Пробуждение Изгоя

Глава 1. Пожар

Глава 1. Пожар

Очнулся я от того, что мне было нечем дышать, и первая моя мысль — абсолютно серьёзно, самая первая, ещё до «кто я» и «где я» — была о том, что воняет так, будто кто-то палит мокрую собаку на костре из покрышек. Дым, гарь, и что-то сладковатое, от чего к горлу подкатывало. Уже потом, минут через десять, я сообразил, что сладковатое — это горят тела, но в тот момент мозг просто зафиксировал «воняет» и переключился на более насущные вопросы, вроде того, что я лежал мордой в каменный пол, и пол этот был единственным прохладным предметом в радиусе видимости.

Я закашлялся, перевернулся на бок и какое-то время просто лежал, пытаясь продышаться. Дым шёл слоями — внизу, у самого пола, ещё можно было хватать воздух, а на уровне пояса уже стояла сплошная чёрная муть, и соваться туда не хотелось. Где-то наверху трещало дерево, гудел огонь, и через этот гул пробивались звуки, которые горящее здание издаёт, когда ему уже недолго осталось, — скрежет, хлопки, и такое утробное ворчание, будто дом жалуется на судьбу.

Сел я со второй попытки, потому что с первой голова закружилась так, что пришлось упираться ладонью в пол и пережидать, пока мир перестанет вращаться. На лбу было мокрое, я потрогал — кровь, подсохшая по краям, значит, рана не свежая и я тут провалялся какое-то время. Час, два — хрен его знает. Но раз не задохнулся и не сгорел, значит, повезло. Относительно.

А потом я зафиксировал расхождение: мое сознание помнило прошлую жизнь ликвидатора, но не имело доступа к памяти прежнего хозяина этого тела.

Я прекрасно помнил себя. Свою прошлую жизнь. Работу ликвидатора в технологически развитом мире, где тактика устранения угроз и сбор информации были моей повседневной рутиной. Помнил свою смерть — вспышку взрыва, скрежет металла и холод. Но в памяти этого конкретного тела не было ни единого файла. Полная амнезия на его прошлое. Кем был этот пацан? Кто его родители? Как его звали? Полный ноль. Единственное, что осталось от прежнего владельца — мышечные рефлексы и слабый магический очаг, который я чувствовал в груди.

Это должно было озадачить, но паниковать было некогда. Потолок надо мной трещал слишком нездоровым образом, и если я собирался разбираться со своей шизофренией, то лучше делать это снаружи, а не под горящими балками.

Я огляделся, и то, что увидел, мне не понравилось. Коридор, широкий, с высоким потолком — вернее, когда-то высоким, а сейчас часть его провалилась, и через дыру было видно второй этаж, который тоже горел, причём бодро. На стенах висели остатки картин в тяжёлых рамах, одна ещё тлела — кто-то на коне, в мундире, лицо уже сожрал огонь, а конь пока держался, и выглядело это жутковато, как портрет всадника без головы. Канделябры оплавились и свисали с креплений, как восковые сосульки. Ковёр на полу — когда-то, видимо, дорогой, тёмно-красный с золотым узором — сейчас превратился в бурую тряпку, которая местами ещё дымилась.

Богато тут жили, это я мог оценить даже без памяти. Картины, канделябры, ковры, высокие потолки, каменная кладка стен. Чей-то дом, и дом не маленький, не городская квартирка и не деревенская изба. Что-то вроде усадьбы или поместья, хотя откуда я знал эти слова и чем усадьба отличается от поместья, оставалось загадкой, которую я тоже отложил на потом.

И тут я увидел тела, и «потом» резко придвинулось.

Первый лежал у стены — старик в тёмно-зелёной ливрее с серебряной окантовкой, с аккуратно перерезанным горлом. Я говорю «аккуратно», потому что рез был ровный, глубокий, от уха до уха, явно сделанный одним движением, и тот, кто это сделал, знал, что делает, и делал это не в первый раз. Крови натекло много, она загустела тёмной лужей, и в ней отражался огонь с потолка, отчего казалось, что лужа шевелится. У старика были большие натруженные руки с узловатыми пальцами, и на ливрее — нашивка, медведь на задних лапах. Я это отметил машинально, как отмечаешь номер машины, которая чуть тебя не сбила, — не потому что нужно, а потому что мозг так устроен.

Второе тело — женщина, тоже в униформе, только попроще, лежала ничком, и в спине у неё торчал арбалетный болт. Ровно, аккуратно, стреляли с близкого расстояния, метров с пяти максимум. И вот что меня зацепило, хотя по логике не должно было: у неё на руках была мука. Белая, забившаяся под ногти, присохшая к ладоням. Она готовила. Стояла на кухне, месила тесто или лепила пироги, и тут — болт в спину. Даже обернуться не успела. Даже руки вытереть.

Третий — мужик покрупнее, привалился к перевёрнутому столику с глубоким разрубом на правой руке. Этот хотя бы пытался защититься, хотя ему это не помогло.

Три трупа. Все — прислуга, судя по ливреям. Убиты чисто, без лишнего, без следов борьбы, если не считать третьего. Пришли, сделали дело, подожгли. Профессионалы.

Я стоял и ждал, что внутри что-нибудь шевельнётся — ужас, жалость, хотя бы тошнота. Нормальная реакция нормального человека на три трупа. Ничего. Смотрел на мёртвую женщину с мукой на руках и думал о том, что ей перебило позвоночник между четвёртым и пятым грудным, судя по углу входа болта, и что стрелок стоял чуть справа и выше — на ступеньке, может быть, или просто был высокого роста. Вот такие мысли. Не «какой кошмар», а «четвёртый и пятый грудной, стрелок справа». И это, пожалуй, было самым страшным за всё утро — не трупы, не пожар, а то, что мой мозг разбирал чужую смерть как задачку на геометрию.

Из глубины коридора донеслись голоса — двое, мужские, негромкие, деловитые, и я отвлёкся от своих жизнерадостных размышлений. А потом был ещё один звук, короткий и мокрый, который я узнал мгновенно, раньше, чем успел подумать, — клинок, входящий в тело. И хрип, который быстро оборвался. Кто-то кого-то добивал, и делал это так же спокойно, как те двое прирезали старика в ливрее.

Нормальный человек, наверное, побежал бы в другую сторону. Я посмотрел по сторонам, увидел у камина кочергу — чугунную, тяжёлую, с загнутым концом — и пошёл на голоса.

Надо, наверное, объяснить, почему. Но объяснять нечего. Я не принимал решения, не взвешивал за и против, не думал «а сейчас я покажу этим ублюдкам». Тело просто подобрало кочергу — и она легла в руку так, будто я с ней родился, правая ближе к загнутому концу, левая на середине, хват удобный, баланс найден — и тело пошло. Тихо, мягко, ноги ступали перекатом с пятки на носок, дыхание само собой стало неглубоким и ровным. Тело умело красться, тело умело подбирать оружие, тело знало, как держать кочергу так, чтобы удар пришёлся с максимальной силой. А голова при этом была совершенно пустой и только наблюдала за происходящим с растущим недоумением, как зритель в кинотеатре, которого случайно показали на экране.

За поворотом был зал — большой, с длинным перевёрнутым столом и осколками посуды на полу. Среди осколков валялась серебряная вилка с двумя погнутыми зубцами, и я почему-то запомнил именно её, хотя мозгу в тот момент стоило бы запоминать вещи поважнее, вроде двух вооружённых мужиков, которые стояли посреди зала над ещё одним телом.

Мужики были крепкие, в тёмной практичной одежде без знаков различия. У одного — короткий меч с бурым от крови клинком, у второго — нож, а за спиной арбалет. Тело на полу ещё хрипело, и тот, что с ножом, присел рядом — спокойно, не торопясь, как садовник, который решил подрезать розовый куст, — и одним привычным движением полоснул по горлу. Хрип оборвался.

— Всё? — спросил тот, что с мечом, и голос у него был скучающий, усталый, как у грузчика, который весь день таскал мебель и хочет уже домой.

— Вроде все. Наследника не нашли.

— Хрен с ним. Если не сдох в огне — сдохнет снаружи. Пацан, E-ранг, куда он денется. Валим, а то крыша скоро ёбнется.

Из всего сказанного я понял примерно две трети. «Наследник» — видимо, я, других кандидатов тут не наблюдалось. «Пацан» — тоже я, наверное, хотя без зеркала проверить не мог. «E-ранг» — вот это было новое слово, и что оно означает, я не знал, но по тону наёмника понял, что ничего хорошего. Что-то вроде «слабак» или «мелочь, не стоит внимания». Ну-ну.

А тот, что с мечом, повернулся к выходу, подставив мне спину — широкую, незащищённую, в трёх метрах, — и тело среагировало раньше, чем голова успела хоть что-то подумать.

Три шага по осколкам — ни один не хрустнул, и это меня поразило уже потом, задним числом, когда я стоял над двумя телами и пытался понять, что произошло, — а в тот момент я просто шёл, замахивался и бил. Кочерга в висок. Звук получился глухой, тяжёлый, как если уронить мешок с мокрым песком на бетон. Мужик рухнул лицом вниз, не охнув, и меч его звякнул о камень, откатился к стене.

Второй обернулся быстро — профессионал, рефлексы, рука уже летела к ножу, — но я стоял на полшага ближе, чем он рассчитывал. Кочерга — тычок загнутым концом в горло, чуть ниже кадыка, в ямку между ключицами. Хрящ хрустнул, мужик захрипел, согнулся, обеими руками схватился за шею, и я добавил сбоку, в висок, стараясь не убить, хотя, если честно, в тот момент меня больше волновала не его жизнь, а то, что от сильного удара кочерга может согнуться, а она мне ещё может пригодиться.

Оба лежали на полу. Первый — без сознания, может, с трещиной в черепе. Второй хрипел, но дышал. Живы.

Я стоял над ними с кочергой в руках, и руки тряслись. Мелко, противно, и я знал, что это адреналин, а не страх, и знал это так же уверенно, как знал, куда бить и как держать оружие, — то есть ниоткуда, из пустоты, из той части меня, которая помнила то, чего не помнила голова. Два вооружённых мужика, профессиональные наёмники, и я их уложил секунд за пять. Кочергой. Не помня собственного имени.

Кем я, блядь, был?

Вопрос повис в воздухе и остался без ответа, потому что потолок над головой трещал совсем уж нехорошо, и заниматься самоанализом в горящем здании было бы глупо даже для человека без памяти.

Я обыскал обоих, и руки делали это сами — карманы, пояс, за голенищем, подкладка — быстро и привычно, как будто обыскивать бессознательных людей было для меня профессиональной рутиной. У первого нашёлся кошель с двадцатью золотыми монетами незнакомой чеканки, хороший нож с кожаной рукоятью и записка, сложенная вчетверо. Золотые монеты весили граммов по восемь каждая. Я быстро прикинул их покупательскую способность: если золото ценится везде одинаково, этой суммы должно хватить на проезд в поезде, покупку простой неброской одежды на вокзале (чтобы сменить обгоревший мундир) и базовый сухпаек на пару недель. Это был мой стартовый капитал, и тратить его следовало предельно прагматично.

Почерк на записке был ровный, уверенный, с нажимом — не наёмник писал, кто-то образованный, привыкший отдавать распоряжения. «Наследника — живым или мёртвым. Остальных — зачистить. Дом — сжечь.» Без подписи, без печати. Бумага хорошая, плотная, гладкая, не из дешёвых. У второго наемника ничего интересного не оказалось — фляга, сухари, медная мелочь.

Записку я сунул за пазуху, золото в карман, нож за пояс. Короткий меч первого наёмника тоже прихватил — тяжёлый, грубый, но лучше, чем кочерга. Хотя кочергу бросать было жалко, она мне уже нравилась. Пришлось, впрочем, — не тащить же на себе весь арсенал.

Огонь подбирался к залу, и задерживаться не стоило. Я побежал к выходу, стараясь не смотреть по сторонам, но всё равно видел — тела, много, в коридорах, на лестницах, у дверей. Слуги, все в ливреях с медведем. Кто зарублен, кто застрелен. Одна женщина лежала у лестницы, прижимая к себе что-то маленькое, завёрнутое в одеяло, и я отвернулся, потому что смотреть на это не хотел, а думать об этом — тем более.

Входная дверь — массивная, дубовая, обитая железом — уже обуглилась и еле держалась на петлях. Я пнул её каблуком в район замка, дерево треснуло, и дверь вылетела наружу, грохнувшись на каменные ступени с таким звуком, будто обвалился книжный шкаф.

Свежий воздух ударил в лёгкие, и минуты две я стоял на крыльце, согнувшись пополам, и выкашливал из себя чёрную дрянь. Глаза слезились, в носу было столько сажи, что я бы, наверное, ещё неделю сморкался чёрным.

Отдышавшись, я наконец огляделся нормально, и картина, которую увидел, была из что хочется забыть, — хотя мне-то забывать было нечего, у меня и так всё забыто.

Двор — большой, мощёный камнем, с колодцем посередине. Справа конюшня горела уже вовсю, и жар от неё шёл такой, что даже на расстоянии двадцати метров чувствовалось. Лошадей внутри, к счастью, не было — или их увели до пожара, или они сами вырвались, потому что ворота конюшни были распахнуты. Слева — пристройка, тоже горит, но лениво, без энтузиазма, будто ей неохота. Позади — главный дом, тот самый, из которого я только что вылез, полыхал так, что стоять спиной к нему было физически неприятно, жар пробивал даже через мундир. А ворота — кованые, массивные, на каменных столбах — были распахнуты настежь, и за ними темнела дорога, лес, и беззвёздное ночное небо.

На мощёном дворе лежали ещё тела — пятеро, в чём-то вроде лёгкой кожаной брони, с оружием. Охрана. Была охрана. Наёмники поработали и здесь, причём быстро — тела лежали кучно, у ворот, их, похоже, сняли первыми, чтобы не мешали.

Я стоял посреди всего этого и ждал, что накроет. Горе, шок, отчаяние — хоть что-то. Мой дом, наверное. Мои люди, наверное. Моя жизнь, которую я не помню, горит прямо за спиной, и вот-вот догорит окончательно. Самое время для душераздирающей сцены, когда герой падает на колени и кричит «нет» в ночное небо.

Ничего. Пусто и тихо. Как в выгоревшей печке. Трудно горевать о том, чего не помнишь. Нельзя потерять то, чего у тебя нет. Философия получалась дрянная, но зато честная.

Единственное, что шевелилось внутри, — злость. Не горячая, не бешеная, не та, от которой хочется орать и бить кулаком в стену. Тихая, деловитая, рабочая, как гудение мотора на холостых оборотах. Кто-то написал записку. Кто-то заплатил наёмникам. Кто-то решил, что этих людей — старика в ливрее, женщину с мукой на руках, охранников у ворот — можно зачистить, как мусор. Спокойно решил, аккуратным почерком на хорошей бумаге.

Ладно. Я этого «кого-то» запомню. Когда-нибудь мы встретимся, и тогда посмотрим, кто кого зачистит. А пока — надо выжить, и для этого надо уйти отсюда, потому что наёмники могут вернуться проверить работу, и встречать их мне не хотелось.

Но сначала — подвал. Если это мой дом, а судя по всему, мой, то где-то тут должно быть что-то полезное. Документы, оружие, деньги. Что-то, что объяснит, кто я такой и за что меня убивают. В больших домах всегда есть подвал с тайником, и я откуда-то это знал так же уверенно, как знал, куда бить кочергой, — из той же загадочной пустоты, которая заменяла мне память.

Возвращаться в горящее здание было, мягко говоря, не лучшей идеей, и я это прекрасно понимал. Но ноги уже несли меня к выбитой двери, и спорить с ними я не стал — опыт последних десяти минут показал, что мои ноги и руки разбираются в ситуации лучше, чем моя голова.

Жар внутри стал сильнее, я обмотал лицо рукавом и побежал. Через холл — балка рухнула за спиной, обдав искрами, одна прожгла мундир на плече, я даже не заметил, — к лестнице вниз. Каменная, узкая, винтовая, огонь сюда не добрался, и я впервые за это утро выдохнул нормально.

Подвал был тёмный, прохладный и пах сыростью, вином и пылью. Бочки вдоль стен, ящики, какой-то хлам — всё покрыто тонким слоем пыли, значит, сюда нечасто заходили. И дверь — тяжёлая, железная, с серьёзным замком. Не от крыс такую ставят.

Ключа у меня не было, у наёмников тоже не было, и я уже прикидывал, можно ли выбить замок рукоятью меча, когда посмотрел вниз. У двери лежал старик — слуга, в той же ливрее с медведем, с раной в животе. Его не зарезали — ударили, скорее всего мечом, и он истёк кровью, но не сразу. Он полз. От лестницы до двери — метров пять, и весь пол был в бурых разводах, как будто кто-то тащил мокрую тряпку. Полз, зажимая рану одной рукой, а в другой сжимал ключ. Тяжёлый, железный, с фигурной бородкой. Не дополз метра полтора, и умер тут, на каменном полу, в темноте и тишине, пока наверху горел его дом и убивали его людей.

Я присел, разжал мёртвые пальцы — холодные, жёсткие, окоченение уже началось, значит, умер часа три-четыре назад — и забрал ключ. На головке был герб: медведь на задних лапах, с секирой в лапах. Тот же, что на ливреях.

Медведев. Фамилия? Моя фамилия?

Дверь открылась легко, петли смазаны, замок ухоженный — кто-то за этим следил. За дверью — маленькая комната, каменные стены, сухо. Тайник. На каменном постаменте посередине лежали три предмета, и я подумал, что это похоже на алтарь в церкви, только вместо свечей и икон — шкатулка, меч и медальон.

Шкатулка — дерево, обитое железными полосами, с тем же медведем на крышке. Открыл — бумаги, свёрнутые в трубочки, перевязанные лентами. Грамоты? Документы? Потом разберусь. И поверх бумаг — перстень. Массивный, золотой, с медведем. Старый, потемневший, но герб чёткий.

Меч — вот это было серьёзно. Я вытащил его из ножен и сразу почувствовал разницу с наёмничьей железкой. Лёгкий, идеально сбалансированный, клинок чуть изогнут, и на стали — руны. Тускло-красные, едва заметные, но я их чувствовал не глазами, а чем-то другим, каким-то шестым чувством, которого у меня, по идее, быть не должно. Они гудели, тихо, на грани слышимости, как провода под напряжением.

Медальон — серебряный, на тонкой цепочке, и вот он меня озадачил, потому что герб на нём был другой. Не медведь. Переплетённые ветви, а в центре — камень, зеленоватый, тусклый. Чужой герб в семейном тайнике. Чей? Матери, может быть?

Я повесил медальон на шею, меч — на пояс вместо наёмничьего, шкатулку сунул в холщовую сумку, которую нашёл тут же, в углу. И надел перстень — на средний палец правой руки, машинально, не думая.

В голове раздался голос, и я чуть не впечатался затылком в потолок.

Нет, серьёзно. Я дёрнулся так, что колени подогнулись, выхватил меч и крутанулся на месте, готовый рубить всё, что движется. В подвале никого не было. Мертвец у двери, бочки, пыль. Никого.

«Ты чего скачешь, дурень? Убери железо и слушай, пока нас тут не завалило.»

Голос шёл не снаружи — изнутри. Из головы, или из перстня, или из того места, где одно переходит в другое. Старческий, хриплый, раздражённый, как у деда, которого разбудили в три часа ночи и заставили разговаривать с идиотом.

— Кто ты? — спросил я вслух, и мой собственный голос показался мне незнакомым. Молодой, хриплый от дыма, и почему-то спокойный, хотя я только что чуть не зарубил мечом пустоту.

«Пётр Алексеевич Медведев, твой прадед. Ну, то, что от него осталось — фрагмент сознания в родовом перстне. Фамильная традиция, не все маги могут, только сильные. Я мог. Вот и торчу тут уже восемьдесят лет. Темно, скучно, собеседников ноль, и единственное развлечение — слушать, что снаружи творится. А снаружи, судя по тому, что я слышу последние часы, полный пиздец. Я угадал?»

Говорящий перстень с мёртвым прадедом внутри. Ладно. Горящий дом, трупы, наёмники, потеря памяти, а теперь ещё и говорящий перстень. Мой день становился всё интереснее.

— Угадал, — сказал я. — Дом горит, все мертвы, я ничего не помню. Расскажи мне, кто я.

Пауза. Короткая, но я её заметил — Дед (буду звать его Дед, «прадед» каждый раз выговаривать — язык сломаешь) на секунду замолчал, и в этой секунде было что-то похожее на растерянность, хотя, может, мне показалось.

«Не помнишь? Совсем? Как тебя зовут, помнишь?»

— Нет.

«Хм. Ладно, потом разберёмся, сейчас не до того. Ты — Игорь Дмитриевич Медведев, граф. Тебе девятнадцать. Это — родовое поместье Медведевых, вернее, было. Отец — граф Дмитрий Сергеевич, мать — Елизавета. Братьев-сестёр нет.» Ещё одна пауза, и голос стал чуть тише. «Если наверху всё так, как я слышал, мальчик, ты, скорее всего, последний.»

Последний Медведев. Граф без графства. Наследник пепелища. Красивые слова, которые ничего для меня не значили, потому что я не помнил ни Дмитрия Сергеевича, ни Елизавету, ни этот дом, ни себя самого. Как будто мне зачитали чужую анкету.

— Кто это сделал?

«Не знаю. Хотел бы знать — не знаю. У Медведевых хватало врагов, но вырезать целое поместье — это не сосед-барон из-за межевого спора. Это серьёзные люди, серьёзные деньги, серьёзная организация. Уровень — графский род как минимум. А может, и выше.»

— Выше — это кто?

«Князья, герцоги. Четыре герцогских рода в Империи, каждый — считай, государство в государстве. Но это я к слову, не факт, что они, может, кто и попроще. Разберёмся потом, а сейчас — выбираться надо, пока нас тут не похоронило.»

— Куда выбираться?

«Академия. Императорская Академия магии, Петербург. По имперскому закону любой аристократ имеет право на обучение, даже нищий граф без гроша. Главное — на территории Академии неприкосновенность, убить студента — государственная измена. Даже герцог не рискнёт.»

Магия, Академия, Империя, герцоги, государственная измена. Информация сыпалась, как из дырявого мешка, и я ловил от силы половину, а вторая пролетала мимо. Но главное уловил: есть место, где безопасно. Петербург. Академия. Добраться — и можно дышать.

«Ближайший город — Каменка, километров двадцать на север. Там вокзал, поезд до Петербурга — часов восемь. Деньги есть?»

— Двадцать золотых. С наёмников снял.

«Хватит на билет и пожрать. Не шикуя. Ну, тебе не привыкать будет, ты и раньше… хотя нет, раньше-то ты как раз привык, что всё есть.» Дед осёкся и хмыкнул. «Ладно, неважно. Двигай наверх и на север. К утру надо быть в Каменке.»

Я подхватил сумку, проверил меч в ножнах и побежал вверх по лестнице. В холле уже было не продохнуть, огонь сожрал всю деревянную обшивку и подбирался к каменным стенам — не то чтобы камень мог гореть, но раствор между камнями трескался от жара, и кладка начинала сыпаться. Я проскочил через холл в три прыжка, выскочил на крыльцо и отбежал подальше от дома.

Стоял, дышал, смотрел, как горит поместье Медведевых. Моё поместье, если верить Деду. Огонь добрался до башенки на крыше, она вспыхнула, постояла секунду, как гигантская свеча, и рухнула внутрь, подняв столб искр, который взлетел выше деревьев. Красиво, если не думать о том, что внутри остались люди, которых я не смог вытащить, потому что не знал, что они там, а если бы и знал — не успел бы.

«Мальчик. Ты другой,» — в голосе Деда прорезался холод. — «Я слышал, как ты рос. Тихий, книжки любил. А сейчас ты двух вооруженных мужиков уложил и обыскал, как мародер. Что с тобой случилось?»

В ту же секунду золотой перстень резко сжался, впиваясь в кожу. Из кольца в мои каналы маны хлынул ледяной сканирующий поток, направляясь прямо к магическому очагу.

«Кто ты, тварь?» — зарычал Дед в моем разуме. — «Демон? Отвечай, или я выжгу твой очаг!»

Я сжал волю в кулак, стабилизируя дыхание. Разум ликвидатора работал четко даже под болью.

«Уймись,» — мысленно отрезал я. — «Огонь Медведевых во мне, сам видел. Пожар выжег все лишнее. Хочешь, чтобы род прервался здесь, в лесу? Или поможешь мне выжить?»

Ледяное давление медленно ослабло. Кольцо вернулось в исходное состояние.

«Хм… мана действительно чиста, без скверны,» — проворчал Дед, хотя в его голосе всё еще сквозило подозрение. — «Но характер у тебя стал стальной, мальчик. Ладно. Будем считать это шоковой перестройкой личности. Но я за тобой наблюдаю.»

— Наблюдай, сколько влезет, Дед. А сейчас нам нужно уходить. Двадцать километров до Каменки сами себя не пройдут. Нам нужны мои ноги, а не мои мозги.

«Хм,» — сказал Дед, и в этом «хм» было столько скепсиса, сколько не поместилось бы в целую лекцию. Но давить не стал. Умный старик. Был. Есть. Как правильно говорить про сознание в перстне — я так и не разобрался.

Я нашёл у ворот целую сумку — холщовую, крепкую, видимо, кто-то из охранников оставил, — переложил в неё шкатулку, закинул на плечо и пошёл по дороге. На север, если верить Деду. Луна пряталась за облаками, но дорога была светлая, утоптанная, и идти было нетрудно.

Минут пятнадцать шли молча — я ногами, Дед в голове. Лес стоял стеной по обе стороны, чёрный, тихий, без птиц и без ветра. Пахло хвоей, сырой землёй и — если принюхаться — дымом, который я принёс с собой на одежде. За спиной, над деревьями, стояло оранжевое зарево пожара. Постепенно тускнело.

Я думал. Вернее, пытался думать, но мысли разбегались, как тараканы. Граф Медведев, девятнадцать лет, сирота. Маг, видимо, раз есть Академия магии и Дед упомянул какие-то ранги. E-ранг — так сказал наёмник, и по тону было понятно, что это ниже плинтуса. И ещё — я умею убивать людей кочергой. Ценный навык. В резюме не впишешь, но жить помогает.

«Ты чего притих? — не выдержал Дед. — Задумался или уснул на ходу?»

— Думаю. E-ранг — это что?

«Это значит, что ты в самом низу. Шкала — от F до S+. F — обыватели, без магии вообще. E — пробуждённый, базовые заклинания, толку с гулькин нос. D — адепт, уже можно воевать. C — мастер, серьёзный боец. B — эксперт, элита. A — главы сильных родов. S — единицы в поколении. S+ — легенды, их на весь мир штук пять, может, семь. Вот ты — E. Самый низ. Одна ступенька от обывателя.»

— Обнадёживает.

«Не кисни. E — это старт. У тебя есть источник — внутренний резервуар маны, — и он будет расти. Тренировки, зелья, бои — через пару лет будешь D, а там уже…»

— Источник, — повторил я, потому что слово зацепилось за что-то внутри. Не за память — за ощущение. Я прислушался к себе, и не ушами, а как-то иначе, глубже, как будто пытался услышать собственное сердцебиение, только не сердце, а что-то рядом. И почувствовал. В груди, чуть левее центра, что-то тёплое, маленькое, живое. Как уголёк, который ещё не погас. Источник. Мой источник маны, что бы это ни значило.

Я поднял руку — просто так, не думая, инстинктивно, — и из ладони вырвался огонь. Маленький, красный, размером с кулак. Подержался секунды три, мигнул и погас, а в груди стало чуть прохладнее, как будто уголёк потускнел. Я посмотрел на свою ладонь — нормальная ладонь, никаких ожогов, даже не горячая — и подумал, что вот сейчас, наверное, должно было быть «ух ты, я маг, как круто», но вместо этого было просто «ладно, ещё одна странность в коллекцию».

«О! — Дед аж оживился, и в его голосе впервые за весь разговор появилось что-то похожее на тепло. — Огонь Медведевых. Фамильный дар, красное пламя. Ничего уникального, стандартная стихия, но наше, родное. Слабенький пока, E-ранг всё-таки, но ты тренируйся каждый день, хотя бы по полчаса, и через пару месяцев…»

Дед говорил ещё что-то про контроль и плетения, но я уже не слушал, потому что увидел кое-что, от чего мозг, который последний час исправно работал в режиме «всё нормально, мы справляемся», вдруг споткнулся и завис.

В красном пламени, за долю секунды до того, как оно погасло, мелькнула искра. Зелёная. Не красная, не оранжевая, не жёлтая — зелёная, яркая, чистая, как свет сквозь бутылочное стекло. Вспыхнула и пропала.

И медальон на груди — тот самый, с чужим гербом, не медведевским, — стал тёплым. Отчётливо, ощутимо тёплым, хотя секунду назад был холодным, как и положено серебру на ночном воздухе.

Дед не заметил. Он слышит, но не видит, — сам говорил. Зелёную искру он увидеть не мог. И тепло чужого медальона почувствовать тоже не мог.

Я промолчал. Не стал спрашивать, не стал рассказывать. Что-то внутри — не память, не знание, а что-то глубже, какой-то инстинкт, из той же загадочной пустоты, что научила меня бить кочергой и красться по коридорам, — сказало: молчи. Пока не разберёшься — молчи. Даже говорящему перстню.

Особенно говорящему перстню.

«…и через пару месяцев будешь стабильно держать пламя. Мальчик? Ты слушаешь вообще?»

— Слушаю, Дед. Тренироваться каждый день. Понял.

«Врёшь ведь. Не слушал. Ну да ладно, молодёжь, что с вас взять. Шагай быстрее, до Каменки ещё часа три, если не будешь плестись, как дохлая кляча.»

— Это ты мне говоришь? Ты, который восемьдесят лет в кольце сидит и ни разу ногами не ходил?

«Я сижу с достоинством. А ты плетёшься. Разница, мальчик. Существенная разница.»

Я хмыкнул. Первый раз за эту ночь — что-то похожее на улыбку. Ворчливый мертвец в перстне, который считает себя экспертом по ходьбе, хотя у него нет ног. Мог быть и хуже попутчик.

Шорох из кустов оборвал наш содержательный диалог. Я остановился, и рука легла на меч сама, без команды — уже привычно, как будто так и должно быть.

«Степные крысы, — Дед, спокойно. — E-ранговые твари. Мелочь, размером с собаку, зубы острые, но для мага не угроза. Ну, для нормального мага.»

— Спасибо за веру в меня, Дед.

Три штуки выползли из кустов — здоровые, с хорошую овчарку, лысые, серо-розовые, с длинными жёлтыми зубами и голыми хвостами, похожими на дождевых червей-переростков. Мерзкие создания, хотя, может, у них богатый внутренний мир и они пишут стихи по вечерам. Смотрели на меня, принюхивались — кровь, я весь в крови, своей и чужой, для них я, наверное, пахну как праздничный ужин.

Первая бросилась, и я рубанул наискось, не думая, и артефактный меч прошёл через тварь так легко, что я даже не почувствовал сопротивления, как через мокрую глину. Руны на клинке вспыхнули красным, по лезвию прошла волна жара, и крыса развалилась на две дымящиеся половины. Две оставшиеся посмотрели на останки подруги, потом на меня, потом друг на друга — и нырнули обратно в кусты. Умные звери.

«Руны среагировали на кровь Медведевых, — пояснил Дед. — Меч тебя признал. Хороший клинок, D-ранговый артефакт, твой отец его берёг. Цени, мальчик, это единственная ценная вещь, которая у тебя осталась.»

— А ты?

«А я — бесценный. Это разные вещи.»

Я убрал меч, стряхнув с него кровь — руны погасли, но клинок ещё чуть вибрировал, довольно, как сытый кот, — и пошёл дальше. Крыса догорала на дороге, воняя палёной шерстью и чем-то химическим.

Дорога, лес, луна за облаками. Двадцать километров до Каменки, восемь часов поездом до Петербурга. Пустая голова, полные карманы чужого золота, артефактный меч на поясе и ворчливый прадед в перстне.

И зелёная искра, которая стояла перед глазами и не гасла.

Я пока не знал, что она значит. Но я узнаю.

А потом я найду того, кто написал записку. И мы с ним поговорим.

До Каменки я добрался к рассвету. Серый, закопченный промышленный городок встретил меня свистками паровых заводов и запахом дешевого угля. Железнодорожный вокзал бурлил толпой рабочих и мелких торговцев.

Первым делом я направился к кассам. Билет в третий класс до Санкт-Петербурга обошелся мне в два золотых рубля и сорок копеек медью — так я впервые познакомился с местной финансовой системой. На оставшуюся медь в привокзальном газетном киоске я купил потрепанный школьный географический атлас Российской Империи и свежий выпуск «Петербургского вестника». Требовалось немедленно собрать данные о территории. Мне нужно было легализовать свои действия и понять правила этого мира.

Восемь часов в грязном, вибрирующем вагоне третьего класса пролетели незаметно. Спрятав обгоревший мундир под старым дорожным плащом, который я дешево выменял на вокзале у какого-то бродяги за пару серебряных монет, я забился в угол и жадно впитывал информацию.

Атлас и газеты дали мне базовую картину.

Мир, в котором я очутился, застыл в состоянии вечной оборонной войны. Огромная Великая Стена длиной в тысячи верст защищала западную границу Российской Империи от орд Бездны, стерших с лица земли всю Европу. Смертельные активные Разломы полыхали в Индии, Южной Америке и Африке, вынуждая другие державы — вроде китайской династии Цинь — держать колоссальные фронты в Гималаях.

Правили империей Романовы, опираясь на дворянские роды и четыре великих Герцогства. Одно из них — Герцогство Черновых — держало монополию на очистку магических ядер Бездны, критически необходимых для работы паро-магических машин и големов.

Я закрыл атлас, когда поезд уже подкатывал к перрону Санкт-Петербурга. Картинка сложилась. Я — нищий наследник уничтоженного рода Медведевых. Вокруг — чужой, опасный мир, где правит сила и магия. Но теперь у меня была карта этой местности, и я знал, куда двигаться дальше.

Глава 2. Академия

Глава 2. Академия

Канцелярия Императорской Академии магии располагалась на втором этаже главного корпуса и представляла собой длинную комнату с высокими потолками, рядом конторок за деревянным барьером и очередью из одного человека, то есть меня. Видимо, основной поток студентов давно схлынул — учебный год начался две недели назад, как я выяснил из объявления на стене, — и канцелярия пребывала в том блаженном состоянии полусна, в котором любое бюрократическое учреждение чувствует себя лучше всего.

За ближайшей конторкой сидел мужичок лет пятидесяти, лысый, в очках, с таким выражением лица, будто он лично оскорблён тем, что кто-то посмел нарушить его покой. Перед ним лежала стопка бумаг, чернильница, и тарелка с недоеденным бутербродом, от которого пахло колбасой, и мой желудок, всё ещё недовольный двумя пирожками, издал звук, который в приличном обществе принято игнорировать.

Мужичок поднял глаза, оглядел меня с ног до головы — обгоревший мундир, сажа, меч, холщовая сумка, рана на виске — и его лицо приобрело то специфическое выражение, которое бывает у чиновников, когда к ним приходит человек, создающий проблемы. Не злость, не раздражение, а тихое смирение перед неизбежностью бумажной работы.

— Слушаю, — сказал он таким тоном, каким говорят «уходите».

Я положил перстень на конторку, гербом вверх.

— Граф Медведев. На обучение.

Мужичок посмотрел на перстень, потом на меня, потом опять на перстень. Достал тот же монокль с руной, что был у охранника, посмотрел через него, убедился в подлинности, и вздохнул. Вздох был тяжёлый, протяжный, полный боли и страдания, как будто я не на обучение пришёл, а попросил его лично перестроить Академию по моему проекту.

— Документы?

— Сгорели.

— Все?

— Все. Вместе с домом.

Ещё один вздох, ещё тяжелее первого. Мужичок открыл толстый журнал, полистал, нашёл нужную страницу и провёл пальцем по списку.

— Медведев… Медведев… Игорь Дмитриевич, граф, девятнадцать лет, стихия огня, E-ранг. Вы были зачислены по квоте для аристократов в начале семестра, но не явились. Мы отправляли уведомление в поместье.

— Уведомление, видимо, тоже сгорело.

Мужичок посмотрел на меня поверх очков с выражением, которое говорило «мне плевать на ваши пожары, у меня обед остывает», но вслух сказал:

— Опоздание на две недели. Формально — основание для отчисления. Но учитывая обстоятельства… — он покосился на мой обгоревший мундир, — …сделаем исключение. Распишитесь здесь, здесь и здесь.

Я расписался. Почерк оказался незнакомым — размашистый, с острыми углами. Видимо, почерк Игоря Медведева, которым я пользовался, не помня, как научился.

Мужичок выдал мне ключ от комнаты (номер 214, графское крыло, второй этаж), расписание занятий (сложенный вдвое лист, исписанный мелким почерком), и комплект формы — серый мундир с красной окантовкой, на левом рукаве нашивка с гербом Академии, на правом — пустое место, куда, видимо, полагалось пришить герб рода. У него на конторке лежала стопка таких нашивок — орлы, львы, грифоны, — и я подумал, что медведя в этой стопке, скорее всего, нет, потому что Медведевых тут не ждали.

— Занятия начинаются в восемь, — сказал мужичок, уже потеряв ко мне интерес и возвращаясь к бутерброду. — Опоздания не приветствуются. Столовая на первом этаже, завтрак до девяти. Баня и прачечная — в подвале. Вам бы не помешало, — добавил он, выразительно посмотрев на мой мундир.

Я забрал ключ, форму и расписание, и пошёл искать свою комнату, размышляя о том, что бюрократы одинаковы в любом мире, даже в том, который я не помню, и что единственный способ общения с ними — это терпение, потому что убивать их нельзя, а других методов воздействия они не признают.

«Хам, — прокомментировал Дед. — В моё время канцелярские крысы знали своё место. Графу так не отвечают.»

— В твоё время граф приезжал в карете с гербом, а не приходил пешком в обгоревшем тряпье. Не его вина, что я выгляжу как бродяга.

«Это не оправдание. Граф — это граф, хоть в шёлке, хоть в дерюге. Впрочем, ладно. Сейчас не до этикета. Иди мойся, от тебя пахнет так, будто ты ночевал в камине.»

Технически он был недалёк от истины.

Комната 214 оказалась маленькой — кровать, стол, стул, шкаф, и окно с видом на внутренний двор. Всё. Ни ковра, ни картин, ни канделябров. После поместья, которое я не помнил, но которое, судя по размерам коридоров и высоте потолков, было раз в двадцать больше, эта комнатушка должна была показаться клеткой. Мне она показалась раем, потому что в ней была кровать, а я не спал нормально уже больше суток, если не считать четырёх часов в поезде.

Но сначала — баня. Я спустился в подвал, нашёл прачечную, сдал обгоревший мундир (прачка, пожилая женщина с руками, красными от щёлока, посмотрела на него с таким выражением, как будто я принёс ей дохлую кошку, но взяла без комментариев), и пошёл в баню. Баня оказалась пустой — середина дня, все на занятиях, — и я полчаса стоял под горячей водой, которая лилась из медного крана с руной, и смывал с себя сажу, кровь, пот и остатки ночи, которую хотелось забыть, хотя забывать мне было нечего, потому что всё и так забыто.

Горячая вода — это, наверное, одно из лучших изобретений человечества, и мне плевать, магическая она или нет. Я стоял под струёй и чувствовал, как из мышц уходит напряжение, как боль в рёбрах и плече притупляется, как рана на виске перестаёт пульсировать. И впервые за всё время, с того момента, как я очнулся на полу горящего дома, у меня появилась возможность просто подумать. Не на бегу, не между трупами и наёмниками, а спокойно, под горячей водой, в пустой бане.

Итак, что я имею. Имя — Игорь Медведев, граф. Возраст — девятнадцать. Ранг — E, самый низ. Семья — мертва. Дом — сгорел. Деньги — восемнадцать золотых. Имущество — артефактный меч, перстень с Дедом, медальон матери с чужим гербом, шкатулка с документами, которые я ещё не читал. Способности — красное пламя Медведевых (слабое) и зелёная искра (аномальная, нестабильная). Навыки — устранение противника подручными средствами и скрытное перемещение (мышечная память прошлого воплощения).

А ещё — записка «живым или мёртвым» и неясные враги уровня герцогов. Это тот уровень, на котором давят таких, как я, не глядя, как давят комара на стене.

Негусто. Но и не совсем пусто. У меня есть место, где меня нельзя убить. У меня есть время, чтобы стать сильнее. И у меня есть злость — та самая, тихая, рабочая, — которая никуда не делась и не собиралась деваться.

Я вылез из бани, переоделся в форму Академии — серый мундир сел нормально, чуть свободно в плечах, но терпимо, — и посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на меня смотрел молодой парень с мокрыми волосами, в форме студента, с глазами, которые были старше лица. Граф Медведев, E-ранг. Не впечатляет.

«Зато чистый, — утешил Дед. — Это уже прогресс.»

В столовую я пришёл к хвосту обеда — часа в два, когда большинство студентов уже поели и разошлись. Столовая была большая, с длинными деревянными столами и лавками, и пахла тут так, что у меня свело желудок. Каша, мясо, хлеб, что-то жареное. Я взял поднос, набрал всего, до чего дотянулся — каша с мясом, хлеб, кусок пирога, чай, — и сел за ближайший стол. Столы, как я заметил, были негласно разделены по сословиям — у окна, на лучших местах, сидели те, кто побогаче, с дорогими артефактами на пальцах и на шеях, а ближе к кухне — попроще. Я сел посередине, за стол, который был пуст, и мне было плевать на негласную рассадку, потому что я хотел есть так сильно, что готов был сесть на пол, если бы на полу кормили.

Каша оказалась горячей, густой и с большими кусками мяса, и я съел её за три минуты, потому что мой желудок, видимо, решил, что следующий приём пищи может случиться нескоро, и надо запасаться впрок. Пирог был с ягодами, сладкий, рассыпчатый, и я подумал, что если Академия кормит так каждый день, то, может быть, тут не так уж и плохо.

«Не чавкай, — сказал Дед. — Ты граф, а не извозчик.»

Я не чавкал. Но ел быстро, это да. Привычка? Чья привычка? Девятнадцатилетнего графа, который рос в поместье с прислугой, или того, другого, чьи рефлексы жили в моём теле? Того, кто умел убивать и красться, и кто, видимо, привык есть быстро, потому что никогда не знал, когда придётся бросить еду и бежать.

Вопросы без ответов. Коллекция пополняется.

Я доедал пирог, когда за мой стол сел человек. Просто сел, без приглашения, без «можно?» — плюхнулся на лавку напротив с подносом, на котором громоздилась гора еды, которой хватило бы на троих, и начал есть с таким сосредоточенным энтузиазмом, будто его не кормили неделю.

Здоровяк. Это было первое, что бросалось в глаза, потому что не заметить его было невозможно. Метр девяносто пять, не меньше, плечи как у шкафа, руки как лопаты. Рыжеватые волосы, растрёпанные, торчащие во все стороны, как у человека, который не знаком с расчёской и не стремится познакомиться. Круглое лицо, курносый нос, добродушные голубые глаза. Форма на нём сидела так, будто её шили на кого-то на два размера меньше, и швы на плечах натянулись до состояния, близкого к критическому.

Он ел молча, сосредоточенно, и я ел молча, сосредоточенно, и минуты три мы просто сидели друг напротив друга и жевали, как два незнакомых мужика в привокзальном буфете, которым нечего друг другу сказать, но и пересаживаться лень. Потом он поднял глаза, посмотрел на меня, на мой пустой поднос, на мой мундир без родового герба на рукаве, и сказал:

— Новенький?

— Угу.

— Поздно заехал. Семестр две недели как начался.

— Были обстоятельства.

Он кивнул, не спрашивая, какие именно обстоятельства, что мне понравилось, потому что объяснять про горящее поместье и мёртвую семью за обедом не хотелось. Помолчал, дожевал кусок мяса размером с мой кулак, запил чаем и протянул руку через стол. Рука была огромная, мозолистая, с обломанными ногтями, и я пожал её, чувствуя хват, от которого у нормального человека захрустели бы пальцы. Мои не захрустели, хотя было близко.

— Борис Каменев. Барон. Ну, то есть сын барона. Баронство у нас маленькое, на окраине, доход — слёзы. Я тут на полуказённом, если честно.

— Игорь Медведев. Граф.

Борис поднял брови. Не от уважения к титулу — скорее от удивления, потому что графы, видимо, обычно не сидели за этим столом, не ели казённую кашу и не выглядели так, будто их только что вытащили из мусорного бака.

— Граф? А чего без герба? — он кивнул на мой пустой рукав.

— Нашивку не дали. Видимо, Медведевых тут не ждали.

— Медведевы… — Борис нахмурился, и было видно, что он пытается что-то вспомнить, и процесс этот даётся ему с некоторым трудом, как будто мысли в его большой голове двигались основательно, но не быстро. — Это которые на Приграничье? Графство на границе?

— Они самые.

— А-а, слышал. Ну, то есть не то чтобы слышал, но отец вроде упоминал. Старый род, уважаемый.

— Был уважаемый, — сказал я, и по моему тону Борис, видимо, понял, что тему лучше не развивать, потому что кивнул и вернулся к еде.

Мы посидели ещё минут пять в комфортном молчании — я допивал чай, он доедал третью тарелку каши, — и за это время я успел составить о нём первое впечатление. Простой парень, не дурак, но и не стратег. Из кто думает медленно, но бьёт быстро. Не хитрый, не подлый — это чувствовалось, как чувствуется запах или звук, на каком-то животном уровне. Мои рефлексы, которые я не понимал, но которым доверял, говорили: этот не опасен. Этот — свой. Или может стать своим, если не спугнуть.

«Каменевы, — пробормотал Дед. — Баронский род, мелкий, на окраине. Честные, упрямые, бедные как церковные мыши. Хорошие солдаты, паршивые политики. Этот похож — морда простая, глаза добрые. Можешь ему доверять. Ну, в разумных пределах.»

Я мысленно согласился с Дедом, хотя «разумные пределы» у нас с ним, подозреваю, были разные.

— А ты какой ранг? — спросил я, потому что молчание молчанием, но информация мне была нужна.

— E. Как и ты, наверное?

— Как и я.

— Ну вот, — Борис усмехнулся, и усмешка у него была хорошая, широкая, открытая. — Значит, мы оба на дне. За это надо выпить, но тут не наливают, так что давай чаем.

Мы чокнулись стаканами, и я подумал, что если в этой Академии все такие, как Борис, то, может, тут и правда не так плохо. Но тут же одёрнул себя, потому что «все такие» не бывает нигде, и Дед предупреждал про хищников, и я видел, как за дальним столом сидела компания в мундирах, которые выглядели дороже моего раз в пять, с артефактами на пальцах и на шеях, и смотрели они на окружающих так, как сытые коты смотрят на мышей — не с голодом, а с ленивым превосходством.

Борис перехватил мой взгляд и помрачнел.

— Орлов и компания, — сказал он негромко, и в его голосе появилось что-то, чего раньше не было. Не страх — скорее, привычная неприязнь, как к зубной боли, которая не проходит, но к которой уже приспособился. — Кирилл Орлов, графский сын. Первый курс, как и мы, но ведёт себя так, будто ему Академия принадлежит. Отец — граф Орлов, большие деньги, большие связи. Кирилл — D+ ранг, маг огня, и у него артефактный меч, который стоит больше, чем всё моё баронство вместе с землёй, домом и курицами.

Я посмотрел на Орлова повнимательнее. Красивый мальчик — тёмные волосы, уложенные так тщательно, что на это наверняка уходило полчаса каждое утро, карие глаза с надменным прищуром, атлетичная фигура в мундире, который сидел идеально, как влитой. На пальцах — кольца, три штуки, и каждое фонило магией так, что я чувствовал это даже отсюда, через полстоловой. Артефакты. Дорогие. Подарки папочки, надо полагать.

Рядом с ним сидели ещё четверо, все примерно одного типа — дорогая форма, артефакты, выражения лиц, говорящие «мы тут главные, а вы — мебель». Свита. У каждого школьного хулигана есть свита, и Орлов, судя по всему, от этого правила не отступал.

— Он тебя достаёт? — спросил я Бориса, потому что по его тону было понятно, что «достаёт» — это мягко сказано.

Борис пожал плечами, и в этом жесте было столько привычного смирения, что мне стало тошно. Не от каши — от того, как здоровый, крепкий парень, который мог бы сломать Орлова пополам одной рукой, сидел и пожимал плечами, как будто так и надо.

— Достаёт. Всех достаёт, кто послабее. Но меня — особенно, потому что я барон, и род мелкий, и заступиться некому. Он меня «баронским бычком» называет. При всех. Я терплю, потому что если отвечу — его папаша мою семью раздавит. У нас земли на границе с их владениями, и если Орлов-старший захочет, он может сделать так, что мы потеряем всё. Так что я терплю.

Он сказал это просто, без жалости к себе, как констатацию факта. Небо голубое, вода мокрая, Орлов — мудак, я терплю. Данность.

Я допил чай и поставил стакан на поднос. Борис был из категории удобных жертв. Крепкий, но скованный страхом за семью. Идеальная мишень для паразитов.

«Не лезь, — предупредил Дед, считавший, видимо, изменения моего пульса. — Орловы — сильный род. Ты только пришел. Не лезь.»

Разумный совет. Очень разумный. Я бы послушался, если бы в этот момент Орлов не встал из-за стола, не подошёл к нам — ленивой, развязной походкой человека, который привык, что перед ним расступаются, — и не остановился рядом, глядя на меня сверху вниз с выражением, которое, видимо, должно было означать презрение, но на деле означало только то, что он тренировал это выражение перед зеркалом.

— О, новое лицо, — сказал он, и голос у него был такой же, как выражение лица — отрепетированный, поставленный, с ленцой, которая должна была казаться аристократичной, а казалась просто нахальной. — И сидит с нашим бычком. Что, бычок, друга нашёл наконец? Такого же нищего, как ты?

Борис опустил глаза в тарелку и ничего не сказал. Привычка. Условный рефлекс.

Орлов перевёл взгляд на меня, и я видел, как он считывает информацию — пустой рукав без герба, дешёвая стандартная форма, никаких артефактов, никаких колец. Нищий. Никто. Безопасная мишень.

— И кто ты такой?

Я посмотрел на него снизу вверх. Он стоял, я сидел, и по всем законам физики и психологии он должен был доминировать. Но что-то в моём взгляде его зацепило, потому что он чуть отступил — на полшага, неосознанно, как человек, который потянулся погладить собаку и вдруг увидел, что собака не виляет хвостом.

— Граф Медведев, — сказал я, и ничего больше.

Орлов моргнул. Потом усмехнулся — широко, нагло, с тем удовольствием, которое испытывают мелкие люди, когда находят повод унизить кого-то.

— Медведев? Это которые на Приграничье? Я думал, Медведевы сдохли. — Он оглянулся на свою свиту, которая подтянулась ближе, и те заржали, как по команде. — Видимо, одну крысу вывести не удалось.

Борис напрягся, ожидая моей реакции.

Я промолчал. Лишь зафиксировал в памяти Орлова — лицо, стойку, расположение свиты — и вернулся к чаю.

Орлов ждал реакции. Ждал, что я разозлюсь, или испугаюсь, или начну оправдываться. Не дождался. Постоял ещё секунд пять, и ушёл, бросив через плечо:

— Крыса и бычок. Отличная компания.

Свита заржала. Они ушли.

Борис выдохнул.

— Ты чего молчал? — спросил он, и в голосе было не осуждение, а искреннее непонимание.

— А что я должен был сказать?

— Ну… не знаю. Обычно люди или огрызаются, или извиняются.

— Я не обычные люди, — сказал я, и это было правдой в большем количестве смыслов, чем Борис мог предположить. — И Орлов мне неинтересен. Пока.

«Вот это правильно, — одобрил Дед. — Пока. Ключевое слово.»

Борис посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, и я видел, как в его голубых глазах что-то меняется, как будто он заново складывал обо мне мнение, и новая картинка ему нравилась больше старой.

— Пока, — повторил он задумчиво. — Мне нравится это слово. Знаешь что, Медведев? Пойдём, я покажу тебе Академию. Всё равно занятия уже кончились, а сидеть тут и ждать, пока Орлов вернётся за добавкой, мне неохота.

Я встал, забрал поднос, и мы пошли к выходу. И когда проходили мимо стола Орлова — он уже вернулся на место и о чём-то болтал со свитой, — я не посмотрел в его сторону. Ни разу. Но запомнил, где он сидит, сколько человек в свите, какие артефакты на пальцах, и как он держит чашку — левой рукой, значит, левша, или амбидекстр, а это важно, если дело дойдёт до драки.

А оно дойдёт. Я это знал так же уверенно, как знал, куда бить кочергой и как красться по коридорам. Не сегодня, не завтра, но дойдёт. И когда дойдёт — я буду готов.

Борис вывел меня во внутренний двор и следующий час водил по Академии, рассказывая обо всём подряд с энтузиазмом человека, который наконец нашёл благодарного слушателя и не собирается его отпускать. Двор оказался огромным, с тренировочными площадками, фонтаном посередине, и парой деревьев, которые, по словам Бориса, посадил лично первый ректор двести лет назад и которые с пор выросли до размеров, угрожающих архитектурной целостности ближайшего корпуса.

Тренировочный комплекс — три арены разного размера, полигон для магии (выжженная площадка, обнесённая каменными стенами с рунами поглощения), и тренажёрный зал, в котором, по словам Бориса, можно было найти всё, от гирь до боевых манекенов, которые били в ответ. Данж-симуляторы располагались в подвале, и Борис показал мне дверь — тяжёлую, железную, с рунами, — но внутрь мы не пошли, потому что без преподавателя туда не пускали, а преподаватели в это время дня были заняты тем же, чем и студенты, — пытались дожить до ужина.

Библиотека занимала целое крыло на третьем этаже, и когда мы заглянули внутрь, я на секунду забыл обо всём, потому что книг там было столько, что у меня закружилась голова. Ряды стеллажей, уходящие в полумрак, тысячи корешков, запах старой бумаги и кожаных переплётов. Борис сказал, что есть ещё запретная секция на четвёртом этаже, куда пускают только старшекурсников C-ранга и выше, и я мысленно отметил это, потому что «запретная секция» — это именно то место, где хранится информация, которую мне хотелось бы найти.

— А вот туда не ходи, — Борис показал на дальнее крыло, тёмное, с заколоченными окнами. — Заброшенное крыло. Тридцать лет назад там был пожар, с пор не восстанавливали. Официально — опасно для жизни, обрушение и всё такое. Неофициально — там иногда тренируются те, кто не хочет, чтобы их видели.

Я посмотрел на заброшенное крыло и подумал, что это идеальное место для тайных тренировок. Мне нужно было научиться уверенно контролировать огонь Медведевых и разобраться, что за зеленая искра проскочила в моем пламени в лесу. Подозрения Деда были не на пустом месте, и мне требовался надежный тайник подальше от чужих глаз.

— Понял, — сказал я. — Не хожу.

Борис кивнул, довольный, что его совет приняли к сведению. Он был из тех, кому важно чувствовать себя полезным. Мне это было на руку: такой человек — идеальный информатор и союзник, если его грамотно направить. Мой мозг ликвидатора автоматически переводил любое знакомство в категорию активов.

«Каменев — хороший парень, — проворчал Дед. — Смотри, не подставь его под удар своих проблем.»

Иногда прадед говорил дельные вещи. Подставлять единственный лояльный актив в первый же день было бы глупо.

— Борис, — сказал я, когда мы вернулись во двор после обхода. — Спасибо. За экскурсию. И за компанию.

Он посмотрел на меня с таким удивлением, будто я сказал что-то невероятное, и я понял, что ему редко говорят «спасибо». Здоровяк, баронский сын, «бычок», мальчик для битья — кто будет благодарить мебель?

— Да ладно, — он смутился, и уши у него покраснели, что при его комплекции выглядело почти комично. — Чего там, нормально всё. Слушай, если что — я в комнате 118, баронское крыло, первый этаж. Заходи, если что.

— Зайду.

Мы разошлись, и я пошёл к себе в комнату, думая о том, что за один день приобрёл потенциального друга и гарантированного врага, и что соотношение один к одному — это, наверное, неплохой результат для человека, который утром ещё сидел в поезде.

В комнате я закрыл дверь, сел на кровать, и наконец открыл шкатулку с документами, которую таскал с собой с пожара. Бумаги были старые, пожелтевшие, перевязанные лентами. Грамоты на землю, долговые расписки, какие-то письма. Большая часть — бесполезна, потому что земли, скорее всего, уже не мои, а долги — не мои тем более. Но одно письмо зацепило взгляд, потому что оно лежало отдельно, в запечатанном конверте, и печать на конверте была не медведевская. Зелёный воск, и оттиск — переплетённые ветви с камнем в центре. Тот же герб, что на медальоне матери.

Я сломал печать, развернул письмо. Почерк — женский, аккуратный, с мягкими округлыми буквами. Чернила выцвели, но читалось.

«Дмитрий, любимый. Если ты читаешь это, значит, меня больше нет, и я прошу тебя — береги Игоря. Он носит в себе то, что я не смогла ему объяснить, и когда придёт время, пламя проснётся. Не пугайся. Это наследие моего рода, и оно защитит его, если он научится им владеть. Но никто не должен знать. Никто, Дмитрий. Если узнают — придут и за ним. Как пришли за нами. Медальон поможет, когда пламя станет сильнее. Прости, что не сказала раньше. Прости за всё. Твоя Елизавета.»

Я прочитал письмо дважды. Потом трижды. Потом сложил и убрал обратно в конверт.

Пламя проснётся. Зелёная искра. Наследие рода матери. «Если узнают — придут и за ним. Как пришли за нами.»

Мать знала. Мать ждала. И мать умерла, не успев рассказать.

Медальон на груди был тёплым.

«Мальчик? — Дед, осторожно. — Ты притих. Что-то нашёл?»

— Письмо от матери, — сказал я. — Она пишет отцу, чтобы он берёг меня. И что… что у меня есть наследие её рода. Но подробностей нет.

Это была полуправда. Подробности были — «пламя проснётся», «никто не должен знать», «как пришли за нами». Но рассказывать это Деду я не стал. Не потому что не доверял, а потому что мать написала «никто». И пока я не пойму, что происходит, «никто» означает «никто», включая мёртвых прадедов в перстнях.

«Елизавета, — сухо отозвался Дед. — Сильный маг. Она многое скрывала, даже от Дмитрия.»

Я убрал шкатулку в тайник под половицей, который успел оборудовать за десять минут. Завтра — первый день занятий. Новые люди, новые правила.

Внутри меня спало зелёное пламя — наследие уничтоженного рода. Если кто-то об этом узнает, за мной придут. Значит, никто не узнает.

Укладываясь на жесткую кровать в общежитии, я провёл пальцами по внутренней стороне дверцы шкафа. Под слоем лака скрывалась свежая царапина — руническая метка слежения. За этой комнатой наблюдали ещё до моего заселения. Что ж. Тем интереснее.

— Спокойной ночи, Дед.

«Спи, граф. Завтра твоя жизнь станет ещё сложнее.»

Глава 3

Глава 3. Первый день

Утро началось с того, что я проснулся за секунду до рассвета, как по будильнику, хотя никакого будильника у меня не было, и я понятия не имел, откуда моё тело знает, что пора вставать, когда за окном ещё серо и фонари во дворе ещё горят. Ещё одна привычка из той жизни, которую я не помнил, — просыпаться рано, сразу, без раскачки, с ясной головой и готовностью действовать. Нормальные девятнадцатилетние парни, насколько я мог судить по Борису, который вчера за ужином пожаловался, что его каждое утро «из кровати приходится выковыривать ломом», спали до последнего и просыпались с выражением лица, которое говорило, что мир несправедлив и утро — худшее его изобретение.

Я сел на кровати, прислушался к себе. Тело болело — рёбра, плечо, рана на виске ныла, — но терпимо, вчерашний горячий душ и сон на нормальной кровати сделали своё дело. Источник в груди — тот маленький уголёк, который я обнаружил вчера ночью, — тлел ровно, спокойно, и мне показалось, что за ночь он стал чуть ярче, хотя, может, я себе льстил.

«Доброе утро, мальчик. Или не доброе, судя по тому, как ты кряхтишь. Ты кряхтишь, как я в свои сто лет, а тебе девятнадцать. Позорище.»

— Доброе утро, Дед. Я тебя тоже люблю.

«Не ёрничай. Завтрак до девяти, занятия в восемь. Тебе нужно быть в столовой к семи, чтобы успеть поесть нормально, а не запихивать в себя кашу на бегу. Голодный маг — мёртвый маг, это я тебе как бывший A-ранг говорю.»

Я умылся, оделся в форму, пристегнул меч — в Академии, как выяснилось, ношение личного оружия было разрешено, что говорило либо о высоком уровне доверия к студентам, либо о том, что отбирать оружие у молодых магов — себе дороже, — и спустился в столовую.

Борис уже был там, что меня удивило, учитывая его вчерашние жалобы на утренний подъём. Впрочем, удивление прошло быстро, когда я увидел, что перед ним стояли три тарелки каши, гора хлеба, и кувшин молока, и он поглощал всё это с таким сосредоточенным усердием, будто готовился к зимней спячке. Видимо, для Бориса еда была достаточной мотивацией, чтобы победить лень.

— Утро, — сказал он, не отрываясь от каши.

— Утро. Ты всегда столько ешь?

— Это мало. Обычно четыре тарелки, но сегодня овсянка, а я овсянку не очень.

Я сел напротив, взял себе кашу с мясом, хлеб и чай, и мы какое-то время молча ели, и это было хорошо, потому что молчание с Борисом было комфортным, без напряжения и без необходимости его заполнять. Есть люди, рядом с которыми тишина — это пытка, и есть люди, рядом с которыми тишина — это просто тишина. Борис был из вторых, и я это ценил.

Столовая постепенно заполнялась, и я наблюдал, потому что наблюдать — это, видимо, ещё одна привычка из моей несуществующей прошлой жизни. Студенты — человек двести, может больше, разного возраста, от моих ровесников до парней и девушек лет двадцати пяти. Форма одинаковая, но по деталям можно было определить, кто есть кто: у аристократов — родовые гербы на рукавах, артефакты, дорогая обувь; у безродных — стандартная форма без украшений, обувь казённая, выражения лиц более голодные. Между ними — бароны, вроде Бориса, которые занимали промежуточное положение и старались не отсвечивать.

Орлов появился минут через двадцать, со свитой, и прошёл к своему столу у окна, не удостоив нас взглядом. Мне это было на руку — чем дольше он меня не замечает, тем больше у меня времени подготовиться. К чему подготовиться — вопрос, на который у меня пока не было ответа, но я предпочитал иметь время и не знать, зачем оно мне, чем не иметь времени и точно знать, что оно мне нужно.

«Философ, — прокомментировал Дед. — В моё время графы не философствовали, а действовали.»

— В твоё время графы поджигали конюшни спьяну. Не уверен, что это лучше.

«Это был один раз! И я был не пьян, а… эмоционально нестабилен.»

— Дед, ты был в стельку.

«Откуда ты… а, я сам рассказывал. Ладно, замяли.»

Первым занятием по расписанию была теория магии, и проходило оно в аудитории на третьем этаже — большом зале с амфитеатром деревянных скамей, доской, и кафедрой, за которой стоял пожилой мужчина в мантии, которая, видимо, должна была внушать уважение, но на деле выглядела так, будто её не стирали с момента основания Академии. Профессор Дроздов, как представил его Борис шёпотом, преподавал теорию магии на первом курсе уже тридцать лет и, судя по выражению его лица, мечтал о пенсии примерно все тридцать.

Я сел на задний ряд, Борис плюхнулся рядом, и лекция началась. Профессор Дроздов говорил монотонно, как метроном, и содержание лекции сводилось к тому, что магия — это управление маной через внутренний источник, что мана бывает разных типов в зависимости от стихии мага, и что контроль над маной достигается через плетения — структурированные потоки энергии, которые маг формирует усилием воли и направляет на создание заклинаний. Всё это я уже примерно знал от Деда, но слушал внимательно, потому что Дед объяснял как ворчливый старик за обедом, а Дроздов — как учебник, и учебник давал систему, которой мне не хватало.

Одна вещь зацепила: Дроздов упомянул, что стихии бывают стандартные — огонь, вода, земля, воздух, свет, тьма — и редкие, которые являются мутациями или комбинациями стандартных. Молния, лёд, металл, яд, и так далее. Редкие стихии, по его словам, встречаются примерно у одного мага из тысячи и обычно наследуются внутри рода. «Если ваш дед метал молнии, есть шанс, что и вы будете метать молнии, хотя природа иногда шутит, и вместо молний получаются искры, от которых максимум можно прикурить,» — сказал Дроздов, и аудитория вяло хохотнула, потому что шутка, видимо, повторялась каждый год.

Зелёное пламя. Редкая стихия? Мутация огня? Или что-то совсем другое? Мать написала «наследие моего рода», значит, это передаётся по крови. Но в списке Дроздова ничего зелёного не было, и я подумал, что либо это настолько редкая штука, что о ней не упоминают на первом курсе, либо о ней не упоминают вообще, потому что род, который ею владел, уничтожен, и информация уничтожена вместе с ним.

«Мальчик, ты опять притих, — заметил Дед. — О чём думаешь?»

О зелёном пламени, Дед. О том, что моя мать была из рода, который вырезали, и что я, возможно, ношу в себе причину, по которой их вырезали. Но тебе я этого не скажу, потому что мать написала «никто», и я намерен держать слово, данное женщине, которую не помню.

— О том, что лекция скучная, — сказал я.

«Терпи. Образование — штука полезная. Я вот в своё время на лекциях спал, а потом двадцать лет жалел.»

Второе занятие было тем, ради чего я, собственно, и пришёл в Академию, хотя узнал об этом только вчера, — практика боевой магии. Проходила она на тренировочной арене, под открытым небом, и вёл её человек, при виде которого у меня что-то шевельнулось внутри, хотя я не мог понять, что именно. Не узнавание — я его никогда не видел. Скорее, уважение. Мгновенное, рефлекторное, как реакция на хищника, который стоит выше тебя в пищевой цепочке.

Профессор Ковалёв. Высокий, худой, жилистый, с лицом, на котором шрамов было больше, чем на разделочной доске в мясной лавке. Седые волосы, коротко стриженные. Глаза — тёмно-карие, цепкие, из что смотрят на тебя и видят не человека, а набор сильных и слабых мест. И левая рука — вернее, то, что от неё осталось: протез, деревянный, с медными шарнирами и рунами по всей длине. Руку он потерял в бою, это было видно по тому, как он двигался — компенсируя, адаптируясь, не жалуясь. Люди, которые потеряли конечность в аварии или по болезни, двигаются иначе, чем те, кто потерял её в бою. Откуда я это знал — всё тот же вопрос без ответа.

Ковалёв стоял посреди арены и смотрел, как тридцать первокурсников рассаживаются по скамьям вокруг, и выражение его лица говорило, что он видел всё это сотни раз и ни разу ему не понравилось.

— Встали, — сказал он, и голос у него был такой, что встали все, включая Орлова, который обычно, по словам Бориса, делал вид, что команды преподавателей его не касаются. Голос Ковалёва не был громким, не был грубым, но в нём была та спокойная, абсолютная уверенность, которая бывает у людей, привыкших, что их слушаются, и знающих, что делать с теми, кто не слушается. — Разбились по парам. Спарринг. Магия разрешена, увечья — нет. Кто покалечит партнёра — будет иметь дело со мной лично. Вопросы?

Вопросов не было. Я встал в пару с Борисом — логично, мы стояли рядом, — но Ковалёв, прошедший вдоль строя и оглядевший каждого, остановился рядом со мной и качнул головой.

— Ты новенький. Медведев?

— Так точно.

Он посмотрел на меня тем самым взглядом — не на человека, а на набор параметров, — и что-то в его глазах изменилось. Не интерес, не удивление, а что-то вроде настороженности, как у собаки, которая учуяла незнакомый запах и не может определить, опасен он или нет.

— Каменев, ты с Рогозиным. Медведев — со мной.

Борис посмотрел на меня с сочувствием, которое, видимо, означало «тебе конец», и отошёл к своему партнёру. Я остался стоять напротив Ковалёва, и вот тут стало интересно, потому что мне предстоял спарринг с бывшим A-ранговым боевым магом, пусть и однoруким, пусть и ослабленным, а я был E-ранг с пустыми карманами и кочергой в резюме.

— Атакуй, — сказал Ковалёв.

Я атаковал. Не магией — магии у меня было на три секунды огня, и тратить её в первом же спарринге было бы глупо. Я атаковал так, как умело моё тело, — быстро, низко, с шагом влево, чтобы зайти со стороны протеза. Кулак в корпус, правой, с вложением всего веса.

Ковалёв ушёл. Легко, без усилия, как будто стоял на льду и просто скользнул в сторону. Мой кулак прошёл мимо, и я по инерции провалился вперёд, и тут же получил толчок в спину — не удар, а именно толчок, ладонью, — и полетел лицом в песок арены. Перекатился, вскочил. Ковалёв стоял на том же месте, рука опущена, лицо спокойное.

— Ещё раз.

Я атаковал снова. На этот раз — обманка корпусом влево, удар правой в голову. Ковалёв снова ушёл, но я ждал этого, и вместо того чтобы провалиться, сменил направление, нырнул вниз и ударил в колено. Попал. Вернее, почти попал — Ковалёв убрал ногу в последний момент, но я видел, как его брови чуть приподнялись. На миллиметр. Для такого лица, как у него, это было эквивалентом того, как нормальный человек роняет челюсть на пол.

— Ещё.

Третья атака, четвёртая, пятая. Каждый раз Ковалёв уходил, но каждый раз мне удавалось подобраться чуть ближе. Не потому что я становился лучше прямо на ходу, а потому что тело адаптировалось, считывало его паттерны — шаг влево при атаке справа, уклон назад при атаке в корпус, — и подстраивалось. Я не думал об этом, не анализировал сознательно, тело делало всё само, а я просто наблюдал изнутри с тем же растущим недоумением, с которым наблюдал, как мои руки обыскивали наёмников в горящем поместье.

На шестой атаке Ковалёв остановил меня жестом.

— Хватит.

Я стоял, тяжело дыша, с песком на лице и на форме. Ковалёв — даже не запыхался. Но смотрел он на меня уже не так, как в начале. Настороженность сменилась чем-то другим, чему я не мог подобрать названия, но что больше всего напоминало интерес хирурга, который обнаружил необычный случай.

— Кто тебя учил? — спросил он.

— Не помню, — сказал я.

Это была ложь, но единственно безопасная. Я не мог признаться однорукому ветерану боевой магии Стены, что мои рефлексы оттачивались годами ликвидаций в другом, куда более технологичном мире. Для него я должен был оставаться несчастным графом Медведевым, потерявшим память при пожаре.

— Не помнишь, — повторил он, и по его тону было ясно, что он мне не верит, но и давить не собирается. Пока. — У тебя рефлексы бойца, а не мага. Маги так не двигаются. Маги стоят на месте и кидают заклинания. Ты — сокращаешь дистанцию, работаешь в ближнем бою, ищешь слабые точки. Это рукопашка. Причём не спортивная, а боевая. Тебя учили убивать, Медведев, а не побеждать на турнире.

Тишина на арене. Все тридцать первокурсников смотрели на нас, побросав свои спарринги. Орлов — тоже смотрел, и выражение его лица мне не понравилось, потому что к обычному высокомерию добавилось что-то новое, что-то похожее на настороженность.

— Рефлексы хорошие, — продолжил Ковалёв, как будто не замечая внимания, хотя наверняка замечал. — Скорость — выше средней для E-ранга. Тактическое мышление — есть, и неплохое. Тело — слабое. Источник — маленький. Магия — хреновая. Итог: ты можешь победить мага своего ранга в ближнем бою, но против любого D-ранга, который не подпустит тебя на расстояние удара, ты — труп. Тебе нужно развивать магию, Медведев, а не полагаться на кулаки.

Он замолчал, посмотрел на меня ещё секунду, и добавил, тише, так, чтобы слышал только я:

— Приходи сегодня вечером в зал номер три. Восемь часов. Отдельная тренировка.

Я кивнул. Ковалёв отвернулся и пошёл к следующей паре, а я стоял на арене с песком на лице и думал о том, что этот человек за пять минут спарринга прочитал меня точнее, чем я сам прочитал себя за двое суток. «Тебя учили убивать.» Да, профессор. Видимо, учили. Вот только кого и зачем — это вопрос, на который я бы и сам хотел знать ответ.

«Ковалёв, — сказал Дед, когда я вернулся на скамью. — Андрей Петрович Ковалёв. Я его не знаю лично, но имя слышал, ещё когда твой отец надевал перстень. A-ранговый боевой маг, потерял руку на Приграничье лет пятнадцать назад, ушёл преподавать. Если он предлагает тренировку — соглашайся. Такие люди на дороге не валяются.»

Я и не собирался отказываться.

Остаток дня прошёл в тумане новых впечатлений, которые наслаивались друг на друга, как слои краски на холсте, и к вечеру я чувствовал себя так, будто в мою голову, и без того пустую, запихнули столько информации, что она начала вываливаться обратно. После боевой магии была история Империи — два часа лекции про демонический прорыв, Великую Стену, и войны с монстрами, которые я слушал с жадностью, потому что это был мой мир, и я о нём ничего не знал. Потом — алхимия, где пожилая женщина с лицом, похожим на печёное яблоко, объясняла свойства монстрячьих ядер и способы их использования в зельях, и это было полезно, потому что зелья стоили денег, а я понимал, что мне они понадобятся. Потом — час свободного времени, который я потратил на то, чтобы пробежаться по территории Академии и составить в голове карту: где что находится, куда можно пройти незаметно, где есть тупики, где — запасные выходы. Привычка, которую моё тело считало обязательной, а мозг — параноидальной, но я не спорил, потому что до сих пор тело меня не подводило.

Борис увязался за мной на обед и ужин, и я не возражал, потому что его компания была ненавязчивой, а информация, которую он выдавал между тарелками каши, — полезной. Из него я узнал, кто есть кто на первом курсе: Орлов — негласный лидер, за ним — человек двадцать, в основном дети графских и баронских родов, которые держались за него из страха или из расчёта. Остальные — нейтральные, те, кто не хотел лезть в политику и просто учился. И отдельная категория — «изгои», к которым Борис относил себя, пару безродных стипендиатов, и теперь, видимо, меня.

— Не обижайся, — сказал он, заметив мой взгляд. — Я не в плохом смысле. Просто тут так устроено: если ты не с Орловым, ты — никто. А если ты — никто, тебя можно шпынять. Не все шпыняют, большинству плевать, но те, кто шпыняет, делают это с удовольствием.

— А преподаватели?

— А что преподаватели? Ковалёв — единственный, кому не плевать. Остальные… ну, они не поощряют, но и не вмешиваются. Пока не убили — значит, нормально. Тут такие правила, Медведев. Академия — это маленькая копия Империи, а в Империи сильные жрут слабых, и все делают вид, что так и надо.

Мне хотелось сказать, что так не надо и что я собираюсь это изменить, но я промолчал, потому что красивые слова без силы за ними — это просто шум, а у меня пока не было ни силы, ни плана. Только злость и рефлексы.

Вечером, без четверти восемь, я пошёл в зал номер три на тренировку с Ковалёвым, и по дороге завернул в заброшенное крыло — быстро, на пять минут, просто чтобы проверить. Крыло было тёмным, пыльным, с заколоченными окнами и обвалившейся штукатуркой, но конструкция держалась, и я нашёл в дальнем конце комнату, которая была относительно целой — стены, потолок, пол, и даже дверь, которая закрывалась. Идеальное место для ночных тренировок. Я запомнил дорогу и вернулся в основной корпус.

Ковалёв ждал в зале номер три — небольшом тренировочном зале с деревянным полом, зеркалами на стенах и стойкой с учебным оружием. Он стоял посреди зала, скрестив руки, и когда я вошёл, кивнул на дверь.

— Закрой.

Я закрыл.

— Медведев. Я буду говорить прямо, потому что у меня нет времени на хождение вокруг да около, и у тебя, судя по всему, тоже. У тебя рефлексы, которых не должно быть у девятнадцатилетнего E-ранга. У тебя тактическое мышление, которое я видел у офицеров с десятилетним боевым опытом. И твоя манера речи… Ты говоришь как солдат после затяжного рейда. Никакого пиетета перед старшими по званию, никакой дворянской вежливости. Сухие рапорты, жесткие формулировки. И при этом — полное отсутствие магической подготовки, что означает, что кто бы тебя ни учил драться, он не учил тебя колдовать. Это… необычная комбинация. Кто ты такой на самом деле, граф?

Он замолчал, ожидая ответа. Я мог соврать, придумать историю про секретных учителей. Но старый ветеран чуял фальшь слишком хорошо. Мой единственный щит сейчас — это моя официальная легенда.

— Я действительно не помню своего прошлого, господин профессор, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — При пожаре я сильно обгорел и получил удар по голове. Память о родителях, детстве и этикете стерта. Остались только боевые инстинкты, которые проснулись от страха смерти. И воля к выживанию.

Ковалёв смотрел на меня долго, секунд десять, и я выдержал этот взгляд. Выдерживать тяжелое психологическое давление и сканирующие взгляды — это, видимо, тоже была часть моих старых профессиональных навыков.

— Потерял память, — повторил он наконец. — Допустим. Не моё дело, что у тебя в голове, Медведев. Моё дело — то, что у тебя в руках и в источнике. В руках — неплохо. В источнике — паршиво. Источник маленький, контроля нет, заклинания ты строить не умеешь. Если ты хочешь выжить — а я думаю, ты хочешь, учитывая, что от твоего поместья остался пепел, — тебе нужно научиться колдовать. Быстро.

Я замер. Он знал о поместье.

— Не делай такое лицо, — Ковалёв чуть усмехнулся. — Канцелярия получила рапорт из Каменки. Пожар в поместье Медведевых, все погибли, наследник пропал. Ты появляешься через два дня, в обгоревшем мундире, с боевыми рефлексами и без памяти. Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два.

— И что вы сложили?

— Что ты — парень, у которого большие проблемы. И что эти проблемы не закончились пожаром, а только начались. Кто-то хотел тебя убить, Медведев, и этот кто-то не успокоится, узнав, что ты жив. А ты — E-ранг, один, без денег, без союзников. Тебе нужна сила. Я могу дать тебе инструменты, чтобы эту силу получить. Но пахать будешь ты, и пахать будешь так, что проклянёшь день, когда согласился.

— Я согласен.

Ковалёв кивнул, как будто другого ответа не ожидал.

— Хорошо. Начнём с основ. Покажи мне свой огонь.

Я поднял руку и выпустил красное пламя — маленький язык огня, размером с кулак, который подержался секунды три и погас. Жалкое зрелище, если честно. Ковалёв посмотрел на это без выражения, как врач смотрит на рентгеновский снимок.

— Слабо. Но контроль… — он нахмурился. — Контроль нетипично точный для E-ранга. Пламя ровное, без рваных краёв, без искр. Ты не льёшь ману, а дозируешь. Кто-то тебя всё-таки учил, Медведев. Может, ты просто не помнишь.

Может. А может, дело в том, что мой источник прячет в себе кое-что помимо красного пламени, и это «кое-что» каким-то образом влияет на контроль. Но этого я Ковалёву, разумеется, не сказал.

Следующий час Ковалёв гонял меня так, что к концу я еле стоял на ногах. Физподготовка — отжимания, приседания, бег по залу, пока не начал задыхаться. Потом — контроль маны: держать пламя как можно дольше, не увеличивая и не уменьшая, ровно, стабильно. Три секунды, четыре, пять — и источник пустел, как дырявое ведро. Потом — базовые плетения: как структурировать поток маны, чтобы получилось не просто пламя, а заклинание. «Огненная Игла» — концентрированный луч огня, тонкий, как палец, но способный пробить деревянный щит. У меня не получилось ни разу, но Ковалёв сказал, что для первого дня это нормально и что если бы получилось, он бы заподозрил, что я его разыгрываю.

— Тренируйся каждый день, — сказал он, когда я собирался уходить. — Физика утром, магия вечером. Я буду проводить индивидуальные тренировки три раза в неделю. Остальное — сам. И Медведев…

Я обернулся.

— Не лей огонь рекой. У тебя маленький источник, каждая капля маны должна работать. Не пытайся быть мощнее — пытайся быть точнее. Точность бьёт силу, запомни это.

Я запомнил.

Из зала я вышел в десять вечера, мокрый от пота, с гудящими мышцами и пустым источником, и пошёл к себе в комнату, мечтая о кровати. Но на полпути услышал звуки, которые заставили меня остановиться. Из бокового коридора, того, что вёл к баронскому крылу, доносились голоса. Несколько. И звук, который я узнал сразу, потому что моё тело помнило его лучше, чем собственное имя, — звук удара. Кулак по плоти.

Я свернул в коридор и увидел то, чего ожидал, но от чего всё равно стало тошно. Борис стоял у стены, а вокруг него — трое из свиты Орлова. Самого Орлова не было, он, видимо, считал, что лично пачкать руки — ниже его достоинства, и посылал шестёрок. Трое на одного, и Борис не сопротивлялся — стоял, опустив руки, и принимал удары. Один из троицы — рыжий, жилистый, с бегающими глазами — бил его в живот, методично, как по боксёрской груше. Двое других держали за плечи, хотя Борис и не пытался вырваться.

— Бычок, — говорил рыжий между ударами, — тебе же сказали — не садись за графский стол. Не твоё место, бычок. Ты — барон, сиди в своём углу и жри свою кашу.

Борис молчал. Терпел. Привычка.

Я мог пройти мимо. Мог вернуться в свою комнату, лечь спать, и утром сделать вид, что ничего не видел. Это было бы разумно. Это было бы безопасно. Дед бы одобрил.

«Мальчик, не надо…»

Поздно.

Я подошёл. Не крадучись, не прячась — нормальным шагом, спокойно, как будто шёл мимо и решил заглянуть. Трое обернулись. Рыжий, с кулаками, мокрыми от крови Бориса, посмотрел на меня с тем выражением, которое бывает у шпаны, когда к ним подходит незнакомый человек, — смесь агрессии и оценки.

— Вали отсюда, новенький. Не твоё дело.

— Хватит, — сказал я, и голос у меня был ровный, тихий, и я сам удивился тому, насколько спокойно он звучал, учитывая, что внутри у меня кипело так, что красное пламя Медведевых, будь оно посильнее, вырвалось бы наружу само.

Рыжий моргнул. Двое других переглянулись. Борис поднял голову и посмотрел на меня с выражением, в котором смешались благодарность, испуг и что-то похожее на отчаяние, — он знал, чем это заканчивается, когда кто-то пытается за него заступиться.

— Ты чё, глухой? — рыжий шагнул ко мне. — Сказано — вали. Или тоже хочешь?

Я посмотрел ему в глаза. Спокойно, без злости, без вызова. Просто посмотрел, и рыжий, к своему собственному удивлению, остановился. Не от страха — он был D-ранг, я E, и в прямой драке с магией он бы меня размазал. Но что-то в моём взгляде его зацепило, как зацепило Орлова вчера в столовой. Что-то, что не вписывалось в картину «нищий новенький E-ранг».

— Тронешь его ещё раз, — сказал я, и голос стал ещё тише, — я приду к тебе ночью. И я не буду использовать магию.

Тишина. Рыжий смотрел на меня, и я видел, как в его глазах мелькают мысли, быстрые, как тараканы. Он пытался понять, блефую я или нет, и не мог, потому что я не блефовал. Я говорил абсолютно серьёзно, и он это чувствовал, как животное чувствует хищника, даже если хищник меньше размером.

— Пошли, — сказал он наконец двоим, которые держали Бориса. — Бычок никуда не денется.

Они ушли. Быстро, не оглядываясь, как люди, которые хотят убраться подальше, но не хотят, чтобы это выглядело как бегство.

Борис сполз по стене и сел на пол, держась за живот. Из носа текла кровь, один глаз заплывал. Я присел рядом.

— Ты как?

— Нормально, — сказал он, и это было настолько очевидное враньё, что даже Дед, наверное, хмыкнул бы, если бы не молчал с нарочитой укоризной. — Ты зря это сделал, Медведев. Теперь они и за тобой придут.

— Пусть приходят.

Борис посмотрел на меня снизу вверх, с разбитым лицом и кровью на подбородке, и в его глазах я увидел то же, что видел вчера, когда назвал его по имени и сказал «спасибо», — удивление. Искреннее, детское почти удивление человека, который привык, что за него никто не заступается, и вдруг обнаружил, что кто-то заступился.

— Почему? — спросил он. — Зачем тебе это?

Разумный вопрос. Зачем привлекать внимание свиты Орлова?

Все просто. Борис был единственным лояльным мне активом в Академии. А свои активы ликвидаторы не сдают.

— Потому что мне нужен надежный тыл, — ровно ответил я. — А ты доказал, что умеешь держать удар и не скулишь.

Борис вытер кровь с подбородка рукавом и усмехнулся:

— Прагматично. Куда ты, туда я. Идёт?

Я протянул руку. Он пожал — крепко, до хруста. Сделка была заключена.

«Ну вот, — вздохнул Дед. — Один день в Академии, и уже ввязался.»

— Защита инвестиций, — мысленно отозвался я.

«Орлов это не оставит. Ты влез на его территорию.»

Я знал. Групповые данжи требуют слаженного звена, а Борис — отличный щит. Это прагматичный союз, повышающий выживаемость.

Глава 4. Тренировки

Глава 4. Тренировки

Следующие две недели моей жизни можно было описать одним словом — режим. Не в тюремном смысле, хотя иногда ощущения были похожие, а в том смысле, что каждый день выглядел одинаково, как оттиск с одной и той же печати, и отличался от предыдущего только количеством синяков и степенью усталости.

Подъём в шесть. Час физподготовки во дворе, пока Академия ещё спит, — бег, отжимания, приседания, работа с собственным весом. Ковалёв составил мне программу, написал на листке бумаги своим корявым почерком, который больше напоминал кардиограмму, чем буквы, и сказал: «Делай каждое утро, без пропусков, без оправданий. Пропустишь — узнаю. Как узнаю — не спрашивай.» Я не спрашивал и не пропускал, потому что у меня было стойкое ощущение, что Ковалёв действительно каким-то образом узнает, и последствия мне не понравятся.

После физики — завтрак с Борисом, который за эти две недели превратился из случайного соседа по столу в постоянного спутника. Борис ел как лошадь, говорил мало, слушал внимательно и обладал одним бесценным качеством — он не задавал лишних вопросов. Когда я уходил вечером «тренироваться» и возвращался за полночь, он не спрашивал куда и зачем. Когда я сидел за обедом с отсутствующим взглядом, прокручивая в голове то, что узнал за день, он не лез с разговорами. И когда трое из свиты Орлова попытались подловить меня в коридоре на третий день после того случая, Борис появился из-за угла — откуда он там взялся, я до сих пор не знаю, но подозреваю, что он за мной следил, хотя ни за что в этом не признается, — и встал рядом, молча, скрестив руки на груди, и трое посмотрели на два метра Бориса, на его каменные кулаки, на выражение его лица, которое из добродушного стало совсем не добродушным, и решили, что им срочно нужно в другое место.

После завтрака — занятия. Теория магии, история, алхимия, тактика, и три раза в неделю — практика боевой магии с Ковалёвым. На лекциях я впитывал информацию как губка, потому что каждый кусочек знания о мире, в котором я оказался, мог оказаться разницей между жизнью и смертью, и я не преувеличиваю, потому что записка «живым или мёртвым» лежала у меня в шкатулке, и каждый раз, когда я на неё смотрел, она напоминала, что где-то есть люди, которые считают меня проблемой, требующей решения.

На практике Ковалёв гонял меня как собаку. Это не метафора — он на самом деле заставлял меня бегать по арене, уворачиваясь от огненных шаров, которые он швырял одной рукой с такой точностью, что они пролетали в сантиметрах от моей головы, и я чувствовал жар на коже и запах палёных волос, и это было прекрасной мотивацией двигаться быстрее. «Маг, который стоит на месте, — мёртвый маг, — говорил Ковалёв. — Двигайся, уклоняйся, не давай противнику прицелиться. Ты не можешь перестрелять D-ранг, но можешь его перебегать.»

Параллельно — магия. Контроль маны, построение плетений, базовые техники огня. «Огненная Игла» у меня получилась на четвёртый день — тонкий, как карандаш, луч красного пламени, который прожёг учебный щит насквозь и воткнулся в каменную стену за ним, оставив чёрную отметину. Ковалёв посмотрел на отметину, потом на меня, и сказал: «Неплохо. Теперь сделай то же самое, но быстрее, точнее, и не тратя при этом половину источника.» Я тратил не половину, а примерно треть, но спорить с Ковалёвым было бесполезно, как спорить с погодой.

Вечером, после ужина и после официальной тренировки с Ковалёвым, когда она была, начиналась другая тренировка. Та, о которой не знал никто, включая Деда, потому что я снимал перстень и клал его в карман, прежде чем идти в заброшенное крыло.

«Мальчик, ты опять снимаешь перстень? Куда ты ходишь по ночам?»

— Тренируюсь. Ковалёв задал дополнительные упражнения.

«В полночь? В заброшенном крыле?»

— Там тихо и никто не мешает.

«Хм.»

Дед не верил, это было очевидно, но давить не стал, и я был ему за это благодарен, хотя чувство вины за враньё никуда не девалось. Дед был единственным родственником, который у меня остался, пусть и в форме сознания в перстне, и врать ему было паршиво. Но мать написала «никто», и пока я не разберусь, что такое зелёное пламя и почему за него убивают, «никто» означает «никто».

Заброшенное крыло ночью выглядело именно так, как должно выглядеть заброшенное крыло ночью, — темно, пыльно, и с тем специфическим ощущением, что за каждым углом кто-то стоит, хотя на самом деле там никого нет, просто мозг так устроен, что в темноте он дорисовывает опасности, которых не существует. Впрочем, мой мозг, в отличие от нормального, в темноте чувствовал себя как дома, и это была ещё одна строчка в длинном списке вещей, которые я умел, но не помнил, откуда.

Комната в дальнем конце крыла, которую я облюбовал в первый вечер, оказалась идеальной. Каменные стены, каменный пол, каменный потолок — ничего, что может загореться. Дверь закрывается. Окно заколочено. Ни одна живая душа сюда не заходит, если верить слою пыли, который покрывал всё, как серый снег.

Я садился на пол, закрывал глаза и тянулся к источнику. Здесь вступала в силу сложная физиологическая механика синхронизации. Изумрудное пламя было привязано к генетическому коду этого тела, к его ДНК — наследию угасшего княжеского рода матери. Но управлять этой генетической силой должна была моя воля, разум пришельца из технологического мира. Мое сознание работало как внешний процессор, который пытался подключиться к незнакомой и крайне капризной операционной системе. Каждый раз, когда я пытался пробиться к пламени, магические каналы тела сопротивлялись, отзываясь дикой, скручивающей болью в груди. Несовпадение тонких тел души и физического источника реципиента каралось жестоко.

Первые три дня ничего не получалось. Я сидел, стиснув зубы от спазмов в легких, и калибровал потоки. Никакого результата — только пустые каналы и привкус крови на губах. Я возвращался в комнату злой, измотанный и засыпал, надеясь, что следующая калибровка пройдет мягче.

На четвертую ночь синхронизация сдвинулась с мертвой точки.

Я нащупал нужную частоту. Глубоко в груди, за барьером стандартного медведевского источника, открылся вторичный очаг. Словно заслонка сдвинулась.

Я осторожно потянул ману через новые каналы. Тело отозвалось резкой болью, словно по сосудам пустили жидкий азот, но я заставил себя держать концентрацию. Из ладони вырвалось пламя — не красное, а зеленое, яркое, чистое, как расплавленный изумруд. Маленькое, размером с кулак. Но ощущение от него было совершенно иным: красный огонь был простым физическим пламенем, а зеленое оказалось голодным. Оно искало пищу, тянулось к внешним магическим излучениям, как хищник.

Я держал его три секунды, потом четыре. На пятой секунде источник обвалился, каналы скрутило судорогой, и я рухнул на спину, тяжело хрипя. В глазах темнело, сердце бешено колотилось — цена за насильственное удержание чужой генетической магии была непомерно высока.

Пять секунд. Пять секунд зеленого огня — и полный ноль в резерве. Но это была победа воли над физиологией тела. Началась постепенная, болезненная адаптация каналов. Источник расширялся под нагрузкой, как перегруженная мышца, медленно увеличивая время удержания на секунду в день.

На следующую ночь я попробовал снова и продержал шесть секунд, прежде чем вырубился. На следующую — семь. Адаптация шла со скрипом, каждая секунда давалась с боем, но воля постепенно подчиняла себе биологию нового тела.

А потом я обнаружил кое-что, от чего у меня по спине пробежал холодок, и не от страха, а от понимания того, что я ношу в себе.

На шестую ночь, когда зелёное пламя горело на моей ладони, я случайно коснулся стены. Вернее, не коснулся — пламя коснулось. На стене была руна, старая, выцветшая, часть защитного контура, который когда-то покрывал всё крыло. Руна была мёртвая, давно выгоревшая, просто рисунок на камне. Но когда зелёное пламя коснулось её, руна не вспыхнула и не активировалась. Она исчезла. Просто пропала, как будто её никогда не было. Камень на месте руны стал чистым, гладким, без единого следа.

Я замер, глядя на чистый камень. Потом поднёс к тому же месту красный огонь — ничего, камень как камень. Нашёл другую руну, рядом, — живую, ещё чуть мерцающую, — и коснулся зелёным пламенем. Руна мигнула и погасла, как задутая свечка. Растворилась, впиталась в зелёный огонь, и я почувствовал, как пламя на секунду стало чуть ярче, чуть жарче, будто его покормили.

Зелёное пламя жрёт магию.

Я сел на пол и долго сидел, глядя на свои руки. Пламя, которое пожирает магию. Не огонь, не воду, не камень — магию. Руны, заклинания, плетения. Всё, что создано из маны, зелёный огонь мог сожрать, как обычный огонь жрёт бумагу.

Мать написала: «Если узнают — придут и за ним. Как пришли за нами.»

Теперь я понимал, почему пришли. Если существует пламя, способное уничтожить любую магию, то маги, которые строят на магии всё — власть, силу, защиту, — будут бояться этого пламени как чумы. И кто им владеет, будут уничтожать, потому что невозможно контролировать оружие, которое делает тебя бессильным.

Род матери уничтожили из-за этого. Из-за зелёного пламени. Кто-то достаточно могущественный, чтобы вырезать целый княжеский клан, решил, что носители этой способности слишком опасны, чтобы жить. И если этот «кто-то» узнает, что способность не умерла вместе с кланом, а перешла ко мне, — за мной придут так же, как пришли за ними.

Вот почему мать написала «никто». Вот почему я не рассказываю Деду. Вот почему я тренируюсь в заброшенном крыле, в темноте, один, снимая перстень, чтобы даже мёртвый прадед не услышал.

Потому что это — смертный приговор. Или смертельное оружие. Зависит от того, кто узнает первым.

После этого открытия я изменил тренировки. Вместо того чтобы просто держать зелёное пламя как можно дольше, я начал экспериментировать. Первый эксперимент — «Изумрудный Щит», как я его про себя назвал, хотя название было, конечно, пафосное до неприличия, но ничего лучше в голову не пришло. Идея была простая: если зелёное пламя жрёт магию, то щит из зелёного пламени должен пожирать любые заклинания, которые в него попадают. Я попробовал — создал тонкий слой зелёного огня на ладони, как щит, и ударил по нему красным огнём другой руки. Красный огонь коснулся зелёного — и исчез. Растворился, как сахар в кипятке. Зелёный щит даже не дрогнул.

Работает.

Правда, держать щит я мог секунды три, прежде чем источник начинал выть от боли, но это был вопрос тренировки. Три секунды сегодня, пять — через неделю, десять — через месяц. Если доживу.

Второй эксперимент — дозировка. Вместо полного зелёного пламени я попробовал вплести крохотную зелёную искру в обычный красный огонь. Снаружи — красное пламя, обычное, ничем не примечательное. Внутри — зелёная точка, невидимая, но работающая. Ударил таким «гибридным» огнём по руне на стене — руна погасла, как от чистого зелёного пламени, но медленнее. Зато расход маны — в десять раз меньше. Если я научусь вплетать зелёную искру в красный огонь так, чтобы никто не видел разницы, я получу оружие, которое выглядит как обычная огненная магия, но пожирает чужие щиты и заклинания. И никто не узнает, почему его защита вдруг перестала работать.

Это открывало тактическое преимущество: при правильном расчете сил я мог обнулять магию противников превосходящих рангов.

Днём я продолжал быть обычным студентом E-ранга, который тренируется с Ковалёвым, ходит на лекции, ест кашу с Борисом и старается не попадаться на глаза Орлову. Последнее удавалось не всегда, потому что Орлов, как я и предполагал, не забыл инцидент в коридоре и начал присматриваться ко мне с тем пристальным, недобрым вниманием, которое бывает у людей, привыкших давить кто осмеливается не прогибаться. Он не нападал открыто — для этого он был слишком осторожен, или, скорее, слишком труслив, хотя трусость он маскировал под осторожность, как все трусы, — но я чувствовал его взгляд на себе в столовой, на лекциях, на тренировках. Он наблюдал, оценивал, искал слабое место.

Пусть ищет. Пока он ищет, я тренируюсь.

К концу второй недели мои показатели выглядели так: красный огонь — двадцать пять секунд стабильного горения, «Огненная Игла» — три попытки из пяти попадают в цель, физическая форма — значительно лучше, чем в первый день, хотя до идеала было далеко. Зелёное пламя — десять секунд чистого горения, «Изумрудный Щит» — пять секунд, «гибридная искра» в красном огне — работает, но нестабильно, иногда зелёное проступает сквозь красное, и если это увидит кто-то, кто знает, что такое зелёное пламя, мне конец.

Источник рос. Медленно, но ощутимо. Если в первый день он был с напёрсток, то теперь — с небольшую чашку. По-прежнему маленький для серьёзного мага, но для E-ранга — выше среднего, и Ковалёв это заметил.

— Ты растёшь быстрее, чем должен, — сказал он на одной из вечерних тренировок, глядя, как я держу красное пламя. — Источник расширяется с аномальной скоростью. Ты что-то делаешь помимо моих упражнений?

— Тренируюсь дополнительно, — сказал я, и это была правда. Не вся правда, но и не ложь.

Ковалёв посмотрел на меня своим рентгеновским взглядом и ничего не сказал. Он из людей, которые знают, когда им не договаривают, но не давят, потому что понимают, что у каждого есть право на секреты. Или потому что понимают, что когда человек готов, он расскажет сам. Или потому что ему просто плевать, пока результат есть. С Ковалёвым трудно было понять, что из трёх.

Борис тоже рос, хотя медленнее. Его стихия — земля — была не из что впечатляют на тренировках. Никаких красивых файерболов, никаких молний. Каменные щиты, укрепление тела, кулаки, покрытые каменной коркой. Грубо, просто, без изящества, но надёжно, как кирпичная стена. Борис был идеальным танком — медленным, тяжёлым, неостановимым, и если его каменный кулак попадал в цель, цель, как правило, теряла интерес к дальнейшему бою и к жизни в целом.

Мы начали тренироваться вместе по утрам, до завтрака, и я учил его тому, чему не учат на занятиях, — тактике. Не магической, а обычной, человеческой тактике ближнего боя, которая жила в моём теле и которую я вытаскивал оттуда по кусочкам, как нитку из клубка.

— Не стой как столб, — говорил я, уворачиваясь от его каменного кулака, который мог проломить стену, но двигался так медленно, что я успевал уйти, подумать о смысле жизни и вернуться обратно. — Щит — не стена. Щит — это дверь. Открыл, ударил, закрыл. Двигайся, Бур. Двигайся!

Борис пыхтел, потел, ругался сквозь зубы, но двигался. Медленно, неуклюже, но с каждым днём чуть быстрее, чуть точнее. Через неделю он научился ставить щит не перед собой, а сбоку, прикрывая фланг, и атаковать из-за щита, а не после того, как щит опустится. Мелочь, но в бою такие мелочи — разница между жизнью и смертью.

— Ты откуда это знаешь? — спросил он как-то, когда мы сидели во дворе после утренней тренировки, мокрые от пота и тяжело дышащие. — Ну, тактику. Ты же E-ранг, как и я. Откуда у тебя это?

— Не знаю, — сказал я, и Борис кивнул и не стал расспрашивать, потому что он был Борис и умел не задавать лишних вопросов, и за это я ценил его больше, чем за каменные кулаки и двухметровый рост.

«Бур» — это прозвище прилипло к нему на второй день нашего знакомства, когда на тренировке он пробил каменным кулаком тренировочный манекен насквозь и манекен разлетелся на куски, а Ковалёв посмотрел на это и сказал «как буром прошёл», и все засмеялись, а Борис покраснел до ушей, но прозвище осталось. Ему, кажется, даже понравилось — лучше «Бур», чем «бычок».

К концу второй недели я интегрировался в экосистему Академии. У меня был жесткий график, Ковалев для оттачивания официальных навыков, Борис для прикрытия тыла и зеленое пламя — как джокер в рукаве.

«Ты прогрессируешь быстрее, чем обычный E-ранг, — сухо констатировал Дед вечером. — Но не расслабляйся. И… будь осторожен с тем, что ты делаешь по ночам, когда снимаешь перстень.»

Я замер. Он не мог видеть или слышать без кольца.

«Я не знаю, что ты делаешь, — продолжил Дед, — но я чувствую колебания маны, когда ты надеваешь меня обратно. У тебя есть секреты. Просто помни: секреты — это актив, который может выстрелить в своего владельца. Будь осторожен, Игорь.»

Он впервые назвал меня по имени.

— Принял, Дед, — коротко ответил я.

Завтра новый день. Каждый день делал меня быстрее, жестче и смертоноснее. И когда-нибудь этого ресурса хватит, чтобы вскрыть глотку тому, кто выписал на меня заказ.

Медальон на груди был тёплым, как всегда. Я накрыл его ладонью, закрыл глаза и уснул.

Глава 5. Княжна

Глава 5. Княжна

О Елене Волконской я слышал раньше, чем увидел, потому что в Академии о ней говорили примерно так же часто, как о погоде, — то есть постоянно, и с примерно таким же набором эпитетов, только вместо «холодно» и «дождь» использовались «красивая» и «стерва», причём второе произносилось с не меньшим восхищением, чем первое. Борис, который за две недели стал моим основным источником информации обо всём, что происходило в Академии, включая сплетни, слухи и расписание завтраков, описал её кратко и ёмко: «Княжна Волконская, D+ ранг, маг льда, первый курс, самая сильная на потоке после Орлова, а может, и сильнее, просто ей плевать на рейтинги. Красивая так, что зубы сводит. Холодная так, что рядом с ней зимой можно не топить. И если ты думаешь к ней подкатить — не думай, она за семестр отшила человек двадцать, включая двух второкурсников и одного преподавателя.»

Я не думал к ней подкатывать. У меня были проблемы поважнее, чем княжны с ледяным характером, — например, выжить, стать сильнее и найти людей, которые убили мою семью. Но судьба, видимо, решила, что моих проблем недостаточно, и подкинула ещё одну.

На третьей неделе обучения Ковалёв объявил совместные тактические упражнения — студентов разбивали на пары для зачистки учебного данжа D-ранга. Пары определялись жребием, что, по словам Бориса, было враньём, потому что «Ковалёв тасует пары сам, как ему нравится, а жребий — это чтобы никто не ныл». Так это или нет, я не знал, но когда Ковалёв зачитал списки и я услышал «Медведев — Волконская», у меня возникло стойкое ощущение, что жребий тут действительно ни при чём, потому что ставить E-ранг в пару с D+ было примерно так же логично, как запрягать в одну упряжку скаковую лошадь и хромую козу.

«Волконские, — оживился Дед, как он всегда оживлялся, когда речь заходила о знатных родах, политике или женщинах. — Княжеский род, один из сильнейших в Империи. Лёд — их фамильная стихия, передаётся по крови. Князь Волконский — фигура серьёзная, в Совете при Императоре заседает. Если его дочь учится здесь — значит, она либо очень талантлива, либо её сюда сослали, чтобы не мешалась. Судя по D+ рангу в девятнадцать лет — скорее первое.»

Елену я увидел у входа в данж-симулятор — подвальный уровень, тяжёлая дверь с рунами, за которой начинался искусственный портал с контролируемыми монстрами. Она стояла, скрестив руки на груди, и выражение её лица говорило примерно то же, что я думал, только с другой стороны: её поставили в пару с E-рангом, и она была этим недовольна.

Первое, что я заметил, — Борис не соврал. Она действительно была красивая так, что зубы сводит, хотя «красивая» — это было слишком простое слово для того, что я видел. Высокая — сантиметров на пять ниже меня, — стройная, с фигурой, которую форма Академии скрывала, но не настолько, чтобы не заметить. Платиновые волосы, собранные в строгий хвост, открывали длинную шею и точёные скулы. Серые глаза — холодные, как зимнее небо, и такие же далёкие. Кожа бледная, почти фарфоровая, и я подумал, что для мага льда это, наверное, профессиональная деформация, хотя, может, она просто была из людей, которые не загорают принципиально.

Второе, что я заметил, — воздух вокруг неё был холоднее, чем в остальном коридоре, градуса на два-три. Магия фонила, как радиатор, только наоборот. Маг льда, который не контролирует свой фон, — это либо новичок, либо человек, которому плевать на окружающих. Судя по D+ рангу, первый вариант отпадал.

— Медведев? — спросила она, и голос у неё был под стать внешности — ровный, прохладный, с лёгкой хрипотцой, которая, впрочем, не делала его теплее. — Ты — мой напарник?

— Похоже на то.

Она оглядела меня с ног до головы — мундир без родового герба, никаких артефактов, кроме меча, никаких колец, никаких амулетов. E-ранг, нищий граф, тот самый новенький, о котором шептались в столовой после истории с Борисом и свитой Орлова. Её взгляд задержался на мече, и я заметил, как она чуть прищурилась, оценивая, — артефактный клинок она опознала, видимо, по фону, и это её слегка удивило, потому что D-ранговый артефакт на E-ранговом маге выглядел примерно как бриллиантовое колье на бездомном.

— Мне поставили в пару E-ранг, — сказала она, и это было не вопросом и не жалобой, а констатацией факта, произнесённой с таким спокойным отвращением, как будто ей подали в ресторане блюдо, которое она не заказывала. — Серьёзно.

— Можешь пожаловаться, — сказал я. — Или можешь зайти в данж и посмотреть, как E-ранг работает.

Она посмотрела на меня, и в серых глазах мелькнуло что-то — не интерес, нет, скорее раздражение, смешанное с любопытством, как у кошки, которой под нос сунули незнакомый предмет. Она не привыкла, что ей отвечают. Не грубо, не дерзко — просто спокойно, на равных, без заискивания и без вызова. Видимо, большинство парней в её присутствии либо пускали слюни, либо тушевались, и ни один вариант ей не нравился, хотя первый, подозреваю, не нравился больше.

— Ладно, — сказала она наконец. — Посмотрю.

Данж-симулятор оказался именно тем, что обещало название, — искусственным подземельем, созданным магией, с каменными коридорами, тусклым освещением от кристаллов в стенах и монстрами, которые были вполне настоящими, хоть и контролируемыми. D-ранг, каменные гончие — твари размером с крупную собаку, покрытые каменной шкурой, быстрые, злые и тупые, что делало их идеальными тренировочными мишенями, потому что убить они могли запросто, а вот перехитрить их мог даже первокурсник. Теоретически.

Елена пошла первой, и я сразу увидел, как она работает. Красиво. Нет, серьёзно, это было первое слово, которое пришло в голову, — красиво. Ледяные копья формировались в воздухе, как будто из ничего, и летели в цель с точностью, от которой у меня сводило зубы от зависти. Каменная гончая выскочила из-за угла — копьё в голову, тварь рассыпалась. Вторая бросилась сбоку — ледяная стена встала на пути, гончая врезалась в неё и оглушилась, второе копьё добило. Мощно, точно, эффективно.

И расточительно. Вот это я тоже увидел сразу, потому что Ковалёв вбил мне в голову «каждая капля маны должна работать», и я теперь оценивал расход маны автоматически, как бухгалтер оценивает расходы. Елена лупила в полную силу, не экономя, как человек, у которого источник большой и который привык, что маны хватит на всё. D+ ранг, княжеский род, тренировки с детства — конечно, у неё источник в десять раз больше моего. Но данж-симулятор был рассчитан на группу, а не на одного мага, и если она продолжит тратить ману с такой скоростью, к боссу она подойдёт полупустой.

— Волконская, — сказал я, когда мы зачистили первый коридор и остановились на развилке. — Ты тратишь слишком много маны.

Она повернулась ко мне, и температура в коридоре упала ещё на пару градусов, что, учитывая, что мы были под землёй и тут и так было не жарко, ощущалось весьма отчётливо.

— Я, кажется, не спрашивала твоего мнения о моей технике, Медведев.

— Не спрашивала. Но ты за пять минут потратила, на глаз, четверть источника, а впереди ещё две комнаты и босс. Если будешь продолжать в том же темпе, к боссу ты подойдёшь на половине маны, и если он окажется крепче, чем ты рассчитываешь, у тебя будут проблемы.

Пауза. Елена смотрела на меня с выражением, которое я бы описал как «этот человек только что сказал мне, что я делаю что-то неправильно, и я пытаюсь решить, заморозить его сейчас или подождать, пока он закончит». Но она не заморозила и не перебила, и это говорило о ней больше, чем все сплетни в столовой, — она умела слушать, даже когда ей не нравилось то, что она слышит.

— И что ты предлагаешь? — спросила она наконец, и голос был ледяной, но вопрос был искренний.

— Экономить. Не бей в полную силу, если хватит половины. Каменные гончие — D-ранг, их каменная шкура прочная спереди, но по бокам и снизу — тонкая. Бей туда. Одно копьё в бок убивает гончую так же надёжно, как три в лоб, но тратит втрое меньше маны. Я буду отвлекать, выманивать их на себя, подставлять бока. Ты — бьёшь.

Елена молчала секунд пять, и я видел, как в её голове идёт работа, — она оценивала, взвешивала, решала. Не на эмоциях, а холодно, расчётливо, как и положено магу льда. И решила.

— Ладно. Попробуем.

Следующие две комнаты мы прошли вдвое быстрее и вдвое дешевле по мане. Я шёл первым — без магии, на чистых рефлексах и скорости, провоцировал гончих, уворачивался от их бросков, и когда тварь поворачивалась ко мне боком, кричал «сейчас!», и Елена била. Одно копьё, точно в бок, под каменную пластину. Гончая падала. Следующая.

Работало. Не идеально — пару раз я чуть не попал под когти, и один раз гончая задела меня по плечу, содрав кожу через мундир, — но работало. Елена перестала лупить вслепую и начала целиться, и с каждой тварью её удары становились точнее, экономнее, злее. Она училась на ходу, и училась быстро, и я подумал, что Борис, назвав её самой сильной на потоке, возможно, был прав, но не по тем причинам, которые имел в виду. Сила — это не только ранг и объём источника. Сила — это умение адаптироваться, и у Елены это умение было.

А потом мы дошли до босса, и всё пошло не по плану.

Босс третьей комнаты оказался не обычной каменной гончей, а Каменным Стражем — тварью размером с лошадь, D+ ранг, покрытой каменной бронёй от носа до хвоста, без единого слабого места. Ну, почти без единого — кристалл-ядро в груди, за тремя слоями каменных пластин, до которого нужно было как-то добраться, и «как-то» в данном случае означало «пробить три слоя камня, который выдерживает прямое попадание ледяного копья».

Елена ударила. Копьё разбилось о броню, как стеклянная палочка о бетонную стену. Страж даже не замедлился. Она ударила снова, сильнее, вложив больше маны, — копьё оставило трещину, но не пробило. Страж развернулся и пошёл на неё, тяжело, неостановимо, как каменный танк.

— Отходи! — крикнул я, но Елена не отходила. Она ударила в третий раз, ещё сильнее, и я видел, как вокруг её рук формируется ледяная аура — она тянула из источника на полную, пытаясь пробить броню грубой силой. Плохая идея, потому что Страж был D+ ранг, как и она, а его каменная броня была создана природой для того, чтобы выдерживать именно такие атаки. Бить его магией в лоб — всё равно что тушить пожар бензином.

Третье копьё разбилось, и Елена пошатнулась — мана на исходе, я видел это по тому, как побледнело её лицо и как дрогнули руки. Она потратила слишком много на первые комнаты, несмотря на мои советы, и теперь расплачивалась. Страж был в пяти метрах, в четырёх, в трёх, и он замахнулся каменной лапой, которая весила, наверное, килограммов сто, и если эта лапа попадёт в человека, от человека останется мокрое место.

Я не думал. Тело решило за меня — как всегда, как в горящем поместье, как в коридоре с наёмниками. Три шага, прыжок, я врезался в Елену плечом и сбил её с ног, и мы оба покатились по каменному полу, а лапа Стража прошла в сантиметрах над нами, обдав ветром, и впечаталась в стену, выбив из неё кусок камня размером с мою голову.

Мы жестко приземлились на каменный пол. Лапа Стража с грохотом впечаталась в стену над нами, осыпав нас крошкой. Я зафиксировал её руки, предотвращая рефлекторный магический выброс, который мог нас обоих покалечить.

— Слезь с меня, — прошипела она.

— Эмоции отключи. У нас пять секунд, — отрезал я, поднимаясь на ноги и выхватывая меч.

Я слез. Страж за нашими спинами разворачивался для второго удара, медленно, как все тяжёлые твари, и у нас было секунд пять, может, семь.

— Слушай меня, — сказал я, и у меня не было времени на вежливость и на «если позволите, княжна». — Лобовая атака не работает. Бей в стыки, между пластинами. Лёд расширяется при замерзании — залей воду в щели и заморозь. Пластины треснут. Я отвлеку.

Она могла послать меня к чёрту. Могла сказать, что E-ранг не будет ей указывать. Могла просто проигнорировать. Вместо этого она кивнула — коротко, зло, как человек, который не привык, что ему говорят, что делать, но достаточно умён, чтобы слушать, когда совет дельный.

Я бросился к Стражу. Без магии — на кой чёрт ему мой E-ранговый огонь, который не пробьёт даже D-ранговую шкуру. Зато у меня был артефактный меч, который гудел в руке, как будто радовался предстоящей драке, и рефлексы, которые позволяли мне уворачиваться от каменных лап, пока Страж пытался превратить меня в лепёшку. Я бил мечом по стыкам пластин — не пробивая, но привлекая внимание, заставляя тварь поворачиваться за мной, подставляя бока и спину.

И Елена ударила. Не копьём — потоком воды, тонким, как нить, который она загнала в щели между каменными пластинами. А потом заморозила. Лёд расширился, камень треснул с громким хрустом, пластина отвалилась, обнажив мягкую плоть под ней, и следующее ледяное копьё вошло точно в открывшуюся брешь, пробило кристалл-ядро, и Страж рухнул, как подрубленное дерево, подняв облако каменной пыли.

Тишина. Только наше дыхание и тихое потрескивание льда на останках Стража.

Елена стояла, опустив руки, бледная до синевы — мана на нуле или близко к тому. Я стоял рядом, мокрый от пота, с содранной кожей на плече и звоном в ушах от близкого пролёта каменной лапы. Мы посмотрели друг на друга, и в её глазах я увидел что-то, чего раньше не видел, — не холод, не презрение, не равнодушие. Что-то живое, тёплое, быстро спрятанное за привычной ледяной маской, но я успел заметить.

— Для E-ранга, — сказала она, и голос был ровный, контролируемый, но чуть тише, чем обычно, — ты терпимый.

— Для княжны, — ответил я, — ты сносно слушаешь приказы.

— Это был не приказ.

— Это был приказ. Ты просто не привыкла, что их отдаёт кто-то кроме папочки.

Температура в комнате упала градусов на пять, и я понял, что, возможно, перегнул палку, потому что Елена Волконская смотрела на меня так, как, вероятно, смотрит на мышь змея, которая ещё не решила, голодна она или нет. Потом она развернулась и пошла к выходу, и я смотрел ей в спину — прямую, как линейка, с хвостом платиновых волос, который покачивался в такт шагам, — и думал, что если бы мне нужно было составить список людей, которых не стоит злить, Елена Волконская стояла бы в первой тройке, где-то между Ковалёвым и тем неизвестным, кто написал записку «живым или мёртвым».

«Ну ты и дипломат, мальчик, — сказал Дед, и в его голосе было столько сарказма, что хватило бы на целое посольство. — Волконские — один из сильнейших родов Империи. Князь Волконский может раздавить тебя одним звонком. А ты его дочери про папочку. Мог бы и помягче.»

— Не умею, — сказал я, и это была правда.

«Заметно. Но знаешь что? Она не заморозила тебя на месте. А могла бы. Это значит, что ты её зацепил. Не знаю, хорошо это или плохо, но зацепил точно.»

Результат нашей зачистки оказался лучшим на потоке, что удивило всех, включая Ковалёва, хотя он, как обычно, удивление выразил едва заметным движением бровей. Время — на треть меньше среднего. Потери маны — минимальные (если не считать того, что Елена выложилась на Страже почти до нуля, но босса она убила, и это считалось). Тактика — «нестандартная, но эффективная», как написал Ковалёв в отчёте, который я видел краем глаза, когда он заполнял журнал.

— Неплохо, Медведев, — сказал он после занятия, и это от Ковалёва было эквивалентом стоячей овации. — Волконская, тебе стоит поработать над расходом маны. Ты тратишь как герцогиня на балу, а нужно — как солдат в окопе.

Елена ничего не ответила, но я видел, как у неё дёрнулся уголок рта, и не от обиды, а от чего-то другого, и мне показалось — хотя, может, мне показалось, — что она едва удержалась от улыбки.

После занятия мы разошлись, и я думал, что на этом всё, потому что княжна Волконская и нищий граф Медведев существовали в разных мирах, которые пересеклись на сорок минут в данже и разошлись обратно, как круги на воде. Но в столовой за обедом, когда я сидел на своём обычном месте с Борисом и третьей тарелкой каши (я начал есть больше, потому что тренировки с Ковалёвым сжигали калории как топка паровоза), я заметил, что Елена сидит не на своём обычном месте.

Обычно она сидела у окна, за княжеским столом, одна или с парой девушек из знатных родов, которые крутились вокруг неё, как планеты вокруг звезды. Сегодня она сидела на два стола ближе к нам. Не за наш стол, нет — через проход, спиной к нам, — но ближе. Значительно ближе. И когда я посмотрел в её сторону, она не смотрела на меня, но я заметил, как чуть повернулась её голова, на сантиметр, не больше, как будто она прислушивалась.

Борис тоже заметил, потому что он, несмотря на простоту, был наблюдательным, особенно когда дело касалось красивых девушек.

— Медведев, — сказал он, понизив голос и перестав жевать, что для Бориса было признаком крайней серьёзности. — Волконская. Она сидит ближе. Она никогда не сидит ближе. Она всегда у окна. Что ты с ней сделал в данже?

— Спас ей жизнь.

— А-а-а, — протянул Борис с таким видом, как будто это всё объясняло. — Ну, тогда понятно. Она теперь либо влюбится, либо убьёт тебя. Пятьдесят на пятьдесят.

— Утешил.

— Я серьёзно. Волконская — не тот человек, который забывает долги. Если ты ей жизнь спас, она это запомнит. Как именно запомнит — вот это вопрос.

Я допил чай и посмотрел на Елену. Смещение её позиции в столовой было четким социальным маркером. Княжна Волконская пошла на сближение.

«Волконские — мощный клан, — подал голос Дед. — Если княжна должна тебе жизнь, это открывает определенные двери. Союз с ней может решить половину твоих проблем. Политически.»

— Политика строится на силе, Дед. Пока я E-ранг, я для их клана просто удобный инструмент или мусор под ногами. Забудем об этом.

Я снял перстень и положил в карман. Прадед мыслил категориями интриг высшего света, а мне нужно было просто выжить и стать сильнее.

Вечером, после ужина, я пошёл в заброшенное крыло на ночную тренировку. Снял перстень, положил в карман мундира, закрыл дверь комнаты, сел на холодный каменный пол и потянулся к источнику.

Зелёное пламя вспыхнуло на ладони — привычно, послушно, как зверь, который научился приходить на зов. Десять секунд. Одиннадцать. Двенадцать. На тринадцатой секунде источник начал протестовать, но я дожал до четырнадцати, прежде чем пламя погасло и мана обнулилась.

Четырнадцать секунд. Две недели назад было пять. Прогресс, и прогресс ощутимый, хотя до чего-то полезного в бою было ещё далеко. Четырнадцать секунд зелёного пламени — это достаточно, чтобы сжечь пару рун на стене, но недостаточно, чтобы выдержать бой с магом D-ранга, который закидает тебя заклинаниями быстрее, чем ты успеешь поднять Изумрудный Щит.

Но я не торопился. Торопиться — значит ошибаться, а ошибка с зелёным пламенем может стоить мне жизни. Не потому что пламя опасно для меня — хотя расход маны был зверский, и после каждой тренировки я чувствовал себя так, будто из меня выкачали всю кровь и залили обратно, но не всю, — а потому что если кто-то увидит зелёный огонь и поймёт, что это такое, мне конец. «Как пришли за нами», написала мать. Я не собирался давать им повод прийти за мной.

Я лежал на полу, восстанавливаясь, и думал о сегодняшнем дне. О данже. О Елене, которая чуть не погибла, потому что привыкла решать проблемы грубой силой, и которая послушала мой совет и убила босса, потому что была достаточно умна, чтобы признать, что E-ранг может знать что-то, чего не знает D+. О том, как она посмотрела на меня после боя — одну секунду, не дольше, — и в этом взгляде было что-то живое, тёплое, настоящее, спрятанное за льдом и привычкой держать дистанцию.

И о том, как она сидела в столовой на два стола ближе.

Мелочь, наверное. Совпадение. Или нет.

Ладно. Завтра разберёмся.

Я встал, отряхнулся, надел перстень, и Дед тут же ожил, как будто не прошло полутора часов, а прошла секунда.

«Всё? Натренировался? Можешь не отвечать, я знаю, что ты не ответишь. Иди спать, мальчик. Завтра тяжёлый день.»

— Завтра каждый день тяжёлый.

«Вот именно. Поэтому спи, пока можешь.»

Я пошёл к себе в комнату. Проходя мимо столовой, заметил через окно Волконскую — сидела одна, с книгой. Наши взгляды на секунду пересеклись через стекло. Она отвела глаза первой.

Обычная проверка границ. Она просчитывает меня, я — её.

Завтра разберёмся. Сегодня — спать.

Глава 6. Данж

Глава 6. Данж

Групповой данж-симулятор D-ранга был назначен на пятницу четвёртой недели, и Ковалёв объявил об этом в понедельник, чем испортил настроение примерно половине первого курса, потому что групповой данж — это не парный спарринг, где можно спрятаться за спину напарника, а полноценная зачистка с боссом в конце, и если что-то пойдёт не так, лечебное зелье стоит пятнадцать золотых, а лазарет — бесплатный, но там кормят так, что лучше бы брали деньги.

Группы формировал Ковалёв, и я к этому моменту уже не сомневался, что никакого жребия нет и не было, потому что моя группа выглядела так, будто её собирали специально, чтобы проверить, смогу ли я вытащить четырёх человек через данж, имея E-ранг и ноль авторитета. Состав: я, Борис, и двое безродных стипендиатов — Лёша Тихонов, маг воды, тихий парень с вечно испуганными глазами, который на занятиях сидел в последнем ряду и старался не отсвечивать, и Ника Соловьёва, маг ветра, нервная девчонка с короткой стрижкой и привычкой грызть ногти, которая компенсировала неуверенность в себе тем, что огрызалась на всех, кто к ней обращался. Оба — E-ранг, оба — без боевого опыта, оба — из кого Борис деликатно называл «пушечным мясом», а Орлов, менее деликатно, — «отбросами».

Когда я увидел список, первой мыслью было пойти к Ковалёву и спросить, не перепутал ли он что-нибудь, но потом я посмотрел на его лицо — он стоял у доски с расписанием и наблюдал за реакцией студентов, и когда наши взгляды встретились, он чуть кивнул, и в этом кивке было что-то вроде «ну давай, покажи, на что способен», — и я понял, что ничего он не перепутал. Это был тест. Мой тест.

«Две E-шки, один E-танк и ты, — подвёл итог Дед с присущим ему оптимизмом. — Против D-рангового данжа. Ковалёв либо верит в тебя, либо хочет от тебя избавиться. Ставлю на первое, но второе тоже не исключаю.»

До пятницы оставалось четыре дня, и я потратил их на то, чего не делал ни один другой лидер группы на первом курсе, — я готовился. Не в смысле «потренировался лишний час», а в смысле сел, подумал, составил план и провёл с каждым членом группы отдельный разговор, от которого Лёша побледнел, Ника ощетинилась, а Борис сказал «ну, нормально, чё» и пошёл доедать кашу.

С Лёшей я поговорил первым, потому что он был самым слабым звеном и потому что его испуганные глаза говорили, что он уже мысленно написал завещание. Нашёл его в библиотеке, где он сидел над учебником по водной магии с таким выражением лица, будто учебник был приговором.

— Тихонов.

Он вздрогнул так, что уронил книгу, и посмотрел на меня снизу вверх с выражением кролика, которого загнали в угол.

— Расслабься, я не Орлов. Мне нужно знать, что ты умеешь. Конкретно, без скромности. Водяной щит можешь?

— Н-ну, могу, но он слабый, D-ранговая тварь пробьёт…

— Не пробьёт, если ты поставишь его правильно. Водяной хлыст?

— Могу, но…

— Лечебное заклинание? Вода — стихия, которая лечит, тебя учили?

— Базовое, да, но оно только царапины затягивает…

— Царапины — это уже что-то. В данже царапины превращаются в проблемы, если их не лечить. Ты — наш медик. Не боец, не танк, медик. Твоя задача — стоять за Борисом, лечить кого заденет, и ставить щит, если что-то прорвётся. Всё. Больше от тебя ничего не требуется. Справишься?

Лёша смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то меняется, как будто кто-то повернул регулятор с «паника» на «может быть, я не умру». Ему никто раньше не объяснял, что от него требуется. Его просто ставили в группу и говорили «иди воюй», и он шёл и пытался воевать, и получалось плохо, потому что он не боец и никогда бойцом не будет, но медик из него мог получиться вполне приличный, если дать ему понять, что это тоже важно.

— Справлюсь, — сказал он, и голос у него был всё ещё тихий, но уже без дрожи.

С Никой было сложнее, потому что Ника была из людей, которые на любое предложение помощи реагируют как на оскорбление, и первые пять минут нашего разговора она потратила на то, чтобы объяснить мне, что она не нуждается в советах от E-ранга, что она сама прекрасно знает, что делать, и что если я думаю, что могу ей командовать, то я могу идти в задницу. Я выслушал всё это, подождал, пока она выдохнется, и сказал:

— Ника, ты маг ветра. Ветер — это контроль пространства. Ты можешь сдувать мелких тварей, замедлять крупных, создавать воздушные потоки, которые мешают противнику прицелиться. Ты не танк и не убийца, ты — контроль. Без тебя мы будем отбиваться от тварей со всех сторон, а с тобой — сосредоточимся на одном направлении. Это разница между «тяжело» и «невозможно». Ты мне нужна, Соловьёва. Не как пушечное мясо, а как часть команды. Решай.

Она смотрела на меня секунд десять, и я видел, как за колючками и огрызанием проступает что-то другое — не мягкость, нет, Ника была не из мягких, — а что-то вроде удивления. Её, видимо, тоже никто раньше не спрашивал, что она умеет, и не объяснял, зачем она нужна. Её ставили в группу, она огрызалась, её игнорировали, и все оставались недовольны.

— Ладно, — сказала она наконец. — Но если ты будешь командовать как мудак, я тебе скажу.

— Договорились.

С Борисом разговор был короткий, потому что Борис был Борис.

— Бур, ты танк. Стоишь впереди, держишь щит, не пускаешь тварей к остальным. Если я кричу «закрыть» — ставишь стену. Если кричу «бить» — бьёшь. Если кричу «назад» — отходишь. Вопросы?

— А если ты не кричишь?

— Тогда жри свою кашу и жди, пока крикну.

— Годится, — сказал Борис и вернулся к четвёртой тарелке.

В четверг вечером я собрал всех четверых в тренировочном зале и провёл то, что Дед потом назвал «самым странным брифингом, который он слышал за сто девяносто два года существования, включая восемьдесят лет в перстне». Я расставил табуретки на полу, обозначив ими коридоры данжа, и прошёлся по плану: порядок движения, сигналы, действия при контакте, действия при отступлении, кто кого прикрывает, кто куда бежит, если всё пойдёт к чёрту. Лёша записывал в блокнот. Ника слушала, скрестив руки, но не огрызалась, что было прогрессом. Борис кивал и жевал сухарь, который достал из кармана.

— Медведев, — сказала Ника, когда я закончил. — Ты откуда всё это знаешь? Ты же E-ранг, как и мы. Тебя что, в армии учили?

Хороший вопрос, на который у меня не было ответа, который я мог бы озвучить, поэтому я сказал «много читал» и перевёл тему, и Ника посмотрела на меня с тем выражением, которое означало «я тебе не верю, но пока не буду давить», и я подумал, что она умнее, чем хочет казаться, и что колючки — это не характер, а броня, и под бронёй сидит нормальная девчонка, которой просто не повезло родиться без фамилии в мире, где фамилия решает всё.

Пятница. Данж-симулятор. Подвальный уровень, тяжёлая дверь с рунами, за которой начинался искусственный лабиринт с настоящими монстрами. D-ранг, каменные гончие, три комнаты и босс. Стандартная зачистка, на которой половина первого курса набивала шишки, а вторая половина набивала карманы — ядра монстров стоили денег, и для безродных стипендиатов данж был единственным способом заработать.

Мы вошли в том порядке, который я определил: Борис впереди, щит поднят, каменные кулаки наготове. За ним — я, с мечом. За мной — Ника, руки подняты, ветер чуть шевелит волосы. Замыкающий — Лёша, бледный, но держится, водяной щит мерцает вокруг ладоней.

Первая комната — четыре каменных гончих, D-ранг. Они бросились на нас из темноты, и вот тут выяснилось, что мой план работает, потому что Борис встал как скала и принял первую тварь на щит, от удара его сдвинуло на полметра, но он устоял и врезал каменным кулаком в морду, и гончая отлетела к стене с хрустом, который означал, что как минимум половина её каменных зубов осталась в кулаке Бориса. Вторая попыталась обойти сбоку, и тут сработала Ника — порыв ветра, не сильный, но достаточный, чтобы сбить тварь с курса, и она промахнулась мимо Бориса и влетела прямо в мой меч, который я выставил на уровне её шеи. Руны вспыхнули, клинок прошёл через каменную шкуру, и гончая рухнула, дёргаясь.

Третья и четвертая гончие атаковали вместе. По моей команде Борис воздвиг каменную плиту. Твари врезались в нее на ходу. Я добил оглушенных монстров.

Тридцать секунд. Четыре гончих. Ни одной царапины.

Лёша стоял за нашими спинами с открытым ртом и мерцающим водяным щитом, который ему не пришлось использовать. Ника тяжело дышала, но глаза у неё горели, и я впервые увидел на её лице что-то, кроме раздражения, — азарт, чистый, детский, как у ребёнка, который впервые прокатился на горке и хочет ещё.

— Нормально, — сказал Борис, стряхивая с каменного кулака осколки зубов гончей. — Чё дальше?

Вторая комната была сложнее — шесть гончих, и среди них одна покрупнее, D+, с усиленной бронёй и скверным характером. Она командовала стаей, и когда мы вошли, мелкие бросились на нас, а крупная осталась сзади, наблюдая, выжидая, и я понял, что эта тварь умнее остальных и что она ждёт, пока мы увязнем в мелочи, чтобы ударить в спину.

— Ника, крупную держи ветром, не давай ей подойти. Бур, мелких. Лёша, если кого заденет — лечи сразу, не жди.

Работали. Борис молотил мелких, как кузнец молотит по наковальне, — без изящества, но с результатом, от которого каменные гончие разлетались по комнате, как бильярдные шары. Ника держала крупную — потоки ветра не давали ей приблизиться, тварь рычала и скребла когтями по полу, но продвинуться не могла. Я добивал кого Борис оглушил, и следил за общей картиной, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что это ощущение — командовать группой в бою, видеть всё поле, принимать решения за доли секунды — было знакомым. Не просто знакомым, а привычным, как старые ботинки, которые надеваешь после долгого перерыва и они сразу садятся по ноге. Кем бы я ни был в прошлой жизни, я это делал. Командовал людьми в бою. И делал это часто.

Мелкие кончились за минуту, и осталась крупная, которая к этому моменту была в бешенстве от того, что какая-то девчонка с ветром не даёт ей добраться до добычи. Ника устала — я видел по тому, как дрожали её руки и как побледнело лицо, — и ветер слабел. Ещё секунд десять, и тварь прорвётся.

— Ника, отпускай по моей команде. Бур, готовься. Три, два, один — сейчас!

Ника убрала ветер, и гончая рванулась вперёд, прямо на Бориса, который ждал её с каменным кулаком, отведённым для удара. Тварь прыгнула, Борис ударил, и кулак встретил каменную морду с таким звуком, от которого у меня заложило уши. Гончая отлетела, врезалась в стену, и я был рядом раньше, чем она успела подняться, — меч в шею, руны вспыхнули, готово.

Лёша подбежал к Борису — у того была рассечена бровь, осколок каменного зуба прилетел при ударе, — и наложил водяное лечение, и рана затянулась за секунд пять, оставив тонкий розовый шрам. Борис потрогал бровь, хмыкнул и сказал «нормально», что, видимо, было его универсальным ответом на всё, от «как дела» до «тебя только что чуть не убили».

Третья комната — босс. Каменный Страж, тот же тип, что в данже с Еленой, только этот был чуть поменьше и, по ощущениям, чуть послабее, D-ранг ровный, без плюса. Но для группы из четырёх E-рангов и одного свежего D — а я к этому моменту чувствовал, что мой источник вплотную подошёл к границе D-ранга, хотя формально ещё не перешёл, — это было серьёзно.

Страж стоял посреди комнаты, как каменная статуя, и ждал. Умная тварь — не бросалась, не атаковала первой, просто стояла и смотрела, и от её взгляда — тупого, каменного, нечеловеческого — по спине бежали мурашки.

— План такой, — сказал я, и голос у меня был ровный, хотя внутри всё сжалось, потому что план был рискованный, и если он не сработает, кто-то из нас окажется в лазарете, а может, и хуже. — Бур, ты держишь его. Не бьёшь, не атакуешь, просто держишь. Щит, стена, что угодно, главное — не давай ему пройти. Ника, ветер в глаза, ослепляй, дезориентируй. Лёша, стой сзади и будь готов лечить. Я захожу сбоку и ищу слабое место.

— А если слабого места нет? — спросила Ника, и это был разумный вопрос, потому что Каменный Страж выглядел так, будто слабых мест у него не было в принципе.

— Есть. У всех есть. Надо просто найти.

Мы пошли. Борис — впереди, щит поднят, лицо сосредоточенное. Страж повернул голову, увидел нас, и пошёл навстречу, тяжело, неостановимо, и каждый его шаг отдавался в полу вибрацией, которую я чувствовал подошвами сапог.

Борис встретил его щитом, и удар каменной лапы по каменному щиту прозвучал как взрыв, и Бориса отбросило на метр, но он устоял, упёрся ногами, и поставил второй щит, и третий, и Страж бил по ним, как по барабану, и каждый удар откалывал куски, но Борис ставил новые, и его лицо было красным от напряжения, и вены на шее вздулись, но он держал, потому что он был Борис, и держать — это было то, что он умел лучше всего на свете.

Ника ударила ветром — не в тело, а в голову, в глаза, и Страж замотал башкой, как бык, которому в морду бросили перец, и на секунду ослеп, и этой секунды мне хватило, чтобы обежать его сбоку и посмотреть на спину. Каменные пластины, плотно пригнанные, без щелей, без стыков, монолитная броня от загривка до хвоста. Никаких слабых мест. Ника была права.

Но я видел кое-что другое. Когда Страж бил лапой, пластины на плече расходились — на долю секунды, на миллиметр, — и в этой щели мелькало что-то, что не было камнем. Мягче, темнее. Плоть. Живая плоть под каменной бронёй, которая обнажалась только в момент удара.

Мне нужно было, чтобы он ударил ещё раз, и чтобы в момент удара я был рядом с его плечом, с мечом наготове, и чтобы я попал в щель, которая открывалась на долю секунды. Звучало как план самоубийцы, и, наверное, так оно и было, но других планов у меня не было, а Борис долго не продержится.

— Бур! Подставься под удар! Правая лапа!

Борис не спросил «зачем» и не спросил «ты уверен», потому что мы это обсуждали на брифинге — если я говорю «делай», значит, делай, вопросы потом. Он опустил щит справа, открывшись, и Страж, увидев брешь, ударил правой лапой, и пластины на плече разошлись, и я прыгнул.

Не знаю, как это выглядело со стороны. Наверное, как идиотизм — E-ранг прыгает на D-рангового монстра с мечом. Но меч был артефактный, и руны на нём горели красным, и клинок вошёл в щель между пластинами, как нож в масло, и я почувствовал, как лезвие проходит через мягкую плоть, и провернул, и Страж взревел — звук, от которого посыпалась штукатурка с потолка, — и начал заваливаться набок, и я еле успел выдернуть меч и откатиться, прежде чем туша рухнула на пол, подняв облако каменной пыли.

Тишина. Пыль оседала. Страж лежал на боку, и из щели между пластинами текла тёмная, густая жидкость, которая, видимо, заменяла ему кровь.

Борис стоял, тяжело дыша, весь в каменной крошке, с разбитыми щитами вокруг. Ника сидела на полу, бледная, руки дрожали. Лёша стоял за ними с водяным щитом, который ему опять не пришлось использовать, и выражение его лица было таким, будто он только что увидел, как кто-то ходит по воде.

— Нормально, — сказал Борис.

Ника засмеялась. Нервно, на грани истерики, но засмеялась, и Лёша тоже улыбнулся, и даже Борис ухмыльнулся, и я стоял посреди этого бардака, с мечом в руке и каменной пылью в волосах, и думал, что вот это — вот это ощущение, когда ты привёл людей через дерьмо и все живы, — это я помню. Не помню откуда, не помню когда, но помню. И оно стоило всех синяков, всех бессонных ночей и всех четырнадцати секунд зелёного пламени.

Лут с босса оказался приличным — ядро Каменного Стража, D-ранг, которое, по словам Бориса, стоило на рынке золотых пятьдесят, может, шестьдесят. Плюс каменные пластины с тела — материал для артефактов, тоже не бесплатный. И ядра мелких гончих — по пять-десять золотых каждое.

— Делим поровну? — спросил Лёша, и в его голосе была надежда, потому что для безродного стипендиата десять золотых — это месяц нормальной еды вместо казённой каши.

Я посмотрел на ядро Стража, потом на Лёшу, потом на Нику, которая делала вид, что ей всё равно, но глаза у неё были голодные, и не в переносном смысле.

— Ядро Стража — моё, — сказал я, и Лёша сник, а Ника дёрнула подбородком, как будто не ожидала другого. — Ядра гончих — делите между собой. Пластины — Борису, ему нужна новая броня, а из этого материала можно сделать приличный нагрудник.

Борис открыл рот, закрыл, открыл снова.

— Медведев, ты…

— Я практичный. Мне нужно ядро Стража, оно стоит больше, и мне нужны деньги на снаряжение. Вам нужны деньги на еду и зелья. Борису нужна броня, потому что он танк, и если танк сдохнет, мы все сдохнем. Всё логично, никакой благотворительности.

По факту я мог забрать все, но лояльность полезных активов стоит дороже мелких камней. Если они умрут в следующем данже из-за отсутствия хилок, мой собственный риск возрастет.

«Грамотная инвестиция, — оценил Дед, когда мы вышли. — Теперь эти двое за тебя в огонь полезут.»

— Это называется привязка ресурса, — мысленно поправил я.

Результат нашей зачистки оказался лучшим на потоке. Опять. Время — на четверть меньше среднего. Потери — ноль, если не считать рассечённой брови Бориса, которую Лёша залечил на месте. Тактика — «нестандартная», как написал Ковалёв в журнале, и я начал подозревать, что «нестандартная» — это его любимое слово для «я не понимаю, как этот E-ранг это делает, но результат есть, так что пусть делает».

После данжа Ковалёв подозвал меня, и мы отошли в сторону, пока остальные группы сдавали лут и заполняли отчёты.

— Медведев. Ты командовал этой группой как офицер. Не как студент, не как первокурсник, а как человек, который водил людей в бой и привык, что его слушаются. Брифинг, расстановка, сигналы, контроль поля боя. Это не из учебника, это опыт. Откуда?

— Не помню, — сказал я, и мне уже начинало надоедать повторять эту фразу, но другой у меня не было.

Ковалёв смотрел на меня долго, и в его глазах я видел не подозрение, а что-то другое, что-то, что больше всего напоминало узнавание, как будто он видел во мне кого-то, кого знал раньше, или кого-то, кем сам когда-то был.

— Ладно, — сказал он наконец. — Не помнишь. Но вот что я тебе скажу, Медведев, и запомни это. В этой Академии есть люди, которым не нравится, что ты растёшь. Орлов — мелочь, шестёрка, за ним стоят другие. Я не знаю кто, но чувствую. Будь осторожен. Ты привлекаешь внимание, а внимание в твоём положении — это не то, что тебе нужно.

Он развернулся и ушёл, а я стоял в коридоре подвального уровня, рядом с дверью данж-симулятора, и думал о том, что Ковалёв сказал «за ним стоят другие», и что записка в моей шкатулке говорила то же самое другими словами, и что где-то в этом городе, а может, в этой Академии, есть люди, которые знают, кто я, и которые хотят, чтобы я перестал быть.

Медальон на груди был тёплым. Как всегда.

Я сдал ядра перекупщику и забрал деньги. В коридоре у столовой меня ждал один из прихвостней Орлова с дуэльным жетоном в руке. Вызов брошен официально.

Глава 7. Теневой Жнец

Глава 7. Теневой Жнец

Ночные тренировки в заброшенном крыле Академии давно стали для меня привычной рутиной, тем самым временем, когда можно было наконец сбросить маску посредственного первокурсника E-ранга и заняться тем, ради чего я вообще сюда пришёл. Заброшенный корпус, когда-то бывший частью жилых блоков, а ныне стоящий с заколоченными окнами и полуразрушенными перекрытиями, подходил для этого идеально, потому что сюда не заглядывали ни патрули, ни случайные студенты, которых пугали слухи о бродячих призраках, распускаемые, как я подозревал, самими преподавателями для порядка. Здесь пахло пылью, старым деревом, сыростью и тем специфическим ароматом увядания, который всегда селится в местах, покинутых людьми. Каменные плиты пола под ногами были холодными и покрытыми тонким слоем крошева от осыпающейся штукатурки, а углы зала тонули в густой, почти осязаемой темноте, которую не мог разогнать даже лунный свет, пробивающийся сквозь щели в деревянных ставнях.

Я стоял посреди просторного зала, где когда-то, судя по остаткам лепнины на потолке и огромному камину из тёмного камня, располагалась гостиная, и пытался удержать зелёную искру на кончике указательного пальца, что давалось мне всё тяжелее — непривычный к концентрированной магии источник горел изнутри, отзываясь тупой болью в груди. Моя прошлая жизнь не оставила мне воспоминаний о конкретных именах или датах, но она дала мне нечто более важное — способность терпеть боль и анализировать её, раскладывая на составляющие, как инженер раскладывает сложный механизм на чертежи. Я чувствовал, как мана течёт по моим каналам, раскаляя их подобно вольфрамовым нитям, и как каждая попытка сжать этот поток в устойчивую сферу отзывается спазмом в мышцах плеча.

— Давай, малец, не расслабляйся, — Дед в перстне зудел над ухом уже добрых полчаса, хотя толку от его советов в плане Изумрудного пламени было примерно ноль, ведь он о нём понятия не имел и думал, что я просто тренирую контроль над обычным красным огнём, только с какими-то своими странными извращениями. — В моё время графы Медведевы могли удерживать огненную плеть в течение часа и при этом ещё декламировать стихи французских поэтов, а ты после десяти минут пыхтишь как паровой голем на подъёме. Где твоя выправка? Где графское величие, я тебя спрашиваю?

— В твоё время, Дед, — я выдохнул, и зелёный огонёк на пальце дрогнул, грозя погаснуть, — у графов Медведевых было трёхразовое питание, личные слуги и куча свободного времени, а не десять золотых в кармане и необходимость скрывать свою суть от половины Империи, так что сравнивать наши условия — это, мягко говоря, некорректно. Да и магия у нас, как бы это выразиться помягче, немного разной природы. Моё пламя не просто горит, оно требует постоянного волевого давления, иначе оно норовит сожрать мой собственный источник.

«И то верно,» — Дед вздохнул, и в его мысленном голосе проступила редкая грусть. — «Но и ты пойми, мана любит напор, если ты будешь дрожать над каждой каплей, источник никогда не расширится, так и останешься на уровне E-ранга, собирая объедки со стола Орлова. Нужно заставлять энергию циркулировать быстрее, растягивать каналы, преодолевать сопротивление тела. Это всегда больно, но без боли в нашем деле никуда. Либо ты ломаешь свои лимиты, либо мир ломает тебя. Выбирай.»

Я не стал отвечать, потому что в этот момент температура в зале резко упала, и это не было обычным ночным сквозняком, который часто гулял по заброшенному крылу через щели в перекрытиях, — холод пришёл мгновенно, ледяной, пробирающий до костей, от которого дыхание тут же превратилось в густой белый пар, а пламя на моём пальце испуганно мигнуло и поглотилось тьмой. Мой внутренний радар угроз, натренированный годами выживания, взвыл от опасности. Кожа на затылке покрылась мурашками, а мышцы спины напряглись, готовые к взрывному рывку.

Шорох в дальнем углу зала заставил меня замереть. Из густой тени, которая ложилась от полуразрушенной колонны, медленно выползало нечто, что не принадлежало к обычному миру и уж точно не могло оказаться в охраняемой Академии магии само по себе. Это была густая, почти осязаемая тьма, которая постепенно принимала очертания длинного, сегментированного тела с четырьмя костистыми лапами и безликой головой, на которой горели два янтарных глаза, полных холодной, нечеловеческой злобы. Вокруг твари клубился чёрный туман, который словно поглощал сам свет в помещении, делая очертания монстра размытыми и зыбкими.

«! — Дед аж мысленно подпрыгнул в перстне. — Мальчик, беги! Это Теневой Жнец, C-ранговая тварь из нижних планов! Откуда он тут?! Его же щиты Академии должны были распылить на подлёте! Тут явно дело нечисто, убирайся отсюда, пока он тебя не заметил!»

Я не тратил время на ответы, потому что Жнец не собирался ждать, пока мы обсудим его происхождение и дыры в безопасности Академии. Тварь сухо щёлкнула челюстями и рванулась вперёд с поразительной для такой туши скоростью — десять метров она покрыла в один миг. Спасли меня только рефлексы прошлой жизни.

Я упал на бок, перекатился через плечо, и в том месте, где я стоял мгновением ранее, каменный пол с сухим треском разлетелся на куски под ударом длинного костяного когтя. Жнец развернулся на удивление плавно, уставился на меня янтарными глазами, а вокруг его тела заколебался тёмный шлейф, собираясь в плотный щит. Воздух вокруг него дрожал от магического давления, заставляя мои барабанные перепонки закладывать от высокого гула.

Я вскочил, выхватил отцовский меч, и руны на клинке тут же вспыхнули красным, по лезвию прошла волна пламени, которую я направил в сторону монстра в виде Огненной Иглы. Красный луч ударил точно в грудь Жнеца, но вместо того чтобы пробить его шкуру, он просто разбился о тёмный щит, осыпавшись искрами, не причинив твари ни малейшего вреда. Моя магия огня E-ранга была для него не более чем тёплым ветерком, о который его тёмный барьер даже не задевал.

«Его тьма жрёт твой огонь! — орал Дед. — Твой D-ранговый меч его не прошьёт, маны не хватит! Беги к выходу, я попытаюсь ударить ментальным импульсом, но меня надолго не хватит! Не стой столбом!»

Жнец прыгнул снова. На этот раз уйти полностью не удалось — костяной коготь прошёлся по левому плечу, разрывая ткань мундира и оставляя глубокие борозды на коже, от которых тут же потекла кровь, а рана отозвалась жгучей, парализующей болью. Яд. Твари тьмы всегда использовали яд, который замедлял реакцию жертвы, превращая её в лёгкую добычу. Моё левое плечо мгновенно онемело, а пальцы левой руки начали быстро терять чувствительность, повиснув плетью.

Я врезался спиной в каменную стену, и деваться было некуда — Жнец медленно приближался, его безликая морда была в метре от моего лица, и я чувствовал, как от него пахнет сыростью, могильным холодом и смертью. Мой источник был пуст наполовину, красное пламя не работало, плечо онемело, и в голове билась только одна мысль, холодная и расчётливая, из моей прошлой жизни: если я не ударю сейчас всем, что у меня есть, меня здесь закопают. Мне нечего было терять, кроме собственной жизни, а отдавать её без боя я не собирался. Жнец раскрыл пасть, усаженную иглами тьмы, готовясь перекусить мне горло.

Я отбросил меч, который стал бесполезен, и выставил вперёд правую руку. Внутри источника, в самом его центре, билась та самая зелёная искра, которую я так долго боялся выпускать. Я убрал все барьеры, сорвал все ментальные замки, которые ставил Ковалёв на моих дневных тренировок, и просто позволил ей взорваться.

Никакого контроля — чистый, первобытный выброс силы.

Зелёный огонь рванулся из моих ладоней сплошным потоком, заполнив собой всё пространство гостиной. Он не грел, он не светил — он гудел, как разъярённый рой пчёл, и пожирал всё на своём пути. Тёмный щит Жнеца, который казался непробиваемым, при контакте с Изумрудным пламенем просто испарился, как утренний туман под солнцем. Тварь издала чудовищный, визгливый крик, когда зелёный огонь вцепился в её тело, выжигая ману тьмы прямо из её костей. Мое пламя не разрушало физическую плоть Жнеца, оно уничтожало саму магическую структуру, которая поддерживала его существование в этом мире. Это было абсолютное оружие против магии.

Жнец пытался отступить, нырнуть обратно в тени, но теней больше не было — изумрудное пламя выжгло саму концепцию тьмы в этом зале. Через секунду тварь вспыхнула изнутри зелёным светом, её каменный панцирь пошёл трещинами, и она рассыпалась серой пылью, которая тут же сгорела в остатках моего пламени.

Я упал на колени, дыхание со свистом вырывалось из груди, а перед глазами плыли цветные круги. Источник был пуст полностью, до последней капли, и в груди горело так, будто туда залили расплавленный свинец. Левая рука не двигалась из-за яда, голова кружилась, и я понимал, что сейчас просто отключусь. Я сделал всё, что мог, и теперь моё тело требовало расплаты за перенапряжение. Я чувствовал, как сознание медленно уплывает, оставляя меня один на один с тишиной.

Последнее, что я зафиксировал перед тем, как мир вокруг меня окончательно померк, — это высокая фигура в тёмном плаще с капюшоном, которая стояла в проёме разрушенных дверей. На плече у неё мерцал серебряный протез, отражая зелёные отсветы угасающего пламени. Я узнал эти очертания. Это был Ковалёв.

— .. — прошептал я губами, падая лицом на холодный каменный пол. — Только этого не хватало.

И мир погас.

Глава 8. Правда

Глава 8. Правда

Ковалёв привёл меня в свой кабинет, который располагался на первом этаже преподавательского крыла и выглядел именно так, как должен выглядеть кабинет человека, который провёл двадцать лет на войне и пятнадцать — в Академии: стол, заваленный бумагами, два стула, шкаф с книгами, и на стене — меч. Не декоративный, не наградной, а боевой, с зазубринами на клинке и потёртой рукоятью, из мечей, которые вешают на стену не для красоты, а потому что рука, которая его держала, больше не может.

Он усадил меня на стул, вколол мне в шею армейский антидот — левая рука задергалась, возвращая чувствительность, — затем достал из ящика стола флакон с чем-то мутно-зелёным и поставил передо мной.

— Пей. Зелье восстановления маны. Дорогое, из моих личных запасов, так что цени.

Я выпил. На вкус — как если бы кто-то смешал мятный чай с машинным маслом и добавил туда щепотку земли для аромата. Мерзость. Но через минуту по телу прошла тёплая волна, и источник, который был пуст, как высохший колодец, начал наполняться, медленно, по капле, как будто кто-то открыл кран на самый минимум. Не полное восстановление, но достаточно, чтобы перестать чувствовать себя трупом.

Ковалёв сел напротив, положил руки на стол — правую живую и левый протез, — и несколько секунд просто смотрел на меня, как будто решал, с чего начать. Или решал, стоит ли начинать вообще. Я ждал, потому что торопить Ковалёва — это как торопить ледник, бесполезно и чревато.

— Я служил с твоей матерью, — сказал он наконец, и голос у него был другой, не тот командный, жёсткий голос, которым он гонял студентов по арене, а тихий, ровный, как у человека, который рассказывает что-то, о чём долго молчал. — Пятнадцать лет назад, на Приграничье. Третий ударный отряд, сектор «Восток». Елизавета Изумрудова, B-ранг, боевой маг. Я был A-ранг тогда, командир отряда. Она — мой заместитель.

Изумрудова. Не Медведева. Девичья фамилия матери. Род, из которого она пришла, прежде чем стать женой графа Медведева и спрятаться в поместье на краю Империи.

— Изумрудовы, — продолжил Ковалёв, и я заметил, как его правая рука чуть сжалась в кулак, непроизвольно, как будто от воспоминания, которое причиняло физическую боль. — Княжеский клан. Старый, сильный, уважаемый. Их фамильная магия — Изумрудное пламя. То, что ты показал в коридоре. Антимагический огонь, который пожирает любую магическую энергию, любые заклинания, любые щиты. Единственная магия в мире, против которой бессильны даже S-ранговые маги, потому что их сила — это мана, а Изумрудное пламя жрёт ману, как огонь жрёт бумагу.

Он замолчал, и я видел, как он подбирает слова для следующей части, и по тому, как он их подбирал — медленно, осторожно, как сапёр подбирает провода, — я понял, что следующая часть будет хуже.

— Двадцать лет назад клан Изумрудовых уничтожили. За одну ночь. Всех — мужчин, женщин, детей, стариков. Поместье сожгли, архивы уничтожили, даже слуг вырезали, чтобы не осталось свидетелей. Официальная версия — нападение монстров, прорыв из Диких Земель. Неофициальная… — он посмотрел мне в глаза, — неофициальной версии нет, потому что никто не рискнул её озвучить. Но все, кто служил на Приграничье, знали, что монстры не вырезают людей с такой точностью, не сжигают архивы и не убивают слуг. Это сделали люди. Организованно, профессионально, с привлечением серьёзных сил. Уровень — герцогский род как минимум.

Герцогский род. Дед говорил то же самое про уничтожение Медведевых. Два рода, два пожара, один почерк. Совпадение? Я не верил в совпадения, и та часть меня, которая умела убивать кочергой, тоже не верила.

— Елизавета выжила, — сказал Ковалёв. — Единственная из всего клана, насколько я знаю. Она была на Приграничье, со мной, когда это случилось. Когда узнала — хотела ехать, искать выживших, мстить. Я её остановил. Сказал, что если она поедет, её убьют, потому что тот, кто уничтожил целый княжеский клан, не оставит в живых последнюю носительницу Изумрудного пламени. Она… — он замолчал, и я увидел, как дёрнулся мускул на его челюсти, — она послушала. Ушла из армии, сменила фамилию, вышла замуж за графа Медведева, спряталась в поместье на краю Империи. Думала, что спаслась.

— Не спаслась, — сказал я, и это было не вопросом.

— Не спаслась. Если твоё поместье сожгли так же, как поместье Изумрудовых, — а по твоему описанию, так же, — значит, их нашли. Через двадцать лет, но нашли. И сделали то же, что с остальными.

Тишина. За окном кабинета было темно, и где-то в коридоре тикали часы, и этот звук — тик-так, тик-так — был единственным, что нарушало тишину, и он казался неуместно мирным для разговора о том, как вырезали два рода.

Я сидел и переваривал. Мать — княжна Изумрудова, B-ранг, боевой маг, носительница Изумрудного пламени. Отец — граф Медведев, который женился на ней, зная или не зная, от чего она прячется. Клан Изумрудовых — уничтожен двадцать лет назад, за одну ночь, кем-то на уровне герцогского рода. Мать — единственная выжившая. Спряталась, родила меня, передала мне пламя. И через двадцать лет их нашли и убили, а я выжил, потому что лежал без сознания на полу и наёмники решили, что E-ранговый пацан не стоит времени.

Записка: «Наследника — живым или мёртвым.» Они знали, что я могу быть носителем. Хотели проверить. Или хотели убить на всякий случай. Или и то, и другое.

— Почему? — спросил я, и вопрос был простой, но ответ, я подозревал, простым не будет. — Зачем уничтожать целый клан? Изумрудное пламя — оружие, да, мощное, но это же не повод вырезать всех, включая детей.

Ковалёв посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который задал правильный вопрос, но не готов к ответу, и всё-таки ответил, потому что Ковалёв был из людей, которые не прячут правду за красивыми словами.

— Потому что Изумрудное пламя — не просто оружие, Медведев. Это угроза. Для любого мага, который строит свою власть на магической силе, носитель Изумрудного пламени — это ходячий кошмар. Ты можешь сжечь любой щит, погасить любое заклинание, обнулить любой артефакт. Против тебя бесполезны все магические средства защиты и нападения. Единственный способ убить носителя Изумрудного пламени — физически, сталью, ядом, стрелой в спину. Но для этого нужно подобраться близко, а подобраться близко к магу, который сжигает твою магию на расстоянии, — задача нетривиальная.

Он помолчал, давая мне время осмыслить, и продолжил:

— Теперь представь, что ты — герцог. S-ранг. Вся твоя власть, всё твоё влияние, вся твоя безопасность построены на том, что ты — один из сильнейших магов Империи. И вдруг появляется человек, который может обнулить твою силу одним прикосновением. Не S-ранг, не A-ранг, а любой носитель Изумрудного пламени, хоть E-ранг, потому что пламя жрёт ману вне зависимости от ранга того, кто его использует. Что ты сделаешь?

Я знал ответ, потому что та часть меня, которая думала как ликвидатор, уже просчитала все варианты.

— Уничтожу. Всех носителей. До последнего. Чтобы даже теоретической возможности не осталось.

— Именно, — сказал Ковалев. — Так кто-то и поступил двадцать лет назад. И если этот человек узнает, что ты выжил и владеешь Изумрудным пламенем, ответный удар последует незамедлительно.

Я посмотрел на свои руки. Зелёные вены давно погасли, кожа была обычной, бледной, с мозолями от меча. Обычные руки обычного парня. Никто, глядя на них, не догадался бы, что эти руки могут выпустить пламя, способное обнулить S-рангового мага.

— Кто? — спросил я. — Кто уничтожил Изумрудовых?

— Не знаю, — сказал Ковалёв, и я видел, что это его злит, что незнание для него — как заноза, которую не можешь вытащить. — Елизавета не знала. Я пытался выяснить, но все следы были зачищены. Профессионально, тщательно. Кто бы это ни сделал, он умеет прятать концы. Единственное, что я знаю наверняка, — это уровень герцогского рода или выше, потому что уничтожить княжеский клан с B-ранговыми магами за одну ночь может только тот, у кого есть S-ранговые бойцы и ресурсы, чтобы их задействовать.

Четыре герцогских рода в Империи. Дед упоминал. Один из них — или несколько — стоят за уничтожением Изумрудовых и, вероятно, за уничтожением Медведевых. Герб с чёрной розой на экипаже незнакомца… Я вспомнил обрывок из отчета наёмников. «Чёрная роза». Знакомый символ, который мелькнул в памяти прошлого владельца тела во время пожара. Мозаика начинала складываться.

«Мальчик, — Дед, тихо, осторожно, как будто боялся спугнуть. — Он говорит правду. Я чувствую. Ковалёв не врёт.»

Я и сам чувствовал, что Ковалёв не врёт. Не потому что у меня был детектор лжи, а потому что врущие люди выглядят иначе — они контролируют лицо, следят за голосом, выбирают слова. Ковалёв не контролировал ничего. Он просто говорил, и боль в его голосе была настоящей, и злость была настоящей, и когда он сказал «Елизавета», его голос дрогнул, чуть-чуть, на полтона, и это было не актёрство, а память о человеке, который был ему дорог.

— Правила, — сказал Ковалёв, и голос снова стал жёстким, командным, как на арене. — Если ты хочешь выжить, Медведев, ты будешь соблюдать правила. Первое: Изумрудное пламя — только в крайнем случае, только когда нет другого выхода, только без свидетелей. Сегодня тебе повезло, что я пришёл первым, а не кто-то другой. Второе: на публике — только красный огонь Медведевых. Обычный, стандартный, ничем не примечательный. Ты — огненный маг из графского рода, точка. Третье: медальон прячь. Герб Изумрудовых знают немногие, но те, кто знает, — опасны. Четвёртое: мне ты можешь доверять. Я служил с твоей матерью, я обязан ей жизнью, и я не предам её сына. Но больше — никому. Ты понял? Никому, Медведев. Ни друзьям, ни девушкам, ни… — он покосился на мой перстень, — …ни родственникам.

Последнее он сказал с нажимом, и я понял, что он знает про Деда, или догадывается, и что его «ни родственникам» означает «даже говорящему перстню не рассказывай». Что совпадало с тем, что написала мать в письме, и с тем, что я и так решил для себя ещё в первый день.

— Понял, — сказал я.

— Хорошо. Теперь — тренировки. Я буду учить тебя контролировать Изумрудное пламя, потому что то, что ты показал в коридоре, — это не контроль, это взрыв. Ты выплеснул всё, что было, без формы, без направления, без дозировки. Тебе повезло, что Жнец был один и что коридор был пустой. Если бы рядом стоял человек, ты бы сжёг ему весь источник, и он бы умер, или стал калекой на всю жизнь. Изумрудное пламя — не игрушка, Медведев. Это оружие массового поражения, и ты должен научиться им управлять, прежде чем оно убьёт кого-то, кого ты не хотел убивать.

Я вспомнил, как пламя рвануло из меня, неконтролируемое, яростное, заполнившее весь коридор, и подумал, что Ковалёв прав, и что если бы рядом стоял Борис или Лёша, или Ника, я бы выжег им источники, не желая того, и от этой мысли стало холодно, несмотря на зелье восстановления, которое грело изнутри.

— Я тренировался, — сказал я. — По ночам, в заброшенном крыле. Сам, без наставника. Шестнадцать секунд стабильного горения, Изумрудный Щит, гибридная искра в красном огне.

Ковалёв поднял бровь, и для его лица это было эквивалентом того, как нормальный человек роняет челюсть.

— Сам? Без наставника? За четыре недели?

— У меня не было выбора. Наставников по Изумрудному пламени, насколько я понимаю, не существует, потому что все, кто мог бы учить, мертвы.

— Не все, — сказал Ковалёв, и это было так неожиданно, что я на секунду забыл, как дышать. — Я не носитель, но я пятнадцать лет служил рядом с твоей матерью. Я видел, как она тренируется, как формирует плетения, как дозирует пламя. Я не могу показать тебе на собственном примере, но я могу объяснить принципы. Елизавета… — он запнулся, и снова этот полутон в голосе, — она рассказывала мне. По вечерам, после боёв, когда мы сидели у костра и ждали утра. Она рассказывала про пламя, про технику, про ограничения. Я запомнил. Всё запомнил, потому что у меня хорошая память на вещи, которые могут спасти жизнь.

Он встал, подошёл к шкафу, достал из-за книг тонкую тетрадь в кожаном переплёте и положил передо мной.

— Мои записи. Всё, что Елизавета мне рассказывала. Техники, упражнения, ограничения, предупреждения. Не полный курс обучения, далеко не полный, но лучше, чем ничего. Забери, выучи, сожги. В таком порядке.

Я взял тетрадь. Тонкая, страниц тридцать, исписанная тем же корявым почерком, которым Ковалёв писал мне программу тренировок. Но содержание было другим — схемы плетений, описания техник, заметки на полях: «Е. говорит, что на этом этапе важно не форсировать, источник может треснуть», «Е. показывала, как вплетать искру в обычное пламя, ключ — не смешивать потоки, а вкладывать один в другой, как нож в ножны», «Е. предупреждала: полный выброс без контроля опасен для окружающих, радиус поражения — до 10 метров, всё магическое в этом радиусе будет уничтожено».

Е. Елизавета. Бывшая владелица Изумрудного пламени и мать этого тела. Лично я ее никогда не знал, но эта тетрадь была ценнейшим оперативно-техническим руководством по эксплуатации моего основного оружия. Уникальный первоисточник, написанный со слов носителя силы.

Я убрал тетрадь во внутренний карман мундира, застегнув пуговицу. Теперь у меня была детальная схема калибровки каналов и расчет безопасных дозировок. С этим материалом скорость освоения Изумрудного пламени должна вырасти как минимум втрое.

«Мальчик, — негромко произнес Дед в моем разуме. В его голосе послышалось хмурое уважение. — Моя внучка была сильным магом. И, как вижу по записям, системным человеком. Береги эти записи, граф. Они стоят дороже любого золота.»

— Ещё одно, — сказал Ковалёв, и по его тону я понял, что это «ещё одно» будет неприятным. — Тварь в коридоре. Теневой Жнец, C-ранг. Он не мог оказаться в Академии случайно. Данж-симуляторы контролируются, монстры не выходят за пределы камер, защитные контуры проверяются каждую неделю. Кто-то пронёс Жнеца в заброшенное крыло и выпустил. Специально.

— Я знаю, — сказал я, потому что я это понял ещё в коридоре, когда стоял над пятном, оставшимся от Жнеца, и думал о том, что C-ранговые монстры не гуляют по Академии сами по себе.

— Вопрос — кто и зачем. Вариант первый: кто-то хотел убить тебя. Знал, что ты тренируешься в заброшенном крыле по ночам, и подсунул тварь. Вариант второй: кто-то хотел проверить тебя. Спровоцировать, заставить использовать Изумрудное пламя, чтобы убедиться, что ты — носитель. Второй вариант хуже первого, потому что если кто-то подозревает, что ты носитель, значит, кто-то знает про Изумрудовых больше, чем должен.

Я подумал об Орлове. О его свите, о слежке, о том, как Ковалёв сказал «за ним стоят другие». Орлов — мелкая сошка, графский сынок с папиными деньгами и папиными артефактами. Но за ним кто-то стоит, и этот кто-то мог знать про Изумрудовых, и мог хотеть проверить, не унаследовал ли последний Медведев кое-что от матери.

— Орлов? — спросил я.

— Может быть. А может, и нет. Орлов — пешка, а пешки не принимают решений такого уровня. Пронести C-рангового монстра в Академию, минуя все защитные контуры, — это не студенческая шалость, это операция, которая требует ресурсов, знаний и доступа. Кто-то в Академии помогал, и этот кто-то — не студент.

Преподаватель. Или кто-то из администрации. Кто-то, у кого есть доступ к защитным контурам и кто может пронести монстра мимо охраны. Мне стало нехорошо, и не от пустого источника, а от понимания того, что враг может быть не снаружи, а внутри, прямо здесь, в Академии, среди людей, которых я вижу каждый день.

— Что мне делать? — спросил я, и это был не вопрос слабого человека, который просит о помощи, а вопрос солдата, который запрашивает приказ, и Ковалёв, видимо, услышал разницу, потому что ответил так же — коротко, по-военному.

— Тренироваться. Становиться сильнее. Не высовываться. Не использовать Изумрудное пламя, пока не научишься контролировать его полностью. И ждать, пока они ошибутся, потому что они ошибутся, Медведев. Все ошибаются. Вопрос — будешь ли ты готов, когда это случится.

Он встал, давая понять, что разговор окончен, и я тоже встал, хотя ноги всё ещё были ватными, и пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Ковалёв. Спасибо. За зелье, за тетрадь, за… за всё.

Он посмотрел на меня, и на его лице мелькнуло что-то, что он быстро спрятал, но я успел увидеть, и это было не жалость и не гордость, а что-то среднее, как у человека, который смотрит на сына друга, погибшего на войне, и видит в нём черты того, кого потерял.

— Не благодари. Я обещал Елизавете, что если с ней что-то случится, я позабочусь о тебе. Я опоздал на двадцать лет, но лучше поздно, чем никогда. А теперь иди спать, Медведев. Ты выглядишь как дерьмо.

— Вы тоже, профессор.

Он хмыкнул, и это был первый раз, когда я увидел на его лице что-то похожее на улыбку, хотя, может, это была гримаса, с его шрамами трудно было отличить.

Я шёл по ночному коридору Академии к своей комнате, с тетрадью матери за пазухой. В голове методично выстраивалась цепочка новых фактов, превращаясь в чёткую схему. Мать — боевой маг, B-ранг, княжна уничтоженного клана. Отец — граф, который женился на беглянке и спрятал её в своём поместье. Клан Изумрудовых — вырезан кем-то на уровне герцогского рода. Изумрудное пламя — антимагия, оружие, которое делает бессильными сильнейших магов мира. Тварь в коридоре — подсажена специально, кем-то внутри Академии. Ковалёв — союзник, единственный человек, который знает мою тайну и которому я могу доверять, если верить его словам, а я верил, потому что его голос дрожал, когда он говорил «Елизавета», и подделать такое невозможно.

И ещё — записка. «Наследника — живым или мёртвым.» Кто-то знал, что я могу быть носителем. Кто-то послал наёмников. Кто-то сжёг поместье. И этот кто-то, возможно, сидит в Академии и ждёт, пока я себя выдам.

Я зашёл в комнату, закрыл дверь, сел на кровать и достал тетрадь Ковалёва. Открыл первую страницу. Почерк корявый, но разборчивый, и первая строчка была не техникой и не упражнением, а цитатой, записанной в кавычках:

«Пламя — не оружие. Пламя — это ты. Когда ты злишься, оно злится. Когда ты боишься, оно боится. Когда ты спокоен, оно послушно. Научись быть спокойным, и пламя станет продолжением твоей воли. Не наоборот.»

Слова матери. Записанные рукой Ковалёва, у костра, на Приграничье, пятнадцать лет назад.

Медальон на груди был тёплым. Я накрыл его ладонью, закрыл тетрадь и лёг на кровать. Завтра — новый день, новые тренировки, новые вопросы без ответов. Но сегодня у меня было больше, чем вчера: союзник, который знал мою мать, тетрадь с её словами, и понимание того, что я ношу в себе.

Не просто оружие. Не просто проклятие. Наследие. Последнее, что осталось от клана Изумрудовых, от матери, которую я не помнил, от людей, которых убили за то, что они были слишком опасны для тех, кто привык быть сильнейшими.

«Спокойной ночи, мальчик, — сказал Дед, и голос у него был тихий, задумчивый, без обычного ворчания. — Завтра будет тяжёлый день.»

— Они все тяжёлые, Дед.

«Да. Но некоторые тяжелее других. Спи.»

Глава 9. Режим

Глава 9. Режим

Ядро Каменного Стража я продал через Бориса, у которого, как выяснилось, был контакт среди старшекурсников — парень по фамилии Зотов, четвёртый курс, C-ранг, который подрабатывал скупкой и перепродажей монстрячьих материалов и имел репутацию человека, который не обманывает, не сдаёт и берёт за посредничество всего десять процентов, что по местным меркам было почти благотворительностью. Зотов оценил ядро в пятьдесят пять золотых, забрал свои пять с половиной, и я получил на руки сорок девять золотых рублей с копейками. С учетом прошлых остатков мой оборотный баланс составил около шестидесяти золотых. У Бориса от этой суммы глаза округлились, а я немедленно сел за планирование бюджета.

Финансовая логика профессионала проста: свободная наличность не воюет. Деньги должны быть немедленно конвертированы в активы, повышающие живучесть. Любой золотой, вложенный в качественную экипировку или алхимию сегодня — это сохраненная жизнь завтра. Я расписал первоочередные статьи расходов: шестьдесят процентов бюджета — на форсированное расширение источника маны (это повысит боевую автономность), двадцать процентов — в неприкосновенный операционный резерв на случай экстренной эвакуации, остальное — на закупку фильтров и обслуживание меча.

Первым делом я купил зелье расширения источника. Тридцать золотых — больше половины всего, что у меня было, и Борис, когда узнал цену, посмотрел на меня так, будто я сообщил ему, что собираюсь прыгнуть с крыши.

— Тридцать золотых за одну склянку? Медведев, ты рехнулся? На эти деньги можно полгода жить, нормально жить, с мясом каждый день и пивом по выходным.

— Мне не нужно пиво по выходным, Бур. Мне нужен источник побольше, потому что с моим нынешним я могу колдовать секунд двадцать, а потом падаю и лежу, как дохлая рыба, и если в этот момент кто-нибудь решит меня убить, я даже возразить не смогу.

Борис подумал, пошевелил губами, как будто пересчитывал что-то в уме, и кивнул.

— Ладно, логично. Но тридцать золотых, блядь. У моего отца баронство столько в год приносит.

Зелье я купил у того же Зотова, который, помимо ядер, торговал алхимией, и который, узнав, что я беру зелье расширения, посмотрел на меня с уважением, которого раньше не проявлял, потому что зелье расширения покупали только те, кто серьёзно относился к росту, а серьёзно относились к росту только те, кто понимал, что без большого источника в этом мире далеко не уедешь.

Зелье выглядело как мутная зелёная жидкость в стеклянном флаконе, пахло болотом и чем-то кислым, и Зотов предупредил, что принимать нужно ночью, в одиночестве, потому что процесс болезненный и длится часа четыре, и кричать будешь так, что соседи вызовут охрану, если не подготовишься.

Я принял его в заброшенном крыле, ночью, сняв перстень, чтобы Дед не слышал, как я ору. И Зотов не соврал — было больно. Не «ушиб» больно и не «порез» больно, а «кто-то залил мне в грудь расплавленный свинец и теперь размешивает его ложкой» больно. Источник расширялся, и это ощущалось так, будто внутри меня надувают воздушный шар, который упирается в рёбра, в позвоночник, в каждый нерв, и давит, давит, давит, пока не кажется, что сейчас лопнет. Я зажал в зубах кожаный ремень, чтобы не привлечь внимания криком. Боль была запредельной, но мой разум отстранился, фиксируя происходящие в теле изменения как сторонний наблюдатель.

К утру боль ушла, и я лежал на полу, мокрый от пота, с привкусом крови во рту — прикусил щёку, когда было совсем невмоготу, — и чувствовал разницу. Источник стал больше. Не вдвое, не втрое, но ощутимо, процентов на пятнадцать-двадцать, как будто чашку заменили на кружку. Красный огонь я теперь мог держать секунд тридцать пять, а зелёное пламя — двадцать, может, двадцать две секунды, хотя проверять прямо сейчас не было сил, потому что после зелья я чувствовал себя так, будто меня переехал паровоз, потом сдал назад и переехал ещё раз.

На оставшиеся деньги я купил набор метательных ножей — десять золотых, шесть штук, хорошая сталь, сбалансированные, в кожаном чехле, который крепился на предплечье под рукавом мундира. Не магическое оружие, обычное железо, но Ковалёв на одной из тренировок сказал вещь, которая засела у меня в голове: «Маг, который полагается только на магию, — мёртвый маг. Мана кончается, источник пустеет, а нож в рукаве работает всегда.» Я не знал, умею ли я метать ножи, но подозревал, что умею, потому что когда я взял первый нож из набора и подбросил его, рука поймала его за лезвие, перехватила, и пальцы нашли точку баланса сами, без подсказки, как находили хват на кочерге в горящем поместье.

Проверил вечером, в заброшенном крыле, — кидал в деревянную дверь с пяти метров. Из шести ножей пять воткнулись, один срикошетил, потому что я чуть провернул кисть при броске. Для первого раза — или не первого, хрен его знает, — вполне прилично.

Ещё пять золотых ушли на усиленную форму с защитными рунами — стандартный мундир Академии, но с вшитыми в ткань рунами, которые поглощали часть магического урона. Не полноценная броня, но лучше, чем ничего, и после встречи с Теневым Жнецом я решил, что «лучше, чем ничего» — это мой новый жизненный девиз.

Итого: ноль золотых на счету, зато источник на двадцать процентов больше, шесть ножей под рукавом, руны на мундире, и тетрадь Ковалёва за пазухой. Борис, узнав, что я спустил все деньги за два дня, покачал головой и сказал «ты или гений, или псих», на что я ответил «почему не оба», и он засмеялся, и мы пошли на завтрак, потому что каша в столовой была бесплатная, а бесплатная каша — лучший друг нищего графа.

Тетрадь Ковалёва я изучал по ночам, в заброшенном крыле, и она оказалась ценнее, чем я ожидал, хотя ожидал я многого. Записи были не систематическим учебником, а скорее дневником наблюдений — Ковалёв записывал то, что рассказывала мать, в том порядке, в каком она рассказывала, и порядок этот был хаотичным, как разговор у костра после тяжёлого дня, когда мысли скачут с темы на тему. Но в этом хаосе были жемчужины.

Первая: Изумрудное пламя имеет пять уровней мастерства, и я, со своими двадцатью секундами горения и кривым Изумрудным Щитом, находился где-то в начале первого. Пять уровней — от базового контроля до чего-то, что мать называла «Изумрудный Шторм» и что, судя по описанию, представляло собой площадное уничтожение всей магии в радиусе нескольких сотен метров. Пятый уровень требовал S-ранга и десятилетий тренировок, так что мне до него было как до луны пешком, но знать, куда идёшь, — уже полдела.

Вторая: пламя можно формировать не только в щит и не только в бесформенный выброс, а в конкретные конструкции — клинок, копьё, хлыст, сеть. Мать, по словам Ковалёва, в бою чаще всего использовала «Изумрудные Когти» — короткие лезвия пламени на кончиках пальцев, которыми она резала чужие заклинания в ближнем бою, как ножницами режут нитки. Красивый образ, и я попробовал воспроизвести его в ту же ночь, и у меня получилось что-то, что больше напоминало не когти, а зелёные сосиски на пальцах, но это было начало.

Третья, и самая важная: гибридная техника, которую я нащупал сам, — вплетение зелёной искры в красный огонь, — была не моим изобретением, а стандартной техникой клана Изумрудовых, которую они использовали для маскировки. Мать называла её «Скрытый Клык» и объясняла Ковалёву принцип: не смешивать потоки маны, а вкладывать один в другой, как нож в ножны. Зелёная искра внутри красного пламени, невидимая снаружи, но работающая. Ключ — не давать зелёному «просачиваться» через красное, держать его внутри, как воду в стакане. У меня просачивалось, и теперь я знал почему — я смешивал потоки вместо того, чтобы вкладывать, и зелёное пробивалось наружу, как краска через тонкую бумагу.

Я тренировал «Скрытый Клык» каждую ночь, и через неделю зелёное перестало просачиваться. Снаружи — обычный красный огонь, ничем не отличимый от стандартного пламени Медведевых. Внутри — изумрудная искра, которая пожирала магию при контакте. Я проверил на рунах в заброшенном крыле — красный огонь с вплетённой искрой гасил руну так же надёжно, как чистое зелёное пламя, только медленнее, секунды за две вместо мгновения. Зато расход маны — в пять раз меньше, и никто, глядя на мой огонь, не заподозрит ничего необычного.

Ковалёв, когда я показал ему результат на очередной вечерней тренировке, долго молчал, потом сказал «твоя мать освоила это за полгода, а ты — за неделю, и я не знаю, радоваться мне или бояться», и я не знал, что на это ответить, потому что сам не понимал, откуда у меня такая скорость обучения. Может, дело в том, что мой мозг, лишённый памяти, не был загружен ничем лишним и мог полностью сосредоточиться на новом. А может, дело в рефлексах из прошлой жизни, которые помогали не только в бою, но и в обучении, потому что тот, кем я был раньше, видимо, умел учиться быстро — это тоже навык, и навык не менее ценный, чем умение бить кочергой.

Параллельно с ночными тренировками шли дневные, и Ковалёв, теперь зная мою тайну, изменил подход. Раньше он тренировал меня как обычного студента — физика, контроль маны, базовые техники. Теперь он тренировал меня как бойца, которому предстоит выживать, и разница была ощутимой, как разница между прогулкой и марш-броском. Физика стала жёстче — не просто бег и отжимания, а полоса препятствий, спарринги с деревянным оружием, работа на скорость и реакцию. Магия стала точнее — не «держи пламя», а «попади Огненной Иглой в мишень размером с монету с десяти метров, и у тебя три секунды, и если не попадёшь, я кину в тебя файербол, и он будет настоящий».

Файерболы у Ковалёва были настоящие, это я выяснил на собственной шкуре, когда не успел увернуться и получил по рёбрам огненным шаром, от которого руны на мундире вспыхнули и погасли, приняв на себя большую часть удара, но синяк остался размером с ладонь, и дышать было больно два дня. После этого я стал попадать в мишень значительно чаще, потому что мотивация — великая вещь, особенно когда она прилетает в рёбра со скоростью звука.

Борис тренировался со мной по утрам, и я продолжал учить его тактике, и он продолжал расти, медленно, упрямо, как дерево, которое пробивается сквозь камень. Его щиты стали крепче, каменные кулаки — быстрее, и он научился делать штуку, которую я назвал «каменный шаг» — укреплять ноги земляной магией так, что его невозможно было сдвинуть с места, как будто он врастал в пол. Полезная штука для танка, и Ковалёв, увидев это на тренировке, кивнул одобрительно, что для Бориса было как орден на грудь.

Елена… с Еленой было сложно. После данжа, в котором я спас ей жизнь, она не стала ко мне теплее — по крайней мере, на публике. Всё та же ледяная маска, всё тот же холодный взгляд, всё то же «Медведев» вместо «Игорь». Но мелочи выдавали. Она по-прежнему сидела в столовой ближе, чем раньше, и Борис каждый раз это отмечал, тыкая меня локтем в бок с выражением лица, которое говорило «я же говорил». На занятиях по тактике, когда Ковалёв разбирал результаты данжей, она слушала разбор нашей зачистки с Борисом внимательнее, чем остальные, и я видел, как она чуть кивнула, когда Ковалёв сказал «нестандартная тактика, но эффективная». На тренировочной арене, когда я спарринговал с кем-то, она иногда оказывалась на трибуне, и я не мог понять, пришла ли она смотреть на меня или просто ждала своей очереди, но подозревал первое, хотя доказательств не было.

Один раз мы почти столкнулись в коридоре — я выходил из-за угла, она шла навстречу. Мои рефлексы сработали мгновенно: я отступил на полшага, пропуская её. Она замерла, смерила меня долгим, изучающим взглядом, коротко кивнула и молча прошла мимо. Никакой ледяной враждебности, только сухая оценка потенциала.

«Мальчик, — сказал Дед вечером, когда я лежал на кровати, прокручивая в голове этот момент. — Волконская к тебе присматривается. И как женщину я её понимаю — Медведевы всегда были видными кавалерами!»

— Дед, это тактический интерес, а не романтический.

«Одно другому не мешает! Старый человек имеет право интересоваться личной жизнью правнука. А то твоя жизнь пока состоит только из мордобоя и медитаций, что, прямо скажем, жалкое зрелище для молодого дворянина.»

— Спокойной ночи, Дед.

«Ты мог бы пригласить её на прогулку. Или на ужин. Или…»

Я снял перстень и положил на тумбочку. Дед буркнул что-то напоследок, но я уже не слышал, и это было к лучшему, потому что советы по личной жизни от мёртвого прадеда в ювелирном изделии — это тот уровень абсурда, который я мог выносить только в ограниченных дозах.

К концу пятой недели мой прогресс выглядел так, если подводить итоги: источник — на границе E и D рангов, ещё немного и прорвусь. Красный огонь — тридцать пять секунд стабильного горения, Огненная Игла — четыре из пяти в цель с десяти метров, начал осваивать «Огненный Щит» из гримуара Медведевых, который Дед надиктовал мне по памяти. Зелёное пламя — двадцать две секунды чистого горения, Изумрудный Щит — десять секунд, «Скрытый Клык» — стабильно, без просачивания, начал пробовать «Изумрудные Когти», пока получалось криво, но получалось. Физика — значительно лучше, Ковалёв перестал называть моё тело «слабым» и перешёл к «терпимому», что в его системе координат было комплиментом. Ножи — пять из шести в цель с семи метров, начал тренировать броски в движении.

Борис тоже рос — стабильный E+, ближе к D, щиты крепче, кулаки быстрее, «каменный шаг» отработан до автоматизма. Мы с ним стали чем-то вроде связки, и на групповых тренировках работали вместе так слаженно, что Ковалёв однажды сказал «вы двое дерётесь, как будто воевали вместе лет пять», и Борис расплылся в улыбке, а я подумал, что, может, я и воевал, только не с Борисом и не в этой жизни.

Деньги кончились, но это было нормально, потому что следующий групповой данж был через неделю, а данж — это лут, а лут — это деньги, а деньги — это зелья и снаряжение, и круг замыкался, как змея, кусающая собственный хвост, и в этом круге я чувствовал себя если не комфортно, то хотя бы устойчиво.

Орлов за эти две недели притих, что меня настораживало больше, чем если бы он продолжал гадить открыто. Тихий Орлов — это Орлов, который планирует, а планирующий Орлов опаснее, чем Орлов нападающий, потому что нападающего видно, а планирующего — нет. Его свита по-прежнему косилась на меня в столовой и на тренировках, но не лезла, и рыжий, которому я пообещал прийти ночью, обходил меня по широкой дуге, что было приятно, но не успокаивало, потому что трусы мстят исподтишка, а не в лоб.

Ковалёв тоже был настороже. После истории с Жнецом он, не говоря мне ни слова, провёл собственное расследование — я узнал об этом случайно, когда услышал, как он разговаривает с завхозом о «проверке защитных контуров в заброшенном крыле», и по тону завхоза — нервному, оправдывающемуся — понял, что Ковалёв давит, и давит серьёзно. Результатов пока не было, или Ковалёв мне о них не рассказывал, что тоже было возможно, потому что он из людей, которые делятся информацией только тогда, когда считают нужным, а не тогда, когда ты спрашиваешь.

Тетрадь Ковалева я выучил наизусть и сжег в заброшенном крыле. Смотрел, как огонь пожирает страницы, понимая, что ценность этих знаний теперь лишь в моей памяти. Это был правильный, логичный шаг безопасности.

Текст тетради я заучил наизусть до последней пометки на полях. Вводную строчку — цитату Елизаветы — я использовал как триггер перед тренировкой: «Пламя — не оружие. Пламя — это ты».

Я пока не до конца понимал, что это значит. Но начинал чувствовать.

Глава 10. Библиотека

Глава 10. Библиотека

Идея залезть в запретную секцию библиотеки пришла мне в голову на шестой неделе. Решение было рискованным, но стратегически обоснованным. Логика была простая: тетрадь Ковалёва я выучил и сжёг, но в ней были далеко не все ответы, потому что Ковалёв записывал то, что рассказывала мать у костра, а мать у костра рассказывала не всё, потому что даже с человеком, которому доверяешь, не делишься всем, особенно когда речь идёт о магии, за которую убивают. Мне нужна была информация о клане Изумрудовых, об Изумрудном пламени, о том, кто и почему их уничтожил, и единственное место в Академии, где такая информация могла храниться, — запретная секция библиотеки на четвёртом этаже, куда пускали только старшекурсников C-ранга и выше.

Я не был ни старшекурсником, ни C-рангом. Но я был человеком, который умел красться по тёмным коридорам, и это, как выяснилось, было не менее полезным навыком, чем магия.

Библиотека закрывалась в десять вечера, и после десяти в ней оставался только дежурный — пожилой маг D-ранга, который, по наблюдениям Бориса (я попросил его понаблюдать, не объясняя зачем, и он не спросил зачем, потому что он был Борис), засыпал за стойкой к половине одиннадцатого и просыпался к шести утра, и между этими двумя точками можно было вынести из библиотеки рояль, и он бы не заметил.

Проблема была не в дежурном, а в запретной секции. Дверь на четвёртый этаж была закрыта на магический замок, который реагировал на ранг мага — ниже C не пропускал, и обойти его обычными средствами было невозможно, потому что замок был не механический, а руновый, и руны были вплетены в саму дверь, в косяк, в стену вокруг, так что даже если бы я выломал дверь, руны бы сработали как сигнализация.

Но у меня было кое-что, чего не было ни у одного другого студента Академии, — пламя, которое жрало руны, как огонь жрёт бумагу.

Я думал об этом два дня, прежде чем решился, потому что использовать Изумрудное пламя в основном корпусе Академии, пусть и ночью, пусть и в пустой библиотеке, было рискованно. Ковалёв сказал «только в крайнем случае, только без свидетелей», и залезть в запретную секцию за книжками — это не совсем «крайний случай». Но информация мне была нужна, а другого способа её получить я не видел, и в конце концов решил, что риск оправдан, если действовать быстро и аккуратно.

План был такой: после полуночи, когда дежурный гарантированно спит, проникнуть в библиотеку через окно заброшенного крыла, которое, как я выяснил во время одной из ночных вылазок, соединялось с верхним этажом библиотеки через технический коридор. Коридор был узкий, пыльный и, судя по слою паутины, не использовался лет двадцать, но он вёл прямо к двери запретной секции, минуя основной зал и дежурного. Дверь — снять руны Изумрудным пламенем, войти, найти что нужно, выйти, восстановить руны… нет, восстановить руны я не мог, потому что Изумрудное пламя уничтожает магию, а не создаёт её. Значит, нужно было сделать так, чтобы никто не заметил, что руны исчезли, хотя бы до утра, а утром — ну, утром будет утро, и я что-нибудь придумаю.

Перстень я снял, как обычно, и положил в карман. Дед бы не одобрил, и я его понимал, но объяснять ему, зачем я лезу в запретную секцию, означало объяснять, что я ищу информацию об Изумрудном пламени, а это означало рассказать ему про Изумрудное пламя, а этого я делать не собирался. Замкнутый круг, в котором я крутился уже шесть недель, и выхода из него пока не видел.

Технический коридор оказался ещё уже и пыльнее, чем я ожидал, и в одном месте мне пришлось протискиваться боком, потому что стены сходились так, что нормальный человек не прошёл бы, а я прошёл только потому, что был жилистым, а не широким, и мысленно поблагодарил судьбу за то, что не родился Борисом, потому что Борис застрял бы тут намертво, и его пришлось бы вырубать из стены, как муху из янтаря.

Дверь запретной секции я нашёл в конце коридора — тяжёлую, дубовую, с медной табличкой «Доступ ограничен. C-ранг и выше» и руническим замком, который тускло мерцал голубым в темноте. Руны были сложные, многослойные, и я потратил минуту на то, чтобы их рассмотреть, прежде чем действовать. Три контура: первый — идентификация ранга, второй — сигнализация, третий — запирающий механизм. Если снять только третий, дверь откроется, но сигнализация сработает. Если снять все три, дверь откроется тихо, но утром обнаружат, что руны исчезли. Если снять только первый и третий, оставив сигнализацию нетронутой… нет, так не получится, контуры переплетены, нельзя снять один, не задев другие.

Значит, все три. Быстро, тихо, и надеяться, что до утра никто не проверит.

Я коснулся двери кончиками пальцев и выпустил зелёное пламя — не полный выброс, а тонкую, контролируемую струйку, как учила мать через записи Ковалёва. Пламя потекло по двери, как вода по стеклу, и руны начали гаснуть одна за другой, впитываясь в зелёный огонь, и я чувствовал, как каждая руна добавляет пламени чуть-чуть энергии, как будто кормит его. Три секунды — первый контур погас. Пять — второй. Семь — третий, и замок щёлкнул, и дверь приоткрылась, и я погасил пламя и стоял в темноте, тяжело дыша, потому что даже контролируемый выброс сожрал приличный кусок источника.

Запретная секция оказалась не такой уж большой — комната метров двадцать на десять, с четырьмя рядами стеллажей, набитых книгами, свитками и папками. Пахло старой бумагой, кожей и чем-то сладковатым, как будто кто-то пролил мёд на ковёр лет пятьдесят назад и с пор не убирал. Окон не было, свет давали кристаллы в стенах, которые зажглись сами, когда я вошёл, тусклым, мягким светом, достаточным, чтобы читать, но недостаточным, чтобы его заметили снаружи.

Я начал искать. Система каталогизации была мне незнакома, но логика подсказывала, что книги о родах и кланах должны стоять вместе, и я нашёл нужный стеллаж минут через пять — «Родовые магические традиции», целая полка, от «Абрамовы» до «Яковлевы». Изумрудовых там не было. Вообще. Ни одной книги, ни одного свитка, ни одной папки. Место на полке, где они должны были стоять — между «Зубовы» и «Калинины» — было пустым, и пыль на полке лежала ровным слоем, без следов, как будто книги убрали давно, очень давно, и с пор никто не интересовался.

Кто-то изъял все материалы об Изумрудовых. Тщательно, полностью, не оставив даже карточки в каталоге. Я проверил — каталожный ящик, буква «И», между «Ивановы» и «Казаковы» — пусто. Как будто клана Изумрудовых никогда не существовало.

Отсутствие записей подтверждало худшие опасения. Тот, кто уничтожил клан Изумрудовых, позаботился и о зачистке архивов. Это указывало на масштаб операции и на то, что за ней стоял влиятельный человек с доступом к запретной секции Академии.

Я уже собирался уходить, когда заметил на нижней полке, в самом углу, тонкую книжку без названия на корешке, засунутую за другие книги так, что её было почти не видно. Вытащил — маленькая, в потёртом кожаном переплёте, без автора, без заголовка. Открыл наугад и увидел таблицу, от которой у меня пересохло во рту.

«Редкие огненные мутации. Классификация и описание.»

Таблица перечисляла известные мутации огненной магии — Синее пламя (род Синицыных, температура горения в три раза выше обычного), Чёрный огонь (род Черновых, горит не материю, а жизненную силу, запрещён имперским указом), Белое пламя (род Беловых, лечебный огонь, восстанавливает ткани), и в самом низу, последней строкой, как будто дописанной позже, другим почерком:

«Изумрудное пламя (род Изумрудовых). Антимагический огонь. Способно поглощать магическую энергию любого типа и любого ранга. Классификация: S-ранг потенциал. Статус рода: уничтожен. Носителей: 0 (предположительно).»

S-ранг потенциал. Я перечитал эту строчку трижды, и каждый раз она значила одно и то же: моё пламя, при полном развитии, теоретически может достичь уровня, на котором ни один маг в мире не сможет мне противостоять. Не потому что я буду сильнее всех, а потому что моё пламя обнулит любую силу, направленную против меня. S-ранговый маг без маны — это просто человек, а человека можно убить ножом.

И ещё одна деталь, которая зацепилась: «Чёрный огонь (род Черновых)». Черновы. Герцогский род, один из четырёх. Их фамильная магия — Чёрный огонь, который горит жизненную силу. Запрещён имперским указом, но запрет, как я подозревал, был формальностью, потому что запретить герцогу использовать его родовую магию — это как запретить медведю рычать. Можно написать указ, но медведь всё равно будет рычать.

Черновы. Чёрный огонь. Изумрудовы. Изумрудное пламя. Два рода с уникальной огненной магией, один из которых уничтожен, а второй — один из сильнейших в Империи. Совпадение? Я вырвал страницу из книги, сложил и сунул за пазуху, потому что оставлять такую информацию на полке, где её мог найти кто угодно, было бы глупо, а забирать всю книгу — слишком заметно.

И тут я уловил звук, мгновенно заставивший меня уйти в глухую оборону. Шаги. Тихие, выверенные, в техническом коридоре, через который я пришёл. Неизвестный двигался тем же путём и старался не шуметь, а значит, находился здесь так же нелегально, как и я.

Я погасил кристаллы в стенах — просто коснулся ближайшего, и он послушно потух, видимо, реагируя на намерение, — и прижался к стеллажу, в тени, рука на мече. Шаги приближались, и я слышал дыхание — лёгкое, ровное, контролируемое, не дыхание человека, который боится, а дыхание человека, который привык двигаться тихо.

Дверь запретной секции, которую я оставил приоткрытой, скрипнула, и в проёме появился силуэт. Тонкий, высокий, с длинными волосами, которые в темноте казались серебряными.

Елена.

Она вошла. Кристаллы в стенах зажглись от ее присутствия. Мы замерли. На ее лице промелькнуло явное замешательство.

Секунду мы молча оценивали друг друга. Вероятность встретить здесь Волконскую была минимальной, но факт оставался фактом. Мы оба находились на нелегальном положении, и нам обоим было невыгодно поднимать шум.

— Медведев, — сказала она, и голос был ровный, но я заметил, как чуть дрогнули её пальцы, сжимавшие книгу, которую она, видимо, принесла с собой, чтобы вернуть на полку. Значит, она тут не в первый раз. — Какой сюрприз.

— Волконская. Взаимно.

Пауза. Мы оба понимали расклад: если кто-то из нас сдаст другого, оба вылетят, потому что оба здесь нелегально. Взаимное уничтожение, как в той игре, где два человека держат друг друга за горло и ни один не может отпустить первым.

— Я тебя не видела, — сказала она наконец.

— Аналогично.

Она прошла мимо меня к стеллажу, поставила книгу на место — я заметил, что это был раздел «Продвинутые ледяные техники», что объясняло, зачем княжна D+ ранга лазит в запретную секцию по ночам, — и повернулась к выходу. И остановилась, потому что увидела то, что я не успел спрятать: пустое место на полке, где должны были стоять книги об Изумрудовых, и мою руку, которая всё ещё лежала на корешке книги о редких огненных мутациях.

Она посмотрела на полку, потом на меня, и я видел, как в её голове работает мысль, быстрая, точная, как ледяное копьё. Пустое место на полке. Раздел «Родовые магические традиции». Я — огненный маг из рода Медведевых. Ищу что-то в запретной секции, ночью, нелегально. Что может искать огненный маг в разделе родовых традиций, чего нет в открытом доступе?

Она не спросила. Посмотрела мне в глаза — долго, секунды три, что для Елены Волконской было эквивалентом часовой беседы, — и ушла, тихо, не оглядываясь, и дверь за ней закрылась с мягким щелчком.

Я стоял в запретной секции с вырванной страницей за пазухой. Волконская застала меня на месте преступления, но не задала вопросов и не подняла тревогу. Это означало, что её собственные секреты весят достаточно, чтобы она предпочла сохранить статус-кво. Молчаливый паритет. Это делало её ценным потенциальным активом, с которым можно вести дела.

Обратный путь через технический коридор прошёл без приключений, если не считать того, что я дважды чихнул от пыли и чуть не выдал себя, и что в одном месте мне показалось, что я чувствую запах — лёгкий, холодный, с ноткой мяты, — который мог быть остатком присутствия Елены, а мог быть моим воображением, которое в последнее время вело себя подозрительно активно, когда дело касалось определённой княжны.

В комнате я достал вырванную страницу и перечитал её при свете магического фонаря. «Изумрудное пламя. S-ранг потенциал. Статус рода: уничтожен. Носителей: 0 (предположительно).»

Предположительно. Кто-то, когда писал эту строчку, не был уверен, что все носители мертвы. Кто-то допускал, что кто-то выжил. И этот кто-то, возможно, до сих пор ищет.

Другой след вел к Черновым. Герцогский род с уникальным Чёрным огнем. Их процветание на фоне гибели Изумрудовых выглядело подозрительно. Два рода с редчайшей магией пламени: одни мертвы, другие на вершине власти. Если Черновы знали, что Изумрудное пламя способно поглотить их Чёрный огонь, они имели прямой мотив уничтожить потенциального конкурента.

Но это были догадки, не доказательства, и я знал разницу, потому что та часть меня, которая думала как ликвидатор, никогда не путала одно с другим. Догадки — это направление поиска. Доказательства — это то, что ты находишь, когда идёшь в этом направлении. Мне нужны были доказательства, а для доказательств нужно было копать глубже, и копать осторожно, потому что если Черновы действительно стоят за уничтожением Изумрудовых, то они — герцогский род, S-ранговые маги, и я для них — муравей, которого можно раздавить, не заметив.

Надел перстень. Дед тут же ожил.

«Вернулся? Где ты шлялся? И от тебя пахнет пылью и старыми книгами, что наводит на определённые мысли, которые мне не нравятся.»

— Гулял. Не мог уснуть.

«Гулял. По библиотеке. Ночью. Мальчик, я старый, но не тупой.»

— Дед, я устал. Давай завтра.

«Давай завтра, давай завтра. Ты каждый вечер говоришь »давай завтра«, а завтра говоришь »давай послезавтра«. Ладно, спи. Но учти — я всё слышу, и я всё запоминаю, и когда-нибудь ты мне расскажешь, чем занимаешься по ночам, и мне этот рассказ либо понравится, либо я буду ворчать так громко, что у тебя лопнут барабанные перепонки.»

— Спокойной ночи, Дед.

«Спокойной ночи, партизан хренов.»

Я лёг на кровать и закрыл глаза. В голове крутился анализ трёх факторов: мой потенциал, герцогский род Черновых и появление Елены в запретной секции. Волконская — сильный маг льда С-ранга. Союз с ней даст мне политическое прикрытие и тактическое превосходство на турнире. Нужно использовать этот контакт по максимуму.

P.S Дорогие друзья, если вам понравилось моё произведение, просьба поставить лайк и подписаться.

Глава 11. Спарринг

Глава 11. Спарринг

Ковалёв поставил меня против второкурсника на седьмой неделе, и я до сих пор не уверен, было ли это наградой за прогресс или наказанием за что-то, о чём он мне не сказал, потому что второкурсник оказался D+ ранг, маг земли, здоровый парень по фамилии Рогозин, с руками как у кузнеца и привычкой бить так, что тренировочные манекены разлетались на куски, и Борис, который с ним уже спарринговал раньше, сказал мне перед боем «он мне два ребра сломал в прошлом месяце, так что ты это, аккуратнее», что было трогательно, но не особо утешительно.

Спарринг проходил на малой арене, при всём первом курсе, потому что Ковалёв любил устраивать показательные бои, в которых, по его словам, «студенты учатся больше, чем за неделю лекций, потому что чужие ошибки запоминаются лучше, чем свои, особенно когда чужие ошибки заканчиваются лазаретом». Педагогический подход, от которого у нормального преподавателя случился бы инфаркт, но Ковалёв не был нормальным преподавателем, и все это знали, и никто не жаловался, потому что жаловаться на Ковалёва было примерно так же продуктивно, как жаловаться на погоду.

Рогозин вышел на арену первым и выглядел так, будто собирался не на спарринг, а на обед, — расслабленный, уверенный, с лёгкой ухмылкой, которая говорила «E-ранг, серьёзно? Я его за минуту уложу». И он имел на это право, потому что разница между E и D+ — это не одна ступенька, а пропасть, и в нормальных обстоятельствах E-ранговый маг против D+ — это как котёнок против волкодава, забавно, но недолго.

Я вышел вторым, и первое, что сделал, — посмотрел на трибуны. Борис сидел в первом ряду, сжимая кулаки, как будто собирался драться вместо меня. Лёша и Ника — рядом, Лёша бледный, Ника с выражением лица, которое говорило «если этот дуб тебя убьёт, я его потом убью сама». Орлов — в дальнем углу, со свитой, и он не ухмылялся, а смотрел внимательно, цепко, как человек, который оценивает товар на рынке. Елена сидела на трибуне через три ряда от Бориса, одна, с закрытой книгой на коленях. Когда наши взгляды пересеклись, она коротко кивнула. Это был жест признания между двумя людьми, скованными общей тайной после ночной встречи в библиотеке. Я принял информацию к сведению и сфокусировался на противнике.

— Правила, — сказал Ковалёв, стоя между нами. — Магия разрешена, увечья — нет. Бой до сдачи или потери сознания. Вопросы?

Рогозин мотнул головой — нет вопросов. Я тоже — нет вопросов. Хотя вопрос у меня был, и звучал он примерно как «какого хрена ты поставил меня против D+, Ковалёв», но задавать его вслух было бы непрофессионально, а я, кем бы ни был в прошлой жизни, был профессионалом, это я чувствовал каждой клеткой тела.

— Начали.

Рогозин атаковал сразу, без разведки, без прощупывания, потому что зачем прощупывать E-ранг, когда можно просто раздавить. Каменный кулак — правая рука покрылась каменной коркой, увеличившись раза в полтора, и полетела мне в голову с такой скоростью, что воздух загудел. Я ушёл влево, и кулак прошёл мимо, обдав ветром, и я почувствовал, как волосы шевельнулись от потока воздуха, и подумал, что если бы этот кулак попал, мне бы не помогли никакие руны на мундире, потому что руны поглощают магический урон, а каменный кулак в голову — это урон вполне физический.

Рогозин развернулся, ударил снова — левой, в корпус. Я нырнул под удар, перекатился, вскочил. Он был быстрый для своего размера, но предсказуемый — бил сериями по два, правая-левая, потом пауза на перестройку каменной брони, полторы секунды, и в эту паузу можно было контратаковать, если успеть.

Проблема заключалась в том, что обычная физическая контратака была бесполезна. Укрепленное маной тело мага D-ранга легко выдержало бы простой деревянный удар. Дерево бы сломалось о его предплечье. Но у меня была другая тактика. Ликвидаторы умеют отключать противников не силой, а знанием биомеханики и анатомии.

Я не мог пробить его каменную броню. Но я мог направить крошечный, сжатый в тончайшую иглу магический импульс огня через точку контакта оружия прямо в нервные узлы. Минимальный расход маны, колоссальный неврологический эффект. Обычное замыкание цепи.

Оставались скорость, точность и тайминг. Ковалев вдалбливал мне это неделями: «Не пытайся перебить силу силой — ищи точки уязвимости».

Рогозин пошел на третью атаку. Я не стал уклоняться. Шагнул навстречу, сокращая дистанцию и проскальзывая под летящий каменный кулак. Мой деревянный клинок коснулся его локтевого сгиба — там, где сустав требовал подвижности, и каменные пластины расступались. В момент контакта я спустил с поводка микроскопическую искру тепла, сжав ее до предела. Горячий импульс мгновенно пробил тонкую кожу и ударил по локтевому нерву.

Рука Рогозина рефлекторно дернулась в спазме, онемев за долю секунды. Каменная корка с треском осыпалась. Глаза второкурсника округлились от шока.

Я перетек в следующее движение, не давая ему опомниться. Шаг с разворотом, и торец деревянного эфеса бьет под колено, в область малоберцового нерва, подкрепленный вторым точечным тепловым импульсом. Рогозин глухо застонал, его правая нога мгновенно потеряла опору, подламываясь. Он рухнул на колено. Концентрация магии земли сбилась, броня на плечах пошла трещинами.

Трибуны загудели. Кто-то присвистнул. Борис орал что-то нечленораздельное, но явно одобрительное.

Рогозин поднялся, и лицо у него было уже не расслабленное, а злое, сосредоточенное, и он перестал относиться ко мне как к котёнку, С одной стороны, это лишало меня преимущества внезапности. С другой — собранный боец D+ ранга представлял куда более серьезную угрозу.

Он ударил по-настоящему. Не кулаком — магией. Каменные шипы выросли из пола арены, целясь мне в ноги, и я прыгнул, уходя от них, и в воздухе получил каменным кулаком в рёбра, потому что шипы были отвлечением, а настоящий удар шёл сбоку, и я его не увидел, потому что был в прыжке и не мог маневрировать.

Больно. Очень больно, как будто кто-то приложил мне по рёбрам кувалдой, и руны на мундире вспыхнули, приняв часть удара, но не весь, и я отлетел метра на три, приземлился на спину, и секунду лежал, пытаясь вдохнуть, потому что лёгкие отказывались работать, и перед глазами плыли чёрные пятна, и рёбра хрустнули, может, трещина, может, перелом, хрен поймёшь, когда больно везде.

«Вставай, мальчик, — Дед, и голос у него был не ворчливый, а жёсткий, командный, как у офицера, который поднимает солдата из окопа. — Вставай, он идёт.»

Рогозин шёл ко мне, не торопясь, каменная броня восстановлена, кулаки готовы. Добить. Он не злорадствовал, не ухмылялся — просто шёл закончить работу, как профессионал, и я его за это уважал, хотя уважение не мешало мне хотеть врезать ему по морде.

Я заставил себя подняться. Повреждения рёбер не носили фатального характера, а значит, бой продолжался. Демонстрировать слабость перед Орловым и остальными наблюдателями было тактически нецелесообразно. Боль можно игнорировать, если есть чёткая задача.

Рогозин замахнулся для широкого удара. Снова знакомый паттерн: правая, левая, пауза в полторы секунды на стягивание камня. Он спешил и раскрывал бока.

Я уклонился от первого замаха, раскачивая корпус. Левая пролетела мимо. В момент его паузы я скользнул вперед, вплотную к его правому боку, и левой рукой пустил Огненную Иглу прямо в песок под его босыми ногами (Рогозин снял обувь для лучшего заземления). Горячая волна заставила его рефлекторно подпрыгнуть, теряя контакт с землей. В ту же долю секунды, пока он находился в воздухе и был лишен подпитки от арены, я нанес точный колющий удар деревянным мечом в область солнечного сплетения. В момент удара я разрядил туда плотный магический импульс, ударивший по блуждающему нерву.

Противодействовать такому удару без активного щита невозможно. Рогозин судорожно глотнул воздух, его зрачки расширились, и он мешком осел на песок, сгибаясь пополам от паралича дыхания. Я приставил острие деревянного клинка к его яремной впадине.

— Сдаёшься?

Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах было не злость и не обида, а что-то вроде недоумения, как у человека, который проиграл в шахматы трёхлетнему ребёнку и пытается понять, как это произошло. Потом он выдохнул, сплюнул на песок и сказал:

— Сдаюсь. Какого хрена ты E-ранг, Медведев?

Хороший вопрос. Я бы и сам хотел знать ответ.

Трибуны взорвались. Борис орал так, что, наверное, было слышно в столовой. Лёша хлопал, Ника свистела в два пальца, что для девушки из приличного общества было, мягко говоря, нетипично, но Ника и не была из приличного общества, и ей было плевать. Елена не аплодировала, но её внимательный взгляд фиксировал результат. Мой рейтинг в её глазах явно поднялся ещё на одну ступень.

Орлов не аплодировал тоже, но по другой причине. Он сидел, скрестив руки, и смотрел на меня тем самым взглядом — оценивающим, расчётливым, как торговец, который прикидывает цену товара. И мне этот взгляд не нравился, потому что когда Орлов начинал оценивать, за этим обычно следовало действие, и действия Орлова мне не нравились ещё больше, чем его взгляды.

После спарринга я сидел на скамье у арены, прижимая к рёбрам мокрое полотенце, и пытался дышать неглубоко, потому что глубокий вдох отдавался такой болью, что хотелось выть. Борис притащил откуда-то лечебное зелье — не дорогое, базовое, из что продавались в академической лавке за три золотых, — и поставил передо мной.

— Пей.

— Бур, у тебя денег нет. Откуда зелье?

— Купил. На последние. Пей давай, не выёбывайся.

Я посмотрел на него, и он смотрел на меня, и в его простом, круглом, добродушном лице было непривычное для меня отношение. Борис купил зелье на последние деньги, не раздумывая и не требуя ничего взамен. В моем прошлом мире бескорыстная помощь встречалась редко.

— Спасибо, Бур.

— Да ладно, чего там. Пей.

Я выпил. Зелье было дешёвое и работало соответственно — боль притупилась, но не ушла, и рёбра, скорее всего, были не сломаны, а просто сильно ушиблены, что было хорошей новостью, потому что с переломом я бы провалялся в лазарете неделю, а неделя без тренировок — это неделя, которую я не мог себе позволить.

Ковалёв подошёл, когда Борис ушёл за добавкой каши (он всегда уходил за добавкой каши, это было так же неизбежно, как восход солнца), и сел рядом на скамью, и несколько секунд мы просто сидели, глядя на арену, где следующая пара уже начала спарринг.

— Неплохо, — сказал он, и я уже знал, что «неплохо» от Ковалёва — это высшая похвала, и что за «неплохо» обычно следует «но», и «но» будет длиннее и болезненнее, чем похвала.

— Но ты пропустил удар, который не должен был пропустить. Шипы из пола — отвлечение, а ты на него купился. Если бы Рогозин бил в голову, а не в рёбра, ты бы сейчас лежал в лазарете с сотрясением, а не сидел тут с мокрым полотенцем. Запомни: когда противник показывает тебе что-то яркое, ищи то, что он прячет. Яркое — это приманка. Настоящий удар всегда идёт оттуда, откуда не ждёшь.

Я запомнил. И подумал, что этот совет применим не только к спаррингам, но и к жизни в целом, и что Орлов, который сидел на трибуне и оценивал меня, — это, возможно, тоже приманка, а настоящий удар придёт откуда-то ещё.

Ковалёв ушёл, и я сидел один, и тут ко мне подсел человек, которого я меньше всего ожидал увидеть рядом с собой после спарринга, — Орлов. Не со свитой, один, что само по себе было необычно, потому что Орлов без свиты — это как король без короны, теоретически возможно, но практически не встречается.

Он сел на скамью рядом, не спрашивая разрешения, и какое-то время молчал, глядя на арену, и я ждал, потому что торопить Орлова было бессмысленно, он скажет то, что хочет сказать, когда захочет, и не раньше, и это была одна из немногих черт, которые я мог бы уважать в нём, если бы всё остальное не было таким дерьмом.

— Медведев, — сказал он наконец, и голос у него был другой, не тот надменный, ленивый голос, которым он разговаривал в столовой, а деловой, ровный, как у человека, который пришёл на переговоры. — Ты растёшь. Быстро. Впечатляет.

Я молчал, потому что комплимент от Орлова — это как подарок от змеи, красиво, но лучше не трогать.

— У меня есть предложение, — продолжил он, и повернулся ко мне, и в его карих глазах не было ни надменности, ни презрения, а было что-то, что я бы назвал расчётом, холодным, трезвым расчётом человека, который привык покупать то, что ему нужно. — Мой род может помочь тебе. Финансово. Зелья, артефакты, снаряжение, связи. Всё, что нужно нищему графу, чтобы перестать быть нищим. В обмен на… дружбу.

Он произнёс слово «дружба» так, как произносят слово «контракт», и я понял, что это и есть контракт, только без бумаги и подписи. Орлов предлагал мне стать его человеком. Не другом, не союзником, а именно человеком — тем, кто ходит за ним, выполняет его поручения, и получает за это кормёжку и защиту, как собака получает от хозяина.

Или кто-то через Орлова предлагал. Потому что Орлов — пешка, Ковалёв это говорил, и я это видел, и предложение, которое он озвучивал, было не его, а того, кто стоял за ним, того, чей герб — чёрная роза, или что-то другое, чего я пока не знал.

— Нет, — сказал я.

Орлов моргнул. Он ожидал торга, обсуждения условий, может, отказа с оговорками типа «мне нужно подумать». Простое «нет» его сбило, как пощёчина.

— Подумай, — сказал он, и в голосе появилась нотка, которой раньше не было, что-то среднее между раздражением и угрозой. — Предложение щедрое. Таких не делают дважды.

— Подумал. Нет.

Он смотрел на меня секунды три, и я смотрел на него, и между нами было что-то, что не было ни враждой, ни уважением, а было пониманием — он понял, что я не продаюсь, и я понял, что он это понял, и мы оба понимали, что это меняет расклад, потому что человек, который не продаётся, — это либо союзник, либо враг, третьего не дано, и Орлов только что получил ответ на вопрос, к какой категории я отношусь.

Он встал, одёрнул мундир и ушёл, не сказав больше ни слова, и спина у него была прямая, а походка — ровная, но я видел, как сжались его кулаки, и знал, что это не конец разговора, а начало.

«Мальчик, — Дед, тихо, серьёзно. — Он не предлагал. Он проверял. Теперь они знают, что ты не покупаешься. Это делает тебя опасным в их глазах, потому что человека, которого нельзя купить, можно только сломать или убить. И они выберут один из двух вариантов, вопрос только — какой и когда.»

Я знал. И меня это не пугало, хотя, наверное, должно было. Но страх — это роскошь, которую я не мог себе позволить, потому что у меня было слишком много дел и слишком мало времени, и тратить и то, и другое на страх было непрактично.

Вечером, после ужина, я пошёл в заброшенное крыло на ночную тренировку, и по дороге думал не об Орлове и не о кто за ним стоит, а о Рогозине. О том, как он ударил шипами из пола, отвлекая, а настоящий удар пустил сбоку. О том, что я купился на приманку и пропустил удар, который мог стоить мне головы. О том, что Ковалёв сказал «яркое — это приманка, настоящий удар всегда идёт оттуда, откуда не ждёшь».

Орлов — яркий. Орлов — на виду, с его свитой, с его оскорблениями, с его предложениями. Орлов — приманка?

А настоящий удар — откуда?

Теневой Жнец в заброшенном крыле. Кто-то пронёс его в Академию, минуя защитные контуры. Кто-то знал, что я тренируюсь по ночам. Кто-то хотел меня убить или проверить. И этот кто-то — не Орлов, потому что Орлов — пешка, а пешки не проносят C-ранговых монстров мимо охраны.

Кто-то другой. Кто-то, кого я не вижу. Кто-то, кто прячется за яркой приманкой.

Я зашёл в комнату в заброшенном крыле, закрыл дверь, снял перстень, сел на пол и закрыл глаза. Потянулся к источнику, к зелёному пламени, которое ждало, как всегда, терпеливое, голодное, моё.

Двадцать две секунды. Двадцать три. Двадцать четыре.

Мало. Но больше, чем вчера. И завтра будет ещё больше.

Я тренировался до двух ночи, отрабатывая «Изумрудные Когти» — зелёные лезвия на кончиках пальцев, которыми мать резала чужие заклинания в ближнем бою. Получалось уже не как сосиски, а как что-то, отдалённо напоминающее когти, хотя до боевого применения было ещё далеко. Потом — «Скрытый Клык», десять минут непрерывной работы, красный огонь с зелёной искрой внутри, без просачивания, стабильно, чисто. Потом — Изумрудный Щит, двенадцать секунд, новый рекорд.

Потом я лежал на полу, пережидая откат. Тот факт, что Борис слил последний бюджет на моё лечение, переводил его из категории «полезный контакт» в категорию «надежный напарник». В моей прошлой жизни такие люди ценились на вес золота. Долг нужно будет вернуть с процентами, инвестируя в его дальнейшее развитие.

Надел перстень. Дед молчал. Может, спал. Может, думал. Может, ворчал про себя, что тоже было возможно, потому что Дед умудрялся ворчать даже в тишине.

Я пошёл к себе в комнату, лёг на кровать, и заснул раньше, чем голова коснулась подушки, и мне ничего не снилось, потому что мой мозг, видимо, решил, что реальность достаточно безумна и без снов.

в.

Глава 12. Данж номер два

Глава 12. Данж номер два

Второй групповой данж свалился на меня в конце седьмой недели, и состав группы на этот раз был таким, что я не знал, радоваться или нервничать, потому что Ковалёв, в своей бесконечной мудрости, поставил меня в тройку с Борисом и Еленой, и я до сих пор не мог решить, было ли это испытанием моих тактических способностей, проверкой нашей с Еленой способности работать вместе после того данжа, в котором я её спас, или просто Ковалёв хотел посмотреть, что получится, если смешать огонь, лёд и камень в одной бутылке, потому что у него было специфическое чувство юмора.

Данж был серьёзнее предыдущего — не D, а D+, с перспективой C-рангового босса в конце, и Ковалёв предупредил, что группы, которые не справятся, будут эвакуированы преподавателями, что означало позор, пересдачу, и выражение лица Ковалёва, от которого хотелось провалиться сквозь землю и выйти где-нибудь в Китае.

Борис, узнав о составе группы, отреагировал предсказуемо.

— Волконская? В нашей группе? Медведев, я знаю, что ты ей нравишься, но не до такой же степени, чтобы Ковалёв вас сводил на свиданиях в данже.

— Она мне не нравится. И я ей не нравлюсь. И это не свидание.

— Ага, конечно. А то я не вижу, как она на тебя смотрит на тренировках. И как ты на неё не смотришь, что ещё хуже, потому что мужик, который старается не смотреть, — это мужик, который очень хочет смотреть.

Борис иногда выдавал вещи, от которых я подозревал, что за его простецкой внешностью прячется наблюдательность, которой позавидовал бы разведчик, но потом он говорил что-нибудь вроде «интересно, каша сегодня с мясом или без» и подозрение рассеивалось. Хотя, может, каша была его прикрытием. С Борисом никогда нельзя было знать наверняка.

Елена ждала у входа в данж-симулятор. По ее холодному лицу было ясно, что состав группы ей не нравится, но дворянское воспитание не позволяло высказать претензии вслух.

— Медведев. Опять ты.

— Волконская. Опять я. Будем работать или будем стоять и страдать?

Она посмотрела на меня, потом на Бориса, который стоял рядом и жевал сухарь, потому что Борис всегда что-нибудь жевал, это был его способ справляться со стрессом, как другие люди курят или грызут ногти, только калорийнее. Потом обратно на меня.

— Работать. Какой план?

И вот это мне в ней нравилось, хотя я бы ни за что в этом не признался, и тем более не признался бы при Борисе, который немедленно начал бы ухмыляться и делать многозначительные лица. Елена умела переключаться. Секунду назад она была недовольной княжной, которой подсунули E-ранг в напарники, а через секунду она была бойцом, готовым слушать план, потому что она знала, что мой план работает, — она это видела в прошлом данже, когда мы вместе завалили Каменного Стража, и этот опыт перевешивал её гордость, а гордость у Елены Волконской была размером с её княжеский титул, то есть немаленькая.

— Данж D+ с C-ранговым боссом, — сказал я. — Тройка — я, ты, Бур. У нас огонь, лёд и земля, что, вообще говоря, неплохой набор, если использовать правильно. Бур — впереди, как обычно, танкует. Ты — дальний бой, лёд, контроль территории. Я — ближний бой, координация, добивание. Маны у тебя больше всех, но ты её экономишь, — я посмотрел на неё, и она чуть дёрнула бровью, вспомнив наш первый данж, когда я ей то же самое говорил, и она чуть не погибла, потому что не послушала. — Не как в прошлый раз. Бьёшь точечно, в слабые места, не тратишь на то, что Бур может придавить каменным кулаком. Вопросы?

— Одно замечание, — сказала Елена, и голос у неё был деловой, без обычного холода, что случалось, когда она говорила о бое, а не о людях. — Я с прошлого раза отработала технику заморозки стыков. Вода в щели, заморозка, расширение. Ты показал мне принцип, я довела до рабочего состояния. Могу пробить каменную броню D+ за две секунды вместо пяти.

Я посмотрел на неё. Она прямо признала моё авторство техники, не пытаясь приписать заслугу себе или сослаться на родовые архивы. Волконская умела работать с информацией и внедрять чужие эффективные наработки. Это делало её идеальным бойцом дальнего рубежа в нашей связке.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда на боссе ты — основной урон. Я отвлекаю, Бур держит. Ты находишь стыки и ломаешь. Пошли.

Данж оказался серьёзнее, чем я ожидал, и не столько по сложности монстров, сколько по их количеству. Первая комната — восемь Огненных Саламандр, D+ ранг, быстрые, плюются огнём, и против них мой красный огонь был бесполезен, потому что огненные монстры на огонь реагировали примерно так же, как рыба на воду, то есть никак. Зато Елена развернулась во всю мощь, и это было зрелище, от которого у меня перехватило дыхание, хотя я старался, чтобы это не было заметно, потому что дышать с перехватом на поле боя — верный способ пропустить удар.

Она работала иначе, чем в первом данже. Не лупила в лоб, не тратила ману на мощные, но неэффективные удары. Точечные ледяные копья, каждое — в нужное место, каждое — ровно с той силой, которая требуется, не больше. Саламандра разевает пасть, чтобы плюнуть огнём, — копьё в глотку, и тварь захлёбывается собственным пламенем. Саламандра поворачивается боком, — копьё под чешую, в мягкое место на рёбрах. Две секунды на тварь вместо пяти, и мана расходуется втрое экономнее, и я видел, что она знает это, и знает, откуда знает, и чуть-чуть — самую малость — довольна собой, хотя на её лице это проявлялось примерно так же, как солнечный луч проявляется на дне Марианской впадины, то есть теоретически.

Борис молотил кто прорывался сквозь ледяной град, каменными кулаками, и я добивал кого Борис оглушал, мечом по стыкам чешуи, и мы работали как связка — не как три отдельных бойца, а как механизм, где каждая шестерёнка знает свою функцию. Елена прикрывала дальний фланг, Борис — ближний, я — координировал и затыкал дыры, и за четыре минуты восемь Саламандр превратились в восемь дымящихся куч чешуи и ядер.

— Неплохо, — сухо констатировала Елена. Высшая форма похвалы в её исполнении.

— Эффективный расход маны, — кивнул я. — Ты отлично держала темп.

Она лишь коротко кивнула, принимая факт, но я заметил, что её стойка стала чуть более расслабленной. Мы окончательно синхронизировались.

— Ребята, — сказал Борис, — я не хочу мешать вашему прекрасному моменту, но тут ещё две комнаты и босс, и я бы хотел закончить до ужина, потому что сегодня четверг, а по четвергам дают пирожки с капустой.

Вторая комната была проще — шесть каменных гончих, стандартных, D-ранг, и мы прошли её за две минуты, потому что после восьми Саламандр гончие казались разминкой, и Борис расправился с четырьмя сам, пока Елена заморозила двух оставшихся, и я даже не успел обнажить меч, Лишний раз рисковать не пришлось, но и трофеев в этот раз я не получил.

Третья комната — босс. И босс оказался не тем, чего мы ожидали.

Мы ожидали Каменного Стража, как в прошлых данжах, или какую-нибудь вариацию на тему — Огненного Стража, Ледяного Стража, что-то большое, тупое и бронированное. Вместо этого посреди комнаты стояла тварь, которую я видел впервые, и от вида которой у меня сжался желудок, потому что она выглядела не как монстр, а как пародия на человека.

Саламандра-Матка. C-ранг. Ростом метра два с половиной, на двух ногах, с длинным хвостом, покрытая мелкой чешуёй тёмно-красного цвета, и самое жуткое — у неё было лицо. Не человеческое, нет, но с чертами, которые мозг автоматически распознавал как лицо: два глаза, рот, что-то вроде носа. Глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком, как у кошки, и в них был разум, не человеческий, но разум, и от этого становилось не по себе, потому что тупого монстра убивать легко, а разумного — уже нет, хотя выбора всё равно не было.

Матка увидела нас и зашипела, и от этого шипения воздух в комнате нагрелся градусов на десять, и я понял, почему она C-ранг, — она не просто плевалась огнём, как мелкие Саламандры, она контролировала температуру в помещении, превращая комнату в печку, и через минуту тут будет так жарко, что мы начнём готовиться изнутри, как мясо в духовке.

— Елена, охлаждай комнату, — сказал я, и она уже работала, я даже не успел закончить фразу, — ледяная аура расползлась от неё волной, столкнулась с жаром Матки, и комната превратилась в поле битвы двух стихий, и в центре этого столкновения стояла тварь, которая смотрела на нас умными жёлтыми глазами и, казалось, улыбалась, хотя может, это просто пасть у неё была такой формы.

— Бур, держи, не давай ей подойти к Елене!

Борис рванул вперёд, каменный щит на всю ширину коридора, и Матка ударила — не огнём, а хвостом, длинным, гибким, как кнут, и хвост врезался в щит с такой силой, что каменная плита треснула пополам, а Бориса отбросило на метр, и он впечатался спиной в стену, и я услышал, как он выдохнул — резко, сквозь зубы, — но устоял, потому что Борис, и поставил новый щит, хотя руки у него тряслись.

Я обежал Матку сбоку, пока она была занята Борисом, и ударил мечом — в бок, между чешуйками, как делал с гончими. Руны вспыхнули, клинок вошёл в чешую, и Матка взвизгнула, дёрнулась, и хвост полетел в меня, и я еле увернулся, перекатившись по полу, и хвост ударил в камень там, где я стоял секунду назад, и камень треснул, и осколки посыпались мне на спину.

C-ранг. Совсем другой уровень. Мой меч её поцарапал, но не более — чешуя регенерировала на глазах, рана затянулась за секунды, и Матка посмотрела на меня теми самыми умными глазами, и в них было что-то вроде любопытства, как будто она думала «а этот что может?» — и ответ был «немного», потому что E-ранг против C — это даже не котёнок против волкодава, это муравей против сапога.

Елена ударила. Не копьём — потоком воды, тонким, как нитка, целясь в стыки между чешуйками, как я показал ей в первом данже. Вода проникла в щели, и Елена заморозила, и чешуя на боку Матки треснула с хрустом, обнажив розовую плоть под ней. Матка завизжала, развернулась к Елене, и рот её раскрылся, и внутри было ярко-красное, как жерло вулкана, и она собиралась плюнуть огнём, и я увидел, что Елена не успеет поставить щит, потому что она потратила ману на заморозку, и её руки ещё были вытянуты вперёд, в позе атаки, а не защиты.

Мне не хватило бы времени добежать. Три метра, секунда, Матка уже набрала воздух.

Я швырнул нож. Тот самый, из набора, который купил на последние десять золотых, из чехла на предплечье, одним движением, не целясь, на инстинкте, на рефлексах, которые жили в моём теле и которые я не понимал, но которым доверял. Нож пролетел три метра и воткнулся Матке в глаз — в правый, жёлтый, с вертикальным зрачком, — и вошёл по рукоять, и тварь дёрнулась, визг перешёл в хрип, огненный плевок ушёл в потолок вместо Елены, и камень наверху оплавился, и на пол посыпались горящие капли.

Секунда. Может, полторы. Этого хватило.

— Елена, бей! Сейчас, пока она слепая!

Елена ударила. Ледяное копьё — не маленькое, не точечное, а здоровое, толщиной с мою руку, и оно вошло в брешь, которую она сама же пробила минуту назад, в обнажённую плоть под треснувшей чешуёй, и прошло насквозь, и вышло с другой стороны, и Матка захрипела, качнулась, и рухнула на бок, и пол содрогнулся так, что я не устоял и сел на задницу.

Тишина. Пыль. Борис стоял у стены, с разбитым щитом, с кровью на лбу — осколок камня прилетел. Елена стояла с вытянутыми руками, бледная, как собственный лёд, — мана на нуле или около того. Я сидел на полу, с пустым чехлом на предплечье, откуда выдернул нож, и смотрел на Матку, которая лежала на боку и из которой торчало ледяное копьё и рукоять моего ножа.

— Нормально, — сказал Борис, вытирая кровь со лба рукавом.

Елена посмотрела на него, потом на меня, потом на нож, торчащий из глаза Матки.

— Ты бросил нож, — сказала она, и в её голосе было что-то, чего я раньше не слышал. Не благодарность, не удивление, а что-то более глубокое, как будто она только что увидела вещь, которую не ожидала увидеть, и пыталась поместить её в свою картину мира, и картина мира сопротивлялась. — Три метра, в движущуюся цель, в глаз. С первого броска.

— Повезло, — сказал я, и это было враньём, потому что тело знало, что это не везение, и я знал, что тело знает, и этот бесконечный парадокс — знать, что ты что-то умеешь, и не знать, откуда, — уже начинал казаться нормальным, что само по себе было ненормальным.

— Не повезло, — сказала Елена. — У удачи нет такой точности. Ты тренировался.

Я не стал спорить, потому что спорить с Еленой Волконской — занятие, требующее больше энергии, чем у меня оставалось после боя с C-ранговой тварью.

Лут с Матки оказался роскошным, и когда я говорю «роскошным», я имею в виду, что Борис, увидев ядро — тёмно-красное, размером с кулак, мерцающее изнутри оранжевым светом, — на несколько секунд забыл про кашу и пирожки с капустой, что было, пожалуй, самым убедительным показателем ценности, потому что заставить Бориса забыть про еду мог только очень серьёзный стимул.

— C-ранговое ядро Саламандры-Матки, — сказал он, и голос у него был мечтательный, как у ребёнка перед витриной кондитерской. — Медведев, это же двести золотых минимум. Может, двести пятьдесят, если Зотов не сильно наглеть будет.

Двести золотых. За одно ядро. Это было больше, чем я заработал за всё время в Академии, и я сразу принялся планировать закупки: зелья, новые метательные ножи (один остался в глазу Саламандры-Матки), улучшение рунного баланса тренировочного меча и второе зелье расширения источника. Требовалось перевести добытые средства в боевую мощь.

Елена молча смотрела на ядро, и я видел, что она тоже считает, хотя для неё двести золотых — не деньги, у Волконских бюджет, наверное, измеряется тысячами, но принцип есть принцип, и добытое в бою принадлежит добытчику.

— Делим, — сказал я, и оба посмотрели на меня. — Ядро — моё, чешуя — Борису на броню, ядра Саламандр — Елене.

Елена подняла бровь.

— Мне не нужны ядра мелких Саламандр, Медведев. Я не настолько бедна.

— Тогда продай и купи что-нибудь полезное. Или отдай кому-нибудь, кто беднее. Или выброси, мне плевать, но по правилам честного раздела — треть лута каждому, и ядра мелких — это твоя треть.

Она смотрела на меня несколько секунд, и на её лице была борьба между гордостью, которая говорила «я княжна и не беру подачки», и справедливостью, которая говорила «он прав, мы работали втроём, и доля есть доля», и справедливость победила, хотя и не без боя.

— Ладно, — сказала она. — Но только потому, что ты прав, а не потому, что мне нужны деньги.

— Конечно. Ни в коем случае.

Борис хрюкнул, пытаясь не засмеяться, и Елена посмотрела на него тем взглядом, от которого в радиусе двух метров обычно падала температура, но Борис был невосприимчив к ледяным взглядам, потому что он был маг земли, и земля не замерзает, по крайней мере, не от взглядов, даже если эти взгляды принадлежат княжне Волконской.

Мы выходили из данжа, и по дороге я вытащил нож из глаза Матки — он оказался целым, только чуть погнулся, и я мысленно поблагодарил Зотова за качественную сталь, — и вытер его о мундир, и убрал в чехол, и Елена шла рядом, не впереди и не сзади, а именно рядом, на расстоянии вытянутой руки, и это было впервые, потому что обычно она держала дистанцию, как будто близость к другому человеку могла её заразить чем-то, и сейчас она эту дистанцию сократила, и я не знал, сделала ли она это сознательно или просто устала и шла на автопилоте.

— Медведев, — сказала она, когда мы поднимались по лестнице из подвала, и Борис ушёл вперёд, потому что Борис всегда уходил вперёд после данжа, торопясь в столовую, и мы с Еленой остались одни на лестничной площадке. — Нож. Ты спас мне жизнь. Опять.

— Не считай, — сказал я. — А то задолбаешься отдавать.

Она остановилась. Я тоже замер на ступенях. В тусклом свете лестничного пролёта она выглядела измотанной: растрёпанные волосы, пятно копоти на скуле, сбитое дыхание. Битва выжала её до предела, но спину она по-прежнему держала идеально ровно.

— Я помню свои долги, Медведев, — сказала она. — Всегда. И я не привыкла быть в долгу.

— Это не долг. Мы — команда. В команде не считают, кто кому сколько должен.

Она посмотрела на меня, словно оценивая вес моих слов.

— Команда, — повторила она сухо. — Обычно мне предлагают статус политического союзника, невесты или красивого трофея для рода. Формат боевой ячейки — это что-то новое.

— В бою статус не имеет значения, — ответил я. — Имеет значение только то, насколько быстро ты кастуешь лёд. А делаешь ты это отлично.

Уголки её губ чуть дрогнули. Она быстро вернула лицу привычное ледяное выражение, но контакт был налажен. Теперь мы не просто терпели друг друга — мы стали полноценной боевой единицей.

— До завтра, Медведев, — кивнула она и пошла вверх по лестнице, ровно держа спину.

— Отдыхай, Волконская.

«Мальчик, — сказал Дед, когда я пошёл к себе в комнату. — Ты опять упускаешь возможности.»

— О чём ты?

«Девчонка явно заинтересовалась, а ты с ней как сержант с новобранцем! Мне Кагами-сан… то есть, твоя прабабка, тоже сначала льдом дышала, а я ей цветы, стихи…»

— Дед, если ты продолжишь читать мне лекции по обольщению, я засуну перстень в звуконепроницаемую шкатулку.

«Деспот. Тиран. Внук-самодур.»

— Правнук.

«Ой, да какая разница. Спокойной ночи, правнук-сухарь.»

— Спокойной ночи, Дед.

Я лёг на кровать и подумал, что за сегодняшний день я убил C-ранговую тварь, заработал двести золотых, спас жизнь Елене Волконской во второй раз, услышал, как она фыркает, и узнал, что мой мёртвый прадед в перстне имел жену по имени Кагами, что звучало на удивление по-японски для русского графа, и что из всех этих событий последнее было, пожалуй, самым странным.

Медальон на груди был тёплым. Ядро Саламандры-Матки лежало в сумке под кроватью и тихо мерцало оранжевым. Двести золотых давали возможность провести полное переоснащение. Завтра я отправлюсь к Зотову и начну закупки. Борис наверняка опять назовет меня безумцем. Это не имело значения. Главное — повысить живучесть. Жизнь продолжалась, становясь опаснее, но при этом понятнее и прагматичнее.

Глава 13. Деньги

Глава 13. Деньги

Ядро Саламандры-Матки Зотов оценил в двести десять золотых, поморщился, покрутил его в руках, посмотрел через свой оценочный монокль и сказал «ладно, двести двадцать, но только потому, что ты постоянный клиент и потому что ядро чистое, без трещин, а чистые C-ранговые ядра на рынке — дефицит». Забрал свои двадцать два за посредничество, и я получил на руки сто девяносто восемь золотых, что было больше, чем годовой доход баронства Каменевых, о чём Борис не преминул напомнить с выражением лица, которое колебалось между завистью и гордостью за друга, и гордость, к его чести, побеждала.

Мы сидели в таверне за стенами Академии — «Хромой Грифон», заведение, которое выглядело так, будто его строили в спешке, забыли достроить и решили, что и так сойдёт, но зато пиво тут было дешёвое, еда — съедобная, и хозяин не задавал вопросов, что для студентов Академии, половина из которых были несовершеннолетними аристократами, имевшими юридическое право пить, но не имевшими морального, было качеством более ценным, чем интерьер.

Борис пил пиво, я — чай, потому что алкоголь и тренировки совместимы примерно так же, как огонь и порох, то есть теоретически возможно, но результат непредсказуемый. Борис, впрочем, тренировками пренебрегал только по субботам, и сегодня была суббота, и он считал, что имеет полное моральное право на кружку пива, а может, и на две, что, учитывая его размеры, было примерно как мне выпить напёрсток.

— Медведев, — сказал он, ставя кружку на стол и вытирая пену с верхней губы рукавом, что Елена, увидь она это, прокомментировала бы взглядом, от которого пиво замёрзло бы в кружке. — Вот скажи мне. У тебя сейчас почти двести золотых. Ты опять всё спустишь за два дня?

— За три, может. Я стал экономнее.

— Ага, конечно. И на что в этот раз?

Я достал из кармана список, который составил вчера вечером, лёжа на кровати и мысленно споря с Дедом, который считал, что мне нужен новый мундир и приличные сапоги, потому что «граф не может ходить в казённых обносках», а я считал, что граф может ходить хоть в мешке из-под картошки, если у него есть артефакты, зелья и оружие, которые помогут этому графу дожить до завтра.

Список выглядел так: второе зелье расширения источника — тридцать золотых, если Зотов найдёт (первое дало плюс двадцать процентов, второе, по словам Зотова, даёт ещё пятнадцать, а третье брать бессмысленно, потому что тело адаптируется и эффект падает до пяти процентов, что за тридцать золотых — грабёж). Заказ у артефактора — встроить в фамильный меч дополнительную руну усиления, которая повысит урон и добавит функцию «огненного клинка», то есть возможность покрывать лезвие пламенем по команде, — сорок золотых. Новый набор метательных ножей, улучшенный, с рунами заточки на лезвиях, чтобы не гнулись при попадании в C-ранговых тварей, — пятнадцать золотых. Набор алхимических зелий: три лечебных (по пять золотых), два восстановления маны (по десять), одно зелье усиления рефлексов (двадцать золотых, Зотов сказал, что эффект временный, часа на четыре, но в бою четыре часа — это вечность). Итого — сто пятьдесят золотых, и оставалось сорок восемь на чёрный день, который, зная мою жизнь, мог наступить в любой момент.

Борис посмотрел на список, пошевелил губами, складывая цифры, и покачал головой.

— Сто пятьдесят за два… за три дня. Медведев, ты тратишь деньги так, будто завтра конец света.

— Может, и конец, Бур. Для меня — может. Деньги на счету не защитят от ножа в спину, а зелье восстановления маны — защитит, потому что с маной я могу драться, а без маны я — мешок мяса с графским титулом.

Он помолчал, допил пиво, и на его лице появилось выражение, которое я видел нечасто — серьёзное, задумчивое, без обычной простодушной открытости, как будто внутри добродушного здоровяка включился кто-то другой, кто думал медленно, но основательно.

— Медведев, — Борис допил пиво и стукнул кружкой по столу. — Я в долгу. За тренировки, за данжи, за то, что Орлова прижал. Если бы не ты, я бы уже дома навоз кидал. Так что, куда ты, туда и я. Это не обсуждается.

Он замолчал, уставившись в стол.

Я кивнул. Борис окончательно перешел в статус самого надежного актива в моей группе. Это стоило дороже любых денег.

— Ладно, — сказал я, отпуская его руку. — Раз ты мой, тогда и ты получишь кое-что из этих денег. Тебе нужна нормальная броня, Бур, а не это тряпьё, которое ты носишь. Каменный маг без брони — это как танк без брони, то есть просто большая мишень.

— Медведев, нет, я не возьму…

— Заткнись и слушай. Это не подарок, это инвестиция. Ты — мой танк. Если танк сдохнет, я сдохну следующим, потому что мне не за кем прятаться. Значит, танк должен быть в хорошей форме. Я закажу тебе нагрудник из чешуи Саламандры — у нас осталась чешуя с данжа, плюс закуплю дополнительный материал, плюс работа артефактора, итого — ещё тридцать золотых. Это из моих, не из твоих, и спорить бесполезно, потому что я уже решил.

Борис смотрел на меня, и по его лицу было видно, что внутри него борются три чувства: благодарность, гордость и желание треснуть меня кружкой по голове за то, что я распоряжаюсь его экипировкой, не спросив. Благодарность победила, хотя и с минимальным отрывом.

— Ладно, — сказал он наконец. — Но я отдам. Когда-нибудь. Всё отдам.

— Когда-нибудь, — согласился я, зная, что «когда-нибудь» в данном случае означает «никогда», но Борису нужно было это сказать, чтобы чувствовать себя нормально, и я не стал лишать его этой иллюзии.

Список расходов обновился: сто пятьдесят на себя, тридцать на Бориса, итого сто восемьдесят, осталось восемнадцать. Негусто на чёрный день, но лучше, чем ноль, а ноль я уже проходил и знал, что выживу.

Мы вышли из таверны в вечерний Петербург. Борис шёл рядом, чуть покачиваясь от пива, и насвистывал. Я методично сканировал улицу, анализируя прохожих и возможные маршруты отхода.

«Каменев — хороший инструмент, — отметил Дед. — Главное, следи, чтобы он не сломался в нужный момент.»

— За бронёй танка нужно ухаживать, — мысленно согласился я.

Мы шли по набережной, мимо дворцов и мостов, и я смотрел на город, который за два месяца стал если не домом, то хотя бы местом, где я мог дышать, не оглядываясь каждую секунду, хотя оглядываться я всё равно оглядывался, потому что привычка сильнее логики, и та часть меня, которая сканировала окружение на угрозы, работала постоянно, как радар, независимо от того, гулял ли я по набережной или сидел в столовой.

И вот этот радар сработал.

Не резко, не тревожно, а так, как срабатывает интуиция, когда что-то в окружении не вписывается в картину. Человек. На другой стороне набережной, в штатском, среднего роста, средней внешности, в сером пальто и шляпе, и он шёл в том же направлении, что и мы, и шёл так, что обычный человек не заметил бы ничего подозрительного, но я заметил, потому что он шёл слишком обычно. Слишком ровно, слишком размеренно, с идеально выверенным темпом, который поддерживал дистанцию в тридцать метров, не сближаясь и не отставая. Так ходят люди, которых учили следить за другими людьми, и которых учили хорошо, но не идеально, потому что идеально — это когда ты вообще не замечаешь слежки, а я заметил.

Я ничего не сказал Борису, потому что Борис, при всех его достоинствах, был примерно так же незаметен, как слон в посудной лавке, и если бы он начал оглядываться и пялиться, человек в сером пальто немедленно бы понял, что его засекли.

Вместо этого я мягко повернул к мосту, как будто мы решили перейти на другую сторону реки, и человек в пальто повернул тоже, через полминуты, как положено при грамотной слежке, и вот тут я убедился окончательно, потому что на мост в этом направлении идти было незачем — он вёл к промышленному району, где ночью делать нечего, и нормальный прохожий туда бы не пошёл.

На середине моста я остановился у перил, как будто полюбоваться видом, и Борис остановился рядом, и через минуту человек в пальто тоже остановился, метрах в двадцати, у другого пролёта, и достал газету, и начал делать вид, что читает, хотя было уже слишком темно, чтобы нормально читать газету, и это было настолько клишированно, что я чуть не рассмеялся, потому что даже без памяти я знал, что «слежка с газетой» — это самый затасканный приём на свете, и что профессионал никогда бы так не делал, а значит, этот человек был либо непрофессионалом, либо хотел, чтобы я его заметил.

Второй вариант был интереснее и опаснее.

— Бур, — сказал я тихо, не поворачивая головы. — Иди в Академию. Один.

— Что? Почему?

— Потому что за нами следят, и мне нужно поговорить с этим человеком, а при тебе он не подойдёт.

Борис, к его чести, не стал оглядываться, не стал спрашивать «где» и «кто», а просто посмотрел на меня, прочитал что-то в моём лице, кивнул и пошёл обратно к мосту, засунув руки в карманы и насвистывая, как человек, которому нечего скрывать и некуда торопиться. Хорошо сыграл, хотя мог бы свистеть менее фальшиво.

Я остался у перил, глядя на воду, и ждал. Минута. Две. Три. Человек в пальто стоял у своего пролёта, и газета в его руках была развёрнута, но он не переворачивал страницы, что было ещё одним подтверждением того, что он не читал, а ждал, как и я.

Потом он сложил газету, подошёл ко мне и встал рядом, у перил, на расстоянии вытянутой руки. Обычный мужик, лет сорока пяти, может пятидесяти, лицо — из которые забываешь через минуту после того, как перестаёшь смотреть. Серые глаза, неприметные, но с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших наблюдать и оценивать, и от которого по спине бежит лёгкий холодок, хотя объяснить почему невозможно.

— Граф Медведев, — сказал он, и голос у него был такой же неприметный, как лицо, — ровный, спокойный, без акцента, без эмоций. — Мне нужно с вами поговорить. Это касается вашей матери.

Рука сама легла на рукоять меча, и я поймал себя на этом движении и заставил расслабиться, потому что рубить незнакомцев на набережной Петербурга, посреди вечерней прогулки — это не тот тип поведения, который помогает поддерживать репутацию.

— Кто вы?

— Друг. Пока — друг. Я работал с вашей матерью. Давно, ещё до… до того, как всё случилось. Торговец, не боец, — он чуть усмехнулся, как будто сам понимал, насколько неубедительно звучит «друг» от незнакомца в сером пальто на мосту. — Не буду называть имя, пока не пойму, могу ли вам доверять. Надеюсь, вы понимаете.

— Понимаю. Что вам нужно?

— Мне нужно знать одну вещь. Только одну, и если вы ответите, я дам вам информацию, которая может спасти вам жизнь. Или погубить, зависит от того, как вы ей распорядитесь.

Пауза. Нева плескалась внизу, тёмная, маслянистая, с отражениями фонарей, которые дрожали на воде, как расплавленное золото. На другом берегу играла музыка — какой-то кабак, гармошка и смех, и это было так нормально, так по-человечески, что контраст с нашим разговором казался почти комичным.

— Спрашивайте, — сказал я.

Незнакомец повернулся ко мне, и в его серых глазах мелькнуло что-то, что я не ожидал увидеть, — не расчёт, не угроза, а надежда. Тихая, усталая надежда человека, который долго чего-то ждал и боится поверить, что дождался.

— Пламя, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Пламя проснулось?

Мир вокруг стал тише, как будто кто-то убавил громкость, и осталась только Нева, ветер, и два человека на мосту, один из которых задал вопрос, от которого зависело, будет ли второй жить или умрёт.

Пламя проснулось. Те же слова, что в письме матери. «Когда придёт время, пламя проснётся.» Этот человек знал. Знал про Изумрудное пламя, знал про мать, знал, что я могу быть носителем. Вопрос — откуда, и вопрос поважнее — зачем он спрашивает.

Я мог соврать. Мог сказать «не понимаю, о чём вы», мог развернуться и уйти, мог даже достать меч, хотя рубить безоружного торговца на мосту было бы перебором даже по моим стандартам, которые, как я начал подозревать, были довольно специфическими.

Но я не соврал и не ушёл, потому что внутри, рядом с паранойей и рядом с осторожностью, шевельнулось что-то другое — любопытство. Этот человек знал мою мать. Этот человек пришёл ко мне, рискуя, потому что если те, кто уничтожил Изумрудовых, следят за мной, они следят и за теми, кто ко мне приходит. Он рисковал, и я хотел знать, ради чего.

Я не подтвердил и не отрицал, потому что меня учили — не помню кто, но учили — никогда не давать информацию, не получив что-то взамен.

— Вы сказали, что дадите мне информацию, — сказал я. — Дайте сначала. Потом я решу, отвечать или нет.

Незнакомец посмотрел на меня долго, и в его глазах я увидел что-то, что было похоже на уважение, смешанное с грустью, как будто он видел во мне кого-то, кого знал раньше, и этот кто-то тоже не отвечал, пока не получал информацию первым.

— Хорошо, — сказал он. — Информация такая: клан Изумрудовых уничтожен не бандитами и не конкурентами. Это была спланированная операция, военного уровня, с привлечением магов не ниже A-ранга. Кто-то из высших аристократов Империи отдал приказ. Кто именно — я не знаю наверняка, но знаю название. «Багровый Ковенант». Тайная организация, связанная с демоническим культом, которая действует внутри Империи. Они стоят за уничтожением Изумрудовых, и они, скорее всего, стоят за уничтожением вашей семьи.

Багровый Ковенант. Я услышал это название впервые, и оно ничего мне не говорило, но то, как незнакомец его произнёс — тихо, оглядываясь, как будто само слово могло привлечь внимание, — говорило о том, что это не шутка и не выдумка.

— Больше мне ничего не известно, — продолжил он. — Я простой торговец, граф. Я возил товары для клана Изумрудовых, знал вашу мать, уважал её. Когда клан уничтожили, я бежал и спрятался, потому что кто работал с Изумрудовыми, тоже зачищали. Двадцать лет я прятался. А потом услышал, что в Академии появился молодой граф Медведев, сын Елизаветы, и решил проверить.

— Как вы меня нашли?

— Медальон, — он кивнул на мою грудь, и я машинально прижал руку к мундиру, под которым висел медальон матери. — Артефакт клана Изумрудовых. Он фонит уникальной магической сигнатурой, очень слабой, почти неощутимой, но если знаешь, что искать… Я двадцать лет работал с Изумрудовыми, я знаю их сигнатуру. Почувствовал её в Петербурге, вышел на вас.

Медальон. Который я носил на груди каждый день, не думая о том, что он может служить маяком. Мать написала «медальон поможет, когда пламя станет сильнее», но не предупредила, что медальон может привести ко мне не только друзей, но и врагов. Или предупредила — «никто не должен знать», — и имела в виду именно это.

— Если вы почувствовали сигнатуру, — сказал я, и голос у меня стал таким, от которого Борис обычно напрягался, хотя я сам этого не замечал, — то и другие могут.

— Могут. Если знают, что искать. Большинство магов не отличат сигнатуру Изумрудовых от фона города, но те, кто целенаправленно ищет… да, могут. Поэтому я и пришёл. Предупредить. Медальон — и защита, и угроза. Пока пламя спит, сигнатура слабая. Когда пламя просыпается… — он посмотрел мне в глаза, — сигнатура усиливается. Значительно. И тогда вас найдут. Те, кто ищет.

Значит, каждый раз, когда я использую Изумрудное пламя, медальон фонит сильнее, и если Багровый Ковенант — или кто-то ещё — ищет последнего носителя, каждая моя ночная тренировка в заброшенном крыле — это маяк, который говорит «я здесь, приходите и убейте меня». Прекрасно. Просто замечательно.

«Мальчик, — Дед, напряжённо. — Он знает слишком много. Будь осторожен.»

Я и был осторожен. Настолько осторожен, что мои пальцы лежали на рукояти ножа под рукавом, и если бы незнакомец сделал что-нибудь подозрительное, нож оказался бы у него в горле мгновенно. Он стоял смирно, но его слова вызывали слишком много вопросов.

Незнакомец, видимо, почувствовал что-то, потому что чуть отступил и поднял руки ладонями вверх — жест, который на любом языке означает «я безоружен и не опасен».

— Граф, я не враг. Я пришёл предупредить и помочь, если смогу. Если вам когда-нибудь понадобится связаться со мной — оставьте записку в третьей арке Казанского собора, за вторым камнем снизу, справа. Я проверяю каждую неделю. Но будьте осторожны. За мной тоже могут следить.

Он достал из кармана визитную карточку — простую, белую, без имени и адреса, только рисунок: переплетённые ветви с камнем в центре. Герб Изумрудовых. Тот же, что на медальоне.

— Чтобы вы знали, что это от меня, а не подделка, — сказал он, протягивая карточку. — И… граф. Берегите пламя. Оно — последнее, что осталось от них. От всех них.

Он повернулся и ушёл, быстро, не оглядываясь, и через минуту растворился в вечерней толпе на набережной, как будто его никогда не было, и я стоял на мосту с визитной карточкой в руке, с ветром в лицо, и думал о том, что моя жизнь, которая и без того была сложной, только что стала значительно сложнее.

Багровый Ковенант. Тайная организация, связанная с демоническим культом. Стоит за уничтожением Изумрудовых. И, возможно, за уничтожением Медведевых. И, возможно, за Теневым Жнецом в заброшенном крыле. И, возможно, за Орловым и теми, кто стоит за Орловым.

Слишком много «возможно» и слишком мало фактов. Но одно я знал точно: медальон нужно либо снять и спрятать, либо найти способ заглушить его сигнатуру, потому что носить на себе маяк, который говорит врагам «я здесь» — это самоубийство, и не героическое, а тупое.

Я убрал карточку за пазуху, рядом с вырванной страницей из книги о редких мутациях, и пошёл в Академию. По дороге остановился у экипажа, который стоял у обочины, и мой радар, который за два месяца стал моей второй натурой, отметил деталь, которая заставила замереть: на дверце экипажа был герб. Маленький, незаметный, но я его увидел, потому что видел раньше, хотя не мог вспомнить где.

Щит с двумя скрещёнными мечами и чёрной розой.

Я запомнил и пошёл дальше, не меняя шага, не оглядываясь, потому что оглядываться — значит показать, что ты заметил, а показывать — значит дать информацию, а информация в моём положении — это валюта, которую нельзя тратить бездумно.

«Мальчик, — Дед, и голос у него был такой, какого я ещё не слышал — не ворчливый, не серьёзный, а встревоженный, по-настоящему встревоженный. — Этот герб. Чёрная роза. Я вспомнил, откуда я его знаю. Это… мальчик, это герб рода Черновых.»

Черновы. Герцогский род. Чёрный огонь, который горит жизненную силу. Тот самый род из книги о редких мутациях, который я нашёл в запретной секции.

Экипаж с гербом Черновых. У Академии. Вечером. В тот же день, когда незнакомец рассказал мне о Багровом Ковенанте.

Совпадение? Я не верил в совпадения. Та часть меня, которая думала как ликвидатор, никогда не верила в совпадения, и сегодня она была права, потому что совпадений не бывает, бывают только связи, которые ты пока не видишь.

Черновы. Багровый Ковенант. Изумрудовы. Записка «живым или мёртвым». Теневой Жнец. Орлов.

Нити. Много нитей, и все ведут куда-то, и я пока не знал куда, но знал, что рано или поздно они сойдутся в одну точку, и в этой точке будет ответ на вопрос, кто уничтожил мою семью и зачем.

Я зашёл в Академию, поднялся к себе в комнату, лёг на кровать и достал карточку с гербом Изумрудовых. Переплетённые ветви, камень в центре. Герб рода, которого больше нет, на карточке человека, который прятался двадцать лет и вышел из тени, чтобы предупредить последнего носителя.

«Мальчик, — сказал Дед. — Что происходит? Чёрная роза, Черновы, незнакомец на мосту… Мне кажется, ты знаешь больше, чем говоришь. Сильно больше.»

— Дед, я расскажу. Когда-нибудь. Обещаю. Но не сегодня.

«Когда-нибудь… — он помолчал. — Ладно. Я подожду. Но учти — моё терпение не бесконечно. У меня его, правда, было восемьдесят лет, чтобы потренировать, но даже восемьдесят лет не бесконечность.»

— Спокойной ночи, Дед.

«Спокойной ночи, мальчик. И… будь осторожен. Черновы — это не Орлов. Это совсем другой уровень. Если они за тобой, у тебя проблемы такого масштаба, о которых ты даже не подозреваешь.»

Я подозревал. Но Деду сообщать не стал — лишние расспросы снижают оперативность. Свободная наличность не должна простаивать. Деньги переведу в активы живучести: зелья восстановления, метательные ножи и маскировочные руны для глушения сигнатуры медальона. Надвигается столкновение, и я должен встретить его полностью экипированным.

Глава 14. Незнакомец

Глава 14. Незнакомец

На следующее утро я проснулся с тем ощущением, которое бывает, когда ты лёг спать с кучей нерешённых проблем и за ночь они не только не решились, а размножились и наплодили мелких, ещё более неприятных проблемок, которые путались под ногами и требовали внимания. Багровый Ковенант, Черновы, медальон-маяк, незнакомец на мосту, экипаж с чёрной розой у Академии — всё это крутилось в голове, как карусель, от которой тошнит, но слезть нельзя.

Первым делом я пошёл к Ковалёву, потому что из всех людей в этом мире, которым я доверял, Ковалёв был единственным, с кем я мог обсудить медальон, не рассказывая всего остального. Он знал про Изумрудное пламя, знал про мать, знал, что меня ищут, и этого было достаточно, чтобы поставить вопрос о медальоне без необходимости объяснять, откуда я узнал о его свойствах.

Ковалёв был в кабинете, как всегда по утрам, с кружкой чего-то чёрного и густого, что он называл кофе, хотя по виду и запаху это больше напоминало растопленный битум. Он посмотрел на меня через пар от кружки и по моему лицу, видимо, прочитал, что разговор будет не про тренировки, потому что кивнул на стул и сказал «садись, рассказывай», без предисловий, как он умел.

— Медальон матери, — сказал я, сев. — Он фонит. Магическая сигнатура клана Изумрудовых, слабая в обычном состоянии, но усиливается, когда я… тренируюсь. Если кто-то знает, что искать, он может меня найти по этому фону.

Ковалёв поставил кружку, и рука у него не дрогнула, но взгляд стал жёстче, сфокусированнее, как у стрелка, который засёк движение в кустах.

— Откуда ты знаешь?

— Один человек мне сказал. Вчера вечером, на набережной. Торговец, работал с Изумрудовыми до уничтожения. Почувствовал сигнатуру в городе, вышел на меня.

— Имя?

— Не назвал. Сказал, что пока не доверяет.

— И ты ему доверяешь?

Хороший вопрос, и я задавал его себе всю ночь, переворачиваясь на кровати и глядя в потолок, и ответ, к которому пришёл, был не «да» и не «нет», а «пока недостаточно данных», что звучало по-бухгалтерски, но точнее выразить не получалось.

— Не знаю. Но информация про медальон похожа на правду, потому что она объясняет кое-что, что я раньше не мог объяснить, — почему медальон тёплый, почему он реагирует на пламя, почему камень в нём светится, когда я… когда пламя активно. Если он маяк, всё складывается.

Ковалёв молчал минуту, и эта минута тянулась как десять, потому что Ковалёв, когда молчит, создаёт тишину, которая давит, как атмосферное давление перед грозой. Потом он встал, подошёл к шкафу, порылся в ящике и достал маленький предмет — кольцо, серебряное, простое, без украшений, с единственной руной на внутренней стороне.

— Кольцо-маскировщик, — сказал он, положив его на стол. — D-ранговый артефакт, ничего особенного, но делает одну полезную вещь: приглушает магический фон носителя. Не убирает полностью, а снижает, как будто убавляешь громкость. Надень на медальон, на цепочку — он будет глушить сигнатуру. Не идеально — маг S-ранга всё равно почувствует, если будет стоять рядом, — но от случайного обнаружения защитит.

Я взял кольцо, надел на цепочку медальона, и сразу почувствовал разницу: тепло от медальона не исчезло, но стало мягче, приглушённее, как будто кто-то накрыл фонарик тряпкой. Фонит, но тише.

— Спасибо, — сказал я, и имел в виду не только кольцо, но и всё остальное — тренировки, тетрадь, зелье, разговоры, и то, что Ковалёв ни разу не пытался меня контролировать, не шпионил, не давил, а просто был рядом и помогал, когда мог, как человек, который обещал мёртвой женщине позаботиться о её сыне и который держал обещание, хотя опоздал на двадцать лет.

— Не благодари, — сказал он, как всегда, и вернулся к своему битуму. — Ещё что-то?

— Багровый Ковенант, — сказал я, и Ковалёв, который только что поднёс кружку ко рту, остановился, и я увидел, как дёрнулся мускул на его щеке, быстро, непроизвольно, как у человека, которого током ударило. — Вам что-нибудь об этом известно?

Он поставил кружку, медленно, аккуратно, как человек, который контролирует каждое движение, потому что если не контролировать, можно сделать что-то, о чём пожалеешь, вроде того, чтобы разбить кружку о стену.

— Где ты это услышал?

— Незнакомец на мосту. Сказал, что Багровый Ковенант стоит за уничтожением Изумрудовых. Тайная организация, связанная с демоническим культом.

Ковалёв молчал. Долго, секунд двадцать, что для разговора было вечностью, и за эти двадцать секунд на его лице не изменилось ничего, ни один мускул, ни одна морщинка, как у каменной статуи, но руки, лежащие на столе, — правая и протез, — чуть сжались, и это было единственное, что выдавало, что внутри этого человека происходит что-то, от чего даже бывшему A-рангу становится нехорошо.

— Медведев, — сказал он наконец, и голос у него был ровный, контролируемый, но под контролем было что-то, что я не хотел бы услышать без этого контроля. — Я слышал это название. Один раз, пятнадцать лет назад, от человека, который на следующий день погиб. Несчастный случай, по официальной версии — провалился в трещину на Приграничье. Неофициально — его убили, потому что он задавал вопросы, которые не нужно было задавать. Я тогда не стал копать дальше, потому что был занят тем, чтобы остаться в живых, и потому что не знал, кому доверять. Сейчас… — он посмотрел на меня, — сейчас я жалею, что не стал.

— Что вы знаете?

— Почти ничего. Название, и то, что за ним стоят люди уровня герцогского рода. Может, один из герцогов, может, несколько. Демонический культ — это я слышу впервые, и если это правда, то всё значительно хуже, чем я думал, потому что демоническая магия — это не обычная магия, это другой источник, другая энергия, и те, кто ей пользуются, идут на сделку, от которой нет обратного пути.

Демоническая магия. Ещё одна тема, о которой я ничего не знал, но которая, судя по тону Ковалёва, была из тем, от которых лучше держаться подальше, если ценишь свою шкуру и рассудок.

— Что за сделка?

— Демоны, — Ковалёв произнёс это слово так, как произносят диагноз, — неизлечимый и неприятный. — Демонический прорыв двести лет назад впустил в наш мир не только монстров, но и разумных существ. Демонов. Не которые лезут через стену и которых мы рубим мечами, а других, высших, которые умеют думать, планировать и заключать сделки. Сделка простая: демон даёт силу, маг даёт… что-то взамен. Что именно — я не знаю. Жизненную силу, душу, верность, — Ковалёв поморщился, как будто от вкуса собственного кофе, хотя я был уверен, что кофе тут ни при чём. — Детали мне неизвестны. Но я знаю, что маг, заключивший сделку с демоном, становится сильнее. Значительно сильнее. И теряет… что-то. Что-то человеческое. Я видел таких на Приграничье, один раз, и мне хватило.

— Что вы видели?

Ковалёв посмотрел на стену, на свой меч — боевой, с зазубринами и потёртой рукоятью, — и я подумал, что он видит не стену и не меч, а что-то из прошлого, что-то, от чего он потерял руку и получил все свои шрамы.

— Человека, который горел чёрным огнём, — сказал он тихо. — Не красным, не синим, не зелёным. Чёрным. Огонь, который не давал света, а забирал его. И этот человек убил двенадцать моих бойцов за тридцать секунд, и я не мог его остановить, и никто не мог, пока Елизавета… — он запнулся. — Пока твоя мать не вышла вперёд и не сожгла его пламя своим. Изумрудным. Зелёное сожрало чёрное, как огонь жрёт бумагу. Единственное оружие, которое сработало.

Чёрный огонь. Черновы. В книге о редких мутациях: «Чёрный огонь (род Черновых), горит жизненную силу, запрещён имперским указом.» И теперь Ковалёв говорит, что видел человека с чёрным огнём на Приграничье, и что мать сожгла его Изумрудным пламенем. Черновы и Изумрудовы. Чёрный огонь и зелёное пламя. Два рода, две уникальные магии, одна из которых уничтожает другую.

Если Черновы стоят за Багровым Ковенантом, и если Багровый Ковенант стоит за уничтожением Изумрудовых, то мотив очевиден: убрать единственную угрозу своей силе. Чёрный огонь, подпитанный демонической сделкой, неуязвим для любой магии — кроме Изумрудного пламени, которое жрёт магию любого типа, включая демоническую. Для Черновых Изумрудовы — не просто конкуренты, а экзистенциальная угроза, единственные люди на свете, способные обнулить их главный козырь.

И они их убрали. Всех. За одну ночь. А теперь ищут последнего, потому что последний — это я.

— Ковалёв, — сказал я, и голос у меня был ровный, хотя внутри всё скручивалось, как пружина перед выстрелом. — Человек с чёрным огнём, которого вы видели на Приграничье. Он был из рода Черновых?

Ковалёв посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, что он сам, видимо, давно подозревал, но не решался произнести вслух, потому что произнести — значит сделать реальным, а реальный враг уровня герцогского рода — это не то, с чем двое, пусть даже бывший A-ранг и носитель Изумрудного пламени, могут справиться.

— Я не знаю, — сказал он. — У него не было гербов, не было знаков различия. Просто человек в чёрном, с чёрным огнём. Но чёрный огонь — родовая магия Черновых, и если кто-то другой ей владеет, я об этом не слышал. Так что… да. Скорее всего. Черновы.

Тишина. За окном кабинета кто-то прошёл по коридору, смеясь, и смех звучал нелепо, как музыка на похоронах, потому что мы с Ковалёвым сидели в маленьком кабинете и обсуждали вещи, от которых этот смеющийся человек, наверное, потерял бы сон на месяц.

— Что мне делать? — спросил я, и второй раз за два месяца задал этот вопрос Ковалёву, и второй раз он ответил так же.

— Тренироваться. Становиться сильнее. Не лезть к Черновым, пока ты E-ранг с пустыми карманами и одним мечом. Черновы — это не Орлов, Медведев. Это герцогский род, S-ранговые маги, армия, деньги, связи. Если ты полезешь к ним сейчас, они тебя раздавят, как муравья, и даже не заметят. Тебе нужно время. Годы, может. А пока — голову ниже, рот на замке, и тренируйся так, чтобы когда время придёт, ты был готов.

Разумный совет. Правильный совет. И совет, которому я собирался следовать, потому что самоубийство — это не мой стиль, даже если я не помнил, какой у меня стиль, ту часть меня, которая умела выживать, я знал наверняка, и она была категорически против того, чтобы лезть к герцогскому роду с E-рангом и деревянным мечом.

Но знать, кто твой враг, — это тоже часть тренировки, и я позволил себе запомнить: Черновы. Не доказано, не подтверждено, но всё ведёт к ним, как тропинки к колодцу, и когда-нибудь я дойду до этого колодца и загляну внутрь.

Из кабинета Ковалёва я вышел с кольцом-маскировщиком на цепочке медальона, с головой, полной информации, которую нужно было переварить, и с ощущением, что картина происходящего прояснялась, но вместе с этим росла и степень личной угрозы.

Оставшуюся часть дня я потратил на переоснащение. Обошел торговцев в городе, нашел артефактора, заказал руну на меч (готово через неделю, сорок золотых, аванс двадцать), купил ножи (пятнадцать золотых, рунная заточка, Зотов посоветовал мастера), и зелья (лечебные, восстановления маны, усиления рефлексов — ещё сорок пять золотых). Второе зелье расширения источника Зотов обещал достать через три дня, потому что хорошие зелья делали на заказ, а не продавали на рынке, и мне нужно было подождать, что я переносил с трудом, потому что ждать — это не то, что мне удавалось лучше всего, судя по тому, как моё тело реагировало на паузы и простои, а именно — нервным постукиванием пальцев по любой доступной поверхности и желанием куда-нибудь бежать.

Борис получил свой нагрудник из чешуи Саламандры через три дня, когда артефактор закончил работу, и примерял его в своей комнате с выражением лица, которое я бы описал как «ребёнок на Рождество, если бы ребёнку подарили танк». Нагрудник был красивый — тёмно-красная чешуя, подогнанная по размеру, с рунами укрепления по швам и магическим поглотителем в районе солнечного сплетения. D+ ранговая защита, которая могла выдержать прямой удар C-рангового монстра, и Борис, надев её, стал выглядеть так, как и должен выглядеть танк — внушительно, толсто и очень, очень трудноубиваемо.

— Медведев, — сказал он, разглядывая себя в зеркале и поворачиваясь так и сяк, как девушка перед свиданием, хотя сравнение это я бы при нём не озвучил, — это лучшая вещь, которую я когда-либо надевал. Включая штаны.

— Рад, что тебе нравится. Только не спи в ней.

— Я бы спал, но она жмёт под мышками. Может, артефактор подгонит?

— Бур, это боевая броня, а не пижама. Она должна жать. Это значит, что она плотно сидит и не слетит в бою.

— А-а-а, ну тогда ладно. Мне нравится, когда жмёт. То есть не нравится, но… ну, ты понял.

Я понял. Инвестиция полностью себя окупила: теперь у меня был тяжелый боец в качественной экипировке, готовый выполнить любой приказ. Это повышало выживаемость нашей группы как минимум вдвое.

Зелье расширения источника пришло на четвёртый день, и я принял его в заброшенном крыле, как и первое, ночью, с перстнем в кармане, и было так же паршиво, как в первый раз, — четыре часа на полу, кусая рукав, пока источник трещал и расширялся. Ещё плюс пятнадцать процентов. Меньше, чем первое зелье, Зотов предупреждал, но всё равно ощутимо. Красный огонь — сорок секунд. Зелёное пламя — двадцать шесть секунд. Изумрудный Щит — четырнадцать. Когти — почти рабочие, ещё неделя тренировок, и можно будет использовать в бою, если, конечно, бой будет в месте, где никто не увидит зелёное пламя, что ограничивало область применения примерно до «тёмный подвал, один, без свидетелей», что, прямо скажем, не самый частый боевой сценарий.

Кольцо-маскировщик на медальоне работало, и я проверил это простейшим способом — попросил Ковалёва попробовать уловить сигнатуру медальона из другого конца коридора. Ковалёв попробовал и сказал, что чувствует «что-то, на грани, как шёпот в шумной комнате», но определить, что именно, не может. «Для A-рангового мага, который знает, что искать, этого может быть достаточно, — сказал он. — Для случайного обнаружения — нет. Приемлемый уровень маскировки, учитывая обстоятельства.» Приемлемый — значит, не идеальный, но лучше, чем ничего, и я привык к тому, что в моей жизни «лучше, чем ничего» было стандартом качества.

Незнакомца с моста я не искал, потому что искать человека, который профессионально прячется, без ресурсов и опыта городской разведки, было бы пустой тратой времени, а время мне было нужно на тренировки, на учёбу, на данжи и на то, чтобы не сойти с ума от количества секретов, которые я таскал в голове, как жонглёр таскает мячики, и рано или поздно один из них упадёт, вопрос только — какой и на чью голову.

Но проверить его информацию я мог, и проверить другим способом — через Деда. Потому что Дед, при всём его ворчании и ограниченных возможностях, был кладезем знаний о мире, который я не помнил, и иногда его восьмидесятилетняя база данных оказывалась полезнее, чем библиотека Академии.

— Дед, — сказал я вечером, лёжа на кровати. — Расскажи мне о Черновых.

«Черновы? — Дед помолчал, и я почувствовал, как он копается в памяти, как в захламлённом чердаке, где всё свалено в кучу и нужную вещь приходится разгребать из-под горы хлама. — Черновы. Герцогский род, один из четырёх столпов Империи. Старый, сильный, богатый. Земли — на юге, рядом с Приграничьем, огромные территории, десятки городов, собственная армия. Глава рода — герцог… как же его… Вячеслав, да, Вячеслав Чернов, если ещё жив, хотя восемьдесят лет назад он был молодым, так что может и жив, S-ранговые маги живут долго.»

— Что за магия у них?

«Огонь. Чёрный огонь, фамильная стихия. Мерзкая штука, я видел её один раз, на параде, когда нынешний… ну, тогдашний герцог показывал мощь рода перед Императором. Огонь, который не светит, а поглощает свет. Горит не дерево, не камень, а жизненную силу. Тронет тебя — и ты стареешь за секунды. Здоровый мужик превращается в старика перед глазами. Страшная вещь. Имперский указ запретил использовать в мирное время, но указ — это бумажка, а Черновы — герцогский род, и кто им запретит, если они сами решат?»

— Черновы и Изумрудовы — между ними была вражда?

Пауза. Длинная, необычная для Деда, который обычно говорил без пауз, как ручей течёт без остановок.

«Мальчик, я не знаю. В моё время Изумрудовы и Черновы… не пересекались. Разные территории, разные сферы влияния. Но я помню одно: мой отец, когда я был совсем мальцом, однажды обмолвился, что Черновы боятся только одного рода во всей Империи, и это не Романовы, и не Волконские, а »те, с зелёным огнём«. Я тогда не понял, о ком он говорил. Сейчас… сейчас, пожалуй, понимаю.»

Те, с зелёным огнём. Изумрудовы. Единственные, кого боялись Черновы, потому что Изумрудное пламя — единственная магия, способная сожрать Чёрный огонь. Ковалёв это подтвердил: мать сожгла человека с чёрным огнём на Приграничье. Зелёное сожрало чёрное. Естественный противовес, как вода для огня, как свет для тьмы.

И когда ты боишься кого-то настолько, что даже через поколения рассказываешь об этом страхе, рано или поздно ты решишь этот страх устранить. Навсегда. Всех, до последнего, чтобы даже теоретической возможности не осталось.

Вот только они пропустили одного. Меня.

«Мальчик, — Дед, осторожно. — Зачем тебе Черновы? Что ты задумал?»

— Ничего. Просто изучаю политику Империи. Ковалёв говорит, это важно для аристократа.

«Ковалёв — умный мужик, но ты врёшь, и я это слышу, потому что когда ты врёшь, ты дышишь чуть чаще, ты, наверное, этого не замечаешь, а я замечаю, потому что мне больше нечего делать, кроме как слушать, как ты дышишь, и за два месяца я изучил твоё дыхание лучше, чем ты сам.»

Восемьдесят лет в перстне, с единственным развлечением — слушать, как дышит правнук. Не самая завидная судьба, и мне стало на секунду стыдно за враньё, хотя стыд быстро уступил место прагматизму, потому что правда была опаснее лжи, и Деду было лучше не знать, и мне было лучше, чтобы он не знал, и всем было лучше, кроме правды, которая, как известно, первая жертва любой войны.

— Дед, я обещал, что расскажу. Когда-нибудь.

«Когда-нибудь, — повторил он, и в его голосе была усталость, которой я раньше не слышал, усталость человека, который прожил слишком долго и устал ждать. — Ладно, мальчик. Когда-нибудь. Только постарайся, чтобы это »когда-нибудь« наступило до того, как тебя убьют, потому что мёртвому рассказывать сложнее, хотя я, конечно, эксперт в этом вопросе.»

Я усмехнулся, и Дед, видимо, услышал это по изменению дыхания, потому что хмыкнул в ответ, и мы лежали в темноте — я на кровати, он в перстне, — и молчали, и это было нормально, потому что иногда молчание говорит больше, чем слова, особенно между людьми, которые доверяют друг другу, хотя и не полностью, и знают, что не полностью, и принимают это.

На следующее утро, по дороге в столовую, я увидел объявление на доске у входа в главный корпус, и объявление это изменило расклад, хотя в тот момент я ещё не понимал насколько.

Ежегодный академический турнир. Через три недели. Открытая регистрация для всех курсов. Победитель получает доступ к хранилищу редких артефактов, стипендию и статус лучшего бойца Академии. Ранговых ограничений нет.

Борис стоял рядом и читал объявление с выражением лица, которое колебалось между «круто» и «нас убьют».

— Медведев, ты же не собираешься…

— Записался утром.

Борис посмотрел на меня, потом на объявление, потом обратно на меня.

— Ты E-ранг. На турнире будут D-ранги, може C. Это самоубийство.

— Через три недели я не буду E-рангом, — сказал я, и это была не уверенность, а расчёт, потому что мой источник стоял на самой границе D, и три недели интенсивных тренировок должны были столкнуть его за эту границу, если я не облажаюсь и не сдохну в процессе.

— А если будешь?

— Тогда будет интересно.

Борис покачал головой, как всегда качал, когда я говорил что-то, от чего нормальный человек побежал бы в другую сторону, и сказал «ну, нормально, чё», что в переводе с борисовского означало «я думаю, что ты псих, но я с тобой», и пошёл за кашей, потому что обсуждение вопросов жизни и смерти не должно мешать завтраку, особенно если на завтрак дают кашу с мясом.

В столовой, проходя мимо стола Орлова, я заметил, что Орлов тоже смотрит на объявление — вернее, на меня, потому что он, видимо, тоже прочитал его и тоже видел, что я записался, и на его лице было выражение, которое я бы описал как усмешку, если бы усмешки могли быть ядовитыми.

Ну и ладно. Пусть усмехается. Через три недели посмотрим, кто будет усмехаться последним.

«Мальчик, — сказал Дед, когда я сел за стол. — Турнир. Ты серьёзно?»

— Серьёзно.

«И ты думаешь, что за три недели прорвёшься на D-ранг?»

— Думаю, что попробую.

«Ковалёв говорил — не торопить прорыв, источник может треснуть.»

— Ковалёв говорил. Но Ковалёв не знает всего. У меня есть кое-что, что он не учёл в своих расчётах.

Зелёное пламя. Источник, который расширяется от тренировок с ним быстрее, чем от тренировок с красным огнём, потому что зелёное жрёт больше маны, и стенки источника растягиваются сильнее, как мышца под большей нагрузкой. Три недели зелёного пламени каждую ночь, плюс дневные тренировки с Ковалёвым, плюс зелье расширения, которое уже работает, — и D-ранг не «может быть», а «должен быть», если математика не врёт, а математика не врёт, математика — единственная вещь в этом мире, которая не врёт.

Медальон на груди был тёплым, но тише, чем раньше, — кольцо-маскировщик работало. Визитная карточка с гербом Изумрудовых лежала в шкатулке, рядом с запиской «живым или мёртвым» и вырванной страницей из книги о мутациях. Три бумажки, три нити, которые вели к одному клубку, и когда-нибудь я этот клубок размотаю.

Но сначала — турнир. Потому что турнир — это артефакт из хранилища, который мне нужен. И статус, который мне нужен. И внимание, которое мне… ну, которое мне не нужно, но которое я получу, хочу или нет, потому что E-ранг на турнире — это как кот на собачьей выставке, все будут смотреть, и не все будут рады.

Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Каждый час — тренировка. Каждая тренировка — шаг. Каждый шаг — ближе к D-рангу, к турниру, к ответам.

Ладно. Начнём.

Глава 15. Турнир объявлен

Глава 15. Турнир объявлен

Три недели до турнира превратились в две, потом в одну, и каждый день был похож на предыдущий только в том смысле, что каждый день я ложился спать с ощущением, что из меня выжали всё, как из тюбика зубной пасты, а утром просыпался и обнаруживал, что за ночь в тюбик кто-то залил немного обратно, и процесс начинался заново.

Ковалёв, узнав о моей записи на турнир, отреагировал так, как реагировал на всё, что я делал, — поднял бровь на миллиметр, помолчал пять секунд и сказал «ладно», после чего удвоил нагрузку на тренировках, и если раньше я уходил из зала номер три на своих ногах, то теперь уползал, иногда в буквальном смысле, потому что после двух часов спаррингов с Ковалёвым, который бил так, будто хотел меня убить, и не бил так только потому, что мёртвый студент — это бумажная работа, а Ковалёв ненавидел бумажную работу больше, чем демонов на Приграничье, ноги отказывались функционировать, и приходилось убеждать их, что от зала до комнаты всего двести метров, и что двести метров — это не расстояние, а так, прогулка, хотя тело было категорически не согласно с этой оценкой.

Параллельно — ночные тренировки в заброшенном крыле, и тут я работал не на выносливость, а на прорыв, потому что до D-ранга оставалось совсем немного, я чувствовал это как чувствуешь, что вода в чайнике вот-вот закипит, — источник вибрировал, гудел, как трансформатор, и стенки его натягивались, как кожа на барабане, и нужен был один хороший удар, чтобы проломить эту стенку и выйти на новый уровень. Ковалёв говорил «не форсируй, прорыв должен быть естественным», и он был прав, но естественный прорыв мог случиться завтра, а мог через месяц, а у меня не было месяца, у меня были три недели, которые уже стали двумя, а потом одной, и каждый день источник гудел и вибрировал, но не прорывался, как будто ему нужен был толчок, которого я не мог дать.

Или мог, но боялся.

Зелёное пламя. Каждый раз, когда я тренировал его, источник расширялся быстрее, чем от красного огня, потому что зелёное жрало ману в разы интенсивнее, и стенки источника растягивались сильнее, адаптируясь к нагрузке. Если вместо обычной ночной тренировки я выложусь по полной, — не шестнадцать, не двадцать шесть секунд контролируемого горения, а полный выброс, как в ту ночь с Теневым Жнецом, на всё, что есть, до дна, до последней капли, — источник может не выдержать и треснуть, а может прорваться, расшириться скачком, перейти на следующий уровень. Может. Шансы — пятьдесят на пятьдесят, как сказал бы Борис, хотя Борис сказал бы это с другим выражением лица.

Я думал об этом три дня, и три ночи тренировался в обычном режиме, и источник гудел и не прорывался, и до турнира оставалось десять дней, потом девять, потом восемь, и на восьмую ночь я решился, потому что ждать дальше означало выйти на турнир E-рангом против D-рангов, а это означало проиграть в первом же бою, и весь план — артефакт из хранилища, статус, рост — летел к чёрту.

Заброшенное крыло. Полночь. Перстень в кармане. Дверь закрыта. Каменный пол, каменные стены, тишина, и я посреди всего этого, как человек, который стоит на краю обрыва и решает, прыгать или нет, зная, что внизу может быть вода, а может быть камень.

Я сел на пол, закрыл глаза и потянулся к источнику. Не к красному, не к зелёному отдельно, а ко всему сразу, ко всему, что было внутри, и вытянул наружу всё, как вытягиваешь пробку из бутылки, одним рывком.

Зелёное пламя рвануло из ладоней, со спины, из глаз, мне показалось, из каждой поры кожи, и заполнило комнату изумрудным светом, и стены засветились, и пол засветился, и потолок, и я горел, как факел, как звезда, как маленькое зелёное солнце в каменной коробке, и источник внутри орал от боли, как будто его рвали на части, и стенки трещали, и я чувствовал каждую трещину, как чувствуешь, как ломается кость, глубоко, внутри, непоправимо.

Или поправимо. Зависит от того, что за трещинами.

Боль была такая, что я согнулся пополам, и зелёное пламя вырвалось сильнее, неконтролируемое, яростное, и я вспомнил слова матери из тетради Ковалёва: «Пламя — не оружие. Пламя — это ты. Когда ты злишься, оно злится. Когда ты боишься, оно боится. Когда ты спокоен, оно послушно.»

Спокойно. Спокойно, Медведев. Ты не умираешь, ты растёшь, и рост — это больно, но это не смерть, и ты должен быть спокоен, потому что если ты будешь бояться, пламя будет бояться, и если оно испугается, оно тебя сожрёт изнутри, и вместо прорыва будет взрыв, и от тебя останется пятно на полу, как от Теневого Жнеца, только поменьше.

Я заставил себя разогнуться. Заставил дышать ровно, хотя лёгкие горели, как будто я вдыхал раскалённый воздух. Заставил пламя из бесформенного взрыва стать потоком, ровным, контролируемым, направленным внутрь, в источник, а не наружу, в стены.

И источник треснул. Не сломался, а именно треснул, как яичная скорлупа, когда из неё вылупляется цыплёнок, и за стенкой оказалось пространство, которого раньше не было, — не физическое, а магическое, как комната, которую ты не замечал, потому что дверь была заперта, а теперь дверь рухнула, и за ней было — много. Больше, чем было. Значительно больше.

Пламя погасло. Я лежал на полу, мокрый от пота, с привкусом крови во рту, и дышал, как загнанная лошадь, и в груди источник пульсировал как второе сердце, и он был другим, — не напёрсток, не чашка, не кружка, а что-то вроде… ведра, может? Нет, больше. Маленький бочонок. Много маны, значительно больше, чем было, и она текла по каналам, горячая, живая, как кровь, и тело гудело от неё, как провод под напряжением.

D-ранг.

Я это знал, как знаешь, что небо синее и вода мокрая, — не потому что кто-то сказал, а потому что чувствуешь. Источник прорвался, расширился, перешёл на новый уровень, и всё — контроль, мощность, ёмкость — скакнуло вверх, не на проценты, а в разы. Красный огонь, который раньше держался сорок секунд, теперь будет гореть минуты две, может, три. Огненная Игла будет пробивать не дерево, а камень. А зелёное пламя… о зелёном я даже думать боялся, потому что если его расход маны тоже вырос пропорционально, а я подозревал, что вырос, то это уже не «четырнадцать секунд и лежишь на полу», а что-то серьёзное, что-то, с чем можно работать.

Но проверять зелёное сейчас не стал, потому что источник после прорыва был пуст, как бочка после попойки, и ему нужно было восстановиться, и мне нужно было восстановиться, и вообще, лежать на холодном каменном полу в два часа ночи и радоваться тому, что ты не умер, — это, наверное, ненормальное развлечение, но у меня в последнее время все развлечения были ненормальными, так что одним больше, одним меньше.

Я надел перстень, и Дед тут же начал орать — ну, по его стандартам орать, на самом деле он говорил тихо и сдержанно, но сдержанность у Деда означала, что он удерживается от мата, а не от крика.

«Мальчик. Что. Ты. Сделал.»

— Прорвался. D-ранг.

Пауза. Длинная.

«D-ранг? Ты… прорвался на D-ранг? Сейчас? В два часа ночи? В заброшенном крыле? Один? Без наставника, без контроля, без подстраховки?»

— Угу.

«Ты… мальчик, ты… я… — и тут Дед замолчал, подбирая слова. — За сто девяносто два года я не видел ничего подобного. Ты либо гений контроля, либо безумно удачливый наглец. Пожалуй, и то, и другое.»

— Почему не оба?

«Не умничай. Ты мог умереть, ты понимаешь это? Неконтролируемый прорыв, без наставника — источник мог треснуть, каналы могли выгореть, ты мог стать калекой или трупом, и мне пришлось бы сидеть на пальце мёртвого правнука и ждать, пока его найдут, и это было бы самое унылое завершение моей карьеры фамильного привидения, которое можно представить.»

— Но я не умер.

«Но мог. И я… — он опять замолчал, и когда заговорил снова, голос был другой, тише, и в нём было что-то, что Дед очень, очень тщательно прятал за ворчанием. — Я рад, мальчик. D-ранг за два месяца с E. Твоя мать прорывалась полгода, и она считалась гением. Ты — что-то другое.»

Что-то другое. Может быть. А может, дело в том, что у меня был источник с двумя типами маны, и зелёный, который жрал ману как бездонная яма, растягивал стенки источника быстрее, чем красный, и прорыв, который у нормального мага занял бы полгода, у меня занял два месяца, потому что мой источник работал в режиме, для которого не был рассчитан, и либо расширялся, либо лопался. Русская рулетка на магическом уровне, и сегодня мне повезло.

Я дошёл до комнаты, упал на кровать и уснул, не раздеваясь, и мне снился зелёный огонь, и он был красивый, и он не был страшный, и я впервые за два месяца спал без кошмаров, хотя это могло быть просто от усталости.

Утром я проснулся другим.

Не в пафосном смысле «я стал новым человеком», а в практическом: тело чувствовалось иначе. Легче, быстрее, острее, как будто кто-то заменил мне аналоговый приёмник на цифровой, и мир стал чётче, ярче, подробнее. Я слышал, как Борис храпит через две стены, чего раньше не слышал, а может, раньше просто не обращал внимания, но я подозревал, что дело не во внимании, а в том, что D-ранговый маг действительно воспринимает мир иначе, чем E-ранговый, потому что мана в каналах усиливает все чувства, как усилитель усиливает сигнал.

Первым делом я пошёл к Ковалёву, потому что скрывать от него прорыв было бессмысленно — он бы заметил на первой же тренировке, потому что разницу между E и D видит любой маг, даже слепой, потому что фон другой, аура другая, и Ковалёв, который провёл двадцать лет на войне и пятнадцать в Академии, заметил бы мой прорыв раньше, чем я бы открыл рот.

Ковалёв посмотрел на меня, когда я зашёл в кабинет, и не сказал ни слова, но его бровь поднялась на тот самый миллиметр, который у него означал полноценную эмоцию, и он кивнул на стул, и я сел, и он налил мне чашку своего битума, и это было впервые, потому что раньше он никогда не предлагал мне кофе, и я подозревал, что это был его способ сказать «поздравляю», потому что говорить «поздравляю» вслух Ковалёв считал ниже своего достоинства.

Кофе был омерзительным, но я выпил, потому что отказаться от кофе Ковалёва — это как отказаться от рукопожатия генерала, технически возможно, но последствия непредсказуемы.

— D-ранг, — сказал он, и это было не вопросом. — Ночью?

— Ночью.

— Один?

— Один.

Он помолчал, и на его лице я прочитал ту же борьбу, что и у Деда, — между «ты мог умереть» и «но ты не умер, и результат впечатляет», и, как и у Деда, второе победило, хотя с меньшим отрывом.

— Медведев, ты когда-нибудь доведёшь меня до инфаркта. Но не сегодня. Сегодня — давай проверим, что у тебя получилось.

Проверка заняла час, и результаты были такие, что Ковалёв, который не улыбался принципиально, один раз чуть не улыбнулся, но вовремя поймал себя и свёл улыбку к хмыканию. Красный огонь — две минуты сорок секунд стабильного горения, вдвое больше, чем до прорыва. Огненная Игла — пробивает каменную плиту толщиной в три сантиметра, вместо прежних деревянных щитов. Огненный Щит — держит прямое попадание D-рангового заклинания, хотя от C-рангового рассыпается. Физика — скорость и реакция выросли, не кардинально, но ощутимо, потому что мана в каналах усиливает мышцы и нервные импульсы, и удар, который раньше летел, допустим, с восемьюдесятью процентами возможной скорости, теперь летел с девяноста пятью. И точность. Вот точность выросла значительно, и Ковалёв это заметил первым.

— Ты попадаешь в мишень с десяти метров девять из десяти, — сказал он. — Неделю назад было шесть из десяти. Это не тренировка, это прорыв — D-ранговый источник даёт лучший контроль над плетениями, а лучший контроль — это лучшая точность. Ты сейчас точнее большинства D+ магов, которые полагаются на мощность, а не на контроль. Используй это.

— На турнире?

— На турнире. И везде. Точность бьёт силу, я тебе это говорил, и теперь у тебя есть точность D-ранга с рефлексами, которых не должно быть ни у одного D-ранга. Ты не самый сильный боец на турнире, далеко не самый, но ты можешь быть самым непредсказуемым, а непредсказуемость на поле боя стоит дороже, чем мощность.

Оставшиеся дни до турнира я провёл в режиме, который Борис назвал «бешеный хомяк на колесе», и который заключался в том, что я тренировался утром, днём и вечером, а ночью — тренировал зелёное пламя, и засыпал на четыре часа, и просыпался, и начинал заново, и если бы кто-нибудь спросил меня, какой сегодня день недели, я бы, наверное, ответил «тренировочный», потому что дни слились в одно непрерывное упражнение, прерываемое только едой, сном и Борисом, который таскал мне каши из столовой, потому что я иногда забывал поесть, чего раньше со мной не случалось, и Борис считал это тревожным симптомом, потому что «человек, который забывает про кашу, — это человек, у которого серьёзные проблемы с головой».

Зелёное пламя на D-ранге оказалось… другим. Не просто «дольше горит» и «сильнее жрёт», а качественно другим, как будто прорыв открыл не просто больше маны, а новый аспект пламени, которого раньше не было. На E-ранге зелёное пламя было огнём, который жрёт магию. На D-ранге оно стало чем-то… осознанным. Не в смысле «у него появился разум», нет, но оно реагировало на магию вокруг, как собака реагирует на запах, — тянулось к ней, поворачивалось, как подсолнух к солнцу. Если рядом была руна или остаток заклинания, пламя само находило его и начинало жрать, без моей команды. Подобная автономность давала преимущество в бою, но требовала жесткого контроля. Неуправляемое пламя, пожирающее любую макро-структуру, могло стать смертельно опасным для самого носителя.

Но я тренировался, и пламя становилось послушнее, и к концу второй недели я мог его направлять, как направляют собаку, — не приказом, а намерением, мягко, как поводком, и оно слушалось, не всегда, но чаще, и «Скрытый Клык» на D-ранге работал так, как должен был работать на C, — красный огонь снаружи, зелёная искра внутри, невидимая, неощутимая, но пожирающая любой магический щит при контакте, и я проверил это на тренировке с Ковалёвым, ударив Огненной Иглой с вплетённой искрой по его учебному щиту, и щит — D+-ранговый, крепкий — лопнул, как мыльный пузырь, и Ковалёв посмотрел на дыру в щите с выражением, которое у нормального человека было бы шоком, а у Ковалёва было чуть более длинным, чем обычно, миганием.

— Медведев, — сказал он. — На турнире — красный огонь. Только красный. Без сюрпризов.

— Без сюрпризов, — согласился я, и мы оба знали, что «без сюрпризов» означает «если только не придётся», и «придётся» — это вопрос не «если», а «когда», потому что турнир — это бои на арене при всей Академии, и если противник окажется сильнее, чем я могу одолеть красным огнём, у меня будет выбор: проиграть или использовать зелёное. И я оба знали, что я выберу.

За день до турнира я сидел в комнате, чистил меч, который вернулся от артефактора с новой руной и возможностью покрывать клинок красным пламенем по команде, и думал о завтрашнем дне. Турнир. Шестьдесят четыре участника, все курсы, от первого до выпускного. D-ранги, D+-ранги, может, пара C. Орлов — точно, он записался в тот же день, что и я, и по его усмешке в столовой было ясно, что он рассчитывает встретиться со мной в сетке и, наконец, «поставить на место нищего графа», как он выразился в разговоре со свитой, который я случайно — ну, почти случайно — подслушал.

Борис записался тоже. Не для победы — он это понимал, его E+ ранг был недостаточен для серьёзной конкуренции, — а «чтобы набить морду кому-нибудь из свиты Орлова, если повезёт с жеребьёвкой». Практичный подход, и я его одобрял. Елена, разумеется, тоже участвовала, потому что D+-ранг, княжна Волконская, сильнейшая первокурсница, и не участвовать для неё было бы примерно так же немыслимо, как для Бориса — не пойти на обед.

Стук в дверь. Я открыл, ожидая Бориса — по вечерам он иногда заходил «просто так», что означало «мне скучно и хочется поговорить, но я не умею говорить »мне скучно«, поэтому скажу »просто так«», — но за дверью стояла Елена.

Она стояла в коридоре, в повседневном платье вместо мундира, с распущенными волосами, и выглядела так… ну, не как на занятиях, скажем так. На занятиях она была боевой единицей, функцией — мундир, хвост, холодные глаза. Сейчас она была девчонкой, которая пришла к парню вечером, и от этого перехода у меня что-то сбилось в груди, как будто источник икнул.

— Можно? — спросила она, и в её голосе не было обычного холода, а было что-то, что я не сразу опознал, потому что в исполнении Елены Волконской это звучало непривычно, — неуверенность.

— Заходи.

Она вошла, огляделась — маленькая комната, кровать, стол, стул, шкаф, ничего лишнего, ничего личного, кроме меча на стене и шкатулки в шкафу, и я подумал, что моя комната выглядит как камера в хорошей тюрьме, и что Елена, наверное, привыкла к чему-то получше, но она ничего не сказала про обстановку, а села на стул, и я сел на кровать, потому что других мест не было, и мы сидели друг напротив друга в маленькой комнате, и расстояние между нами было метра полтора, и это было одновременно много и мало.

— Завтра турнир, — сказала она.

— Завтра турнир.

— Ты готов?

— Не знаю. Прорвался на D-ранг неделю назад, тренировался как проклятый, но половина участников — D+, а есть и C-ранги, так что «готов» — понятие относительное.

Она кивнула, как будто ожидала этого ответа, и на несколько секунд замолчала, и я видел, как она подбирает слова, что для Елены было редкостью, потому что обычно она говорила то, что думала, без фильтра, и если думала «ты идиот» — говорила «ты идиот», и фильтр включался только тогда, когда то, что она хотела сказать, было не оскорблением, а чем-то… другим.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она наконец, и голос стал тише, и температура в комнате упала на градус, что у неё означало волнение, а не злость. — Если мы встретимся в сетке — я не буду поддаваться.

— Я бы оскорбился, если бы ты поддалась.

— И я не буду злиться, если ты победишь. Но я буду стараться победить, потому что я… потому что мне это важно.

— Мне тоже.

Она посмотрела на меня, и в её серых глазах было что-то, от чего комната показалась ещё меньше, и полтора метра между нами — ещё короче, и я подумал, что если бы я встал и сделал шаг, я мог бы до неё дотянуться, и мысль эта пришла не из тактической части мозга, а из той, другой, которая замечала запах мяты и холодные пальцы, и которую я безуспешно пытался заткнуть вот уже несколько недель.

— Медведев, — сказала она, и встала, и она была близко, ближе, чем я ожидал, потому что комната была маленькая, и встать со стула в маленькой комнате — это автоматически оказаться рядом с человеком, который сидит на кровати. — Выиграй завтра.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь». Выиграй. Ты… — она запнулась, и я увидел, как дёрнулся мускул на её щеке, тот самый контроль, который она поддерживала постоянно, железный, безупречный, и который иногда, в редкие моменты, давал сбой, и сейчас был один из таких моментов. — Ты заслуживаешь этого. Выиграй.

Она развернулась и ушла, быстро, не оглядываясь, и дверь закрылась за ней, и я сидел на кровати и смотрел на закрытую дверь, и в комнате пахло мятой, хотя она была тут от силы три минуты.

«Мальчик, — сказал Дед, и я готов был поклясться, что он ухмыляется, хотя у перстня нет лица, чтобы ухмыляться. — Она сказала »выиграй«. Не »удачи«, не »постарайся«, а »выиграй«. Это, знаешь ли, не просто пожелание. Это…»

— Дед, я тебя умоляю.

«Что? Я просто констатирую. Девушка из княжеского рода пришла к тебе в комнату вечером, одна, в платье, с распущенными волосами, и сказала »выиграй«. В моё время это означало…»

— Дед.

«…что она как минимум заинтересована, а как максимум…»

Я снял перстень, и Дед замолчал на полуслове, и мне было совестно, но не настолько, чтобы надеть перстень обратно, потому что выслушивать комментарии мёртвого прадеда о личной жизни перед турниром — это последнее, что мне нужно для концентрации.

Я лёг на кровать, закрыл глаза и попытался уснуть. Завтра — турнир. Шестьдесят четыре бойца, одна арена, один приз. D-ранг, свежий, неделю назад ещё E. Меч с новой руной. Ножи под рукавом. Красный огонь, который горит две минуты сорок. И зелёная искра внутри, которую никто не должен видеть, но которая может решить всё, если придётся.

Медальон на груди был тёплым, но тише, приглушённый кольцом-маскировщиком. За окном — тёмный двор Академии, фонари, тишина. Где-то в городе, за стенами, жили люди, которые ничего не знали о Багровом Ковенанте, о Черновых, об Изумрудном пламени. Счастливые люди.

Я заснул, мысленно прокручивая схемы теплопроводности песка на арене и рассчитывая углы отражения воздушных потоков. Завтра — первый день турнира. Мой первый открытый выход против дворянских магов.

Глава 16. Разминка

Глава 16. Разминка

Турнир начался в девять утра, и к половине девятого арена была набита так, что опоздавшим приходилось стоять в проходах, потому что Академия, как выяснилось, относилась к турниру примерно так же, как маленький город относится к ярмарке, — с энтузиазмом, граничащим с помешательством. Студенты всех курсов, преподаватели, обслуживающий персонал, и даже кассирша из столовой, которая обычно выглядела так, будто ей безразлично всё, включая собственное существование, сидела в третьем ряду и жевала яблоко, что для неё было эквивалентом бурного проявления эмоций.

Арена — большая, дуэльная, с трибунами на пятьсот зрителей, песчаным полом и руническими барьерами по периметру, которые поглощали шальные заклинания, чтобы зрители не возвращались домой обгоревшими или замороженными. Барьеры мерцали тусклым голубым светом, и от них шёл лёгкий гул, как от линии электропередач, только магический, и этот гул стоял фоном ко всему происходящему, как басовая партия в оркестре.

Шестьдесят четыре участника. Я разглядывал их, пока мы стояли в очереди на регистрацию, и тело работало в том режиме, который я про себя называл «радар», — сканировало, оценивало, раскладывало по полочкам. Примерно половина — D-ранг, стандартные студенты первого-второго курса, ничего особенного. Четверть — D+, посерьёзнее, с артефактами, с опытом. Несколько C-ранговых, третий-четвёртый курс, и среди них — Артём Громов, маг молнии, C-ранг, которого Борис описал как «самого сильного студента Академии, если не считать нескольких четверокурсников, которые его боятся, что говорит о многом». Громов стоял в очереди через четыре человека от меня и выглядел спокойным, сосредоточенным, без артефактных побрякушек и без свиты, просто парень в форме, со светлыми волосами и глазами, в которых мелькали электрические искры — в самом прямом смысле, потому что маги молнии фонили электричеством, как грозовая туча, и рядом с Громовым волосы на руке вставали дыбом от статики.

Орлов стоял у дальней стены, со свитой, в мундире, который стоил, наверное, столько же, сколько весь мой арсенал, включая меч, ножи и зелья. На пальцах — три артефактных кольца, на поясе — меч, тоже артефактный, C-ранговый, подарок папочки, и от него фонило силой так, что я чувствовал это через полпомещения. D+-ранг, маг огня, и его огонь, по словам Бориса, был мощнее моего раза в полтора, потому что Орлов тренировался с частными наставниками с пяти лет, а я — два месяца, и арифметика была не в мою пользу, хотя арифметика — это не всё, что решает бой.

Сетка определялась жребием, который, как я уже знал, был не совсем жребием, потому что Ковалёв входил в судейскую коллегию и имел право «корректировать» распределение «в интересах зрелищности и безопасности», что на практике означало «ставить вместе кого интересно посмотреть, и разводить кто может убить друг друга до финала». Я не знал, корректировал ли он мою сетку, но подозревал, что да, потому что мой первый противник оказался именно тем, кого я мог победить, но с трудом, что было слишком удачным совпадением для случайного жребия.

Первый бой — маг воды, D-ранг, второкурсник по фамилии Климов. Высокий, худой, нервный, с привычкой облизывать губы перед атакой, что выдавало его намерения за секунду до действия, и за эту секунду я успевал подготовиться, и он не мог понять, почему каждый его водяной хлыст проходит мимо, а каждый мой огненный удар попадает.

Бой длился меньше минуты. Климов ударил водяным хлыстом — я ушёл влево, он облизнулся, ударил снова — я ушёл вправо, и он облизнулся в третий раз, и я уже знал, что следующий удар будет не хлыстом, а щитом, потому что он нервничал и переходил к обороне, и вместо того чтобы ждать, пока щит встанет, я сократил дистанцию в два шага, вошёл в ближний бой и ударил Огненной Иглой в упор — не в него, а в пол под его ногами, и камень зашипел, и пар от воды, которую он контролировал, ударил ему в лицо, ослепив на секунду, и этой секунды хватило, чтобы допрыгнуть до него и приставить огненный клинок к горлу. Мне очень нравилась новая руна на мече — лезвие покрылось красным пламенем по команде, и жар от него ощущался на коже, и Климов поднял руки вверх и сказал «сдаюсь» тоном, который говорил, что он не столько расстроен, сколько озадачен тем, как быстро всё произошло.

Борис на трибуне орал так, что его, наверное, слышали в столовой, и это было приятно, хотя я старался не показывать, потому что радоваться победе над D-рангом, когда впереди D+ и C, было бы преждевременно, как радоваться завтраку, когда впереди целый день без обеда.

Второй бой — маг земли, D-ранг, первокурсник, здоровый парень из баронского рода, с каменной бронёй и каменными кулаками, похожий на Рогозина, только помельче и помедленнее. Против такого я уже дрался и знал рецепт: не бить в лоб, не тратить ману на то, что можно решить ногами, искать окна в броне, бить в суставы. Бой вышел длиннее — минуты три, потому что парень был крепкий и упёртый, и его каменная броня держала мои Огненные Иглы, хотя каждая оставляла трещину, и после четвёртой трещины броня рассыпалась, и я поймал его в ближнем бою, подсечка, колено в живот, огненный клинок к горлу. Сдался.

Борис орал. Лёша хлопал. Ника свистела. Елена сидела через три ряда и читала книгу, но книга лежала страницей вниз, что означало, что она не читала, а смотрела, и я ловил её взгляд краем глаза и делал вид, что не ловлю, потому что ловить взгляды княжны на турнирной арене — это не то, на чём стоит концентрироваться, когда через полчаса следующий бой.

Елена свои бои проходила легко, и это было зрелище, ради которого стоило прийти на турнир, даже если бы я не участвовал. Она двигалась по арене, как будто танцевала, и лёд летел из её рук с точностью, от которой у меня сжимались зубы от зависти и от чего-то ещё, чему я не хотел давать название. Первого противника она заморозила за тридцать секунд — парень действительно стоял в ледяном коконе от пояса до шеи и стучал зубами, и судья объявил победу Волконской, пока он не отморозил себе что-нибудь важное. Второго — маг ветра, D+, неплохой боец, — она разобрала за полторы минуты, методично, точно, экономно, и я видел в её технике то, чему научил её в данже: точечные удары в слабые места вместо лобовых атак, экономия маны, контроль пространства. Она училась быстро, и результаты были налицо.

Орлов тоже проходил, и тоже легко, и тут нужно быть честным: Орлов, при всех его недостатках как человека, был хорошим бойцом. Не великим, не гениальным, но хорошим, с мощным огнём, дорогими артефактами и тем уровнем тренированности, который дают частные наставники и неограниченный бюджет. Его противники проходили через один и тот же конвейер: стена огня, артефактный меч, давление, и когда противник начинал задыхаться от жара, — финальный удар. Грубо, прямолинейно, без тактических изысков, но эффективно, потому что когда у тебя D+-ранг и C-ранговый артефактный меч, тактика — это роскошь, которую можно себе не позволять.

К концу первого дня из шестидесяти четырёх осталось восемь, и сетка четвертьфинала выглядела так, что Борис, посмотрев на неё, присвистнул, а потом помрачнел. Расклад выглядел неоднозначно.

Борис попал на Орлова. Это было плохо для Бориса, потому что D+ против E+ — разница в два уровня, и даже каменная броня Бориса вряд ли выдержит огонь Орлова с артефактным мечом. Но Борис, узнав, ухмыльнулся и сказал «ну и хрен с ним, хоть морду ему набью перед тем как проиграю», и по его лицу я видел, что он не шутит, и что для него «набить морду Орлову» было ценнее, чем победа.

Я — против мага ветра, D+-ранг, второкурсник, быстрый и техничный, по словам Бориса, «скользкий, как угорь, хрен поймаешь». Средний уровень сложности — тяжелее, чем первые два боя, но решаемо, если не наделаю глупостей.

Елена — против мага огня из другой группы, D-ранг, ничего особенного, она его пройдёт без проблем.

И Громов — маг молнии, C-ранг, — в другой части сетки, что означало, что если я хочу встретиться с ним, мне нужно пройти четвертьфинал и полуфинал, и если он тоже пройдёт, мы встретимся в финале, и вот это было… ну, скажем так, амбициозно.

«Мальчик, — сказал Дед вечером, когда я лежал на кровати и изучал сетку. — Громов — C-ранг. Молния. Ты D. Свежий D. Две недели назад ты был E. Ты понимаешь, что шансов у тебя примерно ноль?»

— Примерно, да. Но не ноль. Маленький зазор, но он есть.

«И этот зазор — твоя тактика? Или то, другое, о чём ты мне не рассказываешь?»

Я промолчал, и Дед, видимо, решил, что молчание — это ответ, потому что тоже замолчал, и мы лежали в тишине, и я думал о Громове, и о том, как победить C-рангового мага молнии, имея D-ранг и секрет, который нельзя показывать, и единственный план, который приходил в голову, был «пусть он сам ошибётся, а я этим воспользуюсь», что было не планом, а надеждой, а надежда — паршивая стратегия для турнира.

Но до Громова ещё нужно было добраться, а для этого нужно было пройти четвертьфинал и полуфинал, и я переключил мозг на ближайшую задачу, потому что думать о финале, не пройдя четвертьфинал, — это как обставлять дом, который ещё не построен.

Второй день турнира начался с четвертьфинала, и первым боем был Борис против Орлова, и трибуны заполнились так, будто это был финал, а не предварительный раунд, потому что слух о том, что «бычок Каменев будет драться с Орловым», разлетелся по Академии быстрее, чем курьерская почта, и все хотели посмотреть, как графский сынок размажет баронского.

Только получилось не совсем так, как все ожидали.

Борис вышел на арену, и я впервые увидел его в новой броне — чешуя Саламандры, тёмно-красная, с рунами на швах, и выглядел он внушительно, как маленькая крепость на двух ногах. Орлов вышел напротив, с артефактным мечом и тремя кольцами, и ухмыльнулся, потому что для него Борис был разминкой перед серьёзными боями, и ухмылка эта была той самой ошибкой, о которой Ковалёв говорил «не недооценивай противника, потому что поганые сюрпризы приходят от кого ты считаешь слабыми».

Бой длился четыре минуты, и это были четыре минуты, которые войдут в историю Академии, хотя не из-за результата, а из-за того, как Борис дрался.

Орлов атаковал огнём — мощно, грубо, как всегда. Стена пламени, артефактный меч, давление. Борис поставил щит — новый, усиленный, каменный, с земляными рунами, которые я помог ему отработать на тренировках, — и щит выдержал. Орлов ударил снова, сильнее, и щит треснул, но не рассыпался, а треснул, и Борис поставил второй за первым, и Орлов ударил в третий раз, и второй щит тоже треснул, и Борис поставил третий, и Орлов начал злиться, потому что три минуты бить по стене и не пробить — это не то, к чему он привык, и злость заставляла его тратить больше маны, а больше маны — это меньше контроля.

На четвёртой минуте Орлов вложил всё в один удар — артефактный меч, полная мощность, стена огня, которая должна была снести всё, — и третий щит рассыпался, и Борис стоял за ним, без защиты, и Орлов уже замахивался для финального удара, и вот тут Борис сделал то, чего никто не ожидал, включая меня.

Он ударил. Не магией, не каменным кулаком, а просто кулаком, правым, обычным, человеческим, здоровым как лопата, в котором было сто десять килограммов Бориса Каменева и вся его злость за два месяца «бычка», и этот кулак попал Орлову в лицо, прямо в его красивый, ухоженный, аристократический нос, и нос хрустнул, и Орлов отлетел назад, и кровь брызнула на белый песок арены.

Трибуны взорвались. Не аплодисментами — криком, свистом, хохотом, потому что графский сынок с C-ранговым мечом и тремя артефактными кольцами только что получил по морде от баронского «бычка», обычным кулаком, без магии, и это было так неожиданно, так по-человечески, что даже те, кто болел за Орлова, не могли сдержать смеха.

Орлов поднялся, с разбитым носом, с кровью на подбородке, и глаза у него были бешеные, и он ударил магией, на полную, не сдерживаясь, и Борис, у которого не осталось щитов и не осталось маны, принял удар на броню, и броня выдержала, потому что я заказывал её у лучшего артефактора, которого нашёл Зотов, и руны поглотили большую часть удара, но не весь, и Борис упал на одно колено, и Орлов ударил ещё раз, и Борис упал на оба колена, и судья крикнул «стоп», потому что Борис не мог продолжать, и бой закончился.

Победа Орлова. Но пиррова.

Я был в первом ряду, когда Борис, шатаясь, дошёл до края арены и сел на скамью, и лицо у него было в синяках, и одна бровь рассечена, но он улыбался, и улыбка эта была шире, чем вся арена, потому что он сделал то, что хотел, — набил морду Орлову перед всей Академией, и Орлов потратил на него четыре минуты и кучу маны, и вышел с разбитым носом и взмокший, как после марафона, и следующий бой для Орлова будет тяжелее, потому что он уже устал, а его следующий противник — свежий.

— Ну как? — спросил Борис, трогая рассечённую бровь и шипя сквозь зубы.

— Идеально, Бур. Ты его убил наполовину.

— Ага. Жаль, что только наполовину, но у меня кулак один, а нос у него один, и я попал, так что считай, моя работа выполнена.

Я дал ему лечебное зелье — своё, из запаса, — и он выпил, и бровь затянулась, и синяки побледнели, и он сказал «нормально» и пошёл в столовую, потому что «после драки жрать охота как не знаю что», и это был Борис, и я его любил как брата, хотя братьев у меня не было и я понятия не имел, как это — любить брата, но подозревал, что примерно так.

Мой четвертьфинальный бой был следующим. Маг ветра, D+, второкурсник по фамилии Ершов — тот самый «скользкий, как угорь», о котором предупреждал Борис. И Борис не соврал: Ершов двигался так, будто под ногами у него были ролики, — быстро, плавно, постоянно менял позицию, и ветер вокруг него кружился, как мини-торнадо, сбивая прицел и мешая приблизиться.

Первые две минуты были моими — по очкам, если бы кто-то считал. Я атаковал Огненными Иглами, точно, быстро, как учил Ковалёв, но ветер сдувал их с курса, и из десяти попали три, а семь ушли в барьер. Ершов контратаковал воздушными лезвиями — невидимыми, быстрыми, от которых на мундире появились порезы, а один прошёл по щеке, и я почувствовал, как потекла кровь, тёплая, тонкой струйкой.

Ершов был хорош. Реально хорош, не как Орлов, который брал мощностью и артефактами, а как боец, который тренировался годами и знал свою стихию как свои пять пальцев. Ветер — это контроль пространства, и он контролировал пространство так, что я не мог подобраться на дистанцию удара мечом, а на дистанции магии его ветер сбивал мои заклинания.

Нужно было менять тактику, и я вспомнил Рогозина — шипы из пола как отвлечение, а настоящий удар сбоку. Только наоборот.

Я ударил Огненной Иглой — мощной, яркой, с максимальным вложением маны, чтобы она была заметной, чтобы Ершов сосредоточился на ней. Он сосредоточился — воздушная стена, Игла рассыпалась о ветер. И пока он смотрел на рассыпающуюся Иглу, я бросил нож. Левой рукой, из чехла на предплечье, тихо, без замаха, обычный стальной нож без магии, который ветер не мог сдуть, потому что ветер сдувает магические конструкции, а нож — это физика, а физику ветром не остановишь, разве что ураганным, а у Ершова был не ураган, а торнадо, и торнадо работает по площади, а нож — по линии.

Нож воткнулся в песок в сантиметре от его ноги, и Ершов дёрнулся, посмотрел вниз, и этой секунды, пока он смотрел вниз, мне хватило, чтобы сократить дистанцию и войти в ближний бой, где ветер не работал, потому что торнадо крутится вокруг мага, и если ты внутри торнадо, ветер бьёт не тебя, а то, что снаружи.

Удар в корпус — не мечом, не магией, а кулаком, как Борис научил Орлова, только я бил не в нос, а в солнечное сплетение, и Ершов согнулся, и ветер вокруг него дрогнул, и я добавил коленом в бедро, выбивая опору, и он упал на одно колено, и огненный клинок встал у его горла, и жар от него опалил ему брови, и Ершов, к его чести, не стал испытывать судьбу и сказал «сдаюсь» без промедления.

Полуфинал. Я в полуфинале. D-ранг, две недели назад E, в полуфинале академического турнира, и трибуны гудели, и Борис орал из лазаретного крыла (ему всё-таки пришлось туда зайти, потому что зелье вылечило бровь, но рёбра ныли, и целитель настояла), и Ника свистела, и Лёша хлопал, и Елена… Елена закрыла книгу, положила на колени и чуть кивнула, и этот кивок стоил всех оваций вместе взятых, хотя я бы ни за что в этом не признался.

Орлов прошёл свой четвертьфинал тоже — измотанный, с разбитым носом, который целитель вправил, но который всё равно распух, и выглядел Орлов не как аристократ, а как боксёр после десятого раунда, и его следующий противник — маг металла, D+, третьекурсник, — воспользовался этим и гонял Орлова по арене ещё пять минут, прежде чем Орлов, собравшись, всё-таки пробил его защиту и вырвал победу. Тяжёлую, грязную, на остатках маны и на злости, которая у Орлова, надо отдать ему должное, работала как топливо, чем злее — тем сильнее.

Сетка полуфинала: Игорь Медведев vs. Елена Волконская. Орлов vs. Артём Громов.

Я посмотрел на сетку, потом на Елену, которая стояла через три человека от меня и тоже смотрела на сетку, и наши взгляды встретились, и она не отвела глаз, а чуть приподняла подбородок, и в этом жесте было всё, что нужно было знать: она не будет поддаваться, она будет драться всерьёз, и она ожидает, что я буду драться всерьёз тоже.

Борис, который к этому моменту сбежал из лазарета, игнорируя протесты целительницы, подошёл ко мне и сказал то, что думали, наверное, все на трибунах:

— Медведев, ты попал. Она тебя убьёт.

— Или я её.

— Не, ты не убьёшь. Она слишком ценный боец для данжей, — резонно заметил Борис. — Но если ты проиграешь, Орлов будет ржать до конца года.

— Никто никому поддаваться не будет, Бур. На арене нет ни друзей, ни союзников. Есть только противники.

Я пошёл к себе в комнату. В коридоре пересекся с Волконской. Мы остановились. Она коротко оценила мое состояние, задержав взгляд на раненой щеке.

— Завтра, Медведев.

— Завтра, Волконская.

Она развернулась и ушла. Никаких сантиментов, только холодный расчет. Идеальный спарринг-партнер.

Глава 17. Полуфинал

Глава 17. Полуфинал

За кулисами арены пахло нагретым камнем, пылью и сухим озоновым шлейфом — отголоском чьей-то недавних тренировок. Я стоял у каменной арки выхода, прислонившись плечом к прохладной стене, и лениво разминал пальцы правой руки. Стандартный тренировочный доспех сидел как влитой, не стесняя движений, а рукоять тренировочного меча привычно грела ладонь.

Полуфинал. Четверка сильнейших. Для большинства присутствующих здесь подростков это был пик их юношеской карьеры, шанс заявить о себе перед представителями великих родов и получить выгодные контракты. Для меня — лишь очередной этап, который нужно пройти с минимальными затратами сил. Прагматизм — штука скучная, но полезная, когда против тебя выставляют одаренных с рангом силы на порядок выше твоего официального.

— Эй, Медведев, не спи, — раздался сзади хриплый голос.

Я повернул голову. У противоположной стены разминался Кирилл Орлов. Парень выглядел сосредоточенным, хотя легкая бледность выдавала нервозность. Ему предстояло драться в первом полуфинале против фаворита турнира. И соперник у него был крайне серьезный.

— Не сплю, Орлов. Анализирую шансы, — спокойно ответил я.

— И как? — Кирилл горько усмехнулся, затягивая ремешок на левом наруче. — Мои похороны уже заказал?

— Зачем? Земляной щит у тебя плотный. Если не будешь тупить и сразу закроешься в глухую оборону, протянешь минуты три. А там, глядишь, у Громова мана начнет проседать. Гроза — штука энергоемкая.

— Три минуты, значит... — Кирилл вздохнул, но упрямо сжал челюсти. Тоже неплохо. Злость помогает концентрироваться, если уметь направлять ее в нужное русло.

Судейский гонг над ареной загудел, прерывая наш разговор.

— Первый полуфинал! — разнесся над трибунами усиленный воздушными рунами голос арбитра. — Артем Громов, род Громовых, против Кирилла Орлова, род Орловых! Просим бойцов выйти на арену!

Кирилл коротко кивнул мне, поправил меч и решительно шагнул в проем, навстречу слепящему солнечному свету и реву толпы. Я же подошел ближе к краю арки, чтобы внимательно рассмотреть бой. Информация лишней не бывает, особенно когда один из этих двоих с высокой долей вероятности станет моим соперником в финале. Точнее, один конкретный — Громов. В победе Орлова я сомневался слишком сильно.

Артем Громов вышел на песок арены уверенной, даже слегка вальяжной походкой. Высокий, подтянутый, с копной русых волос. На его губах играла легкая, снисходительная улыбка. Ему было скучно. Ранг «С» в магии молнии в его возрасте — это действительно повод для гордости, но вот эта самоуверенность рано или поздно сыграет с ним злую шутку. Молния — стихия быстрая, агрессивная и невероятно разрушительная. Она требует мгновенной реакции и жесткого контроля, иначе сам сгоришь в собственном разряде.

Они разошлись по стартовым позициям. Арбитр поднял руку, дождался, пока бойцы активируют свои тренировочные маркеры, и резко опустил ладонь.

— Бой!

Кирилл отреагировал мгновенно. Он не стал искушать судьбу и сразу вогнал меч в песок, активируя свое фирменное плетение. Перед ним с глухим рокотом поднялась толстая плита спрессованного камня и земли — классический «Земляной редут». Для ранга «D», на котором находился Орлов, плотность структуры была отличной. Он даже успел укрепить ее гранитной крошкой, сделав щит матовым.

Громов даже не сдвинулся с места. Он просто поднял правую руку, лениво щелкнув пальцами.

Воздух вокруг него мгновенно заискрился. Синие ветвистые молнии с сухим треском сжались в один плотный, ослепительно-белый жгут. Озон ударил в ноздри даже мне, стоявшему в десятках метров от эпицентра.

— «Цепной разряд», — пробормотал я, оценивая скорость формирования плетения. Меньше секунды. Отличный показатель для шестнадцатилетнего парня.

Белая стрела с грохотом врезалась в каменный щит Орлова. Грянул взрыв. Земляную плиту не просто раскололо — ее разнесло на мелкие осколки, осыпавшие арену каменным дождем. Электрический импульс мгновенно испарил влагу в порах грунта, и давление разорвало камень изнутри. Кирилл, скрывавшийся за редутом, отлетел назад на несколько метров. Его тренировочный доспех вспыхнул предупреждающим красным светом.

Но Орлов оказался крепким орешком. Он перекатился через плечо, вскакивая на ноги, и попытался выставить перед собой веер земляных шипов, чтобы сбить Громову темп.

Бесполезно. Громов уже двигался. Электрические импульсы ускоряют нервную систему мага, превращая его в стремительную тень. Артем просто смазался в воздухе, уходя с траектории шипов. Мгновение — и он оказался прямо перед Кириллом. Клинок Громова, окутанный трещащими голубыми искрами, остановился в паре сантиметров от горла Орлова.

— Бой окончен! Победитель — Артем Громов! — объявил арбитр.

Толпа взорвалась восторженным воем. Громов небрежно салютовал трибунам мечом, вернул его в ножны и, даже не взглянув на поднимающегося с песка соперника, направился к выходу. Чистая победа за пятнадцать секунд. Эффектно, быстро, разрушительно.

Я мысленно сделал пометку: Громов полагается на скорость реакции и лобовое давление. Он не привык к затяжным боям, потому что его стихия позволяет заканчивать схватки одним-двумя ударами. Если разорвать с ним дистанцию или навязать вязкую борьбу, его преимущество в скорости начнет нивелироваться. Но для этого сначала нужно выйти в финал. А впереди у меня стояла Елена Волконская.

— Твой выход, Медведев, — раздался голос распорядителя.

Я сделал глубокий вдох, настраивая маноканалы. Моя официальная стихия — огонь ранга «D». По меркам аристократии — середнячок, не более. Но магия — это не только объем резерва. Это в первую очередь контроль и физика процессов. Умение распределять крохи энергии так, чтобы они давали максимальный коэффициент полезного действия.

Когда я вышел на арену, трибуны шумели уже тише. Мой бой не обещал быть зрелищным, все ставили на легкую победу ледяной принцессы Волконской — одаренной ранга «С» из сильнейшего рода, специализирующегося на холоде.

Елена уже стояла на противоположной стороне. Высокая, стройная, с длинными серебристыми волосами, собранными в тугой хвост. Она смотрела на меня холодными голубыми глазами без злости, но с той легкой отстраненностью, которая присуща людям, уверенным в своем превосходстве. Она держала легкий прямой меч, лезвие которого уже покрывалось тонкой изморозью.

Мы сошлись в центре арены. Арбитр посмотрел на нас, проверяя готовность.

— Второй полуфинал! Игорь Медведев против Елены Волконской! Приготовиться... Бой!

Я не стал ждать, пока она захватит инициативу. Сразу рванул вперед, забирая чуть левее, чтобы разорвать прямую линию атаки. Волконская даже не шелохнулась. Она просто плавно повела левой рукой сверху вниз, направляя поток маны в землю.

Температура на арене мгновенно упала градусов на пятнадцать. Влажный воздух над песком сконденсировался, превращаясь в ледяную взвесь.

— «Холодный плен», — понял я, когда почувствовал, как мои ботинки начинают прилипать к песку.

Лед распространялся с невероятной скоростью. Песок покрывался коркой наста. Волконская использовала классическую тактику контроля территории. Она просто лишала меня мобильности, превращая арену в свой каток, чтобы сделать из меня неподвижную мишень.

Мана ранга «С» в ее исполнении была плотной, тяжелой. Обычным огненным шаром тут не обойтись — он просто растратит всю энергию на испарение верхнего слоя льда, не причинив ей вреда, а мой резерв иссякнет быстрее, чем я успею сделать три шага.

Пришлось импровизировать. Я направил ману не вовне, а вниз, концентрируя ее в подошвах своих ботинок. Никакого открытого пламени. Только чистая теплопередача. Закон теплопроводности работает везде, даже в магических мирах. Нагрев должен быть точечным и мгновенным, создавая тончайшую водяную прослойку.

Лед под моими подошвами с шипением превратился в воду, которая тут же закипела. Образовавшаяся паровая подушка — классический эффект Лейденфроста — на краткий миг уменьшила трение почти до нуля. Я скользнул вперед и направил ману в песок перед собой.

Идея была проста: песок — отличный теплоаккумулятор. Если нагреть его до определенной температуры, он начнет отдавать тепло в окружающую среду, нейтрализуя ледяную ауру Волконской. Я активировал плетение «Термического очага», рассеивая тепловую энергию по площади передо мной.

Раздался громкий треск. Ледяной покров, столкнувшись с волной жара снизу, пошел глубокими трещинами. Поднялся густой белый пар, перекрывая видимость.

Волконская на мгновение нахмурилась. Моя контратака явно не вписывалась в ее шаблоны. Густая пелена пара скрыла меня от ее взора, лишая возможности прицельного удара.

Елена отреагировала профессионально. Вместо того чтобы паниковать, она взмахнула мечом, создавая вокруг себя круговой ледяной щит — «Морозную сферу». Пробить ее моим огнем в лоб было нереально.

Но мне и не нужно было ее пробивать.

Я уже двигался по дуге, бесшумно ступая по горячему песку. В левой руке у меня появился короткий тренировочный нож — стандартная часть экипировки. Я напитал его огненной маной, заставив металл светиться оранжевым. Это создало тепловое искажение воздуха, слегка смещающее клинок визуально.

— Прими подачу, принцесса, — шепнул я.

Я метнул нож не в саму Волконскую, а в верхнюю точку ее ледяного купола. Туда, где толщина льда была минимальной из-за конструктивных особенностей плетения.

Раскаленный металл с визгом врезался в лед. Раздалось шипение, по куполу побежали радиальные трещины. Волконская инстинктивно вскинула голову, перенаправляя ману на укрепление купола сверху. Ее внимание переключилось на защиту от падающего ножа.

Этого короткого отвлечения мне хватило с избытком.

Я активировал «Вспышку» — простейшее заклинание огня, но применил его не для атаки, а как реактивный ускоритель под собственными ногами. Направленный импульс за спиной придал мне ускорение. Я пролетел разделяющие нас метры, почти стелясь по песку.

Ледяной щит Волконской треснул окончательно, когда я плечом протаранил ослабленный нижний сегмент. Oсколки льда брызнули во все стороны, царапая доспех, но я уже не обращал на это внимания.

Мой тренировочный меч, лезвие которого я успел разогреть докрасна, замер в паре миллиметров от нежной кожи на ее шее. От стали шел ощутимый жар, заставляя капли пота мгновенно испаряться с ее подбородка.

Елена замерла. Ее рука с мечом, поднятая для ответного удара, медленно опустилась. Синие искры маны на ее пальцах погасли.

— Бой окончен! — зычно объявил арбитр, быстро приближаясь к нам. — Победитель — Игорь Медведев!

Трибуны на мгновение притихли, словно не веря своим глазам, а затем взорвались гулом голосов. Никто не ожидал, что безродный маг с рангом «D» сможет так быстро и чисто пройти защиту фаворитки турнира.

Я медленно отвел меч, гася тепловое плетение. Клинок быстро остывал, возвращая себе привычный серый цвет.

— Твоя ошибка — концентрация на фронтальной зоне, — спокойно сказал я, деактивируя меч. — Лед крепкий, но ты забываешь контролировать фланги.

Елена молча смотрела на меня, восстанавливая дыхание. Затем коротко кивнула, принимая критику.

— Учту. Твой маневр с паром был непредсказуемым.

— Стандартный отвлекающий маневр.

— В финале Громов ударит по площади. Не подставляйся, Медведев.

— Не планирую.

Я шёл к арке под непрекращающийся гул трибун, заметно припадая на левую ногу. Ледяной осколок Волконской пробил защитное плетение и оставил глубокую рваную рану на левом бедре. Военврач Академии успел лишь временно стянуть края швами и вколоть обезболивающее. С такой травмой моя мобильность снизилась на треть, а в финале меня ждал скоростной Громов. Предстоял бой на износ.

Глава 18. Финал

Глава 18. Финал

Шум трибун долетал до меня словно сквозь слой плотной ваты. Финал внутриакадемического турнира собрал полный стадион, и сейчас эти тысячи людей жаждали зрелища. Они хотели увидеть, как сойдутся два лучших бойца этого года. В вип-ложе сидел сам губернатор и представители нескольких сильных родов, включая Громовых. Для них этот турнир — не просто студенческое развлечение, а ярмарка тщеславия и способ присмотреть перспективные кадры для своих личных гвардий. Для меня же победа здесь означала доступ к артефактам из хранилища и статус, который заставит считаться со мной тех, кто раньше видел во мне лишь легкую добычу.

На противоположной стороне арены разминался Артём Громов. Наследник младшей ветви рода Громовых, владелец редкого и крайне неприятного дара молнии, да еще и ранга «С». В нашем возрасте это было серьезным достижением. Высокий, поджарый, с легкой высокомерной полуулыбкой на губах. Он явно считал себя фаворитом этой дуэли. И, признаться честно, с точки зрения любого стороннего наблюдателя у него были на это все основания. Молния — это стихия первого порядка по классификации боевых искусств империи. Невероятная разрушительная сила, огромная скорость и, что хуже всего, парализующий эффект. Один скользящий удар, и твой нервный контур сгорает или отключается на несколько секунд, превращая тебя в беззащитную мишень. То, что Артём уже в шестнадцать лет взял ранг «С», говорило о его таланте и хорошей наследственности. Его каналы были разработаны идеально, а мана текла с той легкостью, которая присуща только прирожденным бойцам ближнего боя. Электричество — это скорость. А скорость в бою решает если не всё, то очень многое.

Для большинства зрителей я оставался крепким середняком с обычной магией огня. Да, сильным, да, прошедшим в финал, но всё же предсказуемым. Мало кто понимал, что обычное пламя — лишь удобная ширма, за которой я прятал то, что действительно могло удивить моих врагов. Мой собственный резерв едва дотягивал до нижней границы ранга «С», но я умел использовать каждый грамм маны с максимальной эффективностью. Прагматизм и точный расчет всегда были моим главным оружием.

— Бойцы, на исходные! — зычный голос судьи, усиленный акустическими артефактами арены, пронесся над песком.

Мы сошлись в центре круга. Громов посмотрел на меня сверху вниз, и на кончиках его пальцев проскочили электрические разряды.

— Знаешь, Медведев, ты неплох, — негромко произнес он, разминая плечи. — Пробиться в финал с твоим куцым резервом — это надо уметь. Но здесь твоя удача закончилась. Против моей скорости у тебя нет ни единого шанса. Сдавайся сразу, сбережешь лицо.

Я лишь слегка приподнял бровь. Отвечать на этот дешевый пафос не хотелось. Артём был хорош, но слишком самодоволен, а гордость на арене — это слабость, которой можно и нужно пользоваться.

— Меньше слов, Громов. Скоро трибуны устанут ждать, — спокойно отозвался я, принимая устойчивую стойку.

Судья поднял руку. Воздух между нами словно наэлектризовался — причем в прямом смысле этого слова. Вокруг Громова начали лениво виться тонкие голубоватые дуги, с легким сухим треском исчезающие в песчаном покрытии. Я же сосредоточился на собственном источнике. Мана привычно потекла по каналам, разогревая тело и концентрируясь на кончиках пальцев.

— Начали! — рука судьи резко опустилась.

В то же мгновение Громов исчез.

Обычный человек не успел бы даже моргнуть. Яркая вспышка на месте, где он только что стоял, и глухой хлопок преодоления звукового барьера. Воздух за моей спиной резко нагрелся, пахнуло озоном.

Рефлексы, вбитые годами тренировок, сработали раньше, чем разум успел осознать угрозу. Я не оборачивался. Вместо этого я мгновенно активировал «Огненный Доспех». Активация заняла ровно одну десятую секунды — результат сотен часов монотонных медитаций, когда я заставлял ману циркулировать по внешнему кругу до пор, пока это не стало естественным, как дыхание.

Вспышка!

Вокруг меня соткался плотный кокон из яростно ревущего оранжевого пламени. Огненный Доспех — это не просто стена огня, как думают дилетанты. Настоящий мастер огня знает, что тупая температурная защита не спасет от молнии. Здесь нужна была тонкая физика. Пламя по своей сути — это высокотемпературная плазма, ионизированный газ. А плазма отлично проводит электричество. Если просто вспыхнуть огнем, молния Громова воспользуется этим как идеальным проводником и мгновенно выжжет мне нервные узлы. Поэтому мой доспех состоял из трех слоев. Внешний слой — разреженная плазма, которая собирает на себя электрические разряды. Средний слой — вакуумная прослойка, созданная за счет резкого перепада давления, мешающая передаче тепла и энергии. И внутренний слой — плотный щит чистой маны, отсекающий наводки. Я превратил себя в живой громоотвод с измененной геометрией поля, смещающей вектор разряда.

Электрический удар пришелся точно в левую лопатку. Раздался оглушительный треск, сноп искр разлетелся во все стороны. Мой доспех прогнулся, пламя на мгновение истончилось до критического минимума, но выдержало. Импульс тока ушел в землю по внешнему контуру щита, оставив на песке оплавленные стеклянные следы.

— Шустрый, — пробормотал я, смещаясь в сторону и разворачиваясь лицом к противнику.

Громов уже стоял в десяти шагах от меня. Его тело окутывал мерцающий покров из чистой молнии. Лицо выражало легкое недоумение — видимо, он рассчитывал закончить всё одним ударом.

— Защита у тебя хорошая, — признал Артём, слегка сузив глаза. — Посмотрим, как ты справишься со скоростью.

Он снова рванул с места. На этот раз траектория его движения была непрямой. Он двигался зигзагами, оставляя за собой светящиеся остаточные шлейфы. Мерцание, шаг, вспышка. Справа, слева, снова сзади.

Я крутился на месте, блокируя удары. Каждый раз, когда его напитанный электричеством кулак или нога сталкивались с моим Огненным Доспехом, арена содрогалась от грохота. Расход маны на поддержание защиты был колоссальным. Громов бил методично, проверяя мою оборону на прочность и выматывая меня. Он двигался слишком быстро, чтобы я мог достать его обычной огненной плетью или направленным выбросом пламени. Мои глаза едва успевали фиксировать его перемещения, и я ориентировался скорее по электромагнитным возмущениям в воздухе, чем по зрению.

«Надо менять тактику, — холодно зафиксировал мой разум. — В таком темпе я истощу свой резерв минут за пять. Он ранг «С», его источник глубже моего, и он просто пересидит меня по мане».

В очередной раз, когда Громов пошел на сближение, я не стал просто принимать удар на щит. Я шагнул навстречу, закручивая пламя вокруг своей правой руки и формируя длинный огненный клинок. Яркое, оранжево-красное лезвие с гулом рассекло воздух, целясь противнику в плечо.

Громов легко уклонился, сместившись в сторону с грацией сытого хищника. На его лице проступила торжествующая ухмылка. Он считал, что полностью контролирует ход боя.

— Медленно, Медведев! Слишком медленно! — крикнул он, заходя мне во фланг и нанося хлесткий удар ногой, окутанной ветвящимися молниями.

Я заблокировал удар левым предплечьем, укрепив Огненный Доспех в точке соприкосновения. Руку обожгло дикой болью — часть заряда всё-таки просочилась сквозь пламя, заставив мышцы судорожно сократиться. Но я стерпел. Это была необходимая цена за то, чтобы прощупать его защиту.

Я заметил, что в момент атаки Громов ненадолго ослабляет свой молниеносный щит в точках удара, чтобы не тратить лишнюю энергию. Логично и рационально. Но это также означало, что его защита имеет микроскопические окна уязвимости, которые можно использовать для контратаки.

Пора было использовать мой главный козырь.

Я начал концентрировать ману в глубине своего источника. Но это была не обычная энергия огня. Я осторожно, стараясь не выдать себя внешними проявлениями, потянул тончайшую нить Изумрудного Пламени. Моя истинная суть, моя самая большая тайна. Это пламя не просто горело. Оно пожирало чужую ману, впитывая её структуру и разрушая любые плетения изнутри. Для любого мага встреча с такой стихией — это кошмар наяву, ведь их хваленые щиты для изумрудного огня — не более чем бесплатное топливо.

Проблема заключалась в том, что если я покажу изумрудный цвет пламени во всей красе, у зрителей и судей возникнет слишком много вопросов. Мне не нужны были проблемы с влиятельными родами или инквизицией. Поэтому я применил технику, которую долго и упорно тренировал наедине с собой — «Скрытый Клык». Её суть заключалась в создании двухслойного плетения. Внешний каркас — плотный, гудящий клинок из обычного красного огня. Он должен отвлекать внимание, светиться ярче обычного и генерировать сильный тепловой шум, маскируя любые другие колебания.

Я начал плести клинок заново. Основой послужило обычное, оранжево-красное пламя. Оно ревело, сыпало искрами и выглядело максимально естественно. Но в самый центр этого клинка, в его невидимый сердечник, я поместил тончайшую иглу из Изумрудного Пламени. Концентрация требовалась колоссальная — малейшая ошибка в балансировке слоев, и внешняя оболочка лопнет, явив миру запретный зеленый свет.

Громов тем временем готовился к решающему броску. Его фигура скрылась за завесой из ветвящихся молний. Воздух на арене стал сухим, волосы вставали дыбом от статического электричества.

— Конец игры, Медведев! — выкрикнул он.

Арена взорвалась ослепительным светом. Громов использовал свое коронное плетение — «Грозовой Рывок». Это была техника на стыке магии движения и штурмового заклинания. Он превратился в сплошной поток электричества, несущийся на меня со скоростью пушечного ядра.

Я не стал уклоняться. Наоборот, я расставил ноги шире, укрепив стойку, и поднял свой огненный клинок обеими руками. Я сознательно ослабил Огненный Доспех, перенаправляя всю оставшуюся ману в лезвие.

Трибуны ахнули. Со стороны это выглядело как форменное самоубийство. Обычный огненный маг отказывается от защиты перед лицом сокрушительного тарана молнии.

«Давай, Громов. Покажи всё, на что способен», — хладнокровно подумал я.

Вектор движения противника был абсолютно предсказуем. Да, он двигался невероятно быстро, но по прямой. В этом был главный недостаток «Грозового Рывка» — в полете невозможно скорректировать траекторию.

Я дождался последней доли секунды. Когда до столкновения оставалось не больше двух метров, и я уже чувствовал, как электрические разряды начинают жечь мою кожу сквозь остатки защиты, я сделал короткий, выверенный шаг влево и нанес рубящий удар сверху вниз.

Мой клинок встретил его молниеносный щит.

Раздался оглушительный взрыв. Зрители на трибунах наверняка зажмурились от яркого света.

В момент соприкосновения внешняя оболочка моего клинка мгновенно испарилась, обнажив скрытую внутри изумрудную иглу. И как только Изумрудное Пламя коснулось плотной структуры молниеносного щита Громова, физика процесса изменилась кардинально.

Изумрудный огонь сработал как катализатор аннигиляции. Вместо того чтобы пробивать щит грубой силой, он просто начал жрать его ману. Плотное плетение молний, создаваемое Громовым с таким трудом, начало стремительно блекнуть. Изумрудная искра скользнула по энергетическим каналам щита прямо к источнику Артёма, действуя подобно паразиту, высасывающему жизненные силы.

Лицо Громова, находившегося в полуметре от меня, исказилось от дикого, первобытного ужаса. Он почувствовал, как его колоссальный резерв ранга «С» за долю секунды пустеет, словно пробитая бочка с водой. Его молниеносный доспех замерцал и с тихим шипением полностью растаял.

Вся его хваленая скорость исчезла в то же мгновение. Без маны он превратился в обычного, пусть и физически развитого парня. По инерции он продолжал лететь вперед, но уже без какой-либо магической поддержки.

Я не стал упускать этот момент. Пропустив его мимо себя, я резко развернулся и нанес короткий, жесткий удар эфесом клинка в область солнечного сплетения. Мой меч к этому моменту уже погас — я сам разорвал связь с источником, чтобы не оставлять следов изумрудной магии на теле противника.

Удар пришелся точно в цель. Воздух с шумом вырвался из легких Громова. Он согнулся пополам, его ноги подкосились, и он тяжело рухнул на колени, а затем и вовсе растянулся на песке арены, судорожно хватая ртом воздух.

На его теле не было видимых ожогов от моего пламени — скрытый клык сожрал ману аккуратно, не затрагивая плоть. Но вот истощение, которое он сейчас испытывал, было сродни тяжелейшему похмелью, помноженному на физическое изнеможение. Его энергосистема была временно парализована из-за резкого падения давления маны в каналах.

На стадионе воцарилась гробовая тишина.

Тысячи людей, секунду назад готовые праздновать победу фаворита, замерли в немом шоке. Никто не понял, что произошло. Со стороны казалось, что Громов просто налетел на мой встречный удар, его щит почему-то отключился, и он мгновенно лишился всех сил. Даже его отец в ложе поднялся, вглядываясь в арену со смешанным чувством злости и недоумения.

Судья, тоже пребывающий в некотором замешательстве, медленно подошел к лежащему Артёму. Он наклонился над ним, проверил пульс и состояние его магических каналов, а затем поднялся и посмотрел на меня с явным уважением и долей опаски.

— Артём Громов не может продолжать бой! — разнесся над ареной голос арбитра. — Победитель турнира — Игорь Медведев!

И вот тогда трибуны взорвались.

Оглушительный рев тысяч глоток обрушился на арену подобно лавине. Люди вскакивали со своих мест, что-то кричали, махали руками. Кто-то радовался, кто-то, судя по кислым лицам в вип-ложах, только что проиграл кругленькую сумму на ставках. Мои одноклассники на трибунах вопили от восторга, срывая голоса.

Я же стоял посреди этого безумия и чувствовал лишь глубокую усталость. Мой собственный резерв был истощен почти под ноль, каналы маны неприятно ныли от перенапряжения, а левая рука всё еще слегка подрагивала от последствий электрического удара.

Но на моем лице не отразилось ни единой эмоции. Я привычно нацепил маску полного спокойствия. Пусть думают, что для меня это была легкая прогулка. Врагам не обязательно знать, насколько близко я был к поражению.

Я повернулся и медленным, размеренным шагом направился к выходу с арены. Этот этап был пройден. Я доказал свою силу, защитил свое право на выбор пути и получил то, что хотел. Но впереди ждало нечто гораздо более серьезное. Турнир был лишь разминкой перед выходом на настоящий фронт.

Глава 19. Награда и выбор

Казначейство Академии располагалось в глубоком подземном бункере под защитой трех контуров имперских печатей. Профессор Ковалев уверенно шел впереди, прикладывая свою личную печать к считывателям на массивных стальных шлюзах.

— Шаг влево или вправо от разметки — и дежурный маг земли закатает тебя в гранит без предупреждения, — спокойно сообщил он. — В худшем случае сработает плетение Испепеления. Защита настроена жестко, так что не зевай.

— Безопасность на уровне, — хмыкнул я, наступая след в след за его тяжелыми башмаками.

Ковалев тихо рассмеялся. Сутулый старик в сером академическом сюртуке выглядел безобидно, но я прекрасно знал, что его магия земли способна размазать взвод элитной пехоты за секунды. В Академии он считался одним из лучших практиков.

Мы миновали последний шлюз с фильтрами озона и вышли к воротам из темной меди. За ними открылся просторный зал. Под толстым стеклом десятков витрин покоились артефакты, фонящие плотной чужой силой. От их излучения воздух казался густым и покалывал кожу.

— Выбирай, Игорь, — произнес профессор. — Ректор держит слово. За ликвидацию прорыва Бездны на полигоне тебе положена одна вещь из фонда Особых наград.

Я медленно пошел между рядами. Мой источник вибрировал, реагируя на фон. Большинство предметов были ориентированы на чистую боевую мощь: кольца с готовыми формулами ледяных шипов, амулеты щита пятого круга, рунное холодное оружие. Слишком стандартно. Мне не нужны были чужие костыли, мой собственный дар развивался достаточно быстро, чтобы не полагаться на вшитые в металл готовые заклинания.

Мой взгляд зацепился за невзрачную витрину в самом углу зала. Там на темном шелке лежала Перчатка Укротителя из плотной кожи какого-то подземного ящера. На тыльной стороне тускло поблескивали золотые руны. Они не горели ярким светом, а словно впитывали в себя окружающее освещение.

— Не думал, что выберешь её, — прищурился Ковалев, подойдя ближе. — Работа старых мастеров Дальнего Востока. Она создавалась для подчинения диких магических потоков и подавления воли монстров через прямой контакт. Но учти: артефакт требует постоянной подпитки. Если твой резерв иссякнет во время контакта, она начнет вытягивать жизненную силу самого владельца. Предыдущий хозяин, молодой баронет Шестаков, так и погиб — пытался подчинить раненого василиска, не рассчитал ману и высох за полминуты.

— А гасить чужие плетения она позволяет? — спросил я, изучая структуру золотого узора истинным зрением.

В серых контурах мира перчатка сияла сложной трехмерной схемой. Руны уходили глубоко в кожу, связывая ее волокна в единую энергосеть.

— Да, если у тебя хватит контроля, — подтвердил профессор. — Золотые руны действуют как заземлитель. Они могут принять ударную волну заклинания до четвертого круга включительно, рассеяв её в среду или перенаправив в твой собственный накопитель. Но контроль для этого нужен ювелирный. Один неверный мысленный импульс — и получишь тяжелейший откат в собственные каналы маны.

Я улыбнулся. Без ювелирного контроля в моем прошлом мире не выживали. Для меня с моим уровнем понимания структуры энергии эта вещь была идеальным инструментом.

— Беру ее, — твердо сказал я.

Ковалев вздохнул и приложил карту к замку витрины. Защитный купол с тихим шипением опустился.

Я натянул прохладную кожу на левую руку. Она села идеально, словно была сшита по мерке. Руны на миг ярко вспыхнули золотом и погасли, сливаясь с поверхностью. По руке разлилось приятное тепло, а каналы маны послушно перестроились, интегрируя артефакт в мою энергосистему. Отлично. Инструмент принят.

Через час я сидел в отдельном кабинете трактира «Золотой грифон», который располагался неподалеку от территории Академии. Место было дорогое, тихое и надежно защищенное от лишних ушей качественными звукоизолирующими плетениями.

За столом меня уже ждали.

Борис Каменев, как обычно, занимал половину дивана. Его широкие плечи и массивная фигура делали его похожим на скалу в академическом мундире. Рядом сидела Елена Волконская — прямая спина, безупречная осанка, холодный взгляд голубых глаз. Княжна Волконская даже здесь оставалась аристократкой до мозга костей, хотя сейчас на ней был простой дорожный костюм вместо привычных платьев. Напротив устроился Алексей, крутивший в пальцах вилку, и Ника, тихо попивавшая травяной чай.

— Ну что? — Борис поднял взгляд, стоило мне закрыть за собой дверь. — Забрал награду?

— Забрал, — я сел и продемонстрировал левую руку в перчатке. — Перчатка Укротителя. Позволяет работать с дикими потоками и гасить чужие плетения.

Елена приподняла бровь, оценивающе глядя на артефакт.

— Опасная игрушка, Медведев. Слышала, она выпивает магов досуха, если они не справляются с контролем. Впрочем, зная твою манеру вести бой, тебе это вряд ли грозит.

— Именно поэтому я её и выбрал, — спокойно ответил я. — А теперь давайте о деле. Ректорат утвердил наши направления на боевую стажировку в Приграничье. Мы вольны идти на все четыре стороны. Какие планы?

За столом повисло молчание. Мы сработались во время прорыва Бездны, наш отряд показал отличную эффективность, но сейчас перед каждым стоял выбор.

— Отец требует вернуться в клановые земли на востоке, — глухо пророкотал Борис. — Буду командовать гарнизоном в глуши, гонять браконьеров и ждать, пока дед передаст дела. Скука смертная.

— А меня Волконские принуждают к браку с Шуваловым, — процедила Елена. — Обычный политический союз. Если останусь в Петербурге, меня просто выдадут замуж, похоронив мою карьеру боевого мага.

— В армию я не пойду, — буркнул Алексей. — Там уставы, муштра и тупые командиры со связями. Я слишком привык к свободе.

Ника молча кивнула. Как сирота, отучившаяся за счет благотворительного фонда, она была обязана либо отрабатывать долг в госпиталях за гроши, либо быстро найти серьезный доход.

— Значит, госслужба и клановые обязательства никого не прельщают, — резюмировал я, откидываясь на спинку стула. — Это хорошо. Потому что у меня есть другое предложение.

Я обвел их взглядом.

— Мы можем зарегистрировать независимый боевой отряд. Получить лицензию третьего ранга и отправиться на Граничную Стену. На Рубеж.

— Независимый отряд? — Елена нахмурилась. — На Рубеже без поддержки армии тяжело. Снабжения нет, все за свой счет — еда, патроны, зелья, ремонт.

— Зато вся добыча — наша, — отрезал я. — Никаких налогов кланам и армейской бюрократии. Мы сами выбираем контракты, а с нашей сыгранностью быстро закроем долг Ники перед Академией и заработаем авторитет.

— И на Рубеже никто не спросит, почему Волконская не явилась на свадьбу, — ухмыльнулся Борис. — Законы там работают условно, да и моя семья не станет ссориться с успешными наемниками.

— Это шанс получить реальный боевой опыт и подняться в рангах, — поддержал Алексей. — Я за. Мне надоело протирать штаны на лекциях.

— Ника? — я посмотрел на девушку.

— Я с вами, Игорь, — тихо, но уверенно произнесла она. — В госпитале я буду лечить пьяных гвардейцев. На Рубеже мои навыки спасут жизни тем, кто этого действительно заслуживает.

— Елена? — мой взгляд переместился на княжну.

Она молчала несколько секунд, барабаня пальцами по столешнице. Напряжение в кабинете можно было резать ножом. Наконец, Волконская вздохнула, и на ее губах появилась едва заметная улыбка.

— Ладно, Медведев. Я в деле, — согласилась Елена. — Кто командир?

— Без вопросов — Игорь, — хмыкнул Борис. — После того прорыва это даже не обсуждается.

Я кивнул. Демократия в бою — путь к могиле. Командир должен быть один, и его решения не оспариваются.

— Хорошо. Тогда план следующий. Завтра утром я подаю документы в канцелярию на регистрацию отряда «Изумрудное пламя». Лицензию нам сделают быстро — Ковалев обещал посодействовать. После этого у нас есть три дня на сборы и закупку снаряжения. Встречаемся на Балтийском вокзале. Наш поезд до Выборга, а оттуда — на перекладных до Стены. Вопросы?

— Вопросов нет, командир, — серьезно произнес Борис.

Остальные согласно кивнули. Судьба нашего отряда была решена.

Три дня пролетели в суматохе. Подготовка к отправке на Рубеж требовала огромного количества времени и денег. Благо, за ликвидацию прорыва нам выплатили приличные подъемные, да и личные сбережения у каждого имелись в достаточном количестве.

Первым делом я заказал у мастера Бронштейна на Васильевском острове комплект легкой брони из кожи болотной гидры с титановыми пластинами. Она не сковывала движений, отлично держала когти тварей, защищала от кислоты, а встроенная рунная цепь стабилизации тепла спасала от северных морозов. Обмороженные пальцы для боевого мага — это верная смерть, так что экономить на этом я не собирался.

Алхимию закупали ящиками: зелья мгновенного восполнения маны, регенераторы, антидоты широкого спектра. Ника лично инспектировала партии, отсеивая дешевую дрянь. Её дотошность меня только радовала — на Рубеже от качества зелий напрямую зависят наши жизни, и халатность здесь была недопустима.

Алексей выбивал разрешения на оружие, Борис закупал тяжелые щиты с рунами заземления, а Елена организовывала логистику. Пользуясь старыми связями, она достала билеты в отдельный почтово-багажный вагон. Это позволяло везти снаряжение и незарегистрированные артефакты без досмотра жандармов, что избавило нас от кучи лишних вопросов.

И вот настал день отъезда.

Утро выдалось серым, холодным и дождливым. Типичный осенний Петербург. Балтийский вокзал встретил нас шумом толпы, свистом паровых котлов и едким дымом. Над перронами висели облака пара, сквозь которые тускло светили газовые фонари. Наш состав — тяжелый поезд, следовавший на север, — уже стоял у третьей платформы. Локомотив, огромный черный монстр с гербом Российской Империи на носу, негромко рокотал, словно предупреждая о своей мощи.

Я стоял на перроне, подняв воротник шинели, и наблюдал, как носильщики грузят наши сундуки в багажный вагон. На левой руке под перчаткой приятно грел артефакт, готовый к бою в любую секунду.

— Рубеж — не учебный полигон, Игорь, — тихо сказал Ковалев, когда я подошел попрощаться. — Ошибетесь — сгниете в болотах Карелии. Волконская бросила семью ради этого похода, Каменев отказался от сытой жизни. Они верят тебе. Не подведи их.

— Не подведу, профессор, — ответил я, крепко пожимая ему сухую руку. — На лекциях нам сидеть больше нечему, реальный боевой опыт сейчас важнее. Да и в столице осталась только политика. Мы вернемся сильнее.

— Удачи, Медведев. Она вам понадобится.

Раздался протяжный, оглушительный гудок локомотива. Проводники начали кричать, поторапливая пассажиров. Из труб повалил густой черный дым.

— Пора, — скомандовал я, поворачиваясь к команде.

Борис, Елена, Алексей и Ника уже стояли на подножке вагона. На их лицах не было страха — только сосредоточенность и предвкушение чего-то грандиозного. Они сделали свой выбор, и теперь пути назад не было.

Я поднялся в вагон последним. Дверь захлопнулась, отсекая шум вокзала. Поезд вздрогнул, колеса медленно провернулись со скрежетом, и состав начал набирать ход, унося нас прочь от столицы, навстречу суровому Северу и Граничной Стене.

Наш первый боевой рейд начался.

Глава 20. Дорога в Приграничье

Поезд до Выборга шёл вторые сутки, и за это время я успел возненавидеть звук колёс на стыках рельс — не потому что он мешал спать, а потому что под него слишком хорошо думалось, а думать мне сейчас хотелось меньше всего. Слишком много всего произошло за последние два месяца, и голова требовала паузы, которую расписание не предусматривало.

За окном тянулись перелески, потом болота, потом голая каменистая равнина, на которой даже деревья росли неохотно, как будто сами сомневались, стоит ли тут задерживаться. Чем дальше на север, тем реже станции, тем грязнее снег на насыпи, и тем чаще в вагон подсаживались люди в форме — не парадной, а той, поношенной, с заплатками на локтях, по которой сразу видно, что человек не первый год ходит через Стену и обратно.

— Приграничье начинается не там, где на карте граница, — сказал один такой, седой сержант с обмороженным ухом, когда я спросил его, сколько ещё ехать. — Оно начинается там, где у людей на лицах появляется одно и то же выражение. Вот у тебя его пока нет, барчук. Через месяц появится.

Он не хотел меня обидеть — просто констатировал факт, как констатируют погоду, и я кивнул, потому что спорить с человеком, который явно знает, о чём говорит, было бы глупо.

— Дед, — сказал я мысленно, когда сержант отошёл. — Что скажешь про выражение лица?

«Скажу, что старик прав, — Дед помолчал секунду. — Я такое видел. У твоего отца, кстати, тоже было — только он его прятал лучше большинства. Приграничье выжигает из человека всё лишнее и оставляет только то, что действительно нужно для выживания. Иногда это неплохо. Иногда — очень плохо».

— Утешил.

«Я не утешать нанимался, мальчик. Я нанимался ворчать и не дать тебе сдохнуть по глупости. Утешение — не моя специализация».

Борис, сидевший напротив с картой в руках, оторвался от изучения маршрута и хмыкнул.

— Опять с Дедом болтаешь? У тебя лицо такое становится — как будто ты одновременно слушаешь и хочешь придушить.

— Обычное лицо для разговора с Дедом.

«Я всё слышу», — обиженно вставил Дед, и Борис, не слышавший его напрямую, но, видимо, уже привыкший к паузам в моих разговорах, только ухмыльнулся и вернулся к карте.

Наша компания за три дня пути устроилась плотнее, чем за два месяца в Академии. Лёша — теперь я привык звать его Алексеем, потому что на Рубеже, как он сам сказал, «Лёша» звучит как имя мальчика, а он собирался быть кем угодно, только не мальчиком, — читал справочник по местной фауне с таким вниманием, будто от этого зависела его жизнь, что, вообще-то, было не так уж далеко от истины. Ника большую часть дороги дремала, привалившись к окну, а когда не дремала — точила нож, который купила перед отъездом, с методичностью человека, для которого этот нож теперь был не просто инструментом, а частью новой жизни. Елена читала — вернее, делала вид, что читает, а на самом деле следила за вагоном тем особым взглядом, который вырабатывается у людей, привыкших, что кто-то постоянно хочет их использовать в своих интересах. Привычка, от которой Рубеж её вряд ли избавит, но, может быть, хоть немного успокоит.

Форт Каменный встретил нас на четвёртые сутки — серая громада из тёсаного гранита, вросшая в скалу так плотно, что было непонятно, где кончается природный камень и начинается кладка. Над воротами трепетал имперский флаг, потрёпанный ветром до полупрозрачности, а по периметру стены горели рунные огни, ровные и холодные, как глаза хищника, который никогда не спит.

Полковник Морозов принял нас лично — не потому что был рад пятерым студентам-практикантам, а потому что, как выяснилось позже, ректорат прислал его отдельное письмо с просьбой присмотреть за «группой особой ценности», и Морозов, судя по выражению лица, счёл эту формулировку скорее обузой, чем комплиментом.

Он оказался невысоким, крепко сбитым человеком лет пятидесяти, с седой щетиной и шрамом через всю бровь, который делал его взгляд немного кривым, будто он вечно в чём-то сомневался. На деле, как я быстро понял, Морозов ни в чём не сомневался — просто у него было слишком много опыта, чтобы позволить себе выглядеть уверенным.

— Медведев, — сказал он, изучая мою нашивку. — Тот самый. Слышал про турнир. — Пауза. — Не впечатлён. Турнир — это песочница. Здесь не песочница.

— Понимаю, господин полковник.

— Сомневаюсь. Но поймёте быстро, тут с этим просто. — Он кивнул на карту, приколотую к стене кабинета, испещрённую пометками и красными кружками. — У меня участок в двести вёрст, три форта, шесть застав и хронический недобор личного состава, потому что желающих служить на краю света всегда меньше, чем нужно. Ваша группа пойдёт на усиление патрулей, пока не покажете, на что годны. Дальше — посмотрим.

— Справедливо.

— Справедливость тут не при чём. Тут — выживаемость. — Он посмотрел на нас по очереди, задерживаясь на каждом на секунду дольше, чем требовалось для простого разглядывания. — Пятеро студентов. Один D+ ранг, остальные D и E. На бумаге — ничего особенного. Но ректорат за вас поручился, а ректорат просто так не поручается, так что либо вы действительно чего-то стоите, либо у кого-то в столице есть причины хотеть, чтобы вы выжили. В любом случае — мне без разницы. Здесь все работают одинаково, титул не спасает от клыков.

Он выдал нам казармы — отдельное крыло, маленькое, но своё, что для Рубежа, как выяснилось, было редкой роскошью, — и расписание патрулей на неделю вперёд, и на этом официальная часть закончилась.

Неофициальная началась вечером, когда за нами в столовую пришёл невысокий поджарый человек в форме без знаков различия — то есть без открытых знаков различия, потому что скрытая печать на воротнике выдавала в нём офицера, работающего не по уставу, а по обстоятельствам.

— Капитан Серов, — представился он, садясь за наш стол без приглашения, ровно так же, как когда-то Борис сел за мой в первый день Академии, только у Серова эта манера выглядела не дружелюбно, а расчётливо, будто он заранее решил, что мы будем ему полезны, и просто пришёл забрать причитающееся. — Заместитель коменданта по разведке. Морозов сказал, вы новенькие. Хочу познакомиться с теми, кому предстоит ходить в мой сектор.

Улыбка у него была правильная — ровно настолько тёплая, насколько положено для первого знакомства, ни градусом больше. Что-то в этой правильности мне сразу не понравилось, но я не мог сказать, что именно, а та часть меня, которая когда-то жила чужой профессией, молчала — не било тревогу, но и не расслаблялась, зависнув где-то посередине, как компас, который не может определиться со стороной света.

«Скользкий, — заметил Дед тихо, только для меня. — Не знаю, чем именно, но скользкий. Присматривай».

Я присматривал. Молча, за разговором о маршрутах и опасных зонах, который Серов вёл легко и профессионально, отвечая на вопросы Елены о структуре патрулей и на вопросы Бориса о типах местных тварей с точностью человека, который явно знает участок как свои пять пальцев. Ничего подозрительного он не сказал и не сделал. Просто было в нём что-то — избыточная гладкость, отсутствие естественных заминок в речи, — что заставляло держать спину чуть прямее, чем требовала простая вежливость.

— Отдыхайте, — сказал он под конец, вставая. — Завтра — первый выход, лёгкий маршрут, обкатаетесь. Дальше будет сложнее.

Он ушёл, а я ещё какое-то время смотрел ему вслед, и Елена, поймав мой взгляд, тихо спросила:

— Тоже заметил?

— Заметил что?

— Что он слишком старался быть незаметным. — Она отпила чай. — Волконские учат распознавать это с детства. Придворные так себя ведут, когда хотят, чтобы их сочли безобидными.

Полезное наблюдение, и я взял его на заметку — в буквальном смысле, потому что достал из кармана записную книжку, которую завёл после разговора с Ковалёвым про Багровый Ковенант, и коротко черкнул: «Серов. Гладкий. Проверить».

Ночь на Рубеже была другой, чем в Петербурге, — гуще, темнее, без городского зарева на горизонте, только звёзды, холодные и слишком яркие, будто небо здесь ближе к земле, чем положено. Я лежал на жёсткой казённой койке, слушал, как за стеной ворочается Борис, а через две двери — тихо переговариваются Ника с Еленой, и думал о том, что впервые за два месяца у меня нет ощущения, что за спиной кто-то целится. Не потому что опасности не было — Рубеж весь состоял из опасности, — а потому что здесь, по крайней мере, было понятно, откуда она приходит. Не из тени в коридоре Академии, а из темноты за Стеной, честно и без masok.

«Спи, мальчик, — сказал Дед, и в его голосе было что-то похожее на нежность, которую он редко себе позволял. — Завтра начнётся настоящая работа. Тебе понадобятся силы».

— Спокойной ночи, Дед.

«Спокойной. Хотя, — добавил он после паузы, — учитывая, куда мы забрались, слово "спокойной" тут скорее пожелание, чем описание».

Я уснул под гул ветра за каменными стенами форта и не думал о Черновых, о Ковенанте и о медальоне на груди — впервые за долгое время просто спал, потому что завтра предстояло много работы, а работа, в отличие от тайн, хотя бы имела понятное начало и конец.

Глава 21. Гнездо Костяного Змея

Первые две недели на Рубеже прошли скучнее, чем я ожидал, — не в плохом смысле, а в том смысле, что скука на войне обычно означает, что пока никто не умер, и это, если вдуматься, лучший вариант скуки, какой только можно придумать. Патрули, зачистки мелкой нечисти в приграничных балках, сопровождение обозов — рутина, за которую платили исправно и на которой мы, по словам Морозова, «набивали руку, не набивая себе могилу».

Всё изменилось, когда пропал обоз с сектора «Ольха».

Не пропал целиком — пропала часть, три телеги из двенадцати, вместе с охраной и грузом целебных трав, которые форт заготавливал на зиму. Остальные телеги дошли, возницы клялись, что ничего не видели и не слышали, что три телеги просто исчезли где-то на переходе через ущелье Сухой Балки, и что искать их они сами не рискнули, потому что земля там, по слухам, «нехорошая».

— Костяной Змей, — сказал Серов, разворачивая карту на общем столе. Он вёл инструктаж лично, что льстило и одновременно настораживало — заместитель коменданта по разведке не тратит время на студенческие патрули без причины. — C-ранговая тварь, живёт в системе пещер под Сухой Балкой уже лет пять, судя по докладам. До сих пор довольствовалась дикими животными и случайными путниками, которые сходили с тропы. Судя по масштабу пропажи — она либо выросла, либо оголодала, либо у неё появилось потомство. В любом случае, оставлять это без внимания нельзя: рядом идёт единственная дорога снабжения на север.

— Гнездо, — произнёс я, разглядывая пометки на карте. — Если появилось потомство, работать нужно с гнездом, а не с одиночной тварью. Иначе через месяц будет не одна проблема, а десяток мелких.

Серов посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось для простого согласия.

— Разумно, Медведев. Именно поэтому я рекомендую полковнику отправить именно вашу группу — полноценный отряд, а не одиночного разведчика. Разведка боем, с задачей найти гнездо и оценить численность выводка. Полное уничтожение — по обстоятельствам, если хватит сил. Если нет — отходите и докладываете, дальше будем решать по обстоятельствам с привлечением гарнизона.

Разумный план, изложенный разумным тоном, и всё же, когда Серов вышел, Елена тихо сказала:

— Он слишком быстро предложил именно нас.

— Может, потому что мы действительно лучший вариант, — возразил Борис, хотя без особой уверенности. — Мы сильнее любого другого патруля на форте, кроме, может, второй роты.

— Может, — согласилась Елена, но в её голосе слышалось «а может, и нет», и я мысленно согласился с обеими версиями сразу, потому что достоверных данных пока не хватало ни для одной.

Сухая Балка оказалась именно тем, что обещало название, — узким сухим руслом древней реки, стиснутым между двумя скальными грядами, поросшими редким колючим кустарником. Ветер здесь гулял по-особенному — забирался в трещины скал и издавал низкий, протяжный гул, будто земля сама на что-то жаловалась.

Мы шли осторожно, растянувшись цепью: Борис впереди со щитом наготове, Алексей и Ника по флангам, Елена и я замыкали, следя за тылом и небом одновременно, потому что твари такого калибра редко ограничивают себя одним направлением атаки.

— Кости, — сказала Ника первой, останавливаясь у россыпи побелевших костей, наполовину занесённых песком. — Много костей. Старые и новые вперемешку.

Я присел, изучая находку. Кости мелкой дичи вперемешку с фрагментами упряжи — металлические пряжки, обрывок кожаного ремня, — и это подтверждало худшее предположение: тварь действительно расширила рацион на людей и их груз, а не просто случайно наткнулась на одинокого путника.

Вход в пещеру нашёлся через час пути — широкая расщелина в основании скалы, из которой тянуло сырым, тяжёлым запахом гнили и чем-то ещё, кисловатым, похожим на застарелую кровь.

«Не нравится мне этот запах, мальчик, — сказал Дед. — Костяные твари обычно чистоплотны, кости обгладывают дочиста. А тут воняет так, будто там разложение вперемешку с чем-то живым».

— Гнездо, — согласился я вслух, достаточно тихо, чтобы услышали только свои. — Разложение — это остатки добычи, живое — сама тварь и, возможно, выводок. Борис, готовь щит. Ника, воздух наружу, если что-то полезет — собьём у входа, чтобы не иметь дело с несколькими сразу в тесноте.

Мы вошли, и первые двадцать метров пещера была просто пещерой — сырой камень, капающая вода, эхо шагов. Потом коридор расширился в грот, и то, что мы увидели, объяснило всё разом.

Костяной Змей оказался куда крупнее, чем предполагал стандартный C-ранг, — тело толщиной с бочку, покрытое пластинами не то кости, не то окаменевшей чешуи, свернувшееся кольцами вокруг влажной кладки из полупрозрачных яиц размером с человеческую голову. Голова твари покоилась на верхнем кольце тела, безглазая, с рядами костяных наростов вместо зубов, и она была неподвижна — то ли спала, то ли не заметила нас, то ли ждала.

Яиц было семь. Минимум три уже треснули, и я не хотел даже гадать, куда делось содержимое.

— Матка, — тихо сказал Алексей, и в его голосе звучал не страх, а профессиональный ужас медика, который сразу оценил масштаб потенциальной проблемы. — Если хоть один вылупится и уйдёт — через год тут будет не гнездо, а колония.

— Значит, работаем на полное уничтожение, — сказал я, оценивая тварь взглядом, который когда-то принадлежал не мне, а той части сознания, что умела раскладывать любую угрозу на уязвимости, как разбирают механизм на детали. Толстая броня по хребту, но брюхо, судя по положению тела, прикрыто хуже — она свернулась вокруг кладки так, что защищала яйца, а не собственные слабые места. Классическая ошибка материнского инстинкта, если у твари такого уровня вообще есть инстинкты в человеческом понимании слова.

— План, — сказала Елена. — Быстро, пока она спит.

— Борис, ты выманиваешь удар на щит с фронта — громко, чтобы привлечь внимание на себя. Ника, воздушный поток по глазницам, если она откроет пасть — забивай её пылью и песком, ослепляй по максимуму. Елена, лёд на хвост, обездвижь нижнюю часть, не дай ей развернуться корпусом. Алексей — тыл, лечение по необходимости, из боя не лезть. Я захожу со стороны кладки, где броня слабее.

— Рискованно, — заметила Елена. — Если она развернётся к тебе раньше, чем я закончу со льдом...

— Не развернётся. — Я улыбнулся, хотя внутри было далеко не так спокойно, как хотелось показать. — У меня есть аргумент, который она не ожидает.

План сработал не идеально — планы вообще редко срабатывают идеально, — но достаточно хорошо. Борис ударил щитом в переднюю треть тела, и тварь взревела, поднимаясь на пределе доступной высоты, разворачивая голову к источнику раздражения. Ника тут же швырнула песком и мелкими камнями прямо в открывшуюся пасть, и рёв сменился хриплым клёкотом, полным ярости и растерянности одновременно. Лёд Елены сковал нижние кольца тела быстрее, чем тварь успела осознать угрозу с другой стороны, и на секунду — ровно на ту секунду, что мне и требовалась — Костяной Змей оказался полностью сосредоточен на фронте, оставив бок незащищённым.

Я скользнул вдоль стены грота, к кладке, где пластины на теле твари расходились шире, огибая раздутое от недавней яйцекладки брюхо, и выпустил в эту щель тонкую, сжатую до предела струю Изумрудного пламени — не широкий выброс, который мог бы выдать цвет случайному свидетелю, а именно узкий, направленный поток, спрятанный внутри обычного красного огня, — Скрытый Клык в действии, отточенный за недели ночных тренировок.

Пламя вошло в плоть твари не как оружие, а как голод — я почувствовал, как источник у меня в груди наполняется чужой, дикой, животной маной, пока Изумрудная искра методично сжирала внутреннюю структуру существа изнутри. Костяной Змей содрогнулся всем телом, издал звук, который я не хотел бы слышать ещё раз в жизни, и обмяк, не сумев даже толком развернуться в сторону настоящей угрозы.

Тишина, которая наступила после, была почти оглушительной.

— Живы все? — спросил я, гася остатки пламени на пальцах.

— Живы, — отозвался Борис, тяжело дыша, опуская щит. — Только что это было, Медведев? Змей просто... сдулся.

— Слабое место, — ответил я коротко, не вдаваясь в детали, и Борис, привыкший к моим уклончивым ответам на подобные вопросы, только кивнул и пошёл проверять кладку.

Три оставшихся целых яйца мы уничтожили на месте — работа неприятная, но необходимая, и Алексей отвернулся, а Ника сделала это сама, молча и без комментариев, что многое говорило о её опыте жизни там, где неприятные вещи приходится делать самому, потому что больше некому.

Обратно мы возвращались с остатками пропавшего груза, найденными в дальнем углу гнезда, и с ядром Костяного Змея, которое, по прикидкам Бориса, тянуло на все двести золотых, а то и больше.

— Хорошая охота, командир, — сказал Борис, впервые за последние недели назвав меня так без тени иронии.

— Хорошая, — согласился я, и подумал о том, что впервые за долгое время усталость в теле была честной — не от бегства, не от притворства, а от настоящей, честно заработанной работы, после которой можно спокойно спать.

«Ты неплохо справился, мальчик, — тихо сказал Дед, когда мы вышли из пещеры на свежий воздух. — Твоя мать гордилась бы».

Я ничего не ответил — просто молча смотрел, как солнце садится за скальные гряды Сухой Балки, и в первый раз за долгое время позволил себе поверить, что, может быть, у нас действительно получится выжить здесь не только физически, но и остаться теми, кем мы хотели быть.

Глава 22. Тени на пиру

Приём в честь очистки Сухой Балки Морозов устроил без особого желания — «традиция, будь она неладна, гарнизон любит повод выпить», — но раз традиция того требовала, комендант форта Каменный собрал в главном зале всех офицеров, включая заезжих гостей с соседних застав, и нашу группу как «героев дня», что звучало куда торжественнее, чем ощущалось на деле.

Зал был скромным по столичным меркам — голый камень стен, факелы вместо магических светильников, длинные столы из грубо струганного дерева, — но после недель казарменной рутины даже это подобие праздника казалось роскошью. Кто-то из офицеров притащил гармонь, кто-то — флягу с чем-то явно крепче уставного довольствия, и через час зал гудел разговорами и смехом, тем особым, немного отчаянным весельем людей, которые каждый день рискуют не проснуться и потому не упускают случая порадоваться, что проснулись сегодня.

Я сидел с краю стола, потягивая компот — крепкие напитки я себе на людях не позволял, привычка ещё с Академии, — и наблюдал за залом с тем спокойным вниманием, которое давно стало второй натурой. Не потому что ждал неприятностей именно сегодня, а потому что перестал верить в места, где неприятностей можно совсем не ждать.

— Скучаешь, Медведев? — Елена опустилась рядом, кутаясь в шаль поверх форменного платья. На пиру она выглядела иначе, чем в патруле, — собраннее, будто надела не просто одежду, а привычную маску придворной сдержанности, которую годами оттачивала не по своей воле.

— Наблюдаю.

— Это я уже поняла. — Она проследила за моим взглядом. — За кем именно?

Я не успел ответить, потому что в этот момент в зал вошёл человек, которого я меньше всего ожидал увидеть так далеко от столицы, — невысокий, крепко сложенный мужчина в дорогом, хоть и явно приспособленном для дороги костюме, с гербом на воротнике, который я узнал сразу, потому что видел его на медальоне матери десятки раз, изучая его при свете свечи, — чёрный волк на багровом поле. Герб Черновых.

— Барон Григорий Волк, — тихо произнесла Елена, побледнев ровно настолько, чтобы это было заметно только тому, кто специально смотрел. — Дальний родственник герцога, я его видела при дворе пару раз. Занимается... поставками. Официально.

— А неофициально?

— Неофициально о нём ходят слухи, которые никто не решается произносить вслух рядом с человеком, носящим фамилию Чернов.

Волк тем временем поприветствовал Морозова с той дежурной сердечностью, которая свойственна людям, привыкшим изображать радушие профессионально, и полковник, судя по выражению лица, был этому визиту рад не больше, чем мы, но принял его с положенной учтивостью — герб на воротнике давал право на определённое уважение вне зависимости от личных чувств.

«Осторожнее, мальчик, — раздался в голове голос Деда, напряжённый, без обычной иронии. — Если он здесь неспроста, а он здесь неспроста — постарайся не привлекать внимания. Пусть думает, что перед ним обычный студент-практикант, а не сын Елизаветы».

Я мысленно согласился и постарался слиться с общим фоном зала — задача не такая уж сложная, учитывая, что Волк, судя по всему, приехал не по мою душу, а по каким-то своим, официально невинным делам, связанным, как выяснилось из обрывков разговора за соседним столом, с очередной поставкой оружия для гарнизона.

Но один раз его взгляд всё же скользнул по нашему столу — короткий, ничего не значащий взгляд человека, который просто окидывает комнату целиком, — и на долю секунды задержался на мне чуть дольше, чем на остальных. Может быть, ничего не значило. Может быть, значило слишком много.

— Капитан Серов, — сказал Волк громче, заметив нашего заместителя коменданта у соседнего стола, и в его голосе прозвучала нотка узнавания, слишком тёплая для случайного знакомства двух офицеров разных застав. — Не ожидал встретить вас здесь так скоро.

Серов на секунду застыл — совсем короткую, я бы её пропустил, если бы не годы тренировки замечать именно такие секунды, — а потом улыбнулся своей обычной ровной улыбкой и подошёл поприветствовать гостя.

— Барон. Мир тесен на границе Империи.

Они отошли к дальнему окну, продолжая разговор вполголоса, и я, разумеется, не мог разобрать слов на таком расстоянии сквозь гул зала, но кое-что понял по языку тел: слишком много скрытого напряжения для беседы двух едва знакомых офицеров, слишком точная координация жестов, будто оба давно привыкли разговаривать так, чтобы посторонние не заметили, что разговор вообще что-то значит.

— Записывай, — тихо сказал я Елене.

— Уже, — она едва заметно кивнула на свою руку, где под столом что-то быстро черкала на маленькой карточке. — Волконские не только танцевать при дворе учатся.

Ближе к ночи, когда основная часть гостей уже разошлась по казармам, а Волк со свитой отбыл, сославшись на ранний выезд, я нашёл Бориса у выхода из зала — тот стоял, привалившись к дверному косяку, явно поджидая меня.

— Что думаешь про Волка и Серова? — спросил он без предисловий.

— Думаю, что они знакомы куда лучше, чем показывают.

— И что теперь?

Я посмотрел на тёмное небо над фортом, на россыпь звёзд, холодных и равнодушных к нашим маленьким проблемам, и почувствовал знакомую тяжесть решения, которое нужно было принять правильно, потому что цена ошибки здесь считалась не в баллах турнира, а в чужих жизнях.

— Теперь ждём. И присматриваемся. Если Серов действительно связан с Черновыми — а после сегодняшнего я в этом почти не сомневаюсь, — он рано или поздно себя проявит. Люди, которые годами держат маску, всегда в какой-то момент её снимают, потому что маска — это работа, а работа рано или поздно требует результата.

— А если результат — это мы?

Хороший вопрос. Я не знал на него ответа, и честность заставила меня признать это вслух:

— Тогда будем готовы.

«Разумная позиция, мальчик, — заметил Дед, когда Борис ушёл, оставив меня одного смотреть на звёзды. — Хотя я бы предпочёл более конкретный план, чем "будем готовы"».

— У тебя есть предложение получше?

«Нет, — честно признался он после паузы. — Но я бы предпочёл, чтобы оно у тебя появилось до того, как Серов решит, что маска ему больше не нужна».

Я не ответил, потому что он был прав, а спорить с правдой я никогда не видел смысла — только зафиксировал в памяти лицо Серова рядом с гербом Черновых и решил, что отныне буду присматривать за заместителем коменданта внимательнее, чем за любой тварью из-за Стены.

Приказ пришёл через три дня — обычное с виду сопровождение каравана с зимними припасами через Шепчущий Лес, единственный удобный проход к дальней заставе «Ольха», получившей своё название в честь того самого леса, в котором вымахала не хуже дуба, только вбок, а не вверх. Маршрут утвердил лично Серов, сославшись на то, что все опытные патрули заняты на других направлениях, а нашей группе «пора обкатать более протяжённые задачи».

Я бы, возможно, не придал этому значения, если бы не разговор на пиру. Но после Волка и его слишком тёплого «не ожидал встретить вас здесь так скоро» каждое решение Серова я невольно взвешивал на весах подозрения, и этот маршрут — длинный, идущий через самую глухую часть леса, вдали от других патрулей, которые могли бы прийти на помощь, — весы явно перевешивали не в его пользу.

— Может, просто совпадение, — сказал Борис, когда я поделился сомнениями накануне выхода. — Он же не единственный, кто маршруты составляет.

— Может, — согласился я. — Но давай на всякий случай будем готовы к тому, что это не совпадение.

Готовились мы серьёзно. Я взял с собой не только «Перчатку Укротителя», но и заранее, ещё на форте, попросил у полкового мага-артефактора взглянуть на старые записи Ковалёва, которые он передал мне перед отъездом из Академии, — среди прочего там нашлась короткая, полузабытая техника маскировки звука и тепла, работающая по тому же принципу подавления резонанса, что и Скрытый Клык, только вместо огня скрывающая присутствие целиком. Я назвал её для себя Теневым Плащом — не за красивое звучание, а потому что других названий в записях не значилось, а называть технику никак было неудобно даже мысленно. Три ночи тренировок дали результат, далёкий от совершенства, но достаточный, чтобы в критический момент выиграть несколько секунд внезапности.

Шепчущий Лес оправдывал название с первых шагов — деревья здесь стояли так плотно и так странно перекручено, что ветер, проходя сквозь кроны, издавал негромкий, будто человеческий шёпот, от которого у непривычного человека быстро начинали сдавать нервы. Караван — восемь телег с провизией под охраной десятка гарнизонных солдат — двигался медленно, и наша группа шла двойным дозором: Борис и Алексей впереди, Ника и Елена по флангам леса, я замыкал, чувствуя себя спокойнее именно в тылу, откуда удобнее всего заметить неладное.

Неладное началось на третьем часу пути, когда лес вдруг замолчал.

Не постепенно — разом, будто кто-то одним движением выключил фоновый шум ветра в кронах, и эта внезапная тишина ударила по нервам сильнее любого крика.

— Стоп, — скомандовал я, поднимая руку, и караван замер.

«Засада, — коротко произнёс Дед. — Хороший маскировщик. Я его почти не чувствую, а это редкость».

Я не успел ответить, потому что из подлеска по обе стороны дороги хлынули тени — в буквальном смысле, потому что нападавшие использовали технику маскировки не хуже той, что я только что освоил сам, и до последнего момента сливались с полумраком леса почти идеально. Их было не меньше десяти, в тёмных плащах без опознавательных знаков, вооружённых как обычным оружием, так и заметной глазу боевой магией — сгустки тьмы на клинках, слишком неровные и хищные, чтобы принадлежать к стандартной академической школе.

— Тёмные маги, — крикнула Елена, уже вскидывая руки для защитного контура. — Не Академии — вольные, судя по стилю плетения!

Бой начался стремительно и грязно, без малейшего намёка на турнирную вежливость. Солдаты охраны бросились прикрывать караван, Борис вырос стеной щита между нападавшими и телегами, Ника и Алексей заняли позиции у флангов, где деревья давали хоть какое-то укрытие.

Я использовал момент внезапности, пока нападавшие ещё разбирались, на какую цель бросить основные силы, — активировал Теневой Плащ, и мир вокруг чуть притух, звуки моих шагов и стук сердца растворились в фоновом шуме боя, — и зашёл в тыл группе, атакующей Бориса, снимая по одному самых слабых противников короткими, точными ударами.

Всё шло, если можно так выразиться про бой не на жизнь, а на смерть, почти по плану — до тех пор, пока из глубины леса не выступил тот, кто явно командовал засадой.

Барон Григорий Волк выглядел совсем иначе, чем на пиру три дня назад, — ни следа придворной обходительности, только холодная сосредоточенность человека, привыкшего лично контролировать грязную работу.

— Медведев, — произнёс он, разглядывая меня без тени удивления, что подтверждало худшее: это была не случайная засада на караван, а целенаправленная охота именно на меня, замаскированная под грабёж припасов. — Признаться, не ожидал, что справитесь с моими людьми так быстро. Наниматель предупреждал, что вы способнее, чем кажетесь на бумаге, но я, признаться, не до конца верил.

— Наниматель, — повторил я, стараясь потянуть время, пока команда добивала оставшихся тёмных магов позади. — Полагаю, знакомый герб?

— Полагаю, вы и сами догадались, юноша, — Волк улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого, только холодный расчёт. — Не буду тянуть с формальностями. Мне нужен медальон, что висит у вас на груди, и, желательно, ваша смерть в придачу — это упростит объяснения перед нанимателем. Впрочем, если отдадите добровольно, возможно, договоримся о менее болезненном варианте.

— Не думаю, что мы договоримся хоть о чём-то.

— Жаль. — Он поднял руку, и тьма вокруг его пальцев сгустилась в подобие клинка, плотного и абсолютно, неестественно чёрного, поглощающего свет вместо того, чтобы его отражать. — Тогда обойдёмся без формальностей.

Он атаковал быстро — куда быстрее, чем позволял его нарочито расслабленный вид, — и я едва успел уйти с линии удара, почувствовав, как чёрный клинок рассёк воздух в сантиметре от плеча, оставив за собой странное ощущение холода, которое не имело отношения к температуре.

Бой с Волком шёл на уровне, недоступном обычным студентам, — это был опытный убийца, минимум высокий C, а то и низкий B ранг, привыкший убивать эффективно и без лишних движений, и первые минуты я откровенно уступал, отступая, уклоняясь, ища слабое место в его технике, потому что прямая конфронтация с таким противником была бы самоубийством.

Слабое место нашлось не сразу — но нашлось. Тьма Волка, несмотря на всю мощь, оставалась чужой магией, а значит — уязвимой для того единственного оружия, которое действительно могло переломить исход этого боя.

Я собрал Изумрудное пламя в узкий, концентрированный сгусток на кончиках пальцев — уже привычные Изумрудные Когти, отточенные за месяцы ночных тренировок, — и, дождавшись очередного выпада, парировал чёрный клинок не сталью, а огнём.

То, что произошло дальше, застало врасплох нас обоих.

Чёрное пламя Волка не просто погасло от контакта — оно вспыхнуло изнутри неестественным зелёным светом на долю секунды, а сам барон вдруг выгнулся, будто от удара в спину, которого никто не наносил, и захрипел, хватаясь свободной рукой за грудь.

— Что... — прохрипел он, глядя на собственную ладонь так, будто видел её впервые. — Что ты...

— Дед, что происходит? — мысленно рявкнул я, отступая на шаг.

«Клятва, — быстро ответил Дед, и в его голосе звучало неподдельное изумление. — На нём клятва крови, привязанная к обязательствам перед нанимателем — стандартная практика для таких, как Черновы: держать наёмников на коротком поводке, чтобы те не устраивали самодеятельность, которая может выдать заказчика. Судя по тому, как его корёжит, — договор запрещал открытое магическое противостояние с титулованным дворянином без прямой санкции, и уж тем более на глазах имперского гарнизона. Волк слишком увлёкся охотой и перешёл черту, которую сам себе не должен был пересекать. Это не подарок судьбы, мальчик, — это его собственная ошибка. Он рассчитывал на тихую расправу, а получил открытый бой при свидетелях, и клятва об этом знает лучше, чем он сам в пылу драки».

Логика была холодной и по-своему безупречной — Черновы не могли позволить себе, чтобы их наёмник устроил явное магическое побоище против наследника графского рода посреди имперской территории, оставив десятки свидетелей и мёртвых солдат гарнизона: слишком много вопросов, слишком явный след. Волк, ослеплённый уверенностью в лёгкой победе, забыл об ограничениях собственного контракта — и теперь расплачивался за эту забывчивость.

Он упал на колени, чёрное пламя вокруг его рук осыпалось пеплом, а по венам расползались тёмные трещины, будто изнутри его начала пожирать та самая тьма, которой он служил.

— Это... не конец, Медведев, — выдавил он последними словами, глядя на меня снизу вверх с ненавистью, в которой, как ни странно, читалось что-то похожее на уважение. — Герцог найдёт другого. Найдёт способ...

Договорить он не успел — тьма, копившаяся под кожей, разом схлынула внутрь, и тело барона осело на землю неподвижной грудой, оставив после себя только характерный запах палёной ткани и горечи.

Бой к этому моменту уже стихал — оставшиеся тёмные маги, лишившись командира, отступили в лес так же быстро, как и появились, а мы остались стоять посреди дороги, усеянной телами, тяжело дыша и считая потери.

— Все живы? — спросил я хрипло, оглядывая команду.

— Двое солдат ранены, тяжело, но выживут, если Алексей поторопится, — отозвался Борис, уже перевязывая одного из гарнизонных. — Из наших — царапины, не больше.

Алексей уже опустился рядом с раненым, руки светились ровным целительным светом, и я на секунду позволил себе просто выдохнуть, глядя на тело барона Волка, лежащее в грязи Шепчущего Леса.

— Герцог найдёт другого, — повторил я вслух слова умирающего, и Елена, стоявшая рядом, мрачно кивнула.

— Значит, нужно найти способ найти герцога раньше, чем он найдёт следующего.

Хорошая мысль. Плохо, что осуществить её было куда сложнее, чем произнести.

Глава 23. Конец предателя

Мы вернулись в форт затемно, с двумя ранеными на носилках и телом барона Волка, завёрнутым в брезент, — и первым, кого увидели у ворот, был капитан Серов, лично проверявший состав караула, будто ждал именно нас и именно в этот час.

— Что случилось? — спросил он, и тревога в его голосе прозвучала безупречно достоверно.

— Засада, — коротко ответил я, наблюдая за его лицом внимательнее, чем позволяли приличия. — Тёмные маги, вольные наёмники. Командовал барон Григорий Волк.

Что-то мелькнуло в глазах Серова — доля секунды, не больше, — и я бы не заметил, если бы не готовился заметить заранее. Не удивление. Узнавание.

— Волк, — повторил он ровным голосом. — Не знал такого имени. Доложите полковнику подробно, он ждёт в кабинете.

Он ушёл проверять раненых, а я, глядя ему вслед, окончательно уверился в том, о чём подозревал уже несколько дней: маршрут через Шепчущий Лес был не случайностью и не совпадением расписания. Кто-то дал Волку точное время и точный путь нашего каравана, и человек, составлявший этот маршрут, стоял передо мной секунду назад с лицом, полным профессиональной заботы.

Доказательств у меня, впрочем, не было — только ощущение, интуиция бывшего ликвидатора и застывшая на долю секунды маска узнавания. Этого недостаточно, чтобы обвинять офицера гарнизона перед комендантом. Нужно было что-то более весомое.

Оно нашлось у Волка — вернее, в кармане его плаща, среди прочих бумаг: сложенная вчетверо записка без подписи, всего одна строка, выведенная убористым канцелярским почерком: «Маршрут утверждён, выход послезавтра, отряд Медведева, сопровождение минимально. С.». Одна буква, но в сочетании с тем, что маршрут действительно утвердил именно Серов, этого было достаточно, чтобы превратить подозрение в почти уверенность.

— Полковник должен это увидеть, — сказала Елена, разглядывая записку в свете лампы. — Но сначала — я думаю, нужно устроить проверку. Если Серов поймёт, что мы нашли записку, он либо сбежит, либо попытается довести дело до конца сам.

— Согласен. — Я сложил записку обратно. — Значит, не показываем виду. И готовимся к тому, что он попробует ещё раз, уже сам, потому что план с Волком провалился, а перед своим герцогом ему нужен результат.

Результат не заставил себя ждать. Через два дня Серов лично явился с новым заданием — срочная разведка тревожного сигнала со стороны Ущелья Мертвеца, узкого скального прохода в трёх часах пути от форта, названного так задолго до нас по причинам, вникать в которые никому особо не хотелось.

— Сигнальный маяк на дальнем посту погас, связи нет, — сказал он, разворачивая карту. — Возможно, неисправность, возможно, что-то серьёзнее. Ваша группа ближе всех к участку, а свободных патрулей у меня сейчас нет.

Слишком удобно. Слишком похоже на прошлый раз — глухой участок, минимум свидетелей, обоснование, звучащее логично ровно настолько, чтобы не вызвать явных подозрений у постороннего.

— Разумеется, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Выступим на рассвете.

«Ловушка, — уверенно заявил Дед, едва Серов вышел. — Причём куда более грубая, чем в прошлый раз. Он торопится, мальчик, а торопливость — лучший друг тех, кто хочет поймать труса на ошибке».

— Он не трус. Он предатель под давлением, которому нужен результат быстрее, чем он рассчитывал.

«Невелика разница в данном случае».

Мы выступили на рассвете, как и обещали, но не одни — накануне вечером я тайно переговорил с Морозовым, показав ему записку и изложив свои подозрения без утайки. Полковник выслушал молча, лицо его за время разговора не дрогнуло ни разу, и только в самом конце он тихо произнёс: «Знал бы раньше — сам бы разобрался. Раз уж вы разобрались первыми — действуйте, я дам вам роту в скрытую поддержку, на расстоянии, чтобы не спугнуть».

Ущелье Мертвеца встретило нас узким скальным коридором, стены которого поднимались отвесно на добрых тридцать метров, оставляя над головой только тонкую полоску неба. Идеальное место для засады — и именно поэтому мы, вопреки предписанному маршруту, свернули не в само ущелье, а на верхнюю гряду, огибающую его сбоку, откуда открывался обзор на весь проход снизу доверху.

— Видишь их? — тихо спросила Ника, лёжа на животе у края обрыва.

Я видел. В глубокой расщелине на середине ущелья прятались фигуры — не меньше пятнадцати, судя по едва заметному шевелению теней, — и среди них, чуть в стороне, стоял сам Серов, уже без формы, в тёмном походном плаще, разговаривающий вполголоса с кем-то, чьё лицо скрывал капюшон.

— Двойник, — прошептала Елена, приглядевшись. — Тот, что справа от него, в его форме, у ложного поста. Иллюзия или маскировка, но не человек — слишком ровные движения, марионетка какая-то, а не живой солдат.

Хорошее наблюдение — судя по неестественной, слишком выверенной поступи фигуры у дальнего сигнального поста, это действительно была не живая приманка, а сложная иллюзорная конструкция, призванная убедить нас, что «неисправный маяк» — настоящая, а не выдуманная проблема, ради которой стоило спуститься именно в ущелье, а не остаться наверху.

— План меняется, — сказал я тихо. — Раз мы уже наверху, а не внизу, где нас ждут, — воспользуемся этим. Борис, Алексей — держите верхнюю позицию, прикрывайте отход, если что-то пойдёт не так. Ника, Елена — со мной вниз, тихо, максимально тихо, заходим со стороны, откуда не ждут.

Мы спустились по узкой козьей тропе на противоположной от засады стороне ущелья, используя Теневой Плащ, чтобы приглушить звук шагов, и оказались в тылу отряда Серова прежде, чем кто-либо успел заметить неладное.

Бой начался с того, что Елена одним точным ударом льда сковала ноги ближайшему наёмнику, а Ника рассекла воздушным клинком горло второму раньше, чем тот успел развернуться, — грязно, быстро, без турнирной чистоты, потому что это была не тренировка, а настоящая схватка за жизнь.

Серов, услышав шум за спиной, развернулся с неожиданной для канцелярского офицера скоростью, и в его руке блеснул клинок, окутанный тёмно-багровым сиянием — той же природы, что и магия Волка, только грубее, будто он получил силу недавно и ещё не успел толком её освоить.

— Умный ход, Медведев, — процедил он, отступая к скале, чтобы прикрыть спину. — Не ожидал, что вы придёте сверху.

— Вы плохо составляли план побега, капитан. Слишком полагались на то, что мы придём тем маршрутом, который вы сами же и предложили.

— У меня не было выбора. — В его голосе прорвалось что-то похожее на настоящую усталость, не наигранную. — Черновы держат мою семью. Три года назад. Вы даже не представляете, что значит выбирать между честью и собственными детьми.

На секунду мне стало почти жаль его — не потому что это оправдывало предательство, а потому что я слишком хорошо помнил, каково это, когда выбора действительно не остаётся. Но жалость и прощение — разные вещи, и я не собирался путать одно с другим, глядя на тела гарнизонных солдат, которых Серов подставлял под удар дважды.

— Тогда сдайтесь. Расскажите всё Морозову — он сможет что-то сделать для вашей семьи, если будет знать правду вовремя. Продолжать — только хуже для всех, включая тех, ради кого вы это начали.

— Поздно, — глухо сказал он и атаковал.

Бой вышел коротким. Серов, при всей его хитрости, был канцелярским офицером, получившим силу недавно и наспех, а не бойцом уровня Волка, — и когда его багровый клинок скрестился с моими Изумрудными Когтями, исход стал ясен почти сразу. Пламя вошло в чужую магию как нож в масло, пожирая нестабильный, плохо закреплённый источник изнутри, и Серов закричал — не от боли, а скорее от ужаса осознания, — когда почувствовал, как гаснет его недавно обретённая сила.

Я мог убить его на месте. Вместо этого выжег ровно столько, сколько требовалось, чтобы обездвижить и лишить магии окончательно, оставив живым, — потому что мёртвый предатель не может рассказать правду о своей семье, а живой, возможно, ещё сможет.

Он упал на колени, тяжело дыша, магический источник внутри него теперь молчал так же безнадёжно, как молчит потухший костёр, и я присел рядом, глядя на него сверху вниз без злобы, только с усталой тяжестью человека, только что закончившего необходимую, но неприятную работу.

— Расскажете полковнику всё, — сказал я. — Про семью, про Черновых, про то, кто ещё в гарнизоне может быть замешан. Это ваш единственный оставшийся способ хоть что-то исправить.

Он не ответил, только глухо, беззвучно заплакал — не от боли в теле, а от чего-то куда более старого и глубокого, — и я оставил его под охраной Ники, поднимаясь наверх, туда, где рота Морозова уже спускалась в ущелье, привлечённая сигналом Бориса.

Полковник выслушал полный доклад в своём кабинете далеко за полночь, ни разу не перебив, и когда я закончил, долго молчал, разглядывая записку с единственной подписью «С.» так, будто она могла сказать больше, чем уже сказала.

— Черновы, — произнёс он наконец, и в этом единственном слове прозвучало столько всего — усталость, злость, понимание масштаба проблемы, — что можно было бы написать отдельный доклад. — Официально я этого дела так вести не могу, Медведев. Герцог Чернов — слишком крупная фигура, чтобы гарнизонный полковник мог открыто обвинить его в подготовке покушения на пути следования имперской провизии. Меня попросту не станут слушать в столице, а вас — сотрут раньше, чем дело дойдёт до суда.

— Понимаю.

— Не уверен, что понимаете до конца. — Он посмотрел на меня в упор. — Но кое-что я всё же могу сделать. Официально — вы и ваша группа предотвратили покушение неустановленных преступных элементов на имперский караван и разоблачили изменника в собственных рядах. За это полагается награда, и я её выпишу немедленно, пока никто в столице не успел придумать, почему этого делать не стоит.

Через два дня, на общем построении форта, полковник Морозов лично вручил каждому из нас Серебряную Звезду — редкую награду, которую, по словам Бориса, за последние десять лет на весь Рубеж выдавали едва ли раз в год, — и объявил о присвоении нашей группе статуса вольных защитников границы, что на практике означало не только жалованье и снаряжение из казны, но и юридическую защиту от произвольного давления со стороны титулованных домов, включая, что было сказано отдельно и весьма демонстративно, любые дома вообще, без исключений.

— Такого мы точно не могли и мечтать, — тихо сказала Елена, разглядывая новенькую звезду на груди.

— Благодарю, господин полковник, — сказал я, когда официальная часть закончилась и Морозов отвёл меня в сторону.

— Служите Империи, Медведев, — он похлопал меня по плечу, и в его взгляде было что-то похожее на уважение, смешанное с искренней тревогой. — Но помните: помогать вам официально я не смогу, если дело коснётся напрямую герцога. То, что случилось здесь, — Серов, Волк, — только край чего-то большего. Он говорил, есть база, у старой шахты, в секторе семь. Личный форпост Черновых, не отмеченный ни на одной официальной карте.

— Мы найдём его.

— Не сомневаюсь. — Морозов усмехнулся, впервые за всё время знакомства по-настоящему тепло. — Закончите это дело, Медведев, пока Чернов не прислал кого-то посерьёзнее Серова. И, — добавил он уже тише, — берегите тех, кто идёт с вами. Такие союзники на дороге не валяются.

Я сжал кулак, и золотые руны на Перчатке Укротителя отозвались ровным теплом, будто соглашаясь с каждым словом полковника.

«Ну что, мальчик, — сказал Дед, когда я вышел на укреплённую стену форта, глядя на тёмную линию леса за Рубежом, туда, где-то на севере пряталась ещё не найденная база Черновых. — Готов к следующему шагу?»

— Всегда готов, Дед.

«Врёшь, конечно, — беззлобно заметил он. — Но врёшь красиво, а это уже немало для начала».

Я улыбнулся, глядя на звёзды над Приграничьем, — холодные, яркие, равнодушные ко всему, что происходило под ними, — и подумал, что, каким бы долгим ни оказался путь до старой шахты в седьмом секторе, идти по нему я буду не один. А это, если вдуматься, было куда важнее любой награды, которую только мог выписать полковник Морозов.

Впереди ждала долгая и опасная охота. Но впервые за долгое время я знал точно, ради чего иду на неё.