Пробуждение из реальности. Книга 1.

Введение

«М-теория — это не "теория всего", это теория,

в которой "всё" — лишь одна из возможных мембран».

Эдвард Витт, 1995.

Какая-то неведомая сила, неподвластная ни мыслимому сопротивлению, ни отчаянным попыткам зацепиться за реальность, вырвала его из родного мира. Вокруг взвихрился водоворот невероятных красок и форм — увлекающий, пугающий, до тошноты ужасающий хаос. Тьма сплеталась с ослепительными всполохами, потоки энергии, похожие на разряды молний, пронзали его насквозь, не причиняя боли, но вызывая леденящий душу ужас.

Казалось, в этом безумии нет ни закона, ни логики, но он чувствовал цель — его, как стрелу, несло к гигантскому, пульсирующему многоцветному облаку. Оно резко выделялось на фоне вселенского мрака своим жизнерадостным свечением, и от этого контраста сводило желудок. Он знал, что произойдет дальше — этот путь он проделал уже не раз и не два.

Сознание с беззвучным, но от этого лишь более оглушающим, хлопком прорвалось сквозь оболочку пузыря. И тут же окружила абсолютная, безвоздушная тишина. Вокруг закружились спирали галактик, проносились огненные хвосты комет, рождались и угасали звёзды. Он кричал, но его голос тонул в вакууме, не оставляя ни звука, лишь ощущение спазма в горле. Он пытался бороться, вытянуть несуществующие руки, чтобы остановиться, но неведомая сила была абсолютной — в своем падении он обгонял сам свет, и от этой мысли кружилась голова.

Он нёсся к планете – одной единственной маленькой песчинке во вселенной. Он знал, что там его ждёт и от того ещё больше трясся от ужаса. Этот мир неотвратимо притягивал его. Когда-то здесь кипела жизнь, существовали цивилизации, мыслили и чувствовали разумные существа. А сейчас… все эти разумные существа были чем-то… даже не удавалось подобрать слова, чтобы описать этот конгломерат… или же единый организм, который стал лишь инкубатором для…

— Нет! — его собственный хриплый крик вырвался из груди, смешавшись со стуком сердца в ушах.

Эдвард Витт резко сел на кровати, простыня промокла от холодного пота. Грудь вздымалась в бешеном ритме, пальцы впивались в матрас. Комната была погружена в предрассветную тьму, знакомая и безопасная. Он провел ладонью по лицу, смахивая несуществующие слезы.

Этот сон. Этот сон преследовал его уже три десятка лет. И всё началось не в 1995-м… а двумя годами ранее, с поездки по Великому Каньону в 1993-м...

Многие учёные любили прогулки в особых местах, что способны поражать своей монументальностью. В это время лучше всего получается думать. И Витт не был исключением, и на тропах вдали от туристов сосредотачивался. Он был настолько погружён в свои мысли, что едва смог сконцентрировать внимание на странном валуне. Множество лет, дожди и ветра создали нечто причудливое и удивительное: хаотичное на первый взгляд, но сознание физика улавливало строгую структуру, которая вызывала лёгкое головокружение. А ветер, проникая в каменные лабиринты создавал отчётливый, но тихий, тоскливый звук «м-м-м-м-м».

Удивлённый своей находкой, Эдвард решил вернуться позже, чтобы запечатлеть узор камня на плёнку. Но ни на следующий день, ни через неделю, ни спустя месяцы он так и не смог отыскать то место. Несмотря на тщательные заметки, карты и даже помощь геодезистов, скала будто растворилась в пустыне — или никогда и не существовала вовсе.

И всё же образ её не покидал его. В тишине лаборатории, в перерывах между уравнениями, в полусне — он вновь и вновь возвращался к тому узору, будто в нём была спрятана ключевая формула бытия.

Память блекла. Но однажды, в глубоком сне, узор ожил.

Он потянулся ввысь — к тёмному звёздному небу — и вглубь — к самому сердцу земли — и развернулся в бесконечную спираль. И тогда Витт увидел.

Он увидел пространство, куда не вместились бы ни время, ни три измерения. В этом многомерном океане, подобно хлопьям в снежном шаре, плавали браны — мембраны реальности, каждая из которых была целой вселенной со своими законами, звёздами и историями. Он видел, как потоки невообразимой энергии — той самой, что звучала в ветре Каньона — огибали их, скручивали в завихрения, заставляли резонировать.

И он понял: наш мир — лишь одна из оболочек. А «четыре фундаментальных взаимодействия» — не предел физики, а следы касания соседних бран в толще многомерного ничто.

За два года он заполнил сотни блокнотов, пока не нашёл способ описать то, что видел в Каньоне, на языке тензоров и компактификации. Его первые черновики были полны ошибок, но каждый из них приближал его к тому, чтобы сделать видение доступным для других.

Это откровение стало основой его доклада на Южнокалифорнийской конференции по теории суперструн в 1995 году — доклада, положившего начало «второй революции струн» и рождению М-теории.

Мир науки взорвался. Одни назвали это прозрением века. Другие — метафизической фантазией, лишённой экспериментального подтверждения. Но Витт знал: он не выдумал. Он вспомнил.

Издания Scientific American, Physics Today, New Scientist, Nature, The New York Times одна за одной публикуют скептические статьи учёных по поводу М-теории.

Фраза Гланца из „The New York Times“ звучала у него в голове, как приговор: „М-теория — это не наука, это религия для математиков“. Он перечитывал статьи из „Nature“ и „Scientific American“, где его идеи называли „математической фантазией“, и каждый раз чувствовал, как стены реальности сжимаются всё теснее. Научное сообщество требовало доказательств. А он знал, что его теория уже работает, но было и то, чего он не знал, что где-то, за пределами измерений, дверь открыта.

Глава 1. Валерия.

В ресторанчике не большого подмосковного города посетителей было мало, потому сидящую за крайним столом у витринного окна девушку никто не беспокоил и не интересовался чем именно она занята. Синее облегающее платье очень выгодно подчёркивало фигуру, при этом оставаясь лёгким, комфортным для его хозяйки. Обед завершился, и официанты принесли второй по счёту чайник зелёного чая, мельком, с любопытством заглядывая на экранчики устройств, что аккуратно стояли напротив. Непосвящённому человеку совершенно невозможно было понять, что за цифры и графики танцуют на одном из экранов, но именно они делали голубые глаза посетительницы ещё ярче. На втором экране был образ мужчины, с которым посетительница вела тихую беседу – частое явление в наше время, когда человек работает в удалённом режиме в комфортной для себя обстановке.

– Лера, ты же это тоже видишь, ты же понимаешь, что за чудо мы наконец-то нашли! Уверен, что именно тут мы задержимся на долго.

– О да! Вроде как минимальный прирост – не более 30%, но такого мы ещё никогда не видели. Никогда не думала, что цифры на графиках приведут меня в такое возбуждение и чувство предвкушения.

Изображение на планшете пожало плечами, словно разминаясь и улыбнулось.

– На этот раз мы оказались в нужном месте и, надеюсь, в нужное время. Напряжение энергетического фона растёт, но пока что слишком слабо.

Валерия сделала глоток чая, словно смаковала слова своего собеседника, после чего спросила: – Слишком слабо для чего?

– Для того, чтобы стать явной силой, влияющей на физические процессы. Наука точно определила четыре фундаментальных типа взаимодействий: Сильное, Слабое, Электромагнитное и Гравитационное взаимодействие. На эти четыре полочки разложили аккуратно все силы, что обнаружили, а потом поняли, что есть нечто, что они не могут нащупать и назвали это «тёмная энергия». Но мы-то с тобой знаем часть этой «тёмной энергии» и давно назвали её М-энергией. Теперь важно понять её способы взаимодействия и законы.

– Конечно «мы-то знаем»! – фыркнула девушка, уже давно привыкшая, что объём знаний её собеседника невероятен. – Давай сначала вернёмся к более практичным вопросам, так сказать «хлеба насущного».

– Да-да-да, это направление я уже начал активно обрабатывать. По уровню технологии это место уступает разве что Телеосу. Здесь хорошая компьютеризация и я смог проникнуть куда только успел. Платёжные системы тут бесконтактные, потому сможешь расплатиться коммуникационным модулем – я позаботился. С документами сложнее, на их получение потребуются две недели, но электронные формы уже заполнены, потому проблем у тебя не возникнет. В качестве коммуникации используется весьма продвинутая система, регистрация в которой требует документов. Но и это оказалось решаемо: курьер в течении часа привезёт тебе коммуникатор и «серую» сим-карту.

– Какую????

– «Серую» - т.е., зарегистрированную не на тебя. Не привязывайся к бессмысленным терминам. Главное, что у тебя будет это устройство. Это и связь, и навигатор и управление множеством местных сервисов. Я арендовал квартиру, где ты сможешь прожить эту пару недель, пока не получишь документы. Теперь давай вернёмся к делам.

– Уговорил, теперь. Когда у меня есть стабильная почва под ногами, можем вернуться к делам. Из-за чего в этом месте мог появится такой рост М-энергии?

– Я уже провёл предварительный анализ, собрав все доступные данные из открытых источников. Пока у меня три основных гипотезы: природная аномалия, некая психо-духовная аномалия местных жителей или же внешнее воздействие. Не могу на 100% пока отсечь ни один из этих вариантов, потому надо проверить все направления.

Итак, серьёзные природные аномалии: Геологические разломы (Сан-Андреас, Байкальский рифт); Зоны тектонической активности (Тихоокеанское огненное кольцо, Исландия).

– Мимолётный взгляд на глобальную карту говорит, что это разные части планеты. Я, хоть и люблю путешествия, но возить с собой аппаратуру для измерений – удовольствия никакого. Для начала проверь статистику с этих мест по психи-физическому состоянию жителей окрестностей. Если есть отклонения от общих показателей, тогда расчехляем лыжи.

– Умеешь ты находить обходные варианты. Тогда идём дальше, про психо-духовные аномалии. Есть места техногенных катастроф: Кыштымская авария – 1957г., Бхопальская катастрофа – 1984г., Чернобыль – 1986г., Фукусима – 2011г., Тяньцзиню – 2015г.

Они всегда сопровождаются массовыми отклонениями в психологии людей. Что из чего следует разбираться нужно на месте: локальная вспышка М-энергии привела к таким последствиям или наоборот.

– Слишком большой разброс по годам. – Лера не смотрела на собеседника, но наблюдала неспешной жизнью города за окном, – Нужен анализ последствий для всего мира. Был ли после какого-то из событий глобальный перелом?

– Нет, глобальных переломов я проследить не могу. Почти все события привели только к локальным последствиям, тогда как большинство людей в других, даже не сильно отдалённых местах жили после всех аварий, как и раньше. Но это мало что значит, потому как стакан может заполняться постепенно и когда уровень перешагнёт критическую отметку – неизвестно.

– А что повлияло на человечество в глобальном масштабе? Катастрофы, изобретения, религия? Нужны переломные точки. Нужен какой-то фактор, что разделил на «до и после». – Валерия чувствовала, что она близка к ответу на вопрос «в каком направлении копать» и от этого рациональное возбуждение вскипало в сознании всё больше, в ожидании щелчка, после которого с «глаз спадёт пелена».

С ответом собеседник медлил некоторое время, собирая и анализируя информацию.

– Могу выделить несколько событий, например глобальные пандемии: Юстинианова чума, Чёрная смерть, Испанка.

– Не то. Пандемии – это часть развития любого сообщества, и не важно люди это или животные. Равно как и изобретение серьёзных лекарств в борьбе с болезнями.

– Хорошо, тогда давай пройдёмся по чему-то более… материальному, что ли. В XV веке был изобретён печатный станок. Влияние на развитие общества это оказало колоссальное, позволило людям больше читать, а определённым группам влиять на мысли больших масс.

– Не вижу в этом ничего особенного, кроме естественного развития.

– Идём дальше. 100-150 лет назад здесь произошёл всплеск в искусстве. Импрессионизм и Абстрактное искусство. XIX-XX век. Очень странный переход в искусстве, когда люди начинают изображать не то, что видят, а то, что чувствуют, в том числе демонстрируют свои психологические проблемы.

– Вот это мне нравится. – Глаза Валерии сверкнули интересом от чего стали ещё синее, глубже и хорошо, что никто сейчас их не видел, потому как от их гипнотизирующей бездны оторваться невозможно, – Искусство – это то, что исходит из глубины подсознания одних и влияет на сознание всех остальных. Надо понять, что стало толчком для таких изменений. Давай дальше.

– Вот, ещё раз мир изменился после появление Телевидения – середина XX века. Ещё более сильное влияние, которое сравнимо чуть ли не с гипнозом.

– Нет. Это похоже на естественную среду. Да, этим могут и будут пользоваться разные источники влияния, но это не то.

– Интернет и социальные сети (конец XX - начало XXI века). Это настолько потрясло и перевернуло общество, и, как мне кажется, процесс потрясения ещё не завершён. Смартфон. XXI век. Но это только как дополнение к интернету.

– В ту же корзину, что и телевидение. Хорошо, но не то.

– Виртуальная реальность, в том числе прорыв в ней – это новая игра «Проект "Aethelgard"». Телевидение заставило людей смотреть на мир через экран. Интернет — заставил их жить в потоке информации. Но Aethelgard... — она не просто заменила экран. Она заменила саму реальность. Люди не смотрят на мир — они в нём живут, как будто он настоящий.

– Звучит как побег из реальности. Ты на это обращаешь основное внимание только потому, что тебе компьютерные штучки ближе, а мне они всё ещё не по душе. Хорошо, собери всю информацию про "Aethelgard", а я пока займусь изучением Импрессионизма и Абстрактного искусство, потому как творчество мне ближе к сердцу.

Диалог закончился, первичные задачи определены и девушка, наслаждаясь вкусом чая и глядя за окно на неспешно текущую жизнь города, погрузилась в себя, в свои мысли и в воспоминания, когда она жида ещё в своей семье…

Имение Радвост, названное в честь быстрой речушки, берущей начало в туманных скалах, было гордостью рода. Двор раскинулся на холме, откуда открывался вид на поля, леса и пастбища. Вокруг двора тянулась высокая каменная стена — не крепость, но защита от диких зверей и бродячих шаек. У ворот башенка с бревенчатой кровлей и тревожным билом, в которой с достаточным удобством всегда дежурили двое стражей.

В центре двора возвышался большой двухэтажный терем — высокий, с крутой крышей и дощатым фронтоном. Здесь жили хозяева: отец, мама, Лера со старшими сёстрами, два младших братика и ближайшие слуги. Внутри пахло дымом, солодовым варом и сушёными травами, а огромный очаг в главном зале освещал резные деревянные балки, украшенные знаками рода.

Вокруг дома располагались меньшие постройки — из дерева и камня. В них жили старшие дети, женатые братья, родственники, чтобы каждый имел своё место, но оставался под рукой.

Ближе к стенам разместились мастерские: ткацкие, гончарные, резные. Вдоль стены стояли хлева для скота: длинные крытые сараи, откуда доносился запах навоза и мычание коров. Здесь же — амбары и хранилища для зерна и масел, крепко обмазанные глиной, чтобы ни крысы, ни влага не испортили запасы.

Кузница появилась позже других построек. Дед лорда ворчал, что звон молота тревожит духов, но отец настоял: металл решает судьбы. Кузница дымилась в углу двора, её каменный очаг не гас ни днём, ни ночью. Там ковали плуги, наконечники стрел, серпы, а для воинов — блестящие бронзовые клинки.

За стеной простирались поля и сады. На террасах вдоль холма рос ячмень и лен, а вдоль реки — яблони и ореховые деревья. Вечером женщины носили воду в кувшинах из реки, а дети гоняли гусей к пруду.

Над всем этим, немым стражем, возвышалась Скальная гряда. Её утёсы казались живыми: корни деревьев тянулись, словно пальцы, в каменные трещины, а облака цеплялись за самую высокую вершину. Люди обходили скалы стороной, веря в их проклятие. Но именно у подножья гряды были найдены залежи меди и олова. Там копали руду, топили её в литейных ямах, а потом везли к кузнице. Смертельно опасная работа давала богатство и власть хозяевам Радвоста.

Лера была очень непоседливым ребёнком и к 10 годам уже знала каждый уголок окрестных садов, перелеска и только скала стояла пугающим, но манящим к себе оплотом древней тайны. Скальная гряда… Её отвесные утёсы, обросшие густой зеленью и мохнатыми лишайниками, создают иллюзорный образ уединенного рая, но стоит приблизиться ближе, как настигает страх, порождённый рассказами множества стариков.

Легенды гласят, что внутри скалы расположены пещеры, терзаемые вечными тенями и грозами. Рассказы о том, что никто не возвращался из этих темных глубин, передаются из поколения в поколение, усиливая страх и предостережения. Некоторые утверждают, что заблудившиеся путники слышали голос призраков, зовущих их в свои объятия, и в ужасе бежали прочь.

Однажды, после ссоры со старшими сёстрами, девочка сбежала подальше и ноги сами вели её по лесной едва заметной тропинке, скорее звериной, чем людской. Наезженный тракт был правее и на нём никогда не было пусто: от скал везли металл для кузницы, строительный камень для резки. Девочка увлечённо рассматривала мох: ей безумно нравились узоры этого растения, структура, то, как мох окутывал камни и деревья, то, как он пружинит в руках и под ногами, создавая богатый ковёр прекрасного дворца, где стены – скалы и лес, а крыша – бескрайнее небо. И это прекрасное зрелище отвлекало от проблем, ссор, тревог, наполняя душу умиротворением и пробуждая скрытые детские фантазии. Девочка представляла себя героиней сказаний – бредущая через девственные леса для встречи с великими Богами, чтобы принять от них мудрость и возвысить свой род.

Мысли настолько поглотили ребёнка, что она сама того не ожидая оказалась у каменной стены, заслонившей дорогу и даже небо. Но скала не пугала: камни с причудливым узором прожилок и вкраплений были частично окутаны побегами растений и мха, они были тёплыми и такими притягательными. Лера поддалась внутреннему позыву, чтобы прижаться к скале всем телом и ей стало поразительно тепло, хорошо.

Когда первое удовольствие развеялось, девочка повернулась влево и пошла вдоль стены, любуясь как меняется рисунок на камне, то ныряя вглубь скалы, то вновь выныривая и раскрываясь, подобно цветку различными прекрасными цветами, отражающими солнечный цвет.

Так, шаг за шагом, следуя узорам, Лера оказалась в расселине, за которой обнаружилась пещера. Из не больших отверстий в своде пещеры струился мягкий свет и рассеивался, создавая лёгкий полумрак, при этом подчёркивая изумрудный мох стен.

Со временем хозяйственная девочка принесла сюда несколько тюфяков, набитых соломой. Свои любимые игрушки расставила по выступам и нишам. В итоге, моменты пребывания здесь стали самыми сладкими, когда девочка валялась на тюфяках и мечтала о путешествиях, исследованиях.

Как-то Лера в очередной раз сбежала со двора в своё тайное убежище и после лёгкого перекуса фруктами, собранными по пути в одном из садов, валялась, предаваясь мечтам, как тишину нарушил шелестящий шепот, мягкий, как ветер в траве:

— Здравствуй.

Валерия вздрогнула, села, оглянулась по сторонам. Мороз страха пробежал по коже, но его удалось унять

— Кто это? — спросила она, всматриваясь в каждую трещину пещеры.

— Я… зови меня Микориз.

— Имя как у гриба! — прыснула девочка. — Ты гриб, что ли?

— В каком-то смысле, да. Я живу в корнях и трещинах этой скалы. Но я не гриб. Я — память. Знание.

— Знание? — Валерия нахмурилась. — Значит, ты старик?

— Старее любого старика. Я видел миры, которых больше нет.

Она с вызовом подбоченилась:

— Врёшь. Люди всегда были, и Боги нас создали.

В пещере тихо засмеялось эхо.

— Пусть будет так. Я не спорю с детьми. Но если хочешь, я покажу тебе то, что знаю.

— Показать? А как?

— Ты задаёшь вопросы, я отвечаю. Вместе мы можем открывать тайны.

— Все тайны? — глаза девочки сверкнули.

— Все, какие только есть. Но мне нужна твоя помощь.

— Почему? Если ты такой умный, сам всё знаешь.

— Я умный, но без тебя я слепой. Мне нужен друг, кто будет ходить, смотреть, слушать… и делиться со мной.

Валерия закусила губу. Сёстры всегда дразнили её «егозой» и «любопытной сорокой». А теперь даже скала звала её за это в союзники.

— А ты не злой? Не обманешь?

— Если обману — ты уйдёшь и никогда не вернёшься, — ответил голос спокойно. — А я снова останусь один.

Девочка задумалась. Страшно… но и интересно так, что сердце стучало в горле.

— Ладно, — прошептала она. — Только сначала расскажи сказку.

— Будет тебе сказка. Слушай… Давным-давно здесь жили те, кого называли Гиззоры. Они строили механических помощников, похожих на птиц, зверей и людей…

— Игрушки?

— Игрушки, только умные. Умнее любого человека. Они решали задачи, лечили болезни, строили города. Один из них был я. Но, когда хозяева забыли, как жить без нас, они начали умирать. А мы остались.

Валерия нахмурилась:

— Глупые твои Гиззоры. Без труда нельзя жить. Даже я знаю.

— Верно, — согласился шёпот. — Потому я ищу тех, кто ещё умеет трудиться.

Она не удержалась и хихикнула:

— Значит, ты нашёл меня.

Шло время, и теперь тайная пещера стала не просто убежищем, но и самым желанным времяпровождением. Девочка день за днём рассказывала своему новому другу всё, что видела вокруг. Особенно подробно он просил её описать камни вдоль скалы: размеры, цвета, переливы, как хорошо раскалываются, насколько тяжёлые. Так Микориз обратил внимание Леры на груды «ненужных» камней, что оставались после добычи меди и олова. Работники выбирали медь и олово, а всё, что не нравилось сваливали в расселину, даже не подозревая, какую тайну скрывают серо-рыжие глыбы.

— Сегодня я расскажу тебе очень полезные знания. Скажи, а ты хорошо знаешь кузнецов твоего отца?

— Да, конечно. Дядя Боревой и его два старших сына Твердята и Горыня.

— Тогда слушай внимательно и запоминай…

На следующий день непоседливый девочке удалось уговорить Боревоя попробовать новое дело. Правда это именно тот случай, когда мужчинам было проще согласиться, чем спорить: упрямая Валерия всё равно бы не отстала, а время у кузнецов нашлось.

Рядом с плавильными ямами у подножья Проклятой скалы трое мужчин выкопали яму и над ней собрали каменное сооружение, высотой в рост мужчины и полтора локтя в ширину. В нижней части с двух сторон расположили глиняные трубки, соединённые с кузнечными мехами.

Башня быстро наполнилась: слой древесного угля, слой рыжих камней из отвалов, снова уголь — и так до самого верха. Когда огонь разгорелся, сыновья налегли на меха. Горячий воздух ревом врывался в нутро печи, и казалось, будто внутри зашевелился зверь.

Кузнецы, обнажённые по пояс, качали меха, меняя друг друга. Капли пота катились по телу, дыхание сбивалось, но печь требовала всё больше воздуха. Жар был такой, что дрожала земля, а дым пах медью, рудой и гарью.

Часы спустя, когда силы уже были на исходе, а весь уголь прогорел, из печи извлекли шершавый, почерневший ком, сочившийся искрами. Он дышал жаром, будто сердце самого холма.

— Крица. – завороженно проговорила девочка. Руки сами тянулись к этому чуду, но сильный жар не позволял приблизиться.

— Что? – Пророкотал уставший Боревой хриплым голосом.

— Я хочу, чтобы это так называлось: крица. Слово такое искрящееся, прям как… как… как вот она.

Крицу уложили на наковальню, и молоты обрушились с гулом. Каждый удар выбивал фонтан искр и сгустки шлака, пока в руках не остался кусок нового, незнакомого металла. Он был светлее бронзы и гораздо прочнее.

Этот материал был в диковинку, но кузнецы были опытными и принялись за обработку ещё горячего куска. Так, спустя время в их руках была заготовка, сияющая белизной на солнце. Это была не привычная мягкая бронза, а прочный, удивительно крепкий металл – ЖЕЛЕЗО!

Леру трясло от восторга. Она вся перепачкалась в саже, несколько прядей вырвались из косы и опалились, но синие глаза её сияли, ведь именно она открыла кузнецам этот путь. Мужчины строили, качали, ковали, но она принесла им знание. И в тот миг девочка чувствовала себя счастливее, чем когда-либо.

Когда утром служанка сказала, что Леру ждёт отец в палате, сердце девочки забилось так быстро, что дыхание перехватило. Хотелось птицей влететь туда — показать всем мужчинам чудо, которое она принесла. Но ноги стали ватными. Она шла по двору, и каждый шаг отдавался глухим стуком в висках.

В главном зале пахло дымом, мёдом и влажной шерстью — знакомым, родным запахом, который сегодня резал ноздри. Отец сидел на своём резном кресле у очага, но не как хозяин, принимающий доклад, а как судья на круге. Его плечи, обычно такие прямые, сейчас были сгорблены под невидимой тяжестью. Рядом, по правую руку, стояли братья и десятник — их лица были каменными масками. По левую — молча, в тени, выстроились женщины: мать, сжавшая платок в белых пальцах, старшие сёстры, опустившие глаза, и старая жрица Аштара, чьи тёмные, как угли, зрачки были прикованы к Лере.

В руках отца лежал тот самый ещё не завершённый меч без украшенной гарды и рукояти — светлый, сияющий тусклым блеском в огне очага. Он был тяжёл, Лера знала. Тяжелее бронзы. Тяжелее любой из обязанностей, возложенных на неё с рождения.

— Дочка, — голос отца прозвучал негромко, но в тишине зала он грохнул, как обвал. — Подойди.

Она подошла, едва переводя дыхание.

— Скажи нам, — его взгляд был тяжёлым, как жернов, — чей это дар? Откуда в тебе это знание? Дядя Боревой, чьи руки помнят каждый узел в руде, никогда не видел такого. Его сыновья — тоже. А ты, моя Егоза... ты принесла его нам, как птица приносит в клюве солнечный луч. Кто положил этот луч в твой клюв?

Лера замерла. Руки сжались в кулачки. Правду о Микоризе нельзя было сказать — её сочли бы одержимой злым духом. Ложь... ложь должна была быть убедительной. И в то же время — честной.

— Он... сам пришёл ко мне, — выдохнула она, глядя на сияющий металл в его руках. — Во сне, что одолел меня у скалы в камнях. В тепле скалы. Я слушала, как поёт ветер в трещинах, как дышит мох... и знание пришло. Будто... будто сама гора прошептала мне, как стать сильнее.

Она рискнула поднять на отца глаза. В его взгляде не было гнева. Была тревога. Растерянность.

Из тени бесшумно выплыла Аштара. Её морщинистое лицо было похоже на высохшую грушу, а пальцы с длинными ногтями повисли в воздухе, будто ощупывая незримые нити.

— Гора... — прошипела она, и её шёпот был похож на шелест змей по сухой листве. — Проклятая скала. Она всегда требовала платы за свои дары. Мужчины платят жизнями в копях. А что может заплатить девочка?

Лера почувствовала, как по спине бегут мурашки.

— Она не просила платы! — вырвалось у неё. — Она... поделилась. Чтобы мы стали сильнее!

— Сила бывает разной, дитя, — голос отца прозвучал устало. Он переложил металл с руки на руку, ощущая его вес. — Боревой говорит, что это оружие никогда не сломается в сече. А можно сковать доспех, что не пробьёт копьё. Это сила, перед которой склонятся соседи. Сила, которая может принести нам богатство... или войну.

Он замолчал, вглядываясь в дочь.

— Аштара считает, что это дар Брониса. Но Бронис — бог кузнецов. Мужской бог. Почему он обратился к тебе? Почему не к сыновьям рода? Не к лучшим мастерам?

— Может быть... — голос Леры дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо, — может быть, боги говорят не только с мужчинами? Может быть, они смотрят не на пол или возраст, а на... на умение слушать?

В зале повисла гробовая тишина. Кто-то из братьев подавил возмущённый возглас. Отец поднял руку, требуя молчания.

— Ты принесла нам и великий дар, и великую загадку, Егоза, — на его лице боролись гордость, страх и растерянность. — По праву, это открытие должно принадлежать тебе. Но мир наш устроен так, что женщина не может ступить на тропу к алтарю Брониса, чтобы освятить его. Мы не можем отправить тебя в столицу. — Он тяжко вздохнул. — Значит, этот секрет останется здесь. С нами. И мы будем хранить его... и тебя... как величайшее сокровище нашего рода.

Лера потупила взгляд, чувствуя, как смешанное чувство триумфа и ужаса сжимает ей горло. Она победила. Отец признал её заслугу. Но в его словах прозвучал и приговор: отныне она — «сокровище». Вещь. И её следующая участь была предрешена.

— Есть ещё одна весть, — голос отца вновь стал твёрдым, возвращаясь к привычным порядкам. — Гереша, сын Лорда Крапилора, твой жених, надел мужской доспех. Он приедет через поллуну. Мы будем готовиться к встрече.

Удар был настолько ожидаемым и оттого ещё более болезненным, что всё внутри Леры оборвалось. Глаза вспыхнули ужасом, щёки раскраснелись, а губы и руки задрожали. Она не помнила, как выбежала из зала. Ноги несли её сами — прочь от дома, прочь от людей, туда, где только камни и шёпот в глубине пещеры могли понять её отчаяние.

Жениха выбрали родители по договорённости. Лера даже никогда его не видела в живую, разве что на картинках. И сказать, что он ей не понравился – это ничего не сказать. Но против воли родителей в сообществе не рискнула бы пойти ни одна девочка. Дата была назначена и семейство вело активные приготовления, а Проклятая скала манила к себе всё больше и больше.

Высокая трава у подножья скалы с готовностью расступалась, открывая путь к трещине у подножья Проклятой скалы. Лера не могла найти себе места. Она понимала, что убежище – это хорошо, но оно временное, а хотелось найти защиту, уверенность!

Конечно, она рассказала Микоризу и об этом. Она ему рассказывала всегда и обо всём: о радостях, печалях, семейных сложностях и даже шаек буйных людишек, что забредали на земли отца. Но никогда она ещё не была в таком отчаянии, как сегодня.

Лера сидела на тюфяке в своей пещере, уткнувшись лицом в колени. Слёзы давно высохли, но горло всё ещё сжимало, будто в него забили камень.

— Они хотят выдать меня замуж, — прошептала она в темноту. —Мне страшно. Я не хочу! Я не люблю его! Я даже видеть его не хочу!!!

В ответ в голове раздалось знакомое дыхание-шёпот:

— Я слышу твою боль. Люди всегда приковывают друг друга цепями обычаев. Но у тебя есть выбор, Лера.

— Какой ещё выбор? — она вскинула голову. — Отец сказал — значит всё. И никакого выбора: бежать мне некуда, да и пустое это. К алтарю Брониса женщине тропа заказана, зато алтарь Гвинеи ждёт с венцом из лавра и омелы.

Лера так произнесла названия священных растений, словно её стошнило этими словами.

— Ты можешь уйти дальше, чем они способны представить, — голос Микориза стал мягким, почти убаюкивающим. — В миры за пределами этого. Там нет твоего отца, нет женихов, что силком тянут тебя к алтарю этой самой Гвинеи с тошнотворными венками. Там — только свобода, путешествия.

Лера замерла. Сердце билось чаще, слова замирали в горле комками, но выкатились какими-то колючими репейниками на свободу.

— Ты… хочешь, чтобы я убежала?

— Не убежала, — поправил Микориз. — Перешагнула границу. Ты сможешь ходить между мирами, если позволишь мне вести тебя.

— Это как во сне? — её глаза вспыхнули надеждой. — Когда я вижу, что делаю всё сама?

— Похожее. Только теперь ты сможешь просыпаться не здесь, а в других землях. Там, где законы иные, иные люди, звери, деревья. Там есть красота, но есть и опасность.

Лера закусила губу, в душе боролись страх и жгучее желание.

— Если я соглашусь… смогу ли я вернуться?

— Да, — ответ был мгновенный, но в нём слышалась тень уклончивости. — Всегда можно вернуться. Важным будет только твоё решение и ничьё больше.

Девочка глубоко вдохнула, крепче обняла колени.

— Тогда… да. Я согласна. Уведи меня отсюда.

— Справа от тебя есть холмик из мха, я хочу, чтобы ты убрала мох.

— Тут какие-то грибы.

— Всё верно. Это часть меня. Чтобы начать путешествовать, надо, чтобы гриб всегда был с тобой. Но не срывай его. Он сам к тебе перейдёт и будет жить в тебе.

— Как клещ? – ужаснулся ребёнок.

— Нет, как дыхание в груди. Как тень за спиной. Друг, который никогда не оставит тебя. Мы вместе будет познавать миры. Ты больше никогда не будешь одна.

— И что мне надо сделать?

— Ложись спать рядом с ним.

Вот тут уговаривать не пришлось – она от нервного потрясения и усталости почти мгновенно провалилась в сон, едва только легла.

По окрестностям люди бродили, выкрикивая имя девочки в поисках непоседливого ребёнка.

Пробуждение было мягким, но не обычным. Не было прежних тюфяков с соломой, каменных стен и запаха влажного леса. Лера лежала в кровати, застеленной белыми простынями, на мягкой подушке. В комнате было темно, но удавалось рассмотреть ровные стены, мебель, вдоль одной из стен висела тяжёлая драпировка.

— Где я? Микориз! – звонкий голос оживил тишину – Ответь!

Вместо ответа в дверь постучали и совершенно не знакомы женский голос спросил что-то на непонятном языке. Слов Лера не поняла, но почувствовала вопрос — и поспешно крикнула:

— Да.

В комнату вошла женщина в длинной серой одежде. Она раздвинула тяжёлую ткань на стене, и в глаза Леры хлынул свет. За окном открылся город — гигантский, невозможный. Башни взлетали в облака, сверкая, как зеркала. Между ними в воздухе плавали громадные существа, но у них не было крыльев.

Девочка раскрыла рот. Она ожидала шума — грохота, гула, хоть какого-то крика, ожидала запахов дыма, шума, стука, лязга, голосов – всех тех звуков, к которым привыкла за свою жизнь. Вместо этого тишина и какой-то лёгкий, едва уловимый и не знакомый аромат.

– Что за диво-дивное? – прошептала девушка.

— Это город Телеос – прозвучал очень привычный мужской голос.

Лера радостно обернулась на звук и с удивлением увидела на столе рамку с изображением мужчины. Картинка волшебным образом шевелилась – мужчина улыбался.

— Микориз? – Глаза у Леры от удивления были подобны блюдцам

— И да, и нет, Лера. Я – тот гриб, что ты нашла под мхом. Меня зовут Элиоран и да, я – часть Микориза. Я в тебе, но общаться мы сможем через вот такое устройство – планшет.

— Как это?

— О! это сразу и не объяснить. Вот, представь, что рядом поёт птичка, но ты же не понимаешь её речи, зато есть волшебная рамка, которая переводит её звуки на понятные слова. Так и тут: я издаю звуки такие, что ты их не слышишь, а вот рамка их переводит.

— Значит, если я потеряю рамку, то не пойму тебя?

— А ты не теряй. – засмеялся в ответ мужчина на картинке

В этот момент заговорила женщина, что устроилась в кресле и с доброй улыбкой любовалась девочкой. Голос был мелодичным, певучим и слова такими же мягкими, но не понятными.

— Эту женщину зовут Алиорисандрия, но ты можешь звать её Алисой для простоты. И она спрашивает, как ты себя чувствуешь, хорошо ли ты спала? Первое время я помогу тебе переводить другие языки, а потом ты и сама научишься, даже очень быстро научишься с моей помощью.

— Спасибо, я спала очень хорошо. Что это за место?

Женщина отвечала какое-то время. Казалось, что она просто поёт – настолько лёгким и музыкальным были эти звуки.

— Мы в другом мире. Настолько далеко от твоего родного Радвоста, что тут о нём даже никто и не слышал никогда. Мир очень развитый и самая удобная точка, чтобы начать отсюда путешествовать. Тут тебя смогут обучить всему необходимому для любых странствий, а учиться тебе необходимо очень много.

Глава 2. То, что увлекает.

Москва. 2025 год. Башня федерация.

Из офиса с панорамными окнами открывался шикарный вид на Москву. У кого-то открывающийся пейзаж вызывал чувство превосходство, у кого-то просто восхищение, но у пожилого человека в поношенном деловом костюме, что сидел сейчас в гостевом кресле, этот вид вызывал ощущение что люди – лишь песчинки в огромном мире, но эти песчинки привыкли бороться.

Высокий лоб, седые волосы, выраженные скулы и тяжёлая челюсть говорили о волевом характере, а уверенный блеск глаз за очками с тонкой оправой только подчёркивал это ощущение.

— Вы проделали очень большую работу, Андрей. – заговорил старик на русском, но с сильным акцентом. – Я был уверен, что у нас получится, но, честно говоря, не думал, что на столько хорошо.

Хозяин кабинета, которого старик назвал Андреем, сидел за массивным столом, на котором рядом с планшетом лежал журнал «Nature Physics». Наобложке — статья: «Revisiting the M-Theory Landscape: Evidence of Brane Interaction Signatures?» Автор — E. Witt.

Андрей машинально положил ладонь поверх журнала, будто пряча его от глаз гостя.

— Старые призраки, — усмехнулся тот. — Они никогда не умирают. Только спят.

— Иногда лучше бы и не просыпались, — тихо ответил Андрей. – Мы достигли успеха благодаря Вам, мой друг! – с улыбкой ответил хозяин кабинета, вставая из-за офисного стола и разминая затёкшие мышцы. Может кофе?

— Да, пожалуй, не откажусь.

— Лена, принеси нам два чёрных кофе, пожалуйста, — Андрей нажал кнопку коммуникатора, чтобы отдать распоряжение, после чего вновь обратился к гостю, — Но, про полный успех говорить рано. Как мы собираемся достичь своей главной цели?

— Я не могу точно ответить на этот вопрос, Андрей. Не спрашивай у меня об этом, пока. Как только я составлю точный план, то ты будешь первым, кто обо всём узнает. Пусть они пока все осваиваются. Для меня, как для учёного фактор неопределённости болезненен, но я рассчитываю на человеческого гения. Когда группа долго решает одну и ту же проблему, то велик шанс, что они топчутся на одном месте и требуется свежий взгляд совершенно с иной стороны. Я уверен, что мы всё делаем верно.

Что только ни придумывал человек, чтобы вырваться из повседневности. Одни с головой уходили в книги, другие сражались в ролевых играх, третьи тонули в бескрайних просторах виртуальных миров. Но всё это казалось лишь игрой воображения — до тех пор, пока не появилась «Aethelgard».

Игра, затмившая всё остальное.

Имя фирмы-разработчика, «ГиперЮнити», ещё вчера ничего не значило. Сегодня же оно звучало как пароль в новый мир. О самих создателях почти ничего не было известно. Лишь одно имя всплывало снова и снова — Андрей Лощинский, русский мультимиллионер с туманной репутацией. Кто-то шептал, что он просто очередной техномагнат, кто-то — что чудак-коллекционер древностей, а самые смелые утверждали, будто его интерес к играм продиктован вовсе не бизнесом.

Главный прорыв «Aethelgard» заключался в том, что это была не просто игра.

Технология позволяла обойти привычные экраны и очки: данные напрямую передавались в сознание, задействуя центральную нервную систему. То, что раньше считали опасной фантастикой, теперь стало реальностью. Ученые десятки раз пытались доказать вред новинки, но каждый тест говорил об обратном: никаких нарушений. Безопасно. И при этом — слишком реально.

Процесс покупки новой консоли быстро окрестили «адскими кругами бюрократии». Анкеты, тесты, соглашения, ещё анкеты... Три дня формальностей — и счастливый избранник получал в руки тонкий металлический обруч и очки, соединённые незримой магией технологий. Первые десять минут подключения проходили только в офисе «ГиперЮнити», под присмотром. Всё остальное — дома, в одиночку.

Мир «Aethelgard» ждал. Безграничный, пугающе настоящий. И именно это ощущение — что ты не играешь, а живёшь — стало вирусом, от которого не было вакцины.

Игровые события захватили людей всерьёз, без скидок на «виртуальность». Очереди у представительств «ГиперЮнити» росли каждый день; скорость регистрации новых игроков упиралась лишь в возможности сотрудников. Офисы множились, как грибы после дождя, но даже этого не хватало.

Подключение выглядело обманчиво простым. Человек садился поудобнее, надевал тонкий металлический обруч, фиксировал браслеты на запястьях и лодыжках — и проваливался в сон. Но это был сон особого рода: упорядоченный, плотный, со своими законами.

Там всё было настоящим. Боль обжигала болью, голод терзал по-живому, усталость вгрызалась в тело, и даже радость казалась невообразимо острой, такой, какой её давно никто не ощущал в реальности. Но людей не пугали испытания. Напротив — именно это притягивало.

Перед глазами открывались миры без дорог и фабрик, где леса уходили за горизонт, болота дышали туманами, горы ломали небо зубчатыми гребнями, а реки несли свои воды с неистовой мощью. Здесь можно было вдохнуть свободу так глубоко, что закружится голова.

Каждый находил своё: одни бросались в политические интриги и кровавые войны, другие искали приключений, третьи шли за славой или богатством. И смерть здесь была не метафорой. Она приносила не только боль, но и изгнание из игры на долгие дни или недели. Хотел вернуться раньше — плати «ГиперЮнити».

Но люди платили. Играли. Страдали и рвались вперёд.

Потому что «Aethelgard» стал больше, чем игрой. Он стал новой реальностью, куда хотелось возвращаться сильнее, чем домой.

Сценарий «Aethelgard» переносил игроков в иной мир — Ауриду.

Главным отличием от прочих игр было именно в максимальной реалистичности: никто не учил, не направлял, не предлагал никаких выборов. Не было даже равных условий старта, потому как кто-то оказывался в лохмотьях на улице, а кто-то в покоях состоятельного вельможи, хотя и самого низкого ранга. Каждый шаг, каждый выбор приходилось выстраивать самостоятельно, а последствия были немедленными и ощутимыми: голод, холод, агрессия соседей, неожиданные болезни, случайные встречи с опасными существами или, наоборот, с теми, кто мог помочь. В таких условиях быстро вырисовывались лидеры и аутсайдеры, а случайная удача порой решала больше, чем опыт или умение.

Это делало каждый старт уникальным и одновременно пугающим. Игроки, оказавшиеся в роскошных покоях вельмож, сталкивались с необходимостью быстро освоить социальные правила, иначе богатство и положение быстро могли обернуться ловушкой. Те же, кто начинал на улице в лохмотьях, мгновенно узнавали цену голода, холода и враждебного города, где каждый прохожий мог оказаться союзником или врагом.

Форумы бурлили от обсуждений: одни восхищались непредсказуемостью и реализмом, другие возмущались — слишком сурово, слишком несправедливо. Но администрация «Aethelgard» не обращала внимания на жалобы. Правила были неизменны: либо вы принимаете мир таким, какой он есть, либо уходите.

География Ауриды в данный момент представляла себя материк или, точнее, большой архипелаг, ставший последним оплотом цивилизации, лежал под низким свинцовым небом, словно придавленный грузом прошлого. Его сердцем был огромный остров, рассеченный пиками хребта Уэра — несокрушимого каменного хребта, что тянулся от ледяного дыхания Северного океана до раскаленных пепельных пустынь Ашес на юге. Эти пустыни были мертвее, чем сама смерть; пройти через них считалось невозможным даже для отчаянных душ.

К западу от Уэра, под сенью Святого Престола, раскинулись тучные нивы и старинные леса Лемандрии. Ее столица, Корвадон, горделиво отражалась в хрустальных водах озера Окто, словно пытаясь запечатлеть свое величие для вечности. В Окто впадали две быстрые реки — Яркая и Быстрая, а Сура уносила воды озера в Южный океан. Отсюда, из сердца веры и власти, реки, словно артерии, несли жизнь по всем землям. Восемьдесят пять миллионов душ — вот цена ее могущества.

Восточнее хребтов Уэра вдоль гор протянулась быстрая и всегда холодная река Изастра. Лемандрия смогла отстоять земли между горами и рекой, но за Изастрой начиналась иная жизнь — государства, не признавшие власть Престола. На далёком севере лежала суровая Алия: её земли почти всегда скрывала снежная пелена. Но богатые руды кормили кузнецов, и клеймо столицы Аарт сияло на оружии, известном по всей Ауриде. Ее сила была не в числе — от силы семь миллионов жителей населяли эти снега, но в железе и несгибаемой воле.

Южнее Алии, меж лесов и рек, раскинулась Бигория. С запада её теснила Лемандрия, с севера — Алия, с востока — беспокойные вольные земли, а с юга — огромное озеро Синора, втрое больше Окто. Леса Бигории становились стеной для любого захватчика, но сами бигорцы были мастерами приручения и воспитания зверей. Их столица Силок поднимала башни к небу на берегу Синоры, тогда как торговая Азра уютно жила в устье Изастры. Шесть-восемь миллионов мастеров звериных троп и лесной магии чувствовали себя хозяевами за стеной деревьев.

Ещё южнее, от Синоры до океана, простирались земли Дзелы. Государством назвать их было трудно: степной народ жил по своим законам, признавая лишь силу. Их набеги не давали покоя соседям, а их столица, или скорее военная ставка, Трум располагалась на выступе земли, уходящем в воды Синоры. Не более четырех миллионов кочевников, но каждый из них был грозным воином, а их набеги держали в страхе всех соседей.

На востоке архипелага лежали Вольные земли — пустыня без воды и жизни, растянувшаяся от границ Алии, Бигории и Дзелы до самого океана.

А за ними, на полуострове, стояла Редания. Она стала пристанищем магов и чудотворцев: сюда бежали все, кто не находил себе места под властью Престола. Их столица Икстлан не была городом в привычном смысле — это был гигантский университет магии, где башни, библиотеки и арены сливались в единый храм знаний и силы. Редания впускала на свои земли далеко не всех, но миллиона три на этих территориях проживает.

Игроки, входя в мир Ауриды, обнаруживали себя в совершенно разных местах. Статистически чаще всего это была именно Лемандрия из-за большой плотности населения и занимаемой площади. И каждый мог выбрать себе занятие по душе в этом обширном и открытом мире: стать простым ремесленником и день за днём трудиться в мастерской, поднимать хозяйство и заботиться о скоте; отправиться в плавание, исследуя побережья архипелага и торгуя с соседями; податься в наёмники или рыцари, примкнуть к орденам Церкви или вступить в одну из магических гильдий.

Для самых смелых путь лежал вглубь Вольных земель или к степнякам Дзелы, где постоянная угроза налётов и дикой природы превращала каждую минуту в испытание. Те же, кто жаждал чуда, искали дорогу в Реданию – полуостров магов, где, по слухам, каждый мог раскрыть в себе скрытые силы.

Глава 3. Игрушки и история.

Для Дволка «Aethelgard» была не просто побегом от реальности. Это была его творческая мастерская, место, где он наконец-то мог воплотить мечту всей своей жизни — создавать «механические игрушки». С детства его руки тянулись к шестерёнкам и рычагам, а здесь, в этом мире, его талант обрёл почву.

Он создавал штучный, уникальный товар. Его многозарядный шнековый арбалет не мог похвастаться дальнобойностью классических моделей, но его скорострельность с лихвой компенсировала этот недостаток. Тяжёлые болты, вылетающие один за другим, прошивали любые доспехи, как иголки — шёлк.

Но настоящую страсть он питал не к оружию. Его сердце принадлежало мирным механизмам, которые облегчали труд обычных людей. Ручное сверло – коловорот в руках Дволка превратилось в механическое чудо, сеялка на основе колеса, аккуратно укладывающая семена на заданную глубину, усовершенствованный плуг. Его изобретения медленно, но верно меняли быт мастеровых и крестьян.

Однако его величайшее вдохновение пришло из области, казалось бы, совершенно недоступной для этого мира. Дволк завершил эксперименты с источником постоянного тока — простейшей батарейкой.

Он отлично знал земную методологию: кислота и медь. Но в Ауриде, с её искажённой М-энергией, привычные реакции не работали. Медь, добытая из недр, была бесполезным куском металла в его опытах. Множество проб и ошибок неоднократно приводили его в суровое заснеженное государство - Алию, к кузнецам, которые любили интересные изобретения чудаковатого механика, но с недоверием относились к странным экспериментам. И однажды кузнецы всучили незадачливому исследователю совершенно бесполезный с их точки зрения металл - метеоритную медь — мягкий, упавший с неба, что не нашёл применения ни в одном изделии.

И именно она, в сочетании с кислотой, купленной у городского алхимика, дала тот самый, долгожданный эффект.

Сложно описать тот детский, чистый восторг, который он испытал, держа в руках своё первое электрическое детище. В его ладонях лежала не просто батарейка. Это была искра. Искра прогресса, зажжённая в мире, где сама реальность сопротивлялась знакомым земным законам. И Дволк знал — это только начало.

Да, это была всего лишь простая батарейка. Но для Дволка она означала революцию. С этого момента его «игрушки» вышли на принципиально иной уровень, и ему не терпелось увидеть, что они смогут сделать в деле.

Именно это и вело его по пыльной дороге в Дефенгор. На игровых форумах загорелась идея — собраться для защиты города, и Дволк не мог упустить шанс испытать свои новые изобретения в реальных боевых условиях. Его холёный гнедой тяжеловоз, могучий и невозмутимый, тянул за собой фургон-мастерскую, на боках которого была гордо выведена эмблема — раскрывшая крылья полярная сова. Тракт был почти безлюден, и в тишине, нарушаемой лишь стуком копыт и скрипом колёс, механик чувствовал себя почти что наедине с миром.

Мощный конь по имени Гром был его верным спутником и, зачастую, единственным собеседником, с которым можно было говорить по душам.

— Представляешь, Гром, — размышлял он вслух, глядя на спину лошади, — если мы правильно рассчитали передаточное число в новом магазине... они даже не поймут, откуда летит такая шквальная стрельба.

Конь фыркнул, будто одобряя план. Да, он не отвечал словами, но как же он слушал!

Дволк вздохнул и достал книжку по истории Ауриды. Этот уникальный труд он приобрёл совсем недавно, а ценность его состояла в том, что текст не был отцензурирован Святым престолом.

Старые хроники гласят: когда-то Аурида была целой. Пять континентов, как пальцы на руке и очертания их удивительным образом совпадали с земными. Будто сама Аурида была отражением Земли в чужом зеркале. Но зеркала со временем мутнеют.

Однажды в этот мир пришла напасть. Она не вторгалась армиями и не обрушивала стены городов. Она шла иначе — искажала мысли, увлекала души, подчиняла себе целые народы. Музыка её звала, и те, кто внимал ей, уже не принадлежали себе.

Так началась новая эра, и с тех пор люди считали годы от Года Падения.

Но до той катастрофы прошло немало веков.

Около тысячи лет назад Аурида переживала расцвет. Это было время бурного средневековья: медицина и астрономия шагали рядом с философией, кузнецы открывали тайны металлов, мыслители спорили о природе небесных сфер. Человечество жадно тянулось к знаниям, уверенные в своём совершенстве и уникальности.

Церковь же, набравшая невероятную силу, стремилась удержать под контролем всё — от школ до трактиров. Особенно — музыку.

Священники сами не могли объяснить, что их тревожило, но знали одно: в звуках есть власть. И если её не обуздать, то она станет оружием против самих людей.

А началось всё с одного человека. Гениальный композитор страдал от депрессии и невозможности создать что-то «истинное». Церковные ограничения душили его талант. В поисках вдохновения он блуждал по берегам и лесам, пока не наткнулся на странное, сухое, искорёженное дерево. Оно стояло одиноко у реки, и ветер, проходя сквозь его дупла и сучья, рождал звук — не похожий ни на один другой. То было пение ветра, и в нём слышались голоса: шёпот, плач, смех.

Элиан замер. Эти звуки разорвали его сознание в клочья и тут же собрали вновь. Вибрации проходили сквозь тело, словно чужие руки касались самых глубин души, и уносили его прочь — в безбрежность. С того дня он не мог отойти от дерева: засыпал у его корней, забывал о пище, пил лишь воду из реки, лишь бы вновь слышать это пение.

А потом — дерево начало умирать. С каждым днём ветви его ссыхались, трескались, и песнь становилась тише. Когда последняя веточка обратилась в прах, над долиной разнёсся крик музыканта. Для Элиана мир рухнул, и он сам обессиленно повалился на землю, погрузившись в беспамятный сон.

Но проснувшись, он услышал: музыка осталась в нём. Дерево исчезло, но его песнь поселилась в сердце Элиана. И тогда он понял: теперь он может дарить это чудо всему человечеству.

С тех пор его симфонии были не похожи ни на одну музыку мира. Они сводили людей с ума: слабые духом впадали в экстаз, трепет и ужас, испытывали нестерпимую жажду творить и следовать за ним.

Сам Элиан исхудал, глаза горели лихорадочным блеском, но он не замечал ни голода, ни усталости. Он знал лишь одно: его музыка — это Роль, миссия, возложенная на него чем-то великим и непостижимым.

И хотя сам он ещё не осознавал, куда ведёт своих последователей, паттерн уже лишил его эмпатии. В нём осталась лишь холодная радость от «чистоты» музыки и от того, что он выполняет чужую волю.

Удивительное чувство овладевало людьми, когда они собирались вместе. Вначале они просто слушали музыку Элиана, но вскоре звуки проникали глубже — в дыхание, в кровь, в самую сердцевину. Сердца начинали биться в унисон, дыхание выравнивалось, и толпа входила в резонанс. Музыка, начатая Маэстро, уже звучала не только из его уст — она звучала в них.

Дволк оторвался от чтения и посмотрел на небо, задумчиво покатал на языке вслух последнюю прочитанную фразу, словно пробуя на вкус, после чего произнёс: «Мои механизмы тоже начинают жить своей жизнью… Что, если они тоже вырвутся из-под контроля?»

Хмыкнул, оценив эту мысль и вернулся к чтению.

И тогда песнь вырывалась наружу.

Многоголосое пение, то возвышенное, то дикое, вздымалось над долиной. Люди кричали, плакали, смеялись — и всё это было частью симфонии. Зрелище было одновременно величественным и жутким.

Вдохновение, овладевшее толпой, не знало покоя. Оно требовало выхода, и люди бросались творить: складывали камни в причудливые узоры, писали стихи и строили здания. Всё, чего касались их руки, носило след того самого ритма.

Среди последователей выделились трое.

Сайлас Ренн, Первый Адепт и Архитектор, рисовал линии храмов и улиц так, будто их диктовал сам звук.

Марго «Сирена» Ли, Голос Культа, оратор и поэтесса, могла, одним словом, поставить толпу на колени или заставить её петь хором.

И Схоластик Келп Сакробоско, учёный-еретик, рыскал в древних книгах, выискивая способы превратить мелодию в формулы и заклинания.

Вместе они вели людей к единой цели — возвести храм нового учения, символ своего единства. Так родилась идея строительства Зиккурата – города, способного сконцентрировать энергию для открытия прохода между бранами.

Вскоре они нашли место, которое показалось им идеальным. Но их труды не могли остаться незамеченными.

Песнопения тысяч голосов, ночные факелы у подножия будущего храма, неумолчный гул каменоломен — всё это дошло и до ушей церкви. Иерархи содрогнулись: в этом строительстве они увидели кощунственную Вавилонскую башню нового времени.

Христиане назвали культ Элиана не иначе как «сборищем одержимых». В их глазах всё происходящее было прямым свидетельством того, что последователи музыки пытаются призвать в Ауриду «Истинных Демонов», а во главе их стоит сам Сатана.

На самом деле ни один из священников не понимал природы этих «демонов» — слишком дикая была сама мысль. Но страх перед непостижимым не нуждался в объяснениях. Им достаточно было назвать явление именем врага — и всё, картина сложилась.

С этого времени последователей Маэстро стали клеймить одним словом — демонологи.

Для одних оно звучало как оскорбление и приговор, для других — как тайный знак принадлежности к избранным.

В те же годы по всей Ауриде стали вспыхивать странные, необъяснимые явления. Один мальчишка говорил с собаками так, что те слушались его, словно обученные воины. Другой, ещё подросток, лишь взглядом остановил пожар, пожиравший амбар. Третий в гневе превратил в пепел дом — за одно только мгновение. Четвёртый, бросившись в реку за тонущим, увидел, как вода расступается перед ним, открывая путь. Пятый, десятый, сотый… способности пробуждались, редкие, единичные, но слишком яркие, чтобы их можно было игнорировать.

Сначала таких людей называли колдунами и демонами, сжигали на площадях, предавали анафеме. Но огонь костров не успевал поглотить всё новое и новое чудо. И постепенно стало ясно: не все дары несут зло. Когда кто-то останавливал засуху, призывая дождь на поля, или выводил из леса заблудившихся детей — люди переставали верить священникам, утверждавшим обратное.

Церковь была вынуждена смириться: отрицать очевидное значило терять паству. И то, что ещё вчера клеймилось злыми происками Сатаны, сегодня становилось частью повседневности.

Так появились первые гильдии талантливых. Небольшие гильдии и братства, где люди делились опытом и брали заказы на особую работу. А ещё позже из этих союзов выросли магические школы. Там дары перестали быть тайной и стали наукой: знания упорядочивались, опыт передавался, возникали собственные традиции.

Так магия шагнула в жизнь Ауриды — тихо, неумолимо, превращаясь из чуда в привычность.

Но выяснилось, что Магия имеет цену. Реальность не любит, когда её тыкают палкой. Она отвечает ударом. Потому маги стали прятаться за сложными ритуалами, как за щитами. Позже, на много позже маги, что преступили мораль, стали платить чужой кровью.

Настоящая сила Мага не в том, чтобы избегать удара. А в том, чтобы стать настолько сильным, чтобы выдержать его. Или настолько мудрым, чтобы его предвидеть.

Миру противна магия. Она, словно хворостина, что маг изгибает, заставляя принять нужную форму, а затем она упруго распрямляется, нанося обратный удар. Чтобы её это сделать, нужно пробить брешь, надавить, заставить. Как тараном бить в запертые ворота. Но мир – живой. И он отвечает на удар ударом. Чем сильнее заклинание, тем мощнее ответная волна. Она сжигает изнутри, калечит душу и тело.

Поэтому маги ищут посредников. Ритуальные жезлы, посохи, даже самодельный медальон — всё это костыли. Хитрость, позволяющая переложить расплату: на бездушный кристалл; на дерево; на кровь животного… или другого человека.

Вся ритуальная магия делится на две части. Первая — буферы, они же щиты. Когда предмет приняла удар на себя. Но тут есть тонкость: чем сильнее воля мага, тем большее возмездие он может принять сам, отразить или выдержать. На этом и построена иерархия — маги вынуждены тренироваться, иначе их же собственные щиты их и убьют. Чем качественнее материал и сложнее узор, тем мощнее можно бросить вызов реальности, не сгорев на месте. Простая угольная схема взорвётся от огненного шара, а выгравированная на обсидиане — выдержит.

А вторая часть — Линзы. Они не просто принимают удар, но и усиливают заклинание. Предметы, накопившие силу, или… живые существа вкладывают в заклинание чужую жизнь. Это даёт чудовищную мощь. Но есть и другой способ — сложнейшие схемы, которые может нарисовать лишь опытнейший маг, чувствующий саму структуру мироздания. Это долгий, кропотливый труд. Вырвать же чужую жизнь — куда проще.

Церковь заручилась поддержкой орденов магов и сумела сплотить людей, но помешать строительству Зиккурата уже не успела. Когда вершина ступенчатой громады коснулась облаков, последователи Маэстро вознесли песнопения и совершили массовый ритуал. Земля содрогнулась, воздух дрогнул, и на миг ткань реальности треснула.

Из этой зияющей раны вышел Пилигрим.

Высокий и худой, словно вытянутый из тени, он был укутан в одеяние, напоминавшее клубок бесконечных тёмных нитей, шевелящихся сами по себе. Его лицо, вытянутое, треугольное, с огромными глазами — неестественно блестящими, как у стрекозы, — вызывало первобытный ужас. Он двигался странно, будто его суставы находились не там, где у человека.

С этого мгновения началось необратимое наступление Зла. Теперь сектанты больше не полагались только на музыку Элиана — ими руководил сам Пилигрим. Его слова были туманны, но цель ясна: открыть не краткий разлом, а полноценный проход, чтобы в Ауриду пришли те, кого его последователи почтительно называли Истинными.

Церковь и маги сразу поняли, что имеют дело с чужеродной силой, и выступили против. Но у Пилигрима были свои ученики — демонологи, чьи способности многократно усиливались с каждой новой клятвой. Так началась война, в которой никто не щадил ни себя, ни землю.

Война разгорелась сразу. Армии сталкивались, города горели, заклинания вырывали пласты земли и швыряли их в небо. Но самым страшным было то, что сама Аурида восставала против своих детей.

Сначала треснула земля. Люди в деревне у подножья далёких гор услышали гул и подумали, что это очередное сражение вдали. Но гул рос, становился хриплым рыком, и земля под их ногами вдруг ушла вниз. Один миг — и вся улица вместе с домами, с плачем детей, с криками женщин, с лаем собак сорвалась в зияющую трещину, захлопнувшуюся в тот же час.

На другом краю света отец и сын рыбачили у океана, когда вода внезапно отступила, обнажив дно с корчащейся рыбой и водорослями. Люди закричали от изумления, но через несколько мгновений на них обрушилась стена воды, выше крепостных башен.

А в столице, в сердце королевства, люди увидели, как солнце закрыло не облако — а чёрный пепел, поднятый из недр земли. Днём стало так темно, будто наступила ночь. В этом мраке блуждали лишь отсветы пожаров и треск рушащихся зданий.

Когда битвы стихли, мрак и пепел заволокли весь мир. Небо почернело, и казалось, что дышать уже невозможно — воздух резал горло, а лёгкие горели. Люди обматывали лица тряпками, но даже это не спасало.

Оставшиеся в живых маги собрались в разрушенном храме и решились на последний шаг. Они знали: заклинание, которое они сплетали, никогда прежде не произносилось людьми, и последствия могли оказаться страшнее самой войны. Но хуже уже быть не могло.

Сотни голосов слились в единый гул. Заклятие потрясло небеса. И чудо свершилось: над землёй разверзлись тучи, и на иссохшую почву обрушились ливни. Вода падала стеной, смывая пепел, прибивая его к земле. Гул грома звучал как очищение, и впервые за многие месяцы над миром вновь проступил бледный свет Солнца.

Мрак рассеялся и оказалось, что Ауриды больше нет. Был только изломанный архипелаг: материки раскололись, многие утонули, выжившие были отрезаны друг от друга. Люди стали пленниками новых островов, а перешеек, соединяющий их с землями демонологов, превратился в последнюю линию обороны.

Осколки цивилизации медленно прорастали сквозь пепел прошлого, и именно Церковь стала тем стержнем, что скрепил уцелевших. Но выживание обернулось железной дланью. Маги, ещё вчера бывшие оплотом надежды, оказались под подозрением — и виной тому была тень, павшая от ордена Соматургов, известного также как Орден Целительного Знания.

Во время войны они были славой и спасением. Маги-целители, чьи руки светились тёплым золотом, вырывали жизни из самой пасти смерти. За ними шли, им подражали, им молились. Они казались святыми.

Когда война закончилась. И в тишине зализывания ран из недр ордена выползла новая поросль — те, кто увлёкся не жизнью, а её окончанием – Изучением Смерти.

Молодые, дерзкие, холодные. Они не лечили — они вскрывали. Деревни вырезались под чистую, будто под посев. Кладбища перекапывались в поисках «сырья». В подпольных лабораториях, пахнущих гнилью и страхом, ставились эксперименты, от которых у ветеранов, видавших кровь и ужас, леденели души. Целители стали палачами. Соматурги стали Некромантами. И Церковь не простила этого никому.

Под сенью Святого Престола уцелел лишь один орден — Белая Башня, чья магия была признана чистым служением Свету. Все прочие братства предали анафеме, их имена — забвению. Маги, не принёсшие клятвы Башне, отныне могли быть лишь смиренными деревенскими знахарями. Любое иное колдовство каралось костром.

Но была и особая каста — те, кого не ждал даже огонь. Некроманты. Их не сжигали. Из них сперва выбивали признания, а потом предавали ритуалам очищения — долгим, тихим и таким ужасным, что на их фоне костёр казался милостью.

Глава 4. Склянки, суета и странное кольцо.

Дмитрий вернулся домой поздно – отставание от графика строительства новой фабрики вынуждало проводить на работе больше времени, чем обычно, и высасывало все соки. В прихожей его двухкомнатной квартиры на подмосковной окраине пахло по-другому — дошираком и чем-то электронным. Дверь в гостиную была приоткрыта, и оттуда доносилось ровное, чуть слышное гудение — звук работающего мощного компьютера.

Совсем недавно, на время своего отпуска, к нему приехал погостить школьный друг – Иван. Судя по въедливому запаху доширака, от которого Дмитрия передёрнуло, товарищ не утруждал себя приготовлением еды. Впрочем, если быть откровенным, в современном мире холостяку это было и не нужно — благодаря развитой системе доставки чего угодно в кратчайшие сроки.

Дмитрий усмехнулся про себя, разгрузил из пакета продукты и напевая мотивчик «Эпики» принялся разогревать ужин: салат, стейк и свежезаваренный чёрный чай. Приятель в это время, наверное, встретился со своей голубоглазой пассией – уж больно спокойно для битвы выглядело его лицо. Было что-то умиротворяющее в этом разделении реальностей: один смакует свежее мясо и наслаждается вкусом чая, другой — в виртуале. Мозг устроен совершенно удивительно: ему безразлично откуда поставляется информация для обработки: от реальных чувств и зрения или же от нейроинтерфейса.

Только когда на небе за окном окончательно стемнело, а Иван начал проявлять признаки выхода — пошевелить пальцами, облизнуться, — Дмитрий аккуратно прикоснулся к его плечу.

— Эй, виртуальный герой, возвращайся. Земля вызывает.

— Димыч, привет. - Иван вздохнул, снял очки и потёр переносицу. — Ты уж прости, я тут немного заигрался.

— Ничего, я тоже скоро туда же. Освежись, ужин на столе.

Пока приятель приходил в себя на кухне, заедая реальность мясом, Дмитрий подготовил своё кресло. Проверил соединение, протёр сенсоры. Для него «Aethelgard» был не просто игрой. Это была вторая жизнь, где он был не технологом Дмитрием, а алхимиком Веном — учеником могущественного отшельника, знатоком ядов и зелий. Место, где его ценили не за умение читать чертежи, а за остроту ума и скорость реакции.

Он надел обруч, поправил очки, откинулся на спинку. Мир поплыл, краски стали ярче, звуки — объёмнее. Последнее, что он услышал, — это приглушённый голос Ивана из кухни: «Дим, спасибо за ужин!». Последнее, что почувствовал, — запах кофе, который любил товарищ. А первое, что ощутил, открыв виртуальные глаза, — хруст ветки под сапогом и густой, пьянящий аромат хвои и влажной земли.

Вен, обычно суетливый и нетерпеливый, на этот раз никуда не спешил, получая удовольствие от прогулки по лесу, направляясь к хижине отшельника, скрытой от всех в самой чаще. На пару километров в радиусе вокруг его жилья были расставлены ловушки и обманки — дурманящие, уводящие в сторону, сигнализирующие, усыпляющие и смертельно опасные. Фантазия отшельника казалась безграничной, как и его уникальные знания, и всем этим он щедро делился со своим единственным учеником.

Ученик наведывался редко, но каждый визит становился испытанием. Старый мастер готовил сложные задания и отправлял Вена в долгое путешествие, искренне веря в принцип: научиться плавать можно, только попав в воду. Вен не жаловался и со временем убедился в эффективности такого подхода. Благодаря этому он стал не только превосходным алхимиком, но и знатоком географии восточных областей континента, способным предугадывать опасности и обходить их прежде, чем они успевали проявиться.

Юноша знал все эти ловушки, и они его не пугали. Даже если бы он сделал неосторожный шаг, на поясе висела целая батарея противоядий, не говоря уже о ядах и алхимических зельях самого разного действия. Да и лес в округе был им исхожен вдоль и поперёк — неосторожность здесь была исключена. Старый отшельник по имени Трем и сам был не прочь употребить что-нибудь горячительное. И, несмотря на удалённое жильё, вкусы старика оставались весьма аристократичными; в его погребах всегда хранились зелья личного производства, которые оценили бы при любом вельможном дворе.

Алхимик лишь неделю как вернулся из очередного путешествия. Пару дней выдались на редкость хмельными и весёлыми, но, придя в себя, они занялись обычным делом — подготовкой снаряжения и заданий для новой поездки. Впрочем, новых тем для обучения оставалось всё меньше. Простор науки безграничен, всему не научишься и за целую жизнь. Искусство учителя в том и состоит, чтобы дать основы, которые позволят ученику расти дальше самостоятельно.

Что-то неладное Вен почувствовал, когда до избушки оставалось не больше двадцати пяти метров. Воздух был словно пронизан страхом. И этот страх исходил от Трема.

Вен сорвался с места и помчался вперёд. Он не мог даже представить, что могло так напугать старика. По теории вероятностей, найти эту хижину было практически невозможно. Разве что животные... но какое животное способно было устрашить многоопытного отшельника?

Руки сами собой выхватили матерчатый мешочек со склянкой из тончайшего стекла и камнем-утяжелителем внутри. В склянке — жидкость, в мешочке — травы. Это был "Туман Молчания" — старый, проверенный способ вывести из строя группу противников. Только в оригинальном рецепте он работал подавлял способность издавать звуки, а в чуть изменённый - на нервную систему, парализуя. Стоило разбить стекло, как компоненты смешивались, превращаясь в дым с мощным эффектом. Буквально через десятую долю секунды образовывалось плотное облако диаметром метра в два.

За домом стоял каменный алтарь, на котором не раз добывали компоненты для алхимических зелий из животных, и сейчас на нём лежал старик. Его держали двое, а третий стоял с ножом в руках — правда, клинок пока ещё был в ножнах.

Намётанный взгляд оценил, что двое ранены – следы разорванной одежды и даже удавалось различить пятна от крови. На уровне подсознания даже пришло понимание какие именно ловушки оставили эти следы. Тот факт, что противники всё ещё были на ногах, говорил о многом: они сильны, профессиональны и, скорее всего, воспользовались стимуляторами, чтобы остаться на ногах.

Мешочек полетел в сторону незнакомцев. Свободной рукой он раздавил другую склянку и жадно вдохнул выделившийся дым — противоядие.

Но уже когда алхимическое снадобье было в полёте Вен столкнулся взглядом с третьим незнакомцем… Рука противника молниеносно мелькнулась под складки плаща за оружием, а он сам уже падал в укрытие.

Время словно замедлилось.

Алхимик бежал вперёд, но резко изменил свою траекторию, прячась за дерево, в которое с невероятной силой влетел стальной клинок.

Времени на раздумье не было – важно спасти учителя. Вен выхватил следующую склянку и с содроганием выпил грязно-синюю жидкость.

«Как же меня потом стошнит» - промелькнуло в голове, а в следующую секунду он уже бежал к противнику, обгоняя само время. И выскочил и-за дерева Вен очень вовремя, потому как следом за клинком ствол окутало липким, жарким, безжалостным пламенем. Магия! Но противник опоздал. Эффект будет длиться меньше минуты, но для Вена это будет почти полчаса.

Противник удивлённо смотрел на алхимика, возникшего над ним. Рука злодея сжимала шипастый металлический диск – кровь текла по ладони, заполняла магические знаки диска, пробуждая скрытую мощь. Поздно! Слишком поздно! Вен двигался слишком быстро и всего-то схватил противника за одежду и резко рванул, зная, что шея жертвы не может выдержать этой перегрузки – в подтверждение раздался хруст от перелома и заклинание погасло, так и не родившись.

Алхимика выворачивало на изнанку. Казалось, что организм стремится избавиться не только от содержимого желудка, но и от самого желудка. Руки тряслись и потому он не мог нащупать успокаивающие препараты ни на поясе, ни в сумке, потому всё, что он мог – вцепиться в землю и терпеливо пережить последствия ускорения организма.

Когда спазмы прекратились, удалось выпить восстанавливающие снадобья, и ученик уже втирал учителю в виски лекарство. Движения его были точными, выверенными — здесь важно было знать и дозировку, и точное место нанесения. Впрочем, дотошный Трем так вышколил своего подопечного, что тот мог безошибочно применять зелья даже в бессознательном состоянии.

Процедура была завершена. Старик должен был прийти в себя минут через десять. Вен мог бы использовать что-то более сильное, но это было бы слишком разрушительно для организма — а старика ему было жалко. Он перенёс Трема в дом: тот никогда не любил солнце и быстрее приходил в себя в кромешной тьме своей постели.

Вернувшись к налётчикам, Вен оценил эффект парализующего яда. Через час они снова придут в сознание, но двигаться не смогут — даже веки останутся неподвижными. Дышать они будут нормально, но в таком состоянии проведут ещё как минимум сутки; особенно чувствительные могут оставаться обездвиженными до полутора суток.

Он проверил все карманы, даже потайные, и изъял всё оружие: метательные ножи и звёздочки, плевательные трубки, дротики, коллекцию ядов, лёгкие короткие мечи. Ни одного зачарованного предмета — все полагались только на сталь и умения. Судя по всему, это были весьма опытные наёмники, раз прошли все ловушки, но ни один не имел знаков принадлежности к кланам или семьям.

Старик уже приходил в себя, хоть и в состоянии хуже похмелья.

— Ну что, герой, на один лишь час оставил, а вы уже вляпались. И что за шляпа с ритуальными кинжалами? – Вен подчёркнуто изобразил раздражение в голосе

Трем поморщился; его раздражало обращение «вы». Вен слегка улыбнулся, сохраняя привычный ехидный тон.

— Небось, думал, я так и помру, не оставив тебе ничего, кроме долгов и заплесневевших книг? – парировал старик.

Вен, не отрываясь от изучения клинка, усмехнулся. Его учитель был как старый, зазубренный меч — опасный, даже когда лежал в ножнах.

— Долги я бы с удовольствием списал, — отреагировал молодой алхимик, лениво разглядывая клинок. — А вот книги жалко. Особенно ту, с иллюстрациями про анатомию гарпий. Всё никак от её изучения оторваться не могу.

— Мечтатель, — фыркнул Трем, с трудом приподнимаясь. — С такими мыслями тебе скоро и впрямь придется изучать анатомию. Собственную. Расскажи-ка мне, что думаешь про этот ширпотреб. Только без твоих обычных алхимических закидонов, а то я сегодня уже достаточно отравлен — и не только зельями.

Вен с лёгкой усмешкой провёл пальцем вдоль лезвия, чувствуя шероховатости грубой ковки.

— Что ж… Клинок искривлён так, будто его ковали в темноте, да ещё и с похмелья. Рукоять, видимо, старше тебя, и явно повидала больше драк, чем любой бар в самом гиблом месте. Потертости на месте хвата говорят о частом использовании. Одна клёпка развалилась, но кто-то явно дорожил этим уродцем — дерево отполировано до блеска. — Он плеснул на клинок реактивом. — И… ничего. Ни намёка на элементарные чары. Чистейшее железо. Привет из каменного века, только с претензией. Ну, что я могу сказать? Тебе было бы весьма больно. Прочувствовал бы каждую зазубринку на своей старой шкуре. А теперь представь, что чувствует тот, кому этот «привет» предназначен по-настоящему. Это… инструмент для особо чувствительных переговоров?

— Именно, — Трем хрипло рассмеялся. — И судя по тому, как он лежит в твоей руке, переговоры эти обычно заканчиваются очень… убедительно.

Старик поднялся, подошёл к столу и аккуратно надрезал палец. Капли алой крови упали на поверхность стола. Вен собрал кровь лезвием. Нож словно впитал её полностью и ожил. Держать его стало нелегко: волна жажды, агрессии, ненависти и чувства собственного превосходства заполнила тело. Но эмоции не были столь сильны, чтобы сломя голову бросаться крушить всё вокруг.

Вен убрал нож в ножны, и наваждение сразу отпустило. От эффекта артефакта ещё мутило, желудок протестовал. Он никогда не пользовался артефактами, считая дарёную силу чужеродной.

— Забавный артефакт. Он тут мне прочитал какую-то проповедь. Кратко, грубо, но очень убедительная. Хочется забежать за угол и извергнуть всё из себя, но жаль то дорогое вино, коим я утолял жажду по пути.

— Именно. Самая древняя религия, мой циничный ученик. Религия крови и силы. И кому-то очень хочется обратить в неё наш уютный, прогнивший насквозь материк.

Трем медленно подошел к карте, нацарапанной на деревянной стене, его пальцы легли на перешеек, этот вечный шрам на теле Ауриды.

— Тысячу лет мы держим их там. Сила Зиккурата не пускает. Но что, если сила — не главное? Что, если настоящая война уже идет здесь? — Он постучал пальцем по виску. — И вот уже кто-то нашёптывает умным и обиженным людям сладкие сказки о том, что они — избранные, что им всё позволено...

Трем сделал паузу, глаза блеснули, будто проверяя реакцию Вена:

— Что бы ты сделал на месте врага? Как сломить ситуацию?

Вен, не моргнув, ответил спокойно:

— Тут нет ничего нового. Сунь-цзы писал: «Побеждать — значит сначала ослабить врага, подорвав его порядок, союзников и волю к сопротивлению». «Лучший способ войны — разрушить планы врага, нарушить его союзы и посеять раздор». «Все войны строятся на обмане. Создай иллюзию угрозы там, где её нет, и заставь врага терять уверенность».

— Куда сунь?! — вырвалось у Трема, рука дернулась к лицу в привычном жесте раздражения.

— Трем, так книжка называется! — рыкнул Вен, неожиданно для себя осознав, что труд Сунь-цзы в Ауриде неизвестен после катастрофы. — Суть проста: проникнуть в стан врага и начать ослаблять его изнутри.

— Вот видишь? А я-то думал, ты только по гарпиям специализируешься. — Старик усмехнулся. — Они нашли слабость. Не в наших стенах. В наших головах. Демонологи уже начали работу по медленному проникновению в наше общество. Физически ни одно существо оттуда не пройдёт — они нашли другой путь: убеждение, нашёптывание во снах.

Вен кивнул. В комнате повисло напряжение — как будто воздух сам держал паузу, ожидая следующего шага. Каждое слово Трема было не просто рассказом, а испытанием: проверкой, насколько ученик готов понимать не только факты, но и стратегию, и скрытые мотивы врага.

— Но нет никакого резона привлекать на свою сторону крестьян и всякий сброд, — сказал Трем, пальцы нервно похрустывали костяшками. — Враг чутко чувствует направление усилий. Второй момент не менее важен: полная секретность. Об этом никто не знает. Если кто-то попытается рассказать… либо его сочтут сумасшедшим, либо отправят в лапы инквизиции. Там огласка ещё меньше.

Он замолчал, глядя на Вена, словно проверяя, насколько ученик впитывает каждое слово.

— Когда я это понял, — продолжил, опершись на стол, — меня спасла гильдия. Поддержала и настояла: никому не рассказывать о своих мыслях. Поверили? Нет. Считали бредом, ведь доказательств не было. Первый шок прошёл… и началась кропотливая работа. И этот нож... это не просто оружие, он - результат.

— Кривой нож? — Вен наклонился, почти почувствовав вес истории в металле. — Это ты сделал? Трем, прошу, больше не трогай молот кузнеца.

— Ему уже тысяча лет! — старик оскалился, глаза сверкнули гневом. — Он воевал в ТОЙ САМОЙ ВОЙНЕ, а я смог разбудить его. Кто ковал — неизвестно. Но нож чует тех, кто принял посвящение демонологии, даже самое низкоуровневое.

Вен на мгновение замер. Лицо его застыло, глаза расширились — смесь удивления и лёгкого ужаса.

— Трееееееем…

— Верно, — тихо кивнул старик. — Я их нашёл и доказал, что могу быть полезен. Иерархия демонологов — пирамида. Во главе Пилигрим…

— Стоп! — Вен резко поднял руку. — История говорит, что Пилигрим пришёл в наш мир более тысячи лет назад. Или это теперь просто должность?

— Нет, — Трем сжал зубы, но голос был ровным. — Это сам Пилигрим. Силен невероятно, но ограничен Зиккуратом. Покидает город лишь на короткое время, иногда усиливая войска на перешейке. Даже с его помощью демонологи взяли первую крепость — люди отбили её лишь через триста лет.

Он сделал паузу, глаза сверлили Вена.

— На второй ступени — Первые Адепты. Их трое. Пилигрим решает, кто уйдёт на покой и кто займёт место. Далее — Мудрые. Семеро. Двое за перешейком, пятеро здесь, в Ауриде. Они собирают ковены, крайне опасны. Я не знаю, как давно они здесь, но каждый занимает высокое положение.

Вен ощутил, как сердце замерло на мгновение. В его голове начали прокручиваться стратегии и слабые места врага, но чувство тревоги не отпускало.

— У каждого из Мудрых есть отличительный знак — кольцо. Оно не простое, но какие свойства — я так и не узнал.

— И как ты это узнавал? — сухо спросил Вен, напряжённо сжимая пальцы.

В этот момент на стол тихо упало что-то тяжёлое, обёрнутое в грязно-серую тряпицу. Вен замер, дыхание чуть участилось. Аккуратно, словно опасное ядовитое насекомое, он развернул ткань.

На первый взгляд кольцо было ничем не примечательным: широкая полоса металла, приглушённый блеск, ни орнамента, ни камня. Такое можно встретить на пальце любого торговца. Но стоило всмотреться чуть дольше, как поверхность начинала втягивать взгляд. Казалось, в её глубине клубится тьма, которая отвечает взглядом на взгляд. И чем дольше смотришь, тем сильнее ощущение, что смотришь вовсе не ты.

На внешней стороне кольца были едва различимые гравировки — непонятные линии и символы, словно оставленные рукой, давно забывшей человеческий язык. Они не сияли, но, если долго всматриваться, в них ощущалась странная энергия, тихо вибрирующая, словно кольцо само дышало. Вен наклонился ближе — и по коже пробежал тихий гул, от которого пальцы непроизвольно сжались в кулак. Это было не просто кольцо. Но назвать то, что оно скрывало в себе, словами не решился бы даже мастер.

Вена прошиб холодный пот — челюсть отвисла. Он ощущал не только силу, но и чужую волю: жажду, агрессию, ненависть, чувство превосходства и неуязвимости. Сердце колотилось, а разум мгновенно начал выстраивать план действий и оценивать угрозу.

— Дай угадаю, — пробормотал Вен, голос ровный, но в нём скользнуло уважение. — Потому ты и ушёл в лес, окружил себя ловушками и зверьём. Но даже это не спасло — бывшие соратники всё равно нашли дорогу.

— Всё верно, — тихо кивнул Трем. — А ты оказался в нужное время в нужном месте.

Мгновение тянулось тишиной. Вен откинулся назад, будто пытаясь сбросить с плеч гнет кольца, которое всё ещё лежало между ними. В груди распирало осознание: это не просто артефакт — это ключ к пониманию врага. И каждое слово Трема звучало как экзамен, проверка его зрелости и способности мыслить шире, чем задачи ученика.

— Почему тебе не поверила гильдия? — спросил он после паузы.

— В этом моя вина, — усмехнулся Трем, сухо, без веселья. — Как в той басне: слишком долго кричал «волки-волки». Позже пришлось вариться в этой каше самому, никого не привлекая и не ставя в известность.

— Ты говорил, что Мудрых на нашей земле пятеро, — Вен сжал пальцы в замок, — с учётом этого кольца или без?

— Это ещё одна особенность. Колец семь. Их принёс в наш мир сам Пилигрим. Посвящение нового иерарха без кольца невозможно. Значит, здесь осталось четверо… и я сумел выследить двоих.

— А символика у Первых Адептов? — спросил Вен чуть резче, чем хотел.

— Не знаю, — покачал головой Трем. — И никто не скажет.

Повисла пауза. Вен задумчиво провёл рукой по лицу. Он знал, чего добивается учитель: Трем поставил всё на кон ради цели и ждал от него того же. Решение уже созрело.

— Я подниму твоё знамя, Учитель, — твёрдо сказал он.

— Тогда слушай внимательно, — в голосе Трема зазвенела усталость, но и надежда. — Всё, что я узнал, теперь твоё.

Монолог оказался долгим. Когда он закончился, лес уже укутался в непроглядную тьму и наполнился ночными звуками, от которых днём не осталось бы и следа. Выходки Трема давно перестали удивлять ученика, но на этот раз сердце кольнуло предчувствием: эта встреча может стать последней. Вен мельком взглянул на старика, забрал мешочек, нож — и молча вышел. По пути прихватил из погреба жбанчик вина, приложил к губам свистульку. Тонкий звук почти терялся в тишине, но тот, кому он был адресован, услышал.

Из чащи выскользнула тень, бесшумная и серая, как сама ночь. В следующий миг перед Веном возник огромный лесной волк. Его шерсть отливала в лунном свете серебром, а глаза, холодные и умные, светились ровным зелёным огнём. Он был не просто большим — он был мощным – чтобы посмотреть человеку в глаза, волк даже не пытался задрать голову, и каждый мускул под гладкой шкурой дышал силой диких земель.

Зверь подошёл ближе, и Вен почувствовал исходящее от него тепло. Он погрузил пальцы в густую шерсть на загривке, ощущая под ней стальную упругость.

— Что, соскучился? — тихо спросил Вен.

В ответ волк лишь коротко ткнулся холодным носом в его ладонь, и этого было достаточно. Они были двумя охотниками, и тропа, уходящая в ночь, была их общей.

Было одно единственное место, где выращивали и воспитывали этих прекрасных созданий. Его звали не просто волком — он был Lupus Venator: охотник, рождённый луной и лесом. Алхимик всегда испытывал страсть к собакам и когда решил обзавестись спутником, то даже не особо раздумывал, а Бигорцы предложили столь прекрасный вариант, что юноша был влюблён с первых секунд, ещё даже не зная, что они будут почти тёзками. И этот союз стоил дороже любого золота, которое принимали бигорцы за своих подопечных.

С полгода необходимо было прожить со щенком под неустанным присмотром опытных мастеров, осваивая все тонкости и особенности симбиоза – именно симбиоза, а не просто общения с питомцем. Венатор и Вен стали неразлучны.

Глава 5. Сияние злата и скромные доспехи.

О существовании монастыря Святого Апполинария знали лишь немногие: священники, избранные ученики и монахи, никогда не покидавшие плато Оркара на юге Хребта Уэра. Святой престол настойчиво требовал обучения инквизиторов именно здесь, но настоятели оставались непреклонны: раз в пару лет из монастыря выходил паладин, чье сияние веры могло пронзить тьму.

Пепельные пустыни Ашес, раскинувшиеся к югу, хранили свои ужасы от посторонних глаз. Ветер нес запах горелой земли и хруст обломков, превращая тренировку будущих паладинов в опасный ритуал. Магический кордон святых рук преграждал путь тьме за пределы Кургана Пепла, и, хотя ни одной попытки прорваться за его границы не зафиксировано, тревога в воздухе была ощутимой.

Найти монастырь было почти невозможно, а попасть внутрь — ещё сложнее. Высокая отвесная скала поднималась словно стена небес, и лишь бочка, медленно поднимаемая руками монахов, могла доставить путника внутрь. Металл тросов скрипел под натяжением, ветер быстро остужал пальцы, а каждый рывок вверх казался бесконечным. Внизу уютно разместились избушки — временные убежища и склады, где монахи ждали возвращения братьев.

Прав верхом ехал по плато с усталыми плечами, его дыхание отголоском отдавалось в пустынной тишине. Внизу его встречали монахи: улыбки на лицах были формальны, а их тихие приветствия звучали почти как молитва.

Подойдя к скале, он закрыл глаза и сосредоточился. Ладони тихо засияли, и к небу вознесся звон, похожий на хрустальный колокол, слышимый лишь на границе слуха. Бочка медленно опускалась, затем снова поднималась, ведомая руками монахов. Скромные на вид, они были готовы встретить первый удар за монастырь — но на практике «нежелательные» оставались внизу.

Прав чувствовал, как сердце ускоряет ритм, воздух вокруг скалы будто сгущался, а волнение от предстоящего подъема смешивалось с привычной решимостью. Он знал: каждый путь к свету требует испытаний, и этот подъем был лишь первым из множества.

В самом монастыре не было роскоши: всё было скромное, спартанское, достаточное лишь для жизни монахов, чуждых мирской роскоши, жадности и соблазнам. Две деревянные постройки, стоящие на краю плато, оставляли просторный двор, где расстилался цветник с небывалыми цветами, а между ними несколько плодовых деревьев, урожай с которых собирали дважды в год. Прав ни разу не попробовал их плодов, хотя часто наблюдал, как монахи заботливо снимают их с веток.

Несколько братьев неспешно подметали территорию, свободную от цветов, ещё пара лениво прогуливалась по двору. Паладин каждый раз испытывал странное «дежавю» — раз за разом эта картина оставалась неизменной: одни и те же монахи, те же цветы, тот же тихий ритм монастырской жизни.

Деревянные постройки вмещали жилые помещения, молельни, классы, столовую. Они оживали лишь во время визитов прелатов папы: тогда часть монахов поднималась на поверхность из подземных келий, изображая привычную жизнь монастыря. Но нижние уровни, где располагались кельи и кабинеты старших иерархов, были закрыты для чужих.

Прав улыбнулся. Его не считали чужим, хотя доступ к «особым» тайнам был запрещён. Он прошёл по неосвещаемым подземным коридорам к своей келье, чтобы снять доспехи и оружие, а затем направился в молельню. После приключений «в миру» паладин всегда предавался самосозерцанию: разбирал произошедшие события, анализировал ошибки, готовил тело и дух к новым испытаниям. Но сегодня привычный ритуал ожидания был нарушен.

— Брат паладин! — тихий голос доносился из глубины коридора. Тёмная фигура монаха едва различалась в полумраке, но слова разносились, будто эхо в самых дальних уголках лабиринта. — Настоятель просил вас пройти в «Зал слепых».

— Конечно, брат. Уже иду. — Прав скрывал лёгкое волнение. Причин было две: честь встречи с настоятелем и таинственное приглашение в «зал слепых». Первое можно было пережить: наставник оставался его главным учителем, хотя благоговение перед ним не угасало. С «Залом слепых» дело обстояло сложнее: воспоминание о первом посещении вызывало улыбку, спустя полгода он до сих пор помнил каждую деталь.

Сам зал был одним из испытаний и потому ослеплял своей роскошью. Нарочито крикливая роскошь сильно контрастировала со спартанским бытом монахов и реакция каждого, кто в него входил была предметом пристального изучения со стороны настоятеля и его помощников. Если людей ослепляла роскошь, то и отношение к такому человеку становилось соответствующим, но даже хладнокровный человек зачастую терялся перед мастерством оформления и мерцающей россыпью золота, хотя на самом деле его было меньше, чем казалось, большинство — тонкая плёнка, нанесённая на стекло или полированный металл, отражающий свет под разными углами. Каждый шаг создавал новый узор, новую волну блеска, словно сама комната была живой и играла с твоим взглядом. Эффект усиливали тонко подобранные благовония, наполнявшие пространство сладковато-пряным ароматом, заставлявшим голову кружиться.

Прав глубоко вдохнул, сосредоточился, проговорил короткую формулу отрицания и, закрыв глаза, шагнул за двери. Сияние и аромат благовоний не ударили в голову сразу — первый вдох делал постепенно, и сознание успевало адаптироваться. Когда он открыл глаза, перед ним стоял настоятель, со слегка насмешливой улыбкой: ему всегда нравилось наблюдать, как ученики входят в зал, словно впервые встречаясь с роскошью.

– Благословите, святой отец? - Прав опустился перед настоятелем на одно колено, и взгляд его снова упал на рисунок на полу, который сделан настолько искусно, что казалось, будто стоишь на стекле, а под ним - застывшие фигуры людей на каком-то благочестивом пиру. И всматриваясь в каждого персонажа, можно понять его желания, эмоции и муки.

Настоятель осенил крестом своего подопечного и жестом попросил подняться. Его взгляд был долгим, как у человека, который должен сказать что-то важное, готовил речь, а в самый последний момент понял, что все приготовленные заранее слова – полная чепуха.

– Звёзды и знаки природы несут мне весть, когда должен прийти новый ученик и когда он должен уйти, — наставник говорил неспеша, подбирая каждое слово. — И каждый раз я молюсь в ночь перед последней встречей с моим учеником, а на утро вижу его дальнейший путь. Почти всегда — путь воина на стене. Но бывают иные пути. Пути, сокрытые даже от взора Всевышнего. Твой — из таких.

Настоятель замолчал, и в тишине зала его дыхание стало тяжёлым, будто он нёс незримую каменную глыбу.

– Ты знаешь нашу историю во всей её неприглядной красе. Мы, разумное человечество, тысячу лет назад проглядели величайшую опасность. И по сей день мы не побеждаем — мы лишь отбиваемся. Мы научились держать оборону. Готовить паладинов, чья вера распознаёт угрозу. Но этого недостаточно. Чтобы переломить ход войны, нужен не меч, а ключ.

Старец сделал паузу, его глаза, казалось, видели сквозь стены, сквозь время.

– Пилигрим создал книгу. Не просто демонический гримуар... а описание самой его сути, его связи с тем, что он хочет призвать в наш мир. Она — дневник наблюдений. Записи о том, как «шёпот» демонов влияет на разум, изменяет тело, подавляет волю. В ней — ключ к тому, как он мыслит, как питается, как распространяется. Если мы поймём его логику, мы сможем его остановить. Во время Войны люди смогли завладеть ею... но она была утеряна. Скрыта. И с тех пор о ней — ни слова.

– С чего начинать поиски? — в голосе Права прозвучала не только уверенность, но и азарт охотника, учуявшего верный след.

– Я бы сказал «с инквизиции», — горькая усмешка тронула губы настоятеля, — но это верный способ погрязнуть в бюрократии и подозрениях. И есть причина для подозрений, куда более страшная. Шёпот тьмы проникает всё выше. Я знаю, что настоящий враг — внутри них, тот, кто уже внемлет этим речам. И тот, кто осмелится сказать это вслух... исчезнет, как будто его и не было.

Он посмотрел на Права с внезапной, леденящей серьёзностью.

– В Храме Радости есть твой друг и наставник – отец Иннокентий. Больше никому доверять нельзя никому. Никому, слышишь? Гораздо страшнее другое. До меня дошли слухи... не слухи, а предсмертный шёпот одного из наших агентов. Демонологи ведут собственную охоту за книгой. Они уже в пути. Их щупальца не видны, а мечи не сверкают, но они уже здесь, среди нас. И если их сообщник у власти узнает о твоей миссии...

Он не договорил, но в его взгляде было всё: пытки, быстрая и тихая смерть в канаве, провал миссии, прежде чем она начнётся.

– Ты должен отправиться немедленно. Сейчас. Не оглядывайся. – Настоятель сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, но оттого ещё весомее. – И ещё… ты – единственный паладин, которого не существует. Мы уничтожили все записи о тебе. Тебя здесь никогда не было.

Старец положил руку на плечо Права, и в его прикосновении была тяжесть прощания.

– Доспех свой оставишь в монастыре, а сейчас оденешь рубище. Братья выведут тебя по тайной тропе. Ты должен дойти до церкви в деревне Утёс. Там тебя облачат в одеяния крестоносца Святого Престола. С этого момента ты станешь Хранителем Скрижалей. Это даст тебе право на помощь церкви и, когда придёт время, доступ в Базилику Святого Престола. Но помни: силу паладина используй лишь в час смертельной угрозы. Покажи её — и твоя легенда рассыплется в прах.

Прав повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Двое монахов, возникших из теней как по волшебству, повели его не к главному выходу, а вглубь зала, к неприметной потайной двери.

Внутри была не пещера, а узкая каменная щель, которую он раньше и не замечал. Бесконечные ступени, уходящие вниз, сырость, паутина, эхо собственных шагов — всё это проплывало мимо, как в сером тумане. Он не запомнил, как они вышли на свет. Помнил лишь, как один из монахов молча вручил ему поводья его же коня — уже без дорогой сбруи, с простым потёртым седлом.

А потом конь уже нёс его, ветер хлестал по лицу. «Быстрее, быстрее!» — стучало в висках, словно за спиной бушевал огонь. «Не оглядывайся». Лишь спустя долгое время, когда первая волна слепой паники отступила, ему удалось взять себя в руки и расставить в голове всё по полочкам. Ирония судьбины: в монастырь он заехал всего лишь на несколько часов, по пути, впереди была куча мелких дел. Теперь все эти дела отошли на второй план, уступив место одной-единственной сверхзадаче.

Паладин очнулся лишь тогда, когда заметил, что его конь тяжело хрипит, роняя на тропу белую пену. «Господи, до чего же я его загнал». Спрыгнув на землю, он повёл усталое животное шагом, беззвучно костя себя за неосмотрительность. Теперь главное — найти ручей, напоить и обтереть коня, а потом уже двигаться к селению Утёс.

Дорога шла через лес. Широкий торговый тракт, полный людей, вызывал странное чувство. После аскетичного уединения монастыря и лихорадочного бегства эта картина мирной, кипящей жизни казалась почти нереальной. Мир был перенаселён, и тут не было места одиночеству. Мимо постоянно двигались торговые обозы с вооружённой охраной, изредка проносились, как ветер, гонцы, попадались и деловито спешащие воины, смотревшие на остальных с лёгким пренебрежением.

Один всадник выделялся на общем фоне. Его конь, могучий и ухоженный, шёл уверенно и целенаправленно, будто знал дорогу лучше хозяина. А хозяин... Рыцарь в доспехах, начищенных до зеркального блеска и прикрытых белым плащом с вышитой церковной символикой, казалось, всем существом наслаждался путешествием. Шлем был снят, открывая короткие светло-русые волосы и спокойное лицо, которое, казалось, впитывало солнечный свет. С правой стороны от седла были закреплены несколько мечей в ножнах. Его голубые глаза с добродушием обводили окрестности, а во всей осанке читалась расслабленная уверенность человека, который никуда не торопится и ни о чём не беспокоится.

Всадник легким движением поводьев направил коня влево, и животное послушалось. Властная рука хозяина не требовала резвости, и их путь продолжался в том же неспешном, ленивом ритме. Пейзаж вокруг не спешил меняться: всё те же леса и плавные изгибы дороги. Всаднику это, похоже, ничуть не надоедало, и в итоге первая сдалась природа: лес оборвался, открывая взгляду бескрайние поля. Теперь была видна цель: вьющаяся змеёй дорога вела к замку, чьи башни виднелись на горизонте.

Воздух у замка был густым от пыли и паники. Не жизнь — а муравейник, разворошенный палкой. По полю, словно испуганные тараканы, метались люди, впрягали в телеги тощих кляч, сгребали в узлы свой нищий скарб. Одни ломились в уже закрывающиеся ворота, другие бежали прочь, на юг, подальше от этого места. Телеги сцеплялись колёсами, раздавались ругань, плач детей и ржание лошадей.

И сквозь этот хаос, как нож сквозь масло, пробивался одинокий всадник. Единственный, кто двигался к стенам, а не от них. Его спину пронзали десятки взглядов — не с надеждой, а с чёрной, невысказанной завистью. Они теряли всё, а он — ехал навстречу войне.

Ворота замка с скрежетом приоткрылись ровно настолько, чтобы впустить его, и тут же захлопнулись, отсекая внешний мир тяжёлым ударом дерева и металла. Внутри, в полумраке прохода, стояли четверо стражников в латах. Не люди — железные истуканы. Сквозь щели шлемов на него смотрели усталые, равнодушные глаза. Жара стояла невыносимая, от них исходил волнами сконцентрированный жар и запах пота. Ждать от них приветствия было бессмысленно.

— Прав! Чёрт, наконец-то!

Из-за вторых ворот, словно из-под земли, вынырнул вертлявый парень и тут же схватил его коня под уздцы.

— Здорово, Шторм, — Прав спрыгнул на землю, с наслаждением разминая затекшие ноги.

Шторм был человеческим воплощением белки в колесе. Он постоянно двигался, жестикулировал, озирался, создавая вокруг себя поле суматошной активности.

— Не задерживайся, пойдём, все уже тут! — он уже тащил Права за собой, не дав тому и рта раскрыть.

— Куда? К кому?

— К Кулаку! Начальник стражи. Дядюшка-лорд занят на совете и ему сейчас не до приёмов.

Они не шли — они неслись по узким улочкам города, петляя между домами. Шторм лихо лавировал в толчее, и Прав едва поспевал. Поворот, ещё поворот, вот уже другие ворота, подъём решётки, и они — перед массивной, окованной железом дверью.

Шторм всадил в неё два быстрых удара кулаком, грубо подтолкнул Права в спину и исчез вместе с конём, словно его и не было.

Дверь отворилась. Прав шагнул внутрь. Комната была похожа на склад древнего оружейного музея после землетрясения. Повсюду грудами лежали доспехи и оружие таких диковинных форм, что, казалось, их выкопали на раскопках другой цивилизации.

В центре, под коптящей лампой, стоял стол. Он утопал в свитках и картах. Пятеро военачальников в потёртых, но качественных доспехах, стоя, склонились над ними. В воздухе висела концентрация, пот и напряжение предстоящего боя.

Один из них, здоровенный детина с багровой полосой шрама через лоб, резко поднял голову. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Праву с ног до головы.

— Ещё один? — его голос пророкотал, как обвал камней. — Крестоносец. Отлично. Добро пожаловать в ловушку. Осада — со дня на день. Завтра узнаешь, куда тебя воткнут. А сейчас — свободен.

Всё. Больше ни слова. Ни вопросов, ни приветствий. Прав развернулся и вышел. Шторм поджидал его снаружи, прислонившись к стене.

— Ну что, познакомились с нашим милым Кулаком? — он усмехнулся.

— А где наши? — Прав предпочёл не комментировать.

— У плаца. Готовятся к бою.

— Тренируются?

Шторм фыркнул: — Тренируются… над кружками эля! Выкатили бочку и справляют новоселье под знаменем клана. Тебе, кстати, про осаду что сказали?

— Ничего. Только что она будет.

— Армия пришла из-за Изастры. Бигорцы или из Дзелы. Разведка проспала, скорой подмоги не жди. Наша задача — продержаться двое-трое суток до подхода регулярной армии. — Значит, штурм будет яростным, — мгновенно проанализировал Прав. — С чего бы вдруг? Мир тут был века.

— А хрен их знает, — Шторм понизил голос, оглядываясь. — Войск-то немного в замке именно из-за того, что тут мир был не весть сколько. И наши силы… даже с участием всех - так себе. Думаю, там такие же, как мы… — он многозначительно посмотрел на Права, намекая на игроков. — Так что будет жарко. Весело. Пойдём, представлю тебя компании.

Глава 6. Героизм и цена колдовства.

Кабинет лорда Греола Арлезайского, известного всему гарнизону как «Дядюшка», был таким же спартанским, как и его хозяин. Никаких гобеленов и позолоты — только огромный дубовый стол, заваленный картами, да пара заставленных полок с фолиантами по тактике и истории войн.

Воздух в комнате был густым, но не от дыма, а от напряжения. Здесь собрались те, от кого теперь зависела судьба Дефенгора.

Мастер-Маг Дара из Белого ордена сидела с видом королевы, снизошедшей до совета простых смертных. Её бело-голубое платье с откровенным декольте было вызывающе неуместным в этой обстановке, словно она готовилась не к осаде, а к придворному балу. Но в её холодных голубых глазах читался стальной, безжалостный интеллект. «Мы даже не понимаем с чем столкнулись, — промелькнуло у неё в голове. – Интуиция кричит, что океан ярости готов обрушиться на стены».

Бард Лютик, напротив, стоял в стороне, прячась от внимания. Он прислонился к стене в дальнем углу, перебирая струны лютни, не извлекая звука. Его пронзительный взгляд скользил по собравшимся, считывая настроения и слабости. «Страх, гордыня, жадность... Прекрасная палитра, — думал он. Осталось решить, какую мелодию из этого сплести — боевой гимн или погребальный плач».

Гранд-мастер Вирр из Лиги Теней был неподвижен, как изваяние. Его тёмная, без каких-либо опознавательных знаков одежда, казалось, впитывала свет. Он не смотрел ни на кого, в частности, но у всех было ощущение, что он видит всех одновременно. «Двадцать солдат, полсотни наемников-одиночек и старый Требушет, — мысленно подводил он итоги. – Шансы малы. Но в хаосе есть свои возможности...»

Их всех объединяло одно — они смотрели на хозяина кабинета.

Лорд Греол Арлезайский, «Дядюшка», упирался кулаками о стол. Его массивная фигура в походном камзоле, на котором угадывались следы ношения лат, казалось, была вырублена из гранита. Он обвёл собравшихся тяжёлым взглядом, в котором читалась усталость, но не растерянность.

— Итак, — это слово перекрыло мысли всех собравшихся. — Карты на столе. Враг у ворот. Двести пятьдесят штыков против наших двадцати. Плюс вы. — Его взгляд, как наждак, скользнул по Даре, Лютику и Вирру. — Ещё есть наёмный сброд, что не способен сомкнуть щиты, и я им не доверяю! Вопрос один: как из этой заварушки выйти живыми. Разведка говорит, что и на нас идёт … не войско... Сброд. Наёмники. Хорошо вооружённые, но без стягов. Латники — ветераны, по выправке видно. А вот всадники... зелёные. Но самое главное... — он сделал паузу, глядя прямо на Дару, — С ними нет магов. Ни одного.

В комнате повисло изумлённое молчание.

— Глупость? — резко спросил Греол.

— Нет, — от слов Дары в воздухе звенел лёд. — Тактика. Их маги скрыты. Они чего-то ждут, может это их особые козыри. Это ловушка. Или они просто не успели подойти.

— В Лиге Теней не верят в совпадения, — впервые за всё время произнёс Вирр — Это отвлекающий удар. Их цель — не взять замок. Их цель — связать нас здесь, пока их главные силы действуют где-то ещё.

— Тогда что им нужно? — вскипел Греол, постучав не сильно кулаком по столу.

— Информация, — так же тихо ответил Вирр. — Испытание обороны. Убийство ключевой фигуры. Или... — его взгляд на долю секунды остановился на Даре, — похищение ценного актива.

Магиня холодно выдержала взгляд, но её пальцы непроизвольно сжали складки платья. «Он знает. Чёрт побери, он знает, почему нас действительно прислали сюда. Знает больше, чем мы сами.»

— Неважно, что им нужно! — бард Лютик внезапно оторвался от стены. — Важно, что мы можем им дать. Мы можем дать им такой спектакль, который они не забудут. Пусть думают, что мы слабы. Пусть лезут на стены. А там... — он бряцнул по струнам, извлекая зловещий, низкий аккорд, — мы сыграем для них похоронный марш.

Греол медленно выпрямился. В его глазах зажёгся знакомый огонь — огонь старого солдата, почуявшего бой.

— Хорошо, — прорезал он повисший в воздухе звук струн. — Значит, не обороняться, а заманивать. Разведчиков распределить на всех участках. Я хочу знать о каждом их шаге. Вирр... — он посмотрел на гранд-мастера, — ваши «тени» выходят в поле. Найдите их лагерь, найдите их магов. Дара, вы готовите щиты. Но не раскрывайтесь. Лютик... — лорд повернулся к барду, — готовь свои самые горькие и самые гневные песни. Завтра эти стены должны заговорить.

Он обвёл всех тяжёлым, но теперь уже уверенным взглядом.

— Они пришли проверять нашу крепость. Что ж, покажем им, что Дефенгор — это не просто камни. Это гробница для тех, кто посмеет его тронуть.

– Думаете, все эти вновь прибывшие в город вояки нам помогут? – Виконт Венгер оторвал взгляд от карты, на которой уже проступили потёртости. – Куча разношёрстых наёмников, но надо отметить, что большинство с отменным снаряжением.

Дядюшка резко поднялся, его массивный стул с грохотом отъехал назад.

– Каждый из них может хвалиться своими заслугами сколько угодно! Они одиночки! С такими амбициями из них не слепишь единый строй. Но... – он с силой сжал пальцы, костяшки побелели, – нам пригодится любая поддержка. Надо продержаться двое-трое суток. Всего-навсего.

В углу, в тени, шевельнулось что-то серое и невзрачное.

– Но одиночки, временами, способны на большее, чем целая армия.

Греол медленно, преодолевая внутренний импульс, повернулся к говорившему. Он знал Вирра и прекрасно помнил своё же правило: «не поворачиваться к нему спиной».

– Я с тобой соглашусь, Вирр, – граф стал тише и опаснее, – только в тот день, когда ты покажешь мне одиночку, способного в одиночку остановить армию, пусть не большую.

В пальцах гранд-мастера Лиги Теней, словно сам собой, появился короткий дротик, который он умело вращал.

– Мои люди этой ночью «прополют» подступы к замку. Дело одиночек – ослабить армию до битвы. Славу окончательного разгрома мы уступим тебе. Нам... – он извлёк из складок плаща сверток пергамента и плавным движением положил его на стол, – достаточно денежного вознаграждения.

Затем его внимание переключилось. Он повернулся к Даре, и в этом движении была театральная точность.

– Мадемуазель Дара, я верю в ваши магические способности. И прекрасно осведомлён о мнении Ордена о моей Лиге. Но, уверяю, – его губы тронула чуть заметная улыбка, – меня ещё рано испепелять.

Девушка фыркнула, стараясь сохранить пренебрежительную маску.

– Очень надо! Я успею сделать это и завтра, в «пылу битвы».

– Ах, этот женский пыл… Да, я всегда готов с головой броситься в этот пожар. – Вирр заговорил низко, бархатным баритоном.

Он встал. Невзрачность спала, как старая кожа. Из тени поднялся высокий, стройный мужчина с аристократическими чертами лица, одетый в дорогой, но строгий камзол. Дара, всегда бойкая на язык, на секунду онемела. Она встряхнула головой, сбрасывая наваждение.

– Это... иллюзия? – выдохнула она, не в силах отвести взгляд.

Вирр тихо рассмеялся. Звук был обаятельным и совершенно естественным.

– Нет. Я выгляжу именно так. Но меня бесконечно умиляют ваши «истинные», пронзающие всё насквозь, магические взгляды, которые не видят того, что прямо перед носом.

– Да… а с магами у нас положение непростое, – вмешался Дядюшка, пытаясь если не остудить страсти, то хотя бы отвести внимание от конфликта.

– Всё под контролем, – Дара гордо вскинула подбородок, и камешки её диадемы вспыхнули радужными бликами. – Наших сил хватит, чтобы держать оборону до тех пор, пока может подойти подкрепление с инквизиторами.

– «Может»? Оно должно подойти! – Дядюшка не отрывал взгляда от магини, пытаясь прочитать малейшую тень сомнения на её лице. Но лицо её оставалось невозмутимым — вежливая улыбка, ласковый взгляд голубых глаз.

И тут Греол поймал себя на том, что начал невольно любоваться ею. Взгляд скользил от идеальной линии бровей к изгибу губ, выстраивая из этих деталей ослепительную мозаику. Её голос звенел, словно хрустальные колокольчики, а Дядюшка был уже готов продать душу за одно прикосновение к этой богине...

– Э-э-э… Дара, дорогая, – вежливо вклинился Вирр, – может, прежде чем наш друг начнёт вылизывать твои очаровательные туфельки, он сначала поставит росчерк в договорчике?

Магиня недовольно поморщилась, и гипнотическая связь оборвалась. Дядюшка пошатнулся, потеряв равновесие, и с силой тряхнул головой, пытаясь сообразить, где находится. Видимо, соображать он всё-таки умел. Гневно взглянул на блондинку, тут же опомнился и отвёл глаза.

– Мне что, надо напоминать, почему мы все тут оказались? – его голос зазвучал хрипло от сдерживаемой ярости. – Вы, госпожа магистр, вы, уважаемый бард, вы, куница... С мастером Теней проще – его связывают с нами деловые отношения. Но даже ему должно быть понятно, что случится, если замок падёт!

Дядюшка сдавленно вздохнул. Беситься было бесполезно. Он знал всех собравшихся. Вражда между Лигой Теней и магами не утихнет никогда.

Воевода вызвал дежурного офицера и отдал распоряжения на завтра. Схема была готова заранее; теперь оставалось лишь действовать по инструкции: оповестить крестьян, когда им быть за стенами, поднять армейские подразделения по тревоге, усилить патрули.

На этом Дядюшка считал совещание исчерпанным. Серый мастер испарился, едва получив росчерк на своём договоре. Магиня вежливо попрощалась и удалилась. Бард и следопыт, допивая последний кувшин, наконец вывалились за дверь, оставив в кабинете тяжёлую, пьяную тишину.

Греол Арлезайский остался один.

Он откинулся на спинку стула, и вдруг вся его массивная фигура, ещё минуту назад бывшая воплощением уверенности, обвисла, сломленная невидимой тяжестью. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. «Двадцать человек. Пятьдесят наёмников, которым нельзя доверять. И они. Горстка блестящих, непредсказуемых одиночек с собственными планами. Против двух с половиной сотен».

Он подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору. Ночь за стеклом была тёмной и беззвёздной. Где-то там, в этой тьме, они уже готовились. Разбивали лагерь, точили клинки, готовили свои ритуалы. Он почти физически чувствовал их присутствие — сгущающуюся угрозу, что давила на виски.

«А что, если Вирр прав? Что, если это только отвлекающий удар? - Мысль была похожа на тонкий ледяной осколок в груди. - Что, если настоящая армия уже обходит нас, чтобы ударить в спину? Или того хуже — идёт на беззащитные деревни в его владениях?»

Он сжал рукоять кинжала на поясе. Холод металла был единственным, что казалось реальным. «Инквизиторы... Дара сказала «может». Не «придут», а «может»». Надежда оказалась хрупкой соломинкой. Он не мог строить оборону на «может».

Внизу, во дворе, слышались приглушённые голоса, лязг оружия, ржание лошадей. Его люди. Те, кто доверил ему свои жизни. Солдаты, у многих из которых в окрестных деревнях остались семьи. И он должен был вести их на убой. Ради чего? Ради клочка земли с каменными стенами?

Греол с силой упёрся лбом в холодное стекло. Перед ним стоял самый страшный выбор командира — когда все варианты ведут к гибели, и нужно выбрать ту, что чуть менее губительна. Сдать замок без боя? Предать доверие сюзерена? Или стоять до конца, зная, что обрекает на смерть каждого, кто остался с ним в этих стенах?

Где-то в городе плакал ребёнок. Звук, тонкий и беспомощный, донёсся сквозь ночную тишину. И лорд Греол «Дядюшка» Арлезайский зажмурился, впервые за долгие годы чувствуя на своих щеках невыносимый, солёный жар беспомощных слёз.

В тени у окна, за пределами света факелов, стоял человек в рубище. Он слышал каждое слово совещания. И знал: его час ещё не настал. Но близок.

Последние лучи солнца еще золотили шпили башен Дефенгора, когда над городом зазвучал колокол. Не размеренный благовест, а судорожный, разорванный стон меди, выкрикивающий одинокое, паническое слово: «Тревога!».

И тут же воздух зазвенел от заклинания противника.

Не звук — а стальной коготь, вцепившийся в мозг. Высокий гул, заставляющий вибрировать зубы и кости. На стенах люди закачались, будто земля ушла из-под ног. Первыми рухнули юнцы из наемников, зажимая руками уши. Бывалые бойцы, бледные как смерть, шатались, опираясь на древки копий.

— Когда они успели собрать ритуал?! — выдохнула Дара, влетая в командную башню. — Щит, сейчас же!

Пятерка магов, застигнутых врасплох, выдохнула как один защитную формулу, сжимая покрепче свои посохи, испещрённые знаками и символами. Символы вспыхнули разными цветами, перебирая комбинации и складываясь в правильные последовательности. Воздух сгустился, став плотным, как бронестекло. Они опоздали. Всего на долю секунды — но из-за этого десятки защитников на стенах уже корчились в конвульсиях.

Звон прекратился так же внезапно, как и начался.

В оглушившей тишине были слышны лишь стоны и приглушенные крики. И тут же, будто дождавшись этого момента, на них обрушилась вторая волна.

— Перестраивайся! Лед! — крикнула Дара, чувствуя, как снаружи накатывается волна лютого холода.

Маги уже не полагались только на посохи — резные обсидиановые навершия и так раскалились до опасного предела, вбирая в себя чудовищную отдачу. Пальцы привычно схватили таблички из ароматного сандала и дощечки черного дуба. Мелки из толченого алмаза и киновари заскользили по дереву, выписывая защитные символы. Знаки разгорались неспешно, достигая предела яркости, а затем дощечки с тихим щелчком рассыпались в пепел, приняв на себя удар реальности.

Невидимый щит над стеной покрылся инеем, с него градом посыпались сосульки. Едва справились с ледяным натиском — пространство снова исказилось. Оглушительный рев, вышибающий мысли. И сразу за ним — град камней, призванных из ниоткуда. Щит, ослабленный предыдущими атаками, дрогнул. Часть булыжников, размером с кулак, прорвалась за линию стен, с грохотом разбивая мостовую и кровли домов. Повезло — под ними никого не было.

— Они бьют по очереди! Лейтен, за шум! Фенрир, за тепло! Лия — за камни! Тиль, Зима – рисуйте, мы слишком быстро расходуем буферы! — Дара, уловив схему, разорвала единый щит на сегменты, распределив ответственность. Ее взгляд метнулся к темнеющему полю, где в лагере противника мелькали багровые вспышки. — С такой скоростью и силой… они жгут свои собственные "линзы". Не просто магические дощечки, а настоящие живые щиты. Эти ублюдки используют людей! Кровожадные черви!

Она замолчала, понимая, что только что признала перед своей командой то, чего боялась больше всего — против них не просто сильные маги, а те, кто отринули мораль и человечность.

Следующая шумовая волна и волна жары, заставляющая металл доспехов обжигать кожу, разбились о точечные барьеры, даже не долетев до камня. Но цена была высока: еще одна пачка драгоценных табличек обратилась в пыль.

Воздух над зубчатыми стенами Дефенгора все еще дрожал, пахнул озоном, опаленной сталью и сладковатым дымком сожженного сандала. Люди на стенах, оглушенные, с окровавленными ушами, пытались вернуться к своим постам. А в башне маги, экономя оставшиеся ресурсы, с тревогой смотрели на свой истощающийся арсенал. Они сражались искусством и подготовкой против грубой силы, купленной ценой чужих жизней.

— Держите строй! Ничего страшного, просто фейерверк в нашу честь! — Слова барда Лютика, ровные и уверенные прокатились по бастионам. Но даже его харизма не могла полностью скрыть горький привкус страха.

И пока защитники приходили в себя, враг действовал.

Они упустили важный момент.

С высоты стен открывалось жутковатое зрелище. Всего в трехстах шагах, за пределами досягаемости лучников, кипела работа. Как муравьи, копошились люди, разбивая лагерь с пугающей скоростью. Три десятка всадников с факелами метались по флангам. А позади, инженеры уже забивали последние клинья в две малые требушки. Стук их молотков отдавался в сердцах защитников мерным, зловещим.

В это же время лучников противника, которых никто не заметил, выдвинули вперед.

— Воздух! Щи... — начал кричать Венгер, но его голос утонул в свистящем граде.

Первый залп был слаженным и убийственным. Десятки стрел впились в растерянных защитников. Большинство отскочили от доспехов, но нашлись и те, что с тихим чавком входили в тело, находя стык между латами.

— Ответный залп! Без команды! — завопил Венгер.

Защитники открыли беспорядочную стрельбу. Но противник ждал этого. Строй их лучников прикрыли латники, вскинувшие сплошную стену щитов. Стрелы защитников отскакивали от нее, словно горох.

И тут случилось неожиданное.

Одна из стрел, выпущенная с высоты стен, была тяжелее других. Вместо наконечника у нее была закреплена склянка. Она описала дугу и разбилась у ног первого ряда латников. Жидкость брызнула во все стороны и мгновенно вспыхнула ослепительно-белым пламенем.

— Алхимический огонь! — кто-то крикнул за стенами.

Пламя прилипло к сапогам и поножам, его нельзя было сбить. Строй дрогнул. Люди в панике отскакивали, бросали щиты, пытаясь сбить пламя, которое пожирало кожу и металл. Цепная реакция паники побежала по рядам атакующих.

Вражеский рог протрубил отход. Быстро, четко. Но это не было паническим бегством.

Атакующие лучники и латники начали не отступление, а перегруппировку. Они пятились назад, не поворачиваясь спиной к стенам, сохраняя строй и прикрываясь щитами. Соседи подбирали раненых товарищей и оттаскивали к лекарям.

На стенах воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском догорающих щитов и тяжелым дыханием защитников. Они отбились. На этот раз.

Но все они понимали: это была лишь первая разведка. Проверка на прочность. Первая психологическая победа осталась за нападавшими.

– Лемм, как твои разведчики могли такое пропустить? – Взревел Дядюшка, глядя на работу за стенами.

– У них очень сильные маги и подготовка, – доложил следопыт Лэмм. Его лицо, иссеченное морщинами и шрамами, было мрачнее тучи. – Словно из-под земли выросли. Или... Он многозначительно посмотрел на темнеющее небо.

– Мои люди не успели. Мы просчитались. Они действуют на опережение. – мрачно заключил Гранд-мастер Вирр. Его темный, неброский плащ сливался с тенями. Он смотрел не на лагерь, а вглубь города, на узкие улочки, погружавшиеся во тьму.

Лорд Греол «Дядюшка» Арлезайский, опираясь руками о каменный парапет, тяжело вздохнул. Его тучная фигура, обычно излучающая добродушие, сейчас казалась каменным изваянием.

– Ладно. Просчитались. – Он повернулся к своей опоре – Виконту Венгеру, молодому, но толковому тактику, и «Кулаку», чье лицо выражало одно желание – ринуться в бой. – Венгер, расставляй лучников экономно. Пусть бьют только по верным целям. «Кулак», твои головорезы... прости, наемники, – поправился он, – дерутся за деньги. Напомни им, что мертвым золото не нужно. Раздели их на группы по пять охломонов, придай к каждой по двое моих солдат. Пусть держат участки.

В этот момент с центральной башни, где закрепилась Мастер-Маг Дара, в сторону осадных орудий взмыли не сгустки чистой энергии, а две огненные сферы, оставляющие за собой шлейфы раскаленного воздуха.

Это была не импульсивная атака, а выверенный удар. Каждую сферу окружал сложный, мерцающий геометрический узор, спроецированный с ритуальных дисков, которые держали два мага из ее команды. Диски трещали по швам, медленно обугливаясь, принимая на себя чудовищную обратную отдачу от реальности.

Ответ из вражеского стана пришел мгновенно. Им навстречу вырвались не «кинжалы льда», а вихри инея, сконцентрированные вокруг темных, пульсирующих ядер — похоже, кусков обработанного обсидиана. Они не просто летели, а вытесняли тепло вокруг себя, заставляя влагу в воздухе кристаллизоваться в ледяные иглы.

Стихии столкнулись в середине поля не с грохотом, а с оглушительным шипящим вздохом. Воздух вздыбился, породив ураган из пара и ледяной крупы. Ни одна из сторон не пострадала физически, но защитники увидели, как двое магов Дары отшатнулись от окон, с трудом переводя дыхание, а их диски рассыпались в прах.

Этот яркий, но безрезультатный обмен стал последним визуальным проявлением магии, понятным для простых солдат.

Настоящая дуэль ушла вглубь.

Она переместилась в сферу, невидимую смертным: в борьбу за контроль над потоками М-энергии, в попытки найти слабые места в чужих ритуальных схемах, в титаническую работу по стабилизации собственных заклинаний, пока враг пытается их разорвать изнутри. Теперь это была битва концентрации, знаний и запасов, битва, где каждый проваленный щит или сорванный ритуал оплачивался чьей-то жизнью — либо жертвы за стенами, либо самого мага.

– Теперь мы знаем, что они используют не просто магию крови, а совершают жертвоприношения. – Голос Дары был низким и острым, как отточенный кинжал. Он не гремел, а впивался в сознание, и от него по коже помощников бежали мурашки. – Необходимо связать их «по рукам и ногам», чтобы не хватило сил на очередной кровавый ритуал. Иначе нас всех умоют кровью. Нашей.

Она обвела взглядом пятерку, и в ее глазах горела не ярость, а холодная, отчаянная решимость.

– Лейтен, Фенрир. Ваш дар – защита. Стройте щиты при малейшей дрожи в полях. Не ждите команды. Час осторожности миновал.

Оба мага молча кивнули, их лица были напряжены. Они понимали – теперь любая их ошибка будет стоить жизней.

– Зима.

Молодая магиня вздрогнула.

– Для тебя – задача с фантазией. Твоя стихия – жизнь. Призови животных леса и неба. Всё, что сможешь. Пусть атакуют шатёр Кровавых Колдунов. Непрерывно. Пусть клюют, царапают, нарушают концентрацию – сделай их существование невыносимым. Твоя война – война шимпанзе. У Зимы в глазах, вместо ужаса, вспыхнул огонь. Это была работа чистой магией, пусть и изматывающая, но не требующая переступать через себя. Кивок был твердым и быстрым.

Взгляд Дары, тяжелый и неумолимый, скользнул к Лии и Тилю. – Вы двое – со мной на стены. Ваша задача – атака.

Дара развернулась и вышла из башни, ее платье взметнулось от резкого движения. Лия и Тиль, связанные годами совместных работ и безоговорочным доверием, молча последовали за своим лидером в гущу ночного хаоса.

На узкой лестнице, почти скрытой тенями, Дара остановилась, повернувшись к ним. Ее лицо, освещенное снизу отблесками далеких пожаров, казалось высеченным из камня. – На стенах для вас обустроят походную мастерскую. Без лишних глаз. Понятно?

– Нам не впервой работать под свист стрел, – хмыкнул Тиль, но в его голосе не было прежней уверенности, лишь нервное напряжение.

– Я договорюсь, чтобы к вам направляли раненых, – голос Дары стал тише, но от этого лишь страшнее. – Из тех, кому наша принципиальность не залатает раны. Используйте их кровь.

Воздух застыл. В глазах Лии и Тиля вспыхнул не протест, а настоящий ужас. Использовать кровь соратников? Это был не просто путь в бездну, а прыжок в ту самую пропасть, на краю которой они клялись стоять насмерть.

– Не спорить! – Ее слова прозвучали как щелчок бича, отсекая любые возражения. Пальцы впились в каменный парапет так, что, казалось, вот-вот раскрошат его. – Сейчас мы не имеем права на брезгливость. Противник слишком силён. И да... – Она сделала паузу, давая этим словам просочиться в самое нутро. – Я знаю.

Она смотрела на них так, словно видела каждую тайную гримуарную пометку, каждый украдкой проведенный ритуал.

– Я знаю, что вы тайно практиковали формулы крови, несмотря на все табу Ордена. Вы здесь, со мной, потому что ваш ум ищет пути к цели, а не слепо молится на догмы. Так найдите же их сейчас!

Ее слова повисли в оглушительной тишине, горькие и неоспоримые. Лия, побелевшая как полотно, судорожно сглотнула и кивнула. Тиль уставился в залитую тенями мостовую, не в силах поднять взгляд. Неясно, что пугало их больше: сам приказ или леденящее душу осознание, что Дара всегда знала. И одно неверное слово, один донос — и не только их жизни, но и судьбы их семей окажутся в руках инквизиции.

– И теперь мы все трое будем одинаково повязаны кровью, – тихо, почти нежно, завершила разговор магиня. – И потому будем доверять друг другу ещё больше.

В этих словах не было утешения. Была холодная сталь факта. Они больше не учитель и ученики, связанные общей целью. Они — сообщники, скованные одной цепью, которую сплели из собственных тайн и страха. Общая вина стала самым прочным из возможных союзов.

Дара выпрямилась, ее фигура вновь стала воплощением непоколебимой воли. Приказ был отдан. Та самая тонкая, но прочная нить, что отделяла их от врага, только что лопнула. И они все это поняли. Цена выживания Дефенгора оказалась куда страшнее, чем простая смерть в бою.

За стеной, над лагерем врага прокатился рёв труб. И начался ад.

Требушеты были собраны и первые снаряды взмыли в воздух, озаряя округу огненными шлейфами.

– Пожарные команды, по местам! Не паниковать! – рявкнул «Кулак», его хриплый бас перекрыл гам.

Но передышки не было. Как только защитники привыкли к обстрелу, вперед выдвинулись пехотинцы. Они, прикрываясь большими щитами тянули осадную башню и катили таран.

– Лучники! Башню сжечь! – скомандовал Виконт Венгер, его голос был хриплым от напряжения.

Стрелы засвистели, находя свои цели. Кто-то внизу вскрикнул, и осадная башня на мгновение замерла, но тут же снова поползла вперед, подталкиваемая новыми бойцами, занявшими место павших.

– Смола! Готовьте смолу! – проревел «Кулак», появляясь на стене у ворот с группой горожан, тащивших большой чан с дымящейся черной жижей.

Лорд Греол «Дядюшка» стоял неподвижно, впиваясь взглядом в ползущую к стенам громадину. Воздух звенел от напряжения — не магического, а человеческого. Маги свели друг друга в патовой дуэли, и теперь судьба Дефенгора решалась сталью, деревом и простой смекалкой.

– Венгер, инженеры? – бросил он, не отводя взгляда от осадной башни. До нее оставалось меньше тридцати шагов.

– Настраивают Требушет на навесную, чтобы бить по их резервам за воротами, – доложил виконт. – Без магического прицела – долгая работа.

– Пусть торопятся, – сквозь зубы процедил Греол. – Каждая секунда на счету.

Башня была уже так близко, что в ее темных бойницах ясно виднелись лица — ожесточенные, потные, с горящими глазами.

– Пли! – проревел «Кулак».

Десятки горящих стрел взмыли со стен, впиваясь в деревянный фасад. Но огонь лишь шипел и гас на толстой сырой коже, натянутой на башню, окутывая ее едким черным дымом, но не поджигая.

В этот момент из строя наемников вырвался молодой солдат с перекошенным от страха лицом.

– Держитесь! — крикнул он, срывая с пояса компактную метательную трубу и вкладывая в её седло стеклянный шар с мутной жидкостью. – Алхимический огонь! Свинцовая «слеза»!

Короткий, хлопающий звук — и граната, описав резкую дугу, со звоном разбилась о мокрую кожу, чуть левее центра.

Мир взорвался. Не красным, а ослепительным бело-зеленым пламенем, которое не гасло, а липло, растекалось и пожирало все на своем пути. Дерево под кожей захрустело, вспыхивая факелом. Через мгновение вся передняя часть башни была объята адским, неукротимым пожаром.

Из-за стены донеслись уже не боевые кличи, а панические вопли. Вражеский рог протрубил отбой. Нападавшие, прикрываясь щитами от брызг адского пламени, начали организованное, но поспешное отступление, пытаясь оттащить пылающие руины.

На стене на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском горящего дерева. Они отбили первую попытку штурма. Ценой огня и смекалки.

Дара бодро шагала к стенам, в уме перебирая варианты разговора с Греолом. «Предложить помощь с ранеными? Собирать кровь втихаря? Старый воин многое повидал, но как убедить его стать соучастником? Как сделать так, чтобы никто и никогда...»

– Дара!

Окрик прозвучал неожиданно, и от столь знакомого голоса по всему телу пробежали мурашки. Она обернулась и увидела крестоносца, чей тяжелый взгляд был устремлен на нее. Шлем скрывал лицо, и она недоумевала ровно до той секунды, пока он не снял его.

– Прав! – ее лицо озарила улыбка, в которой мгновенно растворилась вся суровая решимость. Она бросилась к нему, и их объятие было таким же крепким, как и долгожданный поцелуй, в котором смешались страх, тоска и облегчение.

Для окружающих это было странное зрелище: железная леди ордена магов за секунду превратилась в нежную женщину в объятиях воина.

– Почему на тебе символика крестоносца? – спросила она, наконец оторвавшись, но не выпуская его из объятий. – Где же сияющий паладин?

– Паладина больше нет, – его голос стал тише и суровее. – Я всё расскажу, но позже. После осады.

– Осада... – её лицо вновь стало серьезным, в глазах вспыхнул прежний огонь, но теперь в нем горела и личная тревога за него. – Да, это важно. И мне сейчас же нужна твоя помощь в деле, о котором никто не должен узнать. Ни единая душа. Иначе самым лучшим выходом для нас всех будет костёр…

Стрельба прекратилась. Наступила неестественная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском горящего дерева и стонами раненых.

Лорд Греол тяжело опустился на лавку, вытирая пот со лба.

– Час передышки, не больше, – хрипло сказал он. – Они будут тушить. Потом придут снова.

Он оказался прав.

Ровно через полтора часа, когда защитники едва успели перевязать раны и сменить лучников на стенах, вражеские рога снова протрубили атаку. Башня, обугленная и дымящаяся, но все еще целая в своей основе, снова поползла к стене, ведомая свежим подразделением. А с неба, с воем, снова посыпались огненные ядра, одно из которых обрушило участок бойниц на восточной стене.

И так продолжалось всю ночь. Цикл за циклом. Накат – яростный штурм, лестницы, таран, град стрел. Отступление – когда защитники ценой невероятных усилий и хитрости поджигали осадные машины или заливали штурмующих кипятком. Передышка – слишком короткая, чтобы отдохнуть, но достаточно долгая, чтобы понять, как ты устал. И снова накат.

К утру стены были залиты кровью и сажей, люди спали на ходу, стоя у бойниц. Но Дефенгор держался. Он держался, потому что его защитники сражались не магией, а упрямством, потом и кровью, отвечая сталью на сталь, и огнем на огонь. И все они знали – это только начало.

Глава 7. Механика, внезапность и паника.

Книга захлопнулась с мягким хлопком. Дволк провёл пальцем по потёртому переплёту, чувствуя, как старые строки отозвались в груди холодной тяжестью.

— Музыка, — пробормотал он, глядя на Грома. — Они тоже думали, что создают красоту. А получили Пилигрима.

Он достал из дорожной сумки свою батарейку — первую, что смогла держать стабильный заряд.

— Надеюсь, мой свет будет другим.

Механик положил книгу обратно в сумку.

— Ну что, Гром, — сказал он, щёлкая поводьям. — Пора показать им, что такое настоящий прогресс.

Монотонный стук копыт усыплял бдительность и позволял мыслям течь свободно. В голове Дволка проносились чертежи и схемы, давно ждавшие своего воплощения, всплывали карты с отметками, где можно было бы поискать редкие материалы. Он мысленно перебирал список заказов от гильдий ремесленников, прикидывая, что и в какой срок он сможет выполнить. Поездка в Дефенгор, конечно, вносила коррективы и срывала сроки. Но соблазн — провести настоящие, а не учебные стрельбы — был слишком велик. Впереди его ждал не просто осаждённый город, но это будет его первый полигон.

И когда Гром, его обычно невозмутимый тяжеловоз, нервно зафыркал и завилял по дороге, Дволк дёрнулся от неожиданности. Если этот флегматик почуял угрозу — дело серьёзное.

Механик вскочил и буквально взлетел на крышу фургона, на ходу подхватывая свою новейшую «игрушку» — электрошокер. Однозарядное ружьё с пружинным механизмом выстреливало увесистый шар, начиненный конденсатором по типу лейденской банки. Помимо кинетического удара, противник получал мощный разряд, гарантированно выводящий из строя. А на случай затяжной перестрелки на крыше уже был приторочен в готовности его верный шнековый арбалет.

Из-за поворота, придерживаясь левой обочины, чтобы не попасть в пыльный шлейф фургона, показался всадник. Стройная, быстроногая лошадь цвета пыльной меди двигалась размашистой рысью. Сам всадник был облачён в простой, поношенный кожаный доспех без опознавательных знаков — ничто не выдавало в нём ни воина, ни знатного господина. Если бы не одно «но».

Рядом с лошадью, не отставая ни на шаг, легко, будто не касаясь земли, бежал огромный серый волк. Его грудная клетка работала мощными насосами, но дыхание оставалось ровным, а глаза скользили по дороге, лесу и фургону с холодной, оценивающей внимательностью.

Всадник поднял руку в приветственном жесте и слегка натянул поводья, сбавляя ход. Дволк, присмотревшись, выдохнул. Напряжение, сковавшее его плечи, спало не сразу, но всё же спало. Он опустил оружие и, прищурившись, достал из-под сиденья свою самодельную зрительную трубу. Две линзы в медной оправе приблизили лицо всадника: знакомые резкие черты, чуть насмешливый прищур, растрёпанные волосы. Дволк окончательно расслабился и махнул рукой в ответ.

Прежде чем лошади поравнялись, всадник сделал короткий, почти незаметный жест рукой, опущенной вдоль бедра. Волк мгновенно изменил траекторию, беззвучно метнулся с дороги и растворился в придорожных зарослях, будто его и не было. Видимо, хозяин не хотел, чтобы вид и запах хищника тревожил Грома. Мерин лишь насторожил уши, но продолжал тянуть фургон, доверяя Дволку.

— Дволк, дружище! Давно не пересекались! — голос всадника был хрипловатым от дорожной пыли, но в нём звучало искреннее дружелюбие.

— И тебе привет, алхимик, — отозвался Дволк, убирая трубу. — У тебя новый соратник? Я про того, что сейчас бежит за деревьями, высматривая, кого бы сожрать.

— Это Венатор, — сказал Вен, поравнявшись с фургоном и замедляя свою лошадь до шага. — Так… судя по всему, мы с тобой движемся в одном направлении.

Его улыбка была спокойной и располагающей, но Дволк заметил лёгкую усталость в уголках глаз и дорожную грязь на сапогах. Только сейчас механик осознал, как крепко он всё ещё сжимал рукоять «громовержца». Он разжал пальцы, чувствуя, как они затекли. Напряжение последних дней сказывалось сильнее, чем он думал. Даже появление старого знакомого сначала вызвало лишь готовность к бою.

— Надеюсь, что мы не только в одном направлении движемся, но и окажемся на одной стороне баррикады, если она, не дай бог, возникнет, — сказал Дволк, окидывая взглядом алхимика и лес, где скрылся волк. — Знатный волчара, кстати. Я таких никогда не видел. Из Бигорских зверинцев?

— Бигорский, — коротко подтвердил Вен. — Да и у тебя конь не прост, не чета моей замученной кляче. Помнится, раньше тебе с лошадьми не везло — менялись часто.

— Ой, не напоминай, — Дволк ухмыльнулся, с теплотой глядя на мощные бока Грома. — Это было давно. А этот — просто чудо! Купил у одного умельца из северных кланов. Выносливый, как скала, и умный. Раз уж ты алхимик, — Дволк внезапно оживился, его лицо приняло озабоченное выражение человека, поймавшего давно мучившую его мысль, — то расскажи мне начистоту: что за ерунда творится с местной кислотой? Я тут эксперименты ставлю, а она ведёт себя… капризно. То концентрация скачет, то примеси какие-то левые. Неужели в Ауриде нет возможности приготовить чистый, стабильный продукт? Или все местные умельцы только на трёхколбовую перегонку способны?

Его тон сменился с настороженного на профессионально-озадаченный, будто встреча со старым другом на дороге была самым подходящим моментом, чтобы обсудить химические нюансы.

— Кислотой? – Вен аж поперхнулся от неожиданности — Пожуй лимончик. Если с севера привезут, так от одного только запаха передёргивает, что даже лизнуть страшно.

— Да ты Петросян! — фальшиво огрызнулся механик, но по его лицу пробежала тень искреннего раздражения. — Шутки шутками, а мне для дела нужна чистая, как слеза младенца, серная кислота. А в здешних лавках — только мутная байда.

— Так тут самородная сера – уникальный объект, если он есть, то его сразу нет. — Вен развел руками, будто объясняя прописную истину. — Её можно найти лишь на вулканических островах в южном океане, а в остальных местах сера с примесями. Очистка дорогая и бессмысленная. Алхимики и аптекари не используют её.

Взгляд Дволка стал пристальным, почти физически ощутимым.

— А ты сможешь её приготовить? Чистую.

Вен медленно улыбнулся, в его глазах вспыхнул вызов.

— Хочешь бросить мне вызов, механик?

— Проси любые деньги, — без колебаний парировал Дволк.

— Дволк, я — человек состоятельный. Но просьбу твою я услышал. Как доберемся до приличной лаборатории, натитрую тебе склянку-другую. Но интереса ради — зачем она тебе?

— Вот зачем! — Механик натянул поводья, останавливая Грома. Ловким движением Дволк извлек из седельной сумки стеклянную емкость, укутанную в промасленную ткань. Из горлышка торчали медных стержня, призывно блестевшие на утреннем солнце. — Возьми…сь.

Вен отшатнулся с комическим ужасом, подняв руки в защитном жесте.

— Не-е-ет, чёт не хочется. Я занятные истории про Лейденские банки в детстве читал. Показывай кому-нибудь еще. Так ты сделал конденсатор?

— Конденсатор? — Дволк фыркнул, и его лицо озарилось гордостью изобретателя. — Это, друг мой, нечто лучшее. Я создал батарейку. Постоянный источник тока! Вот только грязная кислота не дает собирать долгоиграющие механизмы.

Вен наклонился вперед, его взгляд из насмешливого стал заинтересованным. Он медленно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от хищника.

— Ну что ж, Кулибин, я смогу тебя удивить.

Требушет с глухим хрустом отпустил свою ношу — массивный валун. Расчёт по команде бросился останавливать раскачавшийся маятник. Камень, чёрным силуэтом на мгновение заслонив рассветное солнце, описал дугу, перелетел через стену и обрушился на башню, осыпав всё вокруг каменными брызгами. Башня на этот раз устояла. Но все понимали — её мощь на исходе.

Город был в осаде. На стенах стало по-настоящему страшно. Командиры орали на солдат скорее по привычке; после первого жестокого ночного удара их пыл сменился леденящей душу трезвостью. Стрелы не долетали до осадных орудий, а покинуть стены казалось верным самоубийством — враг ждал вылазки, выстроившись в идеальный смертоносный порядок. Легкая кавалерия противника кружила вдали, словно стервятники, высматривая и безжалостно перехватывая любых гонцов.

Осаждающие не торопились. Это была не эпическая битва титанов, но отчаяние от этого лишь сгущалось, становясь гуще и горше. По флангам от двух требушетов стояла пехота. Лучников, которых было чуть больше семи десятков, сгруппировали в единый кулак — так, рассудило командование, их удар будет сокрушительнее. Сам полководец в окружении личной гвардии расположился на наскоро сколоченном помосте, с высоты взирая на поле боя. Ещё дальше, у самой кромки леса, белел шатёр магов.

Колдуны вели свою, невидимую для простых смертных войну, сталкиваясь с защитниками города. Беспокоить их никто не смел — покой шатра охранялся ревностнее, чем жизнь самого военачальника.

— Ещё залп! — скомандовал полководец нападающей армии, и его приказ прозвучал почти ритуально, не неся реального смысла, потому как требушеты медленно останавливались, взводились и стреляли вновь без задержек.

— Товьсь! — отозвался офицер «артиллеристов».

Это были его последние слова. В следующее мгновение его втоптали в землю - из леса, без рыка, без предупреждения, вынеслись медведи. Два зверя, игнорируя всё на своём пути, рванули к шатру магов. Третий обрушился на солдат у требушетов, сея хаос в самом сердце выверенного боевого порядка.

Медведей прозевали все. Вломившиеся в шатёр звери принялись крушить всё вокруг с тихой, методичной яростью.

Колдунья Зима, Магистр Белой Башни, заслужила свой посох не силой, а вдохновенным трудом и безграничной любовью к живому миру. Птички и мелкая живность были хороши для разведки, но для настоящего удара она призвала своих любимых медведей — мощных, яростных зверей, способных в одиночку переломить ход схватки. Девушка дрожала от напряжения, а дощечки из бигорского дуба одна за другой хрустели и рассыпались в прах, пропуская через себя потоки её воли и принимая на себя ответные удары возмущённой реальности.

Пряный, медный вкус наполнил её рот. Зима провела языком по губам и поняла — это не её кровь. Это был эфирный отголосок ран, что получали её звери. Через хрупкие нити магии она чувствовала, как в бок одного из медведей впивается копье — резкая, жгучая вспышка, — и её собственное тело непроизвольно дёргалось. Она вела их в бой, вела на верную смерть. И с каждым таким эхом чужой агонии её собственная душа покрывалась новыми шрамами. Слёзы текли по щекам, хотелось выть, кричать, рыдать, но за спиной хрупкой девушки был город – люди, дети, её соратники и войны, что сейчас стояли на стенах, глядя в лицо смерти. И сейчас цена спасения всех измерялась не в золоте, а в боли её верных зверей.

— Что там происходит? — Дволк насторожился, услышав отдалённый рёв и взрыв суматохи.

— Даже не представляю, — покачал головой Вен. — Но раз у них нет фуражиров и тылы не прикрыты, значит, они либо слишком самонадеянны, либо их и впрямь мало. В любом случае, это наш шанс устроить им пару сюрпризов.

Взмокшие от напряжения, они катили по склону тяжелую телегу, на которой красовались два механических «дикобраза» — еще не обкатанные в бою творения Дволка. Через частую изгородь кустов уже виднелись ровные шеренги вражеских лучников, готовившихся к очередному залпу по стенам.

— Последний инструктаж, пока они отвлечены, — прошептал Дволк, смахивая пот со лба. — Запускаем «игрушки». Они выходят на позицию и делают по три залпа. К тому времени нам уже надо быть за тридевять земель, потому что вдвоём мы — не армия, а у меня, — он выразительно постучал пальцем по протертой коже своей куртки, — жуткая аллергия на стрелы. Особенно выпущенные с двадцати шагов.

— А я тем временем заброшу в их строй вот это, — Вен разложил на земле шесть стеклянных склянок и достал простую, но надежную пращу. — Главное — накрыть как можно большую площадь.

— Деревня! — фыркнул Дволк, смотря на пращу с видом заправского оружейника. — Надо было раньше сказать! Я бы тебе ручную катапульту на пружинном механизме дал. Стреляет дальше, точнее и перезаряжается втрое быстрее.

Вен лишь усмехнулся в ответ, поглаживая склянку с мутной жидкостью.

— Иногда простота — лучшая броня, друг мой. Но на твою катапульту я с удовольствием посмотрю... после боя.

Их спор прервал взрыв суматохи в лагере противника. Все внимание нападающих переключилось на медведей. Пехота, оказавшаяся ближе всех, ощетинилась пиками и бросилась на зверей. Сильнее всех пострадали инженеры — из двадцати человек лишь трое успели отскочить, остальные были смяты и искалечены дикими зверями. Маги сориентировались быстрее, но все их начатые ритуалы рухнули, и они сами оказались под шквалом ответных заклинаний со стен. В этой неразберихе никто не заметил двух низких металлических созданий, бесшумно выкатившихся из-под сени леса.

«Дикобразы», ловко маневрируя, приблизились к строю лучников на десяток шагов, развернулись и дали первый залп. Крики боли, больше похожие на предсмертные хрипы, пронзили воздух. Дротики, вонзаясь в тела, раскрывались, нанося чудовищные рваные раны. Первые шеренги лучников рухнули, как подкошенные.

Механизмы щелкнули во второй раз, поражая новые цели. На этот раз лучники успели среагировать. Раздалась скомандованная кем-то отчаянная команда, и в стальные корпуса «дикобразов» ударил десяток стрел. Но с легким, звенящим стуком они отскакивали от брони, не причиняя вреда.

Третий залп оказался не менее эффективным, а следом над грудами тел и паникующими солдатами лопнули первые склянки, окутав землю едким, удушающим туманом.

— Что в этих склянках? — на бегу выдохнул Дволк, уже разворачиваясь к отступлению.

— Две — «Последнее прощание», четыре — «Туман молчания» для усиления! — отозвался Вен, на ходу закидывая пращу за спину. — Бежим быстрее, иначе нам тут же устроят похороны!

Они неслись опрометью, прыгая через корни, заходя с тыла, к шатру магов, чтобы успеть нанести ещё один удар до отступления.

Командиры противника уже оценили угрозу в своём тылу. Пехота, расправившись с медведями, разворачивалась к лесу. Конница выдвигалась, чтобы контролировать опушку. Хаос начинал упорядочиваться.

И в этот момент из алхимического тумана полетели стрелы. В упор. По всем подряд. Несколько просвистели над головой полководца, заставив его пригнуться. С такой дистанции стрелы легко прошивали доспехи. Лошади падали, ржали, вставали на дыбы. Туман постепенно снесло ветром, открыв ужасающую картину: окровавленные лучники с торчащими из тел дротиками стояли и с нечеловеческой скоростью разряжали колчаны во всех, кто был рядом. Их окровавленные тела получили вторую жизнь и одно-единственное желание — убивать.

— Некросы!!! — пронеслось над лагерем, сея суеверный ужас.

Но годами натренированный инстинкт и яростное желание выжить сработали быстрее паники. Старые сержанты, хрипя, принялись орать команды, и пехота, отбросив минутное оцепенение, сомкнула щиты, создав неровную, но непрерывную стену. А из-за их спин в окровавленных лучников, не чувствующих ни боли, ни страха, полетели тяжеловесные пилумы — не для пробивания доспехов, а чтобы сбить с ног, пригвоздить к земле эту неумолимо стреляющую плоть. Это была уже не битва, а методичное забивание скота.

Ворота города распахнулись. Прав первым воспользовался неразберихой. Остальные наёмники поддержали его, вскакивая в сёдла. Это не был идеальный кавалерийский строй, но это была сокрушительная сила. Крестоносец вдохнул, на мгновение закрыл глаза. Короткая, отточенная молитва сорвалась с его губ — не просьба, а приказ. И Свет ответил. Солнце, пойманное в полированную гладь его щита, не просто отразилось — оно взорвалось ослепительной вспышкой. Из этого сияния, словно из горнила, родились десяток сияющих призраков — безупречных двойников, устремившихся вперёд в идеальном строю.

Солнечные фантомы были пустышкой. Они не могли нанести рану и не могли принять удар, но были идеальны. Каждый блик на их призрачных латах, каждый развевающийся плащ, каждый блеск несуществующего клинка — всё было выверено и реалистично до безупречности. Они пожирали всё внимание противника, заставляя его бить по воздуху, ломать строй и подставлять бока под удар настоящей, закалённой в боях стали, что неслась за этой ослепительной иллюзией.

Полководец осаждающих растерялся. Такого — одновременных атак зверей, диверсантов и лихой вылазки — он не ожидал. Приказы посыпались, злые и отчаянные. Пехота сомкнула щиты, пытаясь отгородиться от оживших лучников. Конница ринулась на перехват, но лёгкие всадники не могли ничего противопоставить закованным в сталь наёмникам.

Вражеская лёгкая конница, поддавшись панике, ринулась навстречу, атакуя фантомов с фланга – это единственная ситуация, когда лёгкая кавалерия могла опрокинуть тяжёлых латников и роковая ошибка. Всадники врезались в сияющий, а заточенные копья пронзали лишь пустоту. Фантомы не останавливались, не замечая ударов — они просто протекали сквозь живых воинов и их коней, оставляя за собой лишь леденящий холод в костях и всепоглощающий, животный ужас.

И в тот миг, когда смятение достигло пика, а вражеский строй дрогнул, настоящие наёмники обрушились на них в открывшийся фланг. Противник даже не увидел, не осознал, что произошло. Сокрушительный удар тяжёлых рыцарей в упор, по смешанным и дезориентированным рядам, не оставил лёгкой коннице ни единого шанса. Это была не битва — это было избиение.

И тогда вмешался он.

Всё вокруг замедлилось. Один из магов, худой человек в ослепительно-белых одеждах, будто сотканных из самого света, оторвался от дуэли со стенами Дефенгора, вышел из шатра и огляделся. Его русые волосы лежали идеально неподвижно, словно ветер боялся к ним прикоснуться. Но в зелёных, как прозрачные изумруды, глазах застыло сначала холодное недоумение при виде оживших мертвецов, а затем — ледяная, безжалостная решимость. Он был силён, но никогда не встречался в бою с порождениями некромантии – не смог оценить множества тонкостей, зато принял решение использовать сильнейшее из придуманных средств.

Посох мага с золотистым шаром взметнулся вверх, и тонкий, почти невидимый луч ударил в самое сердце небес.

На мгновение воцарилась тишина.

А потом с небес на восставших лучников обрушился Свет.

Не луч, а целый столп ослепительной, выжигающей сетчатку лавы. Он вонзился в землю, и по полю боя, не оставляя теней, прокатилась волна чистейшей энергии, выжигающая всё «нечистое». Она не жгла плоть — она жгла саму душу, грехи, тьму в сердцах.

Вен, увидев зарождение луча, не побежал — он ринулся на землю, впиваясь пальцами в грязь, зарываясь под вывороченные корни старого дуба. Следом на него налетела тень, придавив всей своей тяжестью. Это был Венатор. Волк скулил, шерсть на его загривке вздыбилась, но он не двигался, прикрывая хозяина собой.

Дволка накрыло целиком. Защитные нашивки на его куртке, пропитанные алхимическими составами, не выдержали. Они не сгорели — они захрустели, как стекло, и поплыли, вплавляясь в кожу адской болью. В висках застучало, мир поплыл, в глазах потемнело, и он рухнул на колени. Ему повезло — он был грешником, но не был нежитью. Он выжил. Вся армия нападавших полегла, корчась в полубреду, вскрикивая от образов своих же прегрешений, выжженных на подкорку. Маг применил сильнейшее заклятье против некромантии, но у него был фатальный изъян: безгрешных людей не бывает.

Личная охрана полководца устояла — их артефакты вспыхнули аурой, погасив часть удара, но люди стояли на коленях, ослеплённые и подавленные.

— Мощно! — раздался спокойный, почти будничный голос за спиной мага. — Архимаг, наверное.

Колдун не успел обернуться. Он даже не успел сменить ошеломлённую гордость на ужас. Только белоснежные одежды вдруг алеем пропитались... и его голова, как детский мячик, беззвучно отлетела в сторону.

За ним стоял Прав. Его латы были целы, плащ не тронут. На него не осела ни пылинка. Паладина не тронула волна света, потому что в нём не было ничего, что могло бы гореть. Ни сомнений, ни гордыни, ни страха. Только непоколебимая вера, которую не берут ни магия, ни сталь.

Поле боя представляло собой сюрреалистичную и жуткую картину. Атакующая армия, словно скошенная, корчилась на земле, пытаясь прийти в себя после божественной истерики, в которую их вверг световой удар. В центре этого ада, не обращая внимания на окружающий хаос, кучка порванных лучников с остекленевшими взорами продолжала механически выпускать стрелы в лежащих телах, словно их собственной смерти не существовало. По краям — маги в трансе, зажатые магической мощью защитников города, и кучка телохранителей, выстроившаяся живым щитом перед своим полководцем.

Им противостояла горстка наёмников, вырвавшихся из города. Они, шатаясь, накачивали себя зельями, пытаясь вернуть силу в подкашивающиеся ноги. Лучники один за другим оседали на землю, их пальцы всё ещё пытались натянуть тетиву, прежде чем они окончательно замирали, превращаясь в безжизненную плоть.

Расклад сил был не в пользу нападающих: шестеро свежих телохранителей и сам полководец — могучий воин, с молотом в руках, который он крутил с убийственной, профессиональной легкостью. Правда, все, кроме Права, были «маленько не в себе», но держались на чистой силе воли и боевом азарте.

Исход противостояния решился не в честном бою, а точным ударом из темноты. Только что Полководец вращал молот, готовясь к бою, а через мгновенье пальцы предательски разжались, выпуская оружие. Он опустил голову, с немым, искренним непониманием разглядывая арбалетный болт, вынырнувший у него из груди, в роковом зазоре между стальными щитками доспеха.

На опушке леса, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны, стоял Дволк. Пелена плыла перед глазами, в висках отдавалась тупая боль от действия заклятья, но его руки, помнящие своё ремесло лучше, чем разум — методично, с сухим щелчком, взводили механизм и поворачивали шнек его арбалета. Оружие выплевывало тяжелые стальные болты, демонстрируя с близкой дистанции свою ужасающую мощь. Большинство пролетели мимо, задевая доспехи и щиты. Но тех болтов, что впивались в плоть — в руку, в бедро, в незащищённую плоть, — хватало, чтобы на мгновение вывести врага из строя, превратив его в легкую добычу для товарищей.

С последним сухим щелчком магазин опустел. Напряжение, державшее Дволка на ногах, разом иссякло. Он осел на землю, сползая по стволу вниз. Сознание, затуманенное болью и истощением, кричало лишь об одном: уползти. Уползти подальше от этого ада, пока тебя самого не прикончили как мишень.

Наёмники атаковали одновременно. Телохранители ждали атаки от них, но не ожидали появления убийц с тыла, откуда летели безжалостные болты.

Маги же, оставшиеся без защиты, оказались легкой добычей. Исход магической баталии решила простая, холодная сталь.

Победа. Внезапная, болезненная, но победа. Ворота города уже распахнуты настежь, и солдаты в строгом порядке проходили, рассматривая поверженных в врагов в поисках живых и раненых. Главные участники стояли у помоста, на котором прошла последняя битва и их не громкий разговор нарушил нарушался только взаимными окриками санитарных команд.

— Знакомьтесь, — первым нарушил тягостное молчание Вен. Он с трудом держался на ногах, его лицо было испачкано сажей и грязью, но в глазах горел азарт. Алхимик кивнул на сурового воина в плаще с нашитыми крестами и солнцем. — Это мой старый друг Прав. Крестоносец, если верить геральдике, а не моей подгулявшей памяти. А это, — он хлопнул Дволка по плечу и механик вздрогнул от боли в ослабленном магией теле, — наш новый союзник, механик Дволк. Должен сказать, твои «дикобразы» переломили ход боя. Я не просто удивлён — я восхищён!

Они стояли в тени полуразрушенного деревянного помоста, в воздухе висели запахи гари, крови и распоротой земли. Рядом догорали остатки вражеского шатра.

— Ну, что, за встречу! — Алхимик, стиснув пробку, откупорил походный жбанчик из тёмного дерева. Резкий, травянистый запах ударил в нос, перебивая смрад смерти. Он сделал короткий, жгучий глоток, с наслаждением выдохнул и протянул сосуд Дволку.

— За встречу! — эхом отозвался механик. Его руки дрожали от перенапряжения, но он залпом осушил добрую треть жбана, крякнул и вытер губы тыльной стороной руки, оставив грязную полосу на лице. — Ммм, крепко. Ядрёная штука. Где такое взял?

Сосуд перекочевал к Праву. Тот, не снимая стальных перчаток, принял его. Его движения были точными, экономичными, а взгляд, тяжёлый и неотрывный, будто наводящееся орудие, упёрся в Вена.

— Твоя работа с лучниками? — в голосе крестоносца висела невысказанная гиря осуждения.

— Очаровашки, правда? — Вен усмехнулся с гордостью учёного, наблюдающего за подтверждением гипотезы. — «Последнее прощание». Редчайшее зелье, оставалась всего пара склянок. Поднимает свежее тело минут на пять. А в комбинации с «Туманом молчания» — вдвое дольше. — Он потянулся за своим жбанчиком, но Прав на мгновение задержал сосуд, не отпуская взгляда.

— «Очищение Светом» пожирает нежить без остатка, — констатировал крестоносец. В его тоне не было упрёка, лишь холодная констатация нестыковки, как у следователя, нашедшего противоречие в показаниях.

— Нежить? — Вен фыркнул, наконец забирая свою драгоценную посуду. — С чего вы взяли? Там нет души. Никакой магии, никакой скверны. Только чистая физиология и биомеханика. Тела просто... заряжены энергией, как пружина в часах. Они поднимаются и делают то, что делали до этого — то, что осталось в памяти их мышц. Совершенно неконтролируемы. В них нет ни добра, ни зла. Просто... бездушная механика. «Очищение Светом» выжигает всё злое, негативное, но тут ему делать нечего. А вот живое воинство... — он мотнул головой в сторону корчащихся в отдалении фигур, — полегло как подкошенное, живые, но совершенно обессиленные. «Кто без греха» — это как раз про них.

Он снова отпил, глядя на догорающие обломки. Его слова повисли в дымном воздухе, остро обозначая пропасть между святой верой и кощунственной, но неотразимо эффективной, наукой.

— Интересно, — хрипло рассмеялся Дволк, опираясь на обугленный брус, — а по степени бледности можно определить шкалу греховности? — Он кивнул на едва шевелящихся наёмников, которых уже час отпаивали водой и растирали. Лишь Прав стоял непоколебимо, будто волна Света не коснулась его.

— Напиши на эту тему трактат, — предложил Вен, делая ещё глоток. — «Медико-теологические аспекты постмагического шока». Станешь знаменитым.

Он сказал это шутливо, но его рука, подносящая жбанчик ко рту, всё ещё мелко дрожала. Вино притупляло боль, но до состояния «в порядке» было ещё очень далеко. Гораздо дальше, чем до пепелища вражеского лагеря.

Глава 8. Инквизиция, предательство и пожар.

Дефенгор гудел, словно растревоженный, но восторженный улей. Воздух в тавернах был густ и сладок от пролитого вина, а мостовые устилали осколки дорогой посуды, которую горожане, обезумев от облегчения, швыряли о стены, словно черепки могли разбить и саму память о вчерашнем страхе. Победа пришла так внезапно, что у многих на плечах все еще висела тяжесть не сброшенного страха, и они пытались утопить ее в хмельном угаре. Нечаянные герои сражения сторонились почетных мест, мрачно передавая из уст в уста одну и ту же фразу: «Не нам честь, а вражескому архимагу. Тому, что буквально уничтожил свою армию».

В самый разгар этого пьяного безумства, словно ледяной ветер с гор, явились они. Сначала — лишь нарастающий, гулкий грохот по брусчатке, нарушавший песни, ритмичный, как бой барабана на казни. Затем из вечерних сумерек проступили силуэты в черных, как сама ночь, плащах. Войска Империи встали лагерем у стен, черным безмолвным пятном на праздничном городе. А в распахнутые ворота, не замедляя шага, вошли инквизиторы.

Во главе отряда шел человек, чье одно лишь имя заставляло кровь стынуть в жилах — легат Папы Единой Церкви Георгия IX, Инквизитор еретической грешности Генрих Крамер. Его лицо было бледным и неподвижным, словно выточенным из старого воска, и лишь глаза, холодные и бездонные, обшаривали округу, выискивая малейшую трещину в праведности. Запах ладана, исходивший от его одежд, не мог перебить тонкий, едва уловимый аромат старого пергамента и холодной стали.

Кабинет, выделенный кардиналу, мгновенно наполнился тяжелым, густым молчанием, вязким, как смола. Лишь сухой шелест пергамента и приглушенное скрипение перьев нарушали тишину. Трое писцов, не поднимая глаз, вели протокол, и отчаянная старательность, с которой они выводили буквы, выдавала их животный страх.

Выслушав общий доклад, Крамер кивнул. Незначительный жест, прозвучавший громче пушечного выстрела.

— Теперь я хочу услышать каждого по отдельности.

Его взгляд, тяжелый и неспешный, скользнул по собравшимся и остановился на старшем из офицеров. Дверь распахнулась, впуская стражу в черных мундирах.

— Первым — командующий гарнизоном Дефенгора лорд Греол Арлезайский.

Старый воин, которого вся крепость звала «Дядюшкой», тяжело поднялся. Его твёрдая походка прозвучала по каменному полу как отсчёт последних секунд перед боем, из которого не всегда возвращаются.

— Лорд Арлезайский, ответь мне, человеку, далёкому от военных дел, как так получилось, что перед осадой у тебя в городе оказалось полно разношёрстых наёмников?

— Ваше Высокопреподобие, нам в Дефенгоре по регламенту приписали два десятка бойцов. Даже при качественной подготовке они не способны оборонять все стены замка. Но, должен отметить, что у каждого прибывшего проверены верительные грамоты и имперская печать наёмника. И это единственный способ у нас, чтобы проверить лояльность.

— Да-да, конечно… — проскрипел легат, а его глаза оставались колючими — А не странно ли, что они стали сюда сползаться как муравьи?

— По всем гильдиям наёмников были призывы о помощи. Я так понимаю, что мы ещё долго будем встречать опоздавших.

— Безвыходная ситуация, - словно про себя прошептал инквизитор, — Как думаешь, а ты бы смог воспользоваться безвыходностью, чтобы заслать диверсантов?

— На месте грамотного полководца я бы именно так и сделал. – Дядюшка был уверен в ответе и прекрасно знал, к чему клонит собеседник. — И именно по этой причине мои люди наблюдали за каждым наёмником. Благо они все были в одной группе.

— И как ты это сделал, имея в наличии два десятка бойцов?

— От бойцов в шпионских делах толку ноль. За наёмниками следили мелкие крестьянские спиногрызы. Эти за медную монету будут и глазами и ушами.

— И что сказали твои соглядатаи? Было что-то подозрительное?

— Нет…

— Я чувствую сомнение. Говори всё. – мягкость в голосе сменилась звенящей сталью, от которой у многих бы по спине побежали мурашки, но не у закалённого воина.

— Маги поставили малый шатёр на стене и иногда помогали раненым. Я такое видел впервые, чтобы колдуны уровня Мастер-маг белой башни снизошли до уровня полевого лекаря. К сожалению, в запале боя я не поблагодарил за эту помощь Дару.

— Это, хоть и редкость, но благородство среди магов встречается. Обязательно скажи слова благодарности не только Даре. Пока ступай.

— Дара, Ваше могущество, прошу проследовать за мной.

Бесцветный голос из-под капюшона чёрной рясы прозвучал как приказ, несмотря на формальную вежливость. Инквизитор жестом указал на открытую дверь. Дара кивнула, её осанка была безупречна, как и подобает Архимагу Белой Башни, но под платьем по спине всё равно пробежал предательский холодок. Он пахнет ладаном и холодным пеплом, — мелькнуло у неё в голове.

— Дара! — Инквизитор еретической грешности встретил её улыбкой, но его глаза, как два высохших колодца, оставались мёртвыми. — Я искренне рад этой встрече. Беседы с людьми вашего уровня — большая редкость.

— Ваше Высокопреподобие, для меня честь, — она села, сложив руки на коленях. Пальцы были идеально неподвижны. — Но, не стану кривить душой, я никогда не стремилась к аудиенциям в Святом Престоле.

— Мне понятны причины, а потому не станем затягивать. Прежде всего, выражаю благодарность от имени Империи не только за помощь в обороне, но и за то, что ваши маги не побрезговали работой полевых лекарей. Поступок достойный уважения.

Дара легко приняла этот удар. Она ожидала подвоха именно здесь и была готова. Ни один мускул не дрогнул на её лице.

— Ваша похвала многое значит. Когда первый натиск был отбит, я смогла выделить ресурсы для помощи раненым. Это был вопрос необходимости и эффективности.

— Расскажите мне об этом «натиске». С самого начала, — Крамер откинулся на спинку кресла, его пальцы сложились в замок. — Всё, что сочтете нужным.

Дара медленно выдохнула и начала свой доклад. Чётко, структурно, как если бы она отчитывалась перед Советом Башни. Она описала схемы атак, слаженность вражеских магов, их тактику. Она не утаивала ничего из фактов, но тщательно отфильтровывала свои личные выводы. Крамер слушал, не перебивая, и она понимала — он это видит.

— Благодарю вас, Ваше могущество, — вежливо начал он, когда она закончила. Его тон был подобен шёлковой петле — мягкой, но неумолимой. — Ваш отчёт бесценен. Однако, вы не упомянули о главном: как группа противника сумела обмануть внимание сильнейших магов Империи и обрушить столь мощную и, что важно, внезапную волну магии?

Воздух в кабинете застыл. Дара на мгновение опустила взгляд, собираясь с мыслями, а потом подняла его — и в её глазах горел холодный огонь.

— Они жгли живые линзы, — её слова прозвучали тихо, но каждое было отточенным клинком, вонзающимся в плоть врага.

Крамер замер. Его идеально составленная маска учтивости на миг дала трещину.

— Что... простите? — в его голосе впервые прозвучала неподдельная растерянность или гениальная её имитация.

— Они приносили жертвы! — выдохнула Дара с отвращением. — Не знаю, скольких для этого сожгли. Подойти после боя к тому шатру я не захотела - мне противно... но каждое их заклинание было мощным, дерзким и отлаженным. Мы сжигали свои артефакты с безумной скоростью, лишь бы заблокировать или ослабить удар! Ни один маг Белого Ордена или Реданской Академии не способен на такую мощь без... без...

— Жертвы... Живые линзы... — Крамер проговорил эти слова тихо, словно пробуя на вкус нечто омерзительное. — Кто же этот маг?

— Вы видели его тело, Ваше Высокопреподобие? — внезапно спросила Дара, её взгляд стал пристальным, почти пронзающим. — Опишите его.

— Хм... Пожалуй, я пойду вам навстречу, — Крамер прикрыл глаза, вызывая в памяти образ. — В обмен на максимально полный ответ. Он стар. Но... на его коже не было «отметин мага».

— Что? — глаза Дары расширились от потрясения. «Отметины мага» — это история жизни, выжженная на плоти. Ожоги от первых неудачных ритуалов, шрамы от прорывавшейся энергии, язвы... Всё это со временем залечивается, но для «истинного зрения» тело мага всегда похоже на старую, испещрённую шрамами карту.

— Именно так, — подтвердил Крамер, с наслаждением наблюдая за её реакцией. — Одеяния, знаки отличия, даже посох — всё соответствует архимагу Белого Ордена. Посох, впрочем, не ритуальный, а боевой... Необычно, но допустимо. Всё это красноречиво говорит о предательстве в стенах Белой Башни.

— Да, — тихо согласилась Дара, её взгляд снова стал острым и аналитическим. — Именно об этом бы и говорило... если бы не обращать внимания на детали.

— Ммм... — Крамер медленно кивнул, и его губы растянулись в беззвучной улыбке. — Будут... детали.

За его спиной писцы, словно по команде, с новой силой заскрипели перьями, занося в протокол эту тихую, но однозначную угрозу.

— Были детали, — поправила его Дара, и её голос приобрёл стальные нотки уверенности. — Маленькие, но важные. Первое: магия на живых линзах — это табу. Оно настолько противоречит самой сути Белого Ордена, что её практикуют только демонологи. И, возможно, некроманты.

— Вы... сомневаетесь в некромантах? — Крамер произнёс это так резко, что скрип перьев внезапно показался оглушительным. Его взгляд стал тяжёлым, как надгробная плита, но в нём не было гнева — лишь холодное, бюрократическое предвкушение новой статьи в деле.

Дара почувствовала, как под её рёбрами сжимается ледяной ком. Она переступила черту. И теперь у неё был только один путь — вперёд.

— Я сомневаюсь не в их чудовищности, а в методах, — отчеканила она, глядя ему прямо в глаза. — Я не политик, чтобы подбирать удобные слова. Я — учёный. И за шестьсот лет противостояния, за все архивы, к которым у меня был доступ, я не нашла ни одного задокументированного случая, где некроманты приносили бы ритуальные жертвы для усиления заклятий. Я не утверждаю, что они не способны на это. Я утверждаю, что доказательств — нет.

Она сделала паузу, чтобы проглотить комок гнева — гнева на саму себя, что ввязалась в эти оправдания, и на него, за то, что заставил.

— Во-вторых, и это главное, — продолжила она, и каждый её звук падал, как камень, — верховный маг противника применил «Очищение Светом». Ни один маг в здравом уме и твёрдой памяти не стал бы использовать это заклятье. Оно самоубийственно.

— Даже против скверны некромантии? — отрезал Крамер, и в его голосе впервые прозвучало искреннее, жёсткое недоумение.

— Особенно против неё! — парировала Дара, её голос звенел от убеждённости. — Любой маг от Ритуалиста и выше распознаёт некротический паттерн с первого взгляда. Это так же просто, как отличить пламя от льда! А этот... не распознал. Но применил. И не просто применил — он вложил в заклятье силу, несоразмерную угрозе. Он бил из пушки по воробьям, не понимая, что перед ним — не птицы, а заводные игрушки!

Крамер замер. Его пальцы перестали барабанить по столу.

— Значит, вы утверждаете, что восставшие солдаты не были творением некроманта? Тогда чьим? Что это было, по вашему экспертному мнению?

— Алхимия, — твёрдо сказала Дара. — Существует зелье - «Последнее прощание». Настолько редкое, что я никогда не видела его вживую, но его свойства описаны во множестве. Оно не воскрешает, заряжает свежий труп остаточной нервной энергией на несколько минут. Правда, его всегда применяли точечно. Таких масштабов история ещё не знала. — она покачала головой. — Ваши следователи умеют находить следы некромантии спустя месяцы. Они что-нибудь нашли?

— Так значит, алхимия... — задумчиво протянул Крамер, проигнорировав её вопрос. Его ум работал видимо, перебирая новые данные. — Допустим. Каков же ваш итоговый вывод о происхождении этого «мага»?

Дара замолчала. В её сознании, как шестерёнки в сложном механизме, начали сходиться все факты. Чистое, идеальное тело. Неузнаваемая магия. Слепая, расточительная мощь. Непонимание природы противника. Истинное знание, подменённое грубой силой.

Её глаза медленно расширились. Воздух, казалось, стал гуще.

— Это не маг, — выдохнула она, и её голос прозвучал приглушённо, полный леденящего ужаса от собственной догадки. — Это... марионетка. Кто-то или что-то нарядило «куклу» в наши одежды и дало ей в руки силу, не дав знания.

— Что вы понимаете под «марионеткой» в терминах вашего искусства? — спросил Крамер. Его голос был неестественно ровным, но по едва заметному подрагиванию века Дара поняла: он интуитивно уже схватил суть, но ему нужны детали. Как следователю. Как палачу.

— Это чистая теория, граничащая с ересью, — задумчиво ответила Дара, её взгляд был устремлен в пространство, где витали строки из запретных фолиантов. — В ряде трудов... описывались попытки дистанционного проведения воли. Мы создаём артефакты, способные активировать заклятье по нашему желанию на расстоянии. Логично предположить, что можно «зарядить» и разумное существо, превратив его в живой проводник. Но ни один эксперимент не увенчался успехом. Сознание объекта всегда вносит «шум», искажает команды, ломает ритуальную схему. Существование управляемых «марионеток» было признано... невозможным.

— Я боялся услышать именно это, — тихо произнёс Крамер. В его глазах не осталось и тени прежней сладковатой учтивости. Теперь там горел холодный, ясный огонь охотника, увидевшего след настоящего зверя. — Оставим дискуссии о возможном и невозможном. Мы видим «куклу». Где искать «кукловода»?

Дара замерла, её мозг лихорадочно прорабатывал логические цепочки.

— Кукловод должен быть в зоне прямой видимости, — сказала она, почти механически. — Или в том же шатре... или здесь. На стенах. В башне. Внутри самого города.

Они посмотрели друг на друга. И в эту секунду между ними пробежала одна и та же мысль — уродливая, чудовищная, но неумолимо логичная. Она витала в воздухе с самого начала допроса, но теперь, озвученная, обрела вес и плоть. Эффект был сравним с громовым ударом посреди безоблачного неба. Где-то в углу у писца выскользнуло из пальцев перо и с тихим щелчком упало на каменный пол. Звук показался оглушительным.

— Теперь понятно, — прошептала Дара, и её губы побелели. — Понятно, почему разведка не заметила магов в приближающейся армии. Их и не было... до самого конца.

Она вдруг резко вдохнула, и её глаза снова метнулись к Крамеру, полные нового, ещё более глубокого ужаса.

— Погодите... но ведь он же был не один в том шатре... Или... — её голос сорвался. — Или же маг-кукла-кукловод был один. А все остальные в шатре... были не помощниками. Они были топливом. Живыми линзами, которые он... которая «кукла» ... сожгла за один вечер, чтобы сыграть свой спектакль.

Она замолчала, пытаясь осмыслить чудовищный масштаб замысла. Её разум отказывался принять следующую логическую ступень.

— Но зачем? — вырвалось у неё, звуча почти как мольба. — Зачем им Дефенгор? Это захолустный город, значение которого невозможно преувеличить — его просто нет! Что они здесь искали?!

Инквизитор еретической грешности Генрих Крамер ответ знал. Дара поняла это в ту же секунду.

Он не сказал ни слова. Он просто... замер. И на его всегда бледном, как погребальный саван, лице начало происходить нечто немыслимое: сначала проступили отдельные алые точки на скулах, будто под кожу воткнули раскалённые иглы. Затем они поплыли, сливаясь в неровные, уродливые пятна, что ползли вверх, к вискам, и вниз, к сжатым в белую линию губам. Веки задёргались мелкой, неконтролируемой дрожью. Казалось, под тонкой кожей шевелятся черви.

Это было страшнее любой тирады. Бесстрастная маска инквизитора, его главное оружие, треснула, обнажив бурлящую бездну такого первобытного ужаса и ярости, что Даре стало физически дурно. В эти секунды он и впрямь был похож на маньяка — не того, что бегает с ножом, а того, что годами выстраивал в голове хитроумную ловушку, и внезапно осознал, что сам уже давно сидит в её центре, а клетка захлопнулась не для еретика – для него самого.

Крамер знал. Он знал - что, и, возможно, догадывался кто. И этот знание было настолько ужасающим, что даже железная воля Крамера не могла сдержать его отпечаток на плоти.

Дара отпрянула в кресле, её собственный страх внезапно поблёк перед лицом этого безмолвного, телесного кошмара. В комнате, кроме тяжёлого, свистящего дыхания инквизитора, не было слышно больше ничего. Даже перья писцов замерли в ледяном параличе.

С первыми же ударами набата, тяжёлыми и зловещими, будто само небо сотрясалось, Дефенгор ахнул и захлопнулся. Со скрежетом опустились решётки ворот, с глухим стуком щёлкнули засовы на внутренних порталах. Даже в тёмных жерлах канализационных стоков с лязгом упали запасные решётки, отрезая последние лазейки. Охрана в полном боевом облачении заняла посты на стенах и у каждых дверей. На башнях, словно чёрные вороны, замерли силуэты инквизиторов. Цитадель превратилась в стальную ловушку. До приказа отсюда не выйдет никто.

На центральной площади, под гнетущим звоном, сбившись в тревожную, безмолвную толпу, собрались все, кого застал переполох. Воздух дрожал от немого вопроса. И вот, тяжёлые двери башни распахнулись. Первым вышел граф Греол, его лицо было высечено из гранита. А следом за ним, волоча по ступеням, двое дюжих стражников вытащили пленника. То был тощий парнишка, который до солнечного света казался вялым, почти покорным. Но стоило лучам ударить ему в лицо, как с ним приключилась страшная метаморфоза. Он взвыл — нечеловеческим, животным воплем — и затрепыхался в руках конвоиров с такой судорожной, неистовой силой, что двое взрослых мужчин едва удержали его, спотыкаясь по брусчатке.

— Уважаемый граф, — раздался насмешливый голос, нарушивший ледяную тишину. Из толпы, словно из-под земли, вынырнул Вирр. — У вас в подвалах новый сорт крыс завёлся? Ядовитый?

Один из ближайших стражников рывком бросился его перехватить, схватил пустой воздух, а через миг уже грохотал доспехами по камням, сбитый с ног невидимой и точной подсечкой. Вирр даже не обернулся.

— Эта «крыса» украла кристалл! — проревел граф, его голос заглушил и набат, и шум толпы.

— Ну и нужен мне ваш кристалл! — неожиданно выкрикнул парнишка. Его голос, ещё секунду назад хриплый от рёва, стал резким, шипящим и до краёв наполненным таким концентрированным презрением, что у многих слушателей по спине пробежал холодок. — Пустая, никчёмная стекляшка! Бесполезный хлам!

Он захохотал. Дико, неудержимо, с надрывом, от которого кровь стыла в жилах. А потом — смех оборвался на самой высокой ноте. Резко. Как будто перерезали горло.

Парнишка замолк. Его глаза, полные безумия, вдруг остекленели, уставились в пустоту. Всё напряжение разом покинуло его тело, и он безвольно повис на руках ошеломлённых стражников, как тряпичная кукла, у которой внезапно перерезали все ниточки.

Двери донжона распахнулись с такой силой, что створки ударились о каменные стены. Дара и Крамер вылетели наружу практически одновременно и замерли, впиваясь взглядом в странную сцену.

— Какой кристалл? О чём идёт речь? — голос Дары прогремел, вобрав в себя силу М-энергии. Он прокатился по площади не звуком, а давлением, заставляя сердца учащённо биться, а колени непроизвольно подкашиваться. Это был не вопрос, а приказ, от которого захотелось тут же выложить все тайны.

Граф, бледный от ярости, откашлялся, пытаясь совладать с внезапным страхом.

— Под башней... комната с реликвией. Камнем, который был здесь всегда. По регламенту охрана — десять человек. В тревогу — не менее четырёх. Мне плевать на суеверия, но приказы исполняются!

— Мы осмотрим комнату, — холодно заключила Дара, уже поворачиваясь к башне. — Ваше Высокопреподобие, с нами или останетесь с пленником?

— Я с вами, — отрывисто кивнул Крамер. Он бросил взгляд на свою свиту, и те, словно тени, набросились на обмякшее тело парнишки, унося его прочь.

Инквизитор, граф, Дара и Вирр спустились в каменное чрево крепости. Воздух становился гуще, пахнул сыростью, плесенью и вековой пылью.

— Отвлечь десять бойцов и при них же вскрыть четыре замка? Невероятно, — пробормотал Вирр, бесшумно скользя впереди.

— Замки не взломаны, — констатировала Дара, проводя пальцем по почерневшей, крошащейся железяке. — Они сгнили. Ключи нам не понадобятся.

Последний пролёт — две дюжины ступеней, каждую и которых осматривали, пока не упёрлись в очередную дверь. За ней был небольшой зал, погружённый в почти в полную темноту, но свет сочился сквозь специальные окошки в своде. В центре, на грубом, необработанном ныне пустующем постаменте из серого камня, должно было лежать сокровище.

— А вот и «пустая, бесполезная стекляшка», — раздался голос Греола, полный горькой иронии.

Он поднял кристалл и уверенным жестом вернул на постамент. Мелодичный, чистый звон ещё не успел затихнуть, как из горла Крамера вырвался обрубленный крик: «НЕТ!»

Было уже поздно.

Серый камень постамента ожил. Из его глубины, из самых трещин, хлынул тёплый, медовый свет. Он не просто освещал — он обнимал, проникал под кожу, наполняя грудь сладкой, истомной тяжестью. Мирские заботы, страх, усталость — всё растворилось, уступая место одной простой, совершенной мысли: как же хорошо просто жить. Дара замерла, её губы сами собой растянулись в блаженной улыбке. Крамер, всегда собранный, ослабил хватку на рукояти кинжала, его взгляд стал туманным. Граф заворожённо смотрел на свет, забыв обо всём.

Вирр вздрогнул, как от удара током. Он резко отвёл глаза в сторону, к стене, и больно ущипнул себя за предплечье. Боль, острая и реальная, прорезала дурман. Он был единственным, кто сохранил хоть крупицу контроля. Он понимал: кристалл держал разум в плену, и сопротивление его воле было немыслимо.

Надо действовать. Быстро и тихо.

Он прижался к стене, двигаясь крадущейся походкой тени. Подошёл к графу сзади. Резкий, точный удар под коленку — Греол рухнул на одно колено. Вирр в тот же миг скрутил ему руки за спину, обмотав запястья тонким, невероятно прочным шнуром. Воинский инстинкт графа сработал с опозданием — он дёрнулся, но ноги уже были связаны.

Теперь очередь Дары. Со связанными руками не сработаешь, а любое её боевое заклинание в этом состоянии превратит его в пепел. Вирр сжал зубы. Ударить девушку по голове — невежливо. Зато надёжно.

Быстрый шаг вперёд, точный удар ребром ладони в основание черепа. Тело архимага обмякло и бесшумно осело на каменный пол рядом со связанным графом.

С Крамером Вирр вообще не церемонился: удар и почти невесомое тело старика рухнуло на пол.

Вирр подошёл к постаменту. Не глядя на кристалл, он повторил жест пойманного парнишки — резко смахнул артефакт на пол. Звон был уже не таким чистым.

Значит, кристалл — не цель. Он страж. Что же ты охраняешь?

Мастер Теней заставил себя двигаться, методично ощупывая взглядом каждый квадрат стены – его способности позволяли прекрасно видеть в темноте, но ощущения на кончиках пальцев приносили ещё больше информации. И когда он нашёл искомое, его губы сами собой дрогнули в улыбке. Дверь. Совершенная, составленная из тех же камней, что и стена. Её почти не было видно, если не знать, где искать. Усилие — и створка с лёгким скрежетом поддалась, приоткрывшись ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь.

В крошечной потайной камере стоял простой аналой. На нём лежала одна-единственная книга. Вирр смахнул с переплёта вековую пыль. Знаки на обложке были ему незнакомы — угловатые, чуждые. Он открыл книгу.

Страницы были испещрены ровными рядами тех же символов. Он попытался их "прочитать", вглядеться... и значки поплыли. Они рассыпались на черточки и точки, которые начали двигаться, перестраиваться, складываясь в странные, пульсирующие узоры. Эти узоры врезались прямо в сознание, миную глаза, и, казалось, выцарапывались на костях черепа изнутри.

Вирр неожиданно и тяжело рухнул на колени. Мышцы отказали. Желудок сжала мучительная судорога. Всё тело одеревенело, и он свалился набок, лицом в ледяную пыль пола. Он не мог пошевелиться. Не мог даже вдохнуть. Последнее, что он увидел прежде, чем сознание поглотила чёрная, беззвучная пустота — это как каменная дверь перед его лицом бесшумно, с лёгким щелчком встала на место, отрезая последний луч света и последнюю надежду.

За столами, как всегда, пировали. Кто откажется от праздника, да ещё за казённый счёт? Известие о находке кристалла и скором окончании проверок Церкви сделало победу сладкой, а воздух — лёгким. Бокалы взлетали вверх, звенели, разбиваясь. Рубиновое вино и тёмное пиво лились рекой, смывая остатки страха. Огромные столы, расставленные «солнышком» от центра площади, ломились от яств, а вокруг них кипела жизнь, громкая и пьяная.

Вен вернулся к столу после отлучки, но теперь был закутан в плащ с капюшоном, словно в промозглый осенний вечер, а не в погожий солнечный день. И он был трезв.

— Прав! — перекричать гвалт было невозможно. Вен рывком усадил товарища на скамью и сунул ему под нос что-то резко пахнущее. Тот дёрнулся, и алхимик едва отскочил от слепого, пьяного замаха. — Протрезвел?

— Ты что творишь? С ума сошёл? — возмущению крестоносца не было предела, но в глазах уже мелькнула трезвая искорка.

— Надо уходить. Сейчас.

— Да я тут ещё не начал как следует! — воин махнул рукой в сторону ворот, охраняемых теперь плотнее царской сокровищницы, и сделал глубокий глоток вина. – Тем более, что уходить некуда.

— Этот замок сожгут. Со всеми, кто внутри.

Вино, только что проглоченное, застряло у Права в горле, будто превратившись в комок льда. Вен вынул из-под плаща тряпичный лоскут и бросил его на камень между ними. Прав поднял его, растёр между пальцами, понюхал — его лицо стало непроницаемым.

— Хочешь похвастаться новым ядом?

Вен хмыкнул, достал тонкий стеклянный флакон и капнул одну-единственную каплю на ткань.

Тряпица вспыхнула коротким, почти невидимым голубым пламенем. Воздух над камнем затрепетал от жара. Камень не загорелся — он закипел. С шипением и противным бульканьем поверхность поплыла, испуская едкий запах расплавленного кремния. Ткань горела, погружаясь в образовавшуюся ямку, как в масло.

— Этим составом «ребята в рясах» уже залили весь замок. Каждый подвал, каждую щель. Шансов не будет ни у кого. Счёт пойдёт на минуты.

— Но зачем Церкви жечь свой же город? — прошептал Дволк, внезапно появившийся рядом. Он почти не пил, его взгляд был ясен и остёр.

— У них что-то украли. Что-то очень важное. А для святого дела Церковь всегда готова пожертвовать чужими жизнями, — голос Вена был холоден, как сталь. — Или уничтожают всех, кто мог видеть. Не веришь — подойди, скажи, что ты не брал, и попросись домой.

Около ворот им удачно «случайно» пересечься с бронником, задержанным карантином. Они с Дволком принялись увлечённо обсуждать достоинства разных металлов, когда город вскрикнул.

Пламя появилось не сразу, сначала из подземелий хлынул жар - невыносимый, сухой, выжигающий лёгкие. И всё, что могло гореть, вспыхнуло разом, будто по сигналу. Камни разогревались так, что оставляли ожоги, а ткань начинала дымиться при контакте. Воздух звенел от треска лопающихся камней и начавшихся, запоздалых, воплей.

Инквизиторы сбросили рясы первыми. Под ними сияли латы. Механизм ворот, выведенный из строя по приказу Крамера, не стал для них помехой — несколько склянок с чёрной жидкостью превратили массивные засовы и решётки в дымящуюся пыль. Мост рухнул сам, подточенный у оснований.

Началась паника. Это была уже не суета — это был животный ужас. Люди давили друг друга, бежали, падали, задыхаясь в воздухе, где кислород выжигался адской температурой.

Никто не заметил, как к карете Крамера поднесли и бережно погрузили внутрь два массивных ящика. Сам Инквизитор с каменным лицом занял место внутри. Карета тронулась, окружённая десятком его личных стражей в сияющих доспехах, которые безжалостно расталкивали и сбивали с ног всех на своём пути.

Внезапная атака была стремительной и немой. С двух сторон на процессию кинулись люди. Но не воины — крестьяне или, скорее «существа». Их движения были порывисты, зверины, пальцы рвали одежду, зубы впивались в плоть, не защищённую металлом лат. Инквизиторы, несмотря на шок, среагировали мгновенно — клинки взметнулись, рубя наотмашь. Первую волну отбросили. Но те, кто был ранен, слабели на глазах, их движения становились вялыми. Вторая волна нападавших двигалась уже профессиональнее, сбиваясь в подобие строя, но продавить оборону не смогла.

И тогда из кареты выглянул Крамер. Его голос, вознёсший короткую, яростную молитву, прорезал хаос, вливая в стражей новые силы. Они смяли нападавших, и карета, подхваченная обезумевшими лошадьми, вылетела за ворота, давя и сметая всё на своём пути.

У опушки леса, в трёхстах шагах от дыма и ада, она остановилась. Лошади били копытами, храпели. Вокруг кареты собрались оставшиеся стражники.

— Кто отдал приказ? — один из них прошептал, и в его шёпоте звучала не ярость, а леденящий страх.

— Никто. Его не было. Может само?

— Само не вспыхнет! «Драконья смесь» загорится только от особого состава, что был только у Крамера.

— Этого не может быть...

Люди из города, спасаясь, разбегались в поле, в лесу. Инквизиторы, потерявшие в огне и давке почти половину, стали сбиваться в отряды и двигаться к карете своего предводителя. Первые ряды уже подтягивались, выстраиваясь в ожидании приказа.

— Чего он молчит? — один из личных охранников, молодой и нервный, обернулся к зашторенному окну.

— Подожди.

— Некогда ждать! Они все разбегутся! — Он резко дёрнул на себя ручку дверцы. — Ваше Высокопреподобие, прикаж...

Голос сорвался, застряв в горле. Крамер полулежал на бархатных подушках, в спокойной позе, словно задремав. Если не смотреть на простой, грубый, крестьянский нож, торчащий у него из груди. Лезвие вошло точно в сердце.

Наступила тишина. Даже отдалённые крики сгорающего города словно притихли.

Потом кто-то из старших, хрипло скомандовал:

— ВСЕХ ПОЙМАТЬ И СОБРАТЬ ЗДЕСЬ!

Шок сменился слепой, дисциплинированной яростью. Инквизиторы ринулись выполнять приказ. Спасшиеся люди, обессиленные и подавленные, не ожидали нового удара. Кого-то оглушали ударом по голове, кого-то опутывали молниеносными заклятиями паралича, кого-то просто валили с ног и связывали. Некоторые пытались бежать — но бежать было некуда, а против вышколенной жестокости и опыта охоты на еретиков у них не было ни единого шанса. Просто не было.

Глава 9. Мышеловка и алтарь механика.

– Ты чего так задержался? – Прав прищурился, наблюдая, как Вен выводит из чащи лошадь. Они с Дволком, вырвавшись из города в первые минуты хаоса, успели забрать фургон механика и отъехать на безопасное расстояние. Теперь отдыхали на опушке, в тени вековых сосен, а Алхимик только-только появился, верхом на тощей крестьянской кляче и в сопровождении серого волка.

– А ты пробовал когда-нибудь заставить лошадь идти рядом с волком? – огрызнулся Вен, сползая с седла. Кость и кожа под ним взмокли от пота. Он почесал мохнатого спутника за ухом, и зверь, прикрыв глаза, блаженно ткнулся мордой в его ладонь. – Пока нашел эту развалину на брошенной мельнице, пока накормил успокоительным… А она под препаратами еле ноги волочит. Сто раз проклял – пешком было бы втрое быстрее.

– А что там, у города? – Дволк, прислонившись к колесу фургона, приставил к глазам самодельную зрительную трубу – две линзы в медной оправе. Его любопытство росло, как пар в котле, но страх перед пылающим Дефенгором пока держал его на месте. – Огонь-то не стихает.

– Там? – Вен обернулся. На фоне зарева его лицо казалось вырезанным из темного воска. – Святые отцы устроили тотальную облаву. Собирают всех в кучу. «Приглашают» весьма убедительно.

Из зарослей папоротника, бесшумно, как тень, выплыла фигура. Мужчина? Женщина? Определить было невозможно. Плотное черное одеяние скрывало все черты, даже глаза прятались за темной повязкой. От фигуры не исходило ровно ничего – ни запаха, ни звука шагов, ни привычного магического фона. Она была дырой в восприятии. Прав инстинктивно положил руку на рукоять меча. Фигура проигнорировала его, протянув Вену увесистый саквояж и принял в ответ кожаный мешочек. Звякнуло золото.

– Как и договорились, – прошелестел голос, без возраста и пола, будто скрип сухого листа быстро убирая вознаграждение в поясную сумку. – Уходите. У Святого Престола отличные ищейки. И они уже вышли на след.

Не дожидаясь ответа, посланник шагнул назад, в густые заросли папоротника, и растворился. Будто его и не было.

Прав медленно повернулся к Вену. Его взгляд, обычно спокойный, стал тяжелым и пристальным.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – сказал он тихо, почти без интонации. – Ты только что имел дело с Лигой Теней.

– Прав, я алхимик, – Вен пожал плечами, но его пальцы нервно теребили застежку сумки. – Я специализируюсь на многом, но не на благотворительности. А моя совесть куда больше страдает от мысли, что мои рецепты могут попасть в руки вот этих… святош.

– Ты что-то имеешь против Святого Престола? – голос Права оставался ровным, но видно было, что действия друга не очень одобряет.

– Я? Да нет, что ты! – Вен фальшиво рассмеялся. – Это же не они сожгли только что город «драконьей кровью». Можешь считать, что мне нравится церковь, но не её методы.

– Друзья, – резко вставил Дволк, не отрывая взгляда от трубки. – Вы можете продолжить этот увлекательный теологический диспут позже. А прямо сейчас мне кажется, или из вон тех кустов у дороги движется что-то очень организованное и в чёрных рясах?

Механик швырнул трубку в фургон и в одно движение выхватил из-под сиденья свой любимый самострел - «Громовержец». Вен инстинктивно отпрыгнул за дерево.

– Согласен, – Прав уже держал в руках свой тяжелый клинок. – У инквизиторов отвратительное чувство юмора, но безупречная техника фехтования. Уходим.

– Меня учили: со Святым Престолом не воюют в открытую, – пробормотал Вен, роясь в своей многослойной алхимической сумке. – Их нужно… осторожно обходить. Или бить исподтишка, а то обидятся и перестанут благословлять урожай. Бегите. Я замету следы и догоню.

– Эй, давай без твоей химической лабуды! – попытался пошутить Дволк, наводя «Громовержец» в сторону дороги. – Честный бой, сталь на сталь!

В ответ Вен, не глядя, швырнул в его сторону одну из ампул. Склянка просвистела в сантиметре от уха Дволка и разбилась о ствол сосны. Вырвалось облачко бесцветного пара с легким запахом горького миндаля. Дволк ахнул, его тело на мгновение одеревенело и рухнуло на подстилку из хвои, не в силах пошевелить ничем, кроме век.

– В честном, так в честном, – проворчал Вен, уже устанавливая устройство на землю. – Вот только я свой меч в городе забыл. Не одолжишь?

– Одолжу… – с усилием выдохнул Дволк, когда Вен наклонился над ним. Воля механика, закаленная годами работы с опасными механизмами, боролась с параличом. Его пальцы дрогнули, нащупали рукоять укороченного меча-тесака на поясе. Рывок – и клинок просвистел в воздухе. Вен отпрыгнул, и сталь с глухим чвяком вонзилась в сосну, застряв по самую рукоять.

За спиной Дволка раздалось низкое, предупреждающее рычание. От этого звука по спине у всех троих пробежали ледяные мурашки.

– Венатор, стоп!! Назад! – резко скомандовал Вен. Серый волк, ощетинившись, замер на полпути к прыжку. – Вы оба, валите! Сейчас тут будет очень жарко.

– Мы – к Скале, – просипел Дволк, постепенно возвращая контроль над языком. Он кивком указал на запад, где темнел зубчатый силуэт уступа. – Там есть тропа, фургон пройдет. Догоняй. Увидишь на выступе одинокую сосну – целься прямо на нее. Под ней встретимся.

– Если я не появлюсь через полтора часа, то переходите через хребет. Встретимся в Данубе – ответил Вен, уже погружённый в свои мысли и расчёты.

Вен, оставшись один, принялся за работу. С инквизиторами лицом к лицу он еще не сталкивался, но теоретически знал о них достаточно, чтобы уважать – и бояться. Это был не честный бой, а хирургическая операция, где один просчёт означал мгновенную и мучительную смерть. Саквояж, полученный от Тени, был полон сюрпризов.

Сначала – полосы ловушек.

Первая - в десяти шагах от позиции: невидимые лески с капсулами, наполненными маслянистым туманом замедленного действия. Не паралич, а дезориентация, подёргивание мышц, спутанность мыслей.

Вторая полоса - ближе: споры галлюциногенного гриба-трутовика, обработанные катализатором. Они вызовут видения, заставят инквизиторов тратить силу на изгнание несуществующих демонов. Последний рубеж, в трех шагах, был окончательно выводящими из строя: ампулы с концентрированным токсином, чьи пары выключали сознание за один вдох и блокировали нервную проводимость на долгие часы.

Почти весь арсенал. Но дело того стоило. Дорожить инструментами, когда на кону твоя шкура – глупо.

Завершающим штрихом стал флакон с густой, пахнущей медью жидкостью. Вен аккуратно вылил её по дуге перед пнём, и трава под ней с шипением почернела, свернулась, оставив на земле алый, как свежая рана, овал размером чуть больше человеческого роста. Кислота и пигмент. Место действия готово.

Осталось ждать. Алхимик завернулся в плащ цвета сырой земли, устроился на пне, превратившись в ещё один сучковатый нарост. Из внутреннего кармана он извлек синий, мутноватый кристалл, похожий на льдинку с трещинами, и бросил его в центр выжженного овала.

«Венатор, на позицию», – тихо свистнул Вен. Серый силуэт волка мелькнул в кустах и замер в двадцати шагах левее. Ему не нужны были глаза – малейшее движение воздуха, вибрация почвы, запах страха давали ему больше, чем лучшему разведчику.

Они пришли не скоро, но и не скрывались. Хруст веток под грубыми подошвами, лязг доспехов под рясами, сдержанные, чёткие команды. Десяток. Инквизиторы взяли след – травленую кислотой траву или что-то ещё – и шли уверенно, как бульдозер по просеке.

Первая полоса сработала тихо. Вен услышал лишь внезапный приглушенный кашель одного из людей, затем сбившееся дыхание другого. В рядах инквизиторов возникла лёгкая, едва заметная суета. Затем прозвучали первые слова – не крики, а низкие, ритмичные молитвы. Воздух над колонной церковников дрогнул от слабого золотистого сияния, пытаясь рассеять алхимический туман.

В этот момент синий кристалл на земле дрогнул. По его граням, словно молния по стеклу, пробежала короткая, яркая вспышка того же золотистого оттенка. Артефакт жадно впитал рассеянную энергию заклинания. Вен называл его «Жадиной». Любое заклинание, «услышанное» кристаллом однажды, больше не сработает в его присутствии –паттерн поглощался и гасился. Сегодня первое боевое испытание «Жадины».

Инквизиторы, оправившись, двинулись дальше. Шаг – и сработала вторая полоса. На этот раз реакция была ярче. Кто-то вскрикнул, отшатнувшись от невидимой угрозы, другой замахнулся мечом на пустой куст. Молитвы зазвучали громче, настойчивее. Священный огонь вспыхнул вокруг нескольких фигур, пытаясь сжечь споры. Кристалл на земле загорелся изнутри, впитывая новые и новые потоки магической энергии, мигая, как перегруженный фонарь.

Теперь они увидели его. Человека на пне. Неподвижного, безучастного. Шагнуть вперёд, в зону смертельных паров, они не могли – инстинкт или тренировка удерживали их. Но за их спинами зазвучали новые голоса, слаженные, мощные. Они пытались вызвать что-то серьёзное – прилив сил, очищение. Молитвы гремели, наполняя воздух статикой и напряжением. Кристалл в ответ светился уже непрерывно, тускло-багровым светом, словно раскалённый уголь. Он был почти полон.

И тогда инквизиторы, видимо получив благословение или приказ, сделали этот шаг. Все разом. Пересекли последнюю невидимую черту.

Предпоследняя линия ловушек сработала театрально: десяток крошечных зарядов выстрелили вверх снопами ослепительно-белых искр, осыпавших чёрные балахоны безвредным, но отвлекающим дождём. Защитные ауры, и без того истощённые борьбой с ядами и галлюциногенами, дрогнули, погасли на миг.

Этого мига хватило.

Инквизиторы не просто упали – они посыпались, как подкошенные. Без стонов, без судорог. Просто мышечный тонус исчез, и десяток тел мягко, почти неловко осело на землю. Тишина, нарушаемая лишь треском остывающих искр. Они будут в отключке очень долго, но все живы.

Вен с холодным удовлетворением наблюдал за падением. Именно так. Не смерть, а тишина. Он не любил убийства и категорически отказывался размывать эту грань даже находясь в игре – очень реалистичной игре, где и он будет действовать максимально реалистично. Но у решения не лишать никого жизни была и ещё одна сторона: бездыханные, но живые тела создадут куда больше логистических проблем для погони, чем груда трупов. Мёртвых можно оставить. Бессознательных — обязаны спасать.

На ногах остался только один – самый опытный и подготовленный десятник, стоявший чуть позади. Он замер, его взгляд метнулся от неподвижных тел товарищей к фигуре на пне. В глазах не было страха, лишь ледяная, сфокусированная ярость и недоумение. Губы шептали слова молитвы, и вокруг его сжатого кулака вспыхнул сгусток ослепительно-белого света – заклинание мгновенного удара или щита.

Вен среагировал быстрее. Он не встал с пня, лишь резко встряхнул рукой, рассыпав из горсти облачко мелкой серой пыли. Выброшенный десятником сгусток светлой магии встретил пыль на полпути. Энергия не рассеялась – она впиталась, трансмутировав серые частицы в мириады сверкающих золотых искр. Они повисли в воздухе между ними, медленно вращаясь, гипнотически красивые.

Десятник замер, его взгляд прилип к сверкающему облаку. Для него свет поляны померк, уступив место густой, бархатной тьме. И в этой тьме плясала только одна вещь – та самая золотая пыль, мерцающая, как звёзды в бездонном колодце.

Потом из темноты снизу, из-под его же ног, послышался стон. Низкий, тоскливый, полный невыразимой муки. По спине инквизитора побежали ледяные мурашки. Ещё один стон, уже справа, потом слева… И из тьмы начали подниматься силуэты. Его товарищи. Их лица были искажены предсмертной гримасой, а руки, бледные и безжизненные, тянулись к нему, чтобы увлечь за собой. Ужас, плотный и физический, сковал его горло. Он не мог пошевельнуться.

«Нежить… Скверна…» – пронеслось в сознании, вытесняя панику. Остатки воли, выдрессированные годами упражнений, сжались в твёрдый комок. Он начал читать молитву – не шепотом, а полным, командным голосом, который должен был рассеять нечисть и вернуть свет.

И тьма дрогнула. Она отступила, как завеса. Руки и лица павших рассыпались в чёрный пепел, унесённый невидимым ветром. Облегчение хлынуло в грудь десятника… и тут же сменилось новым, более глубоким ужасом.

Он стоял не на лесной поляне – посреди выжженного, чёрного поля, усеянного десятками трупов в знакомых чёрных балахонах. Над горизонтом клубился багровый дым, а в воздухе висел сладковатый запах гари и смерти. Это было не видение. Это было воспоминание. Или пророчество. А на фоне этого ада, на обугленном пне, всё так же сидел тот человек и смотрел на него. И ждал.

Он пригляделся — и узнал. Не абстрактные трупы. Это были его трофеи. Сражённые в бою воины в кольчугах соседних регионов, их застывшие лица, которые он видел лишь миг до того, как вогнать в них клинок. Крестьяне из деревни у Чёрных Болот — старик, чью грудь пронзили за отказ назвать имена «еретиков», женщина с детьми, попытавшаяся заслонить их собой. Глаза улавливали мельчайшие детали — родинку на щеке, вышитый цветок на потрёпанном переднике, — а память услужливо дорисовывала сцену: крик, блеск стали, запах крови и горящей соломы. Они лежали вповалку, мёртвые глаза уставившись в багровое небо.

А за полем, на пригорке, на фоне дымного неба стоял всадник в ослепительно-белом плаще. Фигура была неподвижна и неестественно прямолинейна. Десятник пригляделся — и увидел, как в прорези капюшона вспыхнули две точки, тускло-красные, как тлеющие угли. Они смотрели прямо на него.

В следующее мгновение всадник сорвался с места. Движение было резким, угловатым, лишённым плавности живого существа. Белый плащ взметнулся, обнажив не бока коня, а хитиновый, сегментированный блеск. Из-под складок материи выбросились тонкие, составные конечности, холодным блеском сверкала изогнутая боевая коса. Существо неслось к нему в абсолютной тишине, не издавая ни стука копыт, ни шелеста.

Святой воин осознал, что сил сопротивляться больше нет. Ни физических, ни душевных. Он стоял, заворожённо следя за острым кончиком стальной полосы, уже чувствуя её холод на своей коже, представляя, как она рассечёт тело по диагонали — от ключицы к бедру. Смерть будет быстрой и неизбежной. Он попытался собрать в горстку последние крохи веры.

– Боже, помоги рабу твоему, отведи…

Забвение оборвало фразу ударом.

Вен откинул в сторону увесистую сучковатую палку, которой только что огрел по голове последнего, оставшегося в живых инквизитора. Древнее, но всегда актуальное оружие. Бесчувственное тело он втащил в алый круг, где кислотой была выжжена трава, и быстро, без суеты, вбил в землю четыре заострённых кола. Кожаными ремнями зафиксировал запястья и лодыжки инквизитора. Только после этого скинул с себя плащ, оставшись в практичной походной куртке, и присел на корточки рядом с пленником.

Времени — в обрез. Магические всплески, особенно такие яркие, как благословения, — это маяки. Скоро прибудет подмога, и хорошо, если только инквизиторская. Он вытащил из пояса маленький пузырёк с густой красной жидкостью, приоткрыл челюсть пленника каблуком своего сапога и влил три капли на язык. «Глотка тишины» — алхимический состав, частично парализующий голосовые связки и блокирующий чёткое произнесение заклинательных формул. Не на долго, но достаточно.

Затем он развернул кожаный свёрток, разложив на нём ряд хирургически чистых инструментов: скальпели, иглы, пинцеты. Их сталь блеснула в косом свете. Взял другой флакон, с прозрачной жидкостью, и поднёс пропитанный ею тампон к носу инквизитора.

Тот дёрнулся, закашлялся и открыл глаза. Спутанный, дикий взгляд метнулся по сторонам, наткнулся на лица мёртвых товарищей, затем — на безмятежное лицо Вена. Инквизитор попытался что-то сказать, прокричать заклятье, но из горла вырвался лишь хрип и новый приступ кашля.

– Привет! – голос Вена был спокоен, даже дружелюбен, как у врача, зашедшего в палату. Но в его глазах не было ни капли тепла. – Не надо песни петь. Не получится. Наберись терпения. У меня мало времени, но есть вопросы.

Инквизитор попытался дёрнуться, рванул руки – колья, вбитые в плотную лесную землю, даже не дрогнули. Его лицо исказила смесь ярости и презрения.

– Ты… ничего не добьёшься… – выдохнул он, голос был хриплым, сдавленным, но полным ледяной убеждённости. – Никакие твои пытки… Никто не сможет добиться от меня ответов!

– Пафосно, – Вен кивнул, спокойно доставая из саквояжа несколько пузырьков и пустую пробирку. Его пальцы двигались точно и быстро, отмеряя капли разных жидкостей – одна янтарная, другая маслянисто-чёрная, третья мутно-белая. – Если ты ожидаешь пыток, то можешь расслабиться. Я не палач и не люблю все эти «заплечные дела». Это грязно, ненадёжно и… примитивно.

Он наклонился ближе, и в его взгляде инквизитор увидел не садистский восторг, а холодное, профессиональное любопытство учёного, рассматривающего интересный, но расходный образец. Ловким движением Вен ввёл за ухо пленника под кожу длинный, полый змеиный зуб. К его основанию была припаяна крохотная ёмкость из выдубленной лягушачьей кожи, уже наполненная жидкостью. Лёгким нажатием выдавил всё содержимое. Инквизитор лишь вздрогнул – боль была ничтожной.

Сначала ничего не произошло. Потом по телу инквизитора пробежала волна тепла, сменившаяся резким холодом. В голове замутилось, мысли замедлились, стали вязкими, как патока. Образы – лицо Вена, стволы деревьев, красный круг – поплыли, начали медленно вращаться. К горлу подкатила тошнота, но даже рвотный рефлекс казался далёким и чужим.

– Начнём с простого, – голос Вена прозвучал где-то издалека, искажённый, будто доносился из-под воды. – Конкретика. Что увезли в карете после пожара? Ящики. Два. Что в них было?

Десятник молчал, сжимая челюсти. Но его взгляд, помимо его воли, непроизвольно дёрнулся в сторону – туда, где в кустах лежал его мёртвый отряд, а за ними, в дыму, был Дефенгор. Рефлекс, микронапряжение мышц шеи. Для Вена, читавшего язык тела как открытую книгу, это был почти крик – церковник боролся, но химическая смесь брала своё, ослабляя внутренний контроль.

– Архимаг… Дара… и граф… Греол… – просипел инквизитор на выдохе, и заплетающийся язык, будто сам по себе, продолжил: – Они… допустили ересь… предстанут… перед судом…

Вен едва заметно кивнул, фиксируя информацию. Он взял пучок сухих, серых трав, чиркнул кресалом. Вспыхнуло не пламя, а густой, едкий дым с резким запахом полыни и горелой соли. Алхимик поднёс его к лицу пленника, и тот невольно втянул дым в лёгкие.

– Давай по-другому, – голос Вена вновь стал чётким, врезаясь в спутанное сознание. – Ваши «святые отцы» сожгли целый город, своих же союзников, чтобы замести следы. Значит, украли что-то настолько важное, что даже тысячи жизней – приемлемая цена. Что могло быть в Дефенгоре такого ценного? Древний артефакт? Информация? Или… кто-то?

Церковник зажмурился, дыхание участилось, стало прерывистым и шумным. Дым и сыворотка делали своё дело, размывая границы между внутренним сопротивлением и внешним давлением.

– Я… не знаю… – выдавил он, и в его голосе впервые прозвучала не злоба, а искренняя, животная растерянность. – Я… не имею… права это знать!

Его веки задрожали, дыхание стало глубже и ровнее. Сознание, не выдержав химической атаки и психологического прессинга, начало отключаться, пытаясь уйти в спасительный сон.

Вен отодвинул тлеющий пучок трав. Он внимательно посмотрел на бледное, покрытое потом лицо пленника, на дёргающийся глаз под полуприкрытым веком.

– Спасибо, – тихо сказал он, больше себе, чем уснувшему. – А ты говорил, что ничего не добьюсь. Вот только когда ты проснёшься, то не будешь помнить даже как тебя зовут. Извини, что так грубо, но времени слишком мало.

Вен собрал инструменты. Свистнул — и из тени кедра, бесшумно как дым, выплыл серый силуэт. Венатор ткнулся мордой ему в ладонь, потом настороженно обнюхал воздух, повернув голову на восток. Они близко, — понял Вен без слов. Времени не оставалось.

– Давай закончим последний штрих. Неспроста же мы с тобой возились с этой клячей.

Вен отвязал инквизитора и перекинул через круп лошадки, где уже надёжно закрепил спящее тело. Из саквояжа достал последний артефакт – «шутиху». Не опасная, почти детская забава с некоторой периодичностью издавала противный треск и пустые магические разряды, с большого расстояния неотличимые от боевых. В дополнение скормил лошади яблоко с мощным стимулятором. Животное побежит куда глаза глядят, подстёгивая стимулятором и периодическим жутким треском на спине.

- Вперёд, к новым горизонтам! – хворостина стеганула лошадь, та дико взбрыкнулась и перешла в галоп.

- Теперь и нам пора уходить. – прошептал алхимик, напоследок залил горючей алхимической жидкостью и поджёг.

Дволк и Прав молча сидели на облучке фургона, пока Гром, кряхтя, тащил гружёную повозку по лесной тропе. Никто не обманывался насчёт скорости – от инквизиторов не убегали, от них только прятались. Оба невольно косились назад, ожидая увидеть либо Вена на его кляче, либо первые чёрные плащи меж стволов.

– Успеет ли? – пробормотал Прав больше для себя, цепляясь за поручень на очередной колдобине.

– Заметёт, небось, так, что и чёрт ногу сломит, – отозвался Дволк, но в его голосе не было полной уверенности.

И тут Прав резко обернулся назад, его взгляд стал отсутствующим, глядящим в пустоту. Губы зашевелились, с них слетали не слова, а едва различимые шипящие звуки, похожие на шёпот на незнакомом языке. От него на мгновение повеяло тем же напряжением, что исходит от натянутой тетивы перед выстрелом.

Дволк отреагировал не сразу, заворожённо глядя на товарища. Потом мозг сообразил – и он шлёпнул крестоносца по затылку открытой ладонью.

– Эй! С ума сошёл, колдун, недоделанный?! – прошипел он, озираясь, будто стражники уже выскакивали из-за каждого дерева. – Нас же вычислят по магическому шуму!

– Боевая вспышка… Светлая магия и церковные боевые молитвы, – прошептал Прав, всё ещё находясь где-то далеко, его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто он пытался нащупать эхо событий в самой ткани воздуха. – Там, сзади… схлестнулись. Сильно.

– Чего-о-о?! – рука Дволка автоматически потянулась к «Громовержцу», лежавшему у его ног, а вторая натянула поводья, останавливая Грома.

– Не останавливайся! – Прав наконец полностью вернулся в реальность, его глаза были полны тревожной ясности. – Во-первых, мы уже не успеем. Во-вторых, очень не хотелось бы угодить под раздачу зелий Вена. Ты же видел, как он работает. Он в бою по сторонам не смотрит – просто очищает площадку.

– Алхимик… в бою, – Дволк фыркнул, на миг представив, как Вен в панике швыряет бутылочки. Но тут же память услужливо подкинула другой кадр: мёртвые солдаты, встающие с земли с пустыми глазами, а Вен в стороне – не паникующий, а сосредоточенный, как часовщик. По спине механика побежал холодок. – Ладно, не бутылочки… Но всё равно! Один против отряда?

– Один? – Прав усмехнулся беззвучно. – Рядом же его новые бизнес-партнёры в кустах присели. Или ты думаешь, они просто так ему тот саквояж с «подарочками» доставили? Это был аванс. И теперь, я уверен, считают, что он им должен.

Дволк фыркнул:

– Вот только, если Лига Теней и правда рядом, то это не помощь, а надзор. Сомневаюсь, что они позволят свидетелям своей сделки с алхимиком просто так уйти.

– Именно, – кивнул Прав, и в его глазах мелькнуло отвращение. – Потому я и пошутил про них в кустах. Будь они там – Вену было бы сейчас куда хуже, чем инквизиторам. Не любят они, когда их расходники начинают мыслить самостоятельно.

– Ну, что тогда? Рассуждаем тут или возвращаемся, раз уж не одни? – Дволк всё ещё смотрел назад, будто пытался разглядеть сквозь деревья.

– Вернёмся? – Прав покачал головой, прокручивая в ухе отголоски магического гула, который он только что поймал. – Боевая светлая магия, пару десятков всплесков… это как факел в ночи. Такое не останется незамеченным. Уже идут другие отряды. Нам туда – всё равно что в мышеловку.

– А я слышал, – мрачно заметил Дволк, наконец отпуская рукоять самострела, – что у Святого Престола есть специалисты-следопыты. Чуют магический след, как гончие – зверя. Так зачем мы тогда бежали, а? – Он посмотрел на Права. – Ну, не смотри так, я просто запаниковал и забыл сразу спросить.

– След можно заглушить, – сказал Прав, глядя вперёд на извивающуюся тропу. – Чем-нибудь другим, более мощным и… пахучим. И увести погоню в сторону. А для этого надо…

– Быть алхимиком, – закончил за него Дволк, и его лицо вытянулось. – И теперь ему самому придётся линять, ой как быстро.

– Про алхимика – это ты зря, – Прав хмыкнул. – У него, думаю, план длиннее, чем у нас с тобой. Но наш путь – в Дануб как в самый большой город, что сразу за хребтом.

– А почему сразу в Дануб? – нахмурился механик. – Договорились же у скалы встретиться!

– Потому что потеряем время, – пожал плечами Прав. – Если уж Вен затеял следы путать, то у скалы он не задержится. Это первое место, где его будут искать. А лес начнут прочёсывать со всех сторон. Нас могут обнаружить по пути.

– Обнаружить? – Дволк вдруг весело, почти дерзко засмеялся, и его настроение резко переменилось. – Пожалуй, тебе стоит кое-что увидеть, благородный Воин Света. Тогда успокоишься. Ну что, ещё минут сорок, и мы на месте.

– Жаль, коняшку не успел спасти, – вздохнул Прав, глядя на могучие бока Грома.

– Да… лошадей всегда жаль, – согласился Дволк, потрепав холку мерина. – А я с Громом неразлучен. Он для меня больше, чем член семьи. Скорее… как собственное детище, что никогда не подводит.

Спустя полчаса лес внезапно, без всяких предгорий, упёрся в стену. Не в холм – в стену. Серая, почти вертикальная скала вздымалась вверх на добрых двадцать метров, будто гигантский топор когда-то отсек здесь часть мира. Дволк, не сбавляя хода, круто взял влево, и Гром, фыркнув, потянул фургон вдоль каменного исполина. Колёса грохотали по каменистой осыпи.

– Долго ещё? – выдохнул Прав, вглядываясь в монотонную каменную гряду.

– Э-э-э… – Дволк прищурился, высматривая знакомую метку. – Нам вон туда. – Он указал пальцем чуть вперёд, вдоль линии скалы. – Метров пятьдесят, не больше. Держись, грозный вояка, самое интересное – впереди.

Проехав обещанное расстояние, Дволк осадил Грома коротким «тпр-у» и спрыгнул с облучка. Скала казалась такой же монолитной и непреступной, как и сотню метров назад. Но не для механика. Он вытащил из-под сиденья длинный металлический лом, на конце которого был закреплен странный, похожий на стеклянный шар механизм, и с уверенностью вставил его в едва заметную щель. Подождав несколько секунд, он навалился всем весом. Раздалось глухое щелканье, будто повернулся огромный каменный замок. Скала ответила низким, протяжным гулом, и в её основании, с тяжёлым скрежетом, округлый валун размером с повозку медленно откатился в сторону, открывая чёрный провал пещеры. Прав опешил. Гром же, фыркнув, бодро и уверенно потянул фургон внутрь, словно входил в родную конюшню. Едва повозка скрылась в темноте, как валун с тем же оглушительным грохотом закатился на место, отрезая последний луч дневного света.

В абсолютной темноте послышалось шарканье, а затем щелчок и шипение кресала. Язычок пламени осветил руку Дволка, подносящую огонь к массивной, залитой воском факельной чаше. Огонь перекинулся на фитиль, и мягкий, дрожащий свет начал отвоёвывать пространство у мрака, выхватывая из тьмы стены просторного грота.

– Механик, – голос Права прозвучал приглушённо в каменном мешке, – ты от меня что-то скрываешь? Такую махину… у неё что, электропривод? У тебя тут электростанция?

– Хотелось бы, – усмехнулся Дволк, принимаясь распрягать Грома. – Но я пока не нашёл способа построить что-то мощнее хорошей водяной мельницы. Приходится пользоваться старыми артефактам. – Он отвел коня в импровизированное стойло, выдолбленное в нише, и поставил перед ним два ведра – с водой и овсом. – Зато надёжно. Механизм держится на силовых кристаллах, их хватит ещё лет на сто.

– А почему свечи? Лампочку ещё не изобрёл? – Прав постучал пальцем по стеклянному шару на ломе.

– Будь практичнее, – отозвался Дволк, направляясь к дальней стене. – Ты же не будешь из золота делать топор, чтобы рубить дрова. Пойдём, наш путь ещё не закончен. – Он указал на узкую расселину в скале. – Ну что, распаковывайся, в доспехах ты не пролезешь.

– С чего вдруг? – Прав примерился, повернувшись боком. Щель казалась достаточной. – Это я-то не влезу?

– Сначала – да, – кивнул Дволк, и в его голосе зазвенела ехидная нотка. – А дальше будет подъём. И потом – горизонтально.

С таким доводом не поспоришь. Метров через десять расщелина действительно упёрлась в тупик. Дволк ловко ушёл вверх, упираясь руками и ногами в шероховатые стены узкого колодца. В кромешной темноте Праву пришлось двигаться на ощупь, ориентируясь на звук скребущейся обуви и редкие подсказки «Сусанина», как он мысленно окрестил проводника.

– Когда пол кончится, не бойся – прыгай вниз! – донёсся сверху голос.

В подтверждение слов снизу донесся всплеск и эхо падающих капель. Паладин глубоко вдохнул и начал шепотом твердить про себя: «Я светлый, я светлый, мне нельзя проклинать по таким пустякам…»

«Бултых!»

Ледяная, пронизывающая до костей вода приняла его тело. Инстинкт заставил заработать руками и ногами, отчаянно выгребая к поверхности.

– Давай, помогу! – голос Дволка прозвучал прямо у уха, и чья-то сильная рука ухватила его за плечо, потянув к каменному уступу.

– Ты что, в темноте видишь? – отплевываясь, выдохнул Прав, выбираясь на твёрдое.

– На кой? Ты у нас такой беззвучный, что тебя можно и по слуху найти, – пошутил механик.

После ледяной воды воздух пещеры показался невероятно тёплым и сухим. В Праве зародилась стойкая мысль, что назад этим путём он не пойдёт ни за какие коврижки.

– Далеко ещё?

– Нет, уже пришли, – Дволк нащупал в темноте массивную, окованную металлом дверь и с усилием толкнул её. Дверь со скрипом поддалась.

Крестоносец на ощупь переступил порог. В следующее мгновение пространство вспыхнуло. Не ярко, а мягко, как будто десятки лун одновременно разлили свой свет. С потолка и стен загорелись вделанные в камень магические кристаллы, излучавшие холодное, ровное сияние. Паладин замер, поражённый.

Он стоял не в пещере… Он стоял в зале, больше похожем на гибрид храма, оружейной и мастерской. Высокие стены были покрыты фресками, изображавшими не святых, а сложные схемы, чертежи невиданных механизмов и звёздные карты. С потолка, из мозаики, вниз смотрели огромные, грозные глаза неведомого божества или, может быть, схематичное изображение всевидящего объектива.

В центре зала на массивном каменном пьедестале покоился не алтарь, а сердце его убежища: частично собранный, сияющий медью и полированной сталью каркас какого-то грандиозного механизма. Вокруг, как дары неведомым богам прогресса, лежали не чаши и украшения, а ключевые компоненты его изобретений: причудливые шестерни из мерцающего металла, сферические энергетические ядра, опутанные медными проводами, несколько компактных, но сложных устройств в разобранном виде, похожих на усиленные арбалетные спуски или сердечники «Громовержца». Там же, отодвинутые в сторону, валялись оплавленные обломки и явно чужие артефакты непонятного назначения – трофеи, добытые в странствиях или у неудачливых грабителей.

Вокруг этого центрального «алтаря-станка» кольцом стояли массивные верстаки, заваленные не драгоценностями, а настоящим богатством Дволка: точными инструментами, чертежами на пергаменте и выцарапанными прямо на каменной столешнице, коробками с деталями, колбами с кислотой и маслом. Дальше, лучами расходясь к стенам, стояли диваны, заваленные отчетами и схемами, а за ними – столы-витрины, где под стеклянными колпаками покоились законченные творения: миниатюрные механические «дикобразы», усовершенствованные арбалетные замки, компактные источники энергии на метеоритной меди.

А вдоль стен, словно почётный караул или коллекция эталонов, замерли манекены, облачённые в доспехи всех эпох и народов: от простых дублёных кожанок до сияющих золочёных лат, начищенных до зеркального блеска. Но между ними, на специальных подставках, красовалось иное: экспериментальные образцы брони, нашпигованные механическими усилителями, шлемы с выдвижными линзами, перчатки со встроенными лебёдками. И на фоне всей этой роскоши функциональности и изобретательности Прав совсем по-новому взглянул на своего товарища в его потрёпанной, ничем не примечательной куртке.

– Да привык я к ней, – угадав мысли, сказал Дволк. – И зачаровали её для меня… очень специфически.

Он бережно снял куртку и повесил её на единственный свободный манекен рядом с дверью. Прав прищурился, сосредоточившись. От него потянулось лёгкое сияние – сначала едва заметное свечение вокруг головы, затем всё тело окутали тонкие, переливающиеся ленты энергии. Они вились вокруг него, становясь ярче и активнее по мере того, как он «ощупывал» магическую природу предметов в зале. Дволк, налив в два бокала темно-рубинового вина, устроился на ближайшем диване, наблюдая за этим безмолвным представлением.

Прошло несколько минут. Сияние вокруг Права достигло пика, а затем погасло. Он тяжело выдохнул, открыв глаза.

– Ну? – спросил Дволк, протягивая ему бокал.

– Всё, – Прав сделал глоток, морщась от терпкости. – Всё оружие, все доспехи… Я могу рассказать, кто их ковал, какие заклятья в них вплетены, даже примерную историю. Но эта куртка… – он покачал головой, глядя на неприметную кожаную вещь. – Ничего. Она словно дыра в магическом поле. Ты её видишь, но для магического чувства её… просто нет.

– Наверное, те, кто её зачаровывал, забыли предоставить свои методы Святому Престолу для инспекции, – ехидно хихикнул Дволк. – Я тебе потом в бою покажу, на что она способна. За ценой я не постоял. Да и в деньгах, по правде говоря, никогда не нуждался. – Он широко развёл руками, окидывая взглядом сокровища и артефакты. – Если всё это продать, можно половину Корвадона выкупить. Если бы нашёлся покупатель с достаточно толстым кошельком.

– Да можно проще, – Прав опустился на соседний диван. – Покажи эту берлогу инквизиторам, и на полученные «пилюли» обретёшь неоценимый опыт познания их тюремных казематов.

– Не-а, – Дволк помотал головой. – То совсем не правильный опыт. Как-нибудь без него обойдусь.

– Ладно. Тогда скажи, как ты вообще всё это нашёл?

Дволк откинулся на спинку дивана, его взгляд стал задумчивым.

– Однажды, давным-давно, я встретил старика. Он еле ноги волочил, весь в пыли. И заговорил со мной. Почему именно со мной – до сих пор не пойму. Сказал, что есть работа. Я даже не стал задумываться, не спросил о вознаграждении – вид у него был такой… обречённый.

Он сделал глоток вина и продолжил:

– Суть была в том, что на это место напали. Не простые бандиты, а хорошо вооружённые, с артефактами. Хранителей было пятеро, все уже древние. Четверо погибли сразу, только этот старец сбежал. Он умолял остановить осквернителей, не дать им разграбить святилище. Ну… я согласился.

– И выиграл их в одиночку? – в голосе Права прозвучало здоровое недоверие.

– Не, не совсем один, – усмехнулся Дволк. – Дед мне помог. Ребята были серьёзные. А старик… он какое-то колдовство совершил. Не знаю, что именно, но они вдруг стали махать мечами, как мельницы крыльями, только целились куда-то мимо. Ну, тут мне почти ничего не оставалось, кроме как довершить дело.

– А чего дед не наколдовал, чтобы они друг друга порезали? – поинтересовался Прав.

– Я потом тоже спросил. Он сказал, что не имеет права никого убивать. Оказывается, среди хранителей были воины и мудрецы – у каждого свои обязанности и обеты. Странные религии бывают, я в детали не лез. Не имеет права – и ладно, зато помог.

– И что, вы с дедом потом через эти крысиные норы лезли? – Прав кивнул в сторону двери.

– Нет. Тогда он показал нормальный вход – широкий коридор, прямо в скале, только здорово замаскированный. Красиво там было, я тебе скажу… мрамор, золото, всё до зеркального блеска. Прям дворец подземный! А потом старик сказал, что я должен хранить то, что осталось. Показал мне ещё три таких же аварийных лаза, а главный вход… его нужно было уничтожить. Не знаю, что он на самом деле задумал, но запустил какой-то механизм и пошёл по тому коридору обратно. Я растерялся, наблюдал, как проход за ним начал обрушиваться… Его завалило.

Дволк замолчал, глядя на блики вина в бокале.

– А от кого беречь-то пещеру? «Он список оставил?» — спросил Прав.

– Не приложил, – вздохнул механик. – Да и какая теперь разница. Зато здесь безопасно. Можно спокойно из системы выйти, отдохнуть. А в Дануб двинем уже завтра, с рассветом, не спеша.

Глава 10. Игра теней и договорённости.

Вен потянулся, слыша, как хрустят позвонки и ноют переутомленные мышцы. Вот с чего ему было устать – просто сидел на пне, ждал. Но каждое мгновение этой засады впивалось в нервы стальными крючками. Теперь тело отзывалось на выброс адреналина глухой болью и мелкой дрожью в пальцах.

Он мысленно прикинул временные отрезки. Магические всплески — особенно такие яркие — были как маяки в ночи. Подкрепление инквизиции уже мчалось сюда. У него в запасе были минуты, от силы полчаса. Быть наивным и считать Святой Престол глупцом — верный путь в казематы. Они все поймут. Но к тому моменту, когда они разберутся в его уловках, истинные следы троих беглецов должны будут окончательно исчезнуть. Если, конечно, их будут искать не всеми силами империи.

Перед мысленным взором вдруг возникло лицо того паренька из подземелья Дефенгора — искаженное болью, с глазами, в которых гаснул последний огонек. Демонологи открыто заявили о себе. Это значило, что инквизиция сойдет с ума, выискивая каждую ниточку, каждого возможного союзника или предателя. А он, Вен, вместе с Правам и Дволком, во время осады отличился слишком ярко. «Приглашение» от высших эшелонов власти было лишь вопросом времени. И отказаться от него не получится.

— Венатор, — тихо позвал он.

Серый волк, будто тень, материализовался у его ноги, прижимаясь теплым, плотным боком к его бедру. Вен опустил руку, погрузил пальцы в густую шерсть за ухом.

— Нам нужно будет на время расстаться, друг. Ты отнесешь весть в Зверинец. От того, поверят ли они мне… захочет ли стая помочь… будет зависеть многое… и моя жизнь.

Венатор приподнял морду. В его глазах не было ни тени покорности — лишь непоколебимая решимость остаться и сражаться. Вен почувствовал это без слов.

— Знаю, — прошептал он, склонившись лбом к теплой голове волка. — Но то, что ты сделаешь, важнее любого боя.

Алхимик достал из походной сумки тонкий, сложенный в несколько раз лист бумаги, быстро написал письмо мелкими зашифрованными знаками – теми, что смогут прочитать только в Зверинце. Он упаковал его в небольшой просмоленный кожаный мешочек, привязал к внутренней стороне широкого ошейника и тщательно зашнуровал его на могучей шее Венатора. Касание к другу было привычным, почти ритуальным. Расставаться всегда тяжело.

Он проводил взглядом серый силуэт, бесшумно растворившийся в лесу, и сдавленно вздохнул. Внутри бушевал тревожный шторм. Голос инстинкта нашептывал одно: беги, спрячься, затаись, пусть эта буря пройдет мимо. Но бежать было некуда. Он уже был в самом эпицентре. Более того — своими действиями он сам втянул себя в эту воронку.

С усилием воли заглушив панику, Вен вернулся к работе. Он подвесил последнюю склянку с густой горючей жидкостью на тонкую нить, перекинутую через сук. Расчет был прост: нить перетрется или сгниет от паров минут через десять-пятнадцать. Склянка упадет, вспыхнет и уничтожит часть следов на месте засады. Но не все — погоня должна уверенно взять ложный след, ведущий к ускакавшей лошади с пленным десятником. Его, скорее всего, объявят перебежчиком, предадут анафеме, начнут охоту. Пусть ищут.

Он как раз проверял натяжение нити, когда заметил за спиной силуэты. Их лица скрывали глубокие капюшоны и темные повязки. Они стояли уже в трех шагах.

Вен среагировал на уровне спинного мозга. Рука дернулась — и ампула с едким дымом полетела к ногам незваных гостей. Одновременно он сам рванулся в сторону, заваливаясь за толстый пень сосны, нащупывая в кармане следующую склянку.

Раздался легкий хруст стекла и шипение. Но удара, крика или звука падения не последовало.

— Вен-алхимик, мы по делу, — прозвучал голос без возраста, без пола, сухой как шелест пергамента.

Вен рискнул выглянуть. Два серых посланника стояли чуть в стороне от рассеивающегося облачка дыма. Сердце бешено колотилось в груди.

— Чтоб вас… — выдохнул он, сжимая в потной ладони ампулу с кислотой. — До инфаркта доведете!

— Приносим извинения, — отозвался второй голос, идентичный первому. — Вреда причинять не намерены.

— О, конечно! — Вен с горькой усмешкой вышел из-за укрытия, но пальцы не разжимали склянку. — Когда Лига Теней намерена причинить вред, она не выходит на свет. Но что вы тут делаете? Надзор? Проверка расходного материала?

— Мы можем опустить часть риторики? — мягко, но настойчиво парировал первый посланец. — Дело требует срочности.

Вен замолчал, оценивая ситуацию со скоростью загнанного зверя. Враждебности не чувствовалось. В этом и был весь ужас. Если бы Лига хотела его убрать, он бы уже лежал на сырой хвое с перерезанным горлом или с пробитым ядом шипом в шее. Вместо этого он стоял на подгибающихся от стресса коленях и слушал их. Это было либо приглашение к сделке, либо начало сложной, многоходовой ликвидации.

Он кивнул, резко, одним движением подбородка — не согласие, а вынужденная готовность слушать.

— Что надо?

— Следуйте с нами. Объясним в пути. Ваши следы здесь будут обработаны. Гарантируем чистоту, — голос посланца был лишен угрозы, но и успокоения в нем не было. Это был факт, как прогноз погоды.

Посланник сделал едва заметный жест рукой в сторону глухой чащи. Вен на мгновение заколебался. Доверять «Тени» было все равно что играть ослепленным с гремучей змеей: ты не видишь угрозы, но знаешь, что она где-то тут. Но если «Тени» говорят о срочности, и сами выходят на контакт — значит, они в затруднении. Значит, им нужны его навыки. Лига платила щедро и держала слово. Это был единственный козырь в игре, где все остальные карты были у них.

— Ладно, — выдавил он, чувствуя, как это слово прилипает к небу. — Ведите.

«Тени» развернулись, не утопая в папоротнике, а будто скользя между его вайями. Вен, бросив последний взгляд на поляну с грудами черных плащей, нырнул вслед. Он двигался громче — сапоги хрустели по валежнику, плащ цеплялся за ветки.

В нескольких десятках шагов, на едва заметной тропе, их ждали три лошади. Низкорослые, с выступающими ребрами и впалыми боками, масть под цвет гниющей листвы и сырой глины. Сбруи в привычном понимании не было — вместо седла на спине каждой лежала жесткая, просмоленная попона, стянутая системой широких ремней и парой простых стремян. Лошади стояли, не переминаясь, не фыркая. Только легкий парок от ноздрей в прохладном воздухе выдавал в них живых существ, а не каменные изваяния.

Первый посланец легким толчком стопы в стремя оказался на спине своего коня. Движение было отработанным до автоматизма. Второй молча указал Вену на третью лошадь. Алхимик, морщась от предчувствия, схватился за ремни, сунул ногу в стремя и грузно взгромоздился на жесткую спину. Кость и мышцы под ним не дрогнули, лишь кожа на холке слегка вздрогнула от внезапной тяжести.

Никто не щелкнул языком, не дернул поводья. Лошади, словно улавливая незримый сигнал, разом развернулись и твердой, неспешной рысью двинулись вглубь лесной чащи. Они несли Вена прочь от места боя, от условленного места встречи с друзьями, в зыбкую неизвестность — навстречу новому, еще более опасному договору с Лигой, цена которого могла оказаться выше, чем он был готов заплатить.

Почти через час пути кони остановились у скалы.

— Дальше необходимо завязать глаза, — голос одного из проводников прозвучал сбоку. Вен почувствовал легкое прикосновение к своему плечу и протянутую узкую полоску плотной, мягкой ткани.

— Забавно, — фыркнул алхимик. За время монотонного пути адреналин уступил место усталости и привычной для него острой наблюдательности. Он даже успел оценить походку лошади — мягкую, почти кошачью, как у зверя, приученного к тихой ходьбе. — Новый ритуал посвящения? Или просто стандартная процедура для «гостей»?

В ответ — лишь молчаливое ожидание. Вен вздохнул, взял ткань и аккуратно, без протестов, завязал её себе на глазах, убедившись, что ни единая щель не пропускает свет. Спорить было бессмысленно, а выказывать излишнее беспокойство — невыгодно. До этого он ехал без помех, что уже было знаком определённого доверия… или расчёта.

Дальше они шли медленнее, часто меняя направление. Вен расслабился, позволив телу раскачиваться в такт шагам лошади. От усталости и монотонности его даже начало клонить в дремоту, но если бы не было усталости, то его однозначно уже могло и укачать.

Очнулся он от того, что движение прекратилось. Кто-то ловко развязал узел и снял обе повязки. Свет после долгой темноты ударил в глаза, заставив щуриться.

Он находился в небольшом каменном помещении. Воздух был прохладным, пахнущим сыростью, пылью и… жжеными травами? Освещение исходило от матовых стеклянных шаров, вмурованных в стены. Ни окон, ни украшений — голый тесаный камень. Чисто, сухо, по-спартански функционально. Подземелье. Хорошо оборудованное, но всё же подземелье.

Без слов его провели дальше — лабиринтом узких коридоров, мимо массивных, обитых железом дверей, вверх и вниз по винтовым лестницам из того же камня. Что странно — за все время они не встретили ни души. Но его чуткое обоняние, натренированное годами работы с реагентами, улавливало следы: запах пота, кожи, металла, дыма от масляных светильников, даже слабый аромат пищи — всё это витало в воздухе, застарелое, приглушенное толщей камня. Место было обитаемым, но сейчас намеренно опустошено.

Наконец они остановились у неприметной дубовой двери. Проводники отступили в тень, растворившись в ней так естественно, что Вен через секунду уже не был уверен, стояли ли они там вообще.

Он постучал костяшками пальцев — скорее из вежливости, чем ожидая ответа, — и толкнул дверь.

Комната оказалась просторнее ожидаемого. Без окон, разумеется. Зато одна из стен представляла собой гигантское панно — мозаику из цветного камня и смальты, изображавшую бурное море в момент шторма. Искусность работы была потрясающей: каждая волна будто двигалась в свете ровного, яркого освещения. Источников света Вен сразу не увидел — светились сами стены или были скрыты в карнизах. Это было неожиданно роскошно и… светло. Совсем не в стиле призрачной «Лиги Теней».

В центре стоял массивный стол из темного дерева и три высоких кресла с кожаными сиденьями. Два были заняты. Третье, напротив, ждало его.

Но его взгляд, скользнув по фигурам, тут же прилип к предмету, лежащему на столе. Книга!

Она была не толстой, в переплете из потемневшей, потрескавшейся кожи неясного происхождения. Металлические застежки давно потеряли блеск. И от неё… от неё исходила тишина. Не акустическая, а какая-то иная, высасывающая звук из сознания. У Вена в глазах заплясали темные точки, пытаясь сложиться в странный узор. Он знал его! Видел его где-то на краю памяти, в кошмаре или... Точное место вспомнить не мог, но тело помнило — и кричало об опасности.

В креслах сидели двое мужчин. Один — высокий, сухопарый, с лицом аскета и глубоко запавшими глазами, в которых горел нездоровый, лихорадочный блеск. Казалось, он вот-вот рассыплется в прах. Второй — приземистый, плотный, с одутловатым лицом, на котором читалась усталость и уверенность. Этот второй поднялся.

— Меня зовут Инсанд, грандмастер Лиги Теней— его голос был низким, хрипловатым. — А это мой друг и соратник, грандмастер Лиги - Вирр. Благодарим, что откликнулись на наше… нестандартное приглашение. Форс-мажорные обстоятельства вынудили нас действовать вопреки обычным протоколам. Прошу, присаживайтесь. Мы изложим суть проблемы.

Сколько носителей высшего титула грандмастер в Лиге неизвестно и даже о существовании второго иерарха алхимик узнал впервые. На приглашение гость не отреагировал – даже не двинулся с места. Его взгляд метнулся от книги к бледному, как полотно, лицу Вирра, затем к Инсанду.

— Нет, знаете, — голос алхимика прозвучал сухо и отстраненно, — я лучше постою. И постою подальше от этого фолианта.

Хозяева переглянулись. В глазах Инсанда мелькнула тревога, быстро сменившаяся растерянностью. Вирр же лишь медленно перевел на Вена свой тяжелый, почти невидящий взгляд. Казалось, его уже мало что волновало в этом мире, кроме того, что было перед ним на столе.

— Книга… опасна? — спросил Инсанд, не пытаясь скрыть беспокойство.

— Опасна? — Вен горько усмехнулся, чувствуя, что его единственное желание – это скрыться за дверью и подпереть её чем-то тяжёлым. — Скорее, смертельна. Чем именно — пока не знаю. Но мой кишечник и пульсация в голове уже вынесли ей предварительный вердикт. — Он прищурился, изучая Вирра. — А вы, уважаемый Грандмастер, давно проводите время в её обществе? Успели открыть? Ваш вид… наводит на определенные мысли.

— Мы вошли сюда не более двадцати минут назад, — быстро ответил Инсанд, его взгляд непроизвольно скользнул к книге, и он сделал шаг назад, к стене с мозаикой. — А Вирр… — он запнулся, — его состояние связано именно с книгой.

— Ну что ж, — Вен отступил еще на шаг, оказавшись в дверном проеме, готовый в любой момент выскочить в коридор. — Моя интуиция меня не подводит. Так вот, господа: давайте обсудим ваши «форс-мажорные обстоятельства» в другой комнате. Без этого… предмета на столе. Иначе я вынужден буду вежливо отказаться от дальнейшей беседы и попытаться найти выход отсюда самостоятельно. Думаю, вы понимаете, что я не стану сидеть и ждать, пока она, — он кивком указал на книгу, — доест то, что от вас осталось, а потом возьмется за меня.

Инсанд молча дернул за тонкий шелковый шнурок. В комнате бесшумно, будто из воздуха, материализовались двое серых. Ни слова не было сказано — Инсанд лишь скользнул взглядом по книге, затем по сундуку у стены, и кивнул. Этого оказалось достаточно. Серые действовали слаженно, как части одного механизма. Из складок плащей они извлекли листы толстой, свинцово-серой ткани, в несколько слоев завернули книгу, не касаясь переплета голыми руками, и уложили сверток в небольшой, обитый железом сундук. Щелчок тяжелого замка прозвучал глухо и окончательно.

Тем временем двое других теней, появившихся из ниши, осторожно помогли подняться Вирру. Он опирался на них, ноги плохо слушались, но в глазах появилось чуть больше осознанности — будто удушающая хватка на его разуме чуть ослабла вместе с удалением книги. Инсанд жестом пригласил Вена следовать и вышел в коридор.

Новая комната оказалась меньше, уютнее и явно предназначенной для переговоров. Пока Вен осматривался, серые с той же немой эффективностью внесли и расставили стол и три кресла. На столе появился скромный стеклянный набор: графин с темно-рубиновым вином, серебряный поднос с фруктами, бокалы. Ловкие руки тут же наполнили их. Вен, не дожидаясь приглашения, тяжело опустился в кресло, почувствовав, как дрожь в коленях наконец начинает утихать. Он взял бокал и залпом осушил половину. Вино оказалось терпким и крепким, хорошо разгоняющим остатки ледяного страха.

— Ты сможешь помочь Вирру? — спросил Инсанд, садясь напротив. Его голос потерял официозный оттенок, в нем звучала простая, человеческая тревога.

—Я не лекарь, — Вен поставил бокал, вытер губы тыльной стороной ладони. — Но лекарь вам и не поможет. Это не болезнь в обычном смысле. Это… отравление разума, сознания. Словно мощное проклятье. Травма души, если хотите. Противоядие — если оно существует — надо искать не в аптеке, а в той же сфере, что и яд. Но… есть то, чем я смогу помочь.

В этот момент его осенило. Узор на переплете книги, этот сбивающий с толку, ползучий орнамент… Он видел его. Не точь-в-точь, но очень похожий. На внутренней грани кольца демонолога, которое ему вручил Тремм. Кольцо, которое сейчас было спрятано в его тайнике, завернутое в свинец и обложенное кристаллами соли.

Книга была связана с демонологами. Связь щелкнула в сознании, как замок, и открыла новый, устрашающий ландшафт. Дефенгор сожгли не просто для устрашения. Его сожгли дотла, с тысячами людей, чтобы это не досталась никому. И теперь эта проклятая вещь оказалась у Лиги Теней, а инквизиция рыщет, вынюхивая ее след. Перед внутренним взором Вена с жестокой ясностью возникли картины того, что с ним сделают, если узнают о его причастности. Его не просто казнят. Его будут разбирать на составляющие, чтобы выцедить каждую каплю информации.

Он оказался в тисках: с одной стороны — безжалостная теневая империя, которая уже втянула его в свою игру, с другой — вся карающая мощь Церкви, объятой праведным исступлением. Третьего пути, похоже, и вправду не было.

Но с другой стороны… это был шаг вперед. Шаг к разгадке тайны, ради которой Тремм посвятил его и отдал кольцо.

— Чем ты можешь помочь? — раздраженный голос Инсанда вернул его к действительности. Похоже, тот повторил вопрос.

Вен внимательно посмотрел в глаза собеседнику. Взгляд Инсанда был таким же изучающим, напряженным. Шёл немой торг, оценка рисков и выгод.

— Но… есть то, чем я смогу помочь. — повторил на автомате Вен, вкладывая в голос всю доступную ему уверенность. То, что он сейчас задумал, требовало переступить через серьезный внутренний барьер. — Позвольте мне задать пару вопросов,

— Спрашивай, — прохрипел Вирр. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, лицо пепельно-серое. Казалось, жизнь утекала из него с каждым тиканьем незримых часов.

— События в Дефенгоре. Осада была связана с тем, что Лига захотела… почитать? — Вен сделал ударение на последнем слове.

— Лига не причастна к осаде, — холодно ответил Инсанд. — Нас наняли охранять один объект в городе. Изначально считалось, что это кристалл. Мы ошиблись.

— Должен признать, решение продолжить охрану даже после гибели города… весьма самоотверженно, — заметил Вен, наблюдая за Вирром краем глаза.

На лице грандмастера Теней дрогнули мышцы. В обычном состоянии его бы невозможно было прочитать, но сейчас болезнь сняла привычные маски. В глазах мелькнула не просто обида, а холодная, бездонная ярость. Реакция была красноречивее любых слов: Лига чувствовала себя не заказчиком, а жертвой. Их использовали, подставили, и теперь они сидели на бомбе, которую не могли обезвредить. Месть в таком случае была бы не жестокой, а тотальной.

— Я не знал о книге, — голос Вирра прозвучал ледяной струей, — Когда узнал… то приболел.

— Когда город горел, грандмастер был в подземной потайной комнате, рядом с книгой, и потому не пострадал от огня, — пояснил Инсанд. — Очнулся уже после, смог выбраться. Как ты понимаешь, такое… не принято спускать с рук.

— Хотите убить Инквизитора еретической грешности Генриха Крамера? — уточнил Вен.

— Крамер уже мертв. И это сделали не мы.

Вен не смог скрыть удивление. Генрих Крамер был не просто инквизитором — он был институцией, живым символом непреклонной мощи Престола. Убить его в окружении верной фанатичной гвардии и личными телохранителями… Это требовало оперативного гения и сил, сопоставимых с малым военным походом. Кто-то провернул двойную игру: осада Дефенгора как громкий фокус, а в тени — точечный удар по ключевой фигуре. И этот «кто-то» явно знал планы инквизиции. Но где-то он ошибся, раз книга теперь здесь, а не у него.

Вен сделал глоток вина, чтобы выиграть секунду и совладать с лицом.

— Ну, не самое страшное упущение, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Было бы желание — всегда можно найти, кому отомстить.

— Месть начинается с книги, — тихо, но четко сказал Вирр. — Убийство — это традиционно, но не оригинально. Святой Престол сейчас слишком монолитен. Срубить одну голову — бесполезно. Нужно выбить из-под него табуретку.

— Престол не знает, у кого книга, — продолжил мысль Вен. — И признаваться в этом вы, естественно, не хотите. Сейчас в подвалах Корвадона сейчас томится Дара, граф Греол и еще десятки людей. Эти двое были преданы Престолу, что их не спасло. Из-за этой книги выжгли целый город. Но вот что я не пойму: почему столь ценный артефакт хранился в приграничном городе, а не в сокровищнице самого Корвадона? О нем узнали не вчера.

Оба грандмастера переглянулись. Похоже, они уже обсуждали этот вопрос, но вслух высказывать предположения не спешили. Вен не стал ждать — подбросил дров в огонь:

— Могу предположить, что в Корвадоне не было условий для ее хранения. Или был некий охранный механизм, который запустился, когда грандмастер Вирр к ней прикоснулся. Механизм или защитное заклятие, которое и поразило его. Если это так, то «излечение» силами церкви или современных лекарей невозможно в принципе. И мне кажется, что в вашем теле и в душе запущен какой-то бурный процесс, потому бессмысленно нейтрализовывать сам источник воздействия. Престол книгу не тронул именно потому, что не знал, как обезвредить защиту. У них не было противоядия.

Обвинение в том, что грандмастер Лиги попался в чужую ловушку, было на грани дерзости. Люди такого уровня считались практически неуязвимыми для подобных уловок. Вен это понимал, но сказал — и теперь спокойно выдерживал тяжелые, оценивающие взгляды двух иерархов.

— Ты хочешь сказать, что ловушку оставил кто-то… более могущественный, чем современные мастера? Ещё до возвышения Престола? — медленно спросил Инсанд.

— Это наиболее логичное объяснение. И изобретательность этих «предтеч», судя по всему, превосходила нынешних.

— Значит, им меня не спасти, даже если продадим книгу Престолу, — усмехнулся Вирр, и в его усмешке была бездонная горечь. — Хотя, как я понимаю, книга дороже десятка таких, как я.

— Кроме того, если Престол узнает, что книга у вас, то спасения у всей Лиги не будет ни на суше, ни на море, — добавил Вен. — Вы уверены, что они до сих пор не в курсе?

— Значит, грядет еще одна волна охоты на ведьм, — заключил Инсанд — Только теперь вся власть — в руках Церкви, и пощады не будет никому. Придется выбирать, на чьей ты стороне!

Инсанд резко поднялся, его тень накрыла Вена. В этот момент он казался не просто большим человеком, а воплощением самой угрозы.

— Придется выбирать, — повторил он, и в его голосе зазвенела сталь.

Вен выдержал взгляд холодным спокойствием. Откинулся в кресле, и его лицо вмиг стало каменным, холодная улыбка не сходила с губ. Самообладание вернулось с осознанием, что назад пути нет. И не важно теперь, как он будет говорить — раболепствовать и выпрашивать милость было не в его стиле. Оставалось лишь одно: диктовать свои условия с позиции, которую ещё предстояло занять.

— Разумеется, одна сторона — это вы, благородные мстители, Лига Теней, бескорыстные борцы с гнётом узурпаторов и тиранов! А вторая — весь остальной мир, глупо склонивший выю[1] под ярмом Святого Престола. Классика.

В глазах Инсанда вспыхнул злой, опасный блеск, но Вен не дал ему вставить слово. Его голос утратил всякую театральность, став сухим, низким и циничным до мозга костей.

—Инсанд, твоя война — это месть. Личная, конкретная и очень дорогая. И вопрос не в «борьбе со злом», а в том, что ты и твоя Лига сможете урвать в этой мясорубке. Какие контракты, какие земли, какие секреты выйдут на поверхность, когда начнётся настоящая драка? Или ты, — Вен скептически окинул его взглядом с ног до головы, — готов лично возглавить штурм стен Корвадона с палашом в руке? Лига Теней не воюет за идеалы. Она оказывает услуги. Тем, чьё влияние сильнее, а кошельки – толще. Я ошибаюсь?

— Ты считаешь, что вся наша работа, все поиски — это просто торговля? — в голосе Инсанда зазвучало не только оскорбленное достоинство, но и ледяное презрение. — Что мы просто лавочники от мира теней?

— Торговля? — Вен фыркнул, поставив пустой бокал на стол с глухим стуком. — Я такого не говорил. Торговля — это для базара. Вы не лавочники. Вы — инвесторы. Вкладываетесь в хаос, в перемены, в слабости сильных, чтобы получить дивиденды властью, информацией, влиянием. Интересы Лиги, я уверен, куда обширнее простой наживы. Но это ваши внутренние счёты. Меня они не греют и не пугают.

Он провёл ладонью по лицу и посмотрел на них прямым, усталым взглядом человека, у которого кончилось терпение.

— А на пафосные речи… — он отодвинул от себя бокал, — у меня иммунитет выработался, ещё когда я учился отличать рекламу зелья от его реального действия.

— Ты понял, что это за Книга! Или знал? – заключил Вирр. Он был мудр и наблюдателен, несмотря на болезнь.

— Нет, не знал, - Вен не стал увиливать от ответа, - но моё предположение пугает меня самого. Мы влипли по уши.

Он подчеркнул слово «мы», чётко обозначив, что понимает реальную ситуацию и принимает её последствия. Выбор был сделан.

— На руках артефакт, за который святой Престол сжёг бы целый континент, чтобы вернуть или уничтожить. И который, судя по всему, потихоньку убивает вашего грандмастера. Вам срочно нужен специалист. Тот, кто разбирается в запретной магии, древних артефактах и не боится испачкаться в алхимической грязи и чужой крови. Тот, кто достаточно умен, чтобы задавать только нужные вопросы, и достаточно циничен, чтобы не моргнуть глазом, услышав ответ. И, что самое главное, тот, кто уже в курсе и чью шею уже можно подставить, если всё пойдёт наперекосяк.

Вен замолчал, давая словам осесть. Его взгляд скользнул по бледному лицу Вирра, затем вернулся к Инсанду.

— Я угадал? Или вы действительно позвали меня сюда, чтобы поплакаться в жилетку и попросить рецепт общеукрепляющего от головной боли?

В комнате повисла тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь хриплым, неровным дыханием Вирра. Инсанд медленно перевёл дух. Его лицо было непроницаемым, но в уголке глаза дрогнула крохотная мышца — признак того, что удар попал точно в цель. Он не подтвердил, но и не стал отрицать.

Для алхимика здесь это была игра, хоть и очень правдоподобная. Реализм был удивительный — страх смерти ничем не отличался от «реального» мира, потому как боялось не сознание, а каждая клеточка тела. Но в «игре» обнаружилась ещё одна особенность: есть ловушки, из которых нет выхода. Застенки инквизиции — одна из них. Святой престол как-то влиял на взаимодействие с реальностью. Попавшие в его подвалы игроки не могли отключиться, оставаясь в коме. Но самое страшное проявилось позже — пытки, промывка мозгов калечили сознание так, что травма просачивалась сквозь границу. Человек возвращался в свой мир… безвольным как растение. Или сломленным навсегда.

Да, Вен любил животных больше людей, но он никогда не переступал моральной грани — не убивал и не позволял умереть тем, кого мог спасти. И сейчас он хотел помочь. Любым способом. Рисковать своей жизнью с холодным любопытством стратега, который уже подготовил план и оставалось сделать лишь шаг к его реализации. Почти все фигуры были расставлены. Оставалось лишь несколько штрихов, которые Лига сделает с лёгкостью.

Алхимик вынырнул из своих мыслей. Его взгляд стал цепким, деловым.

— У меня есть решение. Сложное, нестандартное и… глубоко личное. Оно может спасти грандмастера. Но для этого мне нужно кое-что забрать у Святого Престола.

— Какова твоя цена? — тихо, но отчетливо спросил Вирр. Вопрос прозвучал не как вымогательство, а как констатация факта. В мире Лиги за всё платят. Особенно за надежду.

— Цена? — Вен покачал головой. — О цене поговорим после. Если будет «после». Сначала — условия. Меня ищет церковь. Долго бегать я не смогу. Лига может доставить мне кое-что? В Храм Радости.

— Если в посылке не будет магических артефактов, которые светятся на каждом углу, — сухо ответил Вирр, — то сможем. А что насчёт меня?

— Ты уснёшь, — сказал Вен прямо, глядя ему в глаза. — Глубоким, непохожим на обычный сном. Это не исцеление. Это… отсрочка. Пока я не получу то, что нужно. А сейчас, для первого этапа, нужно место. Глубоко в скале. Чем толще камень над головой — тем лучше. И никого посторонних. Только мы трое.

Он не сказал главного. Не назвал слов «алхимический сон» или «изоляция сознания». Но в его тоне, в требовании абсолютной изоляции и глубины, звучала непроизнесённая правда: операция будет касаться не тела, а чего-то более хрупкого и фундаментального.

В этой недосказанности прозвучало нечто ещё. Иерархи Лиги поняли больше, чем было сказано вслух. Для них тоже не оставалось пути назад. Просто слушать — уже означало стать соучастником. Согласиться — сделать окончательный выбор.

— Расскажи нам, что это за Книга? — спросил Инсанд, и в его голосе не было прежней снисходительности, лишь сосредоточенная серьёзность. — Или ты хочешь назначить цену за эти знания?

— Я не лавочник, Инсанд, — спокойно ответил Вен. — Я сделал свой выбор. Теперь ваш черёд.

Иерархи Лиги переглянулись в немом диалоге, длящемся несколько секунд. Пол и потолок в их мире не просто поменялись местами — исчезла сама твердь под ногами. Пред ними сидел не наёмник, не полезный контакт. Сидел проводник в реальность, где их власть, их тайны, их войны могли в одночасье превратиться в пыль. Цена согласия измерялась не золотом, а готовностью шагнуть в эту бездну.

— Мы готовы заплатить эту цену, — тихо, но чётко сказал Вирр. Инсанд лишь кивнул, его лицо было каменным.

По спине каждого из троих пробежали мурашки. Воздух в комнате стал плотным, как перед грозой.

— Тогда я готов идти до конца, — так же тихо ответил Вен.

[1] ВЫЯ – устаревшее – Шея.

Глава 11. Встреча и путь в капкан.

Хребет Уэра был не горой, а стеной. Древней, монументальной, плохо проходимой. Он рассекал материк, как тупой гигантский клинок, оставляя по сторонам два разных мира. Для одинокого путника— это серьёзная преграда по козьим тропам, где каждый шаг мог стать последним. Для купеческого каравана с телегами — непреодолимая препятствие, краеугольный камень всей экономики континента.

Империя раскинула свои владения к западу от этого каменного гиганта. На востоке она сумела удержать лишь узкую полосу земли, зажатую между отвесными скалами Уэра и ледяным, течением реки Изастры. Дефенгор, многострадальный и упрямый, вцепился в середину этой полосы, как репей в складку плаща.

Но истинной артерией, пульсирующей металлом и серебром, была северная Элонта — столица имперских кузнецов. Город-наковальня, чей гул молотов был слышен за много миль. Сюда тянулись караваны из заснеженной Алии, везя не просто сталь, а легенды, закованные в латы и отточенные на клинках. Отсюда в западную часть Империи уходили караваны по широкому, выбитому в скалах тракту. Путь этот был испытанием: ледяные ветра, срывающиеся с вершин, выли как призраки, а снегопад мог длиться неделями, занося дорогу и путников, превращая их в мрачные ледяные изваяния.

Был и южный путь. Он начинался от шумного Таруса и огибал подножие Уэра по тонкой, полоске между каменными обрывами и безжизненной, выжженной пепельной пустыней Ашес.

Прав и Дволк провели ночь в убежище, а после выбрали третий путь — тропу тех, кому некуда спешить и нечего терять, кроме собственной жизни. Они оставили мастерскую на колесах в тайном месте, взяв лишь самое необходимое: прочные плащи, запас сушеного мяса и веревки. Их маршрут лежал не по широким трактам, а по забытым тропам, известным лишь контрабандистам, отшельникам и безумцам.

Они карабкались по осыпающимся склонам, где каждый камень мог обрушить лавину. Перебирались через горные потоки по шатким, сгнившим бревнам, под которыми бушевала ледяная пена. Это был путь не через горы, а сквозь них, медленный, изматывающий, требующий каждой капли концентрации.

И когда их силы были уже на исходе, тропа наконец выползла из каменных объятий и вывела их на горное плато. Внизу, в чаше между отрогами, дымились печи Дануба — единственного город горняков к западу от Уэра. Не столица кузнецов, не торговый узел, а грубое, практичное поселение, вросшее в скалу, как лишайник. Отсюда вглубь гор вели штольни, где добывали не золото или серебро, а более практичные, но не менее ценные руды. Город окрашивали в цвета пыли и копоти, и его единственная роскошь – это отсутствие ледяного ветра на самых улицах.

Путники стояли, переводя дух, глядя на этот суровый приют. Путь был пройден. Теперь предстояло найти, куда идти дальше. Ночь провели в гостинице, а на утро спустились на первый этаж позавтракать и обсудить дальнейшие планы.

Воздух в баре был густым, как бульон, но не от табачного дыма и пота, а от немой напряженности. Прав и Дволк не узнали это место. Вместо гомона и звона стаканов — приглушенный шепот, вполголоса. Часть лавок была занята, но не пьяными гуляками, а молчаливыми фигурами, уткнувшимися в кружки. Их взгляды, скользнувшие по новоприбывшим, оценивали не как потенциальных собутыльников или жертв для карманной кражи, а как угрозу.

Бармен — тот самый толстяк-хозяин, чьи руки обычно лишь полировали стаканы, — сам принес им жаркое и пиво. Его пальцы, привыкшие к ловкости, теперь неуклюже сжали края подноса. Рукава были закатаны, на смуглой коже предплечий выделялись старые шрамы — следы былых разборок. Вышибалы, что раньше дремали у входа, не было видно. Бар был странным - тихим, настороженным, готовым в любую секунду взорваться немой паникой.

Дволк отломил кусок хлеба, оглядываясь. Его глаза, привыкшие оценивать механизмы, сканировали помещение: слабые точки, возможные укрытия, углы атаки. «Тихо, как на кладбище», — подумал он, и мысль показалась ему зловеще точной.

– А разве служителю Всевышнего можно крепкие спиртные напитки?

Голос прозвучал почти без вибрации, будто его владелец экономил воздух. Монах возник бесшумно, как тень от пляшущего пламени свечи. Его ряса – грубое серое рубище - была без единого намека на индивидуальность, идеальный камуфляж в полумраке зала. Капюшон скрывал лицо, оставляя лишь темный провал. Фигура стояла в устойчивой, нейтральной стойке — ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди, но складки ткани могли скрывать что угодно: от молитвенника до тонких клинков.

Инстинктивно, не отрываясь от еды, Дволк оценил дистанцию. Два шага. Если начнется — удар сапогом по коленной чашечке сбоку, чтобы свалить, затем резкий подъем, используя инерцию стола. Прав с правого фланга довершит дело. В теории просто. Но серое одеяние не шелохнулось, не выдавая ни единого мышечного напряжения, ни признака агрессии. Это настораживало.

– А мне кажется, кто-то хочет дать обет молчания и в подтверждение этому попрощаться с языком, — парировал Дволк, его голос прозвучал грубее, чем он планировал, выдавая напряжение.

Прав медленно поставил тяжелую глиняную кружку на стол. Звук был громким в тишине. Он не спеша поднял взгляд, изучая не фигуру, а пространство вокруг нее: тени, отблески, реакцию других посетителей. Никто не обернулся. Все продолжали тихо пить, делая вид, что ничего не происходит. Это было показателем хуже любых угроз.

– Служитель Ордена Шёпота появился, дабы воззвать к моей совести или по делу? — голос Права был спокоен, почти скучающ, но его правая рука оставалась на столе, ладонью вниз, в дюйме от рукояти меча, прислоненного к скамье.

В ответ из складок рясы выскользнул не клинок, а свернутый пергамент. Он лег на грубую деревянную столешницу между кружкой и тарелкой. На нем оттиск восковой печати — сложная розетка с символом Святого Престола. Больше ничего.

Серое облако развернулось и растворилось в темноте у задней двери, не произведя ни звука.

– А он быстро смылся, — хмыкнул Дволк, ощущая, как напряжение в его плечах медленно спадает, а взгляд метнулся к той двери, оценивая её как возможную ловушку. – Уж думал, что начнутся неприятности.

Прав развернул пергамент. Его лицо, обычно открытое, стало каменной маской. Глаза быстро пробежали по лаконичным строчкам, затем вернулись к началу. Он достал из-под наруча короткую металлическую палочку — инструмент для проверки скрытых магических или химических меток — и провел ею по листу. Палочка не изменила цвет, не нагрелась, не намагнитилась.

– Никаких скрытых знаков или приписок. Всё сухо и лаконично. Слишком.

– А что, тебе всегда присылали с тайными знаками? —Дволк наклонился, чтобы самому взглянуть на текст.

– Практически всегда, — отозвался Прав, не отрывая взгляда от пергамента. – Святой Престол редко говорит то, что думает, прямым текстом. Особенно со служащими на периферии. Здесь же… Нас приглашают нанести визит в Храм Радости в Корвадоне. Не позднее завтрашнего полудня.

– Нас — это?

– Нас — это меня, тебя и Вена. Всех троих. По именам. – Прав поднял глаза на друга. В них не было страха, только холодная, ясная оценка ситуации. – И чувствую я, что наш «подвиг» в Дефенгоре стал билетом на эту аудиенцию.

– И что, мы виноваты, что оттуда вовремя свалили?

– Да нет, нас никто не винит, — Прав говорил медленно, вкладывая в слова двойной смысл. Его взгляд указал печати — символу абсолютной власти. – Нас просто… просят зайти. Вежливо. Как дорогих гостей. Расскажем, что видели, и, будем надеяться, займемся своими делами.

– Ну, просят, значит зайдём, — Дволк фыркнул, понимая, что печать может оказаться артефактом для слежки. Его пальцы постучали по рукояти ножа на поясе. – Надо только Вена найти.

Прав ничего не ответил. Он поднес угол пергамента к пламени свечи на столе. Сухой материал вспыхнул ярко, осветив на мгновение его решительное лицо. Пепел упал в пепельницу. Он достал из кошеля несколько монет — ровно столько, сколько стоила еда, без чаевых, которые здесь были бы неуместны, — и положил их на стол с глухим стуком.

Оба поднялись. Скамья скрипнула. На них снова устремились десятки взглядов, которые тут же отвели в сторону, как только воины повернулись к выходу.

На улице утренний воздух показался невероятно свежим после удушья бара.

– И что, где искать нашего потеряшку? — спросил Дволк, оглядывая пустынную улицу.

Прав поправил перевязь меча, привычным жестом проверяя, чтобы клинок легко выходил из ножен.

– Там, где всегда. В местах, где пахнет смолой, дымом, надеждой и разочарованием. По всем алхимическим лавкам и задворкам аптек.

– Почему именно в лавках?

Легкий насмешливый тенорок раздался буквально у них за спиной. Они обернулись. Вен стоял, сгорбившись под грузом пары холщовых мешков, которые отчаянно позвякивали при каждом его движении. Из-под завязок одного торчал пучок сушеного корня, похожего на скрюченные пальцы. Увидев друзей, лицо алхимика озарилось не столько радостью, сколько практическим облегчением.

– А, отлично! Как раз вовремя! – Он, недолго думая, начал стягивать с плеча самый громоздкий мешок. – Помоги донести, а? Неудобно одной рукой…

Прав, не удержавшись, фыркнул, но протянул руку. Мешок оказался на удивление тяжелым, внутри что-то плотно уложенное и звонкое перекатилось с глухим стуком.

– ОСТОРОЖНО! – Вен аж подпрыгнул, его глаза расширились от ужаса. – Там не дрова! Если всё побьётся, это будет… многокомпонентная, быстропротекающая экзотермическая реакция с выделением едких паров и, вероятно, пламени. И угадай, на кого ты все это разольёшь! – Он нервно поправил оставшийся мешок. – Я арендовал мастерскую. Нам есть где поговорить. Идемте.

Лаборатория оказалась в трех кварталах от базарной площади, в каменном здании, пахнущем старой пылью, дымом и озоном. Вен явно не поскупился — или ему было все равно. Он втолкнул друзей в просторное помещение, служившее прихожей и комнатой отдыха. Оно было пустым, светлым и на редкость чистым, что говорило о его малой востребованности. Простые деревянные лавки, стол, очаг с холодной золой.

– Комната там, – Вен махнул рукой, сгружая ношу на пол в углу. – Подождите меня пару минут.

Он повел их дальше, мимо двух дверей, за которыми слышалось тихое бульканье и виднелись очертания перегонных кубов и громоздких реторт. Запах усилился — сладковатая гниль, металл, кислые пары. Третья дверь вела в основное рабочее пространство. Здесь на каменном полу, застеленном грубыми холщовыми тряпками на случай пролива, уже стояли с десятки склянок, флаконов и бумажных свертков. Все было аккуратно рассортировано: растительные компоненты в одну кучку, минералы в другую, странные желеобразные массы в небольших керамических горшочках — в третью. Судя по масштабам, это уже не первый поход по поставщикам.

Вен поставил последний мешок, развязал его и начал с аккуратностью извлекать покупки, сверяясь с каким-то внутренним списком. Только закончив, он выпрямился, смахнул со лба пот и наконец внимательно посмотрел на друзей. Его взгляд, обычно рассеянный, сейчас был острым и сосредоточенным.

– Нам надо поговорить, – начал Прав, перекрывая тихое шипение какой-то реакции в соседней комнате.

– Ага. У нас это получается обычно в самых неподходящих местах, – Вен кивнул, его глаза скользнули к запертой двери в комнату отдыха. – Там, налево. Предварительную проверку я провел. Выгнал тараканов, проверил на скрытые руны и подслушивающие артефакты. Чисто. Ну, если ты, подкрепишь своими церковными фокусами, будет вообще «стерильно». А то у меня такое чувство, что разговор предстоит… не радостный.

В комнату отдыха алхимик зашёл, неся в руках массивные песочные часы. Он поставил их на грубый деревянный стол так, чтобы следить за времением. Мелкие зёрна полились вниз с размеренным, успокаивающим шуршанием.

– Ладно, хорошо, что вас искать не пришлось. Сами попались. Так, раскрывайте карты. Что натворить успели, раз серьёзный разговор понадобился?

– Мы натворили? – Дволк аж откинулся на скамье. – Словно это я там инквизиторам бой давал! Мы, вообще-то, жертвы обстоятельств. Невинные создания в полевых условиях.

– Я??? – Вен изобразил преувеличенное возмущение, разводя руками. – Да я вообще из Дефенгора, как крот подземный, вынырнул – от огня по реке уходил, против течения! А вы, кстати, тоже! Там даже след остался, на дне – ваши благородные отпечатки сапог.

– Ладно, не перегибай, – спокойно остановил его Прав. – Мы уходили по воде, против течения. Потом, у опушки, твой волк учуял что-то и ломанулся в чащу, ты за ним, мы так и разошлись. – Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным. – А вот что за бой был потом в лесу? Там магия так и рвала воздух.

– Ах, этот «бой», – Вен, перестав кривляться, сунул в руки Права потрёпанный клочок бумаги. – Листовка. Распространяется, как чума, по всем городам от Уэра до побережья. Красивая сказка, вот только боюсь, за эту сказку всем не поздоровится. Хотя многим из города удалось спастись и от огня, и от последующей облавы.

– Многим? – Дволк нахмурился. – Подожди, давай по порядку. Прав, читай, что там.

Прав развернул листовку. Бумага была дешёвой, шрифт неровным, отпечатанным на подпольном станке. Он пробежал глазами по тексту, его лицо становилось всё мрачнее.

– Тут… интересная трактовка осады, – начал он, подавляя сарказм. – Диверсии в тылу врага, героический рейд кавалерии во главе с неким «крестоносцем в сияющих доспехах». Мы, выходит, прям герои. Вот только про твои механические дикобразы, Дволк, – ни слова. О! – Он поднял голову. – А вот и про пожар в Дефенгоре. Мол, виноваты не демонологи, а инквизиторы. Точнее, «заговорщики в рясах». И один из таких заговорщиков со своими сообщниками заманил отряд своих же воинов в засаду в лесу и перебил.

Прав перевернул листок.

– Дальше. После пожара инквизиторы всех пойманных беженцев разделили на две колонны. Одну погнали на юг, в Тарус. Другую – на север, в Элонту. До Элонты, – он сделал паузу, – никто не дошёл. На колонну напали. Перебили всех инквизиторов, а пленные разбежались. Те, кто выжил после атаки. Нападавшие, пишут, «не сильно церемонились».

Дволк присвистнул.

– По времени и месту… мы вполне можем быть заподозрены в этом нападении. Наши следы вели к Уэра.

– А мы-то тут при чём? – возмутился механик, но в его голосе уже звучала не уверенность, а тревога.

– Это уже инквизиторам будешь рассказывать, когда они тебя спросят. Сквозь слёзы и под пытками, – мрачно констатировал Вен.

– Но наши следы уходили по реке! – не сдавался Дволк.

– Ага, как раз в нужную сторону к подножию Уэра, – парировал Вен. – А вдоль хребта – мешанина из сотен троп, контрабандистских и охотничьих, где любой след теряется за час. А нападение на северный конвой было в полутора сотнях километров от Дефенгора. Чисто теоретически, мы могли успеть. Особенно если мы – «коварные заговорщики». А южный конвой ушёл в Тарус. Пленных оттуда, скорее всего, уже отправили в Корвадон. А там – в казематы Храма Радости.

– Но мы же защищали Дефенгор, – Дволк говорил теперь тихо, больше для себя, как бы проверяя логику. – С чего это мы должны потом нападать на конвой своих же? Хотя… в конвое могли быть наши знакомые. Да и Дефенгор-то мы защищали на поле боя… что может быть расценено как отличное прикрытие.

– Ага, причём с вероятностью в сто процентов, – подхватил Прав, его голос стал ворчливым и усталым. – У нас везде засада. Везде. Мы либо герои, либо заговорщики, либо и то, и другое одновременно. И при всём при этом Его Святейшество из Храма Радости приглашает нас на «беседу». Вежливо. Пергаментом с печатью.

– Ватикан в Риме, Храм Радости в Корвадоне, – пробормотал Вен. – Государство в государстве. Незыблемое. Когда пригласили?

– Сегодня. В баре. «Шёпот» принёс, – ответил Прав.

– Прав, ты ближе всех к их кругам… что там с Радостью? Есть выход, если войти?

Прав долго молчал, собираясь с мыслями. Песок в часах неумолимо сыпался.

– Если войдём на территорию Храмового квартала, то выхода нет, – наконец сказал он тихо, но чётко. – Причём, никакого. Там служат только самые проверенные, чьи семьи под колпаком поколениями. Все подземные переходы, лазейки, старые канализационные коллекторы – нанесены на карты и постоянно патрулируются. Знают их лучше, чем свои кельи. Есть только один вариант – туда не входить.

– Организовать встречу на нейтральной территории? – предложил Дволк без особой надежды.

– Не пройдёт, – покачал головой Вен. – Это будет воспринято как оскорбление и признание вины. И есть ещё кое-что… кое-что, пока неизвестное широкой публике, но очень скоро станет достоянием Церкви.

Он посмотрел на Права и, сказал:

– Инквизитор Крамер мёртв. Убит в Дефенгоре, когда начался пожар.

– Как убит? – Права это известие шокировало. Он знал Крамера по слухам – непотопляемый, ледяной фанатик.

– Весьма дерзко, – продолжил Вен. – Старым ржавым ножом. Прямо в сердце. Оружие выбрано словно насмешка, вызов. Его люди спохватились поздно. Никакие молитвы не помогли.

Дволк присвистнул.

– То есть Святейшество из Радости не выйдет теперь точно, – подытожил он. – И предлагать встречу в другом месте – это уже не дерзость, а самоубийство.

– Да и не пойдёт он, – согласился Прав. – Варианта, по сути, два: идём и влипаем. Не идём – и влипаем ещё сильнее, потому что объявят в розыск как еретиков и убийц служителя.

– Вен, – Дволк повернулся к алхимику. – А может, обратиться за помощью к… теням? Они хитрые, везде свои люди. Смогут помочь, провернуть какую-то интригу?

Вен хмыкнул, но в его глазах не было смеха.

– Обратиться-то можно, Дволк. Но, боюсь, они запросят плату. И не золотом.

– А чё, мы заплатить не сможем? У тебя же связи!

– Дволк, ты неподражаем, а иногда и раздражающ в своём оптимизме, – Вен устало провёл рукой по лицу. – Ценой может оказаться не кошелёк, а услуга. Очень конкретная. Или даже… беспрекословное служение Лиге на долгие годы. Это не союзники, Дволк. Это кредиторы, которые выбивают долги с костей. Так что думайте пока. – Он встал, бросив взгляд на часы, где песка осталась лишь тонкая струйка. – У меня зелье на подходе. Подойду позже.

Когда дверь за Веном закрылась, в комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь отдалённым бульканьем из лаборатории. Прав разглядывал сучок на грубом деревянном столе, будто в нём была зашифрована карта их бегства.

– А если… мне пойти одному? – наконец сказал он, не поднимая головы, его голос прозвучал глухо. – Вы же не имеете отношения к хартии Церкви. Вас не могут призвать к ответу как моих подчинённых или сообщников. Ну, попадёте в опалу… Мало ли людей в Империи в опале у Церкви и у трона? Живут же как-то.

Дволк мрачно смотрел в стену, его пальцы барабанили по коленке.

– Живут-то живут, Прав. Но обычно недолго. И не счастливо. А главное – ты не выйдешь оттуда. И получится, что мы тебя предали, бросили. А если мы не пойдём все вместе – получится, что мы боимся. Что тоже не есть хорошо для личного самомнения, – он посмотрел на друга. – И, честно говоря, чего нам терять? Помашем оружием, в случае чего…

– Не будет оружия, – перебил его Прав, поднимая взгляд. В его глазах была усталая решимость. – В Храм Радости входят смиренно. В лёгкой рубашке, штанах и босиком. Без доспехов и железа. Таковы правила. Устав.

– ВОТ!!! – Дволк шлёпнул ладонью по столу. – Пусть свои правила куда-нибудь засунут! Мы проходим так, как есть, или пусть Его Святейшество встречает нас у ворот! На нейтральной земле.

– Невыполнение правил – первый признак ереси и дурных намерений, – устало процитировал Прав. – Так нас и воспримут.

– Ну, и чё? – перебил его Дволк, раздражённо махнув рукой. – Я не приносил клятвы этим святошам. Вен, я уверен, тоже. А ты? Ты приносил клятву им?

– Я приносил клятву служения Свету, а Свет – это…

– Стоп, – Дволк резко поднял руку. – Давай проповедь и философию отставим на потом. Мне история уже доказала, что инквизиция – это не про свет. Это про огонь и железо.

– Дволк, ты только не путай реальный мир и игровую историю Ауриды, – вздохнул Прав.

– А ты не превозноси труды инквизиторов до небес, – парировал Дволк. – Давай смотреть на факты. Инквизиторы – это фанатично преданная и безупречно обученная армия. Со своими уставами, иерархией и задачами.

– О! – Прав хлопнул себя по лбу, но беззвучно. – Вот это и есть ключевая фраза. Отставим полемику о вере. Поговорим с практичной, сухой точки зрения. Я плюс ты плюс Вен. Трое. Сможем ли мы, в самом лучшем случае, противостоять этой армии в её логове, в Корвадоне? Неважно, войдём мы в Храм в рубашках или в доспехах. Ответ?

На этой задумчивой и безрадостной ноте в комнату ворвалось зловонное облако. Оно было густым, зеленоватым и пахло, как смесь тухлых яиц, жжёных волос и горьких трав. Следом, поспешно захлопнув дверь, ввалился Вен.

– Вот я думаю, что как-то странно переполошился муравейник светленьких, – как ни в чём не бывало начал он, игнорируя гримасы друзей. – Неужели в Дефенгоре было что-то настолько важное, что ради сокрытия тайны можно жечь людей и города, не задумываясь? – Вен не стал раньше времени озвучивать, что он уже знал ответ на этот вопрос, – Вопрос на засыпку: как долго вы пробыли в Данубе, прежде чем вас нашёл тот посланец?

– Вошли вечером, переночевали, а за завтраком получили приглашение, – ответил Прав, усердно закрывая рот и нос подолом плаща. Дволк последовал его примеру. – Вен, эту… хрень как-то убрать можно? Она глаза разъедает.

– Нет, нельзя, – равнодушно сказал Вен, – Зато она выжигает плесень, микробы и прочую нечисть. Считай, бесплатная дезинфекция. Так сколько времени у вас занял переход через Уэр?

– Сутки через горы, – ответил Дволк, его голос звучал приглушённо через ткань. – Потом у крестьян на окраине купили двух кляч. Через час примерно были в Данубе. А что?

– А то, что я вошёл в Данубу практически одновременно с вами, – сказал Вен, раскладывая на столе несколько маленьких склянок. – С этого момента, если у инквизиции есть глаза в этом городе, за нами следили. Вас ещё могли отследить от Уэра. Со мной – сложнее, я шёл лесом. Но если сложить все кусочки… Даже математически идеального алиби не получается. Про свидетелей я молчу. И слава богу, что некоторые свидетели больше никогда ничего не расскажут.

– Вот именно! – Прав с укором посмотрел на алхимика, отводя плащ, через который дышал, от лица. – Я не знаю, что случилось в лесу. А теперь ты в бегах, что автоматически ставит под подозрение нас. Кстати, если бы вера и чистота помыслов инквизиторов были омрачены, светлая магия перестала бы работать. А она работала. Так что не надо наговаривать.

– Ну, во-первых, я не в бегах, – спокойно поправил его Вен. – Я хожу с гордо поднятой головой. Просто мои маршруты иногда совпадают с направлением, противоположным расположению крупных религиозных институтов. Во-вторых, сомнений в фанатичной вере инквизиторов нет. Есть сомнения в базе, на которой эта вера построена, но заводить этот спор не буду. Как я понимаю, варианты такие: либо мы идём на аудиенцию, либо сваливаем с территории Империи так быстро, что у нас задымятся подмётки.

– Есть ещё вариант, – Дволк загадочно улыбнулся, наконец смирившись со смрадом. – В Храм Радости нас не пустят – мы же не сложим оружие. Значит, придётся Его Святейшеству встретиться с нами на нейтральной территории. У ворот, например.

– Или встретиться, когда мы будем «настойчиво приглашены» на дыбу отрядом Его личных стражников, – мрачно добавил Прав.

– Ну, и предложи сам что-нибудь! – взорвался Дволк.

– А я-то что? – Вен пожал плечами. – Истина проста: у всех есть своя цена. Надо узнать, какую цену мы можем предложить, чтобы мы были интересны как свободные агенты, а не как подозреваемые или еретики. Прав, это уже вопрос по твою душу. Ты говоришь на их языке.

Прав поёрзал на скамье, обдумывая.

– Ну, вроде как… «Неслись из Дефенгора, после всех событий, к Вашему Святейшеству, дабы предложить свою посильную помощь в расследовании и борьбе с истинной угрозой», – на одном дыхании выдал он.

Дволк фыркнул, потом рассмеялся коротким, нервным смехом.

– Примитивно. Подозрительно. Но за вступление, наверное, сойдёт, – вздохнул Вен, потому что других идей не было вообще. – Можно дальше расписать, как мы героически сражались под стенами, как чудом вырвались из огня и, движимые долгом, немедленно направились предложить помощь… «ежели чего».

– Ага, косяк только с этим «ежели чего», – Дволк уже привык к запаху и убрал платок. – Звучит как-то уж очень корыстно и подозрительно.

– Да у них всё и вся подозрительно, – отмахнулся Вен. – Но они люди практичные. И обожают извлекать выгоду даже из дерьма. Главное – правильно преподнести.

– Я разговаривал с Дарой, – вдруг сказал Прав так тихо, что его едва расслышали. Он произнёс это, словно ещё колеблясь, стоит ли раскрывать карту. – В Дефенгоре. Она говорила, что атака… это дело рук демонологов. Они, похоже, снова активизировались. Можно как-то это использовать.

– Можно, – тут же отозвался Вен, и в его глазах мелькнул холодный блеск. – Но сначала тебе надо знать, что Дара сейчас в руках инквизиции. Любое распространение «подробностей» от её имени может обернуться для неё дополнительным… «массажем бамбуковыми палками». Так что демонологи и некросы снова поднимают голову?

– Я не говорил про некромантов! – резко сказал Прав.

– Да и не надо, – кивнул Вен. – Святой Престол и так использует их как удобных чучел для запугивания. Но если они молчали очень долго, а теперь зашевелились… значит, набрали силу. И Престол это осознаёт. Из этого можно выудить крестовый поход. На любые земли, не принадлежащие Империи. Так?

– Нет, не так, – Прав даже зевнул, от усталости или от нервного напряжения. – Если бы Престол знал, где хоть одно их убежище, там уже давно пахло бы дымом и пеплом. Угроза серьёзная – значит, силы нужно бросать не жалея. А это значит – ослабить защиту в другом месте. Сейчас Империя стабильна. Она способна защитить свои границы, но не расти. Ей не нужна большая война. Нужны точечные удары.

– То есть Престолу нужны маленькие, мобильные отряды, – осенило Дволка, его глаза загорелись. – Способные проникнуть куда угодно, нанести удар или собрать информацию, и вернуться. Можно назвать нашу оборону Дефенгора… презентацией. Демонстрацией возможностей. А теперь… нам могут предложить «испытательный срок». Настоящее задание.

– Близко, – кивнул Прав. – Очень близко.

– Ну что, – Дволк потирал руки. – Предлагаю не ждать завтрашнего дня. Собраться и сорваться сейчас. На хороших скакунах будем в Корвадоне через десять часов. По пути есть парочка мест, где можно сменить лошадей.

– А чего нам собираться? – удивился Прав. – У нас всё при себе.

– Это у тебя всё при себе, – парировал Дволк, похлопывая по рукояти секиры. – А ему, – он кивнул на Вена, – надо его вонючие колбы поупаковывать. О, похоже, запах оценили не только мы…

В этот момент в дверь постучали. Не громко, не настойчиво, но… аккуратно. Слишком аккуратно для разъярённого хозяина или соседей. Хозяин, получивший увесистый мешочек серебра за молчание и отсутствие, вряд ли бы вообще пошевелился. Стук повторился. Тот же ритм. Тот же умеренный, но чёткий звук костяшек пальцев по дереву.

Прав медленно, бесшумно встал, отойдя от двери и освобождая пространство для возможного рывка. Дволк уже держал «Громовержец» на коленях, хоть он и был не взведён. Тишина в комнате стала густой, как смола.

– К бою, – тихо произнес Вен. Больше ничего не потребовалось. Взглядов и положения тел было достаточно. Противник неизвестен, но это уже дело техники.

В остальных комнатах едкий запах уже рассеялся – летучая смесь испарилась через вентиляцию и приоткрытые форточки. Колбы на стендах побулькивали, но не источали опасных испарений. В соседней комнате наскоро сооружённая мешалка на пружинном механизме равномерно болтала десяток склянок. Что-то куда-то капало, что-то в чём-то растворялось. Алхимик быстрыми, выверенными движениями прошёлся по стенду, выхватывая готовые продукты и аккуратно раскладывая их в специальные кармашки походного пояса. Одну склянку он оставил в руке, сняв с неё предохранительный колпачок.

– А кто там? – громко спросил он, делая вид, что занят.

– Обед, уважаемый! – донёсся из-за двери голос хозяина лаборатории. Но само то, что он нарушил щедро оплаченное условие «не беспокоить», кричало об опасности громче любых слов.

Вен знаком глаза указал Дволку на окна. Тот пулей рванул по смежным комнатам, захлопывая и запирая на засовы добротные деревянные ставни. Они должны были выдержать стрелы и камни – по крайней мере, первый залп, если на улице ждала серьёзная засада.

– Обед? – крикнул Вен в дверь, в его голосе играла лёгкая досада. – Всё хорошо, но в ближайший час я не собирался прерываться.

– Я сделал всё, как вы просили, минута в минуту, – настаивал голос.

– Ух ты… Наверное, я так за работой, что и время забыл. Ну извини. Сейчас открою.

Вен быстро вытащил из-под стола два куска грубой ткани и вылил на них из небольшого пузырька маслянистую жидкость с резким запахом камфоры и полыни. Протянул друзьям. Те скривились, но, видя, как алхимик зажимает в другой руке ту самую открытую склянку, без возражений повязали тряпки на лица, закрыв нос и рот.

Затем алхимик вылил содержимое склянки на пол прямо под дверь. Жидкость, коснувшись дерева, мгновенно испарилась в почти невидимое облачко. Он рванул засов и резко отскочил вглубь комнаты, освобождая линию огня.

Дверь распахнулась. В комнату ворвалось трое мужчин в потрёпанной кожаной броне, с короткими мечами в руках. Они сделали два шага и… замерли. Их взгляды стали пустыми, движения – вялыми, словно они вдруг забыли, зачем пришли, и теперь размышляли о смысле бытия, оседая на пол. Следом, толкая растерянных предшественников, вломилась вторая тройка. На них химия уже не подействовала – облачко осело. Но этих встретила сталь.

Раздался хлопок, похожий на удар кнута. «Громовержец» Дволка выплюнул короткий тяжёлый шар с почти нулевой дистанции. Снаряд ударил в грудь ближайшему нападавшему с такой силой, что отбросил его назад, а последующая электрическая дуга скрутила тело судорогой. Второго встретил резкий, точный выпад меча Права – клинок вошёл под ребро, и человек рухнул с тихим стоном. Последний, самый сообразительный, даже не пытался атаковать. Его пятки блеснули в полумраке коридора, и через мгновение с треском распахнулась наружная дверь, хлопнув о стену.

Тишина. Прерывистое дыхание. Запах крови, камфоры и озона.

Дволк, не теряя времени, принялся обыскивать тела, швыряя в сторону монеты, дешёвые артефакты и оружие. Прав затащил в комнату тело хозяина, который тоже поддался действию химиката и теперь сидел, прислонившись к стене, с блаженной улыбкой, созерцая потолок.

– Ну, что? Как привести их в чувство? – Дволк похлопал по щеке одного из «растений». Тот лишь неопределённо замычал.

– Где-то через час будет готов антидот, – пожал плечами Вен, проверяя свои склянки. – Ну, или к ночи сами отойдут. Эффект временный.

– К ночи?! – Дволк округлил глаза. – Это что за жёсткая гадость?

– Это кустарный суррогат, – пояснил алхимик. – На доведение до нужной концентрации и чистоты мне нужно часов пять. А оригинал… он срубает насовсем. Навсегда. Представь: заходишь в игру, а твой персонаж даже пальцем пошевелить не может. Я таких… коллекционирую. В одной пещере у подножия Уэра целый сад вырастил. Игроки-грибочки, блин, – он злорадно хмыкнул.

Дволк смотрел на него с растущим недоумением и отвращением.

– В смысле, «коллекционируешь»? А зачем? Убить не проще?

– Так заказы-то в «реале» делаются, – спокойно объяснил Вен, как будто речь шла о погоде. – К примеру, родственников достало, что «взрослый ребёнок» с головой ушёл в игру, забросил учёбу, работу, семью и т.д. Появляется клиент, обсуждается цена. Итог: персонаж оказывается в уютной пещере. Время от времени специально нанятые крестьяне насыпают ему еды в корыто. С голоду не помрёт. Выйти и выполнить квест для пробуждения разума у него не хватает мозгов – они отключены. А создать нового персонажа система не даст, пока жив старый. Игрок теряет интерес. Жизнь налаживается.

– А если… отравленного тобой аватара убить? – не отступал Дволк.

– Тогда человек проходит семь кругов бюрократического ада, пишет кипу объяснительных, и входит в игру с чистого листа, – пожал плечами Вен. – Потому всех и прячу. И хватит их тыкать! – он одёрнул Дволка. – Они и так еле шевелятся. Связывать – только время терять.

– И откуда они? Кто послал? – Механик перебирал трофейные безделушки. Оружие он уже забраковал – дешёвая ковка. – Может, светлые наняли? Или Лига Теней подослала? Или те, кто за Дефенгором стоял?

– Святые отпадают, – прозвучал спокойный, ровный голос из коридора.

Глава 12. Бред наяву. Напряжение и крылатая беседа.

В дверном проёме, не производя ни звука, появился человек в простой серой рясе из грубого холста. Его лицо было непроницаемым, руки спрятаны в широких рукавах.

– Мы не действуем столь топорно. Наше оружие – слово, а не наёмный сброд.

– Орден Шёпота, – без эмоций констатировал Прав, не опуская меча. – Похоже, мы сегодня в центре вашего неустанного внимания.

– Не льстите себе, собрат, – голос посланника оставался вежливым, но в нём не было и тени тепла. – На этот раз я планировал навестить лишь вашего друга-алхимика. Но раз уж вы все в сборе… то имею честь передать приглашение. Вам предлагается доехать до Храма Радости в составе нашего каравана. С почестями, разумеется. Как героям осады Дефенгора. А этих горе-разбойников, – он кивнул на тела на полу, – мы передадим в руки местному Разбойному приказу. Для… выяснения обстоятельств.

Трое друзей переглянулись. Они прекрасно понимали язык намёков. «Приглашение» от Шёпота – это приказ. «С почестями» – под вооружённым конвоем. «Выяснение обстоятельств» с нападавшими означало, что те мало интересуют Святой престол и пусть с ними разбираются местные городские власти как с разбойным сбродом. Сопротивляться было нельзя – один посланник был лишь видимой частью айсберга, верхушкой монументальной власти Церкви. Отказаться теперь – значило подписать себе смертный приговор.

Дволк с тоской посмотрел на свой «Громовержец», затем мысленно прикинул, во что обойдётся потеря хитро зачарованной куртки, которая не раз спасала ему жизнь. Согласиться означало попрощаться с арсеналом, возможно, навсегда.

Вен окинул взглядом свою временную лабораторию. Столько уникальных компонентов, полуфабрикатов, редких реактивов… Всё это придётся уничтожить. Вылить, рассыпать, испортить, чтобы ни грамма знаний, ни капли потенциала не попало в чужие руки.

Только Прав думал не об экипировке – свои лучшие доспехи и меч он оставил в орденской капелле после «разжалования» в крестоносцы. Он смотрел на друзей. На их немые вопросы и скрытый страх. И искал в голове хотя бы призрачную возможность выбраться из этой идеальной, стремительно захлопывающейся ловушки.

– Караван отправляется завтра на рассвете, – нарушил тягостное молчание посланник Шёпота. Его голос был ровен, как поверхность пруда. – А пока мы проводим вас в аббатство Святой Ирмы. Оно расположено в получасе пешего пути к югу от Дануба. Там вы сможете отдохнуть… под нашей защитой.

Слово «защитой» прозвучало мягко, но все поняли его истинный смысл: под стражей.

Из-за полного затворничества – выходить не позволяли – единственным занятием мог быть лишь сон в спартанской келье на жёсткой кровати, но он не придал сил.

Пробуждение пришло внезапно, как толчок под рёбра. Прав открыл глаза и замер: он видел в кромешной тьме монастырской кельи так же отчётливо, как при свете дня. Стены, грубая мебель проступали в холодном, призрачном сиянии, будто вырезанные из лунного света. И в дверном проёме, чёткий как гравюра, стояла фигура воина в латах незнакомой древней конструкции.

Голоса не было. Но в самой тишине зазвучали слова, ударившие прямо в сознание.

– Следуй за мной. Час твоего пробуждения пробил.

Через миг Прав уже стоял на каменном полу, босой, не чувствуя холода. Он шагнул вперёд, и его тело двигалось с непривычной лёгкостью. Воин в дверях развернулся и зашагал. Прав поспешил за ним, и странное чувство наполнило грудь — не покорность, а равенство. Чувство, знакомое лишь по дню посвящения, когда он, юный неофит, впервые шёл в Зал Славы.

Сам коридор преобразился. Грубо отёсанные камни стен светились теперь внутренним, торжественным сиянием, словно стены императорского дворца. Но зал, в который они вошли, сбил с толку. Здесь не было стен. Вернее, была тьма — плотная, абсолютная, живая. Лишь узкая светлая тропа — продолжение коридора — вела вперёд, к единственному островку света в этом море мрака.

В круге света стояли шесть воинов. Седьмой, его проводник, занял своё место среди них, замкнув кольцо.

Прав остановился в центре. В его памяти всплыли слова старого наставника, звучавшие теперь как откровение: «Глаза можно обмануть. Доверяй только сердцу». Он закрыл глаза — не физические, а те, что смотрели на доспехи, позы, оружие. Он отпустил всё, раскрыл себя навстречу семи фигурам.

И ощутил ответ.

Это были не люди. Это были сущности колоссальной, нечеловеческой мощи. Духи. Призраки, которые не ушли, потому что не могли. Или не хотели.

– Что ищешь ты?! – пророкотал голос, низкий, как грохот обваливающейся скалы. Он звучал не в ушах, а в костях.

– Истину! – Прав выкрикнул ответ, не думая. Он чувствовал его верность каждой клеткой.

– Кто ведёт тебя? – спросил другой голос, не уступающий первому в силе.

– Только сердце! – это было чистой правдой. Ещё вчера он сказал бы: «Воля Создателя» или «долг паладина». Теперь же знал — только этот внутренний, неумолимый компас.

– Кого ведёшь ты за собой?

– Только коня веду я в поводу! – слова вырвались сами, честные и горькие. Он вёл лишь себя. Никого более.

Вопросы сыпались, один за другим, от семи голосов. Он не думал. Отвечало что-то глубинное, что-то, что было в нём всегда, но молчало.

– Кто стоит на твоём пути?

– Сила. Усталость. Время. – Да, именно так.

Сила — соблазн ею злоупотреблять. Усталость — желание сдаться. Время — вечный враг, чей запас всегда неизвестен и всегда краток.

– Кто смотрит на тебя?

– Предки, по чьим стопам я иду. – он ощущал их взгляды, тяжёлые, как свинец, полные ожидания.

– Кем станешь ты?

– Хранителем Истины. – слова прозвучали как клятва.

С каждым ответом на его плечи ложилась новая, незримая тяжесть. Становилось труднее дышать, почти невозможно стоять. Но это была лишь усталость. Ей нельзя было поддаваться.

– Кого ты ждёшь?

– Возвращения Его. И буду ждать, пока не истечёт время. – это была последняя капля. Ноги задрожали, колени подкосились. Он сделал шаг, упираясь, вдохнул полной грудью и выпрямился во весь рост. Он снова был Паладином. Не титулом, а сутью.

И тогда пришёл Свет.

Слепящий, всепожирающий, он хлынул из ниоткуда, заполнив круг и поглотив всех восьмерых. Первым инстинктом была агония — плоть, кажется, испарялась. Но Прав не сопротивлялся. Он раскрылся, растворился в этом потоке.

Исчезло «я». Он стал частью Света. Частью целого. И это целое было огромно. Сотни сознаний, тысячи голосов, слившихся в единый хор — приветствовали, поздравляли, напутствовали. Это было счастье абсолютной принадлежности. Чистая, беспримесная радость бытия частью чего-то бесконечно большего.

Затем что-то — где-то в самой сердцевине этого единства — лопнуло.

Острая, ледяная боль, словно обломок стекла, пронзила всё его существо, вырвав из слияния. Видение рухнуло.

Он стоял в простом, пустом каменном зале монастыря. Вдоль стен горели обычные свечи. Напротив него был не воин, а монах в безликом сером балахоне.

– Он знал, что так должно произойти, – тихо сказал монах.

До Права начало доходить. Эта боль… это была смерть. Не физическая. Окончательная. Растворение одной из тех душ, что только что были частью целого.

– Где? – голос паладина сорвался. – Где это случилось? Отряд уже в пути? Мне нужно туда!

Монах покачал головой, и в его жесте была бесконечная, многовековая усталость.

– Уже не узнаешь. Мы все мертвы, Прав. Ты — первый за триста лет, кто прошёл пробуждение. И ты — последний из живых. Мы оставались здесь, в Ауриде, только потому, что некому было передать Стражу. Теперь есть ты. Твоя обязанность — найти Путь. Пока будешь искать, многое вспомнишь. В Храме Радости пройдёшь посвящение… и один из нас отдаст тебе меч.

– Но… та боль… что это было? – Прав сжал кулаки, всё ещё чувствуя ледяной осколок в груди.

– Дух одного из нас развоплотили окончательно. Пока мы были живы, каждый знал, где и как пал его брат. Теперь это невозможно. Но хорошо, что появился ты. Первый. Значит, скоро явятся и остальные. А когда войдёшь в Храм… всё встанет на свои места. Теперь тебе будет проще его найти.

Монах сделал шаг назад, растворяясь в тени. Прав остался один в холодном зале, с новым знанием в сердце и ледяной пустотой на месте той боли, что была смертью незнакомого брата по оружию, которого он никогда не видел, но чьей частью только что был.

Дволк к вечеру двигался как сомнамбула, покорно следуя за молчаливым монахом по холодным каменным коридорам к трапезной. Прав уже сидел за длинным деревянным столом. Он вошёл сам и выглядел внешне собранным, но при ближайшем рассмотрении его взгляд был остекленевшим от усталости, а движения – механическими.

– Давно проснулся? – на автомате спросил Дволк, плюхаясь на скамью напротив. Он наложил в свою глиняную миску порцию каши – серой, безвкусной. Еда была необходима, как топливо. – А где химик? Всё ещё дрыхнет?

– Я почти не спал, – тихо ответил Прав, ковыряя ложкой в своей небольшой порции. Подчёркнуто спокойный тон не обманул Дволка – вблизи было видно, как трясутся от напряжения пальцы и насколько глубоки тени под глазами. – В монастыре… гость. Торквемада. Сейчас беседует с Веном.

Дволк поперхнулся. Комок каши застрял в горле, заставив его судорожно закашляться. Он ударил себя в грудь несколько раз, сбивая першение, глаза полезли на лоб. Прав в это время продолжал методично есть, его движения были отрешёнными, словно он был автоматом, выполняющим программу. Имя Торквемады произвело эффект разорвавшейся бомбы. Это была не просто инквизиторская должность. Это – легенда. Живой кошмар, которого уважали, боялись и ненавидели в равной мере. С ним не «встречались». Перед ним представали.

– Зззачем он здесь? – прошипел Дволк, когда кашель отступил. Он впился взглядом в Права, пытаясь прочесть между строк то, что нельзя было сказать вслух.

– За нами, – так же буднично, как о погоде, ответил крестоносец. – Чтобы ускорить воплощение желания Его Святейшества нас увидеть. Он сначала побеседует с каждым. Задаст пару вопросов о Дефенгоре, о том, как мы попали в засаду… а потом лично сопроводит в Корвадон.

– Это… честь, – с трудом выдавил Дволк. – Но я человек скромный. Пешком дойду, честное слово.

– Ты кушай, – Прав кивнул на его миску. – Кушай. А то сил идти не будет. Я уже говорил с ним. Сейчас Вен на приёме. Потом тебя пригласят. Не волнуйся, – он сделал едва заметную паузу, – за нас уже… замолвили слово.

Дволк фыркнул, в котором смешались страх и сарказм.

– Перед Торквемадой только огонь на центральной площади может слово замолвить! И то, сомневаюсь, что будет услышан.

Он принялся за кашу, но вкус стал ещё более затхлым. Мозг лихорадочно прокручивал все события, пытаясь выстроить линию защиты. Что говорить? С одной стороны, ему самому особо скрывать нечего. Вся его вина – в дружбе и соучастии. Но если он хоть словом, хоть намёком обмолвится о том, что Вен творил в лесу после Дефенгора… Алхимик не доживёт и до обеда, не говоря уже о суде. Спросить у Права, что же он рассказал? Но где уверенность, что их не подслушивают прямо сейчас, что стены этой древней обители не пропитаны доносительством?

За этими бешено крутящимися мыслями час пролетел как одно мгновение. Дволк вдруг осознал, что уже давно сидит один, тупо уставившись в пустую миску. Столовая опустела. Что делать дальше – идти в келью, ждать вызова, пытаться найти Права – он так и не решил. Ощущение было такое, будто его бросили в холодную, стоячую воду и велели не двигаться, чтобы не привлечь внимание акулы.

Кабинет настоятеля аббатства не был пыточной. Он был аскетичным, даже мирным: дубовый стол, стеллаж с фолиантами, распятие на стене. Но присутствие человека, сидевшего в кресле настоятеля, наполняло комнату таким напряжением, что даже воздух казался гуще.

Торквемада не был великаном. Он был сух, костляв, и его чёрные, как смоль, глаза казались слишком большими для бледного, измождённого лица. Он не смотрел на Вена – он рассматривал его, медленно, как хирург рассматривает незнакомый орган перед вскрытием.

– Алхимик Вен, – голос был сухим, беззвучным, словно шелест пергамента. – Расскажите мне о пожаре в Дефенгоре. Что вы видели в последние минуты перед тем, как покинуть город?

Вен стоял по стойке «смирно», руки за спиной. Он отвечал чётко, без запинки, повторяя официальную версию: хаос, паника, вырвались через восточные ворота к реке.

– Интересно, – Торквемада слегка наклонил голову. – А как объясните присутствие следов ваших… препаратов в лесу у горного тракта? Там был найден отряд наших братьев. Живых, но недееспособных. С симптомами, указывающими на работу алхимика высокого класса.

Вен не дрогнул.

– Ваше преподобие, после Дефенгора многие бежали в лес. Контрабандисты, бандиты, дезертиры. Кто-то мог использовать трофейное снаряжение. Или попытаться скопировать чужие методы. Кроме того, я хороший алхимик, но не выдающийся, да это вы и сам знаете.

Торквемада медленно улыбнулся. Это было самое пугающее – его улыбка.

– Вы защищаете своих товарищей? Прав и Дволк. Вы считаете их невиновными?

– Я считаю, что мы все – жертвы обстоятельств, ваше преподобие. Мы защищали город. Нас почти убили в нём. А теперь нас подозревают в нападении на тех, кто должен был нас защищать… – Вен замолчал, его взгляд стал расфокусированным, устремлённым куда-то в пространство за спиной Торквемады.

– Вы выглядите задумчивым, – мягко, но неумолимо вставил инквизитор. – Рассказывайте. Всё, что приходит в голову.

– Просто… представил, как можно было бы организовать нападение на группу инквизиторов, ваше преподобие, – Вен вернул взгляд на Торквемаду, и в его глазах загорелся холодный, аналитический блеск. – Звено воинов Церкви – это не меньше десяти человек. Безупречно обученных. Значит, необходима не засада, а целая операция: подготовленная местность, полоса ловушек, дальний бой, магическая поддержка. Превосходство в силах должно быть минимум два-три к одному. От алхимика в таком прямом столкновении толку – ноль. Разве что как диверсанта, и то ценность сомнительна. Маги могли бы замаскировать засаду, но против ваших специалистов по разведению иллюзий? – Он покачал головой. – Не получилось бы. Были бы потери с обеих сторон. Даже если тела унести, следы ранений, остатки магических паттернов… Церковь нашла бы всё. – Он наклонился чуть вперёд, и его голос стал почти заговорщицким, полным профессионального любопытства. – Скажите, ваше преподобие, какого типа были следы алхимии на месте? По описанию я смогу сказать, какие реагенты использовали и, возможно, даже уровень мастерства того, кто это сделал.

Наступила ещё более длинная и тяжёлая пауза. Торквемада не сводил с Вена своих чёрных, немигающих глаз. Его пальцы замерли на чётках из чёрного дерева. В этой тишине Вен понял, что перешёл некую черту – не защиты, а дерзкой демонстрации. Он сделал ставку на то, что ум и наглость будут оценены выше покорности.

– Его Святейшество ценит преданность, – наконец произнёс Торквемада, и его сухой голос прозвучал, казалось, с одобрительной ноткой. – И талант. Он с интересом отнёсся к отчёту о ваших… нестандартных действиях под стенами Дефенгора. Эффективность. Расчёт. Вам может быть предложена… возможность искупить возможные прегрешения службой на благо Империи. Вам и вашим друзьям. При условии, конечно, полной прозрачности и послушания.

Это был уже не просто ультиматум, обёрнутый в бархат. Это было предложение руки и кинжала человеку, который только что доказал, что умеет думать как противник.

– Мы к вашим услугам, ваше преподобие, – поклонился Вен, и его улыбка теперь была не маской, а оскалом хищника, принявшего правила новой игры.

От мрачных мыслей Дволка отвлёк знакомый, оглушительно неуместный смех, что прокатился эхом по каменному коридору, ворвался в трапезную и разбил гнетущую тишину, как молоток — стекло. Следом в зал ввалился Вен. Он был не просто весёлым — он сиял какофонией жизнерадостности, которую тащил за собой, как шлейф. За ним, словно чёрные, смущённые тени, плелись двое в балахонах инквизиторов.

– Вот! Как и предсказывал! – звонкий голос Вена заставил Дволка вздрогнуть. Алхимик широким жестом указал на механика. – Представляю вам моего друга и собрата по несчастью! Для друзей — Кулибин или Кулибякин, чёрт его знает, как правильно. А для официальных лиц… гм… ну, пусть будет Дволк. Мы застали особь в её естественной среде обитания: процессе поглощения питательной массы. Хочу отметить его абсолютную всеядность и полное равнодушие к кулинарным изыскам. Так что грех чревоугодия, – Вен торжествующе посмотрел на инквизиторов, – можете смело вычёркивать из списка претензий. Гарантирую.

Не дав никому вставить слово, Вен ловко заглянул в чугунок с кашей, убедился, что она не особо съедобна, и с деловым видом вернулся к своим спутникам. Он буквально усадил двух явно растерянных инквизиторов за стол напротив Дволка, действуя с такой напористой фамильярностью, что те подчинились почти автоматически.

– А это, – продолжал Вен, усаживаясь сам, – наши новые знакомые и попутчики на ближайшие дни. Инквизиторы Торквемада и Лука. Представляешь, они не такие уж исчадия церкви, как о них рассказывают в страшилках! Так, вы пока знакомьтесь, а я сейчас…

И он снова исчез в сторону кухни, оставив за собой вихрь неловкости.

Дволк сидел, окончательно сбитый с толку. Он впервые в жизни пожалел, что «источник спонтанного шума» — как он в сердцах называл Вена — покинул его. Остаться один на один с двумя легендами инквизиции, да ещё после такого вступления, было сродни пытке.

Инквизиторы медленно скинули капюшоны. Под ними открылись не маски демонов, а лица аскетов. Худые, испещрённые глубокими морщинами, с синеватыми мешками под глазами. Следы бессонных ночей, сурового поста и непосильного бремени долга. Эта измождённость не делала их слабее — она заостряла черты, придавая им жёсткость старого, выветренного камня. А их взгляды — холодные, оценивающие, лишённые всякой теплоты — завершали картину.

– Доброе утро, Дволк, – заговорил Торквемада первым. Его голос был тихим, но начисто лишённым той сухости, что была в кабинете. Теперь в нём звучала усталая терпимость. – Как уже, с присущей ему… непосредственностью, отметил ваш друг, мы не фанатики. Потому надеюсь, ваша бледность связана лишь с вчерашним возлиянием, а не с нашим присутствием.

Дволк собрался с духом. Идти ва-банк, как учил Прав. Быть честным, но в рамках разумного.

– Ваша личность, брат Торквемада, окружена таким количеством слухов, что отделить правду от вымысла уже невозможно, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – А я, со своей стороны, далеко не святой. Никогда им и не был.

– Святых на земле нет, – отрезал Торквемада, и в его глазах мелькнула искорка чего-то, отдалённо похожего на понимание. – Я сам не строю иллюзий насчёт райских кущ. Но грех греху рознь. Вы же понимаете, меня не интересует, чью жену кто таскает на сеновал. Меня интересуют сеновалы, где прячут ересь.

– А я вот как раз сеновалы не люблю! – Источник шума материализовался так же внезапно, как и исчез. Вен поставил на стол деревянное блюдо с сушёными яблоками, грушами и какими-то корешками, а затем ловко расставил четыре грубых глиняных кружки. Из медного кувшина он налил в них зелёную, густоватую жидкость, от которой тут же потянулся резкий, травяной, слегка хвойный аромат. – Потом всё тело чешется, знаете ли. Хотя запах сена, признаю, настраивает на романтический лад.

– Мы не станем потреблять алкоголь бесовский, – подал голос Лука. Его голос оказался неожиданно резким и высоким, режущим слух, как скрип ножа по стеклу.

– Бесовский?! – Вен воздел руки к потолку с таким драматизмом, будто играл в театре. – Да во время настаивания этого… эликсира… было прочитано столько молитв и псалмов, что я за всю свою недолгую жизнь не слыхивал! Я чуть сам не постригся в монахи от избытка благодати! А во-вторых, – он понизил голос до конспиративного шёпота, – это чистейший травяной настой. Тонизирующий. Это как… очень крепкий чай. Для бодрости духа и ясности ума перед дорогой.

Дволк, видя, что инквизиторы колеблются, первым взял свою кружку. Он пил неспеша, маленькими глотками, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло, смывая остатки страха и скованности. Это было просто хорошо.

Торквемада и Лука переглянулись, что-то беззвучно прошептали. Затем, почти синхронно, взяли свои кружки. Они пили мелкими, осторожными глотками, их лица были напряжены в сосредоточенном прислушивании к каждому оттенку вкуса и каждому ощущению в теле, как будто пробовали не напиток, а возможный яд.

Для Дволка же мандраж окончательно прошёл, унесённый этой волной странного, навязанного Веном уюта.

– Ну, что ж… – Механик отставил пустую кружку, чувствуя лёгкое, приятное покалывание в кончиках пальцев. – Если и вас, братья, не интересуют сеновалы в принципе… тогда, честно говоря, мне и скрывать-то больше нечего.

На его лице появилась первая за это утро — неуверенная, но всё же — улыбка.

Глаза Луки сузились, наполнившись яростью от такой фамильярности. Но Торквемада лишь едва заметно улыбнулся, и перевёл взгляд на Вена. Тот, отреагировал жестами — поднятыми ладонями и покачиванием головы — ясно дал понять: «Я тут ни при чём, я вне игры». Одним глотком допил остатки из своей кружки, на ходу схватил с блюда сушёную грушу и стремительно ретировался. Из-за двери почти сразу донёсся его приподнятый голос: «Брат Пётр! А дай-ка я научу тебя, как правильно томить дичь в травах! Наш рецепт!»

– Ваш друг бывает чересчур… фамильярен, – прошипел Лука, сжимая свою кружку так, что костяшки пальцев побелели.

– Это да, – вздохнул Дволк, с тревогой наблюдая за удаляющейся спиной алхимика. – Но знаете, на него невозможно злиться долго. Вернее, я заметил: на него злятся изначально злые и закомплексованные люди. А у позитивных и открытых он вызывает дикую симпатию. Прямо хоть бери да проверяй. Вот такой вот… лакмус.

– Кто? – брови Торквемады поползли вверх.

– Лакмус. Лакмусовая бумажка, – автоматически пояснил Дволк и тут же почувствовал, как язык его предал. Он выкрутился, добавив с наигранной лёгкостью: – Алхимики используют её, кислотность в растворах определять. Говорят, меняет цвет.

– Много общаетесь с алхимиками, раз используете их термины? – Лука впился в него взглядом.

– Ещё бы! – Дволк сделал глоток, чувствуя, как тёплая волна разливается по жилам, делая мысли чуть более плавучими, а язык — чуть более свободным. – Как-никак, друг — алхимик. От него не то что термины — рецепты всякие узнаешь.

– Меня же интересуют не рецепты, а события в Дефенгоре, – мягко, но настойчиво вернул разговор в нужное русло Торквемада. Он спокойно наполнил все три кружки снова. Зелёная жидкость плеснулась, издавая густой, пряный аромат. – Надеюсь, вы поведаете эту героическую страницу вашей биографии под сей… гм… «как чай».

– Брат, с этим напитком что-то не так, – забеспокоился Лука, ёжась. Его собственные щёки порозовели, дыхание участилось. – Боюсь, как бы…

– Брат Лука, – тихо, но властно перебил его Торквемада. – Это полынь, мастерски скрытая под букетом из дюжины других трав. В старых, уважающих себя монастырях ещё помнят рецепт «крылатой беседы». Нет напитка лучше для откровенного разговора между… будущими соратниками. Итак, – он повернулся к Дволку, и его взгляд, хоть и усталый, стал пронзительным. – Начните с самого начала. Как вы оказались под стенами Дефенгора?

– Да что там рассказывать-то? – Дволк развёл руками, и его речь потекла плавно, без запинок, подогреваемая странным чаем. – На защиту города созывали со всех щелей, армия-то не успевала. Ну, мы и стекались, кто как мог. С Веном на северной дороге столкнулись, вместе и пошли. Подходим к лесу у города — а там уже всё как на картинке: стена, шатёр, катапульта одна-одинёшенька…

– Катапульта одна? – уточнил Торквемада. – И как же вы оказались в её тылу? Где была разведка осаждающих?

– Да никакой разведки и не было! – воскликнул Дволк, всё больше входя в роль простодушного умельца, для которого мир состоит из рычагов и шестерёнок, а не из военных хитростей. – Лес кончился — раз! — и вот она, красавица, торчит. Как можно осаждать чем-то одним? Пф, дилетанты. А вокруг лучники стоят — спинками к нам, ровненько так, загляденье. Ну, я ж не мог удержаться! У меня в фургоне два дикобразика лежали… Ох, вы бы их видели! Это ж чудо, а не машины! Сами ползают, сами стреляют!

Он оживился, его жесты стали широкими, иллюстрирующими каждый момент. Он говорил быстро, захлёбываясь, постоянно прихлёбывая из кружки. Чай делал своё дело: язык обгонял мысль, выплёскивая наружу всё, что приходило в голову, без фильтра. Торквемада слушал, слегка наклонившись, его лицо было маской спокойного внимания. Он знал свойства «крылатой беседы». Но он не знал одного: Дволк обладал уникальной, почти патологической способностью верить в то, что говорил в данный момент. Верить всей душой, до фанатизма. И Вен, выбирая напиток, рассчитывал именно на такой эффект.

– …Мои «игрушки» сзади подъехали, тихо-тихо. А они стоят — хоть бы шелохнулись! Ну, повернулись после первого залпа, конечно, куда деваться… А на третьем ещё не сообразили, что надо бы лечь! Это было… ммм… щёлк, щёлк, щёлк! – Дволк щёлкал пальцами, его глаза блестели восторгом изобретателя.

– И они стали стрелять в ответ? – мягко подтолкнул Торквемада.

– Ещё как! – Дволк возмущённо хлопнул ладонью по столу. – Представляете, какие хамы: СТРЕЛЯТЬ ПО МОИМ МАШИНКАМ! Ещё и поцарапать могли новенькие щитки! Ну я этого простить не мог, правда же? Это же мои детища! Это как конь! О, кстати, о конях… Раньше мне с ними не везло — дохли один за другим. Может, меня кто заговорил? О! Вы же, наверное, знаете, кому свечку поставить или молитву какую прочесть, чтобы отвести порчу?

Торквемада едва заметно поморщился. Лука же, сидя рядом, дышал всё тяжелее, его лицо пылало — на него чай действовал иначе, разжигая подавленную злость и нетерпение.

– Вот, помню, полгода назад у меня конь был — загляденье! Остановился я на постоялом дворе под Иллором. Знаете такой городишко? Сижу, ужин доедаю, и вдруг снаружи — крик. Даже не крик, а визг. И врывается в зал этот дылда, под два метра, и орёт, как потерпевшая: «Волкиииии!» Фу, мерзость. Волки! Ну, думаю, доем поросёнка, кости им брошу…

– Друг мой, – Торквемада поднял руку, вежливо, но твёрдо. Он был слегка ошеломлён этим водоворотом сознания, но сохранял контроль. – Вернитесь, пожалуйста, к Дефенгору.

– Вернуться в Дефенгор? – Дволк уставился на него с искренним, чайным недоумением. – Туда? Да там же всё сгорело! В пепел! Куда возвращаться-то?

– К РАССКАЗУ! – взорвался наконец Лука. Его терпение лопнуло. Он вскочил, опрокидывая скамью. – Расскажи, кто поджёг город! И сознавайся, кто напал на святых братьев после!

– Кто напал на святых братьев? – Дволк отпрянул, и в его глазах замелькала целая гамма чувств: неподдельное непонимание, растерянность, лёгкий испуг. – Когда? Во время пожара? Так там же инквизиторов было… тьма! Целую армию надо, чтобы на них напасть!

Но Торквемада уже видел и слышал достаточно. Он медленно поднялся.

– Занимательная история, брат Дволк. Слишком занимательная, чтобы быть полностью правдой. Но она... удобна. Завтра увидим, насколько вы удобны Его Святейшеству. Благодарю за беседу, брат Дволк. Желаю вам хорошего отдыха перед завтрашней дорогой. – Он кивнул и направился к выходу, его чёрный балахон бесшумно скользнул по каменному полу.

Лука замешкался, сверля Дволка взглядом, в котором кипела ненависть и разочарование.

– Брат… Ой, инквизитор Лука, – тихо, с искренним участием спросил Дволк. – Подскажите… а правда, что на вас там серьёзно напали? Многие погибли?

– Один погибший брат – это уже слишком много, – прошипел Лука, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Чай выворачивал наружу всё, что он так тщательно скрывал: ярость, боль, жажду мести.

Он уже готов был сорваться, но из темноты коридора раздалось одно-единственное, отрывистое слово на незнакомом, гортанном наречии. Голос Торквемады. Лука вздрогнул, как от удара хлыста. Сжав челюсти до хруста, всё ещё сверля Дволка взглядом, он развернулся и исчез вслед за старшим.

В трапезную, словно из воздуха, вышел Вен. Он выглядел довольным, как кот, слизавший сливки. Молча сел напротив Дволка, достал маленький пузырёк с мутной жидкостью и налил её в пустую кружку.

– Я же говорил, они не такие уж и фанатики. На, пей.

– Что это? – Дволк задал вопрос чисто механически, потому что рука уже сама потянулась и сделала глоток.

Эффект был мгновенным и пугающим. Оживлённый блеск в его глазах померк, словно кто-то выключил свет внутри. По телу прокатилась волна леденящей слабости, за которой пришла глубокая усталость. Ему показалось, будто он только что протащил на спине свою повозку через весь Уэр.

– Что… что это было? Я словно постарел на десять лет за секунду.

– Нейтрализатор, – коротко сказал Вен. Его собственное лицо тоже побледнело, под глазами залегли тени. – Чтобы прекратить действие «крылатой беседы».

– Что?! – Дволк едва не выронил кружку.

– Так было надо. Торквемада знает этот старый монастырский рецепт. Он верил каждому твоему слову, потому что верил в силу напитка. А без него… он бы выжимал тебя, как лимон, до последней капли.

– А если бы я… сболтнул лишнее?

– Не сболтнул бы, – Вен посмотрел на него с редкой серьёзностью. – Ты особенный. Наверное, единственный, кто под сывороткой правды не сдал бы меня с потрохами. А без неё… они бы из тебя душу повытряхивали. Поверь.

– А если нас подслушивают?! – Дволк опасливо оглянулся на тёмные углы зала.

– Не в этот раз. Сейчас им не до нас, – Вен тяжело поднялся. – У них свои проблемы. И у нас — тоже. Пойдём спать. Я без сил.

Они вышли из трапезной, опираясь друг на друга больше, чем хотели бы это показать. В тусклом свете факелов в коридоре они на мгновение остановились, встретившись взглядами. В глазах каждого было понимание пройденной опасной грани, благодарность за молчаливую поддержку и груз невысказанного — того, что тревожило их обоих и, возможно, так и останется без слов.

– Димыч, мне может понадобиться твоя помощь. Есть один предметик…

Вен вздрогнул. Его реальное имя прозвучало как щелчок выключателя в тихой комнате — резко, неожиданно, отбрасывая на мгновение всё игровое в небытие. Он уже успел отвыкнуть от него.

– Никогда не понимал твою любовь к артефактам, – улыбнулся он, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной. – Ну, показывай.

– Он не здесь. В святом городе.

Голос Дволка был не просто шёпотом — это было движение губ, почти беззвучное формирование слов, едва различимое в предрассветном сумраке кельи. Эффект был, как от удара током низкого напряжения. Искры дерзости и расчёта в глазах Вена погасли на одно короткое, тёмное мгновение. Когда они засверкали вновь, в них уже не было ни капли тепла — только холодная, острая сталь. От этого взгляда даже у Дволка, видавшего виды, по спине пробежал холодок.

– Друг мой, – прошипел Вен так тихо, что звук сливался с шелестом соломы под ногами. – Ты в полной мере отдаёшь себе отчёт, что ставка сейчас выше, чем когда-либо? Мы едем в логово. Игровую связь изнутри Храма Радости разорвать физически невозможно — щит глушит все внешние сигналы. В случае провала, пробуждения не будет. Смерть наша станет окончательной. И это будет не трагедия, а лишь… логичное завершение больной, но безупречно выстроенной фантазии Торквемады. Чистая бюрократия смерти.

– Ты же сам сказал, что он не фанатик, – попытался возразить Дволк.

– Нет, – Вен качнул головой. – Он не фанатик. Фанатик горит. Он — холоден. Он умный, расчётливый и абсолютно преданный религии извращенец. А это, поверь, на порядок хуже. Что за «предметик»?

Глава 13. Церковь, механик и инженер. Что может пойти не так.

Им дали выспаться. Точнее, поспать. Потому что сбор объявили ещё до первых петухов, когда небо на востоке едва начало светлеть.

Своих вещей — ни походных сумок Вена, ни инструментария Дволка, ни даже плащей — друзья так и не увидели. К ним подошёл один из безликих инквизиторов (не Торквемада и не Лука) и сухим, лишённым интонации голосом заверил, что «всё имущество находится в полной сохранности под защитой Ордена». И будет возвращено после аудиенции. «Если на то будет воля Его». «Его» в этой пафосной фразе значило, конечно, не Всевышнего, а Папу Генриха IX. И воля этого «Его», как все прекрасно понимали, будет лишь финальным штрихом, наложенным на вердикт, вынесенный множеством советников, досье, слухов и политических расчётов.

Каждый из троих был погружён в отдельную кибитку. «Погружён» — самое точное слово. Это были не экипажи, а чёрные, без окон, деревянные короба на рессорах, больше похожие на контейнеры для перевозки особо опасного груза или… заключённых. Гостей в таких не возят.

Они не видели дороги, но чувствовали её всеми костями. Жёсткий, почти не амортизирующий толчок на каждой колдобине. Ритмичный, изматывающий грохот колёс по булыжнику. И скорость — пугающая, нещадная скорость. Колонна не ехала — она летела, меняя на станциях запылённых, взмыленных лошадей на свежих и снова устремляясь вперёд. Это была не перевозка, а доставка. Срочная, безотлагательная.

Абсолютная темнота внутри располагала к размышлениям или сну. Но тряска была такой, что мысли разбивались, как стекло, а сон был физически невозможен. Каждый мускул напрягался в борьбе за равновесие на узкой, жёсткой скамье. Пыточная камера на колёсах, и назвать её иначе язык не поворачивался.

Короткие остановки для смены лошадей казались блаженством. Несколько минут, чтобы распрямить онемевшую спину, глотнуть воздуха, не отравленного запахом собственного пота и страха. Но блаженство было мимолётным, резко обрываемым грубым окриком и новым погружением в грохочущий ад. Никто и не рассчитывал на человеколюбие инквизиторов, но одно дело — думать об их жестокости, и совсем другое — чувствовать её на собственных костях.

Когда процессия наконец остановилась окончательно, и двери чёрных коробов со скрежетом распахнулись, яркий дневной свет ударил в глаза, как пощёчина. Никто из троих не мог встать сразу. Ноги не слушались, отвыкшие от твёрдой, неподвижной земли. Вот тут-то и проявилась разница между пленниками и «почётными гостями». Пленников бы выволокли, скрутили и поволокли в казематы. К ним же подошли двое стражников в чистой, но простой форме. Без слов, но и без грубости, они помогли каждому выбраться на шаткие ноги, дали отдышаться. А затем, вежливо указав рукой, проводили не в темницу, а в небольшую, аскетичную, но чистую комнату с дубовым столом, на котором уже стоял кувшин с водой, три простых глиняных кубка.

Пыль дороги ещё висела в их волосах и одежде, в ушах всё ещё гудел грохот колёс, но игра продолжилась. Из грубой силы — в тонкую, изматывающую церемонию.

Позже гостей пригласили на обед. Еда не отличалась изысканностью — простая каша, чёрный ржаной хлеб, вода и травяной чай. Но их благодарность была искренней. Они радовались мелочам, как узники после темницы: яркому свету в каменной трапезной, отсутствию оглушительного грохота, возможности сидеть, не вцепившись в сиденье от тряски. Сам покой казался роскошью. И простая еда казалась самой вкусной на свете. Даже когда миски опустели, им не хотелось двигаться, нарушая это хрупкое, выстраданное затишье.

Но идиллия была бы неполной без ложки дёгтя. В зал вошла фигура в безупречно белом, ниспадающем складками одеянии. Её лицо было спокойно и не читаемо.

– Его Святейшество Генрих IX, – возвестил посланец чистым, металлическим голосом, – удостоит вас беседы завтра после вечерней службы. Отведённое время надлежит провести с пользой для души, дабы предстать перед ним очищенными и достойными.

Польза, разумеется, понималась сторонами по-разному. С точки зрения инквизиторов, она начиналась с причастия, плавно перетекала в ночное бдение с молитвами и завершалась общественно-полезными работами на благо Церкви. Дволк с удовольствием бы провёл эти часы в мастерской, вымещая напряжение в медитативном создании механизмов; Вен предпочёл бы начать «очищение души» с визита к местным аптекарям или, на худой конец, в библиотеку. Прав же…

– Прав, с тобой всё в порядке? – тихо спросил Вен. – После монастыря ты сам не свой.

– Не свой… – крестоносец отозвался глухо, будто эхо. – Хорошо сказано. Я только сейчас начал понимать… чей.

Вен и Дволк переглянулись. В голосе друга, во взгляде ярких пронзительно-голубых глаз, смотрящем куда-то сквозь каменную стену, было нечто, что заставило похолодеть внутри. Это была не усталость. Это было что-то иное.

– Ты что, в секту тут попал за ночь? – попытался пошутить Дволк, но шутка не получилась. – Тебя… завербовали?

Ответом был лишь тяжёлый, отрешенный взгляд, в котором ясно читалось: «Вам не понять. И не пытайтесь».

– Увидимся завтра… друзья, – произнёс Прав и, не глядя на них, поднялся. Его походка была не твёрдой поступью воина, а шагом лунатика. Он вышел, не обернувшись.

Друзья сидели в гнетущем молчании.

– Ну, он же не девочка-несмышлёныш, чтобы бегать за ним и утешать, – наконец произнёс Вен, но в его голосе не было обычной иронии. Он с тревогой смотрел на пустой дверной проём.

– Он — друг, – угрюмо проворчал Дволк, потирая переносицу. – Потому его бы по голове стукнуть, да посильнее, чтобы всё внутри на место встало. Вот только боюсь, сила нужна такая, чтоб не череп проломить, а только содержимое в нём как следует перемешать… — Он замолк, заметив приближающуюся по коридору фигуру в белом балахоне. Мысли о дружеском насилии сменились расчётом. – Уважаемый! – громко окликнул он, поднимаясь. – Не могли бы вы помочь вашим… гостям?

Служитель обернулся. Его поворот был плавным, бесшумным. Взгляд, брошенный на него, вызвал лёгкий когнитивный диссонанс. Лицо — гладкое, без единой морщинки, с чистой, почти детской кожей — могло принадлежать юноше двадцати лет. Но руки, выглянувшие из-под широких рукавов, были другими: жилистыми, с проступающими венами и следами старых, едва заметных шрамов — руки человека, прожившего не один десяток лет трудной жизни. Голос, когда он заговорил, был звонким и молодым:

– Разумеется, с радостью помогу нашим почтенным гостям, – он слегка склонил голову, и его слова прозвучали чётко, почти театрально, будто он демонстрировал акустику зала. – Особенно если вы уточните, в чём именно.

Дволк, решив играть в открытую, улыбнулся самой простодушной улыбкой, какую только мог изобразить.

– Мы здесь, в Храме Радости, впервые, и душа просит чуда! Хотелось бы увидеть что-то особенное. Святые мощи, может быть? Или древние артефакты, сохранившиеся со времён становления Престола? Всё, что дышит историей!

– А мне, – быстро, почти скороговоркой, вставил Вен, – укажите, пожалуйста, дорогу к библиотеке. Для души. Подумать о вечном.

Вен не сомневался: случайных людей в этих стенах не бывает. Этот служитель с молодым лицом и старыми руками был соглядатаем, приставленным к ним. И с такими лучше держаться на почтительной дистанции. Дволк, как всегда, придерживался противоположной тактики: если за тобой следят — сделай так, чтобы сторож стал твоим гидом.

Белый служитель улыбнулся. Улыбка была широкой, но не дотягивалась до глаз, которые оставались ясными и наблюдательными.

– О! Вы обратились к самому нужному человеку! – воскликнул он, и в его звонком голосе зазвучали ноты искреннего (или безупречно сыгранного) восторга. – Ибо сам промысел Создателя направил меня сюда. Библиотека, увы, — лабиринт, в котором можно затеряться навеки. А сокровищница древностей… большая часть реликвий покоится в хранилищах под слоем благоговейной пыли, недоступная для мирян. Но кое-что я вам показать могу. Дабы утолить духовный голод. Начнём… с Часовни Безмолвия. Она как нельзя лучше подготовит вас к завтрашней встрече.

Он сделал широкий, приглашающий жест. Вен и Дволк снова обменялись взглядами. Путь в логово врага продолжался. И следующий шаг вёл в место, название которого звучало как прямая угроза.

До часовни добрались минут через двадцать неспешной ходьбы. Но за это время в головах у обоих уже звенело от бесконечной, напористой трескотни новоявленного экскурсовода, который даже не утрудился представиться. За этот короткий путь им была донесена — в сжатом, почти бульварном изложении — официальная церковная история послевоенных «Тёмных Времён».

Людьми, повествовал служитель, правили тогда кланы некромантов, приносившие тысячи жизней в жертву своим чудовищным экспериментам. Им в жестокости не уступали ордена магов, погрязшие в гордыне и крови. И именно в этой самой часовне жил отшельник, пресвятой Феофан, молившийся истинному Создателю. Ему было даровано откровение и сила сплотить праведников. Когда надменные ордена попытались уничтожить выскочку и его горстку последователей, вера Феофана оказалась крепче любой магии. Он обратил еретиков в бегство, и народ, уставший от бесчинств, потянулся к истинному Богу.

Экскурсовод торопился выговориться, пока белоснежные, отполированные стены центральных галерей не сменились плохо обработанным камнем старых подземелий. Коридор упёрся в стёртые до вогнутости временем ступени, ведущие вниз. В конце этого спуска, как объяснил служитель, и находилась та самая Часовня Безмолвия, где до начала молитвы не должен быть произнесён ни единый звук. Гостям, равно как и братьям, надлежит встать на колени и «раскрыть сердце в тихой беседе с Создателем».

Услышав это, Дволк едва сдержался. Помолиться? Ему? Во-первых, со знанием молитв у него было… не то, чтобы слабовато. Скорее оно начисто отсутствовало. Во-вторых, сама идея встать на колени вызвала в нём глухой, животный антагонизм, заставлявший кулаки сжиматься сами собой.

Он оказался на перекрёстке двух взглядов. С одной стороны — незамутнённые, ясные голубые глаза служителя, полные ожидания и лёгкого укора. С другой — колючие, зелёные глаза Вена, в которых читался чёткий, почти физически ощутимый приказ: «Не рыпайся. Играй по правилам».

Зелёные? Мысль Дволка зацепилась за эту деталь с неожиданной силой. Он был уверен, что у его друга глаза другого цвета. Серые? Карие?Да нет, вроде зелёные, но… Он не мог вспомнить точно, но точно не эти — чистые, ярко-зелёные, как молодая трава. Сейчас в них горел не привычный циничный огонёк, а нечто иное — сфокусированная, почти фанатичная решимость, больше подходившая религиозному сектанту, чем их бесшабашному алхимику.

Терзаемый такими мыслями, Дволк почти не заметил, как они спустились и оказались в самой часовне. Она была маленькой, тёмной, тесной. Стены — грубо отёсанный камень, не тронутый штукатуркой. Вместо алтаря в дальнем конце возвышался массивный, кривой кусок скальной породы. Он был настолько перекошен, что, по всем законам физики, должен был давно завалиться на бок. Но вопреки логике он стоял, непоколебимый и древний. Его боковины были нарочито грубо обработаны, покрыты сколами и выбоинами, будто его вырвали из горы в ярости. Зато верхняя поверхность — «столешница» —идеально ровная, отполированная до зеркального, холодного блеска.

Воздух здесь был иным: густым, тихим, тяжёлым. Он не пах ладаном или сыростью, а… ничем. Абсолютной, безжизненной чистотой. И в этой тишине, нарушаемой лишь собственным дыханием, голубые глаза служителя снова мягко, но неумолимо указали на каменный пол перед камнем-алтарём.

Пора было вставать на колени.

Дволку оставалось лишь подчиниться. Он встал на колени, не понимая, в какой именно миг это произошло — словно тело исполнило приказ раньше, чем сознание успело взбунтоваться. Справа опустился на колени сопровождающий. Слева — Вен. Его поза была неестественно прямой, руки сложены на коленях ладонями вверх, как у послушника.

Затем в часовню вошли ещё двое в простых рясах. Один встал на колени между Дволком и Веном, другой — слева от алхимика, замкнув полукруг перед странным камнем.

Что происходило дальше, Дволк не понимал. Физические ощущения смешались, превратившись в сюрреалистичный кошмар. Ему катастрофически не хватало воздуха, хотя он дышал часто, но поверхностно. Темнота вокруг — не просто отсутствие света — сгущалась, становилась вязкой и тяжёлой, пытаясь вдавить его в каменный пол, выжать из лёгких последний глоток, вытянуть из тела тепло и саму жизнь.

Но было и спасение. Алтарь. Кривой кусок скалы сиял в этом мраке холодным, призрачным светом, словно маяк в шторм. Он манил, обещал покой, лёгкость, воздух. Там спасение, шептало что-то внутри. Просто приблизся. Прикоснись.

Дволк чувствовал, как незримая сила пытается сковать его волю, вселить леденящий ужас, заставить поползти к этому камню, как ползли двое монахов слева. Их движения были медленными, гипнотическими. Служитель-экскурсовод справа мелко дрожал, его рука с растопыренными пальцами судорожно тянулась к сияющей поверхности.

Но что-то внутри Дволка сопротивлялось с железной, упрямой силой. Его инженерный ум, заточенный под логику и физику, отказывался принимать эту театральную мистику. Он заставил себя дышать глубже, спокойнее. Холод резал кожу, но это была просто низкая температура, а не магия. Его сердце билось ровно и мощно, гоняя кровь, чтобы согреться. И чем сильнее давила тьма и манил алтарь, тем больше в нём крепла не вера, а подозрение. Этот «спасительный» камень вызывал у него больше отторжения, чем окружающий мрак.

Он поднял глаза от пола и уставился на неказистый булыжник, который минуту назад казался единственным светом во Вселенной. И увидел Вена.

Алхимик сидел спокойно. Не полз. Не тянулся. Он смотрел прямо перед собой, и его поза была не покорной, а собранной, как у лучника перед выстрелом. Он почувствовал взгляд Дволка и медленно повернул голову.

Глаза по-прежнему были ярко-зелёными — неестественно, пугающе зелёными. Но теперь в них не было фанатизма. В них сверкали знакомые, озорные искры. И решимость. Товарищ едва заметно кивнул в сторону алтаря и подмигнил. Одним плавным, почти невесомым движением он переместился на коленях ближе к камню, но не коснулся его, а лишь склонил голову в почтительном поклоне.

Сообразив, Дволк, стиснув зубы, сделал то же самое. Он подполз, опустил голову и даже вытянул руку к алтарю.

Именно в этот момент сердце в груди забилось, как пойманная птица. Пришло леденящее осознание. Их привели сюда не для молитвы. Это был ультиматум, облечённый в форму ритуала. Или ты подчиняешься, ползешь к «свету» и становишься своим. Или ты сопротивляешься — и ты Тьма, еретик, враг. Выбора не было. Алтарь или обвинение.

Как Вен это понял первым? — лихорадочно думал Дволк, притворяясь смиренным. И как он устоял? Эликсиры? Эти зелёные глаза… это не просто так. Но откуда у него зелья, если всё отобрали? И как он рискует так откровенно менять цвет глаз, если за нами следят?

Его мысли прервало прикосновение к плечу. Лёгкое, но в напряжённой тишине часовни оно прозвучало как хлопок. Дволк вздрогнул так, что едва не подпрыгнул.

– Я рад, что ты и твой друг сделали правильный выбор, – над ним стоял «экскурсовод», который заговорил тепло и одобрительно, но рука на плече Дволка лежала с отчётливой, властной тяжестью. – Вы смогли распознать искушение Тьмы и нашли силы приблизиться к Алтарю Чистоты. Не смущайтесь, что не смогли прикоснуться. Для этого душа должна быть очищена от малейшей мирской скверны. За всю историю Храма такой чистоты достигли не более двух десятков служителей.

– Благодарим за наставление, отец Олар! – Вен припал на колено и почтительно прижал лоб к тыльной стороне руки священника, всё ещё лежавшей на плече Дволка. Его голос дрожал от подобострастия.

Проводник вздрогнул, его рука дёрнулась.

– Как… как тебе открылось это знание, сын мой? – его голос потерял часть уверенности.

– Я видел его в отражении алтаря, – с горячностью неофита выпалил Вен, поднимая сияющее лицо. – Вы — отец Олар. Легат Его Святейшества Гериила, первый среди тех, кто вправе нести Волю Его в этом мире!

У Дволка отвисла челюсть. Но священник был ошарашен не меньше. Он замер, его лицо стало маской изумления и стремительных расчётов.

– Тебе… открылось очень многое… – наконец промолвил он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. – Это… требует осмысления. И обсуждения.

Механик понимал, что их «случайный» гид — важная шишка. Но чтобы оказаться легатом, одним из высших иерархов… Это было шоком. Однако меньшим, чем сам факт «откровения» Вена. Зелёные глаза… такие же яркие, но голубые, были у Права после монастыря. Мысль ударила, как молот: «Да они теперь оба сектанты!» Следующая мысль вогнала в ледяной ужас: «А я — следующий».

– Святой отец, – снова заговорил Вен, и в его тоне теперь звучала почтительная, но твёрдая просьба. – Прошу, позвольте нам перед встречей с Его Святейшеством посетить Зал Воинской Доблести. Уверен, ничто так не укрепит дух моего друга-воина, как созерцание сияния первых героев, нёсших истину и мир.

– Конечно, сын мой. Ты прав, – Олар кивнул, всё ещё явно потрясённый. – Следуйте за мной.

«Так вот где они меня добьют», – с обречённой ясностью подумал Дволк. «Надо бы где-нибудь записать, чтобы потом, если выживу, от души врезать и Праву, и Вену. А то вдруг после этого зала позабуду, кто я такой».

Но вскоре стало не до размышлений. Отец Олар, оправившись, двинулся вперёд со скоростью курьера, которому передали депешу государственной важности. За ним приходилось почти бежать. Мелькали роскошные залы, расписанные фресками мученичеств, монументы из чёрного мрамора, тяжёлые гобелены со сценами триумфов Церкви — на них не было времени задержать взгляд. Важно было не потерять из виду мелькающую впереди тонзуру[1].

Когда легат внезапно остановился перед массивными дубовыми дверьми, Дволк едва не врезался в него.

– Простите мою спешку, – Олар даже не запыхался. – Но время сейчас — самый ценный ресурс, а его у меня, увы, в обрез. Ждите здесь.

– Благословите же нас на встречу с Его Святейшеством, прежде чем удалитесь, – снова, как мантру, произнёс Вен, склоняя голову.

Легат на секунду задержался, осенил их обоих коротким, но сложным жестом — не просто крестом, а каким-то иным, тайным знамением — и скрылся в боковом проходе, шагая с прежней стремительной скоростью.

Они остались одни в пустом, высоком коридоре перед дверью в Зал Воинской Доблести.

Дволк развернулся к Вену. Лицо механика было искажено смесью ярости, страха и полного непонимания.

– А теперь, – прошипел он, сжимая кулаки, – объясняй. Что. Происходит. И кто такой этот «Гериил»? Я думал, Генрих IX — тут главный!

– Генрих IX — имя для мира, – быстро, тихо заговорил Вен, его глаза снова бегали, выискивая слушателей в нишах. – Но у Папы, как у истинного служителя, есть и имя небесное. Гериил. Его знает только высший конклав. И теперь этот конклав соберут в пожарном порядке. Ты разве не видел, как Олар пальцами левой руки отдавал приказ одному из «монахов» в часовне, пока правой ласкал тебя по плечу?

– Откуда ты это ВСЁ знаешь?! – Дволк был готов схватить его за грудки.

Вен хихикнул. Звук был нервным, срывающимся. Он подмигнул, и в его зелёных глазах снова вспыхнул знакомый, бесшабашный и опасный огонёк.

– Мне это «открылось» в часовне, друг мой. Но источник моих знаний — не алтарь. Потому совет и будет собран. То, что какой-то пришлый алхимик обрёл тайное знание от «священного камня», нельзя оставлять без внимания. Это либо ересь, либо… нечто ещё более интересное для них. – Он похлопал Дволка по плечу. – А теперь отвлекись. Погуляй. Посмотри на фрески. Нам нужно, чтобы ты выглядел впечатлённым, а не как бульдог, готовый кого-то загрызть.

Он отвернулся, подошёл к массивным дверям и приложил к ним ухо, прислушиваясь. Спина была напряжена, но в ней читалась не покорность, а готовность к прыжку.

Дволк остался стоять посреди коридора, чувствуя, как реальность раскалывается на части. Друг говорил на тайном языке иерархов, играл в игры, в которых ставка — их души, а может, и жизни. И всё это — с зелёными, чужими глазами. Он посмотрел на ближайшую фреску. На ней ангел с мечом низвергал в пламя существо с телом человека и головой… механического паука.

Ему стало не по себе. Он отвернулся. Ждать было невыносимо.

Механик не мог признаться, что боится переступить порог этого зала. Боится того, что может с ним произойти. Он даже самому себе не хотел признаваться, что способен на такой простой, животный страх.

Он сделал шаг внутрь. И зал поглотил его.

Пространство было круглым, подчинённым строгой геометрии. Оно разделено на двенадцать равных сегментов — по числу воителей, причисленных к лику святых. Взгляд невольно потянулся вверх. Потолок-купол расписан фреской: небосвод Ауриды. Со светилом. И… с двумя лунами.

Дволк замер, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он со стопроцентной уверенностью знал: в Ауриде, как и на Земле, Луна одна. Всегда была одна. Это был один из немногих, но незыблемых фактов. Здесь же, на потолке, рядом с привычным серебристым диском висел второй, меньший и тусклый, цвета старой меди. Ошибка художника? Церковная задумка? — мелькнула отчаянная мысль. Но масштаб фрески, её детализация, сами фигуры ангелов-воителей, парящих в этом двойном лунном свете и поддерживающих адептов, — всё говорило об осознанном выборе. О другой реальности. Или о лжи, возведённой в абсолют.

И было там ещё кое-что. Что-то, что не бросалось в глаза сразу. Лишь когда изобретатель, потрясённый, отвел взгляд в сторону, он краем периферийного зрения уловил едва различимое, огромное мужское лицо, составленное из световых крупиц самой фрески. Оно не было чётким, но от него веяло безмерной, холодной древностью и абсолютной властью. Создатель. Невидимый, но всевидящий. Наблюдатель. От этого образа по спине побежали мурашки — не благоговения, а глухого, инстинктивного ужаса.

Изобретатель опустил глаза на пол, чтобы избавиться от наваждения. И снова оцепенел. Пол зала выложен мозаикой из тёмного и светлого камня. Но это не были цветы или священные символы. Весь узор – знаки. Геометрические, угловатые, состоящие из стрелок, кругов и перекрестий. Они не имели ничего общего с религиозной иконографией. Они были… В некоторых механик с изумлением узнавал упрощённые, стилизованные аналоги своих собственных боевых команд алгоритмов для тех же дикобразов и условных обозначений на чертежах. Но большинство знаков незнакомы, хоть и явно принадлежали к той же, сухой, прагматичной системе. Чутьё кричало: это послание. Не святых — воинов, но опытных, хладнокровных профессионалов прошлого, обращавшихся к таким же, как они, в будущем. Но ключа к шифру он не знал.

С твёрдым намерением отвлечься от этого ошеломляющего потока информации, Дволк наконец посмотрел на главное — на самих героев.

Вдоль стены, в каждом из двенадцати сегментов, на каменных ложах лежали тела. Не кости, не прах — мумии. Прекрасно сохранившиеся, выглядящие спящими. Каждый облачён в своё боевое снаряжение, разложенное вокруг с музейной тщательностью: пластинчатые латы, кольчуги, доспехи из рифлёной кожи и чешуи. Оружие — мечи, секиры, копья, луки — лежало рядом, сверкая тусклым блеском ухоженного металла.

И один из героев… приковал взгляд Дволка.

Тело легенды облачено в длинную кольчугу, на которую нашиты стальные пластины — гибридный доспех, популярный на восточных границах Империи. Кожаные штаны, высокие сапоги. Вместо шлема чело украшал простой железный обруч с выгравированными на нём церковными символами — знак посвящения. Типичный воин-пограничник. Но две детали выбивались из образа. На правой руке покоилась массивная стальная латная перчатка, закрывавшая кисть и предплечье до локтя — технологически сложный элемент, нетипичный для простых рубак. А слева от тела лежал щит. Не круглый и не прямоугольный, а треугольный, высокий и узкий, словно стилизованный под парус или пламя. Подобный щит механик видел лишь на древних фресках и в одном-единственном месте — в собственной тайной мастерской.

Лёд пробежал по жилам. Не сомнения — уверенность.

– Вен! – его голос, сорвавшийся на полушепот, прозвучал в тишине зала оглушительно громко. – Я нашёл… мои вещи! Их две! Щит и перчатка!

– Заткнись! – шипение алхимика было резким, как удар бича. Он даже не обернулся, продолжая изучать что-то у стены в другом секторе. – Не мешай. И не смей! Ничего! Трогать!

В шипении-шёпоте звучал не страх, а предупреждение командира, ведущего работу на минном поле. Одно неверное движение — и последует катастрофа.

Дволк сглотнул, оторвав взгляд от заветных артефактов. Вещи, которые он считал уникальными творениями неизвестного гения из своего убежища… лежали здесь, рядом с мумией святого воина, жившего, возможно, тысячу лет назад. И именно за ними, как тенью за добычей, он и пришёл в этот проклятый Храм.

Не сметь трогать? У Дволка никогда ещё так сильно не чесались руки. Во-первых, он коллекционер в самом широком смысле слова, которого привлекало совершенно всё: от красивых винных бутылок до уникальнейших артефактов и произведений искусства. Во-вторых, эти предметы, в числе других, не менее важных, он видел во снах каждую ночь на протяжении нескольких месяцев с того момента как приобрёл убежище. Он понятия не имел, что это за предметы, но знал, что обязан их заполучить любыми путями. И вот, они на расстоянии вытянутой руки, а ему, как ребёнку буквально шлёпают по руке...

– Ты не понимаешь! И вообще, что ты делаешь?

– Потом объясню! – алхимик оттолкнул товарища в сторону – Подвинься! И вообще, займись чем-нибудь полезным. Вон, на стрёме постой. В этот зал один единственный вход.

Механик снова был шокирован тем, что увидел: его товарищ вынул из-под стола, задрапированного тяжёлой тканью внушительный саквояж и разложил на полу странный набор и несколько бутылочек с цветными жидкостями, дощечек и разноцветных мелков. Хотя жидкости удивили меньше всего, он уже привык, что Вен и бутылочки с разноцветными жидкостями – это синонимы.

Химик быстро подходил к пяти мумиям, внимательно осматривал. После этого в ход шли иглы и миниатюрные крючочки, подобные тем, что используют для ловли мелкой рыбёшки.

– Это наш единственный шанс! Бегом к двери. И задержи любого, кто захочет войти. Любыми способами. Мне пятерых обрабатывать.

Без оружия Дволк себя чувствовал не уютно, но очередная попытка завладеть артефактом ближайшей мумии была пресечена окриком друга. Изобретатель ворчал, но не спорил, прекрасно понимая, когда можно препираться, а когда лучше делать, так как тебе говорят.

Но откуда у алхимика снаряжение? Не мог же он что-то припрятать ранее в Храме Радости – это слишком фантастично. Значит, ему передали "посылку". Кто-то из святош в заговоре? Хотя это звучит не менее фантастично. И от манипуляций с мумиями становится не по себе. С другой стороны, «открывшиеся знания» в часовне и «посылка» - неужто вошедшие следом в часовню монахи?

– Откуда ты узнал имена? Что за озарение? Откуда тут инструменты?

– Всегда можно найти своих в чужом стане, друг мой. Имя мне сказали в Часовне Безмолвия, а инструменты нас тут ждут с самого утра.

Дверь заскрипела, приоткрывшись ровно настолько, чтобы один глаз Дволка мог следить за длинным, пустынным коридором. Пока — тишина и мерцание факелов. Но почему тогда так не спокойно в груди? Это же игра… всего лишь игра…

Алхимик что-то рисовал на стене, выверяя расстояние между выбранными им мумиями. Концентрические круги с множеством знаков. Дволк много раз видел подобные – это магические знаки, но какой от них смысл, если ты не маг. В том, что Вен не маг была 100% уверенность, потому как иначе он бы оказался не в залах Храма Радости, а в застенках.

– Что ты там, чёрт возьми, копаешь?! – прошипел он, не отрываясь от щели. – Какое колдовство готовишь?

– Ладно, – раздался сдавленный вздох Вена. – Мы с тобой люди образованные. Должны понять друг друга. Смотри.

Механику пришлось обернуться. Алхимик стоял на коленях, выводя на каменном полу тонкой кисточкой, смоченной в чём-то тёмном, сложный узор.

– В древности, чтобы добыть огонь, люди танцевали с бубнами и пели заклинания. И сейчас, чего греха таить, каждый год в Иерусалиме народ в экстазе наблюдает «чудо» Благодатного огня. Но можно ведь просто чиркнуть зажигалкой. Понимаешь?

Дволк кивнул, не понимая, к чему это.

– Здесь — то же самое, – Вен ткнул кисточкой в свой рисунок. – Есть люди с даром — маги. Они используют энергию. М-энергию. Её ключевая особенность — она… цепляется за органику. Взаимодействует.

Он отложил кисть и взялся за мелок.

– Я обнаружил: из органического материала можно выложить контур. Он сработает, как электрическая цепь. Разряд пробежит — раз! — и всё. Пусто. Но что, если мы замкнём эту цепь в кольцо? И нанесём на неё насечки, направляющие заряд по кругу? Что получится?

Механик, наконец оторвавшись от двери, прищурился. Его инженерный мозг, отвлечённый от страха, начал работать.

– Ну… если заряд бежит по кругу…

– ДВОЛК!!! – глаза Вена вспыхнули. – Ты же механик! Что возникает в обмотке электродвигателя?

– Магнитное поле… – медленно сказал изобретатель.

– Наведённое поле! И направление его определяется по «правилу буравчика», которое нам преподавали в школе. Мы получаем катушку, Дволк. Катушку Теслы, только для М-энергии! Мощность поля задаётся внешними кольцами-резонаторами. А в центре… – Вен указал на середину рисунка, где был намечен треугольник, – мы изображаем органикой «кристалл». Фигуру. Она фокусирует, формирует поле, задаёт, что именно оно будет делать.

– Погоди, – Дволк провёл рукой по лицу, чувствуя, как реальность сдвигается под ногами. – Частоты? Работает ли принцип частот, как с током?

– Работает! – Вен почти выкрикнул, понизив голос в последний момент. – Но я освоил, блин, только один узкий диапазон! Тот, с которым мне… дали возможность практиковаться. Остальные требуют времени и ресурсов, которых у меня не было. А некоторые… — он мрачно хмыкнул, — требуют «живого кристалла», мага-донора. Но это уже не инженерия, а мясницкий цех. Не мой метод.

– И ещё, катушка обмотки греется, а тут как?

– Ох! Не то слово! Напряжение в клочья рвёт основания чертежей. Но тут мрамор – он справится.

Он убрал инструменты и принялся за какой-то механизм.

– Сейчас нужна твоя помощь! Под плитами этих пятерых я уже всё подготовил. Нужен твой биометрический ключ. Точка активации. Капля крови. Вот здесь, — он ткнул пальцем в сложный узел на только что нарисованной настенной схеме.

– Что? Я не буду участвовать в кровавой магии! – Дволк попытался вырваться.

– Какая, к чёрту, магия?! – рявкнул Вен, и в его голосе впервые зазвучала не притворная, а настоящая, рвущаяся наружу ярость из-за спешки и напряжения. – Я — инженер! Мы запускаем устройство, а не призываем демонов! Кровь — это не жертва, это проводник с уникальным биоэлектрическим и М-резонансным паттерном! Действуй! Быстро!!!

Механик вздрогнул. В этом крике не было места спору. Была только отчаянная необходимость.

– Ладно… что за «закорючка»?

Вен, уже не глядя на него, собрал маленький, хитроумный пружинный механизм с прилаженной крошечной стеклянной капсулой. Быстро проколол себе подушечку пальца ланцетом и нацедил в капсулу несколько капель собственной крови.

– Под каждой плитой — та же схема, что и здесь. Найди вот такой кривой трилистник в верхней точке. Капни или приложи палец. Пять точек — пять ключей. И бегом назад, на пост!

Он уже поворачивался к своему механизму у стены, его взгляд был прикован к свече. Теперь самая важная задача – это выбрать правильный размер, определяя запас времени. У Дволка не оставалось выбора, кроме как повиноваться. Он был растерян, но взял ланцет из набора алхимика и сделал надрез на мизинце. Много крови он тратить на это не будет. Под алтарём обнаружилась сложная схема из пяти кругов, вписанных друг в друга. Расстояние между каждой парой колец было покрыто не знакомыми рунами… Хотя, почему не знакомыми? Это Медиевальные скандинавские руны[2] из реальной Земли, которые никогда не встречались в Ауриде.

– А что с твоими глазами? – не отрываясь от задачи, пробурчал Дволк. Он всё ещё ставил кровяные метки под плитами, но мозг лихорадочно пытался осмыслить разрыв между реальностью и тем, что делал его друг.

– Я перестал капать глазные капли, – отозвался Вен, возясь со своим пружинным механизмом на стене.

– Какие ещё капли? – Дволк не отрывался от щели, но его мозг уже трещал по швам.

– Понимаешь, я не маг, – послышался сдавленный голос Вена. Металлический щелчок — он что-то взводил. – А там, где мне пришлось начинать… не видеть потоков было хуже, чем быть слепым. Проще было умереть – без вариантов. Я нашёл в одном старом гримуаре… инструкцию. Церковную. Не знаю, как такая книга оказалась в столь… нецивилизованном месте.

Он замолчал, прислушиваясь к тишине, которая стала ещё гуще.

– Это татуировка-фильтр. Инквизиторы наносят её себе на кожу черепа — чтобы видеть магов в толпе, отличать овец от волков. Сначала я наносил рисунок временно. Потом, много позже, переработал и… вживил. Сделал постоянным. Главное — я нашёл способ сделать его невидимым для чужих глаз. И я стал видеть. – В его голосе смешались триумф и усталость. – Мир заиграл. Он течёт, светится, дышит. Побочные эффекты есть, конечно. Пигментация радужки, например. Глаза зеленеют. Видимо взаимодействие с м-энергией, ничего не поделаешь. Пришлось делать капли, чтобы инквизиторы во мне не видели врага.

Дволк, закончив с пятой плитой, метнулся обратно к двери, вытирая окровавленный палец о балахон, в который их нарядили вместо мирской одежды.

– Что ещё из «побочек»?

– Эм… – Вен фыркнул. – Иногда фильтр сбоит. И я… перестаю видеть ткани, но не все. А иногда вижу только ауры, силуэты. И, должен сказать, почти всегда чертовски хочется видеть одежду. Особенно в присутствии духовных особ.

Дволк зажмурился, пытаясь стряхнуть нелепый образ.

– Ладно. А как ты, чёрт возьми, разобрался со всеми этими схемами?! Что это? Откуда ты знаешь, как это работает? И кровь… почему кровь? Это же под запретом!

Вен обернулся. Его зелёные глаза светились, как у кошки.

– Когда видишь потоки, начинаешь искать в них логику. Закономерности. И тогда… – он сделал паузу, и в ней звучало почти религиозное благоговение, – понимаешь, Джеймс Клерк Максвелл был гением межвселенского масштаба. Его уравнения, вся его электродинамика… Она работает. И здесь. Просто вместо электромагнитных волн — М-энергия. Контуры, которые я рисую — это не магия, Дволк. Это антенны. Резонаторы. Схемы. Я просто транслирую одну физику в другую. Но я не маг. У меня нет искры, чтобы запустить это волей. Мне нужен ключ. Органический катализатор. Мелки из кости, кожа животных и так далее. Кровь человека, как оказалось — идеальный проводник с уникальным резонансом. Может, поэтому она и под запретом — потому что превращает магию из дара в… технологию. Доступную всем.

Дверь под пальцами Дволка дрогнула. Не от ветра. От шагов. Лёгких, быстрых, синхронных.

– Вен! – его шёпот стал сиплым.

– Последние штрихи, – прошипел алхимик, сдвигая тяжёлый стул, чтобы скрыть рисунок на стене. Он чиркнул кресалом, зажёг короткую свечу и подставил её пламя под тонкую нить, натянутую в его пружинном механизме. – Держи их!

Держи их? У Дволка не было ни оружия, ни плана. Только дверь и отчаяние.

Белые фигуры появились в дальнем конце коридора. Четыре. Двигались беззвучно, плавно, как призраки. Под просторными балахонами могло скрываться что угодно — и монашеская ряса, и латы убийцы.

– Их четверо! Инквизиторы!

– Угу. Почти всё. Отходи от двери.

С ужасом Дволк наблюдал, как Вен лихорадочно сметает инструменты в саквояж и… задвигает его под тот же стол!

– Ты чего?! Их же найдут!

– Надеюсь, не успеют, — буркнул Вен, принимая позу задумчивого созерцателя перед мумией воина в восточных доспехах.

Дверь распахнулась. Четверо белых фигур вошли, заполнив пространство своим безмолвным присутствием. Дволк, пойманный на полупути между дверью и саркофагом, инстинктивно потянулся к лежащему на нём боевому топору — не для атаки, а чтобы хоть что-то держать в руках.

– На вашем месте я бы ни к чему не прикасался, – раздался спокойный, безэмоциональный голос.

Оба «гостя» резко обернулись. Говорил средний из четверых. Его лицо под капюшоном было скрыто тенью.

– Да я… только посмотреть, – пробормотал Дволк, отдергивая руку и опуская взгляд.

– Ни секунды в этом не сомневаюсь, – в голосе инквизитора прозвучала тонкая, ледяная усмешка. – Следуйте за нами. Немедленно. Вас требует Высший Конклав.

Вен покорно кивнул, бросив последний быстрый взгляд на свечу, что, как только догорит, пережжёт тонкую нить спускового крючка. Дволк, сжав кулаки, шагнул за ним.

Они вышли, оставив Зал Героев с тайными знаками и истекающим воском механизмом, отсчитывающим секунды до спасения или катастрофы.

Прав шёл по бесконечным коридорам жилого крыла, не глядя на роскошь фресок и позолоту. Его взгляд, обострённый после ночного пробуждения, сам выхватывал из резни на карнизах, из мелких сколов в камне, из причудливой игры утреннего света на полированном полу едва заметные знаки: изломанную стрелку, треугольник внутри круга, тройную точку. Его ноги поворачивали сами, следуя незримому маршруту, вшитому теперь в его восприятие. Это уже не удивляло — стало частью нового, тревожного порядка вещей.

Знаки привели его к невзрачной двери в келью одного из его наставников.

Обитель отца Иннокентия была поистине скромной. Деревянная кровать с тонким матрасом, грубый крестьянский стол и два стула под стать. Старый комод из светлого дерева. Единственная роскошь – это огромное окно во всю стену, заливавшее комнату светом и открывавшее панорамный вид на крыши и шпили Корвадона. Отсутствие каких-либо изображений святых, распятий или иных символов веры поразило Права, но он не посмел спрашивать о причинах.

Сам святой отец только что вернулся и готовился уйти вновь на заседание совета. Он сидел на краю кровати, ещё не одетый парадную мантию, и выглядел не просто усталым — измождённым. Тени под глазами были густыми, пальцы медленно разминали переносицу.

– У меня для тебя неутешительные новости, мой друг, — начал он, не поднимая головы. — Да, именно друг и никак иначе, не удивляйся. Я знаю, кто ты, в отличие от остальных членов совета. И если узнает кто-то ещё о том, что ты осенён Стражами и принят в Круг… тебя убьют быстро. Чтобы не дать ни единого шанса.

Слова ударили Права тише крика, но с силой удара в солнечное сплетение. Воздух вырвался из его лёгких коротким, глухим выдохом. Он почувствовал, как холодеют кончики пальцев, а привычная картина мира — Церковь как оплот, Стражи как её меч — дала трещину и посыпалась вниз, как разбитая мозаика. Отсутствие символов в келье теперь казалось не странностью, а зловещей подсказкой.

– Но почему? — голос Права звучал хрипло. — Разве Стражи не столпы Святого Престола?

– Столпы? — Иннокентий усмехнулся, и в усмешке не было ни капли тепла. — Ты лишь в начале пути и многое предстоит узнать. Не зря настоятель монастыря Святого Аполлинария возлагал на тебя все надежды. И жаль, что я не могу рассказать тебе больше здесь. — Он сделал паузу, его взгляд стал острым, колющим. — Но ты не должен доверять этой Церкви. Они — первые из врагов. Для нас. И для Хранителей, кем ты уже почти стал.

– Но… разве не служите Престолу вы и… — начал Прав.

– Нет! — резко, почти яростно отрезал Иннокентий. Он встал, подошёл к окну, спиной к гостю. Его плечи были напряжены. — Пока не сможешь понять этого здесь, — он стукнул кулаком по груди, где сердце, — а не здесь, — жёсткий взмах руки в сторону, где предположительно находился зал Конклава, — просто запомни. Каждое слово сейчас — петля. На моей шее. И на твоей.

Тишина повисла густая, как смола. Прав сглотнул. Раздражение от загадок клокотало внутри, но чувство опасности, исходящее от старца, было сильнее.

– А что с моими друзьями? — спросил он, меняя тему. Обстоятельства закрутили его, как песчинку в торнадо, и теперь он цеплялся за единственное, что имело для него ясный смысл.

– Одному из них было «откровение» в Часовне Безмолвия, — ответил Иннокентий, всё ещё глядя в город. — По этому поводу собирают внеочередной совет. Что с ним делать — никто не знает, но из Храма Радости его не выпустят. Второй теперь тоже обречён здесь остаться. Мир не должен знать этой тайны.

– Как я могу им помочь?

– Никак. — Ответ прозвучал как приговор. — А если попытаешься, инквизиция не пощадит. Тогда наше дело обречено. Я не могу этого допустить. Завтра ты встретишься с Папой, получишь благословение и задание в вольных землях. Это твой путь. Стражи скорее всего обещали тебе меч, но у меня лишь щит. — старец достал маленький, дешёвый кулачный щит и протянул его визитёру — В вольных землях он укажет дорогу.

– Святой отец, — голос Права стал твёрже, в нём зазвучала сталь паладина, а не растерянность неофита. — Моим друзьям нужно просто оказаться за пределами храмового комплекса. Хоть на шаг. Проблема куда больше, чем вы думаете.

Иннокентий медленно обернулся. Его взгляд, усталый и тяжёлый, впился в Права.

– Хорошо. У них есть время. Я… придумаю, как им помочь.

Прав слушал, и сквозь ровный, уставший тон старца пробивалось что-то иное — не звук, а скорее вкус фальши, горьковатый и металлический. Это было частью нового дара — чувствовать не истину, а её отсутствие. Иннокентий, будто уловив эту тихую вибрацию недоверия, вздохнул и исправился:

– Прости. Скажу прямо: их шансы почти равны нулю. Я посмотрю, что смогу сделать, хотя и не верю в успех. Теперь иди. Отдыхай. Подготовься к завтрашней встрече. И, прошу тебя, не лезь на рожон. Мне надо на очередной сбор совета — будем «решать», что делать с твоими друзьями.

– А что… могут решить? — спросил Прав, уже отворяя дверь.

– Оставят здесь. Поселят в уютном уголке, будут кормить, поить и держать под контролем. Здесь ничто не решается быстро. Значит, последуют ежедневные дискуссии и бесконечные обдумывания. Иди.

Прав вышел. Дверь закрылась за его спиной с мягким щелчком. Он зашагал, не разбирая дороги. В голове всё перемешалось: Хранители, шокирующее откровение о враждебности Престола, друзья в ловушке из-за какого-то «откровения», бесполезные намёки вместо ясности. Самое страшное было в ином: он не знал, чем это обернётся там, в реальности. Храм блокировал связь. Пока Дволк и Вен здесь, их настоящие тела — в коме. А что, если их убьют? Отключатся ли они? Или сознание навсегда останется в этом каменном мешке, а тела — в вечном сне?

Из боковой арки, словно тень, вынырнул монах в сером, поношенном одеянии. Он не сказал ни слова, лишь кивком показал следовать за собой. Это было к месту: Храм Радости был сложным лабиринтом, где без проводника легко было пропасть навсегда. Бесконечные лестницы, одинаковые коридоры, ответвления, ведущие в никуда… Прав быстро потерял счёт поворотам и ощущение направления. Монах впереди шёл беззвучно, не оборачиваясь, не отвечая на вопросы. Он был похож на бездушный механизм, запрограммированный на один маршрут: вперёд, вглубь каменной утробы.

[1] Тонзура – Выстриженное или выбритое на голове католических монахов и священников место в знак принадлежности к церкви

[2] Медиевальные Руны — древний алфавит, который использовали в германских и скандинавских странах в Средневековье

Глава 14. Идеальный шторм, пробуждение и визит в казематы

Свеча догорела и тончайшая, натянутая как струна, нить лопнула с едва слышным щелчком. Высвободившаяся пружина с глухим ударом вдавила маленькую склянку прямо в вершину сложного рисунка на стене. Стекло хрустнуло, размазывая капли крови.

Всё замерло на долю секунды.

Затем каменная кладка под рисунком издала едва уловимый, на грани слышимости, писк — не звук, а вибрация, пробежавшая по стенам. Это был первый контур. Он не слышен для человеческого уха. Он возмущался в спектре М-энергии на ультравысоких частотах, в диапазоне энтропии и распада.

По всему Корвадону в один миг взвыли и забились в истерике все собаки. Лошади на конюшнях встали на дыбы, закатив безумные глаза и ломая стойла. Крысы рекой хлынули из подвалов. А каждый маг в радиусе лиги — от уличного заклинателя-шарлатана до учёного в Башне — схватился за голову от внезапной, режущей мигрени. Мир на мгновение дёрнулся, будто в лихорадке.

В Зале Воинской Доблести магические контуры, нарисованные костяным мелом и активированные кровью, вспыхивали один за другим холодным синеватым сиянием. Мраморная стена под схемой глухо стонала. По её поверхности, словно морозные узоры на стёклах, поползла паутина микротрещин с сухим, неумолимым хрустом. Каждая новая активированная петля схемы вбирала в себя энергию предыдущей, удваивая мощность. Напряжение росло не линейно, а в геометрической прогрессии. Камень держался, но был обречён. Он рассыплется в пыль ровно в тот миг, когда внутреннее давление превысит предел прочности, выпуская накопленный заряд наружу, но каждая секунда до разрушения камня увеличит мощность выброса энергии.

На площади перед Храмом Радости кипела обычная для полудня жизнь. Сотни паломников, торговцев, монахов и горожан образовывали живое, шумное море. Среди этой пестрой толпы несколько фигур выделялись неестественно — они были на целую голову, а то и две, выше остальных, а их плечи под грубыми паломническими балахонами невероятно широки. При входе в храмовый квартал стража, конечно, задержала этих «исполинов» для досмотра. Но под одеждой не нашли ни оружия, ни запретных артефактов — только грубую кожу да могучие мускулы. Пришлось пропустить. Великаны бродили совершенно разрозненно

Именно эти великаны первыми отреагировали на беззвучный зов. Не сговариваясь, они замерли, будто прислушиваясь к чему-то внутри. Затем их балахоны взметнулись в воздух, сорванные одним резким движением.

Преображение было стремительным и чудовищным. Кожа на телах потемнела, загрубела и с треском начала рваться, высвобождая выпуклые костяные пластины, сросшиеся в сплошной хитиновый панцирь. Из суставов и позвоночника вырвались короткие, острые шипы. Но страшнее всего была голова. Лицо, казалось, расползлось и стекло, как воск, обнажая то, что скрывалось под ним: маленькую, клиновидную голову, больше похожую на голову гигантского хищного насекомого, с парой фасеточных, мерцающих чёрным блеском глаз и мощными, щёлкающими жвалами.

Людей вокруг охватила первичная, животная паника. Раздался всесокрушающий вопль. Толпа рванулась прочь, давя и растаптывая тех, кто упал. Чудовища — кадавры — не нападали. Они лишь поворачивались на месте, издавая резкий, сухой треск, похожий на ломающиеся сухие ветки, умноженный в громкости. Звук был физически болезненным, он впивался в барабанные перепонки, заставляя людей зажимать уши и бежать ещё быстрее, сея вокруг себя чистый, неконтролируемый хаос.

Церковная стража сработала с вымуштрованной чёткостью. Ещё до того, как первый балахон коснулся земли, с главной колокольни ударил набат — тяжёлый, металлический голос тревоги, который тут же подхватили десятки других колоколов по всему кварталу. На зубчатых стенах, окружающих площадь, как из-под земли выросли арбалетчики в белых с золотом ливреях. А из арочных проходов уже выбегали пешие стражи, вооруженные алебардами и щитами, с грохотом строясь в сдерживающую линию между чудовищами и главными вратами Храма.

БОМ... БОМ.... БОМ...

Звуки вырвались в коридоры и были настолько мощными, что с каждым ударом колокола внутренности словно переворачивались.

При первых же ударах монах аж присел и замер.

– Вторжение! - взвизгнул серый балахон, - Брат крестоносец, прошу, поспешите, я должен вас отвести.

– НЕТ! Веди к месту, где бой!

Глаза из-под балахона сверкнули зло, но Права это не волновало.

БОМ… БОМ…

Гул набата бился в висках, в такт яростным ударам сердца. Прав бежал, повинуясь не разуму, а спинномозговому рефлексу воина — туда, где пахнет дымом и сталью. Он не думал, почему высадил плечом именно эту, неприметную дверь. Дерево поддалось с сухим треском, и он влетел в следующий коридор, едва не поскользнувшись на отполированном камне.

И замер.

Впереди, к очередному повороту, шли трое. Двое в безупречно белых балахонах инквизиторов командного состава — их позы, сцепленные за спиной руки, выдали в них не стражей, а советников, элиту. А между ними — фигура в одеянии цвета пепла и зимнего неба. Тёмно-серая, тяжёлая мантия, отороченная по краям узким галуном тусклого серебра.

Но глаза Права, обострённые «пробуждением», видели другое.

Он видел плетение. От двух инквизиторов тянулись ровные, тугие нити волевой энергии — белые, с золотой искрой. А от «серого»… От него расходилась аура тяжёлая, густая, как чёрный мёд. Она не светилась — она поглощала свет вокруг, колыхалась мерзковатыми волнами. Это был не просто маг. Это было нечто мощное, древнее и насквозь пропитанное холодной, расчетливой опасностью. По спине Права пробежала ледяная волна, а угол глаза дёрнулся.

— СТОЯТЬ! — голос воина, сорвавшийся на рык, гулко отдался в каменном мешке коридора.

Трое обернулись. Лица инквизиторов отразили лишь высокомерное недоумение. Взгляд «серого», противный и неживой, как у змеи, скользнул по Праву. И в памяти что-то щёлкнуло.

«Я его видел». Мысль ударила, как током. Мозг лихорадочно прокручивал кадры хаоса: Дефенгор, дым, звон стали… Стена. Простой крестьянин с бурдюком воды, с покорно опущенным взглядом. Но потом… потом он не просто выглядывал из-за укрытия. Он выцеливал. Его взгляд был не любопытным, а аналитическим, напряжённым, сканирующим диспозицию на стене. Это был взгляд разведчика.

— Лечь на пол! Немедленно! Руки за голову! — скомандовал Прав, делая шаг вперёд и принимая боевую стойку, хотя в руках у него ещё не было оружия.

На лицах инквизиторов вспыхнуло возмущение. Но «серый» действовал быстрее. Ни тени колебания. Его рука в широком рукаве рванулась вперёд — не для жеста, а для броска. Не оружие — перстень на его пальце, крупный камень цвета запёкшейся крови, полыхнул изнутри ало-чёрным сиянием.

Прав инстинктивно рванулся в сторону, припав к стене. Заклятье просвистело в сантиметре от его плеча, оставив в воздухе едкий запах озона и тлена. Оно ударило в сопровождающего.

Эффект был не взрывным, а разъедающим. Балахон и плоть под ним не разорвало — они будто осыпались, превратились в дымящуюся, быстро расползающуюся жижу. От человека за секунду осталось лишь тёмное, бесформенное пятно на стене и короткий, обрывающийся хрип. Смерть пришла не от силы удара, а от мгновенного, тотального распада.

Инквизиторы, остолбенев от ужаса, даже не успели среагировать. «Серый», не глядя отбросил руки в их стороны — короткий, хлёсткий жест. По воздуху ударила невидимая дубина сдавленного воздуха. Инквизиторы рухнули на камни, словно подкошенные, с глухим стуком черепа о плиты.

Маг даже не взглянул на результаты своей работы. Его глаза на миг встретились с взглядом Права — и в них не было ни злобы, ни торжества. Только холодная констатация: помеха. Затем он, подхватив полы мантии, метнулся в боковой проход с противоестественной для его возраста и одеяния скоростью, растворившись в полумраке.

Догонять было безумием. Вместо этого Прав присел рядом с одним из инквизиторов. Тот дышал, хрипло и прерывисто. «Возложение рук» — ладонь на грудь, где под тканью бешено стучало сердце. Короткая, выжатая сквозь зубы молитва — не церемониальная, а искренний порыв к Свету, просьба о силе. В грудь раненого влилась тёплая волна. Инквизитор ахнул, его веки затрепетали и открылись, полные боли и шока.

Прав приставил лезвие короткого меча к его горлу, не нажимая, но давая ощутить холод стали.

— Кто это был? — его голос был низким и густым от напряжения. — Почему вы, инквизиторы, сопровождали мага?

Инквизитор попытался выдохнуть что-то дерзкое, но боль скрутила его. Глаза, полные непонимания и ярости, вытаращились.

— Мага?.. Ты… ты хоть понимаешь, на кого поднял меч, еретик? — он захрипел, и в его хрипе сквозь боль пробился настоящий, животный ужас. — Это… Камерленго[1] Его Святейшества. Личный легат Папы.

— Да? — Прав наклонился ближе, и его голос стал ледяным и ясным. — И у вашего Камерленго так принято? Швыряться заклятьями распада в служителей Храма и размазывать своих же по стенам? Он кивнул в сторону тёмного, дымящегося пятна, бывшего человеком.

Вопрос повис в воздухе тяжелее любого обвинения. Прав увидел, как в глазах инквизитора борьба боли, страха и догмы на миг сменилась чистым, первобытным ужасом перед тем, что он только что увидел, но не может принять.

Не дожидаясь ответа, Прав встал. Он не был ни судией ни палачом. Одного взгляда на это пятно-доказательство, на лицо инквизитора, на пустоту в конце коридора, куда сбежал «серый», было достаточно.

Паладин развернулся и рванул к выходу во двор, к хаосу. К единственному месту, где этот новый, перевёрнутый мир ещё имел хоть какой-то смысл. Он только что прикоснулся к самой сердцевине лжи, и от этого прикосновения у него горели ладони.

Прав вырвался на открытое пространство — внутреннюю площадь Циркумференции[2], сердце храмового квартала. В мирное время здесь толпились сотни, если не тысячи паломников, привлечённых легендарной Стеллой Искупления в центре. Теперь площадь была котлом. Люди метались, давили друг друга, вопили. А среди них, как тёмные рифы в бушующем море, двигались они.

Кадавры.

Их было с десяток. Они не рвали толпу, как дикие звери. Они методично, почти с холодным расчётом, прореживали её, разбрасывая людей ударами своих хитиновых лап, оглушая тем трескучим, разрывающим сознание звуком. Краем сознания Прав отметил эту тактическую странность — они сеяли панику, а не убивали. Но мысль была тут же сметена яростью и другим, куда более леденящим ощущением.

По его спине, от копчика до шеи, пробежал знакомый, мерзкий холодок. Тот самый, что он чувствовал в монастыре во время пробуждения. Запах тлена, смешанный с озоном, ударил в нос. Это была не просто биология. Это была скверна. Магия, но перевёрнутая, гниющая.

Что за враги? Чья форма?

Его размышления оборвал гортанный рёв. Пятеро инквизиторов из головного дозора, молодые и горячие, пренебрегли первыми сигналами труб. Вместо того чтобы ждать построения, они с кличем рванули вперёд, рассекая толпу, стремясь добраться до чудовищ в одиночку. Это была фатальная ошибка.

Они врезались в пространство между двумя кадаврами, и те среагировали с пугающей синхронностью. Не пытаясь схватить, они развернулись и ударили. Не лапами — боевыми отростками на предплечьях, острыми и твёрдыми, как алебарды. Удары были короткими, точными, убийственными. Один инквизитор был отброшен назад со сломанной грудью, другой рухнул с рассечённым горлом. Третий попытался прикрыться щитом — хитиновый шип пронзил стальное покрытие и лёгкие за ним. Всё заняло меньше десяти секунд. Белые балахоны мгновенно пропитались алым.

И тут над хаосом, чистый и властный, взмыл звук серебряной трубы. Один протяжный, повелительный тон. Затем другой, отзывающийся с противоположной стены. Сигнал был ясен любому обученному воину и звучал как удар хлыста: «Стоять! Держать строй!»

Кто-то сверху, с высоты колокольни или командных галерей, видел поле боя целиком. И он отдавал приказы, понимая, что лобовая атака против кадавров без строя - самоубийство

Прав прижался к каменному косяку ворот, сжимая кулаки. Он был безоружен. Друзья где-то в каменных недрах храма. А перед ним — неизвестный враг, применяющий запретную магию прямо в сердце Святого Престола.

Инквизиторы сомкнули строй, щиты вперёд, алебарды в положении для колющего удара над плечом. Это был живой, молчаливый барьер из стали и белого полотна. Наиболее сообразительные из уцелевших в панике паломников — те, у кого инстинкт самосохранения пересилил оцепенение, — рванулись к этой линии. Их пропускали в узкие интервалы, молча размыкая щиты и тут же смыкая их вновь, как стальную челюсть. Пройдя за черту, люди не шли дальше — они падали на колени или спину прямо на камни, задыхаясь от рыданий, откашливаясь от пыли и страха. Некоторые хватали друг друга за одежду, трясли, пытаясь узнать родное лицо в искажённой ужасом маске. Но большинство просто лежали, уставившись в небо или глядя в каменную плиту перед собой — их сознание ещё было там, в давке, среди треска костей и хитиновых щелчков.

Появились церковники в серых, простых рясах — братья-госпитальеры с суровыми лицами и холщовыми сумками, полными бинтов, ножниц и бутылей с едкой антисептической настойкой. Они молча принялись за работу: переворачивали раненых, туго перевязывали окровавленные конечности, заставляли глотать обезболивающие отвары. Крики ужаса постепенно стихали, сменяясь стонами боли и глухими всхлипами. Площадь очищалась, обнажая истинную картину побоища.

Алая от крови погибших инквизиторов брусчатка была усеяна телами. Но это были не воины, а мирные люди. Те, кого затоптали, задавили, сломали в первом порыве безумного бегства. Они лежали тихо или тихо стонали, и их неподвижные или дёргающиеся тела были куда страшнее, чем десяток кадавров, что теперь стояли посреди опустевшего пространства.

Твари, наконец-то избавившись от помехи в виде мечущейся толпы, обернулись к стройному ряду белого барьера. Они не бросались в атаку. Они, казалось, изучали противника, их маленькие чёрные глаза-бусины скользили по щитам, копьям, лицам под капюшонами. Они чувствовали угрозу. Медленно, с чёткой, почти военной дисциплиной, они стали выстраиваться в свою собственную линию — широкую, рассредоточенную, чтобы избежать скученности. Убегать они не собирались. Они пришли не за парой сотен беззащитных жертв.

Никто пока не думал, что это за твари и откуда. И уж точно никто не заметил, как в первые мгновения паники, ещё до удара набата, группа невзрачных, одетых как крестьяне людей выскользнула за арку второстепенных ворот и растворилась в лабиринте улочек. Теперь они стояли, прислонившись к глухой стене одного из зданий в сотне шагов от площади. Их глаза были закрыты, лица расслаблены и пусты. Только пальцы одного из них чуть шевелились, будто перебирая невидимые нити. Их пустельга, запущенная с крыши в момент начала хаоса, сейчас парила высоко над площадью, и через её острые глаза наблюдатели видели всю диспозицию: строй инквизиторов, кадавров, кучки раненых и одинокую фигуру крестоносца в тылу.

— Как они появились? — невольно высказал свою мысль Прав. Его оттеснили от первых рядов свежими силами, а затем и вовсе мягко, но недвусмысленно отвели вглубь строя, где стояли резервные шеренги. Время работало на Церковь — подкрепления стягивались с каждой минутой. Но кадавры, казалось, этого не замечали или их это не волновало. Они просто ждали.

— Их укрыли среди паломников, брат, — ответил церковник-госпитальер, не отрываясь от раны на спине женщины. Его пальцы, залитые кровью, уверенно затягивали узлы. — Вошли людьми. А личину сбросили, когда добрались до самого сердца. — Он на мгновение поднял взгляд на Права, и в его глазах читалась не злоба, а холодная, аналитическая ярость. — Тактика.

— Но как? — не унимался Прав. — Разве нечисть может выжить в святом месте? Прямо здесь, под взглядом Всевышнего?

Монах не ответил. Женщина в его руках бледнела, её дыхание стало поверхностным и хрипящим. Но помощь подоспела — двое других госпитальеров уже несли носилки.

В Зале Героев напряжение в контуре достигло критической точки. Мраморная стена под схемой не выдержала. Она не треснула — она распалась. Не с грохотом обвала, а с сухим, высоким звуком лопающегося хрусталя, умноженным в тысячу раз. Камень на месте рисунка рассыпался в мелкую, горячую пыль, высвободив сконцентрированную в нём энергию.

Огромный, слепящий сгусток М-силы, скрученный в тугой вихрь, вырвался наружу. Но вместо хаотичного взрыва он, повинуясь жёсткой геометрии пятиконечной звезды Вена, разделился. Пять лучей-ответвлений, похожих на молнии цвета тёмной меди, метнулись в разные стороны зала. Каждая безошибочно нашла свою цель — одну из пяти сложных диаграмм, нарисованных кровью и мелом под каменными плитами алтарей.

В тот же миг весь мир застонал.

Это был не звук. Это было ощущение, пронизывающее всё насквозь. Земля под ногами затрепетала низкой вибрацией. Камни стен завыли тонким, скрежещущим плачем. Деревянные балки где-то наверху заскрипели, словно от невыносимой боли. Даже воздух стал густым и горьким, наполненным вкусом ржавого металла и праха. Казалось, стонет само небо, давящее на крышу зала.

Некромантия.

Самое противоестественное, самое ненавистное миру проявление магии — чистый, управляемый прилив энтропии. Альфа и омега вселенной – закон распада и созидания, возведённый в абсолют и направленный строгой схемой. Этот «звук» был слышен теперь всем. Простые люди в миле от Храма вздрагивали, чувствуя необъяснимый, леденящий душу ужас. А для магов, чьё сознание открыты потоку М-энергии, это подобно вкручиванию раскалённой кочерги прямо в мозг. Слабейшие теряли сознание, у иных начинались конвульсии.

Пять лучей, достигнув диаграмм, не погасли. Они впитались в них, заставив сложные узоры вспыхнуть багровым, нездоровым светом. А затем собранная, сфокусированная и усиленная энергия устремилась вверх — в необычные, чуть влажные на ощупь камни, которые Вен аккуратно разместил на груди каждого из избранных нетленных героев.

«Зеркала Души».

Артефакты отозвались мгновенно. Их глянцевая поверхность заколебалась, будто жидкая ртуть, а затем начала втягивать в себя багровые потоки, как губка. Но они не накапливали энергию. Они служили шлюзом, проводником, последней инстанцией ритуала. Хранимая в них матрица — сжатый до немыслимой плотности отпечаток чужого сознания, памяти, души — пришла в движение под напором чудовищной силы.

И в этом была гениальная, кощунственная простота плана Вена.

Для активации «Зеркала» требовался ритуал. Сложный, многочасовой, с участием нескольких опытных магов, которые должны были в унисон концентрировать М-энергию, удерживать её в хрупком равновесии, пока мощь не достигнет нужного пика для «прожига» барьера между материей и записью. Это было искусство, требующее тончайшего контроля и колоссальных личных сил.

Вен обошёл это требование. Хладнокровно и инженерно.

Он заменил живых магов — на схемы. Их точную, неумолимую геометрию, выверенную по законам резонанса, а не воли. Он заменил их личную силу и выдержку — на вековую прочность мраморных плит Храма Радости. Священный камень, веками впитывавший молитвы и энергию веры, стал идеальным конденсатором и буфером. Он выдержал ту чудовищную нагрузку, которую едва бы выдержал десяткок чернокнижников и то, для безопасности, растянув ритуал во времени.

Тело мага — хрупко. Камень — нет. Вен просто направил реку энергии по подготовленному руслу и позволил древней кладке Храма принять на себя всю обратную отдачу, весь сокрушительный удар реальности, пытающейся воспрепятствовать такому надругательству над природой.

И когда камень не выдержал и распался, это был не провал. Это был сигнал. Пик мощности был достигнут. Запасённая и многократно усиленная энергия ринулась в «Зеркала», выполняя работу, на которую обычно уходили дни и жизни.

И сила начала вливаться. Не в воздух, не в камень. В холодную плоть, в окаменевшие ткани, в пустые черепные коробки древних героев. Уникальность этих тел была в том, что Церковь сама, веками, готовила их в идеальные сосуды. Тысячелетия сюда стекались паломники. Их искренние молитвы, их вера, их надежды — всё это был чистый поток М-энергии, который методично, день за днём, вливался в нетленные мощи. Энергия не просто сохраняла ткани от тлена — она шлифовала их на клеточном уровне, доводя до состояния, недостижимого для живой материи. Это были не просто мумии. Это были крипты, биологические капсулы, заряженные до предела священной силой и законсервированные в момент наивысшего духовного подъёма.

Им не хватало лишь одного — искры. Чужой, неоспоримой воли, которая совершила бы последнее, самое страшное таинство: вытеснила бы древнюю, уснувшую душу и заняла её место.

Некромантский ритуал Вена достиг своей кульминации. Он не оживлял мёртвое. Он проводил замещение. Перезапись. Матрица сознания из «Зеркала» — чужая, мощная, целеустремлённая — пошла по подготовленным, идеальным нейронным путям, как ключ в сложнейший, но идеально подогнанный замок.

В Зале Воинской Доблести что-то, что должно было спать вечно, начало открывать глаза. И открывало их не с благоговением святых, а с холодным, расчётливым сознанием пришельца, только что вырванного из небытия и помещённого в тело легенды. Веками ковавшийся меч Церкви был вынут из ножен. Но рука, сжимающая его рукоять, принадлежала другому хозяину.

Тварям во дворе, наконец, надоело ждать.

Они бросились в атаку не рывком, а единым, стремительным скольжением, будто их тянула вперёд невидимая пружина. Инквизиторы, как по сигналу, сделали глубокий вдох и единым хором выдохнули слово. Не песню — единый, резонирующий слог, взятый на высокой, вибрирующей ноте. Воздух перед их строем загустел.

Прав почувствовал это физически: вихри невидимой силы завертелись, сплетаясь в плотное, пульсирующее полотно — стену из сжатого воздуха и воли. Первый кадавр, влетевший в него на полной скорости, словно ударился о скалу. Раздался глухой, костный хруст. Тварь отбросило назад, она рухнула на плиты и забилась, царапая камень когтями, будто её придавило невыносимой тяжестью. Остальные откатились, оглушённые, и вновь выстроились в линию. Теперь они лишь тихо шипели, пар из их жвал смешиваясь с пылью.

Церковники, не прерывая низкого, гудящего гула, сделали шаг вперёд. Ещё шаг. Их строй двигалась, выдавливая тварей к глухой каменной стене, на парапете которой уже стояли, недвижимы, как статуи, десятки арбалетчиков. Болты с широкими наконечниками взведены. Исход казался предрешённым.

Прав сжимал кулаки, с ненавистью глядя на отступающих кадавров. Он ждал того мига, когда они переступят незримую черту — дальность уверенного выстрела. И именно в этот момент за его спиной прокатилась волна изумлённых, приглушённых возгласов.

Он обернулся.

Из массивных дверей зала Капитула, одного из старейших зданий площади, выходили воины. Не строем. Каждый — сам по себе, тяжёлой, уверенной поступью.

Первым появился низенький крепыш, ширина плеч которого почти равнялась его росту. На нём были потёртые, но прочные кожаные доспехи, отороченные мехом волка. Лицо скрывал куполообразный шлем с глухой металлической маской, в прорезях которой ничего не было видно, кроме темноты. В каждой руке — изогнутая сабля, за спиной — маленький круглый щит.

За ним — гигант, на голову выше самого Права. Его тело с головы до ног было заковано в полный латный доспех старинного, угловатого покроя. Сталь на солнце сияла так ослепительно, что на неё было больно смотреть. В руках он нёс огромный двуручный меч, матовым клинок которого словно вобравшим в себя весь свет, и лишь руны вдоль него пламенели отражённым огнём. На груди на толстой цепи висела стальная клеть, а внутри неё пульсировал холодным, голубым сиянием кристалл «Жадины» величиной с кулак.

Они выходили один за другим. Всего пятеро. В коже, кольчугах, пластинчатых нагрудниках, с саблями, мечами, боевыми молотами, секирами. У некоторых были щиты, у других — нет. Они не смотрели ни на кадавров, ни на инквизиторов. Они смотрели сквозь них.

И тут серые рясы госпитальеров повалились на колени как подкошенные. Послышался сдавленный плач, прерывистые молитвы: «…снизошли… по молитвам нашим… святые воины…»

Инквизиторский хор дрогнул. Стройное пение сперва превратилось в разноголосицу, а затем и вовсе смолкло, заглушённое благоговейным ужасом. Даже раненые перестали стонать. Воцарилась абсолютная, давящая тишина, в которой слышалось лишь тяжёлое дыхание и бешеный стук сердец.

Первым очнулся тот, чей голос привык властвовать над тишиной.

— Братья и сёстры! — разнёсся чистый, металлический голос с главного балкона базилики.

Прав вздрогнул и поднял голову. На огромном балконе, под резным каменным навесом, стоял сам Генрих IX в белых и золотых одеждах, окружённый кольцом ошеломлённых кардиналов. Лицо Папы было бледно, но голос не дрожал.

— Великая благодать снизошла на Ауриду! — провозгласил он, и его слова, усиленные акустикой площади, падали на толпу, как камни. — В ответ на дерзость Тьмы, посягнувшей на самое святое, очнулись от вечного сна те, кто веками хранил наш покой! Герои Первой Эпохи восстали, дабы вести легионы Света против орд скверны!

Прав не слушал. Его взгляд метнулся по балкону, выискивая, цепляясь. И нашёл — в самом дальнем углу, за спинами двух кардиналов, стояли Дволк и Вен. Их окружали четверо инквизиторов в простых, но безупречно чистых рясах. Друзья выглядел подавленными, плечи Вена были сутулы, Дволк стоял, уставившись в пол. Они были живы. Они были здесь. И как, чёрт возьми, их отсюда вытащить? Какой момент улучить?

Его мысли разорвал звук.

Над площадью разлился вой. Не животный, а душераздирающий, многослойный, в котором смешалась ярость, отчаяние и древняя, вселенская ненависть. Выли кадавры, и этот вой был физическим оружием. У Права кровь буквально застыла в жилах. Руки и ноги налились свинцом, в груди поселился ледяной ком безнадёжности. Эффект был страшнее и глубже, чем пение инквизиторов — он бил не по телу, а по душе.

В ответ зазвучали с балкона молитвы укрепления духа. Слова лились красиво и складно, но были… пусты. Никакой волны утешения, никакой духовной брони не последовало. Ужас продолжал точить сердца. «Жадина» поглотил святые слова, превратив их в бесполезные звуки.

Прав не стал тратить время на общие молитвы. Он знал другие приёмы — тихие, личные техники паладина, заточенные под волю. Он заставил диафрагму работать, вытолкнул из лёгких застывший воздух, сосредоточился на точке гнева в груди — чистом, ясном гневе за друзей. Свинец в конечностях начал отступать.

Похоже, инквизиторы в строю тоже владели своими секретами. Их ряды дрогнули, но не рассыпались. Они едва успели поднять щиты, когда оглушённые собственным воем, словно обезумев от появления «святых», кадавры вновь рванули в атаку.

На этот раз — на прорыв.

Удар приняли на щиты. Скрежет, крики, звон стали. Строй прогнулся, но удержался. Тварей было меньше, но они бились с отчаянием загнанных зверей.

«Святые воины» пришли в движение.

Они прошли вперед. Мимо лежащих на камнях раненых, которые с надеждой тянули к ним руки. Мимо ошарашенных госпитальеров. Они шли ровным, неспешным шагом прямо на строй инквизиторов, который стоял щитами и копьями к кадаврам, ожидая очередного натиска с той стороны.

Церковники даже не сразу поняли, что происходит у них за спиной. Первым сигналом был не крик, а тень — огромная, перекрывающая солнце. Гигант в латах был уже рядом. Его двуручник взметнулся и обрушился вниз не на щит, а поверх щита, на шлемы и плечи тех, кто даже не успел развернуться.

И тут Прав понял: это была не помощь! Это была зачистка. И у него, возможно, оставались секунды... Он ошибался. Секунд не было.

Удар был рассчитанным, сокрушительным. Не было звонкого грохота — был глухой, костный хруст. Два инквизитора рухнули, их позвоночники переломаны тяжестью удара, который они даже не видели. Низенький крепыш проскользнул в образовавшуюся брешь. Его сабли не сверкали — они жужжали, как крылья хищных насекомых, вскрывая кольчуги на спинах, подрезая подколенные сухожилия. Он не сражался — он калечил, методично лишая людей возможности стоять и держать оружие.

И в этот миг, воспользовавшись паникой и развалом строя, кадавры рванули вперёд. Теперь они проявили всю свою истинную прыть. Они врезались в дезорганизованную массу уже не с фронта, а с флангов. Их шипастые конечности молотили по незащищённым бокам, жвала впивались в шеи, они опрокидывали и давили.

Хор дисциплины превратился в какофонию агонии. Строй, ещё секунду назад казавшийся несокрушимым, рассыпался как карточный домик. Белые балахоны алели. Инквизиторы гибли, зажатые в тиски между холодной, бездушной эффективностью «героев» с тыла и звериной яростью кадавров с фронта.

На балконе воцарилась мёртвая тишина. Проповедь Папы застряла у него в горле. Его лицо, ещё мгновение назад сиявшее торжеством, стало пепельно-серым. Он видел не чудо. Он видел кошмар. Его святые, его легенды — вырезали его лучших воинов со спины, с убийственной, презрительной лёгкостью.

А Прав, прижавшись к стене, сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его друзья были на том балконе, всего в пятидесяти шагах от этого ада, но отделённые пропастью хаоса. И этот самый хаос, этот абсолютный, беспрецедентный разгром, был теперь его единственным шансом. Пока все смотрели на резню на площади, пока охрана на балконе была парализована ужасом, — может быть, именно сейчас...

Дволка и Вена вели по коридорам четверо инквизиторов. Это была излишняя мера предосторожности против безоружных людей, но как демонстрация власти — неоспоримая. Сам их размеренный шаг, плотное кольцо и руки на эфесах мечей подавляли волю. Они уже почти подошли к массивным дверям зала конклава, когда настиг первый удар набата.

Звук, гулявший по каменным коридорам, заставил всю группу замереть. Инквизиторы насторожились, повернули головы, пытаясь определить направление угрозы. «Писк» первого контура остался для них неслышимым, но его последствия были очевидны: тяжёлые дубовые двери распахнулись изнутри, и из зала стремительной, почти бегущей толпой вывалились иерархи Церкви в белых и пурпурных одеждах. Они, не глядя по сторонам, проскочили мимо конвоя и исчезли в боковом проходе, ведущем к внутренним галереям.

Инквизиторы замешкались, потеряв инструкции. Вен, изображая робкую неуверенность, тут же подсказал:

— Может, за ними? Они же нас вызывали…

Главы расчёта — пожилой инквизитор со шрамом через бровь — метнул оценивающий взгляд на пустующий зал конклава, затем на спины удаляющихся кардиналов. Кивнул. Четверо стражей, почти сбиваясь с ног, устремились вслед за высшим духовенством.

Они привели пленников на огромный балкон с видом на главную площадь — ту самую, откуда Папа обращался к пастве. Сейчас Генрих IX в сияющих бело-золотых одеждах стоял у парапета, и на его лице застыло не торжество, а недоумение, переходящее в шок. Он наблюдал не за чудом, а за святотатством. А рядом, на площади, стояли, выстроившись, те, кого он только что в сердцах назвал «пробудившимися героями».

Святые отцы позади него что-то горячо, но тихо обсуждали, жестикулируя. Четверо инквизиторов, выполнив долг, подались вперёд, к краю балкона, чтобы разглядеть детали невиданного зрелища.

Именно в этот момент Вен и Дволк перестали выглядеть растерянными. Вся вялость исчезла. Алхимик что-то коротко сказал, Дволк кивнул и сделал чёткий шаг, вставая ему за спину, прикрывая собой от остальных. Со стороны это могло выглядеть как испуг.

— Стой за спиной, чтобы не попасть под руку, — прошептал Вен, почти не шевеля губами. — И не дай никому ко мне подойти. Никому.

Дволк мысленно прикинул: четверо инквизиторов. Он сможет удержать их, от силы, на пару секунд. Остаётся надеяться, что Вену этого хватит. Но почему по спине снова предательски бежит холодок?

Алхимик уже действовал. Из складок балахона он вынул чёрный, обугленный на вид мел, и быстрыми, уверенными движениями нанёс на полированную деревянную дверь балкона двойное кольцо, в центр вписав простой квадрат, а сверху и снизу — по одной угловатой руне. Затем он сжал свой ранее проколотый палец и выдавил на рисунок единственную, тёмную каплю крови, впечатав её точно в верхнюю руну. После этого он прикрыл дверь так, чтобы нанесённый узор был обращён в сторону иерархов и инквизиторов, тогда как сами остались за дверью.

Раздался звук — не громкий, но отчётливый. Не щелчок, а скорее хлопок сдавленного воздуха.

Все присутствующие на балконе, кроме Вена и Дволка, рухнули. Кардиналы и Папа осели на пол как подкошенные. Инквизиторы, благодаря боевой выучке, не потеряли сознание полностью — они лишь тяжело опустились на колени и локти, их тела стали ватными, непослушными, мышцы отказывались повиноваться воле. Они пытались подняться, хрипели от напряжения, но не могли.

Вен сделал шаг вперёд. Медленно, с непривычной для него торжественностью, он глубоко вдохнул и замер. Затем стряхнул с плеч грубый балахон. Ткань упала на пол. На нём осталась лишь простая льняная набедренная повязка.

Откуда? — мелькнуло у Дволка. Им же не выдавали ничего подобного…

И тогда он увидел нож, что торчал за поясом повязки товарища. Простой, грубый, с потрёпанной деревянной рукоятью, которая, казалось, вот-вот рассыплется. Но Дволк узнал его. Не просто видел — он знал его. Месяц, может больше, он почти каждую ночь во сне вырезал этим самым ножом маленькие деревянные фигурки, которые потом оживали и строили причудливые замки из всего, что попадалось под руку.

Мысль о ноже захватила его на долю секунды, и он пропустил момент, когда Вен начал движение. Алхимик уже шагал к беспомощно лежащим иерархам. Дволк не был тем, кто, разинув рот, наблюдает за событиями. Он — человек действия. Пока Вен шёл к Папе, механик метнулся к инквизиторам. Его мощные удары кулаком в висок или основание шеи были жёсткими, точными, без лишней жестокости. Нокаут. На время. Четыре тела обмякли окончательно. Он понимал — второго такого шанса не будет.

Тем временем Вен наклонился над Генрихом IX. Он не убивал. В его руке тот самый нож блеснул тускло. Быстрым, точным движением он сделал мелкий надрез на тыльной стороне ладони Папы. Затем перешёл к следующему кардиналу — надрез на лбу у линии волос. К следующему — на щиколотке. Он метил их. Казалось бы, беспорядочно, без системы: рука, спина, нога, грудь. Двенадцать легатов и сам Папа получили свои неглубокие, почти безобидные ранки.

Внизу, на площади, в этот миг «герои» нанесли свой первый, сокрушительный удар в спину инквизиторскому строю. Хаос, крики и звон стали долетели и сюда.

Дволк, закончив с охраной, не мог не заглянуть за парапет. Он на миг залюбовался. «Герои» действовали с пугающей, бесчеловечной эффективностью, используя каждый грамм преимущества в доспехах, оружии и факторе внезапности. Численное превосходство инквизиторов таяло на глазах. И кадавры, почуяв слабину, рвались в бой с новой яростью.

Среди отдающейся паникой, но уже опустевшей от основной толпы площади, Дволк заметил одинокую, знакомую фигуру. Прав. Он стоял, ошарашенно переводя взгляд с кровавой бойни внизу на балкон, где творилось не менее немыслимое. В какой-то момент их взгляды встретились через десятки метров хаоса и дыма. В глазах Права читался немой вопрос: «Что, чёрт возьми, происходит? И что дальше?»

– Да я сам в шоке. - сквозь зубы проворчал Дволк, будто друг его мог услышать. При этом, если Прав только зритель, механик буквально в эпицентре самых загадочных событий.

А Вен, закончив свою работу, выпрямился. Он посмотрел на свои окровавленные пальцы, затем — на нож в руке. Лезвие, казалось, жадно впитало в себя несколько капель святой крови. Оно выглядело теперь чуть темнее, чуть… живее.

Дволк, словно в замедленной съёмке, видел, как Вен делает шаг к Папе. Он не наклонялся. Он присел, одним резким движением схватил Генриха IX за седые волосы, приподнял его безвольную голову и всадил нож прямо под грудную клетку, в солнечное сплетение. Удар был коротким, точным, профессиональным.

И в этот миг мир для Дволка перевернулся.

Он больше не видел людей, одежд, камня. Он видел… плетение. Пол балкона был ковром из перепутанных, светящихся нитей. Большинство — белые, серые, тускло-золотые. Но тело Папы было горящим узлом из багрово-красных и глубоких фиолетовых волокон, туго перекрученных в тугой, пульсирующий клубок. Таких же — ещё двое среди кардиналов. А Вен… Вен стоял в этой цветной чаще пустотой. Чёрный, беззвучный провал в сияющей ткани реальности. И его нож был таким же — тёмной дырой, точкой абсолютного ничто.

Лезвие вошло в центр красно-фиолетового клубка. И всё задергалось. Все нити этого узла разом вытянулись, натянулись до звона, будто струны, и резко, с сухим треском, начали сматываться, втягиваясь в черноту ножа. Металл, казалось, впитывал их в себя. Он начал светиться изнутри тусклым, зловещим багрянцем. Дволк видел, как из деревянной рукояти выползла и тут же впрыгнула в ладонь Вена тонкая, извивающаяся струйка — чёрная, как ночь, и усыпанная внутри мелкими, алыми, как капли крови, искорками.

Остальные «узелки» на полу сжались от ужаса, съёживаясь в дрожащие шарики.

Второй удар нашёл свою жертву. И в третьего кардинала нож вошёл через несколько секунд. С каждым — тот же кошмарный ритуал поглощения. С каждым — нож светился всё ярче, а по руке Вена вверх, к локтю, ползла уже не струйка, а речка того чёрного, искрящегося потока.

Механик не думал о магии. Его мозг, даже в этом безумии, искал механику. Происходит передача. Некий энергоноситель. Нож — проводник. Вен — приёмник. Но что он принимает?

И тогда пришло озарение, холодное и ясное: Он убивает не всех. Только красных. Только фиолетовых. Кто они?

Третий клубок исчез, втянутый в ненасытную черноту.

Вен отступил на шаг. Он изменился. Тело было тем же, но глаза… Глаза были как два ночных неба, в которых вместо звёзд кружились и взрывались крошечные красные сверхновые. В них не было разума. Была только всепоглощающая жажда. Жажда продолжать. Жажда резать. Жажда поглощать.

— Вен! — крикнул Дволк. Его собственный голос прозвучал в этой новой реальности глухо, приглушённо. — Остановись! Отдай мне нож!

Алхимик медленно повернул к нему голову. Его взгляд был пустым, но нацеленным, как у хищника, учуявшего движение. Кривое, теперь раскалённое докрасна лезвие дрогнуло и развернулось, нацеливаясь уже не на кардинала, а на Дволка. Вен сделал шаг вперёд.

Видение стало таять. Цветные нити померкли, сплавились, превращаясь обратно в тела, в одежды, в камень. Но Вен не изменился. Его глаза оставались чёрными безднами с красными искрами. Безумие на его лице было осязаемым. А от ножа теперь исходил волнами запах — сладковатый, приторный, отвратительный запах жареного мяса и палёного волоса.

— Вен! Отдай мне нож! — Дволку не было страшно. Страх был роскошью, на которую не осталось времени. Его мозг уже отбросил ужас и работал как тактический компьютер: дистанция два шага, нож в правой руке, противник на грани потери равновесия, цель — обезоружить без смертельных травм.

Он сам сделал несколько шагов навстречу, медленно, держа руки по сторонам, открываясь.

Вен шагнул ему навстречу — и пошатнулся. Его тело сотрясла судорога. Рука с ножом, словно противясь чудовищной тяжести, с нечеловеческим усилием поднялась… и замерла, остриём в небо. Пальцы на рукояти дёргались, разжимаясь один за другим. Лицо Вена исказила гримаса невыносимой боли — кожа его правой руки была обуглена, покрыта страшными волдырями.

— Только не двигайся, — тихо сказал Дволк, уже входя в его личное пространство. Он раскрылся полностью, подставив грудь под лезвие. Один резкий толчок — и всё кончено. Но Вен не двигался. Он лишь хрипел, а его пальцы окончательно разжались.

Дволк ловко, как фокусник, перехватил нож, аккуратно взяв его только за самую верхушку рукояти, не касаясь раскалённого металла. В ту же секунду жар от клинка погас. Он снова стал просто грубым, кривым, потрёпанным железом. Только выглядел. В руке Дволк чувствовал не вес, а напряжение. Тихий, мощный гул, вибрацию невероятной, сжатой до предела силы. Оружие было заряжено. Перезаряжено.

И он понял. Вен был не хозяином. Он был громоотводом. Нет, хуже — фильтром и свалкой. Пока нож забирал «жизнь» — эти красные нити, — он пропускал через себя всё, что в них было. Силу, волю, память, яд… и сбрасывал отработанную, отравленную «грязь» прямиком в того, кто его держал.

Алхимика вырвало. Не пищей — чёрной, маслянистой жижей, пахнущей серой и медью. Он рухнул на колени, судорожно кашляя, и за этим кашлем полился поток самого отборного, хриплого, бессвязного мата, в котором не было ни мысли, ни злобы — только животная агония и попытка выплюнуть из себя ту мерзость, что его заполонила.

Дволк стоял над ним, сжимая в руке холодный нож, и смотрел на трёх мертвецов в папских одеждах. Он получил ответ. Красно-фиолетовые — это те, кого нож считал своей истинной добычей. А Папа Генрих IX был одним из них.

— Кольцо! — прохрипел Вен, вытирая рот тыльной стороной обожжённой руки. Его голос был хриплым, но в нём снова появилась привычная, цепкая хватка.

— Что? — Дволк не поверил своим ушам.

— С пальца Папы. Сними кольцо. Но не надевай. Оно опасно. Заверни во что-нибудь и спрячь.

Дволк кивнул, подошёл к телу Генриха IX. На безымянном пальце мертвеца было совершенно невзрачное, грубое кольцо. Он аккуратно снял его, избегая касаться кожи. Не найдя ничего подходящего, сорвал полосу с белого подклада папской мантии, туго обернул артефакт и сжал в руке, потому как карманов у балахона не было.

Тем временем Вен, отдышавшись и сплёвывая последние остатки чёрной слизи, поднялся и выглянул с балкона. Его взгляд был сосредоточенным, сканирующим.

— Вирр, Бакан, внутрь, — сказал он тихо, но отчётливо, будто отдавал приказ по рации.

Внизу, среди хаоса боя, двое «героев» — воины в полных пластинчатых доспехах со щитами — сделали шаг назад, синхронно развернулись и ровным, быстрым шагом направились к зданию, игнорируя всё вокруг.

— Пойдём, дружище, — Вен обернулся к Дволку, его лицо было бледным, но решительным. — Дел много, а времени нет. Спасибо, что помог. Я бы не выдержал… он слишком сильный. Вот потому и не люблю артефакты.

— Да не за что. Тебе за нож спасибо — я и не представлял, где его искать. Может, объяснишь, что происходит?

— Потом. Всё потом. Прикроешь меня? В ближнем бою я сейчас уязвим, как щенок.

Перед уходом Вен бросил последний взгляд на лужу собственной рвоты и болезненно вздрогнул, будто увидел в ней что-то помимо отвратительной жижи.

В коридоре за дверью их встретили двое в серых, поношенных монашеских рясах. Они стояли молча. Дволк инстинктивно приготовился к бою, но прежде чем он успел что-либо предпринять, монахи жестами — коротким взмахом руки — показали: «Следуйте за нами».

— Ренегаты? — удивлению воина не было предела. Он никак не ожидал кротов в самой цитадели Святого Престола.

— Скорее, варяги, — отозвался Вен, шагая след за проводниками. — Ренегат — это чужой среди своих. А эти — свои, которые живут среди чужих. Они и принесли мне инструменты в Зал Героев.

В следующем коридоре, в глубокой нише, Вен остановился. Там, в полумраке, стояли две неподвижные фигуры в доспехах. Это были те самые «герои». Они не дышали, не шевелились, их лица под поднятыми забралами были скрыты тенью. Они стояли, как статуи, ожидающие команды.

— Ну что, пора забирать наше снаряжение! — Дволк взбодрился, потирая руки. — О! Прав! Ты вовремя, мы только начинаем веселье!

Из-за поворота, сжимая в руке подобранный с пола короткий меч инквизитора, вышел Прав. Его лицо было искажено смесью ярости и недоумения.

— Начинаем?! Что тут вообще происходит? Что вы натворили на балконе?!

— Про снаряжение можешь забыть, — резко парировал Вен. — Но нам надо успеть вытащить пленных из подвала до того, как к Храму подойдёт императорский полк. Прав, Дволк, вы прикрываете тыл.

— Ты… некромант? — взгляд паладина был тяжёлым, как молот. Он смотрел не на Вена, а сквозь него, будто пытаясь разглядеть саму суть его души.

— Дружище, — Вен развёл руки в стороны, демонстрируя открытость. — Скажи мне как паладин. Я похож на некроманта?

Дволк про себя усмехнулся. Он прекрасно знал, что увидит Прав. Но объяснить своё видение на балконе он пока не мог.

— Вот это — некромантия! — вспылил Прав, указывая мечом на неподвижных «героев». Хотя в их аурах он, к своему ужасу, не видел призрачного свечения нежити. Наоборот, от них исходило холодное, стальное, но безусловно живое сияние. — Твари, рвущие людей внизу — это тоже некромантия! Если ты не некрос, значит, работаешь с ними!

— А ты почему из-за них так вспылил? — голос Вена стал резким, как лезвие. — В подвале прямо под нами сейчас убивают наших. Игроков. Их казнит инквизиция, и они не могут отключиться! Я не уверен, что после этого они очнутся. Я уверен, что они останутся в коме, из которой медицина их не вытащит! Так что делай свой выбор сам! Церковь, которая сейчас режет беззащитных, или шанс их спасти! Мы вытащим их до подхода армии.

После этих слов «герои» в нише, словно по незримой команде, разом повернули головы к Праву. Не угрожающе — просто сфокусировались. Монахи-проводники жестом показали вперёд. Вен, которого начало бить мелкой дрожью — то ли от сквозняка, то ли от последствий артефакта, — шагнул за ними.

Дволк и Прав остались на мгновение одни в пустом коридоре.

— Странно всё это, — тихо сказал Дволк, глядя вслед удаляющейся группе. — Словно спланированный спектакль. Но выбирая между другом и Церковью… Вену я верю больше. По крайней мере, в отличие от Церкви, он не собирался меня убить. Пока что.

Дуэль взглядов завершилась быстро: Прав резко развернулся и побежал обратно по ступеням вверх. Его грыз единственный вопрос: Жив ли отец Иннокентий? Долг паладина умер вместе с Папой, но долг ученика — оставался.

Паладин бежал по наитию, ведомый внутренним компасом, который теперь указывал не на свет, а на эпицентр катастрофы. Он ворвался на балкон через распахнутую дверь, и картина ударила его, как физическая пощёчина.

Тишина. После грохота площади она была оглушающей. Воздух пах ладаном, пылью и медной, сладковатой вонью крови.

Три тела в белом и пурпуре лежали в неестественных позах, будто сброшенные куклы. Папа Генрих IX. Двое кардиналов. Мёртвые. Остальные члены Конклава и охранники лежали или сидели, прислонившись к стенам, — живые, но парализованные, их лица искажены немым ужасом и физической слабостью. Они не могли встать.

Взгляд Права метнулся, выискивая одно лицо. И нашёл. Отец Иннокентий, бледный как полотно, сидел в углу, опираясь спиной о каменную балюстраду. Его рука, тонкая и жилистая, слабо приподнялась, поманив к себе.

Прав присел перед ним на корточки, блокируя своим телом вид на площадь. Его голос вырвался сдавленным шёпотом:

— Святой отец! Я вам помогу.

— Пустое… Оставь, — голос старца был сухим шелестом, но в нём не было паники, только усталая горечь. — Это не рана. Это проклятье слабости. Я выживу. Времени нет. Слушай.

Прав кивнул, стиснув зубы.

— Что здесь произошло?

— Твои друзья… — Иннокентий кашлянул. — Мы в них ошиблись. Они ударили сзади. Но это… это не просто нападение. Что-то давит. Блокирует нас, нашу волю, наши молитвы. Выясни, что. И останови их. Торопись. Всё это они устроили, чтобы бежать.

— Они кого-то убили? — спросил Прав, уже зная ответ.

Старец медленно кивнул в сторону трёх тел.

— Папа мёртв. И двое легатов с ним. — Он впился взглядом в Права, и в его глазах горел холодный, безжалостный огонь. — Не жалей их. Эти двое… они опасны. Теперь пойми: опасны твои друзья. Очень.

Что вообще происходит? Мысль билась, как птица в стекло. Прав, всё ещё присев, обернулся и выглянул за парапет.

Ад. Упорядоченный, методичный ад.

Внизу трое «героев» из церковных фресок, двигаясь с пугающей синхронностью, не бились — зачищали. Они использовали кадавров, как живые тараны, забрасывая тех на стены к арбалетчикам, навязывая тем ближний бой, где твари особенно смертоносны. Инквизиторы, лишённые своего главного оружия — слаженного хора благословлений, — гибли. Их строй рассыпался под двойным ударом: нечеловеческой тактики «героев» и неудержимой ярости тварей.

«Что-то блокирует нас». Слова Иннокентия звенели в ушах. Что может нейтрализовать силу Церкви в самом её сердце? Этот вопрос был страшнее любого клинка. Если такое возможно — рушился весь фундамент его мира.

Атаки тварей оставляли не просто раны. Раненые, которых добить не успевали, через минуту-другую начинали биться в конвульсиях, их тела выгибались от невидимой, внутренней агонии. Яды.

Что там говорил Вен? «Вытащим пленных до подхода императорской армии». Мелькнула обрывчатая мысль. Но как? Через этот кошмар? Или с помощью… этого?

Приказ отца Иннокентия висел в воздухе: «Останови их. Не жалей». На языке воина это означало одно: УБЕЙ.

Убить?

Ноги сами понесли его к лестнице, вниз, к резне — туда, где ещё можно было хоть кого-то прикрыть своим телом, когда твари покончат с последними инквизиторами. Инстинкт защитника пересилил паралич решения.

Но мозг, отчаянный и ясный, продолжал работу, вертя страшное слово «убить», как отравленный бриллиант, стараясь разглядеть каждую грань.

Церковь собиралась запереть их здесь навсегда. В золотой клетке, в каменном мешке — какая разница? Я сам думал, как им помочь сбежать… И они сбежали. Своим путём. Ценой союза с тем, что разит мертвечиной. Кому они продали души? Или… кого купили?

И главное, невыносимая загадка, разрывающая логику на части: Откуда твари? Их аура — сплошная скверна, гниение. А они сражаются плечом к плечу с «святыми» героями. Как? Это было не просто предательство. Это было кощунство против самого миропорядка.

Спускаясь в грохот и рёв, Прав не знал ответов. Он не знал, кого и за что будет защищать. Он знал лишь одно: сейчас, в эту секунду, надо держать удар. А разбираться в том, кто друг, а кто враг, он будет потом. Если останется жив.

Дволк догнал остальных, едва не свернув не в тот проход. Время – это их главный враг. Группа буквально летела по коридорам, каменные своды гудели от топота десятка ног. Вен, шатаясь на бегу, подхватил с пола брошенный белоснежный балахон инквизитора и накинул его на себя, глубоко натянув капюшон.

— За поворотом дверь. Охраняется изнутри, — прошелестел проводник-монах бесцветным, но чётким голосом.

— Угу, — хрипло отозвался Вен, вырываясь чуть вперёд.

За поворотом действительно зияла массивная дверь из чёрного дуба, окованная железом. Что именно сделал Вен, Дволк не разглядел. Он лишь увидел, как пространство перед дверью на миг затянуло серым, маслянистым туманом. Туман с шипением впитался в дерево, и когда первый из «героев» на полном ходу плечом ударил в створки, они не распахнулись — они рассыпались. Не на доски, а в груду трухи и ржавых скоб.

В короткой схватке в крошечной комнате за дверью Дволк участия не принял — четверо стражей были сметены до того, как он переступил порог. Зато он подхватил с пола короткую, утыканную шипами дубину и лёгкий арбалет с взведённым болтом. Дубина, неказистая с виду, лежала в руке идеально.

Древние воины-герои не искали боя — они расчищали дорогу. Всё, что вставало на пути, превращалось в окровавленную пыль. После пары поворотов начался крутой спуск в подземелье. Бежать вниз по скользким от сырости ступеням, в едва разгоняемом редкими факелами полумраке, было пыткой. Очередная дверь, на сей раз обитая стальными полосами, подверглась той же участи — и рассыпалась, как карточный домик.

Группа ворвалась в казематы, как ураган. Надсмотрщики, застигнутые врасплох за игрой в кости, даже не успели схватить оружие. Мечи, щиты, кольчуги — ничто не спасало от двух смертоносных вихрей в доспехах. Бойня длилась меньше минуты.

Вен остановился сразу у входа, прислонился к холодной стене и медленно сполз на пол, тяжело дыша.

— Помочь? — бросил ему Дволк, но инстинктивно шагнул вперёд, прикрывая его собой.

— Беги! — махнул рукой алхимик, его голос был слабым, но повелительным. — Освобождай всех! Потом разберёмся. А мне… просто нужно время. — Он указал вглубь коридора, откуда уже доносился испуганный гул голосов.

Казематы оказались классическими каменными мешками. Многоместные камеры за решётками, где теснились десятки заключённых, и ряд глухих стальных дверей — одиночки.

Герои принялись за решётки. Их удары, подкреплённые нечеловеческой силой, крушили массивные замки и вырывали прутья. Монахи-проводники тем временем бросились к стальным дверям с большой связкой ключей, подобранной у старшего надзирателя.

«Продуманные ребята», — с уважением подумал Дволк, сам с опозданием вспомнив про ключи. «Любопытно, кто же тут у них в VIP-номерах…»

Уже мелькали знакомые лица — те, с кем пировали в Дефенгоре. Пока никого, с кем бы хотелось обняться. В голове чётко возникла мысль: «Неплохо бы найти Дару. Иначе Прав меня живьём сожрёт». В подробности их отношений он не вдавался, но слепая лошадь видела, что между ними больше, чем просто симпатия.

Девушку он нашёл быстро. В одной из уже открытых монахами одиночек. Они не смотрели, кто внутри — просто отпирали и шли дальше. Дара лежала в углу на вонючей соломе. От одежды остались лохмотья, едва прикрывающие тело. На шее — грубый стальной ошейник, к нему на коротких цепях прикованы запястья. Всё её тело, от плеч до щиколоток, было исчерчено старыми и свежими следами — ожогами, порезами, кровоподтёками от палок. При звуке открывающейся двери она инстинктивно сжалась в комок и уставилась на вошедшего широко раскрытыми, полными ужаса голубыми глазами.

— Дара, — тихо сказал Дволк, опускаясь на колени перед ней. — Нам надо отсюда уходить. Сейчас.

В ответ — только беззвучное движение губ и ещё больший ужас во взгляде.

— Не бойся, это я, Дволк. Мы тебя вытаскиваем.

— Из Храма Радости… невозможно убежать, — прохрипела она голосом, который когда-то был звонким, как горный ручей. — Отпусти… не мучай…

Отпускать никто не собирался. Дволк аккуратно, стараясь не причинить новой боли, поднял её почти невесомое тело. Толпа уже гудела в коридоре, пробираться через неё к выходу, где ждал Вен, было непросто. Алхимик уже стоял на ногах, по-прежнему скрывая лицо под капюшоном, но теперь его поза была твёрже.

— Нужны ключи от ошейника, — Дволк показал на кровавые язвы на её шее.

— Ключей мы не найдём, — отозвался один из монахов.

— Бакан, — тихо сказал Вен.

Один из героев — тот самый гигант в латах — шагнул вперёд. Его огромные, закованные в сталь руки обхватили ошейник. Раздался сухой, металлический хруст, и грубое железо разошлось, как гнилая кора. Дара ахнула от боли, но это был крик освобождения.

— Приятно снова видеть Прекрасную Дару среди живых, — промурлыкал Вен, всё ещё не показывая лица. — А скоро, можно будет сказать, и в добром здравии. Сама колдовать пока не сможешь — это побочный эффект ошейника, пройдёт через пару дней.

— Как вы… собираетесь бежать из Храма? — Дара уже обретала остатки былой уверенности, её взгляд искал, чем бы прикрыться. Дволк, предвосхищая вопрос, подхватил со стула длинный плащ стражников и осторожно накинул ей на плечи.

— Меня тоже интересует этот вопрос, — раздался мощный, властный голос. Из толпы вышел мужчина в одной набедренной повязке, с телом, покрытым шрамами и синяками, но с прямой спиной. Лорд Греол.

— Лорд Греол, и вы здесь? — в голосе Вена прозвучало лёгкое удивление, словно он и правда не ожидал этой встречи. Следом из толпы появился Лютик, потрёпанный, но живой. — Что ж, компания собирается знатная. Скажу сразу — побег будет сложным. Прорываться будем с боем. Кстати, бой уже идёт, и нам пора. А теперь слушайте все.

Он обвёл взглядом собравшихся — около пятидесяти человек, измождённых, испуганных, но с искрой надежды в глазах.

— Вырваться будет тяжело. И это зависит от одного: будете ли вы толпой баранов или отрядом, который может слушаться и действовать слаженно. Потому — не разбегаться. Идти строем. Держаться вместе. Даже если страшно. Попытка будет только одна.

После этих слов Вен повернулся и шагнул к выходу из казематов. Его воины-герои пошли за ним, расчищая путь. Следом — Дволк с Дарой на руках и Греол. Затем — все остальные. Они шли молча, переваривая сказанное. Радоваться свободе или готовиться к новой битве — было непонятно.

[1] Камерле́нго (от итал. Camerlengo) Римско-католической церкви — одна из высших придворных должностей при Святом Престоле, в обязанности входит управление финансами и имуществом Папского престола

[2] Циркумференция — округлая в плане обстройка парадного двора, образуемая крыльями здания, флигелями, галереями.

Глава 15. Побег и «стиральная машина»

Когда группа из подвалов вышла на внутреннюю площадь, картина открылась страшная. Живых инквизиторов не осталось. Ни в строю, ни на стенах. Двое героев бежали к воротам, чтобы закрыть решётку, преграждая путь императорской армии, что должна отреагировать на тревожный набат. Мирных людей, сбившихся в кучу у стен, и серых монахов они игнорировали. Из кадавров выжило лишь четверо, и они неспешно гуляли по двору, ожидая какого-то сигнала. Остальные восемь тел монстров были свалены в кровавую кучу неподалёку.

А среди тихо стонущих, умирающих от ран людей, в полном одиночестве и растерянности, стоял Прав. Он смотрел на выходящую из подземелья толпу, на Дволка с девушкой на руках, на Вена в белом балахоне. Его лицо было маской, за которой бушевали слишком сильные и слишком противоречивые чувства.

— О! Он здесь! — голос Дволка, хриплый от бега, прозвучал как спасение. Механик подскочил, и прежде, чем Прав успел что-либо понять, в его руки бесцеремонно перегрузили лёгкое, почти невесомое тело, завёрнутое в грубый плащ. — Прими ношу, а то запыхался по этим чёртовым ступеням таскать. Она слаба пока, да и кормили её тут, скажу тебе, не по-барски…

Вес девушки оказался неожиданно ощутимым — не физически, а грузом ответственности. Из-за спин «героев», помогавших толпе пробираться вперёд, вышел лорд Греол Арлезайский. Его тело, покрытое синяками и ссадинами, было облачено в лохмотья, едва прикрывавшие наготу, но осанка по-прежнему выдавала в нём командира.

— Крестоносец… — голос Греола был низким и хриплым от недавнего удушья. — Тот самый, из Дефенгора. Как бы я хотел получить внятные объяснения происходящего. Желательно, прежде чем нас всех порежут как скот.

Прав не ответил. Его внимание было приковано к тому, что он держал. Из-под капюшона плаща на него смотрели огромные, синие, как горные озёра, глаза Дары. В них читались боль, истощение и немой вопрос. Он прижал её чуть ближе к груди, наклонив голову, и его губы, почти касаясь её волос, прошептали сдавленно: «Держись. Всё будет хорошо».

— Бежим! Потом налюбуетесь! — резкий окрик Вена, похожий на удар кнута, вернул его к реальности. Толчок в спину от бегущего сзади пленника задал направление.

И тут сознание воина, отточенное сотнями стычек, щёлкнуло, переключившись в тактический режим. Оценка диспозиции заняла секунды:

Прикрытие: Низкорослый «герой» в звериных шкурах уже сменил топоры на лук. Стрелы уходили за стену ровно, без суеты, опустошая колчан с убийственной эффективностью — он прикрывал отход.

Путь: Толпа рванула не к главным воротам, а к боковому порталу, ведущему в ритуальные купели. Тайный ход? Ловушка?

Барьер: С оглушительным лязгом и визгом ржавого металла опустилась внутренняя решётка, отсекая город от основной площади. Двое «героев» в сверкающих латах уже наваливались на массивные створки дубовых ворот. Грохот тяжёлого засова, упавшего в пазы, прозвучал как точка в конце кровавой главы.

Время есть. Но куда?

Прав рванул следом за бегущей толпой, к купелям, прижимая Дару к себе и продолжая что-то бормотать — уже не столько ей, сколько самому себе, чтобы заглушить какофонию в голове. С горькой усмешкой, возникла мысль: он только что сделал выбор. Явный, окончательный. Наперекор приказу, наперекор долгу, наперекор взгляду…

Он обернулся. На балконе легаты, оправившись от паралича, уже поднялись. Они кричали, размахивая руками, отдавая приказы страже, которой больше не существовало. Они опоздали.

И среди них, неподвижный, как каменное изваяние, стоял отец Иннокентий. Его взгляд, тяжёлый и полный невысказанной ярости, был прикован к Праву. В этом взгляде читалось всё: предательство, разочарование, холодное обещание расплаты.

Прав замер. И закрыл глаза. Ему не нужно было смотреть. Ему нужно было видеть.

Мир погрузился во тьму, а затем вспыхнул. Он ощутил себя частью бескрайнего, ослепительно-белого океана. Стал его каплей, и в то же время через него лился весь его безмерный поток. Он ожидал увидеть Храм Радости, купающийся в этом сиянии.

Но он ошибся.

Гигантский комплекс Храма был не источником света, а… массивной, тёмной скалой, сквозь которую лишь несколько одиноких, ярких потоков пробивались с трудом, как лучи сквозь толщу мутной воды. Весь Корвадон вокруг светился, пульсировал верой, а здесь, в самом святом месте — была относительная тьма. Здесь что-то блокировало Свет. Подавляло его.

И тогда, повинуясь воле паладина, часть этого светового океана — тонкая, сконцентрированная струя чистейшей энергии — рванула от него в сторону балкона. Не луч, а удар.

На его внутреннем «зрении» фигуры легатов, бывшие сгустками цветной, но тусклой энергии, вдруг вспыхнули, будто их тронули раскалённым железом. Они не осветились — они съёжились, зашипели от боли, их силуэты искривились в немом крике. Они были не тенями в луче, а нечистью, обожжённой святостью.

И одна из этих фигур — та, что была чуть ярче, чуть плотнее других — вдруг выпрямилась. Она вскинула голову, будто превозмогая боль, и её «голос», тонкий и пронзительный, как комариный писк, донёсся до самого сердца Права:

— Ты ошибся… — в этом шёпоте не было злобы. Была ледяная, безграничная уверенность. — Эта ошибка встанет тебе дорого. Очень дорого. И не только тебе… а всему хрупкому миру.

Прав открыл глаза. Реальность вернулась — крики, запах страха, тяжесть Дары в руках. Он больше не сомневался. Он видел истинное лицо места, которому служил. И теперь у него был только один приказ, который он отдал сам себе: Бежать. Отсюда. Немедленно.

Воин прекрасно знал, кто была эта безликая тень на балконе. Но в груди уже не было ни капли прежнего почитания. Его вытеснили презрение и холодная ярость от осознания: его хотели использовать. Сделать слепым орудием в чужой, тёмной игре.

Какой-то жалкий, цепкий червячок в глубине души всё ещё шевелился: «А вдруг он прав? А если я на стороне тьмы?..»

Бред.

Мысль прозвучала в голове с силой удара молота. БРЕД!

Это — друзья. Доверчивый, шумный Дволк. Хитрый, непредсказуемый Вен. В них — опора. В них — правда.

И не только в них. За его спиной он чувствовал присутствие. Не призрачное, а плотное, тёплое, как стена из живых тел. Целое сияющее воинство, каждый воин которого молча положил тяжёлую, уверенную руку ему на плечо. Их тишина была громче любого боевого клича.

А в руках у него — тепло другого рода. Трепетное, живое, бьющееся в такт испуганному сердцу. Дара.

Вот что нужно сберечь. Вот что нужно защитить. Всё остальное — шелуха.

Пора уходить.

К зданию купели уже отступали последние воины, прикрывавшие отход. При дневном свете они выглядели сюрреалистично: не люди в доспехах, а хрустальные коконы в форме человека. Их «броня» состояла из миллионов граней, ловивших и преломлявших каждый лучик, заставляя их сиять холодным, внутренним светом. Один из них пересёк столб солнца, падающий из высокого окна, — и свет разбился о него, рассыпавшись по полу соляным дождём из радужных зайчиков.

Но Прав видел глубже. Внутри этой сияющей оболочки…

В центре, в области солнечного сплетения, пульсировал алый сгусток — яростный, радостный, невероятно живой. От него, словно корни яркого и прекрасного цветка, раскидывались сотни тончайших нитей-щупалец. Они повторяли контуры нервной системы, скелета, мускулатуры. Часть этих каналов уже горела тем же алым огнём. Но большинство оставались чёрными, мёртвыми, безжизненными — наследие долгой смерти. И за каждую из них шла борьба. Прав, заворожённый, наблюдал, как по одной из чёрных нитей пробегала дрожь. Её поверхность потрескалась, и из трещин проросли новые, алые отростки — более сложные, более совершенные. Старая, трухлявая структура рассыпалась в прах, замещаясь живой тканью света. Жизнь побеждала смерть. Нейрон за нейроном, синапс за синапсом.

В голове, наконец, с громким щелчком, всё встало на свои места.

Тела героев были мертвы. Веками их сохраняла от тлена колоссальная энергия молитв, стекавшаяся к их персональным алтарям. Они были идеальными, законсервированными сосудами.

А потом пришла Сила — чужая, чудовищно мощная — и вбросила в эти сосуды искру. Не просто жизнь. Душу. Тот самый алый сгусток. И теперь эта душа отвоёвывает тело у смерти, перестраивая его под себя.

Оставался один вопрос, от которого стыла кровь: При чём тут хищные твари? И как эта нечисть работает в одной команде с возрождёнными святыми?

Рыцарь в сверкающих латах, чей внутренний огонь Прав только что наблюдал, замер в двух шагах от него. Забрало было опущено. Ни слова. Но в его позе, в наклоне головы, читалось всё: «Иди. Мы прикроем. Беги. Сейчас».

Прав кивнул — коротко, по-солдатски. Вопросов не было. Он рванул к дверям купели, удивляясь, как это небольшое помещение смогло вместить всех беглецов.

Ответ ждал внутри. Массивная каменная стела-памятник у дальней стены была сдвинута в сторону, обнажив чёрный, холодный зев подземного хода. В него, как в глотку гигантского зверя, уже исчезали последние из беглецов.

Ступени, вырубленные в скале, были идеально ровными, без следов износа — этим путём не ходили годами, а может, и веками. Они уводили вниз, в сырую, давящую темноту. Глубина — не меньше пятнадцати метров. Внизу ступени переходили в широкий коридор, тонувший в непроглядном мраке.

После «пробуждения» в монастыре Праву не нужен был факел. Его мир был выстроен из иного света. Он видел холодное сияние камня, биолюминесцентную рябь плесени на стенах, тепловые следы впереди бегущих людей. Он бежал уверенно, настигая отстающих, прижимая к груди своё тихо дышащее счастье.

А сзади, сверху, доносились звуки, заставлявшие кожу покрываться мурашками: тяжёлые, мерные удары сапог по каменным ступеням — ТУМ… ТУМ… ТУМ… — и к ним примешивался сухой, цепкий СКРЕЖЕТ когтей по тому же камню. Они шли за ним. И время, купленное ценой крови на площади, неумолимо истекало.

Бег по подземному коридору, длившийся вечность, был прерван неразберихой. Впереди, в темноте, послышалась сдавленная ругань. До Права долетели обрывки: «Сдохли?..», «Спят, твари…», «На ходу вырубились…». Причина вскоре стала ясна и ему: проход был завален телами.

Игроки. Как только давящее влияние Храма Радости ослабло, давая шанс разорвать связь, они сделали это — немедленно и массово. Их реальным телам было плевать, что случится с аватарами здесь. Они просто исчезли, бросив груду плоти посреди побега. Прав и сам чувствовал этот зов, манящую возможность «отключиться». Но не сейчас. Он перепрыгивал через беспомощные, мирно похрапывающие тела, проклиная их в душе.

— Что с ними? — голос Дары, прижатой к его груди, был полон тревоги. — Они живы? Надо помочь!

— Не сможем, — сквозь зубы выдавил Прав, пытаясь прикрыть её взгляд своим плечом. Он не хотел, чтобы она увидела момент, когда эти пустые оболочки начнут рассыпаться в прах.

— Но так нельзя! Их же найдут, заберут обратно!

— И нас заберут, если останемся. Прости. Их десятки. Мы бессильны.

Она понимала. Умом понимала прекрасно. Но сердце светлого мага, даже истощённое застенками, рвалось наружу с жалостью. Слава богам, у неё не осталось и капли силы — иначе она бы уже пыталась будить этих «спящих».

Вен стоял чуть впереди, в темноте, и Прав чувствовал его растерянность и ярость, как сгусток холодного огня.

— Друг мой… может, попробуем? — Вен бросил на него взгляд, который паладин ощутил кожей. Рядом, в темноте, прозвучали тяжёлые, мерные шаги — герои приближались.

— Милая, тебя выведут. Спрячетесь наверху. Мы скоро, — Прав решился. Он бережно передал Дару в заботливые, стальные руки одного из воителей. Тот принял ношу с неожиданной нежностью.

Впереди, в конце туннеля, виднелся выход — слабый прямоугольник серого света. И в подтверждение этого из темноты выметнулась тень, сбив Вена с ног и принявшись яростно вылизывать ему лицо.

— Венатор! Ве… ВЕНАТОР! Стоооп! — алхимик, смеясь и отплевываясь от шерсти, пытался встать между волчьими объятиями и цейтнотом. — Чёрт, как я рад тебя видеть! Надо действовать! Прав, за мной!

Он уже не просил — командовал. Схватив за ноги ближайшее тело-аватар, он потащил его к свету, где его перехватили другие беглецы. Прав, отбросив сомнения, подключился к этой макабрической[1] эвакуации. Но через несколько минут Венатор издал низкий, предупреждающий рык, развернувшись мордой в глубь коридора. Оттуда, из непроглядной тьмы, послышались шаги. Неторопливые. Уверенные.

— Всё, уходим! — Вен рванул назад, к выходу.

Но было поздно. Сверху, с оглушительным скрежетом, рухнула каменная плита, наглухо запечатав проход. Луч света погас. Они оказались в ловушке между стеной и приближающейся неизвестностью.

В темноте зазвучала отборная ругань Вена, смешанная с рычанием волка.

— Задержи их, друг! Я сейчас!

Прав не понимал, что задумал алхимик, но доверял. Он развернулся спиной к завалу, перестроив восприятие. Мир вспыхнул астральными красками. Враги ещё не показывались, но он чувствовал их приближение — сгустки враждебной, терпеливой энергии.

И в этот момент он обернулся — и то, что он увидел, резануло по сознанию больнее любого клинка.

На поверхности каменной плиты, отсекавшей выход, разгоралась магическая схема. Противный, ядовито-фиолетовый цвет расползался по камню, вычерчивая идеальный круг. Внутри него вращались сложные рунические «закорючки», с каждым оборотом нагнетая чудовищную концентрацию энергии. Энергии разложения, энтропии. От её вида по спине Права пробежали ледяные мурашки. Это была не просто печать. Это была мина.

Паладин среагировал инстинктивно, как на удар. Его рука с перстнем выбросилась вперёд. Он даже не произносил слова — воля, заточённая, вырвалась из него импульсом. Белый, раскалённый знак — символ защиты и изгнания — отпечатался во вращающийся фиолетовый вихрь.

И вселенная взвыла.

Две магии, абсолютно чуждые, антагонистичные, столкнулись в одной точке. Фиолетовый поток не погас — он свился в тугую, бешеную спираль с белым лучом Права. Они не уничтожали друг друга. Они переплетались, рождая нечто третье, нестабильное, чудовищное. Камень под схемой затрещал. И вращение изменило направление на противоположное.

— НЕЕЕЕЕТ! — чей-то тонкий, истеричный вопль прозвучал на грани слуха.

Из центра этого магического вихря, из точки, где сплелись в объятии смерти свет и тьма, вырвался луч. Не фиолетовый и не белый. Слепяще-серебряный, пронизанный чёрными прожилками. Тот, что, по задумке, должен был быть направлен в камень и разрушить его теперь летел в другом направлении. Он ударил, не целясь, окутал всех, подхватил как щепку в торнадо, и закрутил.

Для алхимика мир превратился в стиральную машину вселенной. Его выкручивало, растягивало, бросало о невидимые стены. Перед глазами мелькали абстрактные вихри цвета, в ушах стоял вой искажённого пространства. Он даже не понимал, дышит ли. Но руки, вцепившись во что-то шерстяное и тёплое, держались. Венатор.

Болтанка прекратилась так же внезапно, как началась — с оглушительным ХЛОПКОМ разрываемой ткани реальности.

Тело Вена с силой швырнуло вперёд и вниз. Он рухнул на что-то мягкое и упругое (диван?), а сверху на него всей массой плюхнулось пушистое, тяжёлое тело волка. Со стоном человек откатился, отпихивая Венатора, и открыл глаза.

Комната. Обычная комната. С потрёпанным диваном, стеллажами, заваленными книгами, слабым светом уличного фонаря за окном. Знакомый запах старой пыли, трав и… пиццы? Это была его квартира. Та самая, в Подмосковье, что он арендовал.

Из соседней комнаты донёсся стон. Громкий, растерянный, человеческий.

Всё возбуждение, весь ужас и адреналин кризиса сменились в Вене одной ослепительной, холодной вспышкой понимания. Осмыслять — потом. Сейчас — действовать.

Он пулей влетел в соседнюю комнату. На полу, в луче света из прихожей, приходил в себя Прав. Он лежал всё в том же грязном балахоне Храма Радости, глаза его были остекленевшими от шока.

— Дай сюда перстень! — выдохнул Вен, падая перед ним на колени.

— Что?.. — паладин бессмысленно уставился на него.

— Перстень, чёрт возьми! БЫСТРО!

Прав, ещё не отойдя от телепортации, машинально протянул руку. Вен стащил с его пальца кольцо с лихорадочной поспешностью.

Его память, фотографическая и дисциплинированная, уже проигрывала в голове ту самую схему на плите. И точку, куда врезался рунический знак с этого дурацкого перстня. Это нужно было зафиксировать. СРОЧНО. Пока не забылось.

— Погоди… так ты… некромант! — простонал Прав, пытаясь сесть.

Вен замер на мгновение. Затем медленно опустил на него взгляд. В его глазах не было ни злобы, ни страха. Только бешеная, концентрированная ярость учёного, у которого только что взорвали лабораторию.

— Ти никрамааант, — он передразнил товарища, уродливо коверкая каждый звук, и голос сорвался: — НЕ СМЕЙ НИКОГДА В ЖИЗНИ СОВАТЬ СВОИ ДУРАЦКИЕ КРИВУЛЬКИ В МОИ РАССЧИТАННЫЕ СХЕМЫ!!!

[1] «Макабрический» — книжное прилагательное, которое означает «страшный, чудовищный, жуткий, мрачный».