы против самого страшного и ужасного чародея всех времён и народов не такой уж монолитный, каким был полвека назад?

Слишком хорошо, чтоб быть правдой.

– Да, я тоже заметил, – Хорхе задумчиво постучал пальцем по столу. – До меня доходили слухи, что не все садовники в восторге от методов, которые используют Датура, но чтобы всё зашло настолько далеко… Значит, раскол действительно глубже, чем мне казалось. Тогда время играет против нас: когда каждый следит за каждым, невозможно долго скрывать информацию, и скоро обязательно всплывут и слухи о необычном лантерне, и визит самой Николетт из клана Датура в мою скромную обитель. Нужно действовать сейчас.

Первым моим порывом было спрятаться под стол и не вылезать оттуда примерно до лета – и в то же время понимала, что это совершенно бесполезно. Если раньше, до откровенной беседы с Хорхе, ещё оставалась иллюзия, что можно где-нибудь залечь на дно и переждать опасность, то теперь становилось понятно, что рано или поздно за мной придут. Точнее, за нами; ещё точнее, за Йеном внутри моей головы.

Чудо, что никто не наткнулся на нас раньше.

Кстати, об этом типе в оранжевой куртке…. Как там его, Эло Крокосмия?

– Насчёт пропавшего тела, – произнесла я неуверенно, сглотнув. – Не думайте, что мне нравится играть в детектива или там в экстрасенса, но если Йена в очередной раз украли и перепрятали пару месяцев назад, а душу его вообще полвека как потеряли, то зачем какому-то садовнику преследовать лантернов? Нет, ещё вчера мне казалось это логичным: этот Крокосмия наткнулся на меня в «Норе», потом увидел прямую трансляцию с Йеном, сопоставил одно с другим – и вот уже город стоит на ушах. Но теперь мне кажется, что логичнее было истолковать обращение с экрана, как это сделали Датура, и связать с исчезновением тела ранее: вроде как он вернулся и готов мстить, о чём и заявляет на весь мир.

Хорхе опустил взгляд.

– И тем не менее, Эло Крокосмия искал вас вплоть до вчерашнего вечера. Именно вас, медиума, потенциальный приют для потерянной души. Значит…

– Значит, он точно знает, что тело Йен не вернул.

Повисло тягостное молчание.

«О, Великий Хранитель… Вы же не хотите сказать, что моё тело сейчас в распоряжении маньяка, помешанного на мести? Меня сейчас стошнит».

– Тебя не может стошнить, – возразила я хрипло. – Ты вообще бесплотный… А вот меня может.

Это была наполовину шутка, однако уже через секунду передо мной оказался бокал, от которого пахло свежей мятой и лимонными корками. Хорхе передал напиток, но садиться на своё место не стал – растерянно прислонился к столешнице и замер; находиться рядом с ним было отчего-то холодно и откровенно неуютно.

– Мне приходило в голову нечто подобное, – произнёс он наконец. – Когда Крокосмия только стал садовником, он предлагал забрать тело у Датура и поместить в безопасное место. Но, разумеется, никто его не слушал. Во-первых, за полвека ни один чародей и на шаг не приблизился к разгадке бессмертия, и интерес к тайнам Йена утих. Во-вторых, все знали, что Крокосмия одержим своей вендеттой. Однако нельзя говорить с уверенностью, что он действительно заполучил тело. Это могли быть и Розы, и Лесное Братство, и Сад Камней – есть много могущественных фракций, и часть из них предпочитает держаться в тени, даже если не сбрасывать со счетов садовников, каждый из которых – грозная сила сам по себе…

Хорхе говорил сбивчиво, почти речитативом, словно убеждал сам себя; вряд ли он услышал реплику Йена, но, похоже, успел подумать о чём-то похожем, и ему стало дурно, даже хуже, пожалуй, чем мне.

«Есть ещё кое-что, о чём я умолчал, солнце. Дело в том, что два месяца назад я ощутил боль».

То есть как? Не мою, что ли?

«Нет. На короткое время я почувствовал боль так, словно находился в собственном теле…»

– Чего? – вслух ответила я по инерции. – И что это значит вообще?

Йен не ответил, а Хорхе одарил меня таким взглядом, что мятно-лимонная бурда в бокале едва не смёрзлась куском льда.

– Урсула, давайте договоримся: или вы озвучиваете реплики моего ученика целиком, или мне придётся снова вкусить вашей крови, чтобы слышать мысленный диалог и, да простит меня Великий Хранитель, не чувствовать себя таким идиотом.

Прокус на губе почти зажил, осталась только солоноватая корочка, но сейчас он горячо запульсировал, точно откликаясь на слова. Нет, вряд ли, конечно, вампиризм передавался через царапины, как бешенство, но, во-первых, мне совершенно не хотелось устраивать в своей и без того переполненной голове рабочую конференцию, а во-вторых, было подозрение, что едва ощутимым укусом Хорхе на сей раз не ограничится.

В воспитательных целях.

Новость о фантомной боли он, впрочем, воспринял спокойно.

– Прямо сейчас у меня есть не меньше трёх десятков объяснений – значит, не верно ни одно, скорее всего. А вы что скажете, Урсула? – неожиданно спросил Хорхе.

Я честно задумалась.

– Ну, в чарах я не разбираюсь, как вы понимаете… Во-первых, что бы похитители ни сделали с телом Йена тогда – это была случайность, которую они не смогли повторить. Или они вообще не поняли, что сделали, или у них ресурсов потом не хватило на другую попытку, – уточнила я. –Во-вторых, мне кажется, что они подключили медиума.

– Что?

– Ну, там может быть замешан лантерн или даже, скорее, маяк, – пояснила я, немного смутившись от пристального внимания. Когда на меня смотрели вот так, не отрываясь, всегда казалось, что я несу чушь. – Йен ведь говорил, что чародеи не очень хорошо умеют контролировать потерянные души…

«Совсем не умеют, за редчайшим исключением», – занудно поправил он.

– Вернее сказать, не умеют вовсе, а исключения можно пересчитать по пальцам одной руки, – в унисон с ним произнёс Хорхе, только вслух. – Да, в таком ключе логично подумать о вмешательстве медиума. Но вот столкнуться с лантерном или маяком, достаточно овладевшим своими талантами и притом не выжившим из ума – невероятная удача… Простите, Урсула, – смутился он искренне.

От этого стало неловко втройне, и я замотала головой:

– Ничего-ничего, мне вообще не обидно, в конце концов я сама полжизни считала себя чокнутой. И до сих пор не могу до конца поверить, что это не так, – добавила я честно. – Давайте вот к чему лучше вернёмся. С глобальными планами мы вроде определились, но что делать прямо сейчас?

Хорхе вдруг улыбнулся и погладил меня по голове, быстро и растерянно.

– Прямо сейчас мне надо поспать. Я не стану выходить куда-либо днём без крайней нужды. Во-первых, это привлечёт ненужное внимание; во-вторых, солнце действительно может меня убить. Поэтому мы поговорим ещё немного и расстанемся до вечера. Идёт?

Его рука до сих пор была в моих волосах, прохладная и сухая; от рубашки исходил горьковато-сладкий запах, немного похожий на миндаль. Сердце у меня рванулось куда-то к горлу, а лицу стало жарко.

«Вот только не вздумай влюбляться. Во-первых, вспомни о разнице в возрасте. Во-вторых, он отвратительный любовник – медлительный, слишком нежный и без фантазии».

Прямо даже интересно, откуда ты знаешь… Хотя нет, не интересно, вообще не интересно. Забудь.

– А Йен говорит про вас гадости, – наябедничала я, и Хорхе вдруг снисходительно фыркнул. – Только насчёт планов… У меня будет просьба. Можно?

– Не вижу причин отказывать столь скромной и честной деве, – ответил он серьёзно и сместил руку, поглаживая меня под подбородком.

«Вот только не говори, что я тебя не предупреждал. И помни, что деться мне от тебя некуда. Ты же не можешь быть настолько жестока, что заставишь меня возлечь с собственным учителем? Урсула?»

Йен. Могу я хоть раз в жизни спокойно принять комплименты без твоего бесценного вмешательства?

– Дело в моей семье, – вслух ответила я. – Крокосмия уже добрался до Тони и… и я рассказывала, что он сделал с ним. У меня не так много близких людей, правда. Вы можете… можете их защитить как-нибудь?

Хорхе убрал руку и вернулся на своё место за столом.

– Действительно, достойная во всех отношениях дева, – пошутил он необидно и на некоторое время замер, разглядывая меня. – Я уже думал об этом, Урсула. Если Крокосмия допрашивал вашего друга, это лишь вопрос времени, когда он доберётся и до других близких вам людей. А ведь за ним следит много глаз – Розы, Датура, садовники, и это лишь те, кто участвует в гонке, не скрывая своих намерений… Конечно, я постараюсь опередить их. Кого бы вы хотели спрятать?

Я сглотнула и рефлекторно отвела взгляд.

В самом начале, когда сложно было ещё оценить размах открывшейся на нас охоты, то казалось, что моя семья в безопасности. Достаточно скрыться на пару месяцев, переждать интенсивную стадию, а потом всё наладится – ну, как осенняя простуда проходит сама собой, надо только запастись чаем, лимонами и подождать. Но сейчас всё изменилось. Можно было бы положиться на удачу, в конце концов, случалось, что посетители забывали в «Норе» кошельки, телефоны и кредитные карты, а потом находили их ровно на том же месте… Но я рисковала не деньгами и даже не своей жизнью. Один звонок от тёти Гэб на телефон Тони – и под ударом окажется вся моя семья.

…проматывая это в голове, я ждала, что Йен скажет: «Всё обойдётся». Или: «Тебе не о чём волноваться».

Но он молчал.

– Четыре человека, – ответила я наконец. В горле першило. – Во-первых, тётя Гэб… то есть Гэбриэлла Мажен, это сестра моего отца. Она старше меня лет на пять, мы с ней иногда выбираемся куда-нибудь отдохнуть, и у неё был телефон «Норы». Она может позвонить туда или прийти, если я пропаду надолго. Потом… потом мама с папой, Руни и Герард Мажен, точнее, раньше они были Мажен, но когда мамин магазин пошёл в гору, они поменяли фамилию на её девичью, как на вывеске – Белланова. Мы редко видимся, но как раз на воскресенье договорились с отцом встретиться…

«На субботу».

– То есть на субботу, ты права, Салли, – поправилась я. И замолчала, не решаясь назвать последнее имя, потому что Йену этот человек не нравился никогда. – И… и, в общем, Дино Висконти. Мы встречались, потом расстались, до сих пор дружим, и квартиру я снимаю сейчас на его имя.

Я ёрзала на стуле, взгляд у меня бегал, и в целом ситуация выглядела совершенно по-идиотски, но, к счастью, Хорхе действительно повёл себя как джентльмен и не стал спрашивать ничего лишнего.

– Хорошо, я понял, – кивнул он. – Думаю, у нас есть ещё запас времени. После заката мы навестим ваших близких, а до тех пор постарайтесь отдохнуть и запастись силами, Урсула. Я оставлю открытыми несколько дверей; используйте эти помещения свободно. До вечера, – и он поднялся.

Зачем-то я вскочила тоже.

– Да, до вечера! И спасибо за всё, правда.

Хорхе качнул головой, точно говоря: «Не стоит» – и вышел из комнаты. На пороге он задержался, точно ждал, что я скажу что-то ещё, но, так и не услышав, исчез. И, когда мы остались одни, на периферии сознания появилась отчётливо не моя мысль:

«Тихих снов».

– Йен? – переспросила я вслух.

«Это он, – охотно сдала его Салли. И добавила: – Грустит».

«Ничего подобного, это называется сентиментальность, моя дорогая психопатка, – неубедительно возмутился чародей. – И замечу, что Хорхе прав – вечер будет насыщенным и длинным, стоит к нему подготовиться».

Забавно, но двери, которые упоминал Хорхе, я заметила только через час, когда в подробностях изучила иллюзорный пейзаж за ненастоящим окном, зачем-то перетащила в другую часть комнаты стол и стулья и сделала растяжку, поддавшись на уговоры Салли. Единственное, что оправдывает мою беспрецедентную внимательность – они и на двери-то похожи не были, просто воздух начинал дрожать и колебаться, стоило присмотреться повнимательней или подойти поближе.

Первый проход вёл то ли в сумрачный сад, то ли в библиотеку. Там приятно пахло, да и лестницы, увитые плющом, так и манили прогуляться, но круглые совиные глаза, вспыхивающие то там, то здесь, горели слишком крипово. Вторая дверь возвращала меня в спальню и смежные с ней помещения с удобствами. Третья открывалась в какой-то выставочный зал или запасник музея; там было много странных вещей под стеклянными колпаками, и, честно говоря, я как-то не горела желанием бродить в доме чародея среди хрупких экспонатов – разобью что-нибудь случайно, а оно меня сожрёт или проклянёт… А вот за четвёртой дверью оказался ночной луг, окутанный кисловатым запахом незнакомых цветов. Ветер колыхал бескрайнее море травы, а чуть вдали виднелся подсвеченный каменный круг, и когда Йен его увидел, то прямо загорелся.

ГЛАВА 4, часть 3. Запах шафрана

«Уступи мне своё тело, солнце, – попросил он вкрадчиво, но настойчиво – меня изнутри точно жаром обдало. – Часа на два, я обещаю, что не сотворю с ним ничего постыдного или неприятного. Напротив, ты останешься полностью удовлетворённой».

Я подошла поближе и рассмотрела каменную платформу. Выглядела она безопасно… в конце концов, Хорхе ведь не стал бы оставлять мне ничего потенциально вредного, так ведь?

– Не знаю даже, – протянула я и мыском ботинка потрогала светящийся камень. Ничего не произошло. – Слушай, а ты не пытался, ну, я не знаю… Нормально со мной разговаривать? Без пошлых шуточек? Ты ведь…

«…не такой на самом деле», – хотела я сказать, но благоразумно проглотила окончание. Йен, впрочем, только хмыкнул.

«Ещё месяц назад, милая, ты делала вид, что меня вообще не существует, а реагировала только тогда, когда я говорил что-нибудь совершенно возмутительное на твой взгляд. И тебе идёт румянец», – добавил он совершенно спокойно.

Лицо у меня, подозреваю, стало пунцовым.

– Ладно, – выдохнула я, прижимая ладони к щекам. – Договорились, меняемся на два часа. Но ты не делаешь ничего странного! И потом рассказываешь мне ещё чего-нибудь про медиумов, ладно?

«Я весь в твоём распоряжении», – мурлыкнул он, и по спине мурашки пробежали.

Позёр.

Совершить рокировку в этот раз было ещё проще – словно шагнуть назад, но не всем телом, а только сознанием. Возник в какой-то момент страх, что Йен опять изменит облик, но ничего такого не произошло – естественно, сил у него на такие фокусы не хватало. И обещание он сдержал – повёл себя вполне нормально, только потянулся на пробу и крутанулся на мыске, как балерина, а потом забрался на платформу, в самый центр, и уселся там, замысловато подогнув ноги под себя.

– У тебя гибкое тело, – заметил Йен, прикрыв глаза. Голос неуловимо изменился; слышать его со стороны было немного неловко, словно реплики озвучивала какая-то другая женщина, актриса или певичка из ночного кабаре. – Никогда не обращал на это внимание, но ты одними тренировками добилась того, чего многие чародеи не могут достигнуть даже с помощью магии.

Ну, за тренировки надо сказать спасибо Салли…

– Я потом её поблагодарю, – усмехнулся он моими губами. Сейчас, со стороны, рот выглядел почти пунцовым – нет, правда, у меня внешность намного скромнее, это точно из-за Йена. – Уже даже придумал, как именно, надо только добраться до мастерских Датура… Впрочем, позже.

Он набрал в грудь воздух – и тихо запел.

Мне захотелось заткнуть уши, честно.

Честное слово, его спасало только то, что пел он действительно тихо, потому что никакой безупречный чародейский слух не мог компенсировать полное отсутствие голоса.

«Расслабься, – мысленно посоветовал Йен, не отвлекаясь. – В чарах главное – намерение, поэтому сойдёт. И ты слишком строга к своему голосу, просто мало кто может сравниться с моим великолепием».

С самомнением, дорогой. Правильно говорить – «с самомнением».

Он сбился, расхохотался, и я пообещала себе больше его не отвлекать – видеть со стороны своё тело таким было… неловко. Сперва и впрямь ничего не происходило, Йен просто сидел и пел – не так плохо, как мне показалось с самого начала, кстати; потом камни начали светиться сильнее, сильнее, наконец сияние стало невыносимым – и начало перетекать в его тело, то есть в моё, конечно.

И это было приятно.

Из-за свечения и песни через какое-то время я словно впала в транс. Больше всего моё состояние напоминало сон наяву, когда всё понимаешь, воспринимаешь, но двигаться не можешь – да и не хочется. Салли тоже была где-то поблизости; иногда она виделась мне стальной паутиной, иногда – тёмным расплывчатым пятном, изредка проскальзывал образ седой женщины с молодым лицом, наверное, потому, что сегодня я вспоминала морг. Потом пение прекратилось, и свет понемногу угас; постепенно ощущение реальности возвращалось, но полностью я очнулась лишь тогда, когда увидела, как Йен задумчиво облизывает пальцы и влажными подушечками водит по губам.

Меня как разрядом прошило: что он делает? Что себе позволяет в чужом теле?

– Урсула?.. – растерянно откликнулся Йен, оборачиваясь, и я с запозданием осознала, что никакого злого умысла в этом не было.

Он просто размышлял, ушёл в себя настолько, что машинально вернулся к старым привычкам и жестам – не для того чтобы меня подразнить, а случайно.

– Извини, – улыбнулся он мягко, и моё-чужое-неузнаваемое лицо показалось со стороны почти красивым. – Да, встряли мы… Меняемся обратно?

Возвращение получилось естественным – точно маятник дошёл до высшей точки и под собственной тяжестью качнулся назад. Тело ощущалось лёгким; ничего не болело – ни заживающие царапины, ни перенапряжённые мышцы, ни даже синяк на бедре, который я заработала давно уже, в «Норе», когда налетела на столик. И только кончики пальцев слегка покалывало, словно там собиралось электричество… кожа, ещё влажная там, где он неосознанно провёл языком.

– Я не слышала, о чём ты задумался, – зачем-то сказала я.

«Мне тоже слышны не все твои мысли, – ответил Йен так же рассеянно. – Что вполне естественно. Всё-таки мы – не единое существо, хотя и разделяем между собой многое. Но, поверь, ничего интересного ты не упустила – я просто вспоминал прошлое».

Не хочет говорить – ну и ладно. Нам и без того хватает неловких моментов…

– Эта твоя медитация помогла?

Он будто бы немного повеселел.

«О, да. И больше, чем я рассчитывал. Конечно, через несколько дней чары рассеются, но до тех пор недругов будет ждать неприятный сюрприз. И не один».

Слабый свет, исходящий от каменного круга, постепенно угасал. Пространство заволакивало темнотой, как туманом, казалось даже, что клочья её оседают на одежде. Мне стало не по себе, и я пошла к призрачной двери, пока видела ещё хоть что-то. Наверное, надо немного поработать с блогом, пока время есть, или исследовать другие пути, которые Хорхе оставил открытыми…

«Ты же вроде бы хотела задать вопрос о медиумах?»

Честно говоря, я уже сама не помнила, чего хотела спросить – и собиралась ли вообще это делать или просто ляпнула наобум, чтобы тему сменить. Тем более Йен уже говорил, что чародеи не очень-то разбираются в том, как функционируют лантерны и маяки…

«А ты попробуй – и посмотрим, смогу ли я утолить твоё любопытство», – искушающим тоном предложил он.

– Окей, уговорил, – улыбнулась я невольно. – Тогда глупый вопрос номер один: а что будет, если в обычного человека запихнуть две души?

Йена это, кажется, изрядно развеселило.

«Похоже, ты сейчас изобрела то самое неотразимое оружие медиумов, которого все так боятся».

– Э-э… То есть человек умрёт? – сообразила я, выныривая из сумрачного сада обратно в столовую, где мы завтракали. – Ла-адно. Значит, от идеи подселить тебя в голову Хорхе придётся отказаться. А жаль – у вас был бы мальчишник, у нас – девичник, всё прилично.

Смеялся он так, что я вся будто наполнилась невидимыми летучими пузырьками, как газировка, которую хорошенько потрясли.

«Ну уж нет, наедине с этой во всех отношениях интересной, но несколько кровожадной и неуравновешенной особой я тебя не оставлю».

«Я хорошая», – расстроилась Салли.

– Ну-ну, милая. Никто и не собирался тебя обижать. Правда?

Йен благоразумно промолчал.

Времени до вечера оставалось полно. Я успела немного поковырять блог, ответить на письма и даже отправить ещё одно коротенькое послание Бесстрашной Волчице, которая с неподдельным энтузиазмом благодарила меня за последний совет. Потом мы поспали часа полтора, памятуя о том, что вечерняя вылазка может затянуться и превратиться в ночную; потом немного почитали и обсудили новости… Я поняла, что мне смертельно скучно, когда поймала себя на том, что листаю онлайн-каталог со свадебными платьями и всерьёз прислушиваюсь к мнению Йена, какой фасон мне пойдёт.

Хотя насчёт закрытого горла и обнажённых плеч он определённо был прав – что-то в этом есть.

– Перекусить, что ли, – вздохнула я, выключив ноут. Он теперь был заряжен полностью; в спальне нашлась и подходящая розетка, к немалому моему удивлению – Хорхе оказался очень предусмотрительным хозяином. – Или дождаться вечера?

«Еда важна. Нет еды – нет сил».

Спасибо, Салли. Всегда знала, что могу на тебя рассчитывать. Ты настоящий друг.

«Насколько я знаю Хорхе, гостей, а тем более – очаровательных гостий он голодом не морит, – заметил Йен, явно расстроенный тем, что сайт с платьями закрылся. – Одна из дверей наверняка ведёт куда-то вроде погреба или кухни».

Что ж, своего наставника он знал достаточно хорошо, чтобы не ошибиться. Еду мы действительно нашли – в углу обнаружилось что-то вроде кладовки, где помещался только громоздкий и шумный ретро-холодильник и чёрный глянцевый электрический чайник последней модели, вроде той, что осталась у меня дома. Вместо чая, правда, пришлось заварить мяту, а давиться бургером второй раз за день как-то не хотелось, но жаловаться было глупо.

Впрочем, поесть толком мне так и не дали.

Я едва-едва пригубила из чашки, когда мой телефон, который молчал со вчерашнего утра, вдруг заиграл бодрый марш. Резко накатила дурнота, потому что эта развесёлая мелодия стояла только на одном контакте.

Дино.

«Не отвечай, – вмешалась Салли. – Нельзя».

Зелёная трубка продолжала подпрыгивать на экране, и мобильный, вибрируя, полз по столу; мелодия дошла до конца и завелась по второму кругу. Звонок продлился две минуты – а Дино отродясь так долго не звонил, потому что знал, что если я сразу не беру, значит, не могу.

«Не впадай в панику, – суховато попросил Йен. Он тоже был напряжён. – Выводы делать рано, может, он просто потерял тебя и разволновался. Этот юноша имеет склонность к истерическим припадкам, ты ведь помнишь…»

Телефон снова тренькнул, на сей раз глухо и коротко. Пришло сообщение, тоже непомерно длинное, хотя обычно мы общались сплошными сокращениями, потому что вечно торопились… точнее, он торопился, а я ленилась отвечать после долгих часов писанины для блога.

«Прочитай. Милая, тебе всё равно придётся это сделать».

Я сглотнула и взяла телефон в руки. Открыть текст целиком получилось только со второго раза – пальцы повлажнели и проскальзывали по экрану. Писал, кажется, именно Дино – словечки были типично его, такое не подделаешь, если не знать человека очень-очень хорошо. Но вот содержание сообщения…

«Привет, плачу и каюсь, что тебя отвлекаю, но тут дело катастрофической важности. Похоже, твою квартиру залило, подскочишь ко мне? Я уже здесь, но ключи забыл. Ты недалеко? Тут дел на пять минут, ну, как у Гэбриэллы было с машиной в последний раз».

И следом пришло ещё одно сообщение:

«Ты мне позарез тут нужна! Жду тебя, как Алонсо – свою Лючию! Целую, рыдаю, надеюсь!»

Хватка у меня ослабела, и телефон выскользнул из пальцев. К счастью, на стол.

«Урсула?» – окликнул меня Йен; в его голосе ощущалась тревога.

– Он в беде, – выдохнула я, сгибаясь и утыкаясь лбом в колени. Меня трясло. – Он точно в беде, потому что Гэб звонили насчёт эвакуированной машины какие-то мошенники, и когда она поехала на встречу, её чуть не ограбили. А Лючия и Алонсо – это из пьесы «Предательство», мы на неё ходили, когда расстались, и Алонсо там… он её заманил и убил, и, Йен…

«Спокойно. Урсула, выдохни и допей чай».

На мгновение изнутри поднялась волна тепла, и к физиологическим ощущениям она не имела никакого отношения. Но стало легче; по крайней мере, трясти меня перестало.

– Можно разбудить Хорхе?

Ещё только половина четвёртого, до заката – два-три часа. На вечер и близко не похоже… Если выдвинемся сейчас – окажемся в невыгодном положении, задержимся – Дино убьют, как убили Тони, как только сочли, что он бесполезен. Господи, что же делать…

«Пиши ответ, – тихо попросил Йен. – Нам нужно выиграть время. Я не знаю, к кому он попал, но чародеи, к сожалению, вообще не отличаются терпеливостью. Нужно, во-первых, заинтересовать их, во-вторых, убедить, что Дино ещё полезен, и избавляться от него нельзя. Соберись. Ты ведь Куница, слово – твоё оружие».

Он был прав, но когда ещё чья-то правота мгновенно успокаивала и возвращала ясность мышления. Ладно… Вдох-выдох…

Мятный настой в чашке порядком остыл. Я допила его мелкими глотками, помассировала виски и вроде бы немного пришла в себя. По крайней мере, руки не дрожали, когда я набирала ответ.

«Ах ты ж мой герой. Всё поняла. Сейчас в запаре, перезвоню ближе к вечеру, ок? Будь на связи».

И следом отправила второе сообщение:

«Злая магия дедлайна».

И сразу же – третье:

«Чего молчишь?»

И четвёртое:

«Будешь молчать – обижусь нахер».

– Сойдёт? – спросила я Йена вслух.

«Зависит оттого, кто его поймал. У девочек из Датура свои методы, с которыми можно обойтись и без живого заложника», – ответил он осторожно.

Спасибо, конечно, что не соврал что-нибудь успокоительное, но мне опять подурнело. Сердце зачастило, как проклятое. Похоже, к концу всего этого бардака у меня будет хроническая тахикардия или ещё какая-нибудь гадость… если доживу, конечно.

Спустя целую вечность телефон снова звякнул.

«Ты меня буквально спасла, о богиня. Припадаю к твоим ногам. Звони, как освободишься».

Я коротко ответила: «Ок» – а потом разрыдалась в голос.

Было плохо.

«Ты справилась, Урсула, – произнёс Йен внутри моей головы, и на плечи опустилась иллюзорная тёплая тяжесть, словно меня кто-то обнял. – Теперь у твоего приятеля есть шанс, и мы хотя бы знаем, что схватили его не Датура, у них другие методы. А сейчас буди Хорхе».

– Как? – тупо спросила я и шмыгнула носом.

«Просто позови вслух по имени. У него чуткий сон».

Горло до сих пор сдавливало спазмами, а лицо по ощущениям порядочно отекло – зрелище то ещё было, полагаю. По крайней мере, Хорхе пробрало до печёнок: когда он увидел меня, то его самого неслабо перекосило.

– Сначала успокойтесь, – вздохнул он, вернув себе самообладание, и погладил меня по волосам. – Урсула, ну же, вы храбрая девочка. Хотите кофе? Или сначала умыться?

Я представила, как выгляжу с подтёками туши и прорыдала:

– Умы-ы-ыться…

После холодной воды действительно полегчало. Хорхе сам подал мне полотенце, а потом отвёл назад в комнату, где на столе уже стоял серебристый кофейник и две чашки. Телефон тоже лежал там же, и новых сообщений, к счастью или к несчастью, не появилось. Я коротко рассказала, что случилось, и уткнулась в свою чашку; дурнота прошла, но перестать думать о том, как Дино потрошат и делают из него куклу, никак не получалось.

Если они с ним это сотворят… если они только попробуют…

«Тогда мы их убьём. Разрежем на куски. Вмуруем в камень живьём. Снимем с них кожу и заставим плясать на площади».

Я не сразу поняла, что говорит Йен, а не Салли; а когда до меня дошло, то резко полегчало, и даже кисловатый металлический привкус во рту исчез.

– Но это ведь не случится? Мы его спасём? – вырвалось у меня.

«Да», – пообещал Йен спокойно.

– Да, – ответил Хорхе одновременно с ним и пригладил взъерошенные спросонья волосы. Только сейчас я обратила внимание на то, что выглядит он немного расхристано – рубашка расстёгнута почти до половины, жилетки нет, на щеке отпечаток от подушки. – Но надо подготовиться. Вы скажете мне адрес ваших апартаментов?

– Отправите птичек на разведку? – улыбнулась я. Веки всё ещё были тяжёлыми.

– Именно, – кивнул он, сощурившись, и взгляд у него потемнел. – Знание определяет, у кого преимущество. Но слишком быстро они вышли на след… Не нравится мне, как пахнет эта история. Очень не нравится.

ГЛАВА 4, часть 4. Запах шафрана

Мы выдвинулись, как только солнце скрылось за горизонтом. Небо всё ещё полыхало, особенно на западе – там небосвод словно расплавленным металлом облили, но Хорхе сказал, что закатные отсветы ему не вредят. Мы несколько раз обговорили планы и проработали несколько веток развития событий, хотя, подозреваю, мне рассказывали далеко не всё. Потом он ненадолго отлучился, а когда вернулся, то кожа его не казалась уже такой бледной, а губы и вовсе были такими яркими, что выглядели накрашенными.

«Значит, всё же позавтракал по-своему… – ностальгически заметил Йен. – И не надо рисовать себе ужасающие картины, у Хорхе вполне умеренные вкусы, жаловаться его жертвам не на что».

– По личному опыту судишь? – пробормотала я, застёгивая пальто.

К моему удивлению, отшучиваться он не стал, а ответ прозвучал скованно и неловко:

«Ну, всё-таки паинькой я не был и частенько выводил его из себя, так что иногда он меня наказывал, скажем так… Но тебе это не грозит, не тревожься, моя готическая прелесть».

– Урсула, вы готовы? – деликатно окликнул меня Хорхе, не переступая порога.

– Да-да, – отозвалась я и, подумав, всё же закинула на плечи рюкзак.

Во-первых, весил он всего ничего; во-вторых, было бы подозрительно вернуться домой после длительного отсутствия вообще без сумки; в-третьих, пока за спиной у меня болтался ноутбук, оставалась какая-то подспудная надежда, что жизнь вот-вот вернётся в колею, и снова главной проблемой будут только холивары в комментариях и дурацкие темы для колонки в «Шери».

Тем временем Хорхе ожидал меня у арки, увитой плющом; за ней виднелась та самая бесконечная библиотека, погружённая в зеленоватые сумерки, через которую мы должны были срезать дорогу до моей квартиры. У самого прохода он придержал меня за локоть.

– Урсула, послушайте, – Хорхе поймал мой взгляд. – Исход сражений в Запретном Саду непредсказуем, и, хотя я уверен, что сумею вызволить вашего друга, пообещайте мне, что вы будете слушаться Йена беспрекословно. И если он скажет бежать и прятаться – вы побежите и спрячетесь, даже если сердце у вас будет обливаться кровью.

Во рту у меня пересохло.

– Обещаю. Но что я смогу сделать в одиночку, если, ну… – я сглотнула, но так и не смогла произнести «если вы не справитесь».

Он улыбнулся и костяшками пальцев погладил меня по щеке.

– Вы и не останетесь в одиночестве. Больше полагайтесь на Йена. В изворотливости и в умении обходиться малыми силами ему нет равных. Он поимел всех наставников Розария, когда ему ещё и пятнадцати не сравнялось. В переносном смысле, разумеется. А старшего наставника вообще уничтожил, и мизинца не оставил.

– В переносном смысле?

В ответ мне достался только долгий задумчивый взгляд.

Мы спускались по лестницам, задрапированным вьюнами, целую вечность – или так казалось, потому что последнее сообщение от Дино пришло почти час назад, и оно больше напоминало завуалированное прощание… Оказавшись на улице в ста метрах от своей высотки, я, как было условлено, набила короткий ответ: «Скоро буду, жди у подъезда, только попробуй опоздать». Конечно, шпионы Хорхе уже доложили, что в квартире у меня обретается толпа подозрительных незнакомцев, но устраивать разборки на высоте девятнадцатого этажа как-то не хотелось.

«Ждут», – сообщила Салли, и тело само остановилось, рефлекторно.

– Покажешь? – шепнула я одними губами.

Мой подъезд был за углом, но, конечно, для потерянной души не составляло никаких трудностей заглянуть туда прямо отсюда. Тем более – Салли, которая и при жизни-то, похоже, видела гораздо дальше и замечала больше, чем полагается обычному человеку. И сейчас она без труда рассмотрела издали и троих чародеев, которые прятались в засаде, и подозрительно монструозных собак, ошивающихся у помойки, и Дино.

Дино…

Кажется, мы начали встречаться ещё на первом курсе. Точнее, это я была на первом, а он уже выпускался. В то время вокруг него постоянно собиралась толпа не то фанатов, не то хихикающих гиен, а он пропускал половину лекций, но всё равно получал высшие оценки, подрабатывал в трёх местах разом, спускал почти всю зарплату на угощения, подарки и чужие долги, ржал как конь и… и одевался всегда по-идиотски. Цветастые рубашки, брюки, больше похожие на леггинсы, ботинки с подошвами весом в тонну, куртки в заклёпках, носки в виде енотов – Дино всегда находил, где бы самовыразиться. Даже если родители упаковывали его перед собеседованием в безупречный костюм, галстук он выбирал сам, да такой, что бедный потенциальный работодатель все полчаса пялился исключительно на него.

Но сейчас Дино выглядел... полинялым.

«Его сильно избили, скорее всего, а потом на скорую руку привели в порядок, – ввязался Йен. – Некоторые очищающие чары дают такой эффект – краски словно бледнеют… Урсула, успокойся. Если его били – это хорошо. Значит, он раскололся сразу, и никаких серьёзных чар к нему не применили».

Я выровняла дыхание.

Йен был прав; в конце концов, отбитые внутренности вылечить проще, чем прокомпостированные мозги. Лишь бы не вышло, как с Тони…

– Хэй! Давно ждёшь? – крикнула я издали, вывернув из-за угла. Дино дёрнулся, как от оплеухи. – Иди сюда, дай, обниму! – и я распахнула объятия, улыбаясь по-дурацки.

Он замер; потом оглянулся на кого-то в полумраке подъезда – и поплёлся ко мне, едва переставляя ноги. Светлые волосы, обычно зачёсанные гелем назад до стеклянной жёсткости, вились, как после душа, и даже издали казались влажными. А ещё от него пахло кровью – я почувствовала, когда уткнулась лицом в воротник его плаща.

Глаза у Дино были покрасневшими и опухшими.

– Т-ты пришла, – выдохнул он мне в висок и, кажется, слабо всхлипнул. – Зачем? Я же всё испортил, я…

В плане этого не было, но я не удержалась и погладила его по спине, успокаивая.

– Всё в порядке. Я знаю.

– Какие-то психи, они спрашивали про тебя, про твою семью, – пробормотал Дино, почти обвисая на мне. Если бы не тренировки Салли, мы бы так и рухнули вдвоём. – А я… я перепугался очень, я всё рассказал, Улла… зачем ты пришла?

«Уводи его, – быстро приказал Йен. – Сейчас».

В груди у меня всё сжалось.

– Я вернулась за тобой. Пойдём? – попросила я тихо и потянула его за собой.

В самом первом, оптимистичном плане на этом вызволение заложника и заканчивалось – если чародеи не подозревали о том, что Хорхе помогает мне, они вполне могли позволить нам пройти хотя бы полсотни метров, а там мы бы как-нибудь смогли просочиться в дверь и спрятаться в каверне.

Но когда это оптимистичные предположения сбывались?

– Не так быстро, – окликнул меня инфернально низкий женский голос. – Нам есть что обсудить. Так ведь, Лойероз? Или твой медиум сумел тебя подавить?

Из подъезда выступила женщина, росту в которой было примерно как в Йене, если не больше – метра под два. Бицепсы рисковали порвать рубашку, а волосы были подстрижены коротко, по-военному.

«Непентес, – с ходу определил Йен, насторожившись. – Это и плохо, и хорошо… И понятно, почему твоего дружка всего лишь избили. Помнишь, что я говорил о Непентес?»

Да, да. Они усиливают собственное тело, но редко применяют чары в бою. Значит, близко к ней лучше не подходить.

– А вы кто? – спросила я вслух, стараясь, чтоб голос не дрогнул. – Не припомню, чтоб мы были знакомы.

Женщина сощурилась, скрестив руки под внушительной грудью.

– Ничего, у нас будет много времени, чтобы познакомиться. И разобраться, что ты такое.

– Вы отпустите Дино? – спросила я громче. – Он же вам больше не нужен.

Её это развеселило.

– О, да. И впрямь не нужен.

…если бы не Салли, я бы точно пропустила этот удар, и для нас бы всё закончилось. Но женщина из семьи Непентес не знала, что в моей голове нас трое – и повела себя неосторожно.

Салли заметила её движение ещё на старте; я отступила, передавая контроль над телом, а следующее мгновение женщина оказалась рядом с нами, совсем-совсем близко – и ухнула вперёд, теряя равновесие.

Она явно не ожидала, что я уроню беднягу Дино ей под ноги, а сама уклонюсь от удара – и сумею ударить в ответ коротким ножом с матовым чёрным лезвием.

Хорхе нисколько не приуменьшил – чары на кончике ножа подействовали практически мгновенно.

– Если бы это было так просто, – пробормотала я, спихивая с Дино толстенные, как столбы, ноги обмякшей чародейки. Хорошо, что она не на него упала, а то раздавила бы. – Поднимайся. И держись за моей спиной. Убить меня сразу они не рискнут.

Дино таращился на меня голубыми глазищами, точно призрака увидел.

– Ты точно Улла?

– Сейчас – да. Потом объясню, ладно?

Он кивнул и, пыхтя, встал на ноги, кое-как отряхиваясь. Хорошо; уже хорошо. И очень удачно, что он по-прежнему верит мне на слово.

– Так, минус один, – пробормотала я, снова оглянувшись на неподвижную груду мышц, в которую превратилась женщина из Непентес.

Скорее всего, она уже умерла, но угрызений совести не было ни на грамм, даже в душе ничего не шевельнулось – они убили Тони, отколошматили Дино и собирались пытать меня. Только голова порядком кружилась после двойной рокировки, а ещё немного тошнило и хотелось плакать – но это ничего, с этим можно справиться…

«Урсула, соберись. До финала ещё далеко».

Знаю, Йен.

Следующая троица нарисовалась практически одновременно – справа, слева, прямо, почти окружая меня. Воздух изменился на вкус, стал терпким, сладким, как дерево на спиле или специи; запах щекотал горло, и сознание начало меркнуть. Дино, который стоял за мной, снова повалился на мостовую, тряся головой, словно в ухо ему вода попала.

«Урсула, я сказал – соберись! – рявкнул Йен. – Быстро!»

Его образ возник передо мной, как наяву; электрически светлые глаза, лицо порочного художника, полные губы, розовый локон на лбу – и аромат олеандра, густой, живой, влажный.

Там, где есть один дурман, другому не место.

Когда я снова подняла взгляд, голова у меня была ясной, как никогда.

Итак, напротив нас – трое. И ещё чудовищные собаки перестали изображать дворняжек, роющихся в мусоре; скорее всего, они бросятся, если мы побежим, а зубы у них – будь здоров…

«Не думай о собаках, – оборвал меня Йен. – Наша проблема – эти трое, точнее всего один из них».

Ага, и я даже знаю кто. Вон тот тип в оранжевой куртке, который сверлит меня взглядом… Эло Крокосмия?

«"Крокосмия" означает "запах шафрана". Норма обладала особой способностью – ломать волю к сопротивлению и порабощать разум, не прибегая даже к чарам. Наверняка она передала её сыну. Однако эта способность была всего лишь неудачной копией. Тебе нечего бояться, Урсула, пока не начнётся настоящая битва».

Кажется, Йен улыбался, и от его призрачной улыбки меня морозом продрало по хребту.

…так кому же подражала Норма? Чью способность она копировала?

– Вот ты и обнаружил себя, Лойероз, – ощерился Крокосмия.

Его лошадиное лицо вытянулось, кажется, ещё больше и выглядело откровенно отталкивающим, и даже сообщники-чародеи явно старались держаться подальше, чтоб случайно не попасть под раздачу.

– Да вы что, правда, что ли? – пробормотала я. – И чем же, интересно?

Из подъезда выглянул облезлый кошак – то ли один из тех, кого Йен вытащил из каверны, то ли просто приблудный – и выгнул спину, вздыбливая шерсть. Может, из-за рокировок, а может, из-за всех этих чар и метаморфоз восприятие у меня начало трансформироваться, словно я снова вышла из своего тела – и видела не только то, что происходило передо мной, но и всё вокруг. Сама структура пространства изменялась. Оно сминалось, трескалось, и из разломов пялились выпуклые призрачные глаза и свешивалось что-то липкое и тягучее, как мёд. У дороги, на обочине, кувыркались в потоках невидимого ветра пушистые чёрные комочки, похожие на тот, что я подобрала в парке, а ещё один такой же, только белый и колючий, выглядывал из-под колеса роскошной красной машины на парковке.

Сумерки стали прозрачными, а небо отливало зеленцой – и, честно, это пугало даже больше, чем перекошенная физиономия какого-то там чародея.

– …ты меня слушаешь?! – проорал Крокосмия.

Похоже, не в первый раз.

– Нет, – честно призналась я, разглядывая подъезд у него за спиной. Кроме кошака, оттуда периодически выглядывало такое, что лично мне было бы страшновато поворачиваться к нему уязвимыми частями тела. – У меня тут очень увлекательные галлюцинации, всем рекомендую, отличная штука.

«Урсула? Ты в порядке?»

Вообще нет, но мне же по плану нужно просто перетягивать внимание на себя, чтобы развязать руки Хорхе, а с этим я справляюсь на все сто процентов. Наверное, если Дино сейчас поднимется, то сможет тихо слинять сам, и никто его не остановит… Но он был, к сожалению, ещё менее адекватен, чем я – так и стоял до сих пор на коленях и сверлил бессмысленным взглядом громоздкое тело мёртвой чародейки, над которой вилось едкое, липкое облако красного газа.

Или не газа?

Она ведь умерла? Как Тони?

– Всё-таки вменяемых медиумов не существует, – произнёс Крокосмия, внезапно успокоившись, и поскрёб подбородок-лопату. – Ладно, пакуйте эту девку, на месте разберёмся. А я схожу и проверю ещё раз её берлогу. Да, от нытика избавьтесь.

Пожалуй, мы все действовали на рефлексах.

Эти двое, что двинулись ко мне, не раздумывая; Крокосмия, который походя отпихнул с дороги кота прицельным пинком; и я, когда схватила тот клубящийся красный туман, скатала в комок и засадила этим комком Крокосмии по затылку, потому что будь ты хоть трижды чародей, но котов пинать нельзя.

– А-а-а-а-а!

Вопль был таким пронзительным, что я даже почти пришла в себя, и мир стал казаться более-менее нормальным. Оба чародея – кстати, похожие на немолодых культуристов – замерли на полпути ко мне и обернулись на Крокосмию. А тот продолжал орать и крутиться на месте, пытаясь отскрести со своей головы красный комок, но пальцы, конечно, проходили насквозь. Впрочем, скоро его мучения должны были прекратиться сами собой, потому что эта субстанция медленно растягивалась и стекала вниз, на мостовую, как детская игрушка-липучка.

«О, как интересно, – заметил Йен задумчиво. – Значит, просто швырнуть заблудшую душу в кого-то недостаточно, чтобы она оказалась внутри тела. Или это тело просто слишком уродливо? Никак не могу решить».

«Убивать сложно», – подтвердила Салли серьёзно.

Слушая их диалог, я почувствовала себя как дома. Фигурально выражаясь.

– Спасибо, мои дорогие, – растроганно произнесла я. – Наверное, без вас бы у меня давно уже поехала крыша. Чтобы я без вас делала?

– Полагаю, вы бы вели безмятежную, мирную жизнь, – предположил Хорхе с полуулыбкой, возникая в полушаге от меня. – Надо признать, я вас недооценил, Урсула. От вас требовалось только отвлечь немного эти хищные цветы, но вы почти что справились с ними и без моего вмешательства.

– «Почти» не считается, – откликнулась я, рассеянно наблюдая за тем, как монструозные собаки, так и не добежав до нас, рассыпаются пылью по мановению его руки. – Они просто не ожидали.

– Поэтому я и говорю, что знание определяет победителя, – согласился Хорхе легко и, скользнув между двумя мускулистыми чародеями, отвесил каждому из них по звонкой оплеухе; бесчувственные тела повалились одновременно, друг на друга. – О, а здесь будет сложнее…

Красная субстанция стекла наконец с Крокосмии, и тот обернулся, тяжело дыша. Куртка вокруг него вздыбилась шаром; воздух искрил и казался густо-оранжевым и мутным. Фонарь над подъездом мигнул и погас.

– Альосо-и-Йедра! Ублюдок! – рявкнул, как выплюнул, Крокосмия.

Хорхе вздохнул, с хрустом разминая кисть.

– Да, не хотелось бы к этому прибегать… Но нам нужно закончить быстро. Сожалею, Эло.

На ладони у него вдруг возникла книга в кожаном переплёте – не слишком большая, но увесистая. Выглядела она старой, но серебристые пряжки блестели ярко, как песком начищенные. Хорхе отщёлкнул замки – и распахнул книгу посередине аккурат в ту секунду, когда оранжевая пыльца Крокосмии рванулась к нему.

– Сдохни! А-а… А-а-а-а!

Страницы вдруг затрепетали, как живые, втягивая оранжевое облако. Крокосмия мотанулся за своими чарами, как на поводке, ткнулся в книгу – и его всосало внутрь, сминая и выворачивая наизнанку.

Когда последняя рыжая пылинка исчезла, Хорхе невозмутимо закрыл книгу и обернулся ко мне. Выглядел он немного бледным.

– Что ж, закончим здесь – будите тогда вашего рыцаря, и пойдём дальше.

Я наконец-то перевела дыхание.

Кажется, мы победили, и никто даже не умер.

Оставалось только надеяться, что потом за эту победу нам не выставят непомерный счёт.

ГЛАВА 5, часть 1. В терновых ветвях

После короткой стычки воцарилась какая-то удивительная, до печёнок пробирающая тишина. Хорхе прибирался – кружил по двору, избавляясь от лишних тел и в буквальном смысле заметая следы тонкой, гибкой веткой. Я сидела на асфальте; Дино сопел, пристроив голову у меня на коленях, но глаза у него были открытыми, а выражение лица – пугающе серьёзным. Кошак, пострадавший от несправедливого пинка, отирался вокруг нас и пялился любопытными глазами-плошками, которые в полумраке светились таинственно, замогильно.

– Ну что же, управились наконец. – Хорхе остановился передо мной, скрестив руки на груди. Глаза у него немного запали и потемнели, да и в целом выглядел он неважно, но держался с тем же спокойным достоинством, что и прежде. – Урсула, вы готовы? Нам лучше бы не задерживаться. К тому же, – Хорхе запрокинул голову, разглядывая абсолютно ясное небо, – скоро пойдёт дождь. Настоящий ливень.

– О, вот кто вечно портит карты синоптикам, – улыбнулась я невольно и погладила Дино по волосам. Он больше не вздрагивал от прикосновений – и то хорошо. – Что это была за волшебная книжка? Ваше тайное оружие?

– Не совсем оружие… Бесконечная библиотека – нечто вроде каверны, которую я обустраиваю шестое столетие подряд. Разрушить её изнутри невозможно, что весьма удобно, когда надо быстро избавиться от проблемного противника. Увы, навечно это Крокосмию не задержит, и через какое-то время он, разумеется, выберется, – вздохнул Хорхе с сожалением и присел, осторожно подсовывая руки Дино под колени и под лопатки. – Прошу простить мою бесцеремонность, юноша, однако нам действительно надо спешить, – и он легко поднялся со своей восьмидесятикилограммовой ношей.

Оказавшись в воздухе, Дино тоненько, по-девчоночьи вякнул и вцепился Хорхе в плечи, смешно выпучивая глаза.

– Я-я-я…

– Разумеется, вы можете идти самостоятельно, – терпеливо улыбнулся он, не показывая клыков. – Но, во-первых, так будет быстрее, а во-вторых, я собираюсь срезать путь через одну старую каверну, а к людям там относятся несколько… гастрономически. Будет нехорошо, если вы отстанете.

Дино дёргаться перестал – до него, впрочем, всегда всё доходило быстро, какой бы абсурдной ни казалась ситуация.

– А Улла?

Хорхе быстро взглянул на меня искоса.

– Она в состоянии о себе позаботиться.

У меня мурашки по спине пробежали от его слов, а лицо точно замёрзло. Ну да, обычным человеком меня теперь не назовёшь…

– Всё в порядке. Потом объясню подробнее, когда найдём местечко поспокойнее. – Я в шутку щёлкнула его по лбу, но это дурацкое серьёзное выражение никуда не делось. – Дино? Бернардино Висконти? Диди? Динуччо?

– Ой, нет, – он помидорно покраснел и закрыл лицо руками. – Хватит, я понял, это правда ты.

Пока мы болтали, небо заволокло тучами. Вход в каверну Хорхе открывал уже под громовые раскаты; ушибленный кот пялился на нас из подъезда, сидя рядышком с таким же пучеглазым приятелем.

– Бай-бай, – шепнула я на выдохе, махнув им рукой на прощание. Вспыхнула молния, делая всё контрастным и каким-то ненастоящим. – Ещё вернусь. Не давайте себя в обиду, мальчики.

Коты мявкнули и просочились под крыльцо.

В каверну мы прошли через арку между дворами. По ту сторону раскинулся старинный городок, разрушенный почти до основания и погружённый в сизые сумерки; воздух здесь был на вкус, как пыльная пепельница, а в темноте между заваленными набок домами и просевшими крышами непрестанно двигалось что-то чёрное, гладкое, масляно блестящее.

«Урсула, поменяемся на пару минут», – внезапно попросил Йен.

Трещина в земле подозрительно вытянулась в мою сторону; я ускорила шаг, нагоняя Хорхе, и пробормотала:

– Меняемся так меняемся, никаких возражений…

С точки зрения заблудшей души выглядела каверна ещё хуже – тоненькая, хрупкая корочка почвы и камней на спине какой-то огромной хтонической твари с кучей тонких щупалец-отростков, беспрестанно шевелящихся и, кажется, даже переползающих с места на место в темноте. Правда, стоило Йену глянуть в их сторону сияющими глазами и многозначительно усмехнуться, как они опасливо втянулись под землю.

«Старые приятели?» – осторожно сформулировала я вопрос.

– Как сказать, – шепнул Йен в ответ еле слышно. – Не припомню, чтобы мы встречались… С другой стороны, у чудовищ память несравнимо лучше человеческой, и силы свои они оценивают гораздо лучше.

Боялись его местные монстры или нет, но я сочла за лучшее не рассматривать их слишком пристально и сосредоточила своё внимание на Хорхе, который невозмутимо кружил по разрушенному городу, разыскивая нужный выход. Вместе с Дино они смотрелись улётно – мой бывший ростом обогнал его на целую голову, да в плечах разница оказалась значительной.

Йена эти наблюдения повеселили.

– О, ты ещё не видела, как Хорхе меня таскал с пьянок, – мурлыкнул он. – В мои пятнадцать это уже смотрелось гротескно, а ещё через лет шесть – попросту абсурдно. Хотя никто не смеялся почему-то.

Хорхе запнулся и послал через плечо короткий убийственный взгляд.

О… ну, в целом-то ясно почему. Я бы тоже не рискнула смеяться.

Каверна закончилась так же внезапно, как началась. Мы нырнули в очередную арку – и буквально вывалились под проливной дождь. Йен тут же предложил поменяться обратно, видимо, его не вдохновляли потрясающие ощущения от липнущих к ногам джинсов или волос, в прямом смысле затекающих под воротник… Впрочем, все размышления о физических неудобствах выскочили у меня из головы, стоило оглядеться по сторонам.

«Нора». Мы вышли к «Норе».

– Урсула, простите, что не предупредил, – Хорхе тоже вымок до нитки, но не растерял ни грана своего лоска. – Но, боюсь, нам придётся разобраться с этим сейчас. Не могу гарантировать, что мы сможем вернуться сюда в ближайшее время. Вам придётся решать.

Тони по-прежнему был там – корчился в тёмной глади стекла, и распахнутый в беззвучном крике рот казался чёрной дырой.

Я знала, что мне придётся вернуться и что-то сделать… Но не сейчас. Не сейчас же…

«Урсула, хотя он и говорит так, но ты вовсе не обязана…»

Мы можем вернуться. А можем и нет, и тогда Тони останется здесь мучиться – снова и снова переживать свою смерть, пока кукла с его лицом будет готовить эспрессо и взбивать молоко паром.

«Урсула, послушай…»

Да, Йен говорил, что можно попытаться вернуть его душу обратно в тело или пересадить в куклу, в марионетку. Это будет подобие жизни. Если мы справимся. Если успеем. Если его память не разрушится до тех пор от бесконечного повторения предсмертной агонии.

«Урсула, я обещаю тебе, что…»

Подходящий булыжник нашёлся быстро – машины часто парковались тут прямо на тротуаре, и брусчатку порядком размесили колёсами. Я взвесила его в руке, размахнулась и швырнула в стекло.

Брызнули осколки.

С опозданием заверещала сигнализация.

– Что же, тоже выход, – кивнул Хорхе, чуть крепче прижимая к плечу обмякшего от стресса Дино. – Теперь здесь вас ничего не держит… Урсула?

Я присела на корточки, разгребая осколки. Большая часть стекла просыпалась внутрь кофейни, и Тони наконец-то затих, замолчал; то, что от него осталось, сосредоточилось в продолговатой, неровной стекляшке с палец величиной.

Она казалась тёплой; еле-еле, но всё же теплее, чем ледяные струи дождя, и будто бы даже грела меня сквозь нагрудный карман.

– Вот теперь всё, – выдохнула я, зажмурившись на секунду. Ладонь слегка саднило – видимо, слишком сильно сжимала камень. – Так, теперь Гэб… Родители-то за городом, пока до них доберутся, а вот до Гэбриэллы тут совсем недалеко. Пойдём?

Хорхе помедлил совсем немного прежде чем ответить.

– Да. Конечно. Адрес я помню, но до подходящей каверны придётся немного пройтись.

Я слабо улыбнулась:

– Только не простудите мне Дино под этим дождём.

Он ничего не ответил, но следующие две улицы мы прошли под невидимым куполом, о который дождь разбивался и стекал по бокам ручьями, а одежда высохла в потоке тёплого воздуха буквально за полминуты.

Интересно, эти каверны… они повсюду?

«Не совсем. И найти их нелегко, если точно не знать, что ищешь, – откликнулся Йен тут же. Голос у него звучал непривычно мягко. – Просто Хорхе… Хорхе особенный. Он изучает каверны очень давно, до него никто не делал это так тщательно. Почти всё, что знают в Запретном Саду о кавернах – заслуга Хорхе».

Да уж, неожиданный выбор предмета исследования для вампира и бывшего алхимика в одном флаконе.

«Правильный, – неожиданно откликнулась Салли. – Сила есть, бессмертие есть. Нужно убежище».

Я рефлекторно уткнулась взглядом в идеально прямую спину, облитую шелковистой серо-коричневой тканью жилета. Вообще да, логично, если задуматься: вампиры боятся солнечного света, и логично озаботиться тем, чтобы убежище всегда было под рукой. Но показательно, что его идеальная каверна – не какая-то там лаборатория, замок или зловещие пещеры, а бесконечная библиотека под ночным небом, где стеллажи увиты плющом, а с верхних полок на незваных гостей глазеют пёстрые совы.

А интересно, как выглядело бы убежище Йена?

«О, – оживился он. – Задай мне этот вопрос снова, когда я верну своё тело. Я отвечу очень, очень подробно. Возможно, даже проведу экскурсию».

– Ну уж нет, спасибо, – пробормотала я, зябко обхватывая себя руками. – Воздержусь.

Мы нырнули в очередную каверну. На сей раз она выглядела как лабиринт из полуразрушенных каменных лестниц, которые уходили в розовый закат; над горизонтом маячили чёрные точки, и на птиц они походили меньше всего. Чудовищ здесь видно не было, но ступени опасно хрустели и разваливались прямо под ногами – Дино бы точно пересчитал костями пару пролётов, с координацией у него всегда было не очень. А вот мне карабкаться вверх даже понравилось – Салли подбадривала меня после каждой лестницы и искренне радовалась, что мы становимся сильнее.

«Урсула, – вдруг позвал Йен, и я чуть не оступилась. – Что-то не так. Впереди опасность… кажется. У меня плохое предчувствие».

– И что делать? – шёпотом откликнулась я. Ответа не последовало, и пришлось догонять Хорхе, который успел преодолеть полтора пролёта. – П-простите, но Йен тут говорит, что у него дурное предчувствие, и…

Хорхе остановился как вкопанный.

– Значит, не померещилось, – негромко произнёс он, сощурившись. – У Йена всегда была высокая восприимчивость к чарам… Юноша, вы сможете идти самостоятельно? Боюсь, мне всё же понадобятся свободные руки.

– Д-да, – пролепетал Дино, сползая на ступени. – Спасибо…

Теперь, когда мы шли рядом, я заметила, что он прихрамывает. Не очень сильно, только на подъёме, но ощутимо; а ещё руки у него дрожали.

– Сильно тебе досталось? – спросила я тихо, подставляя ему плечо. Дино поколебался, но всё-таки опёрся. – Они только били тебя или делали что-то ещё?

– Били, – он шмыгнул носом. – Вывихнули пару пальцев, потом сустав выбили, и я, ну… Сразу всё рассказал.

Во рту стало кисло. Господи, надеюсь, мы успеем вовремя, Крокосмию ведь обезвредили, значит, мама с папой в безопасности, и тётя Гэб тоже…

– Забей, – выдавила я сквозь зубы. – И правильно сделал, что рассказал. Зато цел остался. Тони они прикончили.

Лицо у Дино стало ошарашенное.

– Но я же с ним сегодня…

– Это был не он.

– Ясно, – выдохнул Дино. Судя по тому, как быстро он поверил, кукла у Крокосмии получилась неубедительная. – Улла, ну… а кто они? Эти люди?

Лестница закончилась, а вместе с ней и каверна. Мы вывалились из расщелины в старой-старой, расколотой почти до корня липе на длинную улицу, вымощенную булыжником и немного сырую после дождя. Справа было кафе-мороженое, сейчас тёмное, с опущенными жалюзи, а чуть наискосок, метрах в тридцати – знакомая чугунная решётка с навершиями-шишечками и крохотной, почти гномской калиткой, сейчас распахнутой настежь. Там, на дорожке, лежало женское тело, наполовину скрытое вислыми ивовыми ветвями, а чуть дальше был припаркован белый кабриолет с распахнутой дверцей.

Только бы не Габриэлла, только бы не она…

– Ублюдки, – стиснула я зубы. – В основном – больные уроды. Чародеи.

– Тс-с, – шикнул Хорхе, не оборачиваясь, и как-то по-звериному пригнулся к земле, совсем немного, точно принюхиваясь инстинктивно. – Там кто-то есть. Урсула, ваша тётя живёт там? – он указал на дом с красной черепичной крышей, в котором ни одно окно не горело. Я кивнула, подавляя тошноту; сердце колотилось в горле. – Следуйте за мной на расстоянии пяти шагов.

И в этот самый момент раздался выстрел – совсем близко, внутри дома.

Сложнее всего было дойти до калитки, не переходя на бег. Нет, подспудно я знала, что там, под ивой, не Гэбриэлла – она никогда не надела бы брюки, тем более такие обтягивающие, похожие на автомобильные покрышки. Но догадываться – одно, а видеть своими глазами – совершенно другое. Вблизи же мертвец на дорожке не походил не то что на женщину, но даже на человека. Удлинённые конечности, вытянутая голова с тремя парами глаз… То, что издали напоминало каблуки, оказалось копытами, а кожу покрывала толстая ребристая чешуя – её я приняла за облегающую одежду.

Дино прижал ладонь ко рту.

– Что за хрень?

Меня этот вопрос интересовал не меньше, если честно.

«Кукла, – спокойно ответил Йен. – Судя по технике, сделана тем же мастером, что и две марионетки, которые преследовали тебя позавчера».

– Значит, Крокосмия? – спросила я, присев на корточки и дотронувшись до тела.

Оно было холодным, как кусок говядины из морозилки.

«Вероятно. Но у него ужасный вкус, смею заметить».

– О, ну конечно ужасный, если он зациклен на тебе, – охотно поддакнула я, и тут вляпалась пальцами во что-то липкое. – Ой… Это что, кровь, что ли?

Хорхе брезгливо, мыском ботинка перевернул тело и хмыкнул.

– Четыре выстрела. Два в область грудины, один в пах, один в голову. У вашей тёти было огнестрельное оружие?

Я только пожала плечами:

– Три или четыре ствола вроде бы. Не очень много.

Дино ничего не сказал, но бровь у него дёрнулась.

Ещё одну куклу-химеру, покрытую ватной клокастой шерстью, мы нашли буквально в дверях – она висела внутри проломанной створки, и половина головы отсутствовала.

– Какая небрежная работа, – Хорхе поморщился, переступая лужу из белёсой жидкости, которая натекла из тела. – Слеплено на скорую руку, несбалансировано, запас прочности – как у яичной скорлупки. Рискну предположить, что он просто наловил ящериц, мышей и лягушек в саду, а потом изменил их по своему вкусу. Ужасному, к слову.

Хотя ситуация меньше всего располагала к веселью, я невольно улыбнулась:

– Знаете, Йен сказал почти то же самое.

– Неудивительно. Эстетические пристрастия у нас совпадали, за исключением одежды и женщин, – вполголоса ответил Хорхе и украдкой вытер ботинок о коврик.

Я закашлялась.

Чем дальше мы проходили, тем страшнее становилось. Свет по-прежнему нигде не горел, но не потому, что был выключен – просто лампы кто-то перебил. Под ногами хрустело стекло, раздавленный мобильник валялся прямо посередине гостиной; наполовину разломанную лестницу покрывала слизь, слабо фосфоресцирующая в темноте. Сильно пахло болотом и рыбой, чуть слабее – кровью. У входа на второй этаж валялось ещё одно тело, массивное и рыхлое, почти без шеи, с влажной зеленоватой кожей; в низком лбу красовалась аккуратная дыра, и ещё несколько незаметных, почти затянувшихся отверстий виднелось в верхней части туловища.

– А вот это уже получше сделано, – Хорхе рассмотрел всё, что хотел, и снова притушил свет. – Плохо.

Болотистая вонь усилилась. Паркет скользил под ногами. Дальняя дверь болталась на одной петле, и из комнаты доносились тихие хлюпающие звуки. Мне нужно было остановиться в коридоре, под раскачивающейся из стороны в сторону лампой, и Дино придержать тоже. Но я, как под гипнозом, шагнула вперёд, и ещё, и ещё, пока не упёрлась плечом в дверной косяк.

«Урсула, не смотри, – попросил Йен, который уже видел всё, конечно. – Не надо».

Но закрыть глаза почему-то не получилось.

…сначала мне показалось, что оно жрало её с головы – здоровенное чудовище, больше похожее на мешок из лягушачьей кожи. Потом дошло с запозданием, что вот эта блестящая, тонкая ткань – подкладка юбки, съехавшей и вывернутой наизнанку, а из-под подола торчала не ступня, а рука. А то тёмно-розовое, шевелящееся, бугристое было чудовищно длинным языком, который обвивался вокруг бёдер и талии, проталкивая тело в глотку твари.

Тварь сделала глотательное движение – слизь хлюпнула – рука Гэб дрогнула, слабо сжимаясь.

Я рванулась вперёд – и тут же что-то отбросило меня назад, прямо на Дино, которому и так досталось сегодня. Мы рухнули вместе, друг на друга. А Хорхе, который отпихнул меня мигом раньше, обрушил вспышку алого света на чудовище, притаившееся сразу у входа – такую же куклу-ящерицу, что в саду, но только больше и выше, с шестью руками вместо двух.

Резко потянуло горелым.

От ящерицы осталось только чёрный, рассыпающийся остов.

– И-и… – простонал Дино, отволакивая меня подальше, чтобы не задело. – Хочу проснуться… Улла, ну шевелись, ну!

Я на заплетающихся ногах сделала несколько шагов назад – и вовремя, потому что здоровенная лягушачья туша буквально выломала косяк в прыжке, не вписавшись, и рухнула туда, где мы только что валялись. Следом появился Хорхе с Гэбриэллой на руках, и глаза у него пылали, как два карминовых фонаря.

– Мерзко, – прошипел он, кривя губы.

Лягушачья туша покрылась рябью, как потревоженный пруд – и съёжилась, распадаясь клоками.

– А Гэб, она… – пролепетала я, обвисая на Дино; почему-то ноги резко ослабели.

– Живая, – ответил Хорхе коротко и опустил взгляд, рассматривая её. Алое сияние вокруг зрачков угасло. – Вы похожи. Нам надо найти чистое место.

Как мы перебрались на кухню, не тронутую разрушением, в голове у меня не отложилось. Лампы здесь остались целыми, поэтому свет включился без проблем. Мы с Дино притулились на высоких стульях у стойки; очень хотелось пить, однако я не могла заставить себя подняться и налить себе воды или достать из холодильника лимонад… У Гэб всегда был свежий лимонад, она же с ума сходила от цитрусов и мяты, у неё даже духи пахли лимонными корками.

«Урсула, постарайся успокоиться, – прошептал Йен. Голос звучал мягко, шёлково, обволакивающе, и дрожь, сотрясающая всё тело, постепенно унималась. – Ты успела вовремя. Ничего фатального не произошло».

Ага, только тётю Гэбриэллу чуть не сожрало какое-то чудовище.

«Никто не собирался её убивать или фатально вредить ей. Таких кукол обычно используют для транспортировки, просто Крокосмия не захотел или не сумел сделать их более… безопасными».

Иными словами, она могла задохнуться внутри этого монстра или сломать себе шею.

– Дино, – позвала я тихо, утыкаясь лбом в стойку. – Найди чего-нибудь попить. Пожалуйста. Меня мутит.

Полагаю, ему было куда хуже, чем мне, однако он сполз со стула и побрёл к холодильнику, подволакивая ногу.

ГЛАВА 5, часть 2. В терновых ветвях

Тем временем Хорхе расчистил обеденный стол и аккуратно уложил Габриэллу. Платье у неё оказалось разорванным почти до талии; ткань так сильно пропиталась слизью, что оставляла на всём следы, которые слабо светились в полумраке и, похоже, вызывали что-то вроде ожогов, потому что ноги у неё сильно покраснели.

– Мерзость, – повторил Хорхе негромко, растирая белесоватую субстанцию по пальцам. – Норма такого себе не позволяла… – Он встряхнул руками и похлопал себя по плечам; грязь исчезла, а из складок ткани вылетело облако невесомых пёрышек. – Следить и охранять, – приказал он коротко.

Перья покружились у него над головой, оборачиваясь призрачными птичьими силуэтами, и шмыгнули сквозь стены. Дино фальшиво присвистнул и поставил передо мной стакан с оранжадом, а сам с трудом взгромоздился обратно на барный стул. На контрасте с тёплым воздухом из кондиционера, шпарившим прямо в бок, стакан казался просто ледяным и запотел почти мгновенно.

Пить приходилось мелкими глотками, иначе не лезло; зубы стучали о стекло.

От испоганенного платья Хорхе избавился сразу – сдёрнул его на пол одним рывком, а там оно само скукожилось и истлело. Потом снова материализовал свою книгу, полистал её и, остановившись на нужной странице, распростёр над Гэбриэллой ладонь. На кухне стало холоднее и светлее; грязные подтёки на коже исчезали медленно, но верно, и нездоровая краснота спадала.

«Тоже очищающие чары, но более деликатные, – пояснил Йен, хотя я ни о чём не спрашивала. – И весьма сложные. Зато они убирают не только пятна с одежды, но и выводят яды из крови… и похмелье лечат весьма эффективно».

Дай-ка угадаю: ты судишь по собственному опыту.

«Разумеется. Будет ли откровенным хвастовством добавить также, – вкрадчиво продолжил он, – что именно я их изобрёл?»

Я только хмыкнула.

Йен был неисправим, но сейчас это успокаивало.

Закончив с очищением, Хорхе осторожно ощупал её кости; на левом запястье задержался, нахмурился и осторожно потёр сустав, точно разминая. А когда закончил – небрежно провёл раскрытой ладонью над телом, облекая его в тёмное платье, немного старомодное по крою – с широкой юбкой, длинными рукавами и глухим воротничком, как у школьницы.

– Гэб такое не носит, – вырвалось у меня. Я смутилась и добавила быстро: – Простите.

– Зато ей идёт, – невозмутимо откликнулся Хорхе. Стулья выстроились в ряд, прильнули друг к другу в страстном порыве – и трансформировались в диван, обитый красным бархатом. – И просыпаться после таких испытаний лучше в тепле, полностью одетой и рядом с близким человеком. Урсула, могу я попросить вас присесть с этой женщиной?

Отставив опустевший стакан, я спрыгнула со стула и на негнущихся ногах перебралась на диван. Он оказался достаточно мягким, но под голову тёте Гэб мы всё равно подложили подушку.

– А можно плед? – обнаглела я.

Хорхе с улыбкой укрыл нас обеих белым меховым одеялом, которое весило не больше пушинки, несмотря на свои размеры.

– Отдыхайте, пока есть шанс. Она очнётся примерно через полчаса, и мы двинемся дальше. А вы, юноша, – он обернулся к Дино и похлопал по столешнице. – Пожалуйте сюда.

Тот покорно взгромоздился на стол, поглядывая на меня из-под спутанной белобрысой чёлки, и спросил растерянно:

– Раздеваться надо?

Хорхе усмехнулся и подцепил его пальцем под подбородок, заставляя повернуться к себе:

– Как вы пожелаете. Совсем не обязательно, но если вы настаиваете – не смею вам возражать.

Дино всегда легко краснел, но сегодня он бил все рекорды.

– Не надо над ним издеваться, – попросила я, поглаживая Гэб по волосам, всё ещё немного влажным. – Всё-таки это мой бывший парень.

– Пусть лучше переживает из-за неловкой ситуации, чем из-за того, что его сегодня могли убить, – заметил Хорхе вскользь и, опустившись на одно колено, осторожно ощупал его щиколотку. – Да и как можно смущаться столь древнего старца, как я? Правда, Динуччо?

– М-м, – невнятно ответил он, отвернувшись.

Полыхало у него уже не только лицо, но и шея, и даже грудь в вырезе рубашки.

Смешного, впрочем, было мало. Беглый осмотр выявил растяжение связок в районе лодыжки, несколько трещин в рёбрах, отбитые почки и лёгкое сотрясение мозга. Вывихнутые суставы ему тоже вставили на место кое-как, для вида, лишь бы издали я ничего не заметила и не заподозрила неладное слишком рано – по сравнению с ним Гэбриэлла, можно сказать, отделалась лёгким испугом. Хорхе подлатал его на скорую руку и проверил, не подсадили ли ему шпионов или других паразитов, но то ли Непентес торопились, то ли не собирались использовать Дино в дальнейшем, но он был чист.

Облегчение оказалось таким сильным, что закружилась голова.

Два-ноль. Это удивительно, но до сих пор мы выигрывали у Крокосмии всухую.

– И всё-таки, кто вы? – спросил Дино под конец. Он по-прежнему сидел на столе, босой и в расстёгнутой рубашке, потому что лечить рёбра сквозь ткань всё-таки было неудобно. – И что вообще происходит?

Если честно, с этим разговором я собиралась тянуть как можно дольше. В идеале – пока не вытащу родителей, и мы вместе не сядем где-нибудь в абсолютно безопасном месте, где у нас будет куча времени в запасе… Но, видимо, не судьба.

– Вы оказались втянутыми во внутренний конфликт Запретного Сада, – спокойно ответил Хорхе, ничуть не смущённый вопросом. Впрочем, он и вчера отвечал мне так же подробно и невозмутимо – похоже, это черта характера. – Те люди, которые напали на вас – чародеи из семьи Непентес, а возглавлял их садовник по имени Эло Крокосмия. Простых чародеев принято называть «цветами», а тех, кто наводит порядок – садовниками, и они намного сильнее, как правило.

Дино сощурился, переваривая информацию.

– Чародеи. Предположим. И что таким важным шишкам понадобилось от Уллы? Она кого-то в блоге обругала? За это вроде не убивают, максимум краской облить могут.

Я сглотнула.

Вот тут начиналась тонкая часть.

– Ну… Дело в том, что я что-то вроде медиума. И они на самом деле ищут не меня, а тех… того, кого я приютила.

Рокировка прошла мягко, почти незаметно, но в следующее мгновение подняла веки уже не я.

– Йен Лойероз, чародей, – представился он моими губами – и улыбнулся, совершенно не похоже на меня. – Хотел бы сказать – приятно познакомиться, но это бы значило погрешить против истины. Мы знаем друг друга уже долгие годы.

Дино уставился на собственные коленки.

– А с Урсулой вы, ну… давно?

– Мы знакомы пятнадцать лет или около того, – ответил Йен, и мне отчего-то показалось, что он лукавит или недоговаривает.

– Ясно, – тихо ответил Дино, по-прежнему глядя вниз.

Мы поменялись обратно, и следующий вопрос задала уже я сама:

– И всё? Ты даже доказательств не потребуешь?

– Ну… – протянул он неопределённо, а потом наконец-то поднял голову и посмотрел на меня. – У тебя цвет глаз менялся иногда, ты замечала? То тёмные, тёмные, а потом раз – и такие прямо электрические, ну, как у хаски бывают. Или у птиц каких-нибудь. Они ещё и светились в темноте, я думал сначала, что мне мерещится… Потом привык.

«Вот это неловко, да?» – незло поддел меня Йен.

Я поёрзала на диване, инстинктивно натягивая меховое одеяло повыше, и не придумала ничего лучше, чем сказать:

– Извини.

– За что? – Дино уставился на меня с искренним непониманием. Потом моргнул, облизнул губы и осторожно уточнил: – А ты, ну… бросила меня, потому что ты медиум? Из-за этих чародейских заморочек?

– Вообще-то нет, – улыбнулась я.

– А почему? – он повысил голос немного.

– Потому что ты забывал стирать свои носки, а ещё клал надкушенное печенье обратно в банку.

…и ещё потому что Салли настойчиво предлагала тебя убить за это, а Йен комментировал каждое наше прикосновение. Но про такое не расскажешь.

– Ясно, – повторил Дино тихо и обернулся к Хорхе: – Вы тоже чародей?

Вопрос был вроде бы будничный, но меня мурашками пробрало.

– Йен был моим учеником. Да, я тоже принадлежу Запретному Саду, – ответил Хорхе после некоторой заминки и зачем-то прикоснулся к воротнику Дино, распахивая рубашку чуть сильнее. – Я чародей, но не только. Скажите, юноша, как вы относитесь к вампирам?

Что-что, а инстинкты у моего бывшего всегда работали что надо.

– Хорошо, а что? – откликнулся он быстро, не двигаясь и даже не моргая.

– Я проголодался, – откровенно ответил Хорхе – и отступил на полшага, потирая виски. – Но, надеюсь, что обойдусь ещё некоторое время без вашей помощи… Простите, Дино, мои шутки перешли все границы. Одевайтесь, пожалуйста, и постарайтесь отдохнуть хотя бы четверть часа.

«Йен, – позвала я, наблюдая за тем, как Дино непослушными пальцами пытается застегнуть рубашку. – Он действительно ведь шутил, да?»

«Тебе сказать правду или просто успокоить, солнце?»

– Сейчас я вообще-то между коньяком и тобой выбираю что-то одно, – пробормотала я.

Он засмеялся.

«У Хорхе безупречная выдержка, не сомневайся в нём. Не поддаваться своей тёмной стороне – для него вопрос чести. Он никогда не убьёт человека, от которого питается, и не навредит ему фатально, и всё, что может пострадать в наихудшем случае – самооценка Дино и его рубашка, но пуговицы потом можно пришить…»

Я не выдержала и улыбнулась. Это он меня успокаивал, да? Так и знала, что надо было брать коньяк.

На чужой кухне Хорхе хозяйничал так же уверенно, как в собственном доме. Если чего-то не хватало, например, чашек или сливок для кофе – он доставал это из книжки, точнее, из каверны; если его что-то не устраивало, например, цвет стола или высота стульев – он менял это по своему усмотрению. На меня возня с посудой навевала сон, честно говоря, но стоило Гэб очнуться – и вялость как ветром сдуло.

«Пульс, – ненавязчиво подсказала Салли. – Дыхание».

Я и сама заметила, что ритм изменился, потому что держала тётю за руку, но не стала торопиться и радостно бросаться в объятия. Лично мне в такой ситуации явно понадобилось бы время, чтобы прийти в себя, осмотреться потихоньку и убедиться, что вокруг не враги и за ружьё хвататься не надо.

Но Хорхе был иного мнения.

– На вашу порцию кофе делать, Гэбриэлла? – спросил он, не оборачиваясь. Ложка тихонько звякала о края чашки. – Или лучше воды?

Тётя сжалась, инстинктивно подбирая под себя ноги. Я погладила её по волосам, увы, с нулевым эффектом – мышцы у неё по-прежнему оставались как каменные от напряжения.

– Гэб, это я, – позвала я тихо. – Всё в порядке. У тебя ничего не болит?

Она не ответила.

Дино шумно отхлебнул из своей кружки, заглянул внутрь, словно хотел предсказать своё будущее по кофейной гуще – и неловко присел перед диваном, опираясь локтем на мою коленку.

– А вы классно стреляете, – вздохнул он. – Я бы так не смог. Я и не смог, собственно. Вы с Урсулой очень похожи. Мне кажется, если бы я получил разрешение на оружие, то в первый же вечер бы себе ногу прострелил… Вы правда классная.

Гэб пошевелилась и привстала. У неё, как и у меня, были резкие черты лица и глубоко посаженные глаза, и когда она не улыбалась – как сейчас – то казалась очень сердитой.

– Мы ведь ещё в прошлый раз договорились, что будем на «ты», Дино. Я себя так старухой чувствую.

Голос у неё звучал хрипло, но довольно спокойно. Уже хорошо.

– Ладно, – покладисто согласился Дино. – Мы за тебя испугались. Урсула даже плакала.

– Слушай, ты… – вскинулась я, краснея.

– А что? Правда же.

– Где моя винтовка? – перебила его Гэбриэлла, принимая сидячее положение, и потёрла лоб. – Твою мать, как же башка трещит…

– Винтовку раскусила ящерица, – охотно пояснил Хорхе, наливая воду в стакан. – Я взял на себя смелость добить ваших гостей – надеюсь, вы простите мне эту вольность. От вашего платья также пришлось избавиться, слизь была немного ядовитой. Голова у вас болит от голода и переживаний, так что я настойчиво рекомендую вам всё-таки что-то съесть и выпить что-нибудь горячее и сладкое. И постарайтесь не перенапрягать левое запястье – оно было сломано.

– Вы что, доктор? – в упор спросила Гэб.

Хорхе переместился из одного края кухни в другой – почти мгновенно, прямо как призрак из фильма ужасов.

– Я чародей. А ещё дитя ночи, как принято говорить – вампир. И я спас вашу жизнь, Гэбриэлла Мажен, и исцелил ваше осквернённое тело. Так что пейте, пожалуйста. Потом соберите самое необходимое, и мы уйдём.

На лице у Гэб отразился настоящий шок, однако стакан с водой она взяла и послушно осушила.

Наверное, обычному человеку вот так вдруг поверить в колдовство, медиумов и прочую сверхъестественную чушь нелегко. Но понимание изрядно облегчают трупы чудовищ, художественно разбросанные по дому – и свежие воспоминания о том, как те самые трупы, будучи ещё живыми, пытались вас сожрать. Я управилась с рассказом за десять минут, особенно не останавливаясь на личности Йена, а о Салли вовсе не упоминая – во-первых, опасалась усложнить ситуацию, во-вторых, нас могли подслушивать, а навыки внутренней маньячки выручили меня уже дважды, но только за счёт внезапности. К необходимости покинуть дом тётя отнеслась спокойно: видимо, оставаться там, где её недавно чуть не убили, было тяжело. Пока Дино уговаривал её немного поесть – и сам заедал стресс, кстати – я прошлась по комнатам и наскоро собрала сумку со сменной одеждой, лекарствами и документами. Пара обуви без каблуков у Гэбриэллы нашлась только одна – уродливые розовые спортивные босоножки, поверх старомодного платья пришлось накинуть тёплую куртку, и на этом приготовления завершились.

– Кого ты ещё сдал Крокосмии? – тихо спросила я, когда мы пробирались через очередную каверну, больше похожую на заброшенную лесопилку. Во мраке призрачного леса зловеще светились багровые глаза такого диаметра, что прикидывать размеры чудовища целиком как-то не хотелось, чтоб сохранить здоровую психику. – Мама с папой, тётя Гэб… Номера редактора у тебя ведь не было, да?

– Был, – повинился Дино. – Но, по-моему, старый, на него какая-то химчистка ответила. Твой блог я показал, ничего?

– Да ничего, наверное… Не устроят же они набег ботов. К тому же модератор у меня просто зверский.

– Бешеный Заяц? – повеселел он.

– Гхм, – кашлянула я, скрывая неловкость. Не говорить же ему, что от лица Бешеного Зайца я просто переписывала разнообразные деловые предложения Салли. – Да-да, она самая.

У мамы был небольшой магазин фермерских товаров и этичной косметики в респектабельной части пригорода. Оформила она его, правда, на отца, потому что ему, полковнику в отставке, полагались какие-то льготы по налогам, но на вывеске всё равно красовалась её девичья фамилия – Белланова. На первом этаже и в подвале располагался торговый зал, склад и небольшое, на два столика, кафе. На втором родители жили сами, и отец любил подолгу сидеть на открытом балконе, листая кровавые детективы. На третьем этаже, под самой крышей, располагалась моя комната – когда-то очень давно.

Сейчас свет горел во всех помещениях, и двери магазинчика были нараспашку.

– Странно, – Гэб скрестила руки под грудью. – Обычно Руни рано закрывается, Герт ведь любит домашние ужины. Ты звонила?

Я кивнула.

– Да, перед выходом. Трубку никто не брал.

– Это ничего не значит, – резко бросила Гэбриэлла.

Сердце у меня сжалось.

– Стойте здесь, – скомандовал Хорхе, расстёгивая манжеты и закатывая рукава до локтей. – В другое время я бы сам сказал, что разделяться неразумно, однако…

– Однако? – переспросила я тихо.

– Я никого не чувствую там.

Он вернулся через четверть часа. Но задолго до этого я уже знала результат. Догадывалась; не хотела верить, конечно…

Дом был пуст.