Пробуждение Гидроманта #5

Глава 1

Холод. Влажность. Шёпот.

Я стоял босыми ногами на каменном полу. Ледяная сырость впивалась в кожу. Воздух был густым от запаха искария — въевшегося в стены, в одежду, в сами лёгкие. А под ним едва различимо сквозила основа — запах старой породы и подземной сырости. Запах гробницы.

Я приложил ладонь к стене. Камень был шершавым, живым. Он испещрён трещинами. И он дрожал. Не от машин. От собственного, глухого напряжения.

И вода в них звенела. Тонко, настойчиво, словно треснувшая струна. Она кричала мне не о жилах руды, а о пустоте. О движении. О сжатии породы, готовой рухнуть.

Я прикрыл глаза. Позволил шёпоту течь внутрь, переводить его на язык давления, кристаллической решётки, сдвиговых напряжений. «Южная часть, — перевёл я шёпот в цифры в своей голове, — где двенадцать человек с утренней смены начали проходку нового тоннеля. Два часа семь минут. Плюс-минус пять…» Не просто звук. Привкус мелкой пыли в горле, который будет после обрушения. Холодок от сквозняка, который потянется из нового, ничем не задержанного разлома.

Я открыл глаза, отряхнул руку. Вода с кожи тут же впиталась в пыльный, неподвижный воздух. Решение принял мгновенно, как всегда. Логика была проста, как удар киркой.

Если я промолчу — погибнут люди. И шахта «Глухарь», наш главный насос искария для Бастиона, потеряет жилу минимум на неделю, пока будут разбирать завал и хоронить тела. Начальство будет недовольно. А я для них — не человек. Я — прибор. Дорогой, точный, с гарантией в виде моей шкуры. Прибор должен работать. Иначе его выбрасывают за стену, в объятия тварей или на разборку запчастей. Логика выживания в Бастионе железная. Я выучил её за пять лет.

Мне не понадобилось искать начальника смены, Гракса. Он сам нашёл меня, когда я шёл к подъёмнику, постукивая металлическим карабином по перилам. Его фигура, широкая и коренастая в промасленном комбинезоне, перекрывала жёлтый, слепящий свет фонаря на кронштейне. Тень его ложилась на меня, длинная и уродливая.

— Кай. Новости? — его голос был хриплым от угольной пыли, но в нём не было тревоги. Только ожидание. Как будто я должен был сообщить о погоде.

— Южная галерея. Два часа, — сказал я, не останавливаясь. Продолжал движение, вынуждая его отступить на шаг или столкнуться.

Он, не отрываясь от электронной схемы в планшете, хмыкнул. Пальцем провёл по экрану, увеличивая участок.

— Точность?

— Девяносто пять. Вода уже поёт по-иному. Слышен треск. Не каменный — структурный. Клин входит.

Гракс выругался, коротко и беззлобно, как будто констатировал погоду. «Демон подери». Схватил потрёпанную артефактную трубку связи, вбил код длинным, грязным пальцем. Через тридцать секунд в штольне завыла сирена — не резкая, а густая, давящая, как рёв подземного зверя. Сигнал «немедленная эвакуация». Голос из динамиков, металлический и бесстрастный, повторил приказ дважды. Вокруг зашевелились тени шахтёров, послышался лязг инструментов, заскрипели колёса вагонеток по рельсам.

Я не ждал благодарности. Не видел в ней смысла. Развернулся и пошёл к выходу, к грузовому лифту, за спиной чувствуя нарастающую суету. Мне нужно было на поверхность. Закончить смену, получить паёк, лечь спать. Цикл. Как дыхание. Как шум воды в трубах, который никогда не прекращался и был моим постоянным саундтреком.

Лифт, скрипя изношенными тросами, пополз вверх. Я прислонился к холодной железной решётке, чувствуя её вибрацию. Глаза закрыл. Не от усталости. Чтобы не видеть, как исчезают тёмные, влажные стены шахты, сменяясь серым, испещрённым трещинами бетоном укреплений Бастиона. Эта смена декораций никогда не приносила облегчения. Только другую форму давления.

Бастион. Наш дом-ловушка. Красивое название для каменного мешка.

Меня зовут Кай. Мне двадцать один год. Я гидромант. И уже пять с лишним лет заперт на Ульбранте. Не в тюрьме. В ловушке из чистого воздуха, зелёных лесов и слишком дорогих билетов даже на внутримировые порталы, не говоря о межмировых. Ловушка из пайка и относительной безопасности. Безопасность здесь покупалась. Моим даром. Моим молчанием. Моим согласием быть инструментом.

Дар мой был нашей главной удачей, когда пять лет назад земля затряслась, а из разломов полезли твари. Мутировавшие насекомые, размером с собаку, а то и с телёнка. Блох, мух, комаров, жуков в первый момент дезориентированных жители оперативно выкинули за пределы стен.

Твари не лезут к нам за высокие стены Бастиона, выложенные по периметру резонаторами, генерирующими высокочастотный вой. Но выйти за периметр без оружия и бронированной группы — верная смерть. Или хуже — заражение симбиотом и утилизация по программе, без сантиментов и шансов.

А я чувствую воду. Любую. Подземную реку, капли конденсата, влагу в воздухе за сутки до ливня. И воду, которая точит камень изнутри, готовя обвал. Благодаря мне Бастион стоит на твёрдой скале, а не на карстовой пустоте. Благодаря мне шахта «Глухарь» до сих пор не похоронила под завалами всех рабочих и продолжает качать искарий — синеватый минерал содержащий высокую концентрацию магической энергии, питающий наши щиты и генераторы.

Лифт остановился с глухим стуком, будто ударившись о потолок мира. Я вышел в предзащитный блок. Здесь пахло оружием, смазкой, металлом и человеческим потом — густым, кислым запахом постоянного напряжения. Стражники на КПП, двое в лёгкой полимерной броне, кивнули мне почти синхронно — пропускали без проверки. Моё лицо было пропуском. Лицо Вещего Кая. Кто слышит голос камня. Кто спасает жизни и рудники. И кто, как они все думали, не представляет угрозы. Удобный.

Я прошёл через шлюз с тяжёлыми стальными дверями, которые закрывались с таким звуком, будто гроб захлопывается. И на меня дунул ветер. Чистый, резкий, с игольчатым запахом хвои и влажной земли после недавнего дождя. После подземной вони этот воздух казался почти болезненным, слишком свежим.

Ульбрант был красивым миром. Слишком красивым для такой напасти. Небо — глубокое голубое, без единого облачка сейчас. Трава за стеной — ярко-зелёная, сочная. Вода в ручьях — прозрачная, как слёзы. Идеальная картинка, испорченная ползающими по ней уродливыми тварями с хитином цвета запёкшейся крови. И стенами, которые эту картинку прятали, разрезая пейзаж на куски обыденного, но безопасного и красивого, но смертельно опасного.

Мой барак стоял на самой окраине жилого сектора, вплотную к внутренней стене, которая отделяла нас от промзоны. Небольшое, прочное здание из серого местного камня, похожее на крепостную башню в миниатюре. Окна узкие, как бойницы. Я зашёл внутрь, в полумрак, где пахло пылью, старостью и затхлостью. Скинул мокрую от пота и подземной сырости робу, бросил её в жестяной таз. Упал на койку, не раздеваясь дальше. Пружины жалобно скрипнули, просели. Сквозь хлипкий, свалявшийся матрац и куцую подушку затылком чувствовал жёсткие, некрашеные доски настила.

Но это было лучше, чем камень в шахте. Лучше, чем холодная решётка лифта. Здесь был мой угол. Моя клетка.

Сны приходили сразу. Не сны. Воспоминания. Яркие, острые, как вчера. И всегда начинались с одного и того же — с запаха дождя на Рестанге и голоса сестры. Она была первой ниточкой, за которую цеплялась память, чтобы вытащить весь клубок боли.

Воспоминание…

Дождь на Рестанге был не таким как на Ульбранте. Он не омывал, а впивался. Холодные, колющие иглы стучали по тёмным базальтовым плитам дворика дома, который мы с Лианой не могли назвать своим. Нашим был только узкий каменный козырек, под которым мы сидели, поджав ноги, глядя, как капли выбивают мутные лужи в пыли. Воздух пахнет озоном и мокрым камнем — чистый, резкий запах.

Мне и Лиане было по десять. Её рыжие волосы, всегда непослушные, лежали мокрыми прядями на бледных щеках. Она обхватила колени, подбородок положила на них. Взгляд был прикован к падающим струям.

— Кай, — прошептала она, не отрывая взгляда от дождя. Голос её был тихим, задумчивым. — Куда они девают воду?

— В цистерны. Потом фильтруют. Для оранжерей, для машин, — автоматически ответил я, повторяя слова деда, услышанные когда-то.

— Нет. Не эту. Ту, что внутри. Мама говорила, у каждого мага внутри есть своё море. Своя стихия. Куда оно девается, когда человек умирает? Испаряется? Утекает в землю?

Она про магию. У меня не было ответа. Мама исчезла шесть лет назад. «Не вернулась из экспедиции» — стандартная формулировка для тех, кто задал не те вопросы или увидел не то. От неё какое-то время оставался только призрачный запах лаванды в её комнате, который с годами выветрился, и это странное, сказочное правило про «внутреннее море». Я ещё не знал тогда, что мой дар — это и есть эхо того самого моря, его канал наружу.

— Не знаю, — честно сказал я, чувствуя неуютную пустоту там, где должен быть ответ старшего брата близнеца.

— Думаешь, она его забрала с собой? Своё море?

— Может быть.

Скрип двери. Резкий, как скрежет костей. Из дома вышел дед. Калвин Хеллион. Не родной. Брат нашей бабки по матери. Сухой, костлявый, с вечно подёргивающимся левым глазом — нервным тиком, который с годами только усилился. Его пальцы, длинные и цепкие, перебирали чётки из тёмного, почти чёрного дерева — гладкие бусины, стучавшие одна о другой с монотонным, раздражающим щелчком.

— Что за праздные разговоры? — его голос скрипел, как несмазанная дверь, выдавливая из себя слова. — Девочка, твои гримуары ждут. Основы символьной защиты. На сегодня — страница двадцать седьмая, нужно вызубрить принципы тройного замыкания. Мальчик, в мастерскую. Новую партию кристаллов с Восточного разреза нужно рассортировать по чистоте и проводимости. И не мешкай. Время — деньги, а ваше время — мои инвестиции.

Мы молча встали, отряхивая штаны. Его слово было законом. Он дал кров после исчезновения матери. Вернее переехал в наш дом став попечителем.

Он считал что этим неудобством заплатил за нашу будущую полезность. Мы были для него живым товаром на складе, который нужно было проверить, оценить и вовремя выставить на торги. Я понимал это смутно тогда, но чувствовал кожей — холод его расчёта.

Мастерская деда была тёмной, заставленной до потолка полками с минералами, сырыми самоцветами, пыльными геодезическими картами свёрнутыми в тугие трубки. Воздух пах пылью, камнем и кисловатым, едким запахом магических реактивов, стоявших в склянках под вытяжкой.

Моя работа — сортировать добытое в его маленьких, полулегальных рудниках сырьё. По весу, по чистоте, по магической проводимости, которую я учился определять на ощупь.

Скучная, монотонная работа, от которой немели пальцы и слезились глаза. Но именно здесь, касаясь холодных, шершавых или гладких кристаллов, я впервые почувствовал воду. Не в них. Вокруг них. В них самих. Микроскопические включения, следы древних потоков, запертые в камне на миллионы лет. Они пели мне. Тихо, едва слышно. Жалобно, как призраки. Это и напугало, и заворожило. Я никому не сказал. Инстинкт самосохранения, дремучий, детский, но верный.

В тот день, закончив работу, я задержался. Искал старый латунный компас матери — просто хотел потрогать что-то своё, не дедово, чьё-то тёплое, живое. Залез в дальний ящик старого бюро, заваленный папками с расчётными листами, квитанциями, техническими мануалами. Компаса не нашёл. Вместо него пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное, обтянутое кожей.

Нашёл папку. Тонкую, но плотную, из жёсткой, пожелтевшей от времени кожи. На обложке — печать Дома, которого я не знал. Две скрещённые молнии над щитом, и вокруг щита — стилизованные волны. Печать была не оттиснута, а выжжена, и от неё веяло слабым, леденящим холодом, как от куска льда. Магия, старая и сильная, застывшая в знаке.

Любопытство пересилило осторожность. Я оглянулся на дверь — тишина. Открыл застёжку. Кожа хрустнула.

Внутри — документы. Контракты. Отчёты. Сухие, канцелярские формулировки, печати, подписи. И… два свидетельства о рождении. Моё и Лианы. Но не те, что я видел раньше — помятые копии из местного архива. Это были официальные бланки, с гербовой печатью Совета Виртонгов, с водяными знаками, проступающими на дорогой бумаге. Документы из самого центра системы.

Я пробежал глазами по знакомым именам. Даты. Место рождения — Клиника Чистых Родов в столичном Арконе. Потом — по графе «родители». И мир перевернулся, опрокинулся в бездну.

Отец: Аррион вер Дарк, виртонг, чистокровный. Статус: действующий член Совета по энергетическим ресурсам. Мать: Лиана Хеллион (первая), маг-натуралист. Статус: подопытный субъект программы «Наследственность-7».

Ниже, жирным, безжалостным шрифтом, шло примечание: «Близнецы, разнополые. Рождены в нарушение Кодекса Чистоты, пункт 7.4. (Запрет на двойное наследование магического потенциала в смешанных парах, повышенный статистический риск проявления уродств и ментальной нестабильности у женской особи). Решение медицинско-этической комиссии: утилизация женского младенца, стерилизация матери, передача мужского младенца в Дом отца для оценки потенциальной полезности…»

Мои пальцы онемели. Я не мог оторваться от слов «утилизация», «стерилизация», «подопытный субъект». Они горели на бумаге, впивались в сетчатку. Значит, мы не были просто несчастными сиротами. Мы были браком. Ошибкой природы. Незаконченным экспериментом, поставленным на отсроченное уничтожение.

Ниже — резолюция другим, размашистым и уверенным почерком: «Решение приостановлено по запросу куратора проекта. Интерес представляет уникальный адаптивный потенциал матери. Детей изолировать под постоянное внешнее наблюдение. Калвину Хеллиону (двоюродный брат матери, лоялен, имеет долги) передать на воспитание и первичную подготовку. Отчётность — ежеквартально, по форме «Дельта». В случае проявления физических уродств, ментальных отклонений или неконтролируемых, опасных талантов — немедленная ликвидация обоих субъектов с сохранением биоматериала для дальнейших исследований».

Подпись. Неразборчивая закорючка. Печать Дара — того самого, с молниями. Дата — за месяц до нашего появления на свет. Они всё решили ещё до нашего первого вдоха и крика.

В ушах зазвенело. Я не дышал. Воздух в мастерской стал густым, как сироп, им невозможно было надышаться. Мы не были просто нежеланными сиротами. Мы были браком. Ошибкой. Экспериментом на отсроченное уничтожение. А дед…

Он был не благодетелем. Надсмотрщиком. Тюремщиком, выращивающим нас, как скот на убой, и аккуратно отчитывающимся перед теми, кто изначально приказал убить Лиану в колыбели. И меня — оставить «на оценку». Холод проник под кожу, в кости, поселился где-то глубоко в груди.

Шаги. Тяжёлые, размеренные, знакомые. Я сунул папку на место, захлопнул ящик так, что дерево глухо стукнуло. Сердце колотилось так бешено, так громко, что я боялся, его стук услышат сквозь толщу камня и дерева.

В мастерскую вошёл дед. Он остановился на пороге, его глаз дёрнулся дважды, быстро. Взгляд, острый и оценивающий, скользнул по моему лицу, потом опустился к ящику бюро, потом снова ко мне.

— Что ты здесь делаешь после отбоя? — голос был ровным, без интонаций, плоским. Это было страшнее любого крика. В нём читалась готовность к действию.

— Искал мамин компас, — голос предательски дрогнул, выдавая внутреннюю дрожь. — Хотел посмотреть.

— Компас пропал. Как и твоя мать. Нечего рыться в прошлом. Прошлое — это груз, балласт. А мы, — он сделал паузу, давая словам впитаться, — мы должны быть не усложняющими жизнь. Полезными. Быстро окупаемыми. Понял, мальчик?

— Понял.

В его глазах на мгновение мелькнуло что-то… не жалость. Никогда не жалость. Расчёт. Оценка угрозы, пересмотр рисков. Он почуял, что я что-то узнал, что щит неведения дал трещину. Но не стал давить. Пока. Давление могло испортить товар. Он просто медленно повернулся и ушёл, оставив меня одного в тёмной, душной мастерской с холодом, который теперь жил глубоко внутри, под рёбрами, и с знанием, которое было тяжелее любого камня.

Глава 2

С того дня мир раскололся на «до» и «после». Каждый взгляд деда, каждое его слово я читал по-новому, через призму той папки. Его скупость — не бережливость, а накопление прибыли с живого товара. Его уроки по магии и наукам — не забота об образовании, а калибровка инструмента, проверка его качеств. Его презрительные замечания о слабом, «некоммерческом» даре Лианы — не разочарование родственника, а холодная констатация брака, который не окупит вложений.

А потом пришла регулярная «оценка». И всё стало окончательно, кристально ясно.

Раз в полгода, как по расписанию, к нам приезжал «гость». Маг из Дома Дарк, аристократ в дорогой, но нарочито неброской одежде цвета пыли и пепла, от которой всегда пахло морозом. Его звали Валтор. Его глаза, холодные и безразличные, как озёрный лёд в середине зимы, скользили по Лиане не как по человеку, а как по образцу ткани или свежеспиленному куску мрамора. Он задавал нам вопросы — сухие, теоретические. Заставлял демонстрировать магию в специально отведённой, заглушённой комнате.

Лиана старалась изо всех сил, из кожи вон лезла. Её дар был слабым, почти игрушечным — оживление увядших цветов, ускорение роста ростков. Она сажала в глиняный горшок засохший, почти рассыпавшийся стебель, касалась его кончиками пальцев, сосредотачивалась до бледности. И на стебле, с мучительным усилием, проклёвывался бледный, дрожащий, но живой росток. Её лицо в такие моменты светилось надеждой и гордостью. Она смотрела на Валтора, ища одобрения, признания.

Валтор записывал что-то в маленький, кожаный блокнот тонким серебряным стилусом. Ни одобрения, ни осуждения. Только цифры, графики, пометки. Его лицо было маской.

Мою очередь. Мои способности были утилитарнее. Я находил спрятанный в дальнем углу двора, за старыми бочками, глиняный кувшин, наполненный дождевой водой. Не глядя на него, по едва уловимой вибрации в воздухе, я определял точный уровень воды, температуру, наличие примесей. Потом, по команде, заставлял воду замёрзнуть в странные, угловатые скульптуры или, наоборот, вскипятить её без огня. Валтор кивал, делал ещё одну запись. Его оценки мне были не важны. Я видел, как он смотрит на Лиану. Взгляд бухгалтера, подсчитывающего убытки.

После его отъезда, вечером, когда в доме воцарялась гнетущая тишина, я подслушал разговор в кабинете деда. Прижавшись ухом к холодной, массивной деревянной двери, я слышал каждый звук, каждую паузу.

— …девочка, — говорил Валтор, и в его голосе не было ничего, кроме констатации факта, как о погоде или цене на зерно. — Потенциал стабильно ниже критического порога. Цветоводство — это милая пародия на магию жизни, не более. Для целей Дома, для каких-либо серьёзных вложений, она абсолютно непригодна. Рекомендация: реализация по стандартной схеме B-4. По достижении половой зрелости — передача в Центр репродукции для выполнения первичной функции. После первой успешной беременности и отъёма плода — утилизация, как источник дефектных, слабых генов. Экономически целесообразно.

В животе у меня всё сжалось в ледяной, тяжёлый ком. Горло перехватило. «Утилизация». После «использования». Мою сестру, мою Лиану с её смехом и тихими вопросами, собирались… использовать, как инкубатор, а потом выбросить в помойку, как пустую, отработавшую скорлупу.

— А мальчик? — голос деда был подобострастным, жадным, я слышал, как он потирает руки. — Его показатели?

— Гидромантия… примитивно, но стабильно. Уровень восприятия высокий, контроль средний. Может быть полезен на рудниках или на мелиоративных работах в аграрных анклавах. Он виртонг по крови. Но не воспитанию. Не представляет стратегической ценности, но подлежит сохранению и дальнейшей эксплуатации. Требуется усиленный контроль и изоляция от сестры. Наблюдается эмоциональная привязанность, которая снижает дисциплину и может привести к неадекватным поведенческим реакциям.

Я отшатнулся от двери, будто меня ударили. В глазах потемнело, в ушах загудел белый шум. «Реализация по стандартной схеме». «Утилизация». «Эксплуатация». Это были не слова, это были приговоры. И дед знал. Знал с самого начала, с той самой папки, ещё до нашего рождения. И просто ждал своего часа, чтобы получить мзду за «удачное» воспитание и сдать нас с Лианой, как ягнят на убой, без тени сомнения, без жалости.

В ту ночь я не сомкнул глаз. Сидел на своей жёсткой кровати, сжав кулаки так, что короткие, обкусанные ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Внутри бушевало, кипело то самое «море», о котором говорила мама. Оно рвалось наружу, требуя смыть всё это: этот проклятый дом, этого деда-палача, ледяного гостя, весь этот прогнивший, бесчеловечный мир. Я чувствовал, как вода в кувшине под моей кроватью начинает вибрировать в такт моему бешеному пульсу.

Я посмотрел на тонкую перегородку, за которой спала Лиана. Её дыхание было ровным, безмятежным. Она всё ещё верила в сказки, в то, что усердие будет вознаграждено, что дед, хоть и строгий, желает нам добра. Она мечтала поступить в академия, увидеть другие миры хотя бы в книгах академической библиотеки.

Именно тогда, в той кромешной тьме, я поклялся себе, тихо, но со всей яростью отчаяния: будущее у неё будет. Настоящее. Даже если для этого мне придётся сжечь наше прошлое дотла. И этого деда-палача, этого надсмотрщика — в первую очередь.

Я стал копить. Не на учёбу, как наивно мечтала Лиана. На побег. На спасение. Каждую монету, каждый грош от подработок в порту, где я таскал ящики и слушал разговоры контрабандистов. Я выискивал слухи в грязных кабаках за портом, искал тенистых, неразговорчивых людей с пустыми глазами, которые «решают проблемы». И нашёл. Цена была чудовищной — моя свобода, отданная в долг на неопределённый срок. Контракт с дьяволом, где расплатой был я сам. Но это был единственный шанс вырвать её из пасти системы. Спасти хоть одну из нас двоих.

А потом пришёл день, который дед назвал «передачей для собеседования». Он вызвал Лиану в кабинет, сказал собирать вещи — «поедешь на собеседование в хорошее место, возможно, тебя возьмут в ученицы». В его глазах, когда он смотрел на неё, я увидел не притворную суровость, а чистое, неприкрытое торжество и жадность. Он наконец-то тяпнул свою наживу. Скоро получит плату за свои «труды».

Мы бежали той же ночью. У нас не было артефактов, еды, только мой потрёпанный кожаный мешок с монетами, и кое-какими вещами оттягивающий плечо, и её высушенный первый цветок в кармане платья, как талисман. Мы пробирались, как тени, по задворкам, к заброшенному ритуальному колодцу на самой окраине владений — месту с остаточной, дикой, никому не подконтрольной магией, о котором шептались старые слуги. Наш последний, отчаянный шанс.

И когда погоня почти настигла нас у самых древних, замшелых камней колодца, когда арканы стражей сверкнули в лунном свете, как серебряные змеи, я схватил Лиану за обе руки. Её ладони были холодными и маленькими. И вложил в это прикосновение ВСЁ. Весь накопленный годами страх, всю ярость, всю свою дикую, неконтролируемую силу, которую я прятал и боялся, не зная, как её выпустить.

— УЙДИ ОТСЮДА! ДАЛЕКО! — мой рёв вырвался нечеловеческим, сотканным из отчаяния, любви и слепой магии. Я не целился. Не ставил конечных пунктов. Я просто выплеснул всё наружу, в колодец, в воду, в саму ткань мира.

Мой дар ударил не в воду. Он ударил в саму реальность через воду. Колодец не плеснул и не засветился. Он схлопнулся внутрь себя, образовав на мгновение чёрную, беззвучную воронку в никуда. Воздух вокруг затрещал, запахло озоном и горелой плотью пространства. Лиану вырвало из моих рук с такой силой, что у меня хрустнули костяшки пальцев. Её тело метнулось в эту чёрную дыру, как щепка в водоворот, и исчезло.

На последней, растянутой до предела секунде, прежде чем её засосало, я поймал её взгляд. Не страх. Шок. Глубокое, животное непонимание. И что-то ещё… упрёк? Потом её не стало. Рядом не стало.

В ушах остался только звон. И свист чего-то тяжёлого, летящего в голову. Я рванулся в сторону, упал в колючие кусты, чувствуя, как ветки царапают лицо. Кто-то крикнул: «Держи его! Живым!»

Я не думал о деде. Не думал о позоре для рода, которого не осталось. Думал только об одном: если меня поймают сейчас, живым, — нас всё равно всех казнят. Меня, деда, всех дальних и ближних родственников, кто носит нашу кровь. Чтобы другим неповадно было нарушать Кодекс.

Лиана, возможно, спаслась отправившись в куда-то, главное чтобы не в никуда. Я должен был дать ей этот шанс, даже ценой собственной гибели. Но умереть здесь значило перечеркнуть всё.

Я бежал. К реке, к условленному месту, кусая губу до крови, чтобы не кричать от боли и ужаса. К людям, которые ждали свою плату в виде живого, сломанного мага.

Контрабандисты взяли меня не из жалости. Увидели в моих глазах дикое отчаяние и почуяли смутный, но сильный потенциал. Маг, даже юный, даже перепуганный до полусмерти — это актив. На будущее. Пригодится, предъявят счет. Их порталист, тщедушный старик с лихорадочным блеском в запавших глазах, провёл грязный, быстрый ритуал прямо в вонючем подвале притона. Воздух рвануло, как от взрыва. Я почувствовал, как что-то ломается внутри — может, последние защиты мира Рестанга, может, что-то в моём собственном нутре, какая-то связь с родной землёй.

Потом меня вырвало в ледяной холод и под незнакомые, слишком яркие звёзды чужого неба.

Ульбрант. Сначала — как спасение. Потом — как новая, более просторная тюрьма.

Настоящее.

Я очнулся на койке в бараке. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, будто хотело вырваться наружу. Во рту стоял знакомый вкус меди, страха и пыли. Сквозь тонкие, промерзающие стены доносился привычный, монотонный шум Бастиона: приглушённый гул магических генераторов где-то вдали, далёкие, едва различимые голоса на плацу, шелест ночного ветра, гуляющего в щелях между плитами. И под всем этим, как вечный бас, — тихий, непрекращающийся шёпот воды в трубах отопления и водоснабжения. Мой постоянный спутник. Мой тюремщик, сообщающий о каждом повороте крана в радиусе квартала. Мой единственный, верный инструмент, который и кормил, и держал на цепи.

Я повернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла пылью, потом и безысходностью. Лиана. Я не знал, куда её выбросило. Жива ли она. Вода, которую я чувствовал здесь, на Ульбранте, не знала ответа. Она была глуха к призывам о другом мире, о другом человеке, неведомой ей сестре. Она шептала только о здешних, сиюминутных делах: о подземных потоках, о давлении в магистральных трубах, о нарастающей влажности в штольне номер три, о крошечной течи в фундаменте северной стены. Осязаемые, полезные, но ничего не подсказывающие в ответ о наболевшем вопросе сведения.

Пять лет. Пять долгих лет я был в этой ловушке. Сначала — в золотой, относительно комфортной, когда Ульбрант был цел и процветал, и мне платили хорошие, честные деньги за поиск артезианских вод для новых поселений. Потом — в ловушке из чистого страха и голой необходимости, когда мир рухнул за одну ночь, и мой дар из коммерческого преимущества превратился в вопрос жизни и смерти для тех, кто остался за стенами. Теперь я был не наёмным специалистом, а прикреплённым активом. Собственностью Бастиона. Как генератор, как магомёт на охранной вышке.

Я поднялся, сел на койке, потер ладонью лицо. Кожа была шершавой, под глазами — помятость от усталости. За окном окончательно стемнело. На стене напротив света уличного фонаря отбрасывались резкие тени от решётки. Скоро ночная смена в шахте, но меня туда не пошлют — после предупреждения об обвале давали сутки отсыпной, по техники безопасности. Цикл. Предсказуемый, как часы.

Я потянулся к жестяной, помятой кружке на табуретке, сделал глубокий глоток тёплой, пресной, отстоявшейся воды. Она была безвкусной, мёртвой. Отфильтрованной, простерилизованной, усмирённой. Совсем не такой, какой она вырвалась из меня в ту ночь, сметая сестру в неизвестность. Я вырвал её из пасти одной системы, чтобы швырнуть в пасть другой — в хаотичную бездну между мирами. Иногда мне снилось, что она не исчезла, а разбилась, как капля о каменный пол реальности. И это был мой дар. Мой «спасительный» дар.

Я снова лёг, уставившись в потолок, где от несущей балки расходилась трещина — лучистая звезда, которую я наблюдал каждый вечер. Она не росла. Но и не исчезала. Завтра всё повторится. Ранний подъём. Шахта. Стены. Шёпот воды. Бесконечная, знакомая до тошноты ловушка.

Шум затих. Даже вечный шёпот в трубах на миг замер, будто затаив дыхание. В наступившей тишине звук прозвучал с абсолютной, леденящей ясностью.

Три отчётливых, не суетливых стука в дверь. Не костяшками пальцев по старому дереву. Металлический звук перстня по железу петли.

Я не знал, что уже через несколько часов, глубокой ночью, эта привычная, серая ловушка даст первую трещину. И в неё просунутся не пальцы судьбы, а пальцы в тонких, серых перчатках, с холодным, вежливым стуком в мою дверь. С предложением, от которого в условиях Бастиона нельзя было отказаться. Предложением, которое выглядело как контракт, а на деле было билетом в один конец в ад по имени Пальнора. И одновременно — единственной, призрачной дорогой к надежде, к шансу когда-нибудь вырваться из всех ловушек разом. Или умереть, пытаясь.

Стук в дверь вырвал меня из полудрёмы. Не три вежливых постукивания — два отрывистых, властных удара. Звук, не терпящий промедления. Древесина вскрикнула коротко и сухо.

Я вздрогнул всем телом, сел на койке. По спине пробежала знакомая волна адреналина — короткая, острая, как укол льда в основание черепа. Не страх. Бдительность. В Бастионе так стучали только стража или начальство. Простые люди будили друг друга голосом. Этот стук был приказом.

— Войдите.

Дверь, не скрипнув, отворилась. На пороге стояли двое. И сразу стало ясно — это не по поводу вчерашнего обвала. Воздух в комнату втянуло вместе с ними — холодный, чистый, пахнущий металлом и снегом снаружи, перебив затхлость моей каморки.

Первый — Йорген, начальник охраны Бастиона. Его я знал. Суровый, седой как лунь, со шрамом от клешни твари через всё лицо — от виска до угла челюсти. Шрам был не красным, а белым, блестящим, как фарфор, и тянул кожу в странную, неподвижную улыбку. Он не носил стандартную форму, а предпочитал поношенный, но безупречно начищенный кожаный доспех поверх зелёной, выцветшей от времени куртки. Его присутствие означало серьёзность, превышающую обычные шахтные разборки.

Но всё моё внимание притянул второй. Незнакомец. Женщина.

Лет пятидесяти, но выглядела на все шестьдесят — не от возраста, а от груза, от тяжести полномочий, которые висели на её плечах невидимым плащом. Высокая, прямая, как штык, в строгом тёмно-сером комбинезоне без единой нашивки, складки или пятна. Ткань была плотной, утилитарной, но сшитой безупречно.

Волосы, цвета стали с проседью, собраны в тугой, бескомпромиссный пучок на затылке. Лицо — узкое, с тонкими, плотно сжатыми губами и высокими, резкими скулами. Оно было лишено даже намёка на усталость или сочувствие. Оно напоминало не лицо, а отчётливо выполненный чертёж человека — всё на своих местах, всё функционально, всё для дела.

Но главное — глаза. Серые, холодные, как ледники Ульбранта в глубине зимы. Они осмотрели меня, мою каморку, жалкую койку и жестяную кружку на табуретке за одну секунду. Без осуждения, без интереса, без жалости. Как инженер осматривает механизм перед стресс-тестом, оценивая его пригодность к нагрузке.

— Кай, — кивнул Йорген. Его голос был хриплым, как всегда, но сегодня в нём не было привычной усталой грубости. Была официальная, отстранённая сдержанность. — Это советник Вейл. Из Центрального Совета по выживанию. Поговорить.

Я встал. Ноги сами выпрямились, спина автоматически расправилась. Кивнул в ответ. Правила вежливости в Бастионе были просты: с начальством — минимально, но достаточно, чтобы не сочли за дерзость. Сердце, только что успокоившееся после ночного кошмара, замерло в груди, а потом застучало глухо и тяжело.

Глава 3

Совет… они никогда не спускались в наш, шахтёрский сектор, в эти бараки, пропахшие потом и плесенью. Их мир — это укреплённое ядро Бастиона, портальная станция с её стерильным воздухом, архивы за стальными дверьми. Их визит, да ещё в таком составе, означал только одно: большую проблему. Или задачу, равносильную проблеме.

— Чем могу служить? — спросил я нейтрально, заставляя голос звучать ровно, беззвучно сглотнув комок в горле. Губы были сухими.

Вейл сделала шаг вперёд. Её движения были экономичными, лишёнными суеты, будто каждое мышечное сокращение было просчитано. Она несла с собой в комнату ауру тишины и давления, как перед грозой, когда воздух становится густым и трудно дышать.

— Твои отчёты по стабильности шахты и прогнозы обвалов впечатляют, Кай, — начала она. Голос был ровным, низким, без эмоциональной окраски. Чистый инструмент для передачи информации. — За последние два года — сорок семь предупреждений. Сорок три подтвердились с точностью выше девяноста процентов. В наших условиях это показатель, близкий к чуду. Это бесценно.

Я молчал, опустив взгляд куда-то в район её сапог. Кожа на них была чёрной, матовой, без царапин. Комплименты от Совета были опаснее любой критики. За ними всегда, неизбежно, следовало «но». И это «но» обычно стоило людям здоровья, рассудка или жизни.

— У Совета есть задача, — продолжила она, как бы подтверждая мою мысль. Слова падали чёткими, отмеренными порциями. — Очень опасная. Требуются люди с уникальными, нешаблонными навыками выживания и анализа обстановки. Такие как ты.

«Нешаблонными». Вежливый, канцелярский способ сказать «ненормальными», «не вписывающимися в строй». Маги и сенситивы, чьи дары слишком специфичны для фронтовой службы на стенах, но слишком ценны, чтобы просто выбрасывать за борт. Их использовали. Как расходный, но высокоточный инструмент.

— Какая задача? — спросил я, хотя ответ уже висел в воздухе.

«Опасная. Уникальные навыки». В голове щёлкнуло. Вариантов было не так много. Очень не много.

— Пальнора. Затонувший Пояс.

Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как свинец. Даже Йорген, казалось, затаил дыхание. Я почувствовал, как подошвы ступней холодеют, будто земля под Бастионом на миг превратилась в лёд и жар Пальноры.

Пальнора. Мир-катастрофа. Мир, где магия сходила с ума и убивала своих носителей, а земля пожирала всё живое. Туда отправляли либо добровольцев-смертников за безумные, баснословные деньги, либо приговорённых к высшей мере — в качестве каторги с призрачным шансом на помилование. Ни те, ни другие обычно не возвращались. Оттуда приходили только обрывочные, зашифрованные донесения да дикие слухи, которые шептались в самых тёмных углах портовых кабаков: о ядовитых туманах, съедающих лёгкие за три вдоха, о плотоядной растительности, которая копошится в темноте, о земле, которая дышит и шевелится под ногами, готовясь поглотить.

— Там есть объект, — голос Вейл, ровный и неумолимый, вернул меня в реальность барака, в жёсткий свет лампы. — Старая, докризисная исследовательская станция «Абисс-7». Данные, хранящиеся в её защищённых, возможно, нетронутых ядрах памяти, могут быть ключом к пониманию нашей… общей проблемы. К поиску способа бороться с мутацией на Ульбранте на фундаментальном уровне.

Она сделала небольшую, но значимую паузу, изучая мою реакцию. Я не подал виду, не дрогнул, но внутри всё сжалось в тугой, холодный, болезненный узел. Пальнора… это не просто очередная опасная вылазка за стену, на охоту или в разведку. Это другой мир. Портал. Выход за пределы этой планеты. И одновременно — шанс. Дикий, смертельный, но шанс.

— Почему я? — спросил, заставив слова выйти наружу. Голос прозвучал чуть хриплее, чем хотелось, будто пересохло в горле от того самого мысленного ядовитого тумана.

— Лучше тебя на Ульбранте нет, — просто, без пафоса, сказал Йорген, перехватывая инициативу. Его взгляд, из-под нависших седых бровей, говорил яснее слов: «Не умничай, парень. Ты и так всё прекрасно понял. Не заставляй нас это проговаривать». — Никто не чувствует воду так, как ты. И время есть, но в обрез. Окно для стабильного портала на Пальнору открывается через трое суток. Дольше ждать нельзя. Следующее — неизвестно когда.

— А если я откажусь?

Вейл не моргнула. Её серые, ледяные глаза впились в меня, будто пытаясь измерить глубину сопротивления.

— Тогда ты откажешься. Ты — вольный специалист, Кай. Работаешь по контракту с Бастионом, а не по призыву. Мы не можем тебя заставить. Угрожать, — она слегка, почти незаметно повернула голову в сторону Йоргена.

Тот, не меняясь в лице, извлёк из-за спины небольшой, но толстый кожаный мешочек, потёртый до блеска на углах, с тугой завязкой. Мешочек упал на единственный стол в комнате, рядом с моей койкой, с глухим, увесистым, многообещающим стуком. Звук был красноречивее любых угроз.

— Но мы можем предложить тебе контракт. Взгляни, -- предложила женщина.

Йорген пододвинул мешочек ко мне по грубой поверхности стола, как будто подсовывая взрывчатку с часовым механизмом. Я медленно, чтобы руки не дрожали, развязал туго затянутый шнурок. Кожа была прохладной и гладкой на ощупь. Внутри, тускло поблёскивая в жёлтом свете одинокой лампы, лежали кредитные слитки. Не бумажные обязательства, не цифры на счётном кристалле. Настоящие, физические. Слитки из сплава серебра и искария, с вычеканенным гербом Совета Ульбранта — стилизованная гора, пронзённая молнией.

Я взял один. Холодный, тяжелый. От него пахло холодным огнём чеканки и озоном магической аутентификации — запах абсолютной, безличной ценности. Быстрым, отработанным движением я прикинул вес и чистоту по тому, как он лежит, по отзвуку металла.

Сумма была… немыслимой. За один такой слиток на Ульбранте можно было купить не просто дом, а целый небольшой особняк в элитном, самом безопасном секторе, у самого ядра Бастиона.

За весь мешочек — целый, хорошо укреплённый, самостоятельный анклав на десять семей. Или оплатить услуги лучших следопытов, архивных копателей и информаторов Семимирья на десятилетия вперёд. Или… наконец-то начать настоящие, не ограниченные стенами и скудными средствами, поиски. Рассылать запросы. Нанять специалистов. Купить доступ к закрытым базам данных.

— Это аванс, — голос Вейл, ровный и чёткий, вернул меня из мира головокружительных цифр и возможностей. — Десять процентов от общей суммы контракта. Остальное — по возвращении, после успешного выполнения миссии и передачи данных. Наличными или переводом на любой указанный тобой счёт в любой банковской системе Семимирья.

Она сделала паузу, давая цифрам врезаться в сознание. Потом продолжила, и следующая её фраза была выверена, взвешена и брошена как удар скальпеля — точный и безжалостный:

— Кроме того, тебе будет немедленно, по факту согласия, предоставлен временный, но полный статус полноправного специалиста Совета по чрезвычайным ситуациям Семимирья. Со всеми правами и, что важнее, с правом приоритетного, неограниченного доступа к межмировым архивным сводкам. Ко всем несекретным и части секретных данных, которые у нас есть. Включая отчёты о магических аномалиях, спонтанных портальных разрывах и неклассифицированных объектах за последние пятьдесят лет.

Она произнесла это ровно, без изменения интонации, будто зачитывала пункт из технического мануала. Но её взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в меня, не отпуская. Будто она знала. Будто она видела насквозь и прекрасно понимала, что для меня, для Кая, который пять лет рылся в обрывках слухов и платил гроши за клочки информации, значат эти слова.

У меня перехватило дыхание. На секунду мне показалось, будто я уже чувствую шершавую бумагу тех отчётов под пальцами, вижу строчки, набранные машинным шрифтом… В глазах поплыло, свет лампы расплылся в жёлтое пятно. В ушах зазвенело.

Деньги. Невероятные, меняющие жизнь деньги. И доступ. Прямой, законный доступ к архивам. К тем самым пыльным, засекреченным архивам, где могут лежать отчёты о магических аномалиях двадцатилетней давности, о спонтанных портальных разрывах на границах миров, о необъяснимых перемещениях объектов и живых существ. О том, куда в день Катаклизма на Верайне, или в любой другой проклятый день, могло выбросить подростка с Рестанга.

Это был не просто шанс. Это был единственный шанс. Вырваться с Ульбранта не просто физически, на один прыжок, а получить инструменты. Ресурсы. Легальные основания копать. Начать искать по-настоящему, не как беглый раб, а как специалист на важном задании.

Я опустил слиток обратно в мешочек. Металл мягко, но звонко звякнул о собратьев. Этот звук был похож на погребальный колокольчик, отбивающий такт новой, смертельно опасной жизни.

Я поднял глаза на Вейл. Её лицо было каменным. Ждать.

— Кто командир? — спросил я, и мой голос прозвучал чуждо, отстранённо.

— Инструктор Горн. Коренной пальнорец. Он возглавит группу на месте. Знает мир, как свои пять пальцев. Твоя задача — геориски и вода. Всё, что связано с подземными полостями, устойчивостью грунта, поиском источников. Его задача — чтобы вы все вернулись оттуда живыми. Или хотя бы с данными.

— Когда отправка?

— Послезавтра на рассвете. Эбайком доставят до портальной станции «Утёс». Оттуда — прыжок на Пальнору, на точку «Крепость». Группа уже формируется.

Я медленно кивнул, один раз. Раздумывать было не о чем. Всё было решено. Не из героизма или желания спасти Ульбрант. Не из долга перед Бастионом, который был мне лишь удобной, надёжной клеткой. Из холодного, чёткого, безжалостного расчёта. Из того самого шахтёрского и беглого прагматизма, которому научили меня годы в темноте и годы за стенами. Цена — моя жизнь, с высокой вероятностью смерти. Плата — всё, о чём я мог мечтать для поисков. Шанс — один из миллиона. Но это был шанс.

— Я согласен.

Вейл едва заметно кивнула — движение подбородком вниз ровно на сантиметр. Йорген хмыкнул, коротко и глухо — видимо, ожидал именно такого исхода с самого начала, как только мешочек стукнул по столу.

— Мешочек твой, — сказала Вейл. — Аванс не изымается, даже если передумаешь до вылета. Но если передумаешь после брифинга — статус аннулируется. Остальное снаряжение — броня, оружие, полевое оборудование — получишь на станции «Утёс». Явись завтра в штаб Совета, блок «Дельта», ровно в восемь утра для подробного брифинга. Не опаздывай.

Она сделала микропаузу, и её следующий взгляд стал абсолютно ледяным.

— Опоздание будет расценено как отказ. Чисто. Без вариантов. Как обрушение породы — или ты уже на безопасном расстоянии, или тебя нет.

Они развернулись — сначала Вейл, потом Йорген — и вышли, не оглядываясь. Дверь закрылась за ними с тихим, но окончательным щелчком замка.

Я остался один. Внезапная, абсолютная тишина после их ухода была оглушающей, давила на барабанные перепонки. Я прислушался, пытаясь ухватиться за что-то знакомое. Сквозь тонкие стены доносился привычный, ночной шум Бастиона: отдалённый, монотонный гул генераторов, сдавленный, пьяный смех из соседнего барака, скрип колёс патрульной телеги по булыжнику. И под всем этим, как вечный, назойливый фон — тихий, непрекращающийся шёпот и журчание воды в трубах отопления и водоснабжения. Он звучал теперь по-другому. Не как голос тюрьмы, монотонно сообщающий о её размерах. Как дорога. Как мощное, неостановимое течение, уходящее куда-то далеко, в другие миры, в другие реальности. Оно звало за собой.

Я снова стал инструментом. Но на этот раз дорогим. И на этот раз я сам взял себя в руки, чтобы вскрыть нужную мне дверь.

Взял мешочек со слитками. Он был холодным и невероятно, почти символически тяжёлым. Я сунул его под тонкий, продавленный матрац, почувствовав, как тот прогибается под весом металла, образуя неестественную выпуклость. Потом снова лёг на спину, уставившись в потолок, в ту самую, давно знакомую трещину-звезду. Она казалась теперь не просто дефектом штукатурки, а картой. Картой неизвестного мира, куда мне предстояло лететь.

Лиана. Я не знаю, где ты. Жива ли. Но теперь у меня есть билет. Билет в самый страшный, самый ядовитый ад, который только есть в Семимирье. И плата за проход. Самая высокая, какую только могли предложить. Я иду. Пусть даже мне придётся пройти через весь этот кошмар Пальноры, через её кислотные туманы и шевелящуюся землю. Чтобы найти дорогу. Чтобы получить ключи. Чтобы наконец-то начать искать тебя не вслепую, а с картой в руках.

Я зажмурился, но образы не ушли. Воду я чувствовал даже сейчас, сквозь камень, бетон и расстояние. Она текла где-то глубоко под Бастионом, в тёмных, неисследованных подземных морях, уходя в непознанные пласты. И я теперь знал — скоро я последую за ней. Не вниз, в глубины Ульбранта. А вовне. В бездну другого мира.

И где-то на самом краю сознания, слабее, чем шёпот труб, но упорно, против всех законов физики и магии, зазвучало далёкое, забытое эхо. Не воды. Того самого дикого, спонтанного разрыва между мирами у колодца на Рестанге. Оно было едва уловимым, как царапина на стекле реальности, как фантомная боль в ампутированной конечности. Но оно было. И теперь, когда я принял решение, словно снова схватил Лиану за руку у края колодца, это эхо стало чуть громче. Чуть навязчивее. Будто давно потерянная связь дрогнула, почувствовав, как я делаю шаг в бездну. Но на этот раз — намеренно.

Штаб пах старым деревом, металлом и пылью. Запах бюрократии, оказалось, был универсальным — он витал в воздухе даже в конце света, в сердце крепости, борющейся за выживание. Я вдыхал этот запах, стоя на пороге, и чувствовал, как он цепляется за одежду, въедается в лёгкие. Он был таким же густым и невыветриваемым, как запах сырой породы в шахте, только безвкусным и мёртвым. Воздух был густ не только от пыли — его наполнял гул организованного отчаяния.

На соседнем столе нагромоздились горы донесений в пёстрых папках, некоторые с тревожными красными пометками. В углу мерцал потухший экран какого-то прибора с паутиной трещин на стекле. Из-за притворённой двери в соседнее помещение доносился приглушённый, напряжённый разговор по рации, прерываемый треском помех: «…повторяю, патруль «Вепрь» на связь не вышел, разрешите выдвинуть…» Голос сорвался, был заглушён шипением. Хаос, приведённый к виду строгой, усталой необходимости.

Советник Вейл сидела за массивным дубовым столом, разложив перед собой карты. Свет от керосиновой лампы, стоящей на углу, дрожал, отбрасывая колышущиеся тени на бумагу и на её неподвижные, сухие руки. На одной карте — знакомые контуры Ульбранта с жёсткой чёткостью, как на хирургическом столе: пятна уцелевших анклавов. Вид с высоты, лишённый жизни, только геометрия выживания. На другой — бесформенное, тревожное пятно с готическим шрифтом: «ПАЛЬНОРА. ЗАТОНУВШИЙ ПОЯС». Карта была испещрена контурными линиями, значками, похожими на предупреждающие символы об радиации или биологической угрозе, и пометками от руки, которые уже успели выцвести, будто кровь на старом бинте.

Я позволил глазам скользнуть по этим пометкам. Они говорили больше, чем любые брифинги. «Здесь пропал отряд «Вепрь»» — и дата, всего три недели назад. «Кислотный туман, не проходим» — и жирная, яростная черта, перечёркивающая целый каньон. Рядом с другим значком, изображавшим пещеру, сломанный кончик карандаша вмёрз в бумагу, а чуть ниже растекалось бурое пятно, по консистенции и цвету напоминающее высохшую кровь или нечто худшее. Карта дышала историей, и каждая история здесь заканчивалась тире и молчанием.

Йоргена не было. Видимо, его часть работы — найти и склонить меня — была выполнена. Остальное лежало на столе и в холодных глазах женщины.

— Садись, Кай, — Вейл не подняла глаз от карт. Её пальцы, длинные и сухие, без единого кольца или украшения, водили по воображаемой линии, ведущей от условного знака портала вглубь «Пояса». Движение было точным, как у хирурга, намечающего разрез.

Я сел на стул напротив. Дерево скрипнуло подо мной, протестуя против веса и внезапного движения. Ожидание повисло в воздухе, густое, как туман над болотом, пронизанное тиканьем старых настенных часов где-то в углу.

— Твоя задача, — начала она наконец, ткнув указательным пальцем прямо в центр пятна Пальноры. Ноготь был коротко и ровно подстрижен, без цвета, — вести группу по этому сектору к координатам объекта «Абисс-7», — палец переместился к крошечному, почти невидимому значку, похожему на башню или буровую вышку. — Тебя не интересуют твари, плотоядные споры или погодные аномалии. Твоя цель — вода. Подземные потоки, уровень грунтовых вод, химический состав выбросов, стабильность породы под ногами. Ты предупреждаешь об опасности. Выбираешь путь. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я, и голос прозвучал глухо в этой тихой комнате.

Это была моя работа последние пять лет. Только масштаб другой. И цена ошибки — не потеря жилы или нескольких рабочих, а потеря всей группы, включая меня самого. На Пальноре, судя по слухам, не ошибались дважды. Там не было запасного выхода, убежища за стеной. Там была только земля под ногами и ядовитое небо над головой.

Глава 4

— Группа из десяти человек. Трое наших — лучшие скауты и стрелки из пограничных патрулей. Знают, как работать в паре с магом, как прикрывать и не мешать. Остальные — с Пальноры, во главе с Горном. Они знают местную фауну, всё про выживание и то, как не сойти с ума в их… экосистеме, — она произнесла последнее слово с лёгкой, ледяной усмешкой, не меняя выражения лица. — Ты — специалист по георискам. На тебя будут смотреть как на необходимую обузу, на лишний рот, который нужно кормить и охранять, — она наконец подняла на меня взгляд. Серые глаза были острыми, как скальпель, готовым вскрыть любую ложь, любой намёк на неуверенность. — Докажи, что ты больше, чем живой прибор. Докажи, что ты можешь думать, а не только слышать.

Она положила передо мной тонкую стопку бумаг в папке из синего, выцветшего картона. Документы. Формально — контракт на оказание услуг особой категории сложности и риска. Я пробежался глазами по пунктам, не особо вчитываясь. Сухой, удушливый юридический язык, пункты об обязательном страховании (смехотворная сумма, которая едва покроет стоимость похорон и уведомления родственников, которых у меня нет), об ответственности за утерю имущества Совета, о полной конфиденциальности на срок в пятьдесят лет…

И там, в середине, чёрным по белому, жирным шрифтом: «…при успешном завершении миссии и предоставлении всех данных Исполнителю присваивается статус полноправного сотрудника Службы чрезвычайных ситуаций Семимирья с постоянным уровнем доступа «Гамма-7» и соответствующими правами, включая, но не ограничиваясь…»

Дальше шёл список. Право на приоритетное жильё в любом анклаве Семимирья. Право на медицинское обслуживание высшего уровня. Право на доступ к закрытым архивам межмировых портальных регистраций, отчётам об аномальных явлениях, базам данных по неопознанным объектам и лицам. Уровень доступа «Гамма-7». Архивы. Межмировые базы. Ключ, который я пытался подобрать годами, лежал тут, среди скучных параграфов, пахнущих пылью и чернилами. Ключ от всех дверей, за которыми могла быть информация о Лиане.

— Подпиши, — сказала Вейл, протягивая массивную, холодную перьевую ручку с серебряным пером. Чернильница стояла рядом, чёрная и глубокая, как колодец в забытой деревне.

Я взял ручку. Деревянная рукоять была гладкой от тысяч таких же прикосновений, холодной и чужой. Холод металла на секунду слился в памяти с холодом ободок колодца на Рестанге, за который я цеплялся, создавая разрыв. В носу снова запахло озоном и страхом. Я подписал, не читая дальше, даже не глядя на итоговую сумму вознаграждения. Под этим именем. Снова убегая. Чернила легли на бумагу густо, впитались в волокна, оставив жирный, несмываемый, окончательный след. К. Хеллион.

Договор с дьяволом был скреплён. И в тот же миг в висках ударило — не звук, а его полная противоположность, беззвучный разрыв самой ткани мира. Сухой, рвущий пространство хлопок портала, что унёс нас с Лианой прочь от Рестанга. Запах озона и испуга. Подпись стала таким же прыжком в пустоту.

Мой жизненный путь теперь вёл через этот контракт прямо в адский пояс.

— Снаряжение получай на складе №3. Стандартный полевой набор плюс твоё спецоборудование. Всё, что сочтёшь нужным для работы. Сумма неограниченна, но вес — нет. Эбайки поднимут только необходимое. Вылет завтра на рассвете. Точку сбора сообщат за два часа, — она встала, её тень резко легла на карту Пальноры, накрыв злосчастный значок «Абисс-7». Жест давал понять, что разговор окончен.

— Вейл, — остановил её я, заставив себя произнести имя. Она обернулась, брови чуть приподняты в вопросе, но во взгляде не было удивления, будто она ждала этого. — Почему именно я? Вы сказали — лучший. Но на Ульбранте должны быть другие гидросенсоры. Хотя бы в других анклавах. Более опытные. Семьи которых Совет может… мотивировать.

Она пару секунд смотрела на меня, словно взвешивая на невидимых весах, сколько правды мне выдать, чтобы я не передумал, но и не возомнил о себе лишнего. Потом её губы, тонкие и бескровные, сложились в едва уловимую, абсолютно безрадостную складку, которая должна была изображать что-то вроде понимания.

— Другие есть. Не хуже. Иногда лучше. Но они… привязаны, — она произнесла слово с лёгким оттенком брезгливости. — Семьи, дети, долги, собственность, обязательства перед своими общинами. Их можно заставить. Но связанный человек думает о связях. Он оглядывается. Он берёт лишние риски, чтобы вернуться, или, наоборот, недорискует, боясь не вернуться.

Она сделала паузу, давая мне осознать. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моей поношенной куртке, задержался на пустых, ничем не примечательных руках.

— Ты, Кай, ни к чему не привязан. У тебя здесь нет семьи. Нет дома, кроме барака. Нет долгов, кроме этого контракта. У тебя даже воспоминания, судя по всему, слишком остры, чтобы быть уютными. Ты не хранишь прошлое. Ты просто… есть. И ты очень, очень хочешь улететь с Ульбранта. Это делает тебя предсказуемым. Рассчитываемым. Идеальной пустотой, которую можно наполнить одной-единственной целью. В данной ситуации — идеальным инструментом.

Она вышла, не дожидаясь ответа, оставив дверь приоткрытой. Я остался наедине с картами, на которых было нарисовано моё возможное будущее. Или могила.

Её слова висели в тяжёлом, пыльном воздухе: «Ни к чему не привязан». Это была правда, высказанная вслух, и от этого она стала ещё острее. Бастион был не домом, а укрытием, каменным коконом. Люди вокруг — не семьёй, а соседями по осаде, чужими тенями в коридорах.

Всё, что держало меня здесь — стены да непрерывный, навязчивый шёпот воды в трубах. И теперь я менял одни стены на другие, а один шёпот — на иной, ядовитый и незнакомый. Шаг вперёд был шагом в пустоту. Но в пустоте, как я теперь понимал, и была моя сила.

Склад №3 оказался полуразрушенным ангаром на самом краю лётного поля, подпертым с одной стороны грудами мешков с песком, будто его пытались удержать от окончательного развала. Крыша проседала, сквозь щиты проглядывали клочки грязного пасмурного неба. Внутри царил организованный хаос, пахший оружием, кожей, машинным маслом, пылью и сухим, пресным запахом концентратов.

Стеллажи, гнущиеся под тяжестью ящиков, стопки термоодеял, свёрнутых в тугие рулоны, бочки с непонятной маркировкой. И одинокий кладовщик — сутулый мужчина лет пятидесяти с одним глазом (второй прикрыт чёрной кожаной повязкой), в промасленном, выцветшем до неопределённого серого цвета комбинезоне. Он что-то ковырял отвёрткой в разобранном механизме на столе, не глядя на вход.

— Кай? — хрипло спросил он, услышав шаги, и лишь боком взглянул на планшет на потрёпанном клипборде, приколотый к стене. — Гидромант? Бери по списку, что положено. Что-то особенное, нестандартное — спрашивай. Но без фанатизма, парень. Мы тут не в магазине для искателей приключений.

«Особенное». У меня был свой, выстраданный набор инструментов. Не магических — практических, продление рук для моего дара. Я собирал его годами, по крупицам, меняя, дополняя, оттачивая до совершенства.

— Мне нужен прочный рюкзак с наружным каркасом. Не магический стабилизатор, сломается в зоне подавления, обычный, кожаный или плотный брезент. Водонепроницаемые мешки, с закаткой, не на застёжках. Пятьсот метров тонкой, но крепкой верёвки, капроновой, на разрыв не меньше двухсот кило. Два стальных карабина с муфтой. Молоток геолога, не тяжёлый, с длинной рукоятью. Набор щупов разной длины — вот таких, — я набросал на клочке обёрточной бумаги знакомые мне размеры, от полуметра для поверхностного зондирования до двух — для глубоких трещин. — И компас. Не магнитный, он там с ума сойдёт. Гироскопический, если есть.

Кладовщик покосился на список, потом на меня, прищурив единственный глаз, в котором мелькнула искорка чего-то вроде профессионального интереса.

— Щупы найду, благо народ тут разный бывает, любители поковыряться в земле. Компас гироскопический — одна штука в запасе, для особых поручений, с инерциальной подвеской. Тебе пойдёт, если не разобьёшь, — он хрипло хохотнул, глядя куда-то поверх моего плеча, в темноту ангара. — Эх, и везёт же вам, магам. Сходил на прогулку в ад, вернулся — и тебе уже и статус, и пайка убойная, и девки из «Увеселений» смотрят иначе. А мы тут, простые, с этими тварями у своих же стен воюем. В прошлом месяце парнишку одного принесли… Молодого совсем… укус симбиота пропустили, думали, царапина. Так он, бедолага, своих же на КПП чуть не порешил. Открыть пытался. Пришлось… утилизировать.

Он махнул рукой, и в жесте была усталая, привычная горечь.

— Бери давай, не задерживай. Возвращайся — расскажешь, как там наше старое добро показало себя. Я б послушал. А то тут одно и то же: стены, твари, паёк. Остальное — вот в тех стеллажах, в дальнем углу. Комплектуйся сам, на глаз. Вес — не больше сорока килограмм на человека, включая личное оружие, паёк и воду. Эбайк не тяжеловоз, чтоб всю кладовку к порталу тащить. Сорок — и ни грамма больше. Удачи, парень. Возвращайся — расскажешь, как там наше старое добро показало себя.

Я кивнул и направился в указанный угол, пробираясь между штабелями ящиков. Оружие… я взял компактный, складной арбалет с полимерной ложей и двадцатью болтами с разными наконечниками в отдельном тубусе (бронебойные с твёрдосплавным сердечником, расщепляющиеся с зазубринами, два сигнальных). Тихо, точно, не зависит от погоды, влажности и магических помех, которые на Пальноре, по слухам, могли отключить любой заряд. И длинный, тяжёлый нож в ножнах на бедро — больше как инструмент для рубки веток, копания и разделки, чем оружие ближнего боя.

Для ближнего боя у меня были кулаки. И камень под ногами. Если доживу.

Паёк взял на три недели, с запасом в полторы. Сухие концентраты в вакуумной упаковке, энергетические батончики с орехами и сухофруктами, брикетированный чай.

Одежду — термостойкий комплект из плотной, пропитанной специальным составом ткани, цвета грязи и пепла, два сменных белья из мягкой, впитывающей влагу материи.

Аптечку стандартную, но добавил побольше антисептика в спреях, стерильных бинтов, стимуляторов сердечной деятельности и мощного, неопиоидного обезболивающего в шприц-тюбиках.

Потом нашёл свой инструментарий, сложенный в отдельный, запылённый ящик.

Щупы. Шесть стержней из чёрного, плотного сланца разной длины, отполированных временем и моими же руками до состояния зеркала, холодные на ощупь даже в тепле. Их я привёз с собой ещё с Рестанга, спрятав в подкладке плаща при побеге, обмотав тряпьём. Они были моим первым, самым простым и верным инструментом, проводником между моим даром и миром, мостами, по которым шёпот воды доходил до сознания. Теперь они выглядели древними, почти ритуальными реликвиями на фоне суровой, утилитарной маготехники Ульбранта, странными и немного жуткими.

Гироскопический компас оказался тяжёлой, кряжистой штуковиной в прочном алюминиевом корпусе с толстым, небьющимся стеклом. Он показывал не на северный магнитный полюс, а на отклонение от исходной, зафиксированной точки. В лабиринтах под землёй, в пещерах и каньонах, где магнетизм мог сбиться, исказиться или его не было вовсе, эта стрелка, живущая по законам инерции, спасёт жизнь. Если, конечно, не разобьётся при падении.

Я упаковал всё в новый, пахнущий кожей, смолой и новизной рюкзак с алюминиевым каркасом, с множеством лямок и креплений. Он сидел на плечах непривычно, но прочно, распределяя вес по спине и бёдрам. Сорок килограмм… я уложился в тридцать пять, тщательно взвешивая каждый предмет на ручных весах.

Остальное место занял НЗ — ещё один, сверхкомпактный паёк на неделю, плоский баллон с чистой водой, запасные шерстяные носки, пара перчаток, кремень, огниво, моток рыболовной лески с крючками. Мелочи, о которых узнаёшь только после первой серьёзной вылазки за стену, когда понимаешь, что сухая пара носков или возможность развести огонь без магии ценнее любого золотого слитка.

Кладовщик взвесил рюкзак на ржавых, но точных безменах, повешенных на балке, кивнул одобрительно.

— Тридцать семь. Молодец, не стал тащить всякую хрень. Готово. Завтра в пять утра, ясное дело, здесь, у ангара. Водители будут. Опоздаешь хоть на минуту — эбайки улетят без тебя. Им окно грузового портала ждать не положено, оно открывается по расписанию звёзд, а не по нашему хотению.

Вот и всё…

Я вышел закинув рюкзак на одно плечо. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, искажённые, багровые тени от ангаров, вышек с прожекторами и ржавых остовов неисправной маготехники. Воздух стал холоднее, резче.

Где-то вдалеке, за стеной, на самой границе слышимости, проскрежетала тварь. Одинокий, тоскливый, протяжный звук, не похожий ни на волчий вой, ни на рык медведя, ни на что известное.

Здесь, внутри, в этот предвечерний час было тихо. Слишком тихо. Тишина напряжённого ожидания, когда сгущаются сумерки и твари за стеной, в лесах и полях, просыпаются, становятся активнее, голоднее. Хотя по мне это людям всё так воспринимают. Просто ночью страшнее. Видимость хуже, звуки громче…

На этот раз пошёл не в барак, не к столовой. Я поднялся по узкой, крутой лестнице на северную стену Бастиона, на смотровую площадку у одной из сторожевых башен, где обычно дежурили двое стрелков. Они кивнули мне, узнав, но не заговорили. Оттуда открывался вид на кусок «дикой» земли — поле, поросшее жёсткой бурой, пожухлой травой, а дальше, у горизонта, — тёмная стена леса. Зелёного, густого, живого. И смертельно опасного.

Воздух здесь, наверху, был чистым, холодным, колючим, пахнущим снегом с далёких гор. Таким, каким я впервые вдохнул его шесть лет назад, вывалившись из контрабандистского портала в придорожную канаву у стен ещё строящегося, тогда ещё просто «Укрепрайона №7».

Воспоминание нахлынуло, резкое и ясное, будто это было вчера.

Тогда Ульбрант был другим. Спокойным, почти идиллическим, миром, где можно было дышать полной грудью, не оглядываясь на тени. Я выбрался из канавы, отряхнул потрёпанную дорожную одежду, ощупал себя — цел. В кармане — жалкие гроши, которые удалось урвать перед побегом, несколько мелких монет Рестанга. Сокровище, все сбережения и вещи я сунул в руки сестре перед тем как отправил её в неизвестность. Зато со мной были щупы, твёрдые и надёжные, они лежали за пазухой.

Первые дни я провёл в ближайшем городке, в дешёвой ночлежке, искал любую работу. Моя магия была слишком специфична для случайных подработок — разгрузки барж или ремонта крыш. Но я знал, что гидроманты, даже примитивные, всегда нужны в геологоразведке, в поиске источников для новых поселений, которые тогда росли как грибы. Пошёл в контору, занимавшуюся как раз этим.

Меня взяли без лишних вопросов, почти без разговоров. Никто не спросил документы, происхождение. Посмотрели на мои руки (уже тогда в мозолях и царапинах), на странные щупы, дали простой, примитивный тест — найти воду на пустом, каменистом, на первый взгляд абсолютно сухом участке за городом.

Я тогда вышел на поле, воткнул щуп, прислушался. И нашёл. И не просто нашёл — сказал, на какой глубине, какой примерный объём в час и даже примерную минерализацию — горьковатую, с железом. Меня взяли в полевую партию, выдали аванс и кинули в дальний рейд на север.

Жизнь, странно сказать, наладилась. Платили хорошо, честно. Я снял маленькую, но чистую комнату в доме у пожилой пары, потерявшей сына на рудниках. Они смотрели на меня с тихой грустью и кормили обедами. Купил нормальную, прочную одежду, инструменты получше — настоящий геологический молоток, рулетку, блокнот. Начал потихоньку узнавать мир, его обычаи, его непривычную простоту.

Ульбрант был… приятным. Доброжелательным. Здесь не делили на виртонгов, людей-магов и скот. Здесь делили на тех, кто работает, и тех, кто платит. На тех, кто может что-то сделать, и на тех, кто пользуется результатами. Я был из первых, и это давало чувство странной, непривычной, почти головокружительной свободы. Я мог идти куда хочу (в разумных пределах), говорить что думаю (если это не касалось начальства), тратить деньги на что угодно. После Рестанга это было как глоток чистого воздуха после угарного подвала.

Глава 5

Идиллия длилась месяцами. Я помню один день, незадолго до конца. Возвращался с полевых работ раньше, солнце ещё было высоко. На базарной площади купил у старушки связку только что сорванных, тёплых от солнца ягод. Они лопались во рту, сладкие и терпкие, сок тек по пальцам. Дети бегали вокруг фонтана, смеясь. Кто-то играл на струнном инструменте под раскидистым деревом. Воздух пах пылью, зеленью и обещанием простого, понятного завтра.

Я стоял, жевал ягоды и чувствовал, как что-то в груди, долго сжатое в комок, начинает потихоньку расправляться. Может, здесь можно пустить корни. Может, здесь можно начать искать Лиану не как беглец, а как свободный человек с деньгами и связями.

Помню подслушал разговор в таверне — двое учёных в дорогих плащах говорили о странных сигналах с какого-то исследовательского комплекса на севере, о сбоях в портальной сети. Это было похоже на аномалию. На то, за что могли платить хорошие деньги специалисту по воде и земле. Я уже строил планы, как нанять через знакомых следопыта, может, даже купить доступ к архивным справкам через чёрный рынок информации… А через неделю этой почти совершенной жизни… всё закончилось. Начался Катаклизм. И моя новая жизнь рухнула вместе с городами, фонтанами и надеждами в непроглядную темную задницу. Иных слов для описнаия этого нет.

А ещё были мысли о деде. О том, что я натворил, сбежав. Я не видел его казни, не слышал криков. Но через пару месяцев после прибытия, в одной из грязных, шумных таверн услышал разговор двух таких же как и я беглецов с Рестанга. Они сидели в углу, пили крепкий, пахнущий травами ликёр и говорили, растягивая гласные, думая, что их никто не поймёт среди гвалта.

— …род Хеллионов, слышал? Полностью вычистили. От мала до велика.

— За что такая немилость? Старик что, в политику полез?

— Какая там политика. Старик, глава рода, что-то там устроил с контрактами. Попытку сорвать сделку с Домом Вернот… Вскрылось. Скандал на весь Совет. Его, всех родственников, даже дальних, седьмую воду на киселе — на плаху, без суда, по упрощёнке. Имущество конфисковали в казну. Чтобы другим неповадно было нарушать субординацию и обманывать власть.

Я сидел в тени, за следующим столом. Слова ударили, как обухом. В ушах зазвенело, а во рту вдруг стало сухо и горько, будто я наглотался песка. Я сжимал кружку с плохим, кислым пивом так, что пальцы побелели и костяшки выступили наружу, но не чувствовал ни дерева, ни холода. Хеллион. Это девичья фамилия моей матери. И деда.

Он забрал нас на якобы воспитание. Маме, проявившей магический дар и не успевшей поступить в академию до совершеннолетия, по закону вменили обязанность предоставить своё тело для зачатия виртонгу. Ритуал -- половой акт. Чужак. Не отец, всего лишь имя в приказе. После родов — мать должны были выдать замуж, а ребёнка, одного мальчика, отдать Дому для которого производили зачатие.

Но получились мы.

Двойня. Мальчик и девочка. Брак. Нарушение кода. Неслыханно! Мать, как источник сбоя, стерилизовали сразу. А нас… нас, бракованный генетический материал, в «милость» отдали её дяде. Моему деду. Наблюдать. И если что не так — истребить.

Мы росли под надзором. Не дети. Живой залог благ, или смертный приговор в его собственном доме.

А потом мы сбежали. Покинули Рестанг. Это — табу. Наказание — казнь. Тебя не будут искать. Ты отрезанный ломоть за пределами мира. Казнят весь род. Под корень. Чтоб и памяти не осталось. В назидание.

Его казнили не за аферы. Его казнили за нас. За то, что мы, его подопечные, посмели нарушить закон. Благо другой родни уже не было.

Значит, и имя сестры теперь в списках мёртвых. Лиана умерла для всех, ещё до того, как я её потерял. Остался искать её только я. Такой же призрак.

Я не чувствовал ни радости, ни печали, ни торжества справедливости. Только холодную, тяжёлую, как свинец, пустоту в груди, как ту, что сейчас висела надо мной на стене Бастиона, глядя на угасающий день.

Я не спас Лиану. Я, возможно, отправил её в неизвестность, на верную гибель. Я уничтожил всё, что осталось от нашей семьи, пусть и гнилой, пусть и лживой. Я был один. Абсолютно, безоговорочно, навсегда один.

И теперь, стоя на этой стене и глядя на багровеющий горизонт, я понимал — это одиночество, эта пустота и были моим единственным активом, моей силой. Ни семьи, которую нужно защищать. Ни долгов, которые нужно отдавать. Ни собственности, которую нужно хранить. Только я, мой дар, вина, которая гнала меня вперёд, как бич, и странный, давний шёпот эха того разрыва у колодца, который с некоторых пор стал чуть слышнее, навязчивее, будто настраивался на моё решение. Будто проклятое место звало меня обратно, или вперёд — к другому такому же месту.

Внизу, у ангара, зажглись огни — тусклые, красные точки ходовых огней. Не эбайков, а обычных грузовиков. Сами эбайки — их было три — стояли в стороне, накрытые брезентом. С виду они напоминали нечто типа мотоцикла с картинок о далеком мире Терры — лёгкий каркас из тёмного металла, два огромных, загнутых назад стабилизатора, колёса, сложная система магических рун, вытравленных прямо на раме.

Говорили, это были экспериментальные модели, найденные в заброшенных военных ангарах ещё до Катаклизма. Они летали, а не ехали, за счёт магии левитации и миниатюрных импульсных двигателей на магической тяге. Не самое надёжное средство, но для быстрых перебросок через опасную местность — незаменимое. Механики снимали брезент, проверяли рунные цепи, заливали в баки густое, пахнущее мёдом и металлом магическое топливо.

Завтра я сяду на один из них. И эта стена, этот Бастион, весь Ульбрант с его зеленью, опасностями и скудной безопасностью вскоре останутся позади. Навсегда. Либо я вернусь сюда другим человеком, с ключами в руках, либо не вернусь вовсе. Здесь меня действительно ничто не держит.

Я спустился со стены, чувствуя, как каменные ступени холодят подошвы. Вместо того чтобы идти в барак, я свернул в сторону жилого сектора, к центру. К «Дому Увеселений». Меня туда звали не раз, особенно после удачных вылазок, когда в кармане звенели монеты. Шахтёры, стрелки, торговцы — все туда ходили. Я всегда отказывался. Казалось, что тратить время и деньги на тусклый свет, громкую музыку и дешёвый алкоголь — глупость.

А ещё там были женщины. К ним у меня после Рестанга и нашей жизни в уединении выработалось стойкое, почти физическое отторжение. Но сегодня… сегодня было другое. Перед прыжком в бездну хотелось в первый и последний раз ткнуть пальцем в это гнилое, живое, вонючее человеческое гнездо. Убедиться, что я не жалею о том, что покидаю и его тоже.

«Дом» оказался большим, одноэтажным, сколоченным из грубых досок зданием, из щелей которого лился громкий, дребезжащий звук музыки — что-то с мощным ритмом и визгливыми струнами. Воздух вокруг пах перегаром, потом и дешёвыми духами. Я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Шум ударил по ушам. Полумрак, прокуренный до сизого марева. Барная стойка, за которой суетился толстый, лысый мужик. Несколько столов, за ними люди — кто-то пил, кто-то играл в кости, кто-то громко спорил. В углу, на крошечной, подсвеченной тусклым светом сцене, девушка в блёстках и перьях монотонно крутилась вокруг шеста, её лицо было пустым, как маска, с приклеенной, застывшей улыбкой. Всё это было убого, грязно и безнадёжно.

Мой дар, вечное проклятие чуткого слуха, выхватывал из какофонии отдельные звуки: хлюпающий звук пьяного поцелуя за бархатной занавеской, всхлип, быстро подавленный, откуда-то из-за кулис, надсадный, разрывающий лёгкие кашель старого курильщика в углу. Не просто шум. Симфония отчаяния, которую я буквально слышал.

Я подошёл к бару, заказал крепкий самогон, без закуски. Бармен, не глядя, налил из грязной бутылки в запотевшую кружку. Я присел на свободный табурет у стены, отхлебнул. Жидкость обожгла горло, ударила в голову. Я сидел и смотрел. Смотрел, как люди смеются слишком громко, как они хватают друг друга за плечи, как пытаются ухватить кусок иллюзорного счастья в этой помойной яме. Ничего общего с изысканными развлечениями картэнской аристократии или даже с грубыми, но осмысленными ритуалами Рестанга. Это была просто… животная попытка забыться.

Ко мне подсела девушка. Рыжая, как Лиана. Я сразу внутренне сжался.

— Скучно один, красавчик? — прошептала она, пытаясь обнять за плечо.

— Отвали, — сказал я тихо, но так, что она отпрянула, будто её толкнули.

Она скривилась и ушла, бросив через плечо: «Сам дурак».

Я допил самогон, поставил кружку. В голове гудело, но не от опьянения, а от диссонанса. Я ожидал… не знаю чего. Какого-то озарения. Прощания с человеческим. А увидел просто ещё одну клетку, ещё более тесную. Люди там за стенами умирали от тварей. А здесь, внутри, они умирали от скуки и отчаяния, даже не замечая этого.

Я встал и пошёл к выходу. У самой двери кто-то сильно раскашлялся — пьяный детина в рваной куртке. Он пошатнулся и упал прямо передо мной, выронив из каркаса небольшой, тёмный камень. Камень покатился, остановился у моей ноги. Я наклонился, поднял его автоматически. Он был гладким, тёплым, с едва заметным внутренним свечением — дешёвый амулет удачи, массового производства. Детина лежал и храпел, не обращая ни на кого внимания.

Повертел камень в пальцах, потом просто положил его обратно в карман бесчувственного владельца. Удача. Смешное понятие. А чужого мне не надо.

Вышел на улицу. Ночной воздух после духоты «Дома» показался чистейшим, почти целебным. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие очищаются от чада, табака и фальши. Никакого прощания не получилось. Получилось лишь подтверждение — я был чужим здесь. Всегда был. И это было нормально.

Я пошёл к себе, в барак. Внутри было пусто и тихо — соседи ещё на вечерней смене или в столовой, но кто-то тут был, глухо говорили за стеной. Я зашёл в свою каморку, сел на койку, скинул рюкзак. Достал из-под тонкого, продавленного матраца тот самый кожаный мешочек. Развязал шнурок, высыпал один слиток на ладонь.

Он был холодным, неожиданно тяжёлым, почти враждебным в своей материальности, в своей однозначной ценности. На нём был вычеканен герб Совета Ульбранта — гора и молния. Символ мира, который выстоял, который сломался, но не пал. Мира, который стал для меня удобной, надёжной клеткой на шесть долгих лет. Я взвесил слиток на ладони. Это была не плата. Это был якорь, который я брал с собой в бурю. Не чтобы удержаться, а чтобы знать — если выбросит на берег, было чем начать всё с нуля. В очередной раз.

Я уберу эти слитки в самый глубинный, потайной, прошитый металлической нитью карман рюкзака. Вес превысить не должен. Пусть будет. На чёрный день. На поиски. Эти деньги были не наградой, не платой за риск. Они были авансом за мою жизнь, выданным вперед. И я собирался этот аванс отработать. Не для Совета, не для Ульбранта. Для себя. Чтобы купить себе не свободу от стен — возможность. Возможность найти один-единственный потерянный голос в бесконечном, равнодушном шёпоте воды вселенной.

Я лёг, не раздеваясь, и закрыл глаза, положив руку на боковой карман рюкзака, где теперь лежали слитки. Засыпая, в промежутке между явью и сном, я снова услышал шёпот. Но на этот раз это был не голос подземных вод Ульбранта, не гул труб. Это было что-то другое. Давнее. Глубокое. Эхо того самого дикого, спонтанного разрыва у колодца на Рестанге, который я создал в панике и отчаянии. Оно звучало тихо-тихо, будто из другого конца тёмной, бесконечной вселенной, сквозь толщу миров и лет.

Этот шёпот был знаком. Он звучал в такт моему собственному сердцебиению в самые тихие ночи. Раньше я думал, это эхо моего дара, память воды о том колодце. Теперь, в преддверии ухода с Пальноры, он звучал иначе — не воспоминанием, а зовом. Как будто та трещина в реальности не закрылась, а лишь протянула нить через миры, и теперь другой её конец лежал там, куда я направлялся. И на том конце кто-то… или что-то… тоже прислушивалось.

И в нём, едва уловимо, чудился знакомый, почти забытый оттенок вибрации. Оттенок… зелени, живой, сочной листвы, чего-то застывшего, спящего и ждущего своего часа в кромешной тьме.

Я не знал, что это. Не понимал. Может, это была просто галлюцинация уставшего мозга. Но я знал одно: теперь у меня есть шанс это выяснить. Добраться до источников странных сигналов, прочитать архивы, нанять специалистов. Ценой, которую я был готов заплатить. Ценой похода в ад.

Ангар на рассвете гудел, как гигантский, заражённый железной лихорадкой улей. Механики в промасленных, засаленных комбинезонах сновали вокруг девяти эбайков, теперь полностью расконсервированных.

Лёгкие, ажурные машины на низких подставках действительно напоминали мотоциклы с картинок. Два длинных, изогнутых назад стабилизатора из матово-чёрного металла, сиденье, руль, рама, покрытая причудливыми, мерцающими в полумраке руническими цепями. От них пахло озоном и статикой. Воздух вибрировал от низкого, нарастающего гула, исходящего не от двигателя, а от самой рамы — магия левитации набирала силу.

Я стоял в стороне, прислонившись спиной к ящику с запасными частями, и наблюдал за сбором группы. Нас было десять человек, не считая пилотов. И уже с первого взгляда, с первой позы, было видно, кто есть кто, из какого теста слеплен.

Трое ульбрантцев выделялись сразу. Жёсткие, подтянутые, с привычным, немного отстранённым взглядом людей, которые слишком часто смотрели в лицо смерти и научились не моргать, не отводить глаз. Их движения были плавными, экономными.

Старший — Марк, рослый, широкоплечий брюнет со свежим, розовым шрамом на скуле, похожим на след от когтя какой-то твари. Он кивнул мне сухо, без интереса, оценивающе скользнув взглядом по моему рюкзаку, по торчащим из-за плеча щупам, по арбалету на бедро.

Я был не вояка, не стрелок. Я был «спец». Лишний, хрупкий, непонятный груз в их чёткой, военной картине мира. Его подчинённый, молодой, вертлявый стрелок, уже успел буркнуть что-то насчёт «хлама» и «учёных крыс», но Марк его резко, беззвучным жестом осадил, даже не повернув головы. Но парень не унимался.

— Лис, его голова на кону первая, если в чём-то просчитается, — отрезал Марк тихо, но так, что слова прозвучали ясно, как команда. — Молчи и делай своё дело. Прикрывать его — твоя задача. Мы и так сразу в ад прыгнем всей ордой.

Сразу? Всей?

Выходит, финальный сбор будет не на выходе на Пальноре, а тут? На Ульбранте? Значит, там всё совсем плохо… И во что я вписался?

Тем временем подошли ещё несколько человек.

Явно — пальнорцы. Их было шестеро. И они были… другими. Не по виду — походная одежда из прочной, немаркой ткани, оружие разнокалиберное, но явно пристрелянное, всё как у всех. По тому, как они стояли. Не стойка «смирно», не поза готовности. Поза. Расслабленная, почти небрежная, чуть сутулая, но в любой миллисекунду готовая взорваться движением, как сжатая до предела стальная пружина.

Их глаза не сосредотачивались на одной точке, не следили за начальством. Они постоянно, бесшумно сканировали пространство, тени в углах ангара, друг друга, нас, новичков.

Эти люди выживали не за стенами, а среди самого хаоса. Хаос был их домом на протяжении нескольких десятилетий, и они знали каждый его закоулок. До поры до времени. Однако что-то выгнало их из родного мира.

Их вёл тот самый Горн. Я узнал его сразу, хотя никогда не видел прежде и не слышал описаний. Просто понял. Невысокий, коренастый, приземистый, с телом, собранным из сухожилий, жил и чистого, каменного упрямства, будто вытесанным из базальта. Лицо обветренное, потрескавшееся, с сетью мелких, глубоких морщин и шрамов, которые не портили, а дополняли его, как годовые кольца на древнем дубе.

Глаза — цвета мокрого речного булыжника, серо-зелёные, непрозрачные, ничего не отражающие. Он негромко, отрывисто разговаривал с одним из своих, не повышая голоса, но каждый его жест, поворот головы, взгляд был чёток, ясен и моментально понимаем подчинёнными. Это был непререкаемый авторитет, выкованный не званием на погонах, а опытом, выживанием и, вероятно, спасёнными благодаря ему жизнями.

Он почувствовал мой пристальный взгляд и повернул голову, будто его тронули за плечо. Наши глаза встретились на секунду. В его взгляде не было ни оценки, ни презрения, ни любопытства. Была простая констатация факта: «А, гидромант. Инструмент. Посмотрим, насколько полезный, насколько хрупкий». Он кивнул едва заметно, движением подбородка вниз, и мгновенно вернулся к разговору, вычеркнув меня из поля внимания.

Глава 6

Ко мне подошёл один из пальнорцев — не Горн. Худощавый, жилистый, с умными, шустро бегающими, как у горной птицы, глазами и лёгкой, ехидной ухмылкой на лице. Казалось он знал какую-то грязную шутку, которую пока не время рассказывать окружающим.

— Слышал, ты водяной, — сказал он с лёгким, растягивающим слова, певучим акцентом, который я никогда не слышал — ни на Рестанге, ни на Ульбранте.

— Гидромант, — поправил я автоматически, чувствуя, как этот термин звучит здесь, среди этой суровой реальности, излишне наукообразно.

— Ну да, да. Всяко лучше, чем «мокрый», — ухмыльнулся он. — А я Келлан. Следопыт, глаза и уши.

Он оглядел мои щупы, торчащие из-за плеча, как копья.

— А это что за палки? Удочки для ловли Пальнорских протухших угрей в кислотных лужах? Не советую, мясо ядовитое, даже после вымачивания.

— Щупы. Чувствую через них вибрацию. Что под землёй. Пустоты, вода, движение.

— Ух ты, — беззлобно, но с явным интересом покрутил он пальцем у подбородка. — Магия через палку. У нас свой каменщик есть, тоже из ваших, пришлых. В смысле с Ульбранта. Тарэн. Он землю чувствует. Прямо кожей, ступнями. Говорит, камень ему шепчет. Вы, наверное, поладите. Два слухача. Или передерётесь, кому что важнее — вода или камень. Вам решать.

Я внутренне насторожился. Геомант? Значит, я не единственный «слухач», не единственный живой прибор в группе. Зачем тогда два? Для перекрёстной проверки? Или один — запасной, на случай если первый сломается, не выдержит, сойдёт с ума?

Вопрос повис в воздухе, острый и неприятный, но задавать его Келлану, этому хитрому следопыту, не имело смысла. Он явно получал садистское удовольствие от того, что держал меня в лёгком недоумении, подбрасывая информацию по кусочкам.

Раздалась команда Горна, короткая, резкая, как выстрел, перекрывающая нарастающий гул магических цепей и голоса:

— Группа, построиться! Тишина!

Мы выстроились перед ним в две неровные шеренги. Пальнорцы — чётко, мгновенно, молча, как по отточенной годами линейке, заняли правый фланг. Ульбрантцы — с лёгкой, но отточенной небрежностью профессионалов, знающих себе цену, встали слева. Я, после секунды замешательства, встал с краю, между мирами, не принадлежа ни тем, ни другим. Я был третьим лишним.

Горн обвёл нас медленным, тяжёлым взглядом, будто вбивая каждого в память. Его голос, низкий, хриплый, прорезал воздух, не нужно было напрягаться, чтобы его услышать даже над гулом.

— Кратко. Цель — объект «Абисс-7» в секторе «Дельта» Затонувшего Пояса Пальноры. Картэнская научная группа присоединится к нам на портальной станции «Утёс». Мы обеспечиваем их безопасность и прохождение до объекта и обратно. Гидромант Кай и геомант Тарэн — наши глаза под ногами. Их слово по их части — закон. Оспариваете, считаете, что они ошибаются — можете остаться здесь и до конца дней чистить сортиры. Понятно?

Он сделал паузу, дав холодным, жёстким словам впитаться, осесть в сознании. Во внезапно наступившей тишине ангара едва различимо гудели только магические контуры эбайков, и этот звук казался теперь отсчётом времени.

— Пальнора не Ульбрант. Там нет чётких правил, уставов, расписаний. Особенно теперь. Там есть угрозы, которые мы знаем, и те, о которых не знаем. Которые узнаем, только когда они вцепятся нам в глотку. Дисциплина. Абсолютное внимание. Взаимовыручка, даже если терпеть не можете соседа. Без этого — вы мертвы. Вы — балласт, нагрузка для других. А мёртвый груз на Пальноре сбрасывают, чтобы спасти живых. Вопросы?

Вопросов не было. Все и так всё прекрасно поняли. Понимал и я. Меня только что официально, при всех, поставили в одну связку с неким Тарэном. Два специалиста. Два разных, возможно, конфликтующих чувства. Вода и камень. Два мнения, которые могут разойтись. И потенциальная точка конфликта, слабое место в группе. Горн это знал. И всё равно сделал так.

— Тогда по машинам. Взлёт через двадцать минут. Не отставать.

Мы разошлись к назначенным эбайкам. На каждый транспорт — пилот и один пассажир с грузом. Мне указали на среднюю. Пилот — ульбрантец с каменным лицом — уже сидел в седле, проверяя какие-то показания на маленьком экране, встроенном в руль. Я забрался на пассажирское место сзади, пристегнул ремни, приналег на спинку. Рюкзак пришлось поставить вертикально перед собой, зажав ногами. Эбайк вибрировал, как живой, готовый сорваться с места.

Горн, проверив всех, сел на свой эбайк, поднял руку. И резко опустил её вперёд.

Звук изменился — низкий гул перешёл в высокое, пронзительное жужжание. Эбайки один за другим плавно развернулись. И рванули вперёд, вылетая из открытых ворот ангара прямо в предрассветную мглу. Ветер ударил в лицо, завыл в ушах.

Мы неслись над землёй, оставляя позади стены Бастиона, не поднимаясь слишком высоко. Под нами мелькали поля, кусты, овраги. Я видел, как внизу что-то тёмное и большое шевельнулось в кустах, услышал негромкий, злобный визг, но мы уже пронеслись мимо. Скорость была головокружительной. Эбайк лихо закладывал виражи, огибая особо высокие холмы, деревья. Пилот управлял им с холодной, бесстрастной точностью.

Через полчаса бешеной полёта вдали показалось центральное поселение. Тут я не бывал, но слышал что там расположена Ульбрантская академия, и межмировой портал «Утёс». Портальная станция, огромная чёрная арка. Мы приземлились на площадке перед ней, заглушив работу эбайков. Мои ноги немного дрожали от непривычной вибрации и адреналина.

Рядом уже стояли несколько других эбайка, чуть более изящных. Без спинок и ремней безопасности. Обтекаемой формы. От них как раз отходили люди. Четверо. Одежда дорогая, сшитая на заказ, практичного кроя, но явно не для долгих походов по аду — скорее, для экспедиции в безопасные, изученные зоны.

Лица — молодые, сосредоточенные, с выражением «задраного носа», уверенности в своих знаниях и лёгкого пренебрежения к реальности. Такое бывает у тех, кто слишком много читал теорий и слишком мало видел крови и грязи. Явно Картэнцы. Учёные, аристократы от науки. Именно так описывают их те, кто встречался с выходцами из благополучного мира.

Среди них, однако, выделялся один. Парень лет двадцати, сверстник или чуть младше меня. Тёмные волосы, резкие, аристократические, скульптурные черты лица, высокие скулы, тонкий нос. Я бы сказал -- виртонг, будь мы на Рестанге. Но чистокровкам, а не отбраковке, как я, нет смысла бежать из родного мира.

Его объёмный рюкзак нёс один из спутников, здоровенный детина, похожий на охранника. Сам же он шёл легко, почти небрежно расставив руки, но его глаза… его глаза смотрели не на людей, не на небо, не на впечатлившую меня арку. Они были прикованы к земле под ногами, к камням площадки, к трещинам в скале, к пыли между плитами. Взгляд был отрешённым, погружённым глубоко внутрь себя, внутрь земли. Взгляд слушающего. Взгляд геоманта. Вот ты какой Тарэн.

Он почувствовал мой пристальный, оценивающий взгляд и поднял голову. Наши глаза встретились через немалое расстояние площадки. В его взгляде не было ни дружелюбия, ни враждебности, ни даже простого интереса к новому человеку. Было холодное, профессиональное, аналитическое любопытство, смешанное с глубокой, хронической усталостью, которая сидела глубже, чем физическое утомление. Он оценил меня за секунду, как я его — по стойке, по снаряжению, по глазам. Потом кивнул — едва заметное, почти вежливое движение подбородка. «Вижу тебя. Знаю, кто ты. Потом поговорим, если будет нужно и время».

Я ответил тем же, чуть более выраженным кивком. Разговор был начат без слов.

Горн, не теряя времени, подошёл к картэнцам. Он коротко, без прелюдий, поговорил с их старшим — тощим, суетливым мужчиной в безупречном, но непрактичном полевом костюме, с лицом учёного-фанатика, горящим внутренним огнём одержимости.

Тот что-то горячо доказывал, размахивая планшетом с картами и схемами, тыча пальцем в экран. Горн слушал, не перебивая, стоя неподвижно, как скала, потом сказал одну короткую, отрывистую фразу. Учёный (Крейн, как я позже узнал) смолк, покраснев до корней волос, и лишь беспомощно, почти по-детски, сжал дорогой планшет в руках, будто хотел его раздавить.

— Группа, сбор у арки! — крикнул Горн, окинув всех нас взглядом, который сам по себе был приказом. — Через десять минут — проход. Последняя проверка. Амулеты связи на шею, не в карманы. Оружие у кого имеется -- на предохранитель, но под рукой. Снаряжение закрепить, ничего не болтается. На той стороне будет сухо, жарко, душно и предельно враждебно. Готовьтесь к немедленному, быстрому движению от точки выхода. Расслабляться некогда.

Я потрогал амулет на шее. Плоский, тёплый от тела обсидиановый камень с вырезанным знаком групповой связи. Он должен был работать на коротких дистанциях даже в условиях сильных магических помех, передавая импульсы, а не слова.

Потом перепроверил крепления рюкзака, потрогал арбалет у бедра, засунул руку за спину, чтобы убедиться, что там удобно висит щуп-полуметровка. Сердце билось ровно, но сильно, с каждым ударом выталкивая в кровь холодный, чистый, обостряющий чувства адреналин. Страха не было. Была собранность. Точка невозврата была пройдена у стола Вейл.

Межмировой портал не гудел, как я ожидал. Он просто был. Фиолетовый туман внутри арки закрутился, замелькал, образовав в центре мерцающую, пульсирующую воронку, уходящую в никуда. Свет вокруг померк, будто сумерки наступили за секунду, поглотив утреннее солнце.

Тарэн, отсоединившись от своей группы, подошёл ко мне. Он был на полголовы выше, шире в плечах. Подошёл близко, чтобы говорить шёпотом, но не нарушая личного пространства — выверенное расстояние профессионала.

— Кай? Гидромант? — спросил он. Голос был низким, спокойным, без эмоций, но не глухим.

— Да.

— Тарэн. Геомант.

Он помолчал, его взгляд скользнул по моим щупам, потом вернулся к моему лицу.

— Горн говорит, ты чувствуешь воду. Даже сквозь камень, через толщу.

— Да. Вибрацию, давление, химию. Всё, что с ней связано.

— Хорошо. Я чувствую камень. Его напряжение, сжатие, пустоты, песок и глину под твёрдой плитой, дрожь от далёких толчков.

Он снова взглянул на бурлящую воронку портала, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталой грусти.

— Я был там. Там вода… обманчива. Она может течь там, где её не должно быть. Исчезать там, где была вчера. Нести в себе… не то. Состав… Будешь слышать что-то странное, нелогичное, слишком громкое или слишком тихое — дай знать сразу. Не геройствуй, не пытайся разобраться в одиночку. Умирать там можно и от собственной глупости, и от излишней уверенности.

— Правило взаимное, — сказал я, и в голосе прозвучала твёрдость, которой я сам не ожидал. — Если камень начнёт врать, или шептать не то — тоже дай сигнал.

Он почти улыбнулся. Почти. Только уголок рта дрогнул на мгновение, образовав новую, временную морщинку.

— Договорились. Держим уши открытыми.

Горн поднял руку, его фигура на фоне сияющего, фиолетового хаоса портала казалась вырезанной из чёрного, непроницаемого камня, монолитом противостоящей безумию.

— Группа! На проход! В колонну по одному! Держите дистанцию два шага! В портале и на выходе не оглядываться, не останавливаться! ВПЕРЁД! По ситуации.

Первыми, без тени сомнения, как в обычную, ежедневно используемую дверь, шагнули в сияние пальнорцы во главе с Горном. Они растворились в свете, не издав ни единого звука.

Потом, после короткой паузы, — ульбрантцы, чётким строем.

Потом картэнцы, чуть замешкавшись, неуверенно, но подталкиваемые невидимым давлением необходимости.

Я сделал шаг вперёд, встал последним в цепочке. На миг, на одно короткое, украденное у времени мгновение, задержался на самом пороге. Оглянулся. На Ульбрант.

На серое, низкое сегодня небо, на ряды одноэтажных частных домов, на стену. За которой, скрылся уже невидный за холмами силуэт Бастиона. На свою старую, надёжную ловушку. На шесть лет жизни, страха, работы, одиночества, которые теперь казались лишь долгой, изнурительной подготовкой к этому шагу в портал.

Потом я развернулся к свету, к воронке, к беззвучному гулу. И шагнул вперёд, в ослепительную, фиолетовую вспышку.

Холод пронзил насквозь — не физический, а какой-то глубинный, экзистенциальный, выворачивающий душу наизнанку. Давление в ушах, в висках, в глазных яблоках. Ощущение бесконечного падения в полной, абсолютной темноте и тишине, где нет ни верха, ни низа, ни времени.

И затем — резкий, сухой, обжигающий жар, ударивший в лицо, как из распахнутой дверцы домны, и запах. Сложный, многослойный, удушливый запах. Гари, как после глобального пожара. Серы, острый и едкий. Гниения и распада органики. И чего-то ещё — кислого, сладковато-приторного, невыносимо тошнотворного, как запах разложившегося плода, смешанный с химикатами. Этот запах впился в ноздри, в горло, въелся в одежду мгновенно.

Я открыл глаза, отшатнувшись от слепящего света портала, который схлопнулся за спиной с тихим хлопком. Мы стояли на небольшом каменном пятачке, окружённом со всех сторон высокими стенами из ржавого металла, непонятных, оплавленных, искореженных конструкций, обломков машин, не то древних, не то иномирных. Воздух висел тяжёлым, неподвижным, едким пологом, колючим для лёгких, каждый вдох обжигал.

И над нами было небо. Но не голубое, не серое. Персиковое, абрикосовое, с фиолетовыми, синюшными, багровыми прожилками и разводами, как гигантский, гноящийся нарыв на теле умирающего гиганта. Ни солнца, ни облаков — только это больное, пульсирующее марево.

Мы были на Пальноре. В Затонувшем Поясе. В аду.

Горн, уже стоявший на самом краю площадки, спиной к хаосу обломков, обернулся. Его лицо в этом ядовитом, неестественном свете казалось вырезанным из тёмного, пористого, вулканического камня, лишённым возраста и эмоций.

Он медленно обвёл взглядом всех, выходящих из шока портального перехода. Задержался на бледных, потерянных лицах картэнцев, на напряжённой, собранной фигуре Тарэна, который уже стоял, опустив руку к земле, на мне, последнем.

— Добро пожаловать в Затонувший Пояс, — сказал он без тени улыбки или иронии, его голос, хриплый и ровный, резал плотный, мёртвый воздух, как нож масло. — Теперь вы дома. На ближайшие две недели. Или навсегда. Цепочку не рвать. За мной. Движемся к точке сбора. Первый переход — пять километров. На Пальноре есть уже мирная территория. Но нам не туда. А здесь всё жаждет вас убить. Внимание под ногами и вокруг.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, в узкий проход между двумя громадными, покрытыми ржавыми наплывами плитами. Мы, как стадо, потянулись за ним, в глубь этого нового, чужого, враждебного мира. Шаг за шагом. Отправная точка была пройдена. Обратного пути не было.

Горн исчез в проходе. За ним — его люди, беззвучные тени. Потом, после мгновенной нерешительности, картэнцы. Тарэн бросил на меня последний оценивающий взгляд и шагнул следом, его спина напряглась, будто он уже чувствовал тяжесть чужого мира через подошвы.

Я остался последним на дрожащей от остаточной энергии платформе. За спиной — лишь холодная стена и следы портала, уже заснувшего. Впереди — узкая щель, ведущая в неизвестность. Я вдохнул полной грудью едкий воздух, ощутил его вкус на языке — пепел, металл, тлен. И под этим — едва уловимый, знакомый шёпот. Не воды Пальноры. Какого-то эха. Оно вибрировало здесь, в этом больном месте, громче, чем где-либо.

Я сделал шаг. Потом другой. Камень под ногами хрустнул по-особенному, не так, как на Ульбранте или дома. Я вошёл в тень прохода, и последний отсвет персикового неба скрылся за рваным краем металла. Темнота сомкнулась вокруг, нарушаемая только прыгающими лучами фонарей впереди. Начинался путь. Первый из многих. Или последний.

Глава 7

Жара. Не та, что обжигает кожу солнцем. Та, что ложится на лёгкие влажным, тяжёлым одеялом, высасывая кислород и заменяя его сладковатой отравой. Каждый вдох на Пальноре был испытанием — воздух вязкий, густой, с привкусом гари, распада и чего-то металлического, будто ты глотал ржавую воду из прокисшего котла. Он оседал в горле пленкой, обволакивал нёбо, и с каждым движением грудной клетки казалось, что ты не набираешь силы, а теряешь её.

В ушах до сих пор стоял звук того, как погас портал погас с глухим, окончательным хлопком, оставив лишь слегка дрожащий, перегретый воздух и чувство окончательной, бесповоротной отрезанности. Как ловушка захлопнулась. Теперь только вперёд, через весь этот ад, или вниз, в эту жёлтую жижу.

Мы остановились на небольшой металлической платформе, встроенной в стену гигантского каньона или, скорее, расщелины, оставшейся от чего-то титанического. Словно гигантский клинок разрезал скалу, а потом ржавчина и время довершили начатое. Стены вокруг были ржавыми, изъеденными кислотными дождями до состояния кружева, покрытыми наплывами непонятной минерализации, переливавшейся ядовитыми, неестественными цветами — сизым, бурым, лиловым, как синяки на трупе. На ощупь они были шершавыми, хрупкими, осыпались мелкой, едкой пылью.

Внизу, в десятках метров под нами, клубился туман. Но не водяной, не белый и пушистый. Густой, желтоватый, жирный, как гнойный экссудат, скрывавший дно. Оттуда доносился звук — не шелест, не гул. Множество мелких, частых, сухих щелчков, сливавшихся в непрерывный, зловещий, монотонный стрекот. Будто что-то огромное и невидимое в этой жиже… дышало. И щёлкало бесчисленными челюстями, перемалывая камни, металл и, возможно, кости.

Горн уже отдавал приказы, его голос резал ядовитый, плотный воздух без напряжения, ровно и чётко, как будто он говорил в уютной, проветренной комнате, а не на краю ядовитой бездны.

— Келлан, на разведку по верхнему ярусу, триста метров вперёд по карнизу. Ищи след старой транспортной линии, любой маркер. Марк, прикрой его с тыла, держи дистанцию. Остальные — проверка периметра платформы, сбор в тени у стены. Быстро. Мы здесь как на ладони для всего, что ползает, летает или просто смотрит.

Люди бросились выполнять, чётко, без лишних движений. Пальнорцы растворились в полумраке, среди ржавых конструкций, ульбрантцы заняли позиции, прикрывая фланги.

Картэнцы же стояли, задрав головы, с выражением не ужаса, а напряжённого, почти восторженного любопытства на лицах. Их взгляды скользили по ядовитым разводам на скалах, задерживались на клубящемся жёлтом тумане, словно пытались разложить этот хаос на схемы и формулы. Крейн, учёный, втянул носом воздух, и его лицо исказила не гримаса отвращения, а гримаса азартного анализа, будто он унюхал не вонь, а редчайший аромат.

— Концентрация сернистых соединений и летучих органических токсинов превышает теоретически допустимый для биосферы порог в двадцать раз! — выпалил он, тыкая пальцем в планшет, и в его голосе звучало не беспокойство, а торжество первооткрывателя, нашедшего идеальный образец хаоса. — Фантастично! Нестабильные цепочки, спонтанная полимеризация… Это же чистая, незамутнённая лаборатория распада, созданная природой! Данные будут бесценны!

Горн неодобрительно окинул ученого взглядом, буркнув:

-- Его ничто не учит. Мало прошлого раза?..

Один из его молодых помощников, бледный, но с горящими глазами, робко протянул руку к странному, пузырящемуся наплыву на стене.

— Профессор, а этот изотопный след… он ведь мог образоваться только при…

— Не трогать! — рявкнул Горн, не оборачиваясь, его голос, как бич, разрезал учёный восторг. — Следующий, кто тронет что-либо без приказа, останется здесь навсегда. В виде пятна. Поняли?

Картэнцы вздрогнули, но скорее от резкости тона, чем от осознания угрозы. В их глазах всё ещё читался не угасающий интерес. Они видели не смертельную ловушку, а невероятную, запретную научную игровую площадку.

— Запишите это в свой дневник наблюдений, профессор, — сухо, не оборачиваясь, бросил Горн, его внимание было приковано к Келлану, исчезавшему в тени. — Можете начать с первого пункта: «Мы в жопе мира. Опять. Не тяни руки, иначе сдохнут все». Тарэн, Кай. Ко мне. Сейчас.

Мы подошли. Тарэн стоял чуть впереди, его взгляд, острый и аналитический, скользил по стенам, по платформе под ногами. Парень впитывал информацию не только глазами, а всей кожей, пятками, ладонями, будто пытаясь просканировать каждый сантиметр. Я же прикрыл глаза на секунду, отстраняясь от навязчивых запахов, пугающей картинки и давящего чувства клаустрофобии, и погрузился в своё чувство. В воду. В ту единственную стихию, что могла здесь быть проводником и спасителем, или убийцей.

Она была. Глубоко. Очень глубоко. Не чистый, звонкий, живительный поток, а что-то вязкое, медленное, тяжёлое, отравленное, будто гниющая кровь в венах мира. И ещё… ближе к поверхности. Мелкие, разрозненные, но активные очаги. Лужицы, карманы, насыщенные кислотой и бог весть какой ещё гадостью. Жидкой. Но не водой. И где-то прямо под нами, под этой металлической плитой — слабое, но постоянное, настойчивое движение. Подземный ручей? Или токсичный дренаж, стекающий в ту самую жёлтую жижу? Вибрация была нездоровой, прерывистой.

— Отчёт, — потребовал Горн.

Его каменное лицо было обращено к нам, но один глаз следил за периметром.

— Что под нами? Конкретно.

Тарэн первым отреагировал. Он опустился на одно колено, не глядя, снял перчатку и прижал обнажённую ладонь прямо к ржавой, холодной металлической плите пола. Его лицо стало абсолютно сосредоточенным, отрешённым, глаза потеряли фокус, уставившись в никуда. Он дышал ровно, медленно.

— Основание платформы… держится на скальном выступе. Сам выступ монолитен. Твёрдый базальт. Но… — он поморщился, будто прислушиваясь к чему-то неприятному, — есть расслоение. На глубине примерно пятнадцать метров под нами. Пустота. Или слой менее плотной, рыхлой породы, возможно, песчаника. Не критично для статической нагрузки. Но если будет сильная вибрация, удар, взрывная волна… платформа может просесть. Не обрушиться сразу, а накрениться, дать трещину.

Он открыл глаза, и в них промелькнула тень беспокойства. Посмотрел на меня. Моя очередь.

Я опустился рядом, тоже снял перчатку. Не к металлу — к стыку плиты и влажной, прохладной каменной стены самого каньона. Холод металла, шершавая, почти живая фактура камня. И сквозь них, как сквозь плохой фильтр, пробивался слабый, отдалённый, но настойчивый гул. Не равномерный. Пульсирующий. Как стук сердца умирающего, захлёбывающегося великана.

— Вода, — сказал я тихо. — Глубоко. Очень грязная, химически активная, с высоким содержанием… чего-то едкого. И есть выходы ближе к поверхности. Там, — я кивнул на противоположную, залитую ядовитыми разводами стену каньона, метрах в пятидесяти, — и там, под нами, слева. Источники. Но пить из них нельзя. Скорее всего, это чистая кислота или раствор, отравленный тяжёлыми металлами. От них исходит… жар. Химическая реакция.

— Обвалы? От воды? — спросил Горн.

Его взгляд переключался между нами, как у судьи на корте.

— Не от воды напрямую. Порода здесь слишком плотная, чтобы размыть. Но если Тарэн прав про расслоение… — я сделал паузу, собирая ощущения воедино, — то вода могла вымыть опору под этим рыхлым слоем. Получается, платформа держится на своеобразном «каменном мосту», а под мостом — пустота, подмытая кислотными стоками. Если мост рухнет — мы полетим вниз вместе с этой ржавой тарелкой.

— Оценка времени? Когда этот мост может рухнуть?

Я снова прислушался, углубившись в шёпот, в гул. Вода не пела, она стонала. Но её давление было постоянным, не нарастающим катастрофически.

— Дни. Не часы. Если ничего не встряхнёт. Землетрясения, крупный обвал рядом, мощный взрыв…

— Примем к сведению, — отрезал Горн. — Тарэн, твоя задача номер один — вести нас по максимально устойчивым участкам. Избегать зон с рыхлым грунтом, трещинами, признаками недавних подвижек. Кай — твоя задача: обходить подземные воды, особенно те, что близко к поверхности. Если почувствуешь резкое изменение давления, всплеск, изменение химического состава, странные вибрации — сигналь немедленно. Мгновенно. Поняли?

Мы оба кивнули, почти синхронно. Горн, убедившись, что мы усвоили, развернулся и пошёл отдавать новые распоряжения остальным, его фигура чётко выделялась на фоне больного неба. Я поднялся, отряхивая колени от едкой пыли. Тарэн встал рядом, его взгляд был прикован к моим рукам, к тому, как я непроизвольно потирал пальцы, будто пытаясь стереть с них ощущение грязной влаги.

— Ты слышишь разницу? — спросил он тихо. — Между просто водой, даже грязной, и… вот этим? Заражённой?

— Да, — ответил я, не видя смысла скрывать очевидное. — Чистая, даже минеральная вода имеет… гармонию. Она поёт, пусть и тихо. Эта… шипит. Словно змея, запертая в камне. И пахнет через вибрацию… не просто ржавчиной. Гнилью. Разложением чего-то, чего не должно было разлагаться.

Он коротко, беззвучно хмыкнул, и в этом звуке было что-то вроде понимания.

— У меня камень кричит, когда его ломают. Рвут. Здесь… он стонет. Постоянно, не умолкая. Будто всё время находится под чудовищным, невидимым давлением. Будто мир здесь не сломался один раз, а ломается каждую секунду.

Мы помолчали, слушая мир вокруг, пытаясь разделить его голоса. Тишины не было и не могло быть. Был далёкий, гудящий фон — возможно, движение глубинных потоков, скрежет тектонических плит. Был шелест чего-то мелкого и множественного по камню где-то выше. Был тот самый мерзкий, всепроникающий стрекот снизу, из тумана. И редкие, скрипучие, жалобные звуки металла, остывающего и нагревающегося в этом неестественном климате, будто сама конструкция мира агонизировала.

— Откуда ты? — вдруг, неожиданно, спросил Тарэн.

Не из праздного любопытства, не для поддержания беседы. Его вопрос был выверенным, острым, как зонд. Из желания понять, с кем ему придётся делить ответственность за жизни в этом аду.

— Ульбрант, — ответил я уклончиво, коротко, надеясь, что это закроет тему.

— Вижу по снаряжению, по… выправке, — кивнул он, не настаивая. — На Картэне гидромантов почти нет. Считается слишком приземлённой, утилитарной специализацией. Некрасиво. Недостаточно… возвышенно для аристократии. Хотя дар не выбирают, но выбирают спутников от кого принести потомство. Мы с тобой не будем самыми ценными трофеями на брачном рынке.

— Зато полезно, — парировал я, чувствуя знакомую, глухую раздражённость. — Особенно когда под ногами оказывается не салон, а вот это.

— Не спорю, — Тарэн сделал паузу, его взгляд стал пронзительным, изучающим. — Я видел, как ты вышел из портала. Ты оглянулся. Не на мир, не на небо. На сам портал. На точку, где он только что был. Как будто мост сжигали за тобой, и ты хотел убедиться, что он сгорел дотла.

Я ничего не ответил. Сжал губы. Он был чертовски наблюдателен. Слишком. Это могло быть как преимуществом, так и угрозой.

— Ладно, — Тарэн махнул рукой, видя, что я не собираюсь делиться сокровенным с малознакомым геомантом в первые же минуты на краю света. — Не твоё дело, не моё. Работа есть работа. Держи ухо востро. Здесь, предупреждаю, даже камень может предать, согнуться или рассыпаться в самый неподходящий момент. А вода… — он бросил взгляд в сторону жёлтого тумана, — вода здесь, я чувствую, ещё коварнее.

Келлан вернулся так же бесшумно, как и ушёл, скользя между ржавыми балками и наплывами породы, как тень, рождённая этим полумраком.

— Нашёл, — его голос был приглушён респиратором, но слова долетели чётко. — Старая рельсовая ветка, как и говорили. Половина в обрыве, свисает в эту желтую дрянь. Но есть участок метров двести — целый, идёт по карнизу. Ведёт в сторону по нашим координатам. Но впереди завал. Не обрушение, а словно что-то намеренно натащило хлама. Проход есть, но узкий. Очень. И пахнет там… нехорошо.

— Идём, — скомандовал Горн, не давая никому времени на лишние вопросы или раздумья. — Келлан в голове дозора. Марк, замыкай. Остальные — колонна по одному, дистанция три метра. Тишина.

Мы двинулись. Пальнорцы, как часть единого организма, заняли позиции впереди и сзади колонны. Картэнцы, всё ещё бледные, были втиснуты в самую середину, как драгоценный и хрупкий груз. Мы с Тарэном оказались сразу за головным дозором Келлана — наша задача начиналась прямо сейчас.

Маршрут вёл по узкому, полуразрушенному, местами совсем отсутствующему карнизу, вьющемуся по стене каньона, над самой бездной. Под ногами скрипела окалина, хрустели какие-то странные, похожие на чёрное вулканическое стекло, но слишком лёгкие образования, которые рассыпались при нажатии. Воздух не менялся — всё та же удушающая, сладковато-едкая смесь, заставлявшая глаза слезиться даже сквозь защитные очки.

Я шёл, наполовину погружённый в своё чувство, отгородившись от внешнего мира тонкой, но прочной стеной концентрации. Вода была здесь везде. Но не как единый, спокойный горизонт. Как сеть ядовитых, больных, воспалённых жил, пронизывающих камень на разной глубине, переплетающихся, иногда сливающихся, иногда иссякающих.

Карта подземных вод этого места была похожа на гниющую кровеносную систему прокажённого. Иногда одна из этих жил подходила опасно близко к поверхности, к самому карнизу, размывая его изнутри, — и я поднимал руку, сжатую в тугой кулак, сигнал «стоп». Колонна замирала. Потом я показывал направление в обход, на более устойчивый, на мой слух, участок.

Никто не спорил, не задавал вопросов. Цена ошибки здесь была наглядной, осязаемой — внизу, в десятке метров, плескалась, поблёскивая масляными разводами, та самая жёлтая жижа, и стрекот оттуда доносился теперь громче.

Тарэн делал то же самое, синхронно, как будто мы репетировали этот танец годами. Его рука взлетала, предупреждая о зыбком, сыпучем грунте под тонким слоем камня, о глубокой трещине, готовой превратиться в пропасть, о способном обвалиться каменном навесе из спёкшейся, пористой породы, который дрожал от наших шагов.

Мы работали, почти не пересекаясь, не мешая друг другу. Два разных чувства, два разных мира под ногами, два потока информации сливались в одну, чёрно-белую карту опасностей: «можно идти» и «нельзя». Было что-то гипнотическое, почти медитативное в этой синхронности, в этом молчаливом, глубинном понимании. Мы были двумя половинками одного механизма выживания.

Так прошёл час. Может, больше. Время здесь текло иначе, растягиваясь в тягучих минутах ожидания и сжимаясь в секундах концентрации. Келлан, шедший в пятнадцати метрах впереди, внезапно поднял сжатый кулак. Вся колонна замерла, прижавшись к стене, затаив дыхание. Через несколько мгновений он вынырнул из-за очередного поворота карниза, его лицо за респиратором было напряжённым, брови сдвинуты.

— Впереди перекрытие. Полный обвал. Рельсы уходят прямо под груду камня и металлолома. Проход есть, вижу щель. Но узкая. Очень. И темно. Фонарь дальше пары метров не пробивает.

Горн подошёл, за ним мы с Тарэном. Он изучал груду камней, искореженных металлических балок, обломков бетона, перекрывающую тоннель, в который, судя по всему, и упирался наш карниз. Завал выглядел старым, но не естественным. Слишком много металла, слишком хаотично навалено, будто что-то огромное проломило свод и натащило сюда хлама.

— Тарэн? — Горн кивнул на груду.

Тарэн приблизился, положил ладони на холодный, облупившийся, покрытый солевыми потёками камень в основании. Закрыл глаза, погрузился в себя. Его лицо стало маской сосредоточенности.

— Завал… тяжёлый. Устойчивый. Основание — твёрдое. Но внутри структуры… пустоты. Много. Не сквозные, а как соты, карманы. Прямых, сквозных движений нет. Есть риск, что при нагрузке внутренние полости схлопнутся, всё просядет.

— Кай?

Я прислушался, отключив на секунду всё, кроме дара. За завалом… да. Вода. Не просто влага. Журчание. Негромкое, но явное, множественное. Не один поток, а несколько, переплетающихся, образующих что-то вроде подземного ручья или дренажной системы.

— За ним вода. Несколько потоков. Неглубоко, прямо под завалом или в его основании. Возможно, размывает опору с той стороны. И химия… агрессивная. Чувствуется даже сквозь камень.

— Риск прохода? — Горн смотрел на нас поочерёдно, его взгляд был холодным и расчётливым.

— Стоять на нём долго, всей группой — не стоит, — сказал Тарэн, открывая глаза. — Проходить по одному, быстро, без лишнего веса, без топота — можно. Но осторожно.

— Вода может подмыть в любой момент, — добавил я. — Особенно если мы нарушим целостность завала, создадим вибрацию. Или если где-то выше произойдёт новый сдвиг.

Горн кивнул, принимая решение мгновенно.

— Хорошо. Проходим по одному. Быстро, тихо, как мышь. Келлан первый, за ним я. Потом специалисты, потом остальные. Картэнцы — в середине, между нами. Никаких разговоров, никакого света без необходимости. По световому сигналу Келлана о чистоте. Понятно?

Все кивнули или сделали утвердительный жест. Келлан, не дожидаясь повторения приказа, бесшумно, как змея, юркнул в чёрную, узкую щель между двумя огромными плитами в основании завала. Исчез. Темнота поглотила его без звука.

Глава 8

Мы замерли в ожидании. Через минуту, которая показалась вечностью, из глубины щели мелькнул луч его фонаря — коротко, три раза подряд. Сигнал «проход чист, можно двигаться».

Горн жестом показал мне: «Ты следующий». Видимо, решил, что после следопыта и командира должны идти «глаза», чтобы оценить обстановку с другой стороны сразу.

Я подошёл к щели. Она была узкой, меньше метра в ширину в самом широком месте и сужающейся книзу. Пришлось скинуть рюкзак, просунуть его вперёд на вытянутых руках, а потом протискиваться самому боком. Камень давил со всех сторон, холодный и шершавый, осыпалась мелкая, острая, как иглы, крошка. Воздух внутри стоял спёртый, тяжёлый, пахло сыростью, старой ржавчиной, плесенью и… чем-то ещё. Сладким, почти цветочным, но приторным и опасным, как запах ядовитого нектара.

Я прополз так несколько метров, продвигая перед собой рюкзак, который цеплялся за каждый выступ. Впереди, метрах в пяти, слабо светился отсвет фонаря Келлана, теряясь в повороте. И тут мой дар, до того момента настроенный на фоновое сканирование, взвыл тихой, но отчётливой тревогой. Не от воды внизу, под завалом. От воды СБОКУ. Прямо в стене, через которую я сейчас пролезал, на глубине может быть метра, был тонкий, но мощный, напорный карман. И он только что… дрогнул. Не само по себе. Как будто что-то большое, тяжёлое прошло или упало по смежному, параллельному тоннелю или полости, и вибрацией расшатало хрупкое, давно нарушенное равновесие.

Я замолчал, вжавшись в камень, пытаясь затаить даже дыхание. Сзади, из щели, послышался приглушённый шорох, скрежет — Тарэн начинал движение, проталкивая свой рюкзак. Его уши были приглушены шорохом собственного снаряжения о камень и собственным учащённым дыханием в теснине. Он не услышал.

— Стой! — выдохнул я, но мой голос, приглушённый каменным саркофагом, вряд ли долетел. Было уже поздно.

Тарэн, пытаясь протиснуть свой объёмный рюкзак, неловко, всего на миллиметр, задел плечом или рюкзаком торчащую из стены изогнутую металлическую балку, служившую, видимо, частью опоры. Раздался сухой, скрежещущий, крайне неприятный треск. Не металла. Камня вокруг балки.

Каменная стена слева от меня, та самая, где таился водяной карман, дрогнула всем массивом. Пыль посыпалась градом. И из свежей, тонкой трещины, рассекшей породу, брызнула струя. Не воды. Мутной, желтоватой, маслянистой на вид жидкости. Она ударилась о противоположную стену с лёгким шипением, и камень в месте попадания мгновенно покрылся пузырями и задымился, растворяясь с тихим, свистящим звуком.

Кислота. Концентрированная, едкая, разъедающая камень за секунды.

— Назад! — закричал я уже громче, отползая вперёд, к свету, но понимая, что путь назад для Тарэна теперь отрезан растущей трещиной. — Назад, Тарэн! Трещина! Давление! КИСЛОТА!

Тарэн, услышав крик, мгновенно отреагировал, попытавшись откатиться назад, в более широкую часть щели перед завалом. Но струя била уже сильнее, размывая края трещины, расширяя её с пугающей скоростью. Вся стена вокруг хрустнула, словно ломались кости гиганта. Сверху, с потолка щели, посыпались мелкие, а потом и более крупные камни.

Я оказался в ловушке. Впереди — узкий, извилистый проход к Келлану и Горну. Сзади — Тарэн и быстро обрушающаяся, залитая кислотой стена, которая вот-вот должна была похоронить его под собой или залить едкой жижей. Сверху — падающие обломки, которые могли придавить любого из нас. А кислота… она уже текла по полу тоннеля, подбираясь к его ногам, шипя и пузырясь.

Инстинкт самосохранения рванул меня вперёд, прочь, спасайся. Но если я побегу, обвал наверняка отрежет Тарэна, а потом, возможно, и тех, кто остался с другой стороны завала. И кислота доберётся до них. Горн и Келлан были впереди, они не видели, что происходит. Тарэн был один. И виноват в этом был не он один. Я почувствовал опасность, но не успел, не сумел предупредить громче, точнее.

Я не думал. Разум отключился, остались только рефлексы, воля и дикий, неконтролируемый всплеск дара. Я упёрся ногами в камень, выбросил руки вперёд, но не к воде — к КАМНЮ вокруг неё, к той самой трещине. Я не геомант. Я не умею управлять камнем. Но я чувствую воду. А вода сейчас была везде: в порах камня, в самой трещине, в этой едкой, ядовитой жидкости. Я вцепился в это ощущение, в эту влагу, в её давление, и скомандовал ей, вложив всю силу паники, отчаяния и голой воли к выживанию: «ЗАМЕРЗНИ! СХВАТИСЬ! СТАНЬ ПРОБКОЙ!»

Это была не изящная магия льда, не контроль над стихией. Это было грубое, силовое, примитивное воздействие, попытка силой воли изменить физические свойства жидкости на долю секунды, увеличить её вязкость, сцементировать.

Нагрузка ударила по мне, как кузнечный молот по наковальне. В глазах потемнело, в ушах зазвенел пронзительный звон, в носу почувствовал тёплую, солоноватую струйку. Но трещина — та самая, из которой била струя, — на мгновение, на одно драгоценное мгновение, перестала расширяться. Жидкость внутри её загустела, превратилась в едкую, но вязкую, гелеобразную пасту, закупорившую проход и замедлившую поток.

— Тарэн, ДАВАЙ! ПРОЛЕЗАЙ! — прохрипел я, чувствуя, как из носа по капле падает на губы кровь, а в голове плывут чёрные круги.

Тарэн, не теряя ни миллисекунды, рванулся вперёд, таща свой рюкзак, отталкиваясь ногами от сыплющейся стены. Он протиснулся мимо меня в узком проходе, его плечо больно, до хруста ударило меня в грудь, сбивая дыхание. В тот же миг моё импровизированное «затыкание», державшееся на чистой силе воли и адреналине, лопнуло под возросшим напором. Кислота рванула с новой, удвоенной силой, разбрызгиваясь, но Тарэн был уже впереди, в более безопасной, широкой части тоннеля.

Я оттолкнулся от стены и пополз за ним, чувствуя, как едкие, горячие брызги жгут спину и предплечье даже сквозь плотную ткань куртки, шипят, прожигая её насквозь и касаясь кожи.

Мы вывалились из щели на другую сторону завала, прямо на поджидающего Келлана и уже вернувшегося Горна. Я рухнул на колени, откашливая едкую пыль и пытаясь не вырвать от резкой боли, разливающейся по спине и руке. Спина и рука горели, будто их полили раскалённым свинцом. Сквозь туман в глазах я видел, как Горн уже оценивает ситуацию, его взгляд сканирует нас, щель, за которой слышен треск и шипение.

— Ранен? — Горн был рядом в два шага, его голос ровный, но глаза острые, как бритва.

— Кислота… на спине, на руке, — выдохнул я, с трудом разгибаясь, чувствуя, как обожжённая кожа натягивается и ноет.

— Снимай рюкзак, куртку, свитер. Быстро. Келлан, свети сюда. Марк! — он крикнул в сторону щели, откуда уже выглядывали перепуганные лица остальных, — Никому не двигаться! Ждать команды!

Пока Марк и один из пальнорцев, исполнявший роль санитара, помогали мне снять верхнюю одежду, Горн обрушился на Тарэна, который стоял, опёршись на колени, и тяжело, прерывисто дышал, его лицо было искажено не болью, а яростью — на самого себя.

— Что это было, геомант? — голос Горна не повышался, но каждое слово било, как плеть, холодной и безжалостной точностью. — Ты знал, что там пустоты! Ты сам сказал!

— Я знал про пустоты в структуре завала! — огрызнулся Тарэн, его обычно спокойное, сдержанное лицо было тёмным от пыли и напряжения. — Не знал про напорный карман с кислотой прямо в стене! Это его работа чувствовать жидкость! — он резко кивнул на меня, всё ещё сидящего на корточках, пока санитар обрабатывал ожоги.

— Он своё сделал! — Горн не дал ему продолжить. — Он предупредил о воде близко. Ты, геомант, должен был почуять, что порода вокруг той балки НЕПЛОТНАЯ, что её РАЗЪЕЛО изнутри, что она держится на честном слове! Ты прослушал! Просмотрел! Или думал, что твоё чувство камня всемогуще?

Тарэн сжал кулаки так, что костяшки побелели, но спорить, оправдываться не стал. Он тоже всё понимал. Его дар чувствовал камень, его плотность, напряжение. Но камень, разъеденный изнутри кислотой, терял целостность, становился хрупким, «звучал» иначе — глухо, ненадёжно. Он пропустил этот нюанс, сконцентрировавшись на общей устойчивости завала. Переоценил прочность. И чуть не поплатился за это жизнью. Чуть не похоронил под завалом и меня.

Кислота жгла. Санитар, пальнорец с бесстрастным лицом, обработал мне спину и руку щелочным нейтрализатором из шприца-дозатора. Боль стала чуть приглушённой, перейдя из острой, режущей в тупую, глубокую, ноющую, но терпимую. Кожа на месте ожогов горела и пульсировала.

— Повезло, что не в лицо, — бесстрастно констатировал санитар, пальцем отодвигая обгоревшие лоскуты ткани вокруг раны. Его движения были быстрыми и точными. — Ткань кое-где спасла, но в трёх местах прожгло начисто, до мяса. Ожоги второй степени, пузыри уже набираются. Глубокие. Болеть будет так, что захочешь отрезать себе руку и забыть. Ходить сможешь. Таскать свой рюкзак — забудь на ближайшие сутки-двое. Сдашь его в обоз. Не дам сильного обезболивающего — затормозишь реакцию. Потерпи. Если начнёт пульсировать и гноиться — скажешь сразу. Тут инфекция приживается за минуты.

Я кивнул, стиснув зубы, и натянул чистую, пропахшую антисептиком и пылью футболку из рюкзака. Движения были скованными, болезненными. Тарэн подошёл ко мне. Его лицо было тёмным от пыли, напряжения и немого, но жгучего стыда. Он не смотрел мне прямо в глаза, его взгляд был прикован к моей заклеенной руке.

— Спасибо, — сказал он глухо, почти шёпотом. — Я… прослушал. Не уловил.

— В следующий раз слушай лучше, — ответил я без злобы, без упрёка. Просто констатация факта, холодная и бесстрастная, как диагноз.

Мы оба допустили ошибку. Он — не услышав разъеденный, хрупкий камень. Я — не сумев предупредить быстрее, точнее, не сумев донести тревогу так, чтобы её услышали. На Пальноре таких ошибок может не быть «в следующий раз». Следующий раз может стать последним для кого-то. Или для всех.

Горн, убедившись, что все живы, способны двигаться, и что щель пока не рухнула окончательно, скомандовал остальным проходить по одному, с максимальной осторожностью, обходя уже явную лужу кислоты с нашей стороны. Его взгляд, брошенный на нас с Тарэном, когда он отдавал приказы, говорил яснее любых слов: «Вы — слабое звено. Вы — проблема. Исправляйтесь. Быстро. Или в следующей переделке станете мёртвым звеном, и мы вас оставим».

Мы шли дальше, уже по другую сторону завала. Тарэн теперь прислушивался к камню с удвоенным, почти болезненным, маниакальным вниманием, будто пытаясь компенсировать свою оплошность. Я тоже углубился в своё чувство, но в ушах, сквозь навязчивый шёпот ядовитых вод Пальноры, теперь звенело и гудело что-то ещё. Эхо того, что я сделал с кислотой. Приказ воде сжаться, загустеть. Это было… ново. Опасно. Инстинктивно, как удар кулаком в темноте. И оно сработало. Ценой крови из носа, тумана в голове и ощущения, будто меня изнутри вывернули наизнанку. Я не знал, смогу ли повторить нечто подобное. И хотел ли бы.

И где-то в самой глубине сознания, слабее, чем шипение Пальноры, но упорно, настойчиво, словно сигнал дальнего маяка, звучал другой отзвук. Давний. Тот самый. Эхо разрыва у колодца на Рестанге. Оно, казалось, стало чуть отчётливее, ближе. Как будто, прикоснувшись к больной, агрессивной, чужой воде этого мира, я невольно настроился на ту, единственную, другую аномалию, что унесла с собой Лиану.

Теперь это эхо звучало не как смутное воспоминание, а как отдалённый, но живой, вибрирующий сигнал, точка в пространстве и, возможно, во времени. Надежда, осторожная и опасная, шевельнулась в груди, тут же подавленная холодным прагматизмом: сначала нужно выжить здесь и сейчас.

Я покачал головой, отгоняя призраков прошлого и химеры будущего. Одна проблема за раз. Сначала — выжить здесь, в этом коридоре, на этом карнизе. Потом — дойти до цели. Потом — вернуться. И только потом… искать её.

Келлан, снова шедший впереди, внезапно поднял руку. Не сигнал «стоп», а жест «внимание». Он обернулся, и в рассеянном свете его фонаря, пробивающемся сквозь полутьму, его глаза были широко раскрыты, без тени обычной ехидной, всё знающей ухмылки. В них читалось что-то вроде шока, смешанного с профессиональным интересом.

— Выход. Конец тоннеля. Смотрите.

Мы, осторожно, один за другим, выползли из узкого каменного горла на открытую, просторную площадку — остатки ещё одной, более крупной платформы или смотровой. И застыли, поражённые, даже те, кто видал виды.

Перед нами, во всей своей чудовищной, подавляющей красоте, расстилался Затонувший Пояс. Не в переносном смысле. В самом прямом, буквальном.

Это была гигантская, уходящая за горизонт, теряющаяся в ядовитом, персиково-фиолетовом мареве чаша, колоссальных размеров впадина. И она была заполнена. До краёв. Не водой. Мутной, медленно, почти лениво движущейся, густой жидкостью. Нефтеподобной, маслянистой, переливающейся всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками ржавчины, яда, разложения и чего-то ещё — грязно-зелёного, сизого, багрового.

Над всей этой поверхностью висел тот самый жёлтый, густой, непроницаемый туман, клубящийся и переливающийся. А из тумана, как сгнившие, чёрные зубы некого доисторического чудовища, торчали остроконечные, сломанные вершины полуразрушенных построек, скелеты машин невероятных размеров, петли арматуры, обломки мостов и эстакад. Весь этот мёртвый, затопленный город-лес, техногенный лес, был поглощён этим ядовитым, дышащим месивом.

И не просто чаша. Очертания её склонов были слишком плавными, сходящимися, как стенки гигантской, окаменевшей раковины или рёбра колоссального скелета, заполненного теперь этой бурлящей протоплазмой. Будто мы стояли на краю раны или внутреннего органа невообразимого существа, чья «кожа» — эта минерализованная, ядовитая плоть — и была самим миром Пальноры.

И отсюда, снизу, со всей этой гигантской чаши, доносился тот самый стрекот. Теперь он был не просто фоном. Он был оглушительным, всепоглощающим, физически ощутимым, ощущался вибрацией в груди и в зубах. Миллиарды, триллионы мелких, сухих щелчков сливались в сплошной, низкочастотный, вибрирующий рёв, от которого сжимались внутренности. Будто мы стояли на краю гигантского, живого, бесконечно сложного механизма, который вечно, без устали перемалывал сам себя и всё, что попадало в его жерло.

Горн медленно, почти небрежно подошёл к самому краю платформы, где маслянистая, тёмная жижа с ленивым, тяжёлым плеском лизала ржавые, изъеденные плиты. Он долго, молча смотрел в эту ядовитую, бескрайнюю бездну, его лицо в свете фонарей было непроницаемым, как всегда, но в уголках глаз, казалось, застыла усталая, безрадостная усмешка познавшего всё.

— Добро пожаловать в суп, — сказал он наконец, и его голос, странным образом, прозвучал почти буднично, спокойно, как если бы он показывал нам новый маршрут для прогулки. — Теперь начинается самое интересное. Нам нужно через это пройти. До той стороны, — он кивнул куда-то в туманную даль, где угадывались ещё более тёмные, смутные очертания, — где, по идее, и должен быть наш «Абисс-7».

Он повернулся к нам, к толпе бледных, подавленных, испуганных лиц картэнцев, к сосредоточенным лицам своих людей, к нам с Тарэном. Его глаза, острые и всевидящие, нашли нас в толпе.

— Вы, — он указал пальцем сначала на Тарэна, потом на меня. — Слышите это дно? Оно там вообще есть? Оно твёрдое? Или это просто гуща, в которой мы утонем, как мухи в патоке?

Работа. Снова работа. Мы подошли к самому краю, преодолевая физическое отвращение и первобытный страх перед этой бездной. Тарэн опустился на колени, прижал ладони к краю плиты, будто пытался дотянуться чувством до дна, до той основы, на которой держался весь этот кошмар. Я же закрыл глаза, отключил всё лишнее и погрузился в шёпот, в гул, в вибрацию, пытаясь услышать сквозь толщу ядовитого «супа» то, что лежало под ним. Искал воду, но не здесь, в этой жиже, а под ней. Искал твёрдую породу, пусть даже самую гнилую.

Начинался новый этап. И от нашего ответа зависело, пойдём мы дальше или останемся здесь навсегда, став частью пейзажа.

Глава 9

Стрекот был не просто звуком. Он входил в тело снизу, через подошвы, вибрируя в костях голеней, поднимаясь выше — в колени, в бёдра, в таз. Он отдавался глухой, неприятной дрожью в позвоночнике, сжимал грудную клетку изнутри, будто огромная невидимая рука медленно сжимала рёбра.

Звук был не от насекомых, как на Ульбранте, слишком низкий, слишком размеренный. Это был гул работы гигантских клапанов, скрежет титанических шестерён, перистальтика кишок невообразимого масштаба. Он нарастал и спадал, образуя чудовищный, но чёткий ритм. Вдох. Долгая, тягучая пауза. Выдох, сопровождаемый всплеском тысяч мелких, сухих щелчков. И снова.

Я оторвал взгляд от маслянистого, переливающегося всеми оттенками ржавчины и яда моря и посмотрел на Горна. Он стоял у самого края, где ядовитая жижа с ленивым, густым плеском лизала ржавые, изъеденные плиты. Его фигура в матовом, сером комбинезоне казалась вырезанной из того же тёмного, пористого камня, что и платформа. Он не двигался. Только голова была чуть повёрнута, будто он вслушивался не в стрекот, а во что-то за его гранью.

— Дно? Ты хочешь, чтобы мы пошли по дну?

Мой голос прозвучал хрипло, сорванным. Не от страха — хотя он был, тёплым и тяжёлым комком под ложечкой. Горло саднило от едкой взвеси, которую не мог отфильтровать даже респиратор. Казалось, мельчайшие частицы этой гнили уже въелись в слизистую, стали её частью.

— Там, — он показал рукой, обтянутой грубой тканью, чуть левее, в стену жёлтого, непроницаемого тумана, не глядя на меня, — по данным сканов, есть гряда. Более твёрдая. Старая транспортная магистраль или фундамент чего-то. Она ведёт к центральному острову, где стояла станция «Абисс-7». По поверхности идти нельзя — эта жижа разъест ботинки за час, кожу — за пять минут. Под ней… нужно проверить, есть ли твёрдая опора.

Его слова повисли в тяжёлом, спёртом воздухе, как приговор. Не предложение, не гипотеза. Констатация единственного возможного пути. Приказ, который ещё не прозвучал, но уже витал между нами, холодный и неумолимый.

— Это безумие, — прошептал Крейн, картэнский учёный.

Его лицо было зеленоватым даже в персиковом, больном свете Пальноры. Он сжимал свой планшет так, будто тонкий пластиковый корпус был единственным твёрдым, понятным предметом во вселенной. Его пальцы побелели.

— Давление, химический состав, неизвестная биологическая активность… Это же суицид! Мы не знаем, что там! Это может быть колония микроорганизмов, выделяющих нейротоксин, или…

— Альтернатива — вернуться и ждать следующего окна портала три месяца, — холодно, без интонации, парировал Горн, наконец поворачивая к нему голову.

Его глаза через два слоя закалённого стекла были плоскими, мёртвыми, как галька на дне высохшей реки.

— У нас еды, воды и фильтров на три недели от силы. В расчёте на обратный путь. Решайте. Можете остаться здесь, на этой платформе. Ждать. Надеяться, что за три месяца вас не сдует ветром, не съедят споры или что-то, что выползет из этой жижи ночью. Или что платформа не рухнет сама, потому что её держит на честном слове.

Он сделал паузу, давая словам впитаться, стать осязаемыми, как нож у горла.

— Я иду. Мои идут. Вы — как хотите.

Учёный сглотнул. Его кадык болезненно дёрнулся вверх-вниз. Он обвёл взглядом нашу маленькую, жалкую группу, застывшую на краю ядовитой бездны — бледные лица картэнцев, замкнутые, каменные маски пальнорцев, нас с Тарэном, стоящих особняком. Потом его взгляд снова упал на маслянистые, переливающиеся зелёным и бурым блики внизу. Тишины не было — её заполнял всепроникающий стрекот, но в этот момент она показалась оглушительной. Альтернативы не было. Мы все это понимали. Ожидание здесь было медленной, мучительной смертью. Возможно, даже более страшной, чем рискнуть и пойти.

— Кай, Тарэн, — Горн вернулся к нам.

Его голос, приглушённый респиратором, резал воздух чётко, без эмоций.

— Нужно понять, что под этой жижей. Толщина слоя, твёрдость дна, есть ли течения, подводные карманы. Всё, что может завалить нам путь или сожрать заживо.

Тарэн молча кивнул. Он подошёл к самому краю, где ядовитая жидкость с ленивым, густым плеском лизала ржавые плиты. Не колеблясь, он опустился на одно колено, отстегнул пряжку на запястье и стянул толстую перчатку, оставив вторую, тонкую. Движения были плавными, выверенными, без тени сомнения. Он погрузил обнажённую руку в гущу по локоть.

Все замерли. Даже стрекот на секунду отступил на второй план. Я видел, как мышцы на его предплечье напряглись, как кожа на тыльной стороне ладони побледнела, стала неестественно гладкой, будто покрытой тонким слоем фарфора. Его дар. Уплотнение, временное окаменение. Защита.

Он продержал руку в жиже несколько секунд, не шевелясь, лицо под маской было абсолютно сосредоточенным, отрешённым. Потом вытащил. Перчатки не было — её разъело почти мгновенно, остались лишь жалкие, полурастворенные лохмотья, которые он стряхнул. Его рука была покрыта липкой, блестящей, радужной плёнкой, переливавшейся всеми цветами бензиновой лужи. Но кожа под ней, хоть и покрасневшая, казалась целой. Нет, не целой. Она казалась… плотнее. Твёрже. Будто на миг перестала быть плотью.

— Глубина… неоднородная, — сказал он глухо, вслушиваясь в остаточные ощущения, будто читая память камня и жидкости на своей коже.

— Здесь, у края, метра три-четыре жижи. Дальше — глубже. Дно… твёрдое. Очень. Как спечённый металл или базальт, пронизанный… чем-то. Трубками? Каналами? Но есть промоины. Ямы. И… — он замер, прикрыл глаза, его веки задрожали, — есть вибрация. Регулярная. Снизу. Не течение. Сокращения. Как пульс. Только медленнее. Гораздо.

— Подводные течения? — спросил я, уже зная ответ.

Моё собственное чувство воды кричало о странной, нездоровой активности внизу, но я хотел услышать его версию, подтверждение.

— Нет. Скорее… движение самой субстанции. Или того, что под ней. Как кишки. Ритмичные сокращения. Толчки.

Он открыл глаза, и в них, обычно таких спокойных и аналитичных, промелькнула тень чего-то древнего и первобытного — чистого, животного ужаса, который не смыть никакой тренировкой.

— Это не просто море. Это… система. Живая.

По спине, поверх тупой, ноющей боли от ожогов, пробежали ледяные мурашки. Кожа на затылке напряглась. Мы стояли не на берегу мёртвого, токсичного моря. Мы стояли на краю пищеварительной, или циркуляционной, или ещё какой-то системы больного мира. Или, что было страшнее, на краю самого существа, масштабы которого не укладывались в голове.

— Кай, вода? — Горн повернулся ко мне.

Его взгляд был тяжёлым, ожидающим.

Я уже слушал. Отключил всё: боль в спине, страх, гнетущий вид этой ядовитой чаши. Погрузился в своё чувство, в тот внутренний слух, что был обострён до предела с детства. Искал знакомые ноты — шёпот, гул, давление. И нашёл.

Глубоко. Очень глубоко под этим слоем гущи, под «дном», о котором говорил Тарэн, текла вода. Настоящая, подземная, в толще породы. Но её голос был искажён, замутнён, полон боли и сдавленного, бессильного гнева. Она не пела. Она стонала. И от неё, как испарения от раны, поднимались вверх тонкие, ядовитые «ручейки», «пары», питающие эту верхнюю жижу, насыщая её, меняя её химию. Это была не просто лужа отравы. Это была система. Больная, извращённая, но система. Тарэн прав. Организм. И мы собирались в него войти.

— Вода глубоко. Пить нельзя. Но она создаёт давление. Поддерживает всё это. Подогревает.

Я сделал паузу, пытаясь подобрать слова, которые передали бы ощущение.

— Если мы нарушим целостность дна… пробьём его, создадим трещину… может быть выброс. Как гейзер. Только кислотный. Или термический. Или то и другое вместе.

— Шансы? — Горн не смотрел на меня.

Он смотрел на жижу, оценивая её вязкость, расстояние до туманных силуэтов на другой стороне.

— Если не бурить, не бить по дну целенаправленно — низкие, но есть. Дно, как сказал Тарэн, очень плотное. Но эти «сокращения»… они создают зоны напряжения. Как спазмы. В момент спазма где-то может лопнуть, не выдержать. Особенно в местах промоин. Если наступить не туда в неправильный момент…

Я не договорил. Договорить было не нужно. Все представили себе картину: нога проваливается, кислота под давлением бьёт вверх, растворяя плоть и кость за секунды, а может, и вызывая цепную реакцию.

Горн кивнул, обдумывая. Его лицо под маской было непроницаемым. Потом он повернулся к Келлану, который всё это время сидел на корточках в тени нагромождения, его глаза, острые и быстрые, неотрывно следили за туманом и поверхностью «супа».

— Ты нашёл спуск?

— Есть старая лестница. Вон там.

Келлан кивнул головой в сторону, не отводя взгляда от наблюдаемого сектора.

— За грудой хлама. Половина ступеней отсутствует, есть ржавые прутья, за которые можно зацепиться. Ведёт вниз, к началу того самого «хребта», что виден на сканах.

— Хорошо.

Горн вздохнул, и этот звук, даже приглушённый, прозвучал как выдох перед прыжком в ледяную воду.

— Готовимся к спуску. Марк, обеспечь верхнюю страховку, закрепи тросы на балках. Остальные — последняя проверка герметичности костюмов. Респираторы наглухо. Противогазы наготове в карманах на груди. Мы не знаем, какие испарения внизу. И будьте готовы ко всему. Келлан, ты первый. Я за тобой.

Началась лихорадочная, но почти беззвучная подготовка. Достали специальные, дополнительный слой — плотные, химически стойкие комбинезоны поверх основной одежды. Капюшоны, перчатки, защёлки на запястьях и лодыжках. Проверили клапаны на баллонах со сжатым воздухом, примкнутых к спинам — последний резерв на случай, если атмосфера окажется полностью непригодной даже для фильтров. Перевесили оружие, ножи, подсумки так, чтобы ничего не болталось, не цеплялось в узких местах.

Я облачался в свой комбинезон, и каждый его сантиметр был пыткой. Грубая ткань не просто натирала — она прилипала к плёнке, а под ней, на обожжённой коже, это движение отзывалось белым, холодным огнём, от которого темнело в глазах. Пришлось остановиться, прислониться лбом к прохладной стене, чтобы переждать волну тошноты. Боль притупилась в фон, но любое движение — наклон, поворот плеча — взрывало этот фон на куски, заставляя тело сковываться судорогой. Я стиснул зубы до хруста, заставляя руки выполнять знакомые действия через силу: проверка молний, проверка карманов... Ничего автоматического. Каждое движение было отдельным, маленьким подвигом.

Тарэн, стоя рядом, натягивал новые, ещё более толстые перчатки на уже очищенные от липкой плёнки руки. Его пальцы двигались чуть медленнее обычного, будто суставы задеревенели.

— Твоя спина? — спросил он тихо, не глядя, застёгивая запястье.

— Жив. Твоя рука?

— Целые.

Он наконец поднял взгляд. В его глазах, уставших и глубоких, не было ни благодарности, ни стыда сейчас. Была только та же сосредоточенная пустота, что и у Горна. Рабочее состояние.

— Спасибо ещё раз.

Я молча кивнул. Болтать было некогда. Благодарности здесь были валютой с коротким сроком годности. Их принимали к сведению и тут же откладывали в сторону. Важно было только то, что сейчас: ты можешь идти? Можешь работать? Если нет — ты груз. А мёртвый груз на Пальноре сбрасывали.

Келлан и Марк первыми начали спуск. Лестница висела над бездной, прикрученная к стене каньона огромными, проржавевшими насквозь болтами. Половины ступеней не было — остались лишь торчащие, скрюченные прутья арматуры. Они двигались быстро, ловко, как альпинисты или скалолазы, цепляясь руками за выступы в самой стене, находя опору там, где её, казалось, быть не могло. Не глядя вниз. Страховочные тросы, пристёгнутые к их поясам, жалобно звенели на карабинах, описывая в воздухе напряжённые дуги.

За ними, после короткой паузы, — Горн. Его движения были не такими грациозными, но не менее эффективными. Сила, точность, никакой лишней суеты. Он исчез в тумане под краем платформы.

Потом — наша очередь. Мне показали жестом: «Ты следующий». Я подошёл к краю. Внизу, в метрах пятнадцати, плескалась та самая жижа. От неё поднимались волны тепла и того сладковато-едкого запаха, который уже стал частью этого мира. Пару раз я почувствовал, как поток воздуха снизу поднимает целое облако жёлтого, маслянистого тумана прямо на меня. Респиратор спасал от самого худшего, но запах пробивался — концентрированный, тошнотворный, как запах гнилых фруктов, вымоченных в серной кислоте.

Я перевесил рюкзак на грудь, чтобы он не мешал, закрепил карабин страховки на основной трос, проверил надёжность замка двойным щелчком. И шагнул вниз, на первую уцелевшую ступень.

Металл под ногой глухо звякнул и подался, просев на сантиметр. Сердце ёкнуло, но ступенька выдержала. Я перенёс вес, отыскал следующую опору для ноги — выступ в камне. Руки впились в холодную, шершавую, покрытую солевыми и кислотными наплывами поверхность стены. Пальцы скользили, не находя сразу надёжного захвата. Адреналин ударил в кровь, резкий и обжигающий, на секунду затмив боль в спине. Я не смотрел вниз. Смотрел только перед собой, на следующую точку опоры, на тени, оставленные фонарями тех, кто был впереди.

Спускались долго. Каждая секунда растягивалась в минуту. Мышцы рук и ног горели от непривычного напряжения. Дыхание в респираторе стало громким, свистящим. Я слышал его в своих ушах, как шум прибоя. И сквозь этот шум — все тот же стрекот, теперь доносящийся не сверху, а со всех сторон, будто сама стена каньона вибрировала им.

Наконец, сапог упёрся не в очередной прут, а во что-то твёрдое, широкое. Я спрыгнул приземлившись с глухим стуком, и едва удержал равновесие на скользкой поверхности. Мы были внизу.

«Хребет» вблизи оказался ещё более странным. Широкая, метров в десять, гряда из спёкшегося, гладкого, как отполированная кость, материала. Он возвышался над жижей примерно на полметра, извиваясь, как позвоночник гигантского ископаемого зверя, и терялся в жёлтой пелене тумана в обе стороны.

Поверхность его была не ровной — её покрывали бугры, впадины, странные, окаменевшие наросты, напоминавшие кораллы или гигантские грибы с потрескавшимися, оплавленными шляпками. Всё это было покрыто тонким слоем липкого, блестящего конденсата, который отливал всеми цветами радуги в свете наших фонарей. Идти можно было, но каждый шаг требовал внимания — можно было поскользнуться, споткнуться, подвернуть ногу.

Колонна растянулась вдоль гряды. Горн уже был впереди, его фонарь выхватывал из тумана куски пути. Келлан исчез где-то на фланге, его тёмная фигура сливалась с общим фоном. Мы с Тарэном оказались в центре, рядом с кучкой картинцев, которых стражи буквально подталкивали вперёд.

Учёный Крейн, несмотря на страх и отвращение, не мог удержаться от своего рефлекса. Он то и дело пригибался, пытаясь специальным щупом соскрести что-то с поверхности «хребта» для образцов, сунуть в пробирку. Но Горн, не оборачиваясь, жёстко одёргивал его сквозь зубы, его голос, переданный через амулет связи, звучал в наших ушах как сухой, холодный щелчок кнута: «Движение! Не отставать! Образцы соберёшь, если останешься жив! Или положишь их себе в гроб!»

Шли молча. Только тяжёлое, прерывистое дыхание в респираторах, скрип подошв по скользкой, неестественной поверхности, лязг снаряжения. И тот всепоглощающий, вибрирующий стрекот. Он здесь, внизу, был другим. Не просто громче. Ближе. Будто его источник был не где-то в глубине, а в стенах тумана вокруг, в самой этой костяной гряде под ногами. Казалось, мы идём прямо в глотку чудовищу, которое пока терпит наше присутствие, наблюдает, переваривает информацию о новом инородном теле в своей системе.

Я шёл, наполовину погружённый в своё чувство. Отгородился от внешнего мира, от страха, от усталости тонкой, но прочной стеной концентрации. Вода была здесь везде. В жиже по бокам. В порах этого «хребта». Глубоко под нами. Но её голоса сливались в один, больной, шипящий хор.

Я вёл группу, мысленно отмечая опасные зоны: места, где давление подземных вод было максимальным, где «дно» под жижей могло оказаться тоньше, где химический состав был особенно агрессивным и мог проступить на поверхность. Я поднимал руку, сжатую в кулак — сигнал «стоп». Колонна замирала. Потом я показывал направление в обход, на более устойчивый, на мой слух, участок. Никто не спорил, не задавал вопросов.

Цена ошибки здесь была наглядной, осязаемой — в полуметре справа и слева плескалась, поблёскивая масляными радужными разводами, та самая ядовитая жижа. И стрекот оттуда доносился теперь как настойчивое, голодное урчание.

Тарэн делал то же самое, синхронно, как будто мы репетировали это годами. Его рука взлетала, предупреждая о зыбком, сыпучем грунте под тонким слоем окаменелости, о глубокой трещине, готовой превратиться в пропасть под ногой, о готовом обвалиться каменном навесе из пористой, хрупкой породы, который дрожал от наших общих шагов. Мы работали, почти не пересекаясь, не мешая друг другу.

Два разных чувства, два разных мира под ногами, два потока информации сливались в одну, чёрно-белую, примитивную карту: «можно идти» и «нельзя, смерть». Было что-то гипнотическое, почти медитативное в этой синхронности, в этом молчаливом, глубинном понимании.

Мы были двумя половинками одного механизма выживания в этом аду. И после инцидента с кислотой эта связь стала ещё острее, ещё отчётливее. Мы оба знали цену ошибки. Обойдённой опасности.

Глава 10

Так прошёл час. Может, больше. Время здесь текло иначе, растягиваясь в тягучих, мучительных минутах ожидания и проверки и сжимаясь в секундах предельной концентрации, когда нужно было принять решение за долю мгновения. Туман не рассеивался, а, казалось, сгущался, становился более плотным, жирным. Видимость упала до десяти-пятнадцати метров. Стены тумана сдвигались вокруг, будто живая плоть. И стрекот… он становился не просто громче. Он становился ближе. Будто его источник был уже не внизу, а впереди, и мы шли прямо на него.

И тут Келлан, шедший где-то впереди справа, издал резкий, шипящий свист — не через связь, а живым голосом, пробивающимся сквозь респиратор. Сигнал «стоп, опасность, абсолютная тишина».

Все замерли. Не просто остановились — вжались в позы, сгруппировались, готовые к прыжку, к удару, к падению на землю. Руки потянулись к оружию. Я затаил дыхание, слушая. Стрекот. Только стрекот. Но в нём что-то изменилось. Появился новый оттенок — влажный, булькающий.

Через несколько мгновений Келлан вынырнул из тумана, материализовавшись прямо перед Горном. Его лицо за маской было напряжённым до предела, брови сведены, глаза широко раскрыты, без тени обычной ехидной, всё знающей ухмылки. В них читался чистый, неподдельный шок, смешанный с профессиональным, аналитическим интересом, который даже здесь не мог заглушить инстинкт исследователя.

— Впереди… препятствие. Лучше посмотреть самим. Все. Тихо.

Горн кивнул, жестом приказав оставаться на месте стражам, и двинулся за Келланом. За ним — мы с Тарэном, по общему безмолвному согласию. Потом, после секундного колебания, поплёлся и Крейн, не в силах противоречить своему любопытству.

Мы прошли метров двадцать, обогнули массивный, похожий на скрюченный позвонок выступ. И остановились.

Туман здесь был чуть реже, будто его отгоняло от этого места какое-то излучение, жар или вибрация. И перед нами открывался вид, от которого кровь стыла в жилах и разум на секунду отказывался воспринимать увиденное.

«Хребет» заканчивался.

Он не обрывался в пустоту. Он упирался. В стену.

Но не каменную. Не металлическую.

Органическую.

Огромную, пульсирующую, полупрозрачную мембрану, перекрывающую весь проход от поверхности ядовитого моря до где-то высоко в тумане, куда не достигал свет фонарей. Она была цвета запёкшейся крови, серо-бурого, с багровыми и синюшными прожилками. Её поверхность была не гладкой — она была испещрена толстыми, тёмными, пульсирующими жилами, по которым что-то медленно, вязко перетекало, создавая движение теней внутри толщи. И она дышала.

С каждым медленным, волнообразным движением — от краёв к центру и обратно — стрекот усиливался, достигая оглушительного пика, гудел, вибрировал, а потом затихал, переходя в шипение и бульканье. Это БЫЛ источник звука. Не вся его гамма, но его ритмическая основа. Мы стояли перед живым, работающим органом невообразимых размеров.

— Что… что это? — прошептал кто-то позади.

Голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. Один из картэнских ассистентов.

— Биологический фильтр, — глухо, почти механически, сказал Крейн.

Его научный интерес, та самая одержимость, на секунду поборола всепоглощающий ужас. Он пристально вглядывался в пульсирующую плоть, его мозг лихорадочно работал, подбирая аналогии.

— Или… часть системы очистки. Осмос, химическая сепарация… Что-то вроде гигантских жабр или… или печени этой… этой экосистемы. Она должна пропускать одни вещества, задерживать другие. Регулировать состав…

— Однажды я тут что-то такое видел… — спросил Горн. -- Тогда прошли. Но то… В прошлой жизни. А это? Проходимо?

Он смотрел на мембрану так же, как смотрел бы на сложный замок, минное поле или фортификационное сооружение. Оценивал. Искал слабое место.

— Думаю, да. Видите колебания? Чёткая фаза «вдоха» и «выдоха». Между ними — короткий момент, может, десять-пятнадцать секунд, когда давление по обе стороны мембраны выравнивается. Теоретически, в этот момент можно прорезать или проскочить. Но… — Крейн замолчал, его уверенность внезапно испарилась, уступив место холодному, рациональному страху.

— Но что?

— Но мы не знаем, что по ту сторону. Состав среды, давление, температура. И… прямое воздействие ткани мембраны на живой организм. Это не просто плёнка. Это живая, активная ткань. Она может выделять ферменты, токсины, кислоты для расщепления того, что задерживает. Или… содержать иммунные агенты. Контакт с ней может быть… едким. Или заражающим. Может запустить неконтролируемую реакцию в наших телах.

Пока они говорили, я изучал мембрану своим способом. Закрыл глаза, отключил зрение, осязание, даже часть слуха. Погрузился в воду. В ту среду, что была по обе стороны этой плоти.

Здесь, по эту сторону, жижа была чуть менее плотной, чуть более насыщенной кислородом (если это газ можно было так назвать). Её химический «вкус» был знакомым — та самая гремучая смесь разложения и синтетики. По ту стороны — состав был другим. Более вязким, густым, насыщенным другими соединениями, более токсичным, более… переваренным. Мембрана была не просто стеной. Она была гигантским осмотическим и химическим фильтром, пропускающим через себя тонны этой ядовитой субстанции, меняющим её, очищающим или, наоборот, насыщающим чем-то новым для следующих этапов.

— Контакт с ней опасен, — сказал я вслух, открывая глаза. — Разница в химическом составе по обе стороны огромна. При повреждении, разрыве, может произойти мгновенная, взрывная химическая реакция. Не просто утечка. Взрыв. Или выброс нервно-паралитического токсина, который пройдёт даже через наши фильтры.

— А обойти? — спросил Марк, подошедший с остальными стражами.

Его голос в наушниках был сдавленным, но чётким.

— В стороны? Есть путь?

Келлан, не отрывая глаз от пульсирующей плоти, медленно покачал головой.

— Туман густой, но я на разведку ходил метров на сто в каждую сторону. Мембрана уходит. Не обрывается. Она либо тянется на километры, либо замыкается в круг. Это не заслонка. Это стена. Через неё или назад.

Горн молча смотрел на пульсирующую плоть, на её жилы, на её медленный, неумолимый танец. Потом обернулся к Тарэну. Его взгляд был острым, как шило.

— Камень. Что за ней? Там твёрдая опора? Та же гряда?

Тарэн уже стоял у самого основания мембраны, там, где она срасталась с поверхностью «хребта». Он не прикасался к ней. Он прижал обе ладони к самому «хребту», к тому месту, где костяной материал встречался с живой плотью. Его лицо под маской было искажено нечеловеческим усилием и… отвращением. Чистым, физиологическим отвращением. Он чувствовал не камень.

— Да… есть. Но… не камень.

Его голос был прерывистым, хриплым, будто ему не хватало воздуха.

— Что-то… живое. Огромное. Спящее. Глубоко… под нами.

Он открыл глаза, и в них, широко раскрытых, читался ужас, который он уже не пытался скрыть. Он смотрел не на нас, а сквозь нас, вглубь того, что чувствовал.

— Мембрана — это не просто стена. Это… кожа. Часть кожи. Мы стоим не на хребте. Мы стоим на ком-то. На существе. Огромном. Оно лежит на дне этого моря. Весь этот «хребет»… это его спинной гребень. Часть скелета. А мы… мы идём по его позвоночнику. Все это время.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была страшнее любого стрекота, любого рёва. Даже Горн замер на секунду, его рука, лежавшая на рукояти ножа, непроизвольно сжалась так, что костяшки побелели.

Я посмотрел на ноги. На эту твёрдую, костяную поверхность, по которой мы шли больше часа. Ощущение было таким же, как когда в детстве прикладываешь ухо к рельсам, чтобы услышать поезд. Только здесь «поезд» был размером с горный хребет, и он не приближался. Он был здесь. Под нами. И его «сердце» билось раз в несколько минут, вызывая эти самые волны, этот стрекот, эти сокращения. Суперорганизм. Не метафора. Не фантастика. Реальность, в которую мы воткнулись, как булавка в тело спящего гиганта.

Мы стояли на живом существе, масштабы которого не укладывались в голове. И чтобы пройти дальше, к цели, нам нужно было проникнуть через его кожу.

— Варианты, — потребовал Горн.

Его голос, как ни странно, оставался ровным, спокойным. Как будто ходить по спинам спящих чудовищ и искать способ проникнуть внутрь них было для него обычной рабочей задачей.

— Ждать, — сказал Крейн, нащупывая планшет.

— Изучить цикл до миллисекунды. Снять все данные. Найти момент наименьшей активности, наименьшего напряжения ткани. И прорезать проход. Лазером, если хватит энергии. Или… химическим резаком. Точечно.

— Резать — значит гарантированно вызвать иммунную реакцию, — парировал я, не отрывая взгляда от пульсирующей жилы.

— Это как вскрыть нарыв. Организм, даже такой, среагирует. Выделит что-то, чтобы убить угрозу, залатать повреждение. Нас может залить кислотой или просто… поглотить тканью, если она начнёт регенерировать.

— Лучше найти естественное отверстие, — сказал Тарэн, поднимаясь.

Его лицо было бледным, но решимость вернулась в глаза.

— Они должны быть. Для циркуляции, для сброса отходов, для связи с внешней средой. Щели, поры, каналы.

— Сливы, — тут же кивнул Келлан. — Я видел, пока разведывал. Впадины в «хребте» чуть дальше по сторонам. Оттуда сочится жидкость — более тёмная, густая. Не такая, как вокруг. Может, это поры или что-то вроде того. К ним примыкают… складки в этой шкуре. Может, там есть проход.

— Ведёшь, — приказал Горн без колебаний.

Мы двинулись вдоль мембраны, держась от неё на почтительном расстоянии в три-четыре метра, но даже на таком удалении чувствовалась её пульсация — волны тёплого, влажного, густого воздуха, пахнущего странно и остро. Запах стал другим — не просто гнилью и химией. В нём появились пряные, одуряющие, почти цветочные ноты, но с горьким, ядовитым послевкусием. Как аромат тропического цветка, в соке которого содержится нейротоксин. Даже через респиратор он пробивался, ложился на язык, вызывая лёгкое головокружение.

Келлан привёл нас к месту, где «хребет» образовывал неглубокую, но явную воронку, словно впадину между двумя позвонками. Из её центра, из тёмного, похожего на кратер отверстия диаметром с бочку, сочилась медленная, густая, чёрная, смолянистая жидкость. Она не растекалась широко, а будто впитывалась в поверхность «хребта», оставляя лишь маслянистый, блестящий след. А в стене мембраны прямо над этой воронкой зияло отверстие. Не круглое и не аккуратное. Щелевидное, около метра в высоту и двух в ширину в самом широком месте. Оно ритмично расширялось и сужалось в такт дыханию существа, как жаберная щель огромной рыбы. Когда оно открывалось, из глубины доносился свистящий звук втягиваемого воздуха, а из щели вытекала струйка той же чёрной жижи. Когда сужалось — звук менялся на шипящий выдох.

— Канал, — определил Крейн, наклоняясь с портативным сканером, но не решаясь подойти ближе чем на пять метров.

— Для сброса отфильтрованных токсинов и отработанных веществ. Теоретически… проходим. Но нужна точная синхронизация с циклом. Иначе поток выбросит нас назад или, что хуже, затянет внутрь на стадии «вдоха».

— Кай? — Горн снова на мне.

Я прислушался, отключив всё, кроме дара. Течение жидкости здесь было постоянным, но медленным, выталкивающим наружу. Давление по ту стороны было чуть ниже, чем снаружи, в моменты «выдоха», и выравнивалось в паузе. В момент «вдоха» — создавался разреженный, затягивающий внутрь поток.

— Проходимо. Только на «выдохе». В самую его середину. Чтобы поток выносил наружу, помогал, а не мешал. И быстро. Очень быстро.

— Сколько времени на проход у одного?

Я мысленно измерил ширину щели, скорость течения, которую чувствовал.

— Не больше двадцати, от силы тридцати секунд у каждого. Потом фаза сменится, и щель начнёт сжиматься. Если не успеть выйти с той стороны — затянет внутрь. Или раздавит.

Горн кивнул, его взгляд скользнул по ширине щели, потом по нашей группе, оценивая габариты каждого, скорость.

— Порядок: я, Келлан, Кай, Тарэн, Марк, потом учёные по одному, потом остальные стражи замыкают. Интервал — пять секунд. Ровно. По моей команде. Кай, ты подашь сигнал, когда начнётся нужная фаза. Слышишь?

Я кивнул, прильнув к краю воронки, стараясь не смотреть на сочащуюся чёрную жижу. Я слушал не ушами. Кожей. Вибрацию жидкости в канале, малейшее изменение давления в щели, тот едва уловимый момент, когда тянущее усилие сменяется выталкивающим. И ждал.

Цикл был долгим, мучительно долгим. Почти четыре минуты «вдоха», когда щель чуть сжималась, и из неё с шипением вырывался поток воздуха, пахнущий глубинной гнилью, а чёрная жижа переставала течь, будто засасываясь обратно. Потом наступала пауза — секунд десять абсолютной, звенящей тишины, когда мембрана замирала, и только стрекот где-то в глубине нарушал её. И потом…

— Сейчас! — выдохнул я, вжав кнопку на амулете связи, передавая заранее оговорённый импульс — три коротких вибрации.

Горн, не раздумывая ни секунды, шагнул вперёд. Он не побежал. Он мощно, как пловец, оттолкнулся от края и нырнул в тёмную, пульсирующую щель. Поглотила его мгновенно, беззвучно. Через пять секунд — Келлан, скользнув внутрь, как тень. Потом моя очередь.

Я вдохнул полной грудью. Воздух в респираторе пах резиной, моим потом и всё той же едкой химией. Шагнул вперёд.

Тёплая, упругая, живая плоть обняла меня со всех сторон. Давление. Абсолютная, кромешная темнота, нарушаемая только слабым зелёным свечением биолюминесцентных точки где-то в толще ткани. Звук собственного сердца, бьющегося в ушах, заглушаемый оглушительным, низкочастотным грохотом крови существа вокруг — звуком, который проходил сквозь кости, заставлял вибрировать внутренности.

Я двигался вперёд, отталкиваясь ногами от скользких, мокрых, пульсирующих стенок канала, плывя по току густой, тёплой, почти горячей жидкости. Она облепляла комбинезон липкой плёнкой, но не разъедала сразу — видимо, её состав был рассчитан на расщепление других веществ. Запах внутри был невыносимым, концентрированным — органика, ферменты, жизнь и смерть в одном едком коктейле. Даже через фильтр в горле встал ком.

Пять шагов. Десять. Свет! Тусклый, красноватый, больной свет впереди, пробивающийся сквозь ткань мембраны с другой стороны. Я вывалился с того края, споткнулся о неровность и рухнул на твёрдую, шершавую поверхность. Сразу же сильные руки подхватили меня под мышки, оттащили в сторону, в тень какого-то коралловидного выступа. Горн.

Я откашлялся, отдышался, борясь с рвотным рефлексом, который подкатил к горлу. Слёзы выступили на глазах от едкого воздуха. Мы были на другой стороне.

Здесь туман был реже, прозрачнее. Стрекот доносился приглушённым, как бы из-за толстой стены плоти, которая теперь была за нашей спиной. Я огляделся, протирая запотевшее стекло респиратора. Мы стояли на таком же «хребте», но здесь он был усеян ещё более странными образованиями — похожими на кораллы, но более тёмными, почти чёрными, или на гигантские, полупрозрачные грибы, некоторые из которых слабо светились изнутри тусклым, желтоватым или сиреневым светом. И вдали, сквозь рассеивающуюся пелену, виднелись огни. Не живые, не биолюминесценция. Техногенные. Тусклые, мигающие с нерегулярным интервалом аварийные огни — красные, жёлтые — на тёмном, угловатом, частично разрушенном силуэте, угадывавшемся вдали.

Купол. Конструкция из металла и того же тёмного, синтетического материала.

«Абисс-7». Станция. Цель.

По одному, группа вышла вся. Последним, бледным как полотно и дрожащим, выполз Крейн. Он тут же отбежал в сторону, сунул голову между колен, и его тело сотрясли спазмы сухого, мучительного кашля, а затем и рвоты прямо в респиратор. Ему пришлось сорвать его, чтобы не захлебнуться. Даже видавшие виды пальнорцы выглядели потрёпанными, измотанными. Марк стоял, опёршись на колено, и тяжело, шумно дышал. Проход через живой орган гигантского существа не был прогулкой. Это было нарушение всех границ, погружение в самое нутро чужой, враждебной жизни.

Горн, не давая никому опомниться, поднял руку, указывая на мигающие в тумане огни.

— Цель в поле зрения. Расстояние — около двух километров. Келлан, вперёд, разведка маршрута. Остальные — пятнадцать минут на передышку. Проверка снаряжения, себя, друг друга.

Он медленно обвёл взглядом всех, задержавшись на нас с Тарэном, потом снова на станции. Его глаза в прорези маски были узкими, внимательными.

— Почти на месте. Не расслабляться. Самые интересные сюрпризы всегда ждут у самой цели. Отдышались — движемся. Тише, чем раньше. Мы внутри. Нас могут слышать.

Я прислонился спиной к одному из кораллоподобных наростов, стараясь не касаться обожжённого места. Спина горела под плёнкой языками живого огня — липкая грязь из щели, похоже, вступила в реакцию с нейтрализатором, и теперь боль не просто ныла, а сверлила кость насквозь, заставляя мышцы спины непроизвольно дёргаться. Руки дрожали от перенапряжения и адреналинового отката. Во рту стоял вкус железа и одуряющей горечи. Но в голове, поверх усталости, страха и физического отвращения, чётко, как удар молотка по наковальне, звучала одна мысль: мы прошли. Мы на подходе.

И где-то там, в этой мёртвой станции, в её замолчавших компьютерах и запертых лабораториях, могли быть ответы. Не только для Совета Ульбранта, заказавшего эту авантюру. Не только для любопытства картэнских учёных. Для меня. Ключи. Подсказки. Координаты. Всё, что могло привести меня к ней. К Лиане.

Я закрыл глаза, отгородившись на секунду от этого больного мира. И снова услышал его. Давний шёпот. Эхо разрыва у колодца. Он теперь звучал не как смутное воспоминание, не как отдалённый зов. Он звучал как ответ. Чётче. Настойчивее. Как будто что-то на этой станции, в её ядовитых недрах, знало. Чувствовало моё приближение. И ждало.

Надежда, острая и опасная, как лезвие, шевельнулась в груди, тут же подавленная холодным, привычным прагматизмом: сначала нужно выжить здесь и сейчас. Дойти. Проникнуть. И выбраться обратно. Всё остальное — потом.

Я покачал головой, с силой выдыхая воздух, словно мог выдохнуть вместе с ним и этот всепроникающий запах, и усталость, и сомнения. Оставался только простой, жёсткий список, выжженный в сознании: туман — станция — проникновение — данные — возврат. Ничего лишнего. Даже её имя — Лиана — сейчас было не мольбой, а пунктом в этом списке. Целью, ради которой нужно было пройти все предыдущие.

Келлан уже растворился вперёд, уйдя в сторону мигающих огней. Мы остались ждать, прижавшись к твёрдой, живой спине гиганта, слушая его медленное, чудовищное дыхание и свой собственный, частый стук сердца.

Обратного пути не было. Только вперёд. В чрево станции. И навстречу эху, которое теперь звало не из прошлого, а из мрака впереди.

Глава 11

Пятнадцать минут пролетели, как одна долгая, спёртая минута в тяжёлом сновидении. Горн не давал расслабиться ни на секунду. Его приказы отдавались чётко, отрывисто, не терпящим возражений тоном. Время было для проверки оружия — щелчки затворов, звон снимаемых и вставляемых магазинов. Время на глоток воды из личных запасов — несколько глотков тёплой, отдающей пластиком жидкости, которые не утоляли жажду, а лишь смачивали пересохшее горло. Время на перевязку на ходу — сдержанные стоны, шипение сквозь зубы, когда бинт касался обожжённой кожи.

Обожжённая кожа под повязкой была не раной, а отдельным, враждебным существом, вцепившимся в тело. Оно не просто горело — оно пульсировало тупыми, глубокими ударами, будто в такт сердцебиению, и каждый удар отзывался ломотой в позвонках и рёбрах. Движения были скованными, каждое смещение лопатки будило новый очаг боли. Плёнка нейтрализатора не спасала от глубокой, разлитой ломоты в мышцах, лишь притупляла острую боль до состояния тлеющего, назойливого угля. Каждое движение плечом, каждый поворот корпуса отзывался тупым ударом где-то под лопаткой.

Я перебинтовался сам, насколько мог, двигаясь скованно, как робот. Тарэн, закончив с собой, молча протянул мне тюбик с густым, прозрачным гелем. На этикетке — символ снежинки и молнии. Охлаждающий, с легким анестетиком. Я кивнул, принял, выдавил немного под повязку. Холодок, острый и почти болезненный, на секунду перебил жар. Спасибо без слов.

Келлан вернулся быстро, вынырнув из тумана так же внезапно, как и исчез. Его лицо под маской было сосредоточенным, но без тени паники. Он нашёл маршрут.

— Путь чистый. Прямая линия по хребту до самого основания станции. Но есть одна деталь, — он повернул голову, его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по мне, потом по Тарэну. — Там, прямо перед самой станцией, хребет прерывается. Провал. Метров двадцать, не меньше. А под ним... — он сделал паузу для эффекта, но в его голосе не было ехидства, только холодная констатация, — не жижа. Вода. На вид... чистая.

Я насторожился. Мускулы на шее напряглись. Чистая вода? Здесь, в самом центре этого химического и органического ада? Это звучало не как подарок судьбы. Это звучало как самая изощрённая, самая коварная ловушка. Природа Пальноры не знала милосердия. Красота здесь была лишь маскировкой для смертоносного механизма.

— Глубина? — спросил Горн, его брови под маской слегка сдвинулись, образуя глубокую вертикальную складку на переносице.

— Не замерял. Но дно видно. Крупная галька, тёмная, ровная. Без движения.

— Мост? Обход?

— Есть обломки. Металлическая ферма от старой эстакады или моста упала поперёк провала. Ржавая, местами прогнившая, но в основном целая. По ней можно пройти. Если выдержит вес. И если не поскользнуться.

Горн кивнул коротко, резко. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, перешёл на нас.

— Тарэн, ферма. Её состояние, устойчивость. Кай, вода. Что в ней, что под ней. Оценить. Быстро. Мы и так потеряли слишком много времени.

Мы двинулись. Остальные за нами, вытянувшись в колонну, держа дистанцию в три-четыре метра, но готовые в любой момент по команде рвануть вперёд или, что более вероятно, назад.

Последние два километра хребет шёл почти по прямой, как стрела. Странные кораллоподобные наросты постепенно сменились ржавыми, угловатыми металлическими выступами. Будто скелет гигантского существа был в своё время пронизан, усилен или сросся с арматурой погибшей цивилизации. Стрекот остался далеко позади, за той пульсирующей мембраной, отделявшей нас от тела Суперорганизма.

Тишина, наступившая здесь, была иной — не благословенной, а зловещей. Её нарушали только шорох наших шагов по скользкой поверхности, сопение в респираторах, лязг снаряжения. И далёкий, едва уловимый, но постоянный гул, исходящий, казалось, от самой станции. Как будто она не была мёртвой. Как будто внутри что-то ещё работало, дышало, ждало.

И вот он — разрыв.

Хребет обрывался резко, неестественно ровно, словно его отрезали гигантским, идеально острым лезвием. Срез был почти зеркальным, отполированным временем или чем-то ещё. За ним зияла пустота. А внизу, метрах в пяти-семи, плескалась, переливаясь в слабом свете, вода.

Не ядовитая, маслянистая жижа. Прозрачная. Холодного, голубовато-стального оттенка, как в горных озёрах на Ульбранте. И дно действительно было видно — крупная, тёмная, обкатанная галька, уложенная ровным слоем. Ни признаков жизни, ни растительности, ни движения. Абсолютная, мёртвая чистота.

Через этот провал перекинулась ферма. Старая, тяжёлая конструкция из толстых стальных балок и перекладин, возможно, часть рухнувшей транспортной эстакады. Металл был покрыт толстыми, рыжими наплывами ржавчины, но общая структура выглядела целой, массивной. Мост через бездну в царство чистоты.

Тарэн сразу присел на корточки у самого края, не глядя вниз. Прижал ладони к шершавой, костяной поверхности среза. Закрыл глаза, уйдя в себя. Я опустился рядом, снял перчатку с правой руки. Медленно, осторожно, преодолевая внутреннее сопротивление, опустил руку в воду.

Холод. Резкий, непривычный, почти шокирующий после постоянного, тёплого, ядовитого окружения. Вода была чистой на ощупь — никакой маслянистой плёнки, никакой липкости. Но что-то щекотало нервы на кончиках пальцев. Что-то было не так...

— Ферма держится на скальном основании с нашей стороны, — сказал Тарэн через минуту, открыв глаза. Взгляд его был сфокусированным, но в глубине зрачков плавала тень беспокойства. — Ржавчина поверхностная, балки толстые. Конструкция прочная, для своего возраста. Но... — он сделал паузу, его пальцы слегка постучали по «хребту», будто прислушиваясь к эху, — опоры на нашей стороне подмыты. Не этой водой. Тем, что было здесь раньше. Возможно, кислотными стоками. Там пустоты, эрозия. Она держится, но это вопрос времени и веса. Сильной вибрации.

— Вода чистая, — доложил я, вытирая руку о штанину, стараясь стряхнуть ледяные капли. — Но течение... странное. Не горизонтальное, вдоль провала. Вихревое. Круговое. Как будто прямо под серединой фермы есть воронка, водоворот. Дно резко уходит вглубь именно там. И... — я прислушался глубже, отключив всё остальное, — есть ритм. Слабый, едва уловимый, но есть. Не похожий на пульсацию Суперорганизма. Более частый. Мерцающий. Как... сердцебиение чего-то меньшего, но не менее опасного.

— Вывод? — Горн стоял сзади нас, его тень падала на край обрыва.

Взгляд его метался между нашими лицами и станцией, маячившей в тумане за провалом.

— Идти можно, — сказал Тарэн твёрдо. — Но по одному. Без резких движений. Без лишнего веса. И быстро.

— Вода безопасна для контакта? — Горн смотрел прямо на меня.

— Сама по себе вода — да, химически инертна. Но то, что её крутит, создаёт это течение — нет. Если сорвёмся, течение не даст выплыть к краю. Затянет вниз, в ту воронку. Куда — не знаю. В подводную пещеру, в фильтрующую систему Суперорганизма… В желудок.

Горн обдумал. Его взгляд скользнул по провалу, по зыбкой глади воды, по ферме, потом снова на станцию. Купол был уже близко, детали проступали сквозь туман. Видны были глубокие, паутиной расходящиеся трещины в бронестекле, полуразрушенные, заваленные входные группы, покосившиеся, сломанные антенны. Аварийные огни мигали с нездоровой, аритмичной частотой, будто сигнализируя не о присутствии жизни, а о её агонии. Окна были тёмными, пустыми, словно глазницы черепа.

— Будем переходить. Порядок тот же. Я первый. Келлан страховать верёвкой с нашей стороны. Потом специалисты. Потом остальные. Никакой спешки, но и не тянуть.

Он пристегнул карабин к страховочному тросу, который Келлан уже закрепил на массивном, похожем на клык выступе «хребта». Сделал первый, пробный шаг на ферму.

Металл скрипнул, низко и угрожающе, закачался под его весом, но выдержал. Горн пошёл твёрдо, не глядя вниз, взгляд прикован к противоположному берегу, к тёмному силуэту станции. Его фигура в сером комбинезоне в жёлтом тумане казалась призрачной, нереальной, шагающей в никуда. Через двадцать секунд он был на той стороне. Отстегнул карабин. Сигнал рукой: «Далее».

Келлан перешёл легко, почти бегом, как по знакомому тротуару, его ловкость и баланс вызывали тихое восхищение. Потом моя очередь.

Я вдохнул полной грудью, ощутив, как рёбра упираются в тугую повязку. Застегнул карабин на поясную обвязку. Сделал шаг. Ферма под ногой дрогнула, отозвавшись глухим, утробным звуком, похожим на стон. Я замер, слушая. Вода внизу не изменила своего мерцающего ритма. Значит, пока всё в порядке.

Пошёл. Шаг за шагом. Не смотрю вниз, на эту обманчивую голубизну. Смотрю на точку на противоположной стороне. На Тарэна, который уже готовился идти следом. В ушах — собственное, громкое дыхание в респираторе и лёгкий, противный скрежет ржавого металла.

Середина. Металл здесь скрипел уже громче, вибрировал от каждого шага. Я почувствовал лёгкую, но отчётливую вибрацию. Не от моих шагов. Снизу. Исходящую из воды. Как будто что-то большое, медленное, скрытое в глубине под той голубой гладью, шевельнулось. Потянулось.

Я ускорился, не нарушая ритма, не бегом — быстрым, скользящим шагом. Последние метры. И вот я на твёрдой поверхности, на том же «хребте», что и до провала. Отстегнулся, сделал шаг в сторону, давая пройти другим. Спина взмокла от пота, смешавшегося с гелем, жгучая боль вспыхнула с новой силой.

Тарэн перешёл без происшествий, его лицо под маской было сосредоточенным, но спокойным. За ним — Марк, потом учёные. Крейн шёл, зажмурившись, не дыша, цепляясь руками за перекладины так, что пальцы побелели, но дошёл.

Перебрались почти все. Оставались двое ульбрантских стрелков в арьергарде, прикрывавших тыл.

Первый из них, рослый детина по имени Велл, начал переход. И тут всё пошло наперекосяк.

Стрелок был крупнее, тяжелее других. Его снаряжение — тяжёлый пулемёт на ремне, дополнительные магазины. Его шаг был тяжелее, увереннее. Он был почти в середине пролёта, когда раздался резкий, сухой, неумолимый ТРЕСК. Не сверху, не от фермы. Снизу. От опоры на нашей стороне, от того самого разъеденного, подмытого основания.

Тарэн, стоявший рядом со мной, вскрикнул, ещё не понимая мозгом, но чувствуя кожей, костями:

-- Пустота! Она обваливается прямо сейчас!

Ферма дёрнулась, как живая, изогнулась в середине. Металл застонал, пронзительно и жалобно, ржавые чешуйки посыпались в воду вниз. Велл пошатнулся, потерял равновесие, упал на колени, вцепившись мёртвой хваткой в перекладину. Его ноги болтались над водой.

— Не двигайся! — заорал Горн, уже срывая с плеча запасную верёвку, сматывая петлю.

— Держись, Велл! — крикнул Марк, бросаясь к краю.

Но было поздно. Стрелок, действуя на чистом инстинкте самосохранения, в панике рванулся вперёд, пытаясь встать, чтобы добежать. Его вес, умноженный на резкое, нескоординированное движение, — и та самая подмытая опора на нашем берегу не выдержала окончательно.

С оглушительным, рвущим уши грохотом, напоминающим падение мачты корабля, ферма рухнула с нашей стороны. Она не упала целиком, а повисла на противоположной опоре, описав дугу и ударившись о скалистый край провала с лязгом, от которого задрожала земля под ногами. Велл повис на страховочном тросе. Он кричал, не слова, а raw, животный крик страха, болтая ногами над теперь уже не такой уж безобидной водной гладью. Ферма под ним качалась, скрипела, угрожая в любой момент сорваться полностью и утянуть его за собой.

— Тащить! — скомандовал Горн, его голос перекрыл крик и грохот.

— Давай! — Марк и Келлан схватили верёвку, упираясь ногами, начали вытягивать. Но ферма мешала — её обломки цеплялись за выступ скалы, металл скрипел, рвал трос острой кромкой.

А я не мог оторвать взгляда от воды. Мерцающая вибрация, которую я чувствовал, стала сильнее. Прерывистой. Голубая гладь внизу, прямо под болтающимся человеком, закрутилась. Образовалась небольшая, но явная воронка. И из глубины, из тёмной пучины под галькой, потянулось что-то.

Длинное, тонкое, бледно-зелёное, почти фосфоресцирующее в этом свете. Похожее на щупальце, но без присосок. Или на гибкий, гладкий стебель водного растения. Оно медленно, лениво, но с неумолимой целеустремлённостью потянулось вверх, к болтающимся сапогам стрелка.

— ВНИМАНИЕ! В ВОДЕ! — закричал я, срываясь на хрип, бросаясь вперёд к самому краю.

Все увидели. Марк рванул верёвку с удвоенной, бешеной силой, рискуя порвать её. Велл взлетел на метр вверх, его тело дёрнулось, как у марионетки. Бледное щупальце просвистело в воздухе, не дотянувшись до цели всего на сантиметры. Капля прозрачной, вязкой жидкости с его кончика упала в воду с тихим, шипящим звуком, будто капля кислоты.

Но это движение, эта вспышка активности привлекла внимание другого. Рядом с первой воронкой возникла вторая. Потом третья. Вода закипела, вспенилась, потеряла свою обманчивую прозрачность, став молочно-мутной. И из этих глубин поднялись они.

Не твари в привычном понимании. Растения. Или что-то среднее между растением и животным. Бледные, полупрозрачные стебли толщиной в руку, покрытые мелкими, острыми, как бритва, шипами. На концах — не цветы, а пучки тонких, длинных листьев-лезвий, которые медленно раскрывались, как веера, ловя движение в воде. Они тянулись к ферме, к висящему человеку, к нам на берегу. Их движение было не быстрым, но неотвратимым, гипнотическим. Как поднимающиеся из чёрной воды руки утопленников. Их было десятки. И с каждой секундой появлялись новые.

— Режь верёвку! — крикнул сверху Велл, увидев это шевелящееся безумие под собой. Голос его был хриплым, но чётким. Приказ. — Бросай меня! Я вас затяну всех!

— Молчать, приказ! — рявкнул Горн, но в его глазах промелькнуло холодное, безжалостное понимание: стрелок мог быть прав.

Горн схватил свой компактный арбалет, прицелился в основание ближайшего, самого крупного стебля. Выстрел. Болт со свистом вонзился в бледную плоть. Стебель дрогнул, из раны брызнула мутная, фиолетовая слизь, пахнущая озоном и гнилью. Но он не остановился. Даже не замедлил. Листья-лезвия лишь зашевелились быстрее.

Келлан тем временем действовал. Он сбросил с плеча свёрнутую верёвку с трёхлапым крюком-кошкой на конце. Раскрутил её одним резким движением и забросил. Крюк с глухим стуком впился не в тело, а в ремень рюкзака Велла, зацепившись прочно.

— Тащи на себя! Одновременно! ОСТОРОЖНО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Марк и Келлан потянули каждый за свой трос, синхронизируясь на уровне инстинкта. Велл, как маятник, полетел к нашему берегу, описывая дугу над водой. Бледные щупальца растений хлестнули по воздуху, цепляясь за пустоту, с шипением рассекая её, выпуская облачка едкого пара.

Он упал на камни рядом с нами, откатился от края, тяжело дыша, лицо под маской было искажено гримасой боли и дикого облегчения. Жив. Дрожит, покрыт холодным потом, но жив.

Но ферма, лишённая его веса, дёрнулась в последний раз. Опора на том берегу, уже надломленная, с треском, похожим на ружейный выстрел, отломилась. Вся многотонная конструкция рухнула в воду с оглушительным, хлёстким всплеском, подняв тучу брызг.

Бледные стебли растений мгновенно, как щупальца спрута, обвили её. Не просто обхватили. Металл затрещал, заскрипел под давлением. Растения работали методично, без спешки, но с нечеловеческой, титанической силой, сгибая толстые балки, скручивая их в спираль. Затягивая свою добычу на дно, в свои воронки.

Мы отступили от края, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища. Это была не просто атака. Это был процесс. Поглощение. Утилизация. Через минуту на поверхности не было ничего. Только слегка волнующаяся, снова прозрачная голубая гладь. И ни малейшего намёка на то, что под ней скрывалась такая стремительная, безжалостная смерть.

Глава 12

— Альтернативный путь? — спросил Горн у Келлана. Голос был ровным, холодным, как лезвие ножа. Как будто он только что не потерял единственный мост и не чуть не потерял человека.

— Есть. Обход по нижнему ярусу, по скалам и уступам прямо под станцией. Видел его, когда разведывал. Но это час, может, два крюка. И неизвестно, что там. Может быть ещё хуже. Могут быть те же растения, или другая гадость.

Горн посмотрел на станцию. На нас, потрёпанных, вымотанных, но живых. На оставшихся людей. Потом посмотрел на часы, встроенные в рукав комбинезона. Цифры тускло светились зелёным.

— Обход. Быстро. У нас меньше времени, чем я думал. Эта активность в воде... её могли заметить. Не только растения. Всё, что есть поблизости.

Обход оказался кошмаром, растянувшимся в бесконечность. Нижний ярус — это был настоящий лабиринт из полузатопленных тоннелей, узких пещер и скользких каменных уступов, где ядовитая жижа с поверхности смешивалась с чистой, но смертоносной водой из провала, создавая непредсказуемые, бурлящие потоки и едкий, колючий туман.

Двигались медленно, по колено, а иногда и по пояс в этой адской смеси, ощущая её холод и химическое жжение даже сквозь комбинезон. Каждый шаг нужно было проверять — не провалится ли нога в яму, не соскользнёт ли со скользкого камня в невидимую промоину.

Тарэн и я работали на износ, на самой грани физического и психического срыва. Он вёл, обходя зыбкий, готовый рухнуть грунт, глубокие трещины, скрытые под мутью. Я вёл, обходя невидимые подводные течения, карманы с чистой, но кишащей хищной флорой водой, и зоны, где химический состав жидкости был настолько агрессивен, что мог прожечь материал комбинезона за считанные минуты.

Без пауз, без отдыха. Адреналин, подпитывавший нас в первые часы, давно сменился ледяной, выматывающей усталостью. Но останавливаться было нельзя. Остановка здесь означала смерть — медленную, в этой ядовитой жиже, или быструю, в щупальцах растений.

Через полтора часа, которые показались целой вечностью, вымокшие до нитки, покрытые грязью, едкой слизью и непонятными минеральными отложениями, мы наконец выбрались к основанию станции.

«Абисс-7» вблизи выглядела ещё более мрачно, грозно и отчуждённо. Купол из бронестекла был мутным, почти непрозрачным, в паутине трещин, сквозь которые не пробивалось ни луча света. Металлический корпус внизу, у основания, был покрыт толстыми, жилистыми наплывами той же органики, что и Суперорганизм — тёмные, пульсирующие жилы оплетали шпангоуты, будто станция была не построена, а вживлена в тело гиганта, как инородное тело, которое мир пытался отторгнуть, изолировать или медленно переварить.

Возле главного, массивного шлюза горел одинокий красный аварийный фонарь. Он мигал. Раз-два. Длинная, неровная пауза. Снова. Неуверенно, аритмично. Код Морзе? Или просто последние конвульсии умирающего источника питания?

Горн подошёл к панели управления шлюзом, встроенной в стену рядом с герметичной дверью. Панель была механически вскрыта, защитное стекло разбито, провода торчали наружу, покрытые окаменевшей, как смола, слизью. Он вытащил многофункциональный инструмент, начал осторожно ковыряться, очищая контакты от наслоений, пытаясь найти живые проводники.

— Замок мёртв. Нет питания. Нужно искать внешний щит, аварийный генератор. Что угодно, что может дать импульс. Келлан, Марк, по сторонам. Ищите. Быстро.

Келлан и Марк разошлись по обе стороны от шлюза, обследуя основание станции, высвечивая фонарями каждый сантиметр покрытой органикой поверхности. Я присел на корточки, осторожно прислонившись спиной к холодному, обледеневшему корпусу. Выдох. Дрожь в руках и ногах. Не от страха — от полного опустошения. Слишком много всего за слишком короткое время. Слишком близко к смерти, слишком много раз. Тело протестовало, разум затуманивался.

Тарэн опустился рядом, тяжело, будто его ноги были свинцовыми. Достал флягу, отпил большой глоток, с усилием сглотнув. Протянул мне. Я кивнул, взял. Вода из фляги была тёплой, с привкусом пластика и пыли, но живительной. Она смыла изо рта вкус химии и страха. Мы молча смотрели, как Горн, сжав губы, пытается оживить мёртвую станцию, как хирург, пытающийся запустить остановившееся сердце.

— Нашёл! — крикнул Келлан через несколько минут. Он стоял у массивного, похожего на саркофаг металлического ящика, вросшего в стену, почти полностью скрытого жилистыми наплывами. Ящик был приоткрыт, одна из панелей сорвана, внутри — хаос из реле, перегоревших проводов, полурасплавленных плат и каких-то кристаллических образований, напоминавших застывшие сосульки.

Горн подошёл, посветил мощным фонарём внутрь. Лицо его в свете стало резким, скульптурным.

— Есть шанс. Есть остаточный заряд в буферных кристаллах. Марк, подавай инструменты, перемычки. Остальные — в круг, наблюдаем за периметром. Особенно за водой, откуда мы пришли. И за этими стенами, — его взгляд скользнул по пульсирующим жилам на корпусе станции.

Мы встали, спина к спине, образовав живое, неровное кольцо. Смотрели в туман, в тёмные, сырые проходы, откуда мы только что выползли. Слушали. Тишина. Слишком глубокая, слишком полная. После того водоворота жизни в провале, после постоянного гула и стрекота — эта тишина настораживала ещё больше. Природа Пальноры не знала пустоты, не знала покоя. Если тихо — значит, что-то ждёт. Выжидает. Или уже подобралось совсем близко.

Сзади, от ящика, послышалось жужжание, резкий треск. Искры синим светом брызнули из глубины. Потом тяжёлый, механический скрежет, будто шестерни, не вращавшиеся десятилетия, с силой, со стоном, стронулись с места.

Аварийный фонарь у шлюза погас. И через секунду замигал с новой, ровной, уверенной частотой. Но уже не красным. Зелёным светом. Сигнал «система активна, доступ разрешён».

Шлюз с низким, механическим шипением разошёлся, створки медленно, с протестующим скрипом, отъехали в стороны. Изнутри вырвалась струя спёртого, холодного воздуха, ударившая в лицо. Он пах стерильностью, старостью, пылью и… озоном. Резким, чистым, как в операционной или лаборатории высокого уровня изоляции после кварцевания. Под этим запахом пряталось что-то ещё — слабое, сладковатое, химическое.

Горн первым вошёл в короткий туннель-шлюз, простреливая пространство лучом фонаря. За ним, по одному, — мы все.

Шлюз закрылся за последним человеком с окончательным, гулким металлическим щелчком, звучавшим как падение крышки гроба. Внешние звуки — шипение тумана, капли, далёкий гул — были отрезаны полностью. Мы стояли в небольшом, узком помещении с белыми, некогда стерильными стенами, теперь покрытыми тонким, равномерным слоем серой пыли и странными, слабыми, паутинообразными разводами, похожими на высохшую слизь. На стенах — панели с потухшими экранами, кнопки, индикаторы. В воздухе висела тишина. Мёртвая, гулкая, давящая тишина брошенного, забытого места.

— Приветствие радушное, — пробормотал Келлан, снимая респиратор и морщась от сухого, холодного воздуха. Его голос прозвучал неестественно громко, отозвавшись эхом.

Горн снял капюшон, вдохнул полной грудью, прислушиваясь. Воздух был пригоден для дыхания — сухой, с лёгким привкусом пыли и всё тем же фоновым запахом озона и той сладковатой химии. Он дал знак.

— Снимайте маски. Экономьте фильтры. Сейчас они нам не нужны. Вперёд. Ищите главный контрольный пункт. Архивы. Любые активные терминалы. Быстро и тихо.

Мы двинулись по коридору, который вёл вглубь станции. Стены здесь были чистыми, без следов нашествия органики, но на полу лежал толстый, нетронутый слой пыли. И в нём не было следов. Ничьих. Ни единого отпечатка. Ни человека, ни животного, ни... ничего. Давно. Много-много лет.

Тарэн шёл рядом со мной, его взгляд, острый и аналитический, скользил по стенам, по полу, по потолку.

— Конструкция целая. Герметичная. Но… — он понизил голос до шёпота, — прямо под нами, под полом, большая пустота. Не естественная пещера. Ангар или хранилище. И что-то там... есть. Не двигается. Но есть. Масса. Большая.

— Вода? — спросил Горн, уже не оборачиваясь, но его вопрос был обращён ко мне.

Я уже слушал. И снова удивился. Всё здесь было не таким, как снаружи.

— Вода есть. Глубоко под станцией. Чистая. Циркулирует по замкнутой, изолированной системе труб. Система жизнеобеспечения работает. На автономном, вероятно, геотермальном или ядерном питании. Здесь есть энергия. Много энергии.

— Значит, кто-то или что-то её поддерживает, — заключил Крейн, и в его голосе, несмотря на усталость и страх, вновь зазвучал азарт, жажда открытия. — Генераторы, криостаты, системы охлаждения... Возможно, криохранилища образцов или... или персонала ещё активны! Может, они в анабиозе!

Мы вышли в просторный зал, похожий на центр управления. В центре — массивный круглый пульт с десятками экранов и клавиатур, окружённый креслами на вращающихся основаниях. Кресла застыли в неестественных, странных позах — одно отодвинуто, другое опрокинуто, третье развёрнуто к выходу.

На стенах — гигантские, во всю высоту, экраны. Все потухшие, тёмные, покрытые той же пылью. Весь зал был погружён в полумрак, нарушаемый только тусклой аварийной подсветкой, тянущейся по периметру пола. И в дальнем углу, за одним из пультов, светился один-единственный, небольшой терминал. Зелёный курсор мигал на тёмном фоне, как одинокий светлячок в огромной, чёрной пещере.

Крейн, не сдерживаясь, бросился к нему, сметая пыль с клавиатуры. Горн в этот раз не стал останавливать. Учёный пробежал пальцами по клавишам, покрытым тонким серым налётом. Экран вспыхнул, осветив его лицо мерцающим, неровным светом.

Пошли строчки за строчками. Быстрые, непонятные коды, диагностические отчёты, протоколы системных ошибок. Потом — графический интерфейс. Простая, строгая надпись: «Система жизнеобеспечения объекта „Абисс-7“. Статус: АВАРИЙНЫЙ. Режим: АВТОНОМНЫЙ. Криохранилище: АКТИВНО. Объекты в криостазе: 1 (ОДИН)».

— Криохранилище... — прошептал Крейн, его пальцы зависли над клавишами. — Они что-то заморозили. Сохранили. Возможно, уникальные образцы флоры или фауны до Катаклизма! Или... персонал. Последний выживший.

— Что именно? — потребовал Горн, подходя ближе, его тень упала на экран.

— Не знаю! Нужен доступ к журналам, к базам данных, к камерам наблюдения! — пальцы учёного застучали по клавишам с лихорадочной, почти истеричной скоростью.

Я отошёл от них к одному из больших, мёртвых экранов. Прислонился к холодной, гладкой стене. Закрыл глаза. Усталость накрывала тяжёлой, тёплой волной, обещая забвение. Шёпот воды в трубах где-то глубоко под полом был ровным, механическим, без боли, без искажений. Успокаивающим. Как гул работающего механизма. Почти родным после хаоса снаружи.

И тогда я услышал не его.

Я услышал другое. Очень тихое. Почти на грани восприятия. Не через воду. Через камень. Через металлический каркас самой станции, через вибрирующий от работы систем пол. Лёгкую, едва уловимую, но отчётливую вибрацию. Ритмичную. Неравномерную. Как... шаги. Тяжёлые, волочащие. Или... как удары. Металл о металл.

Я открыл глаза. Тарэн уже смотрел на меня. Он стоял в нескольких метрах, его лицо в полумраке было напряжённым, бледным. Его глаза были широко раскрыты. Он слышал то же самое. Чувствовал это через свои ладони, которыми он инстинктивно прижался к ближайшей металлической стойке.

— Горн, — сказал я тихо, но в гробовой тишине зала мой голос прозвучал как выстрел. — Мы не одни.

Все замерли. Крейн оторвался от терминала, его лицо в свете экрана выражало сначала раздражение, потом — медленное, леденящее понимание.

— Что?

— Кто-то ходит. Ниже. Или... выше… — Тарэн медленно повернул голову, как бы ловя направление, его глаза были прищурены, все чувства сосредоточены на слухе. — По металлическим решёткам. По лестницам. Медленно. Очень медленно.

Горн без лишних слов, одним резким жестом дал знак Марку и Келлану. Те молча, без звука, сняли с плеч оружие — Марк свой автомат, Келлан компактный дробовик. Рассредоточились по залу, прикрыв основные углы, коридоры на выход. Велл, уже пришедший в себя, прислонился к стене у входа, сжимая в руках свой пулемёт, его лицо было каменным.

Вибрация усиливалась. Теперь её слышали все, чувствовали подошвами. Тупые, тяжёлые удары, разделённые долгими паузами. Металл где-то скрипел, стонал под невыносимой тяжестью. Они приближались. Откуда-то снизу, по лестничной шахте или вентиляционным тоннелям.

Из тёмного прохода в дальнем конце зала, ведущего вглубь станции, послышался скрежет — звук волочащейся ноги по металлической решётке. Шаг. Тяжёлый, неуверенный. Ещё шаг. Медленный, волочащий, как будто каждое движение давалось с нечеловеческим усилием.

И в зелёном, мерцающем свете терминала, в чёрном прямоугольнике проёма, показалась фигура.

Она была в лохмотьях когда-то белого, стерильного комбинезона, ставшего серым, жёстким, пропитанным чем-то тёмным. Высокая. Человеческого роста и сложения. Да. Но движения... нечеловеческие. Механические. Резкие, угловатые, будто суставы были сломаны и срослись неправильно, или будто ими управляли не мышцы, а rusty шестерни. Голова была склонена набок, под неестественным углом. Лица не было видно в глубокой тени капюшона.

Фигура шагнула в зал. Остановилась. Замерла. Потом медленно, с видимым, мучительным трудом, начала поднимать голову.

Свет от терминала, слабый и дрожащий, упал на нижнюю часть лица, высветив бледный, восковой подбородок, тонкие, ссохшиеся губы.

Кто-то задышал громко, с присвистом. Крейн отшатнулся от консоли, задев кресло, которое с тихим скрипом отъехало.

Фигура открыла рот. Звук вышел не сразу. Сначала только тихое, булькающее хрипение. Потом — скрипучий, ржавый звук, как голос, которым не пользовались годы, десятилетия. Как несмазанная, заклинившая шестерня, пытающаяся провернуться.

— Вы... — хрип. Пауза. — ...опоздали.

Она сделала шаг вперёд, и её левая нога подломилась в колене, не выдержав веса. Тело рухнуло на пол с глухим, костяным стуком. Беззвучно. Как марионетка с внезапно обрезанными нитями. Лежало неподвижно.

И только тогда, когда свет упал на неё полностью, мы увидели всё.

Кожа на открытых участках рук, шеи была бледной, почти прозрачной, как воск, сквозь неё проступали тёмные, неестественные прожилки. Из уголков рта, ноздрей, ушей, из-под манжет комбинезона тянулись тонкие, похожие на серебристые корни или волокна оптического кабеля, нити. Они были живыми — слабо пульсировали тусклым, синеватым светом, будто по ним передавалась энергия или информация. Они не были частью комбинезона. Они росли из тела. Впивались в него. Или выходили из него.

Эти нити слабо пульсировали ещё секунду, потом свет в них погас. Замер. Глаза, полуприкрытые веками, остекленели окончательно, уставившись в пыльный потолок. Тень последнего выражения на лице была нечитаемой — ни боли, ни ужаса, ни облегчения. Пустота.

В тишине зала, нарушаемой только гудением систем, её последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые, как приговор. И тогда, с последним, едва слышным выдохом, из почти не двигающихся, почерневших губ вышло ещё одно слово. Шёпот, который был скорее движением воздуха, чем звуком:

— Проснулся...

И после этого — только тишина. И мерцающий зелёный свет терминала, освещающий мёртвое тело с серебристыми нитями, растущими из него, как корни из трупа. И наше дыхание. И понимание, что мы заперты внутри этой станции с чем-то, что только начало просыпаться.

Глава 13

Тишина ударила громче любого крика, врезаясь в барабанные перепонки, в мозг, в кости. Словно сама станция затаила дыхание, замерла, слушая эхо того прощального шёпота: «Проснулся…» Слово вибрировало в спёртом воздухе, заполняя пространство между машинами, как звон натянутой струны.

Серебристые нити на лице мертвеца пропульсировали в последний раз — слабый, угасающий свет, будто гаснущий экран, — и замерли окончательно. Стали просто странным украшением на восковом лице. Стеклянный, ничего не выражающий взгляд уставился в потолок, отражая в себе лишь зелёное, мерцающее пятно терминала.

Крейн сделал шаг вперёд, рука инстинктивно потянулась к голографическому сканеру на поясе. Но Горн вцепился ему в плечо, резко, почти грубо отдернув назад.

— Не трогай! — голос был низким, плоским, лишённым даже оттенков предупреждения. Просто факт. — Видишь волокна? Напоминает симбиотное инфицирование, но другой тип. Не ульбрантский.

— Это не паразит в классическом понимании, — выдохнул Крейн, не отрывая взгляда от неподвижного тела. — Смотрите на точки вживления — точечные, хирургически точные, по ходу крупных нервных узлов, у основания черепа, вдоль позвоночника. Это интерфейс. Органический интерфейс с центральной нервной системой! Они не боролись с заражением. Они пытались срастись со станцией… или с тем, что её питает, контролирует!

— И доигрались, — мрачно констатировал Марк, не опуская арбалета, его палец лежал на спусковом крючке, сустав побелел. — Выглядит как последняя стадия ассимиляции. Или переваривания.

Я подошёл ближе, не касаясь, опустившись на корточки на расстоянии вытянутой руки. Волокна. Не грубые, мускулистые щупальца ульбрантских симбиотов взломщиков. Тонкие, серебристые, почти изящные, толщиной с леску или оптическое волокно. Они не просто лежали на коже. Они уходили внутрь, в ткань, входили в ноздри, в ушные каналы, пронизывали веки. Как корни дерева, вросшие в каменную трещину, стремящиеся к влаге. Они слабо пульсировали в такт едва слышному, но постоянному гулу, исходившему теперь откуда-то из самых стен, из пола.

— «Он уже проснулся», — повторил Келлан, его глаза, острые и быстрые, метнулись к тёмному проходу, откуда вышла эта фигура. — Кто «он»? Суперорганизм? Его сознание? Или что-то, что они здесь держали?

Горн не ответил. Он смотрел на проход, его лицо в тусклом свете было каменной маской, подсвеченной снизу мерцающим зелёным свечением терминала. Видно было, как скула подёргивается от напряжения.

— Тарэн. Кай. Что там, внизу? Сейчас.

Тарэн уже стоял на коленях в другом конце зала, ладони плотно прижаты к холодному, вибрирующему металлу пола. Его глаза были закрыты, веки подрагивали. Я физически ощущал его напряжение и сосредоточенность.

— Большое открытое пространство. Металлические конструкции, фермы, но основание… каменное. Живое. И движение. Медленное. Массивное. Несколько источников, но… они синхронизированы.

Он открыл глаза, в них промелькнуло глубокое, физиологическое отвращение.

— И… прислушайтесь к этой тишине. Она не пустая. Она наполнена. Ожиданием. Как затаенное дыхание перед рывком.

Я закрыл глаза, отсекая шум собственного дыхания, скрежет доспехов, биение сердца и пульса в висках. Погрузился в привычный поиск.

Вода. Она была здесь — гораздо глубже, нежели уровень пола. Циркулировала по замкнутому, изолированному контуру труб с ровным, механическим, почти убаюкивающим гулом. Но под ним…

Да. Тарэн прав. Там большой объём жидкости. Неподвижный, казалось бы, резервуар. И в нём… плавное, едва уловимое, но неоспоримое движение. Крупных тел. Не одно. Не два. Их ритм был медленным, размеренным, как сердцебиение спящего, но здорового гиганта. И он совпадал с той вибрацией, что шла от пола.

— Внизу вода. Огромный резервуар. В нём что-то есть. Крупное. И их несколько. Вернее много. И они… не спят. Они в режиме ожидания.

Горн кивнул, его решение было принято ещё до того, как мы закончили говорили. Оно читалось в резком повороте головы, в напряжении плеч.

— Крейн. Остаёшься здесь с Элиасом, — он кивнул на одного из стрелков, молодого ульбрантца с жёстким взглядом. — Выцарапывай из этого терминала всё, что сможешь. Особенно про криохранилище, протокол под названием «Пробуждение» и кто такой «он». Всё остальное — вторично. Марк, Келлан — со мной. Кай, Тарэн — вы ведёте. Остальные — арьергард, смотрим в спины и на потолок. Идём вниз.

Мы двинулись к чёрному проходу, оставив Крейна и стрелка у мигающего терминала и неподвижного тела. Запах сменился резко, как будто переступили невидимую границу. Стерильная пыль и озон уступили место сырости, тяжёлому запаху озона, смешанному со слабым, но въедливым, почти цветочным ароматом. Тот самый запах, что витал в тоннеле с кислотой. Здесь он стал гуще, плотнее, с горьковатым послевкусием.

Винтовая лестница из грубого, рифлёного металла уходила в непроглядную, сгущающуюся тьму. Фонари выхватывали ржавые, местами отсутствующие ступени, перила, облепленные каким-то перламутровым, переливающимся налётом, похожим на иней.

Каждый наш шаг отдавался глухим, одиноким эхом, звучавшим неестественно громко в этой давящей тишине. Казалось, сама станция прислушивается к нашим шагам.

Я шёл следом за Горном, всё тело — одна сплошная струна от напряжения. Часть сознания автоматически следила за шагом, за устойчивостью ступеней, за водой, чей шёпот снизу становился всё яснее, звонче. Другая часть, большая и тревожная, была прикована к тому, старому, личному шёпоту. К эху разрыва. Оно звучало теперь не откуда-то издалека, не извне. Оно звучало здесь, внутри станции. Чётче. Ближе. И не снизу, из резервуара. Где-то на этом же уровне, в стороне. Будто маяк, мигающий в тумане памяти.

Лестница кончилась так же внезапно, как и началась. Мы вышли на узкий, ажурный металлический мостик, опоясывавший по периметру гигантское, подкупольное пространство.

Я замер. Даже Горн выдавил сдавленное, хриплое: «Твою мать…»

Это не был ангар. Это был почти храм. Высокий, в несколько ярусов, уходящий в сумрак, где терялись очертания поддерживающих купол инженерных конструкции.

В центре, занимая большую часть пространства, располагался резервуар. Но не стальной или стеклянный цилиндр. Что-то естественное, выточенное в скальном основании, облицованное гладким, тёмным, похожим на обсидиан материалом. Этакий гигантский бассейн.

Вода в нём была не просто чистой. Она была кристальной, абсолютно прозрачной и светящейся изнутри мягким, аквамариновым сиянием, будто в её толще было растворено миллиард светлячков. И в этой сияющей, жидкой среде парили, медленно дрейфуя, существа.

Медузы. Но не те, что видел кто-либо из нас. Гигантские, с куполами размером с экипажный модуль, переливающимися всеми оттенками глубокого фиолетового, индиго и электрического синего. Их щупальца, тонкие, полупрозрачные и бесчисленные, тянулись на десятки метров во все стороны, мерно колыхаясь в толще воды, образуя сложные, постоянно меняющиеся узоры. Движение было гипнотически прекрасным, завораживающим. И абсолютно беззвучным.

Но при этом опасность ощущалась не глазами, а кожей, волосами на затылке. От этих созданий исходила плотная, тяжёлая, почти осязаемая пси-волна. Не агрессия. Наблюдение. Холодное, безразличное, всевидящее. Как взгляд объектива камеры, следящей за муравейником.

— Биомеханические стражи, — прошептал Крейн, который, видимо вытащив все возможные данные, вопреки приказу, спустился следом за нами. Его глаза горели не страхом, а чистейшим научным азартом. — Неотъемлемая часть системы. Органы чувств и, возможно, защитные механизмы. Они не атакуют, пока не нарушен протокол. Пока мы — просто наблюдатели.

— Взгляните на стены, — тихо, но отчётливо сказал Тарэн, его голос прозвучал странно громко в этом беззвучном пространстве.

Я перевёл взгляд от гипнотических медуз. По периметру зала, в арочных нишах, вырубленных в скале, стояли криокапсулы. Десятки. Большинство — тёмные, мёртвые, покрытые трещинами, опутанные теми же перламутровыми, корешковыми наростами, что и лестница. Но несколько… несколько светились. Тусклым, но стабильным голубым светом системы жизнеобеспечения. В них, в матовом стекле, угадывались неясные, человеческие силуэты.

— Криохранилище персонала, — заключил Крейн, кивая, как будто его догадка подтвердилась. — Они не эвакуировались. Они заморозили себя? Или это образцы? Пленники?

— «Он уже проснулся», — Келлан не отрывал приклада арбалета от плеча, указывая стволом не на медуз, а вниз, в самую глубь резервуара.

На дне, в самом центре, между оснований гирлянд светящихся щупалец, лежало нечто. Тёмное, неправильной, бугристой формы, покрытое массивными, коралловидными, тускло светящимися наростами. Оно не двигалось. Но от него исходила знакомая до дрожи вибрация. Та самая, что мы чувствовали под ногами, идя по хребту Суперорганизма. Глубокий, низкочастотный гул, пронизывающий всё. Сердцевина. Ядро.

— Это часть его, — сказал Тарэн, и в его голосе прозвучала не тревога, а холодное, безжалостное понимание. — Не отдельное существо. Отросток. Корень. Нервный узел. Станция была построена не просто здесь, на удобном месте. Она вживлена в него. В Суперорганизм. Это симбиоз. Или паразитизм с его стороны. Они питаются его энергией, а он… использует их как инструмент? Как расщепляющий фермент?

Свет в зале вспыхнул ярче, будто в ответ на его слова. Тусклая аварийная подсветка сменилась резким, белым операционным светом, бьющим сверху. Гул работающих машин усилился, превратившись в нарастающий, угрожающий рокот. И механический голос, лишённый всякой эмпатии, искажённый лёгкими помехами, прозвучал из скрытых динамиков, разносясь по всему объёму зала:

«Активация протокола „Пробуждение“ завершена. Идентификация: персонал не обнаружен. Обнаружены посторонние биологические сигнатуры. Уровень угрозы: ОМЕГА. Запуск процедуры карантина и нейтрализации…»

— НАЗАД! К ЛЕСТНИЦЕ! — рёв Горна, грубый и животный, перекрыл бездушный голос системы.

Мы рванулись, как один. Но было поздно. Тяжёлые, бронированные гермодвери с громким шипением пневматики выдвинулись из стен, блокируя все проходы, включая тот, через который мы вошли, с характерным, гулким стуком закрываемых засовов. Остался лишь один — прямо напротив нас, на другом конце шаткого мостика.

— Вперёд! Только вперёд! — Горн уже бежал, не оглядываясь, его сапоги гулко стучали по металлическим решёткам.

Мы понеслись за ним по зыбкому, качающемуся под ногами мостику. Внизу, в резервуаре, медузы пришли в движение. Не сразу. Их щупальца не потянулись к нам напрямую. Они взорвались активностью, закручиваясь в спирали, создавая мощные водовороты в прежде спокойной, сияющей воде.

Псионическое давление, до того бывшее фоновым, обрушилось на нас физической волной. В висках застучало. В глазах поплыли радужные круги. В ушах зазвенел пронзительный, невыносимый писк. Кто-то сзади застонал, споткнулся.

Дверь впереди была открыта. За ней виднелся короткий, ярко освещённый коридор.

Мы влетели внутрь, сбивая друг друга, и створки захлопнулись за спиной последнего человека с окончательным, оглушающим щелчком бронезамка. Звуки бушующего зала — рокот, шипение, низкочастотный вой — стали приглушёнными, будто доносящимися из-за толстого стекла или из другого измерения.

Коридор был узким, пустым, стерильным. Стены белые, но потрескавшиеся, с сетью тонких, чёрных прожилок. И на них…

Здесь висели портреты. Семейные. Групповые снимки улыбающихся, молодых людей в белых лабораторных халатах на фоне цветущих растений, невиданных аппаратов. Таблички с именами, должностями, датами. Самые свежие даты были почти тридцать лет назад. Эпоха до Катаклизма. Эпоха, когда здесь кипела жизнь, была надежда, велись исследования.

— Куда мы идём? — выдохнул Келлан, вытирая тыльной стороной ладони струйку крови из носа.

Пси-атака дала о себе знать даже на таком расстоянии. Ещё у нескольких человек были такие же носовые кровотечения.

— Вперёд, — ответил Горн, и в его голосе была не просто уверенность, а железная, солдатская убеждённость. — Система нас куда-то ведёт. У неё есть сценарий на этот случай. И мы теперь — актёры в её пьесе. Играем до конца. Выбора нет.

Я шёл, и внутренний шёпот стал не просто ориентиром. Он стал командой. Тянул, ныл в висках, в самой глубине черепа, как магнит, притягивающий железо. На развилке, где коридор расходился на три ответвления, я свернул налево, не задумываясь, почти неосознанно. Остальные последовали за мной без вопросов. Они видели моё лицо, видели, как я зажмуриваюсь на секунду, прислушиваясь к чему-то, чего не слышат они.

Коридор привёл нас в небольшое круглое помещение, больше похожее на альков или часовню, чем на лабораторию или склад. Стены здесь были не белыми, а тёмно-синими, почти чёрными, с мерцающими вкраплениями, имитирующими звёздное небо. В центре на низком пьедестале из того же светящегося, молочно-голубого минерала стояла капсула.

Она была иной. Совершенно иной. Не утилитарный стальной саркофаг с кнопками и мониторами. Она казалась вырезанной из цельного куска аквамарина и льда, ажурной, почти невесомой, с плавными, обтекаемыми формами. Внутри, в золотистой, густой, как мёд, суспензии, парила девушка.

Рыжеволосая. На вид не больше двадцати лет. Черты лица мягкие, правильные. Лицо в глубоком сне — спокойное, безмятежное, без следов боли или страха. Совершенный покой.

Сердце сжалось в груди, потом забилось с такой силой, что каждый удар отдавался глухим стуком в ушах, в висках. Это была не Лиана. Сходство — только цвет волос, оттенок кожи, общее строение. Черты другие, мягче, нос поуже, губы тоньше. Чужое лицо.

Но шёпот… тот самый, выжженный в памяти, сохранённый навсегда звук рвущейся ткани реальности… Той, которую я сам и разорвал в тот день у колодца, пытаясь спасти сестру от судьбы, которую готовил ей Рестанг. Этот… Или точно такой же шепот лился теперь прямо отсюда. Из этой капсулы. Волной. Ритмично. Не криком, а ровным, монотонным, неумолимым фоном. Как голос моря в раковине, приложенной к уху. Это был тот же самый звук. Тот же самый отпечаток насквозь прожжённой магии и отчаяния. Но он был… чище. Чётче. Как эталонная запись рядом с моим искажённым, полным ужаса и ярости эхом из прошлого.

Я подошёл, не в силах пошевелиться дальше, ноги стали ватными. На пьедестале, рядом с сенсорной панелью, была маленькая, аккуратная табличка. Чёткая, без следов времени, выгравированная на тёмном металле.

«Объект: „Вербена“. Источник: спонтанный темпорально-пространственный выброс. Координаты точки входа: Сектор 7-Альфа (Рестанг). Статус: стабилен. Связь с Суперорганизмом: установлена. Синхронизация: 2,1%. Примечание: частотный паттерн выброса совпадает с Катаклизмом Верайн с вероятностью 98% (общий источник или триггер)».

Рестанг. Выброс. Сердце оборвалось. Она была оттуда. Её выдернуло из нашего проклятого мира и выбросило сюда тем же самым проклятым способом, что и Лиану.

И эти учёные… они не просто нашли её. Они изучили. Записали. И сделали самое страшное открытие: отпечаток этого насилия над реальностью, эта рана в ткани бытия… она оказалась идентична той, что немногим ранее убила целый мир. Верайн.

Мои пальцы, сами собой, сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Мой магический выплеск, мой разрыв, который я создал, пытаясь вырвать Лиану из лап системы, готовившей её на роль инкубатора, и последующий насильственный брак… он был той же природы, что и сила, убивающая целые миры.

Я не просто потерял сестру. Я, сам того не ведая использовал против неё оружие масштаба апокалипсис. И теперь этот холодный, научный отчёт на табличке кричал мне об этом прямо в лицо.

— Кай? — Горн стоял рядом. Его голос, грубый и реальный, вернул меня из пучины воспоминаний.

Я сглотнул ком в горле, который мешал дышать. Голос вышел сиплым.

— Это… это тот же самый тип разрыва. Тот, что… я создал. Тот, из-за которого потерял Лиану, — я указал на табличку дрожащим пальцем. — Сестру… И он… он совпадает с тем, что убило Верайн. До последней частоты. Это одна и та же сила.

В глазах Горна мелькнуло мгновенное, ледяное понимание. Он увидел не просто научные данные. Он увидел мою вину, вывернутую наизнанку и привязанную к концу света.

Пусть на моей совести не было гибели Верайна. К тому моменту он тринадцать лет как был мертв, но участь сестры… Вряд ли именно мой выплеск случайно открыл проход на Верайн.

Глава 14

Крейн уже лез к панели управления, встроенной в пьедестал, оттирая пыль с сенсорных клавиш. Его пальцы летали по интерфейсу с лихорадочной скоростью.

— Гениально! Они не просто её сохранили в криостазисе! Они используют её как… живую антенну! Камертон! Её нейросигнатура, искажённая темпоральным выбросом, резонирует с определёнными частотами Суперорганизма. Она — интерфейс для связи с ним! Смотрите — синхронизация всего 2,1%, но она есть и стабильна! Они изучали её, чтобы понять его природу, его ритмы! Возможно, чтобы контролировать!

— Разбудите её, — приказал Горн. Его взгляд был прикован к лицу в капсуле. — Нужны показания из первых уст. Что она видела в момент выброса. Куда конкретно её выбросило. Что было до.

— Нельзя! — Крейн отпрянул от панели, как от огня. — Резкий разрыв нейронной связи при такой низкой, но установившейся синхронизации убьёт её мгновенно. Мозг сгорит. И, что хуже, это выведет Суперорганизм из стазиса полностью. Он «проснулся» лишь на сенсорном, оборонительном уровне из-за нашего вторжения. Если мы спровоцируем разрыв и он активирует моторные функции, высшие когнитивные центры… — учёный обвёл взглядом стены, потолок, — эта станция станет нашей могилой за секунды. Он просто раздавит всё здесь, как скорлупу ореха. И нас вместе с ней.

Внезапно свет в комнате померк, потом вспыхнул снова, уже красным, тревожным. Голос в динамиках исказился, наложился сам на себя, превратившись в жуткий дуэт. Один голос — механический, женский, без эмоций. Другой — низкий, грудной, полный нечеловеческих обертонов, скрежета, шипения.

«…нарушение протокола… синхронизация падает… угроза целостности интерфейса… должен… защитить… вернуть… в сон…»

Стены задрожали. С потолка посыпалась штукатурка и тот самый перламутровый песок. Зазвенели осыпающиеся кристаллы.

— Он здесь, — прошептал Тарэн, прижавшись к стене, его лицо было бледным в красном свете. — Прямо под нами. Шевелится. По-настоящему просыпается.

— Крейн! Данные! Сейчас же, всё, что успел скачать! — Горн схватил учёного за шиворот, притянув к себе.

Тот, бормоча проклятия на картэнском и общемировом, снова нырнул к терминалу, выдёргивая кабели из своих карманов, подключая портативный кристалл-накопитель к разъёму. Экран завибрировал, по нему поползли полосы помех, затем — обрывки визуальных данных, графиков, текста.

Вспышка белого света. Колодец. Не наш, другой, но тот же чёрный, бурлящий, поглощающий свет омут. Ощущение падения, растягивания, разрыва тела на атомы. Как это сумели передать? Но я ощутил. Потом — темнота. Долгая, беззвёздная. И затем… голос. Нежный, убаюкивающий, проникающий прямо в сознание, минуя уши. Мысли, приходящие не в словах, а в образах тепла, безопасности, покоя, как в утробе матери. Предложение. Не приказ. Предложение стать частью чего-то большего. Помочь исцелить боль. Заснуть. Забыть. Найти покой.

— Они не враги, — пробормотал я, озвучивая для всех то, что звучало изнутри, голосом холодного озарения. — Не хищники. Суперорганизм… он не монстр. Он — система. Иммунная, регулирующая, целительная система всей Пальноры. Повреждённая, сломанная катастрофой, но всё ещё пытающаяся выполнять свою функцию — лечить. Очищать. Балансировать. Он нашёл эту девушку. Выброшенную разрывом. Умирающую в чужом мире, и… попытался спасти. Не поглотить. Подключить. Как к датчику. Как к дополнительному органу чувств, чтобы лучше понимать боль мира.

— А мы что тогда? — спросил Марк, его голос был хриплым от напряжения. — Патогены? Вирусы? Чужеродные тела, которые вломились в стерильную операционную? И теперь система просыпается, чтобы нас отторгнуть? Уничтожить?

— Похоже на то, — кивнул Тарэн, его глаза были прикованы к полу, по которому теперь бежали тонкие трещины. — Мы — инфекция. И начался иммунный ответ.

Пол содрогнулся, на этот раз ощутимо, заставив всех пошатнуться. Из вентиляционных решёток в стенах повалил густой пар. Не горячий, а ледяной, обжигающий кожу сухим, режущим холодом, пахнущий озоном и статикой.

— Есть! — закричал Крейн, выдёргивая кристалл-накопитель. На его маленьком экране мелькнула сложная карта — сеть линий, точек, частотных графиков, помеченных непонятными символами. — Всё! Все сырые данные по аномальным пространственно-временным выбросам, зафиксированным за последние сорок лет! Частотные паттерны, точки входа-выхода, корреляция с жизненными показателями Суперорганизма! Результаты в период автономной работы. Здесь есть… — он умолк, глаза побежали по строкам быстро скроллящегося текста, — есть прямые упоминания о схожих, но более мощных событиях на Верайне! Спустя годы после местного Катаклизма! Данные отрывочны, но совпадение паттернов… почти стопроцентное!

В этот момент завыла сирена. Не аварийная, предупредительная. Боевая. Пронзительная, разрывающая барабанные перепонки.

«Карантин нарушен. Угроза идентифицирована как неконтролируемая. Активация протокола „Очистка“. Уровень: максимальный…»

— ВЫХОД! К ШЛЮЗУ! — рёв Горна, грубый и животный, перекрыл бездушный голос системы.

Но путь назад был отрезан навсегда. Коридор, по которому мы пришли, теперь кишел не щупальцами, а чем-то другим. Тонкими, быстрыми, как стальные прутья, усиками, покрытыми микроскопическими, светящимися иглами. Они ввинчивались в стены, в пол, в потолок, сплетая живую, пульсирующую сеть, заполняя всё пространство.

Оставался один путь — вглубь. По схеме аварийной эвакуации, нарисованной на стене светящейся краской, там находился главный инженерный отсек, резервный реактор и… аварийный транспортный шлюз, прямой выход на поверхность в другом, относительно безопасном секторе.

— ВПЕРЁД! — приказал Горн.

Он не выбирал. Выбора не было. Он метнулся в единственный свободный проход, противоположный заполненному усиками.

Мы побежали. Щупальца-усики хлестали по нам из каждой щели, царапали броню, пытались обвить ноги, руки, шеи. Мы отбивались, как могли, — рубили мачете, стреляли, ломали хрупкие на вид, но невероятно прочные отростки. Они лопались с сухим, хрустящим звуком, истекая мутной, пахучей, фосфоресцирующей жидкостью, которая разъедала пол.

Шёпот в моей голове, тот самый, от Вербены, превратился в сплошной гул, а затем — в беззвучный, но от этого не менее пронзительный крик. Не боли. Ужаса. Девушка в капсуле… её связанное, спящее сознание кричало от насилия над хрупкой связью, от грубого, варварского пробуждения того, что должно было спать вечно.

Мы ворвались в реакторный зал. Огромный, мрачный, залитый алым светом аварийной сигнализации. В центре — погасшая, холодная термоядерная сфера, оплетённая толстыми кабелями. На дальней стене — малый шлюз. Круглый люк спасательной капсулы или челнока.

Горн бросился к панели управления шлюзом.

— Марк, Келлан — прикрыть подход! Остальные — готовиться к прыжку! Быстро!

Панель замигала, выдавая строки за строкой. Голос, теперь снова только механический, проскрипел: «Аварийный шлюз активирован. Цель: поверхность, сектор Гамма-2. Предупреждение: внешняя среда категории „Смертельная“. Системы жизнеобеспечения капсулы повреждены».

— Пофиг! Активируй! — Марк, стоя спиной к нам, всадил очередь из компактного арбалета в толстое щупальце, пытавшееся обвить его ногу.

Болты вонзились в плоть, и отросток дёрнулся и отполз.

Мы все как по команде натянули респираторы.

Горн ударил кулаком по большой красной кнопке. Люк с шипением и скрежетом отъехал в сторону, обнажив за собой тёмный, круто уходящий вверх, скользкий на вид туннель. И запах. Резкий, знакомый, почти родной после стерильности станции запах Пальноры. Серы, гари, разложения и… свободы.

— ПО ОДНОМУ! БЫСТРО!

Келлан, не раздумывая, нырнул в чёрный зев, его фигура мгновенно пропала в темноте. За ним — картэнцы, почти несущие на руках обезумевшего от страха и одновременно дикого восторга Крейна, прижимающего к груди кристалл с данными, как святую реликвию. Потом — наши стрелки.

Тарэн толкнул меня вперёд.

— Твоя очередь! Давай, Кай!

Я сделал шаг к люку, к этому спасению, к выходу из ада. И в этот самый момент пол прямо под Горном не провалился. Он раздвинулся. Металлические плиты разошлись бесшумно, плавно, как лепестки экзотического цветка, обнажив под собой не пустоту, а чёрную, влажную, пульсирующую органическую массу, испещрённую жилами. Он провалился в неё по пояс, успев в последний миг вцепиться руками в острый край одной из отъехавших плит, повиснув на руках.

Из темноты под ним, из этой живой плоти, выстрелили не щупальца. Корни. Толстые, одеревеневшие, обвитые синеватыми, биолюминесцентными волокнами. Они обхватили его ноги, бёдра, талию, начали затягивать вниз с методичной, неумолимой силой, будто неспешный конвейер.

Марк развернулся, бросился на помощь, роняя арбалет, хватая Горна под мышки.

— НЕТ! — рёв Горна перекрыл все звуки, даже вой сирен. — УХОДИТЕ! ВЫПОЛНЯЙТЕ ЗАДАЧУ! ДОНЕСИТЕ ДАННЫЕ ДО СОВЕТА! ЭТО ПРИКАЗ!

Его лицо, обращённое к нам, было искажено не страхом перед смертью. Яростью. Чистой, солдатской яростью человека, который видит цель, знает её цену и готов эту цену заплатить. Он поймал мой взгляд. Увидел во мне не просто гидроманта, а того, кто должен понять. Того, чья цель теперь была подтверждена чёрным по белому в данных «Вербены». Того, кто должен был идти дальше, потому что его личная война только что стала частью войны за понимание самой реальности. Кивнул. Один раз. Чётко. Решительно.

Тарэн застыл на долю секунды, его лицо стало пустым, холодным, как гранит. Он кивнул в ответ. Солдат — солдату. Схватил меня за бронежилет на груди и с нечеловеческой силой, на которую, казалось, не был способен, швырнул в открытый люк.

Я полетел в темноту туннеля, ударился спиной о скользкую, обледенелую стенку, зашипел от боли, закрутился, потеряв ориентацию. Последнее, что увидел перед тем, как Тарэн прыгнул следом и тяжёлый люк начал закрываться с рокочущим звуком, было это: чёрные корни, сомкнувшиеся над плечами Горна, утягивающие его в пульсирующую, живую черноту. И его последний крик, врезавшийся в память навсегда. Не крик боли. Не мольба. Приказ. Последний приказ командира.

«БЕГИТЕ!»

Туннель был коротким, крутым и абсолютно тёмным. Мы скользили, падали, кубарем выкатывались на поверхность, на груду острых, холодных обломков какого-то сплава. Не на знакомый «хребет». На какой-то одинокий выступ, торчащий из ядовитого, жёлтого тумана, окутавшего всё вокруг.

Келлан уже был там, помогая другим подняться, оттаскивая в сторону. Его лицо под снятым респиратором было маской из засохшей грязи, пота и запёкшейся крови под носом. Без эмоций. Только глаза — острые, живые, сканирующие туман на предмет угроз.

Мы стояли, спина к спине, слушая, как станция «Абисс-7» умирает у нас за спиной. Из её искореженных недр вырывались снопы синих и зелёных искр, клубы едкого пара, слышались далёкие, но ясные звуки рвущегося металла, трескающихся балок. И над всем этим — низкий, победный, древний рёв пробудившегося гиганта. Суперорганизм высвобождался, сбрасывая с себя оковы станции-паразита.

— Что теперь? — голос одного из молодых стрелков сорвался на визг, полный паники и опустошения.

Келлан посмотрел на кристалл-накопитель, который Крейн, дрожа, зажимал в обеих руках. Потом его взгляд медленно перешёл на нас. На Тарэна. На меня. В его глазах не было вопроса.

— Теперь выполняем последний приказ. Возвращаемся с добычей. Остальное… — он бросил короткий взгляд на конвульсирующую в тумане станцию, — не наше дело.

Он натянул респиратор, резко повернулся и пошёл в туман, не оглядываясь. Его фигура быстро начала растворяться в жёлтой пелене.

Я поднялся на ноги. Спина горела адским огнём, но боль была далёкой, незначительной, как шум за стеной. В кулаке, сам не помня когда и как, я сжал какой-то обломок. Не табличку. Кусок того светящегося, молочно-голубого минерала от пьедестала Вербены. Он был тёплым. В его глубине слабо, едва заметно, пульсировал свет.

И в нём был шёпот. Тихий, но неумолимый. Не голос девушки. Эхо разрыва. Частотная метка. Улика. То самое доказательство, что моя вина, моё отчаяние и сила, способная стирать миры, — одно и то же. И что путь к Лиане лежит не через обычные поиски, а через понимание этой силы. Через Верайн.

Данные Крейна были картой. Этот осколок в моей руке — компас. А цена за них, заплаченная Горном и другими, — клятва, которую нельзя нарушить.

Я посмотрел на захлопнувшийся где-то под нами аварийный люк. На место, где остался Горн. На этот безумный, ядовитый мир, который только что проглотил одного из нас и в качестве прощального «подарка» вручил мне не намёк, не зацепку, а прямое обвинение и прямое указание к действию.

Карту. Координаты, частотные паттерны, временные метки, связи. Дорога, чётко прочерченная от Рестанга через Пальнору к Верайну. Дорога, ведущая к разгадке природы силы, которую я выпустил на волю. Дорога к искуплению. Дорога к Лиане.

Мы повернулись, последний раз взглянув на агонию станции, и пошли за Келланом. К точке эвакуации, которую он, должно быть, уже наметил. К порталу. К отчёту. К жизни, которая теперь навсегда будет разделена на «до» и «после» этой станции.

А сзади, в густом, ядовитом тумане, рушился «Абисс-7». И просыпалось нечто древнее и огромное, что теперь навсегда запомнило вкус чужаков, ворвавшихся в его сон.

Портал, к которому Келлан вёл нас, ждал в пяти километрах — в нише скалы. Он буркнул, что это место обнаружено здесь ещё с его первого выхода на разведку. Он активировал его молча — быстрыми, экономичными движениями. Фиолетовая пелена закружилась, загудела.

Никто не смотрел назад. Во всяком случае, открыто.

Я стоял последним, пропуская вперёд других. Моя спина, обожжённая и затянутая плёнкой, горела нестерпимо, но боль эта была далёкой, словно доносилась из другого помещения. А в ушах — не рёв Суперорганизма, а последний, отрывочный возглас Горна. «БЕГИТЕ!» Не крик, а приказ. Выполненный.

Велл, гигант, которого чудом вытащили из провала, шагнул в портал, тяжело опустив голову. Его пулемёт, обычно гордо вздернутый на ремне, бессильно болтался у бедра. За ним — второй ульбрантский стрелок, молодой парень, чьё имя Кай так и не запомнил. Его лицо было мокрым, но не от ядовитой влаги Пальноры.

Келлан кивнул мне: Твоя очередь.

Тарэн уже был на той стороне, помогая вытаскивать учёных. Крейн, прижимая к груди кристалл с данными как младенца, бормотал что-то бессвязное, его глаза были остекленевшими от пережитого ужаса и научного восторга.

Я сделал шаг к пульсирующему разрыву. И замер. Не от страха. От необходимости. Я обернулся.

Жёлтый туман, как гнойная повязка, скрывал конвульсии «Абисс-7». Только багровые сполохи далёкого пожара и тот низкий, вибрирующий гул прорезали пелену. Там оставался Горн. И Марк. И ещё один, чьё имя я так и не успел узнать. Не тела — их уже не было. Место. Где команда перестала быть целым.

«Выполняйте задачу», — сказал Горн тогда, в последние секунды. Данные — получены. Задача — выполнена. А что с пустотой, которая теперь зияла на месте людей? Её нечем было заполнить. Ни деньгами, ни новым статусом. Она оставалась с нами. Как шрам. Как обжигающее знание, что твоя личная боль — часть вселенской болезни. И что лекарство от неё, если оно есть, лежит в сердце другого умершего мира.

— Кай, — голос Келлана был плоским, но в нём прозвучало не нетерпение, а констатация факта. -- Времени нет. Эмоциям — нет места. Выживание — это движение вперёд. Остановись — умрёшь.

Я кивнул, не глядя на него, и шагнул в фиолетовое сияние. Холод пронзил кожу, сменился давлением, искажением. Последнее, что я почувствовал с той стороны, — не запах серы или гари, а вкус.

Металлический, горький вкус пепла на языке. Пепла от сожжённых надежд, расплавленного долга и людей, ставших ценой за знание. Пепла от осознания, что твой путь только начался, и конец его лежит не здесь, и даже не в архивах Ульбранта, а в запретном, мёртвом сердце Верайна.

Глава 15

Возвращение было не похоже на триумф. Это была инвентаризация после пожара, где считают не трофеи, а уцелевший хлам и пустые места на полках.

Портал вышвырнул нас на посадочный док Ульбранта в кромешной тьме предрассветного часа. Фиолетовый, бурлящий разрыв схлопнулся за спиной с глухим хлопком, и нас мгновенно окружил резкий, колючий, безжалостный свет дежурных магических прожекторов. Он резал глаза, привыкшие к полумраку Пальноры и мерцанию аварийных огней…

Воздух ударил в лёгкие — сухой, стерильный, лишённый какой-либо жизни, без той сладковатой, удушающей гнили «супа». Он казался пустым. Не настоящим. Как будто мы вернулись в чёрно-белую копию мира.

Нас было семеро. Вместо десяти. Число висело в воздухе между нами, тяжёлое и немое, как надгробный камень. Горн остался в пульсирующей плоти «Абисс-7». Ещё двое — Марк и молодой стрелок, оказалось его звали Рорк — в голубой, обманчиво чистой бездне под рухнувшей фермой. Молчаливая, безжалостная арифметика потерь, где вычитаемое всегда кажется больше остатка.

Нас встретили без слов. Люди в матово-серых защитных костюмах, скрывавших лица. Не лекари, не спасатели — дезинфекторы. Их движения были быстрыми, отточенными, абсолютно безличными. Ни одного лишнего жеста, ни одного вопроса.

Отвели строем по холодному, продуваемому ветром доку в низкое, бетонное здание карантинного блока, больше похожее на тюремный изолятор, чем на лазарет. Белые, облупившиеся стены, решётка на двери вместо стекла, металлическая койка с тонким матрацем.

Процедуры прошли в густом, ватном тумане отложенного шока и физической боли. Сознание цеплялось за детали, потому что целое было слишком тяжело. Прямо в одежде грубый, пятиминутный душ с едкими, пенящимися растворами, которые проникали везде и сдирали с кожи не только грязь и липкую слизь Пальноры, но, казалось, и память о тех запахах, о той ядовитой влажности. Вода была ледяной, жёсткой. Потом прошли через сушку.

Осмотр. Лекарь, мужчина лет пятидесяти с лицом, высеченным из древнего, потрескавшегося гранита, заставил снять куртку, футболку. Его пальцы, холодные и шершавые, прощупали рубцы на спине. И на секунду, под этим чужим прикосновением, кожа вспомнила не боль, а ледяной ужас и едкую сладость в ноздрях — тот миг в тоннеле, когда плоть вскипела, а Тарэн кричал, зажатый между камнями. Мускулы на спине дёрнулись сами, против воли. Лекарь даже не взглянул.

— Не дергайся, — буркнул он тем же тоном, каким поправлял бы сломанный механизм.

Не магией — на Ульбранте её берегли для чего-то важнее заживления шрамов уцелевшего наёмника. Он нанёс густую, пахнущую лекарственными травами мазь, туго забинтовал. Боль была знакомой, почти успокаивающей в своей конкретности. Ожоги от кислоты, затянувшиеся в рубец — неровный, жёсткий, багрово-розовый, как топографическая карта того проклятого места на коже.

Лекарь не спрашивал, откуда раны. Его глаза, тусклые и равнодушные, видели всякое ежедневно. Он кивнул на выход — молча, одним движением подбородка.

Нас продержали в этих белых, звуконепроницаемых коробках ровно сутки. Возможно, для наблюдения за возможными симптомами заражения. Возможно, просто чтобы дать отряхнуться от адреналина и вспомнить, кто мы такие здесь, в цивилизации.

Допрос был кратким, деловитым и безэмоциональным, как выстрел из пистолета.

Советник Вейл вошла в комнату одна. Та же серая, невзрачная женщина в строгом, не по фигуре сидящем костюме, что когда-то вербовала меня в кабинете с панорамным окном. Она села за единственный стол, положила перед собой тонкий планшет, не глядя на нас. Её взгляд был направлен куда-то в пространство между нашими головами.

— Отчёт, — сказала она, и её голос, сухой и чёткий, был обращён к Крейну.

Картэнский учёный, всё ещё не пришедший в себя, бледный и трясущийся, залепетал что-то сбивчивое о данных, о кристалле-накопителе, о «Вербене», о синхронизации. Вейл не перебивала. Кивала через каждые несколько его оборванных фраз, её пальцы быстро бегали по экрану планшета, записывая ключевые слова. Потом её взгляд, холодный и оценивающий, перешёл на Келлана.

— Тактическая часть. Хронология. Потери.

Келлан стоял по стойке «смирно», руки по швам, взгляд устремлён в стену над головой Вейл. Его голос был плоским, ровным, как лист прокатного металла, без единой трещины эмоции.

— Командир Горн погиб при обеспечении отхода группы в секторе «Реакторный зал» станции «Абисс-7». Обстоятельства: активация протокола «Очистка», непосредственный контакт с биокорневой системой объекта Суперорганизма. Эвакуация тела невозможна. Лейтенант Марк и стрелок Рорк погибли ранее, в секторе «Циркуляционный зал», при попытке пересечения разлома, спровоцировав активность хищной флоры. Тела не эвакуированы. Задание выполнено. Цель -- извлечение данных об аномальных выбросах -- достигнута. Добытые данные переданы.

Вейл пару секунд смотрела на него, её лицо было непроницаемой маской. Не дрогнул ни один мускул. Не было в нём ни тени сожаления, ни капли одобрения или сочувствия. Был только холодный баланс. Дебет и кредит сошлись. Потери списаны, актив приобретён и получен.

— Принято, — произнесла она наконец. — Задание зачтено. Данные будут переданы аналитическому отделу для обработки.

Она поднялась, отодвинув стул. Её взгляд скользнул по нам, по нашим лицам, на которых ещё кажется не сошла копоть, как и опустошенность и глубокие, фиолетовые тени под глазами.

— Вы свободны. Вознаграждение, оговоренное контрактом, будет перечислено на предоставленные счета в течение двадцати четырёх часов. Документы о новом статусе и соответствующем уровне доступа получите завтра в отделе кадров Бастиона. Восстановительный отпуск — две недели. Рекомендуется посетить психолога службы.

И всё. Ни «спасибо за службу». Ни «примите соболезнования». Ни намёка на то, что мы только что прошли через ад и потеряли людей. Чистая, бездушная бухгалтерия маленькой, грязной войны. Мы были инструментом. Молотком, который выдержал удар по раскалённой наковальне и не раскололся. Молотку не говорят «спасибо». Его проверяют на трещины, смазывают и кладут в ящик до следующего гвоздя.

Эбайки. Полет. Сдача уцелевшей амуниции.

На следующий день, после ещё одной ночи в казарме на общих основаниях (отдельной комнаты даже с новым статусом не полагалось), мне вручили папку. Толстая, из грубого, серого картона, застёгивающаяся на шнурок. Внутри, аккуратно разложенные по файловым разделителям, лежали:

1. Удостоверение «Специалиста Службы Чрезвычайных Ситуаций Семимирья (Ульбрантский сектор)». Пластиковая карта с голограммой, микрочипом. Мой невыразительный магоснимок, имя, длинный цифровой код, напечатанный мелким шрифтом. Уровень доступа: Гамма-2. Раньше у меня был «Нуль» — доступ лишь к общественным зонам и базовым услугам. Теперь я мог проходить туда, куда раньше не пускали даже смотреть — в архивы, стала доступна информация по закрытым докладам, открылся путь на режимные объекты низкой степени секретности.

2. Банковская выписка. Я посмотрел на цифру, напечатанную жирным шрифтом. Перевёл взгляд на голую стену приёмной, потом снова на бумагу. Сумма, за которую на Ульбранте можно было купить неплохой укреплённый дом на относительно безопасной окраине Бастиона. Или десять лет спокойной жизни без необходимости снова браться за щуп и комбинезон. Или очень, очень много специфической, труднодоступной информации на чёрном рынке.

3. Документ о присвоении звания «Мастер-гидролог 3-го класса» с печатью Совета Ульбранта. Сухая формулировка о «проявленном профессионализме в экстремальных условиях».

Я сложил чеки и документы обратно в папку. Ощущения пустые, эмоций никаких не было. Ни гордости, ни облегчения, ни даже удовлетворения от выполненной работы. Пустота. Тяжёлая, как свинец, пустота в грудной клетке. В кармане брюк, сквозь ткань, жёг кожу не сданный обломок светящегося минерала с пьедестала «Вербены». Он был моим единственным физическим трофеем. Я его не выбросил, не отдал. Он был вещественным доказательством. И долгом.

Я вышел из административного корпуса на улицу. Бастион встретил меня своим вечным, низким гулом жизнедеятельности — рёвом генераторов, скрежетом машин, приглушёнными голосами.

Те же низкие серые здания из пористого бетона, те же люди в практичной, немаркой одежде, спешащие по своим делам с озабоченными, усталыми лицами. Но теперь я смотрел на них иначе. Я не был одним из них. Я был тем, кто ушёл за Стену, в самое пекло, и вернулся. Не героем. Образцом. Успешным, хотя и потрёпанным, экспериментом. С деньгами в кармане, новыми правами и мёртвыми, ничего не отражающими глазами.

Первой и единственной осмысленной целью стал Архивный Центр Семимирья (Ульбрантское отделение). Небольшое, но мощно укреплённое здание из тёмного базальта рядом со штабом СЧС. Раньше я проходил мимо, даже не мечтая о доступе внутрь. Теперь моя новая пластиковая карта щёлкнула в считывателе у тяжёлой бронированной двери. Индикатор сменился с красного на зелёный. Дверь открылась с тихим, но уверенным щелчком массивных замков.

Внутри царила тихая, прохладная, почти священная тишина, нарушаемая лишь слабым, ровным гулом серверных стоек где-то в глубине. Воздух пах пылью старой бумаги, озоном от работающей техники и слабым химическим ароматом консервантов.

За стойкой дремал пожилой архивариус с очками на кончике носа и жидкими седыми волосами. Он кивнул на мою карту, даже не взглянув в лицо, и махнул рукой в сторону большого зала с рядами терминалов, утопленных в столешницы.

Я сел за свободный монитор в дальнем углу. Клавиатура под пальцами была холодной, стерильной. Гул серверов где-то в глубине зала был похож на далёкий, усыпляющий прибой. Казалось я снова мальчишка, отец жив, и я сижу за его терминалом изучая интересующие меня вопросы в магонете.

Потом был катаклизм. Не стало отца. Пропала сеть. Но навыки пользования терминалом остались.

Я тряхнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания.

Снаружи, сквозь толстое, пуленепробиваемое стекло, доносился приглушённый рёв Бастиона — жизнь, продолжавшаяся без нас, не зная о «Абисс-7» и цене, заплаченной за сияние этих экранов.

Здесь, в этом мавзолее данных, время текло иначе. Оно консервировало катастрофы в аккуратные папки, превращало концы миров в столбцы цифр и сухие формулировки. Я искал не историю. Я искал аномалию в этой безупречной, мёртвой летописи. Впервые за шесть долгих лет блужданий, поисков и выживания у меня был не слух, не интуиция, не обрывки пьяных разговоров на задворках порта. У меня был ключ. Доступ к систематизированной, пусть и тщательно дозированной, памяти миров.

Система запросила цель поиска. Пальцы сами, почти без участия сознания, вывели: «ВЕРАЙН».

Экран ожил. Пошли документы, один за другим. В основном — официальные, казённые отчёты Совета Семимирья о катастрофе девятнадцатилетней давности. Сухой, безличный язык бюрократии, описывающий конец света:

«Массовая, неконтролируемая манифестация энергетических сущностей, классифицируемых как хронофаги… Полный коллапс портальной инфраструктуры… Нестабильность пространственно-временного континуума в радиусе… Мир признан непригодным для жизни и закрыт для посещения по протоколу «…» с установкой блокирующих маяков на всех подходах».

Ни деталей о природе сущностей. Ни механизмов их появления. Ни единого упоминания о возможных выживших после первого удара. Только предупреждения, обрамлённые мигающими красными рамками: «СМЕРТЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ. ИНФОРМАЦИЯ ЗАСЕКРЕЧЕНА. ВХОД ЗАПРЕЩЁН. НАРУШИТЕЛИ БУДУТ ОБЕЗВРЕЖЕНЫ».

Я чувствовал, как в груди сжимается холодный, тяжёлый ком. Это был официальный, непреодолимый тупик. Стена из правил и предупреждений. Говорящее «нет» всей цивилизации.

Я сузил поиск. Стер «Верайн». Набрал:

«АНОМАЛИИ. ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННЫЕ РАЗРЫВЫ. НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЕ ТРАНСМИРОВЫЕ ПЕРЕМЕЩЕНИЯ. КОРРЕЛЯЦИЯ С КАТАКЛИЗМАМИ…»

И тут экран выдал нечто иное. Список файлов, помеченных грифом «ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ. УРОВЕНЬ ДОСТУПА: ГАММА-2 И ВЫШЕ». Мой новый статус работал. Двери, хоть и не все, но приоткрывались.

Отчёты поступали из разных миров. Картэн, Ульбрант, даже пара засекреченных сообщений с Пальноры (датированных периодом до её официального «умирания»). Это были не официальные отчёты, а служебные записки, доклады полевых наблюдателей, аналитические сводки. В них фиксировались странные энергетические всплески, зафиксированные чувствительным оборудованием.

Многие, с разной степенью точности, совпадали по времени с Катаклизмом на Верайне — с погрешностью в часы, иногда дни. Учёные строили теории о «резонансных волнах», разошедшихся по Сети Миров от эпицентра катастрофы, как круги по воде от брошенного камня. Большинство этих теорий в официальных заключениях назывались «спекулятивными» и отправлялись в архив под грифом «секретно».

И среди этого массива данных — один отчёт. С Пальноры. Не с «Абисс-7». Со станции слежения «Зенит-3», за год до её окончательной потери. В нём техник-наблюдатель фиксировал «слабый, но стабильный когерентный сигнал в низкочастотном диапазоне, исходящий из сектора, совпадающего с координатами Верайна».

Сигнал не был похож на хаотичные, разрушительные выбросы самой катастрофы. Он был ритмичным. Повторяющимся. Как маяк. Или как сердцебиение. Отчёт завершался рекомендацией «изучить при первой возможности» и был… засекречен. Чтобы, как гласила сноска, «не провоцировать необоснованные теории о сохранившейся активности в зоне, признанной абсолютно мёртвой и закрытой».

Я замер, уставившись на экран. В ушах зазвенела характерная тишина архива, но теперь она была наполнена новым смыслом. Это было не доказательство жизни. Это было подтверждение активности. Что-то на Верайне, спустя годы после Катаклизма, продолжало подавать сигнал. Стабильный. Настойчивый.

Значит, там могла сохраниться… не жизнь в привычном, биологическом смысле. Но активность. Стабильная аномалия. Точка в пространстве, которая всё ещё «звучала». То, что можно найти. То, что, по всем законам вероятности, могло быть связано с тем самым разрывом, что унёс Лиану. Не с её телом, может быть. Но с местом, куда её выбросило.

Я нажал кнопку «Печать». Старенький магический принтер в углу зала захрипел, заскрежетал и выплюнул несколько листов, испещрённых строчками текста и графиками. Бумага была тёплой, пахла палёным тонером и надеждой. Я сложил её аккуратно, по линиям сгиба, и сунул во внутренний карман куртки. Рядом с обломком минерала. Теперь у меня был не только призрачный шёпот в памяти и артефакт. Были координаты. Пусть и с невероятной погрешностью в световые недели. Но это была зацепка.

Из архива я вышел уже другим человеком. Пустота внутри, та ледяная пустота после Пальноры, начинала медленно, с трудом заполняться. Не надеждой — она была слишком хрупкой, слишком опасной для этого места. Целью. Твёрдой, осязаемой, как тот камень в кармане. Теперь у меня были не просто цифры на банковском счету. Было направление. И был уровень доступа, чтобы это направление начать проверять.

На площади перед штабом СЧС, под скупыми, холодными каплями начинающегося осеннего дождя, я практически столкнулся с Тарэном.

Он стоял, закутавшись в свой походный плащ из грубой, тёмной ткани, и смотрел куда-то поверх крыш, на высокую башню портального комплекса, увенчанную мигающими огнями. Рядом, на мокром асфальте, валялся его единственный, потрёпанный, но прочный рюкзак. Казалось, он собрал в него всю свою небогатую жизнь на Ульбранте.

— Улетаешь? — спросил я, останавливаясь в паре шагов.

— Да. На Утес сейчас. Обратный портал на Картэн будет через сорок минут.

Он повернул голову. На его лице, обветренном и резком, читалась та же глубокая, закостеневшая усталость, что выедала и меня изнутри. Усталость не от недосыпа, а от вида слишком многих вещей, которые нельзя забыть.

— А ты?

— Пока остаюсь.

Я кивнул в сторону архивного здания.

— Есть что досмотреть. Что проверить.

Он кивнул, понимающе. Не было нужды объяснять. Мы стояли в неловком, тяжёлом молчании двух людей, которых связала не дружба и не симпатия, а голая необходимость и общая яма, из которой они чудом выбрались. Мы были братьями по оружию, но срок годности этого братства истёк ровно в момент возвращения через портал. Теперь мы были просто двумя выжившими, стоящими под одним дождём.

— Спасибо, — неожиданно, глухо сказал Тарэн, не глядя на меня. — За тот тоннель. С кислотой. За то, что вёл, когда я… не видел. Прослушал.

— Ты тоже, — ответил я.

Это была чистая правда, без тени вежливости. Без его чутья на камень, на пустоты, на малейшую дрожь под ногами, мы бы все сгинули в первой же промоине, не дойдя и до завала.

— За хребет. За ферму. За то, что слышал то, чего не слышал я.

— Нашёл что-то?

Он кивнул на мою куртку, из-под которой теперь торчали выпирающие из внутреннего кармана уголки распечаток.

— Нашёл. Верайн не совсем мёртв, как они говорят. Что-то там… подаёт сигналы. Стабильные. Маяк.

Тарэн медленно кивнул, будто ожидал именно этого.

— Камень помнит всё, Кай. Всё, что происходит, оставляет отпечаток. Даже разрывы в реальности. Даже… исчезновения.

Он сделал паузу, подбирая слова, тяжёлые, как булыжники, вытащенные со дна.

— Если ты решишься туда идти… когда решишься… тебе понадобится не только чувствовать воду. Воды там, может и не будет. Или она будет другой. Нужно будет понимать землю. Ту землю. Она будет… нездоровой. Спящей. Или мёртвой по-другому. Её ритм будет сбит, как сердце после удара током. Его нужно будет услышать, чтобы не провалиться.

— Ты предлагаешь помощь? — спросил я прямо, без обиняков.

— Я предлагаю контакт. На Картэне, в Академии Фамильяров, есть один… преподаватель. На кафедре аномальной геологии и мировой тектоники. Он не ищет руду или нефть. Он ищет шрамы на телах миров. Изучает последствия катаклизмов, не с точки зрения политики или выживания, а с точки зрения… геологии души мира.

Тарэн порылся в кармане плаща, достал смятый клочок грубой, серой бумаги, что-то быстро начертал обломком карандаша.

— Его имя. И мой контакт в академии. Я там числюсь… вольнослушателем, пока. Если окажешься на Картэне — найди его. Скажешь, что от меня. Что с Пальноры. Он… заинтересуется.

Я взял бумажку. Почерк был угловатым, небрежным, будто высеченным на камне.

«Профессор Игнатий Валь. Кафедра аномальной геологии. Корпус «Сильвин», 3 этаж. Запись через деканат. Ссылаться на меня».

Ниже, другим почерком, более мелким:

«Тарэн. Общежитие для приглашённых специалистов, блок «Гранит», комната 14».

— Спасибо, — сказал я просто, засовывая драгоценный клочок в тот же внутренний карман, что и распечатки из архива.

— Не за что. Мы в расчёте.

Тарэн взметнул рюкзак на плечо одним резким, привычным движением.

— Удачи, гидромант. Не дай воде увлечь себя в тихую заводь. Она топит тише всего.

— Удачи, геомант. Не дай камню зажать тебя в теснине. Он давит, не оставляя следов, — отозвался я.

Он в ответ постучал костяшками пальцев по своей груди, там, где под грубой тканью плаща скрывались шрамы. Добавив:

— Следы остаются внутри.

Мы обменялись последними, короткими, почти незаметными кивками — не прощание друзей, но что-то близкое к тому. Он развернулся и зашагал широким, негнущимся, немного скованным шагом с лёгкой хромотой в сторону ярко освещённой, оживлённой сегодня портальной зоны. Высокий, угловатый силуэт, уносящий в себе молчаливую, невысказанную тяжесть Пальноры, запах чужого камня и пыли, и память о человеке, который остался там, чтобы мы ушли.

Я посмотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в толпе у входа в портальный терминал. Потом развернулся и пошёл в другую сторону. Туда, где лежало начало нового пути. Туда, где начиналась моя новая, купленная кровью, шрамами и чужими жизнями, реальность.

В кармане куртки у меня теперь лежало:

…Банковский чек на сумму, которая могла быть концом всех поисков или их началом.

…Пластиковая карта, открывающая двери в залы с запретными знаниями.

…Распечатанные координаты призрачного, но упрямого сигнала с мёртвого мира.

…Обломок светящегося камня с эхом чужой, замороженной трагедии.

…И клочок бумаги с именем профессора-чудака и геоманта, который слышал голоса камней.

В голове, под рёв ветра и шум дождя, продолжали звучать два противоречащих друг другу звука: низкий, победный, древний рёв пробудившегося Суперорганизма, поглощающего станцию, и тихий, настойчивый, неумолимый писк маяка с Верайна. Один — голос конца. Другой — голос того, что, возможно, ещё не конец.

Первый этап был завершён. Цена оказалась неподъёмной для троих и непомерно высокой для оставшихся в живых. Но платёж был принят системой. Баланс сошёлся. Квитанция — в виде папки с документами — лежала у меня в руках.

Теперь предстояло самое сложное: решить, на что потратить выигранную в этой адской лотерее валюту. И понять, хватит ли её — денег, доступа, решимости — на покупку даже не билета, а карты в самый настоящий, официально признанный ад.

Глава 16

Деньги на счету не приносили покоя. Они лежали тяжёлым, незримым грузом — аванс за ещё не совершённое преступление против здравого смысла. Вознаграждение за Пальнору. Плата за Горна, за двоих в провале, за кусок моей души, оставленный в трепещущей плоти Суперорганизма.

Каждая цифра на выписке казалась отблеском чужих глаз в момент гибели. Эту валюту не потратить на что-то обыденное. Она пахла пеплом и озоном.

Я сидел в своей новой квартире. Не в блочном бараке на окраине сектора с вечным сквозняком и запахом чужого пота. Это была стандартная жилплощадь для специалистов СЧС с уровнем «Гамма». Чистые, гладкие стены, окрашенные в нейтральный бежевый цвет. Функциональная мебель из светлого пластика и сплава. Герметичные окна, не пропускавшие шум с улицы. Тишина.

После вечного гула Бастиона — рёва генераторов, скрежета машин, криков команд — и после оглушительного рёва Пальноры, эта искусственная, полная тишь давила на барабанные перепонки. Она звенела. В ней слишком явно слышалось биение собственного сердца.

На столе, под холодным, безжалостным светом энергосберегающей лампы, лежали артефакты моего безумия, разложенные в строгом порядке:

— Архивные распечатки с координатами призрачного сигнала, углы помяты от частого перекладывания.

— Обломок светящегося минерала с пьедестала «Вербены», его тусклое голубое свечение едва пробивалось в ярком свете.

— Смятая, засаленная по краям записка Тарэна с именем профессора и его собственным контактом.

И в центре, чистый лист бумаги, на котором я пытался набросать логическую цепочку. Она упрямо вела к одному слову, написанному заглавными буквами и подчёркнутому дважды:

ВЕРАЙН.

Мир-миф. Мир-призрак. Мир-западня, о которой в приличном обществе говорили шёпотом, а в официальных сводках — голосом робота, зачитывающего некролог.

Вся добытая за последние дни информация складывалась в чёткое, беспощадное мозаичное предупреждение:

Доступ запрещён. Все порталы деактивированы. Причина: Смерть. Смерть мгновенная. Смерть от невидимого. Смерть от времени.

Туда нельзя. Совсем. Ни под каким предлогом.

Там — хронофаги. Не хищники, не твари. Призраки физики, невидимые палачи, сжигающие не плоть, а само время жизни. Одно прикосновение — и ты не труп. Ты пыль, которой никогда не было.

Там — «Правило Пары». Не закон, не указ. Закономерность, выведенная из горького опыта тех немногих, кто сумел вырваться. Живым покинуть мир может только тот, у кого за его пределами есть живой человек, связанный с ним взаимной, осознанной, прочной любовью. Любовью-якорем. Любовью-проводником. Одиночка, попавший туда, обречён навечно. Даже если найдёшь кого-то там, вывести можешь только вдвоём, будучи для кого-то таким же «якорем». Замкнутый круг, вывернутый наизнанку. Ловушка для душ.

Я был одиночкой. У меня не было «пары». Не было никого, кто ждал бы меня так. Кто любил бы так. Не было якоря. Не было проводника.

Значит, нужна была команда. Не просто группа искателей приключений. Специфическая группа, идущая туда с общей, фанатичной целью, внутри которой были бы проверенные, нерушимые связи, те самые «пары». У кого-то «якорь» оставался снаружи, ждал, держал нить. У кого-то — шёл вместе, обеспечивая взаимный выход, взаимное спасение. Организм, способный выжить в бескислородной среде, потому что его клетки держатся друг за друга.

Тарэн на прощание, под шум дождя, пробормотал что-то о «картэнцах», о группе, которая «копает под Верайном как кроты, уже который год». На Пальноре, в редкие минуты затишья между криками и гулом, я улавливал обрывки — Горн, бурча себе под нос, упоминал «этого упрямого виртонга Родни и его земляка с манией величия и семейными проблемами». Майкл. Родни. Имена, оброненные как случайный сор.

Выбора, по сути, не было. Официальные порталы на Верайн молчали десятилетиями. Их не просто закрыли — их замуровали, заблокировали на уровне фундаментальных законов сети. Проникнуть можно было только в обход. Через аномалию. Через «тонкое место» реальности. Через спонтанный разрыв — такой же, что унёс Вербену с Рестанга. Такие шрамы на теле миров могли быть стабильнее и долговечнее, чем казалось. У меня были данные о них — частоты, эхо, карты градиентов, возможные точки входа. У них, у картэнцев, должны были быть другие части пазла: знания, недоступные архивам, ресурсы, закрытые карты и своя, не менее одержимая, личная причина лезть в самое пекло.

Решение пришло без колебаний, без мучительных раздумий. Я всегда был практиком до мозга костей. Видишь цель — вычисляешь кратчайший и наименее рискованный путь, оцениваешь ресурсы, двигаешься. Чувства, сомнения, страх — в сторону. Они для живых. Для тех, у кого есть будущее. Мои чувства были похоронены шесть лет назад у чёрного колодца вместе с обрывками её платья и верой в справедливость. Остался холодный мотор целеустремлённости.

Поездка на Картэн стала первым, оглушительным культурным шоком.

Портал выбросил меня не в утилитарный, пропахший озоном и потом терминал Ульбранта, а в сияющий белизной мрамора и золота атриум с высокими стрельчатыми сводами. Воздух был не просто чистым — он был прохладным, ароматным, будто его специально кондиционировали и насыщали запахами цветущих растений и чего-то сладковатого, дорогого. Люди вокруг двигались неторопливо, без суеты, в богатых, но не кричащих одеждах из тонких тканей. Ни следов копоти на лицах, ни привычной спешки выживальщиков, озирающихся по сторонам. Благополучие висело в воздухе, плотное и давящее, как бархатный занавес в оперном театре. Оно било по нервам сильнее, чем вонь Пальноры.

Контроль прошёл гладко, почти незаметно. Моё удостоверение СЧС с грифом «Гамма-2» вызвало у стража в изящной, но прочной униформе вежливый, почти незаметный кивок. Его глаза скользнули по моему лицу, по моей простой, ульбрантской походной куртке, но в них не было ни презрения, ни даже особого интереса. Протокол.

— Специалист. Цель визита?

— Консультация. Переговоры по межмирному проекту в сфере анализа аномальных гидрологических явлений, — ответил я ровным, выученным тоном, как инструктировала Вейл. Она обеспечила мне легальную «крышу» — статус приглашённого эксперта СЧС по гидроаномалиям, прибывшего для консультаций с картэнскими коллегами.

Страж ткнул пальцем в планшет, сверил что-то. Его лицо осталось невозмутимым.

— Добро пожаловать на Картэн. Счастливого пребывания. Следующий.

Я вышел на улицу, и меня обдало волной мягкого, ласкового света. Солнце здесь светило не выжигающе, как на Ульбранте в ясный день, а именно светило, заливая всё золотым сиянием. Здания — не бетонные коробки, а строения из светлого, кремового камня, с витражами, башенками, арками, увитые плющом. По брусчатке цокали копыта не грохочущих эбайков, а изящных, шестиногих тварей, впряжённых в лёгкие, ажурные коляски. Всё дышало древностью, устоявшимся, нерушимым порядком и спокойным, непоколебимым богатством. Это был не просто другой мир. Это была антитеза всему, что я знал последние шесть лет. Чуждая, почти нереальная планета благополучия.

По координатам Тарэна, сверяясь с картой на портативном навигаторе, я нашёл квартал, где селилась учёная элита, не желавшая жить в шумной академической среде. Не дворцы, но аккуратные, двух-трёхэтажные особняки за невысокими, но основательными каменными оградами. Дом профессора Игнатия Валя оказался самым скромным в ряду, с крошечным, геометрически выверенным садиком из подстриженных кустов и серого гравия.

Дверь открыла немолодая женщина в строгом платье-фартуке — не служанка, скорее экономка или личный ассистент. У неё было умное, внимательное, ничего не выражающее лицо.

— Профессор ждал. Проходите, мастер Кай.

Валь встретил меня в своём кабинете — или в пещере алхимика, судя по царившему там творческому хаосу. Книги и свитки громоздились не только на полках, но и стопками на полу, на подоконниках. Массивный дубовый стол был завален картами, испещрёнными пометками, образцами странных пород, некоторые из которых слабо светились в полутьме комнаты. В воздухе витал запах старой бумаги, пыли, химикатов и сушёных трав.

Сам он — невысокий, большебрюхий, с седой, взъерошенной гривой волос и быстрыми, острыми глазами, которые сразу же, без церемоний, сверлили тебя насквозь, выискивая слабину, ложь, глупость.

— Тарэн передал, — сказал он, минуя приветствия, жестом указывая на единственный свободный стул. — Гидромант. С Ульбранта. Побывал в Затонувшем Поясе. Интригующе. Чего хотите? Вода на Верайне, если она там не испарилась в небытие от жары или не превратилась в кристалл от холода, будет скорее ядовитой абстракцией, чем жидкостью. Ваш дар там может сойти с ума.

Его прямая, почти грубая манера была бальзамом после картэнской слащавой, обволакивающей вежливости. Здесь говорили по делу.

— Мне нужно понять, можно ли туда попасть живьём. Не через официальный, мёртвый шлюз. Через разлом. Спонтанный. И если да — как продержаться там первые часы. Где искать… точку опоры. Место, куда могло выбросить человека.

— Разлом, — протянул он, постукивая толстыми, испачканными чернилами пальцами по столу. — Стабильный или эпизодический? У вас есть первичные данные? Хотя бы спектральный анализ эха, временны́е метки?

— Есть. С Пальноры. Частотные паттерны, координаты точек схода, градиент пространственных искажений. Не полный набор, но основа.

Глаза Валя загорелись холодным, голодным огнём учёного, нанюхавшегося редкой, почти мифической дичи.

— Показывайте. Всё.

Мы просидели над материалами несколько часов, забыв о времени. Он сыпал терминами, большинство из которых были мне незнакомы — «темпоральный шов», «резонансная щель», «узел нестабильности Кельвина-Гельмгольца». По его стремительно выстраивавшейся теории, разрыв, породивший Вербену, был не одноразовым событием, а «стабильной патологией пространства». Как незаживающая, гноящаяся рана на теле реальности. Она могла пульсировать, открываться и закрываться по непредсказуемым, но, возможно, вычисляемым циклам, связанным с фоновой магической активностью или приливными силами миров. И если поймать её на «частотном гребне», войти в резонанс с её колебаниями… можно было не провалиться в неё случайно, как монета в щель, а попытаться сделать шаг осознанно, целенаправленно. Безумие? Да, с точки зрения любого нормального человека. Теоретически возможное? Его быстрые, грязные расчёты на оборотной стороне моей же распечатки говорили — да, с вероятностью около 12%. Для Верайна это были почти роскошные шансы.

— Но зачем? — наконец спросил он, откидываясь на спинку кресла, которое жалобно заскрипело под его весом. — Самоубийственный героизм — не моя специализация. Я ищу знания, а не прах глупцов.

— Поиск.

— Человека?

— Да.

Он долго, пристально смотрел на меня, его взгляд взвешивал, оценивал уже не данные, а меня самого. Мою осанку, шрамы на руках, пустоту в глазах.

— Ладно. Ваша жизнь. Ваше право распоряжаться ей как угодно. Но в одиночку, даже с этими расчётами, — это стопроцентный труп, размазанный по несуществующим измерениям. Вам нужны люди. Сильные. Умные. Опытные в преодолении абсолютного говна. И, что критически важно, имеющие ту самую связь с внешним миром. «Якорь». Не один, а несколько.

— Я слышал, здесь, на Картэне, готовится такая группа. Майкл. Родни.

Лицо Валя стало серьёзным, маска рассеянного учёного сползла, обнажив осторожность и глубокое понимание подтекста.

— А, эти. Да, они… весьма сфокусированы на Верайне. Майкл ищет родителей, пропавших там. Родни — виртонг с Рестанга, что уже целая история с политическим подтекстом. У них есть ресурсы, фамильяры, доступ к закрытым архивам через связи. И паранойя размером с этот особняк, — он помолчал, потирая переносицу. — Они — закрытый контур. У Майкла — родители в ловушке, у Ренди — свои старые демоны, у Джастин… её холод — это тоже стена. Они сбились в стаю не для дружбы, а для взаимного выживания. Ваше появление — камень, брошенный в стеклянный механизм. Просто так они к своему костру вас не подпустят. Вы для них — неизвестная переменная. Возможная угроза.

— У меня есть то, чего у них, возможно, нет. Данные о разрывах. Ключ к двери, которую они ищут.

— Ключ может оказаться отмычкой, которая сломается в замке. Или взрывающейся ручкой. Им нужны гарантии. Мотивация, которая не противоречит их собственной, а лучше — совпадает с ней, — он подошёл к окну, глядя в свой идеальный, безжизненный садик. — Родни часто бывает в главной библиотеке Академии Фамильяров. В отделе древней картографии и отчётов о первых исследованиях миров. Он роется там, как крот. Попробуйте начать там. Случайная встреча. Ссылайтесь на меня, если придётся. Но будьте готовы к ледяному душу. Они не любят сюрпризов.

Я поблагодарил его — коротко, по-деловому, без лишних слов — и ушёл, чувствуя, как план, бывший абстрактным, начинает обрастать плотью и костями. Следующая точка на карте — Академия Фамильяров.

Библиотека Академии Фамильяров оказалась не просто залом с книгами. Это был храм. Громадное, соборное пространство, уходящее в полумрак под самым высоким куполом, который я когда-либо видел. Его опоясывали кружевные галереи в несколько ярусов, соединённые воздушными мостиками. Тишина здесь была особой, не давящей, а плотной, насыщенной, будто сам воздух был пропитан знанием и покоем. Свет лился мягкими потоками через витражи, окрашивая мраморные плиты пола в бирюзовые, пурпурные и золотые пятна.

И в одном из дальних, почти пустынных залов, среди высоких стеллажей с фолиантами, пахнущими пылью, временем и дорогой кожей, я его нашёл.

Родни. Высокий, с лёгкой, но заметной сутулостью интеллектуала, в дорогом, тёмно-сером плаще, который, однако, сидел на нём немного мешковато, будто чужой. Он склонился над огромной, пожелтевшей от времени картой, разложенной на специальном просмотровом столе. Что-то бормотал себе под нос, водя длинным, тонким пальцем по извилистым линиям горных хребтов и условным обозначениям порталов. Рядом на резном дубовом стуле лежала брошенная тонкая лайковая перчатка.

Виртонг. Аристократ. По крови — правящая раса Рестанга. Но в его сгорбленной позе, в напряжённых, поднятых плечах читалась не надменность, а отчаянная, голодная сосредоточенность. Одержимость. Та самая, что грызёт изнутри.

Я подошёл не сразу. Дав ему время почувствовать присутствие, закончить мысль. Он почувствовал — его спина выпрямилась на долю секунды, затем он резко, почти враждебно повернул голову. Его глаза, цвета грозового неба — холодного, стального серого с вспышками синевы — метнулись ко мне, мгновенно сканируя, оценивая угрозу по сотне невидимых параметров. Чужой. Не из их круга. Не студент, не академик. Одежда простая, утилитарная. Опасность.

— Профессор Игнатий Валь сказал, что вы, возможно, единственный на Картэне, кто серьёзно изучает нестандартные пути на Верайн, — начал я без предисловий, глядя ему прямо в глаза, не пытаясь улыбнуться или смягчить тон. — У меня есть данные полевых наблюдений, которые могут сузить поиск точки входа до конкретного, вычисляемого окна.

Родни не дрогнул. Его лицо стало идеально гладкой, непроницаемой маской аристократа, за которой ничего не прочесть. Только глаза оставались живыми — холодными и аналитическими.

— Профессор Валь знает многих чудаков и специалистов. Кто вы?

— Кай. Специалист Службы Чрезвычайных Ситуаций Семимирья, прикомандированный с Ульбранта для обмена опытом. Недавно вернулся из экспедиции в Затонувший Пояс Пальноры. — Я сделал паузу, дав ключевому слову «Пальнора» повиснуть в воздухе.

В глубине его холодных глаз мелькнула искра — не интереса или одобрения, а холодного, аналитического любопытства. Он поймал наживку.

— Затонувший Пояс, — повторил он, его голос был ровным, но в нём появилась лёгкая, металлическая нотка. — Интересное место для отдыха. И что вы там нашли, кроме ожидаемой смерти и токсичных пейзажей?

— Руины исследовательской станции «Абисс-7». Частично работоспособные архивы. В частности — данные долгосрочного мониторинга аномальных пространственно-темпоральных разрывов в регионе. Со спектральными характеристиками, статистически совпадающими с предкатастрофной и поскатастрофной активностью Верайна.

Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, начал сворачивать карту. Его движения были выверенными, экономичными, без единого лишнего жеста, как у фехтовальщика, берегущего силы.

— Допустим на минуту, что я готов поверить вам на слово. Что эти данные не сфабрикованы. Какой ваш личный, неслужебный интерес к Верайну?

— Я ищу человека. Его унесло таким же спонтанным разрывом восемнадцать лет назад. Высокая вероятность, учитывая частотные совпадения, что конечной точкой выброса был именно Верайн.

— И вы считаете, мы, едва познакомившись, возьмём с собой незнакомца? Появившегося из ниоткуда с «нужными» данными в самый подходящий момент? Это звучит как плохо прописанный сценарий шпионского романа.

— Я считаю, что без моих данных у вас есть только теории, карты и надежда. Без вашей команды, ресурсов, знаний и, что важнее, «якорных» пар у меня ноль шансов не только найти, но и вернуться. Это не вопрос слепого доверия. Это вопрос взаимной целесообразности. Симбиоза.

Родни замер, свернув карту в тугой рулон. Он изучал меня, его взгляд скользил по моему лицу, задерживался на шрамах на руках, на простой, но качественной экипировке. Молчание растянулось, наполняясь гулом абсолютной тишины библиотеки и напряжённым биением двух сердец.

— Хорошо, — сказал он наконец, и его голос стал ещё суше, ещё жёстче. — Покажите, что у вас есть. Здесь. Сейчас. Без копий, без отсрочек.

Я без возражений разложил на соседнем столе распечатки, вынул из внутреннего кармана мини-проектор, подключил его к портативному источнику и запустил трёхмерную реконструкцию частотных графиков и карт градиентов. Он склонился над голографическим изображением, его лицо осветилось мерцающим светом. Его взгляд, прежде холодный и отстранённый, стал острым, безжалостно аналитическим. Он понимал, что видит. Это был не дилетант, не шарлатан. Он видел математику аномалии.

Глава 17

— Это… серьёзная работа, — пробормотал он почти про себя, водя пальцем по одной из линий, заставляя график разворачиваться, показывать производные. — Совпадения не случайны. Это паттерн. Устойчивый, — он поднял голову, и теперь в его взгляде была не просто оценка, а быстрое, почти машинное перераспределение приоритетов. — Майклу нужно это увидеть немедленно, — он выпрямился, его осанка изменилась — из учёного он вновь превратился в командира, принимающего решение под огнём. — Вы идёте со мной. Без обсуждений, без предупреждения. И если это ловушка, если в этих данных заложен хоть намёк на подлог или диверсию... — он не договорил, но в его глазах мелькнуло что-то ледяное и абсолютно безжалостное. — Вам не помогут даже самые точные расчёты.

Я просто кивнул. На большее я и не рассчитывал. Это была первая проверка на прочность. Испытание на входе.

Мы вышли из прохладной, святой тишины библиотеки в тёплый, ароматный картэнский вечер. Его карета — не лёгкая коляска, а солидный, закрытый экипаж с затемнёнными стёклами и матово-чёрным кузовом — ждала у бокового входа, в стороне от главных аллей. Кучер, мужчина в ливрее, молча открыл дверцу.

Мы понеслись по гладким, ровным мостовым, миновали сияющий огнями центр с фонтанами и прогуливающимися парами, выехали в зону частных владений на окраине города. Особняк Родни возник за высокими коваными воротами с гербом — не вычурный дворец, но мощное, основательное здание в стиле, напоминающем земной классицизм, с колоннами по фасаду и широкой террасой. Здесь чувствовалась не показная роскошь, а сдержанная сила, деньги, вложенные в безопасность и приватность.

Внутри пахло старым, добротным деревом, воском для полировки, дорогими книгами и слабым, едва уловимым, но постоянным запахом магии — не ульбрантской, грубой и прикладной, а тонкой, вплетённой в саму ткань места, как фоновая музыка.

Родни провёл меня через просторный, слабо освещённый холл прямо в кабинет — большую комнату с дубовыми панелями до потолка, огромным письменным столом, заваленным бумагами и кристаллами, и несколькими глубокими кожаными креслами. Там уже были люди. Они обернулись, когда мы вошли, и комната наполнилась тишиной иного рода — напряжённой, настороженной, заряженной.

Майкл. Я узнал его сразу, хотя никогда не видел даже голограммы. Молодой, но не юный. Высокий, худощавый, с тёмными волнистыми волосами до плеч и яркими, пронзительными бирюзовыми глазами, в которых жила тяжесть, не по годам. В них горела та же одержимость целью, что выжигала меня изнутри годами, но смешанная с чем-то более острым — с личной болью и ответственностью. Рядом с ним, чуть в стороне, но явно рядом, стояла женщина. Высокая, стройная блондинка с безупречной осанкой хищной птицы и холодным, аналитическим взглядом лекаря, который видит не человека, а набор систем, костей и потенциальных патологий. Джастин. Ещё один мужчина — постарше, на вид лет тридцать, с циничной, усталой складкой у рта, умными, всё видевшими глазами и расслабленной, но готовой к мгновенному действию позой человека, привыкшего просчитывать риски на шаг вперёд. Ренди. И рыжеволосая женщина в годах, с язвительной, недоброй усмешкой на тонких губах и взглядом, который, казалось, тут же находил самое уязвимое место в любой броне. Валентина. В дальнем углу, почти сливаясь с тенью от книжного шкафа, стоял ещё один — высокий, молчаливый, со скуластым, почти драконьим лицом и пустым, направленным в никуда взглядом. Витор.

Все они, как один, повернули головы в мою сторону.

Я почувствовал их взгляды на коже, как изменение давления перед бурей. Взгляд Джастин — ледяной и сканирующий, будто ища места для инъекции. Взгляд Ренди — быстрый, тактический, оценивающий углы атаки и отхода. Взгляд Валентины — насмешливый, прожигающий насквозь, будто она уже видела десяток таких, как я, и знала, чем каждый кончил. И только Майкл смотрел не на меня, а сквозь меня — на призраков Верайна, которых мое появление могло либо приблизить, либо отдалить.

Взгляды были разными — оно в каждом, даже в пустом взгляде Витора, читалось одно и то же: Чужак. Неизвестная переменная. Угроза. Или инструмент. Пока — первое.

— Это Кай, — коротко, без предисловий, представил Родни, останавливаясь посреди комнаты. Его голос в этих стенах звучал иначе — увереннее, твёрже. — Гидромант с Ульбранта. Эксперт Службы Чрезвычайных Ситуаций. Только что вернулся с Пальноры, из экспедиции в район Затонувшего Пояса. Утверждает, что располагает полевыми данными о пространственно-темпоральных разрывах, частотные характеристики которых коррелируют с данными по Верайну. Ищет сестру, предположительно выброшенную туда же аналогичным инцидентом восемнадцать лет назад.

— И что ему от нас нужно? — спросил Майкл. Его голос был ровным, спокойным, но в нём, прямо под поверхностью, чувствовалась туго сжатая стальная пружина.

— Доступ, — ответил я за Родни, глядя прямо на Майкла, игнорируя остальных. — К вашей экспедиции. К подготовке. Мои данные, карты, расчёты — в обмен на место в группе и шанс на параллельный поиск.

В комнате повисло тяжёлое, густое, почти осязаемое молчание. Его нарушил Ренди, коротко, беззлобно фыркнув.

— Удобно. Очень удобно. Прямо когда мы упираемся в стену с поиском стабильного входа, появляется тёмная лошадка с «ключом от двери».

— Я не прошу слепого доверия, — сказал я, не отводя взгляда от Майкла. — Я предлагаю обмен информацией. Вы проверяете данные. Уверен, у вас есть ресурсы и эксперты для верификации. Если это фальшивка, подлог или ловушка — вы меня вышвыриваете к чертям. Без последствий для себя. Если данные аутентичны и полезны — вы получаете координаты потенциально стабильной точки входа, временны́е окна. Без этого вы можете топтаться на месте, перебирая архивы, ещё десять лет.

Майкл медленно перевёл взгляд на Родни. Тот сделал едва заметный, но чёткий кивок: «Данные на первый взгляд выглядят аутентично и глубоки. Стоит проверить.» Это был язык людей, долго работающих вместе, — взглядов, жестов, полунамёков.

— И кого именно вы ищете? — неожиданно, своим низким, бархатным, но абсолютно лишённым тепла голосом спросила Джастин. Её взгляд был подобен скальпелю.

— Сестру. Лиана. Исчезла восемнадцать лет назад при магическом инциденте на Рестанге. Следы, которые мне удалось собрать, ведут к спонтанному разрыву. Данные, добытые на Пальноре, показывают высокую статистическую вероятность, что выбросы с такими параметрами имели конечной точкой Верайн или его ближние окрестности.

— Почему ищете только сейчас? — вкрадчиво, с ехидным прищуром спросила Валентина. — Восемнадцать лет — не шутка. Остыть должно было.

— Потому что только сейчас у меня появились ресурсы, статус и, главное, конкретная информация, — ответил я без прикрас, глядя и на неё. — До этого я был никем. Запертым на Ульбранте специалистом низкого уровня без доступа к архивам, без денег на чёрный рынок данных, без шансов пробиться через бюрократию Семимирья.

Майкл подошёл к столу, взял одну из моих распечаток, ту, где был наложен частотный график с Пальноры на известные всплески с Верайна. Он долго, молча изучал его, его лицо было непроницаемой маской, но по напряжению в челюсти было видно — он видит совпадения. Он понимает.

— Родители, — сказал он тихо, словно размышляя вслух, но его слова были обращены ко всем в комнате. — Они там. Мы знаем, что живы. Но каждый путь, который мы находим, ведёт в тупик, в ловушку или прямо в пасть хронофагам, — он поднял на меня взгляд. В его бирюзовых глазах бушевала внутренняя борьба: врождённая осторожность, отточенная предательствами, против отчаянной, животной нужды найти выход. — Если ваши данные… если они действительно дадут нам не просто ещё одну теорию, а вычисляемую точку входа… — он сделал паузу, сглотнув. — Мы вас берём. На испытательный срок. Но условия будут жёсткими. Вы подчиняетесь приказам команды безоговорочно. Вы — винтик в механизме, не герой-одиночка. Ваша личная цель — вторична по отношению к общей задаче группы. Нарушите дисциплину, проявите неподконтрольную инициативу — вас оставят. Где угодно. На Верайне или на пути к нему. Понятно?

— Понятно, — ответил я без тени колебаний в голосе. «Вторична». Это слово обожгло изнутри. Всё, ради чего я жил эти шесть лет — вторично. Но Горн тоже когда-то был для кого-то «вторичен» по отношению к миссии. И сейчас он — часть Суперорганизма. Таковы правила игры, в которую я добровольно вступил. Чтобы дойти до своей цели, мне сначала придётся стать идеальной, предсказуемой деталью в их машине. Только так я получу шанс вставить в неё свой ключ. Одиночество, инициатива в одиночку — я уже испробовал этот путь…

— И ещё, — добавил Ренди, его взгляд был колючим, недоверчивым, но в нём уже не было открытой враждебности, а лишь холодная профессиональная подозрительность. — Вы выкладываете всё. Всю подноготную про Пальнору, про эту станцию, про то, как добыли данные. Про Суперорганизм, если с ним сталкивались. Без купюр, без умолчаний. Мы должны понимать весь контекст риска. Что мы можем там встретить, кроме официальных хронофагов.

— Выложу, — пообещал я. Это была честная цена.

Майкл положил бумагу обратно на стол. В его позе, в расправленных плечах появилась та самая решимость, которую я видел у Горна перед последним приказом. Решение принято. Риск взвешен.

— Хорошо. Начинаем завтра утром. Родни, определи ему комнату в гостевом крыле. Джастин, полный сканирующий осмотр — на скрытые заражения, ментальные метки, симбиотные инвазии, всё. Ренди, срочная перекрёстная проверка его данных по нашим закрытым каналам, сверка с тем, что есть у Валя, — он снова посмотрел на меня, и в его взгляде теперь была не просто оценка потенциального союзника, а нечто вроде холодного, профессионального признания человека, который тоже заплатил свою цену и готов платить дальше. — Добро пожаловать в преддверие ада, Кай. Надеюсь, вы отдаёте себе полный отчёт, на что только что подписались.

Я кивнул. Я отдавал. Лучше, чем они все, вместе взятые, могли предположить. Я уже побывал в одном аду и чудом выполз из него, обожжённый, но с добычей в руках. Теперь собирался в другой, вооружившись не только своим старым даром и новыми шрамами, но и чужими амбициями, чужими связями, чужими «якорями» и чужими, не менее страшными, призраками.

Общая цель была сформулирована. Чужая, закрытая, параноидальная команда приняла меня на птичьих правах, с цугундером у виска.

Теперь предстояло самое сложное: превратить эту шаткую, основанную на холодном расчёте договорённость в рабочий, живой план. Пройти через проверки. Доказать свою полезность не на словах, а на деле. И приготовиться заплатить по новому, ещё не выставленному, но неизбежному счёту.

Но впервые за шесть долгих, одиноких, выжженных лет я смотрел не в глухую, непроглядную стену тупика. Я смотрел на путь. Сложный, смертельно опасный, почти безумный. Но путь. И пусть он вёл в самое сердце официально признанного ада — он вёл куда-то. И это уже было больше, чем у меня было всё это время.

Их было слишком много. Не числом — разнородностью. Каждый входил в комнату со своей погодой, своим давлением, своим набором законов физики. Воздух в особняке густел от этого, становился вязким, как сироп.

Майкл и Родни составляли ядро, ось, вокруг которой всё вращалось и трещало по швам.

Ренди был циничным тактическим мозгом и, как выяснилось на первой же изнурительной тренировке в подвальном тире, прорывателем пространства — его даром, с которым он ещё не до конца совладал, который иногда давал осечку, оставляя в воздухе запах озона и чувство лёгкого смещения реальности.

Джастин — лекарем с рентгеновским взглядом, видевшим болезнь ещё до её проявления, её пальцы, холодные и точные, могли найти источник боли сквозь кожу и мышцы.

Валентина — едкой, мудрой старухой, запертой в теле знойной красавицы, каждое её замечание било точно в цель, оставляя лёгкое головокружение и чувство, что мир чуть-чуть съехал с привычной оси.

А потом шли остальные. Каждый — отдельная, герметичная вселенная, не спешащая раскрывать свои карты.

Светлана, замкнутая, с поджатыми, бледными губами, одержимая хирургической точностью рунных схем, которые она чертила на всём, включая стены в спортзале и столешницу в столовой. Её пальцы, испачканные мелом и специальной проводящей пастой, двигались безостановочно, будто она боялась, что мысль ускользнёт.

Эмми, вечно улыбчивая энергет с жизнерадостностью, казавшейся здесь, в этом гнезде параноиков, почти кощунственной. Её хомяк, пушистый комок размером с кошку, с невероятно вместительными защёчными мешками, деловито жевал всё, что плохо лежало — от обрывков бумаги до забытых кем-то магических кристаллов низкого заряда.

Леха и Ирина — фениксы. Они держались вместе так естественно, так органично, что казались одним целым, двуглавым существом. Их общение состояло из тихих, понятных только им шуток, коротких прикосновений — плечом к плечу, кисть к кисти — и тех моментов, когда они просто молча смотрели друг на друга, забывая обо всём вокруг, и в воздухе повисало что-то тёплое и хрупкое.

Лексай, надменный виртонг с вечным, застывшим сарказмом в уголках губ и взглядом, бьющим холодной сталью. Его сопровождала огромная чёрная пантера-леросс по имени Хорг — существо, двигавшееся абсолютно бесшумно, чья шкура впитывала свет, а глаза светились изнутри умным, незвериным сознанием.

Витор — молчаливый островок, человек-дракон. Он стоял, сидел, смотрел всегда чуть в стороне, его взгляд был устремлён куда-то за горизонт, за стены, в небо, которое он, вероятно, помнил по-другому.

Каменюка, мать Лексая, — порталистка с ворчливым, сиплым нравом и взглядом, способным просверлить броню. Она оценивала всё и всех с позиции выжившего циника, и её редкие, отрывистые комментарии были точны, как удар кинжалом в щель между пластинами.

И Танари. Некромантка.

Я впервые заметил её на общей сводке по физической подготовке. Она стояла в стороне от общей суеты, прислонившись к одной из мраморных колонн в спортзале особняка, и наблюдала. Не за упражнениями, а за людьми. Её взгляд был отстранённым, холодным, аналитическим, как у учёного, разглядывающего под микроскопом новый, потенциально опасный штамм. Высокая, с безупречной, горделивой осанкой картэнской аристократки, она была облачена в чёрную, облегающую, стильную тренировочную форму, не оставлявшую ни единого лишнего сантиметра. Её тёмные, как смоль, волосы были собраны в тугой, идеальный узел на затылке. Рядом, свернувшись клубком на скамье для гантелей, дремала чёрная, как её хозяйка, кошка. Животное, казалось, спало, но время от времени оно приоткрывало один узкий, зелёный, светящийся изнутри глаз, окидывая зал тем же оценивающим, безразличным взглядом, что и его хозяйка. Звали её Шади. Я узнал это позже.

Мы были разными вселенными, брошенными в одну гравитационную яму. Они — сплочённая группа с общей, запутанной историей, своими шутками, обидками, недомолвками, которые висели в воздухе невидимыми нитями. Я — чужеродный элемент, привнесённый извне, с иной планеты под названием «Ульбрант» и «Пальнора». Инструмент сомнительной надёжности, заряженный опасными знаниями. Меня терпели. Изучали, как изучают новое, незнакомое оружие, проверяя, не выстрелит ли оно в лицо при первом же нажатии на спуск. Не принимали.

Активная фаза подготовки началась немедленно, с того самого утра после моего «принятия». И первым делом — не к Верайну, не к отработке тактик против хронофагов. Первым делом — к проверке меня. Моих заявленных способностей. Моей реальной, осязаемой полезности за пределами распечаток и голограмм. Моего умения не просто говорить, а делать.

Глава 18

Первым подошёл Ренди. Без предисловий, без улыбки, с чашкой крепкого, чёрного, земного кофе в руке. Он пахл им, бодрящей горечью и лёгкой усталостью.

— Ты заявляешь, что чувствуешь воду. Не видишь, не создаёшь, а именно чувствуешь её присутствие, состояние, движение, — он сделал глоток, его умные, всё запоминающие глаза изучали моё лицо. — Картэн не Ульбрант. Он стоит не на скале, а на сети древних подземных рек, родников, коллекторов и аварийных водохранилищ. Система старая, местами ветхая, — он ткнул большим пальцем свободной руки в полированный дубовый пол кабинета. — Где-то прямо под этим особняком, в старом техническом тоннеле, есть слабое место. Трещина в гидроизоляции одного из таких резервуаров. Не критичная, но постоянная. Мы знаем о ней, следим, — он поставил чашку на стол. — Покажи. Найди её. Без подсказок. Глубину, направление, характер протечки. Считай, это твой вступительный экзамен. Не сдашь — будешь дальше работать только с бумагами. Без выхода в поле.

Я кивнул, отодвинув внутреннее раздражение. Они проверяли каждую заявленную мной мелочь. И это было… правильно. В их положении я поступил бы так же. Я закрыл глаза, отсекая шум собственного дыхания, гула скрытых систем здания, далёких голосов из коридора. Настроился на шёпот картэнских вод. Он был другим — не грубым, яростным и своевольным, как воды Ульбранта, не больным, шипящим и шепчущим проклятия, как на Пальноре. Здесь вода была чистой, упорядоченной, почти музыкальной. Она текла по заданным, веками отлаженным маршрутам, как кровь по венам здорового, спящего организма. Но даже в здоровом организме бывают шумы, сбои ритма.

Я медленно опустился на одно колено, положил ладонь на прохладный, гладкий лак паркета. Не давил. Просто слушал кожей. Пальцы водили по дереву, будто читая невидимую карту. Поток здесь… ровный, спокойный. Глубокий коллектор, давление стабильное. Там — ответвление, поменьше. И здесь… да. Едва уловимая фальшь. Лёгкое, прерывистое бульканье, сбой в ритме, словно сердце пропустило один удар, а потом попыталось нагнать. Я прижал ладонь сильнее, сосредоточившись на этом месте. Ощущение влажности, едва заметной вибрации, идущей снизу.

— Здесь, — сказал я, не открывая глаз, постучав костяшками пальцев по полу в трёх шагах от ножки массивного письменного стола. — На глубине примерно два метра. Трещина в чугунной трубе коллектора, диаметром с мизинец. Небольшая, но постоянная протечка. Вода сочится не наружу, а всысывается в окружающий грунт, создавая локальное подтопление. Если не чинить, через год-два начнёт подмывать фундамент этой стены.

Открыл глаза. Ренди стоял неподвижно, его лицо было каменной маской. Затем он молча, без одобрения или неодобрения, кивнул.

— Глубина два метра десять сантиметров. Материал — устаревший чугунный сплав марки «К-7». Диаметр дефекта — восемь миллиметров, — он сделал паузу, его взгляд стал ещё оценивающе. — Точность приемлемая. Для начала.

Только позже, в разговоре с Джастин, я случайно выяснил, что эта протечка была им действительно известна. Они не просто следили за ней — они вживили в грунт датчики и раз в месяц сверяли показания. Мой «экзамен» был не поиском неизвестного, а сверкой живого чувства с машинными данными. Тест на калибровку инструмента.

Джастин проверяла иначе. Её медицинский осмотр был быстрым, безличным и от этого — пугающе тотальным. Её кабинет в особняке напоминал стерильный блок на Ульбранте, пахло антисептиком и чем-то сладковатым — успокаивающими травами.

— Разденьтесь до пояса. Встаньте здесь, под свет. Не двигайтесь. — Её голос был ровным, как голос хирургического робота. Она ходила вокруг меня, её пальцы иногда касались кожи — холодные, сухие, безразличные. Просвечивающий кристалл в её руке мягко гудел, вычерчивая в воздухе голограммы моих костей, мышечных волокон, магических каналов.

— Множественные шрамы, — диктовала она себе в планшет, её голос звучал отстранённо. — Характерные для длительного физического труда и, с высокой вероятностью, неконтролируемых, спонтанных выбросов магии в подростковом возрасте. Следы старых переломов: два ребра, ключица, фаланги пальцев правой руки. Свежие химические ожоги второй степени на спине и плечах — следствия контакта с агрессивной средой Пальноры, срок — не более трёх недель. Мышечный корсет развит сверх нормы, процент жировой ткани ниже минимального порога выживания в условиях длительного голодания, — она остановилась передо мной, подняла кристалл к моим глазам. Я видел, как в его глубине мелькали цифры, графики. — Психоэмоциональный профиль, снятый по остаточному полю: хронически повышенный уровень фоновой тревожности. Выраженные, глубоко укоренённые признаки посттравматического стрессового расстройства. Ярко выраженная интроверсия, граничащая с социальной дисфункцией. Наличие подавленных, но интенсивных агрессивных импульсов, направленных, судя по паттернам, не вовне, а внутрь, — она опустила кристалл, её ледяные глаза встретились с моими. — Рекомендую немедленное начало регулярных сеансов ментальной стабилизации с применением лёгких седативных инфузий и коррекции памяти по методу Вейса-Лоренца. Отказываетесь?

— Категорически отказываюсь, — ответил я ровно, натягивая рубашку. Ткань прилипла к свежим болям на спине, заставив стиснуть зубы. Я не собирался позволять кому-либо, даже их лекарю, копаться в своём сознании. Там было темно, больно, сыро, и это была единственная территория, которая всецело принадлежала мне. Мой последний рубеж.

— Как знаете. Ваше право, — она сделала пометку в планшете. — Но имейте в виду следующее. Если в кризисной ситуации на Верайне, под воздействием неизвестных факторов, у вас начнётся неконтролируемая паническая атака, диссоциация или магический регресс, я буду вынуждена вмешаться. Жёсткими, мгновенными методами. Фармакологический шок, ментальный клинч, принудительное отключение участков коры, — она посмотрела на меня так, будто уже видела этот момент. — И вам это, поверьте, категорически не понравится. Это будет больно, унизительно и может иметь необратимые последствия для вашего дара. Я предупредила. Запись беседы и ваш отказ будут приложены к отчёту.

Самыми изнурительными, однако, оказались не кабинетные проверки, а полевые тренировки по выживанию. Согласно обрывочным, противоречивым данным, Верайн был миром экстремальных, стремительных перепадов температур и критического дефицита доступной, безопасной воды. Нас вывозили на специально подготовленные полигоны в пустынных, каменистых районах Картэна, где днём раскалённый песок и голый камень жгли подошвы даже сквозь ботинки, а ночью температура падала почти до нуля, и кости ныли от пронизывающего холода. Задача была проста, как гвоздь: найти воду. Без приборов, без заранее заложенных запасов. Найти и добыть.

Для меня эти выезды были, в первую очередь, упражнениями на предельную концентрацию в невыносимых условиях. Я ложился на раскалённую, колючую землю, прижимал к ней ладони и щёку и слушал. Сквозь толщу песка, камня, спрессованной глины. Глубоко, на глубине в десятки метров, мог журчать подземный поток, сбегающий с гор. Или лежать древний, забытый пласт влажного гравия — реликтовая линза. Или просто скапливаться конденсат в пористой породе. Я отмечал место — камушком, царапиной на камне — и другие, чаще всего Леха или Ренди, начинали копать. Лопаты, руки, иногда — магия земли, если подключали Лексая. И почти всегда, на глубине от трёх до пятнадцати метров, находили влагу. Не всегда питьевую сразу — иногда солоноватую, иногда с высоким содержанием минералов, нуждающуюся в очистке. Но воду. Это работало.

Но однажды Валентина, наблюдавшая за этим ритуалом из тени скального навеса, сидя на складном стуле и попивая что-то терпкое из походной фляги, хрипло, с наслаждением рассмеялась. Её смех был похож на скрип ржавых петель.

— Ловко, парень. Очень картинно. Ложишься, слушаешь, как земля дышит, — она отхлебнула, вытерла губы тыльной стороной ладони. — А на Верайне, представляешь, вода может быть вовсе не водой. Она может быть кислотой, разъедающей камень за секунды. Или миражом, порождённым искажённой реальностью — подойдёшь, а там сухой песок. Или тварью, которая притворяется безобидной лужей, пока не сунешь в неё руку или ногу, — она прищурилась, её глаза, молодые и старые одновременно, сверлили меня. — Ты должен научиться чувствовать не молекулы H2O. Физику ты и так ловишь. Ты должен слышать её намерение. Суть.

— Намерение? — переспросил я, с трудом поднимаясь, вытирая песок и пот со лба. От её слов по спине пробежал холодок, несмотря на жару.

— Всё сущее, деточка, имеет волю. Элементарную, примитивную, но волю, — она сделала паузу для эффекта. — Даже камень хочет либо лежать смирно вечность, либо в один прекрасный момент обрушиться вниз. Болезнь хочет расползться, пожрать здоровую ткань. Огонь хочет жечь. А вода на умирающем, проклятом мире... — она покачала головой. — У неё будет одно из двух желаний. Либо исцелиться, впитать в себя жизнь, стать снова чистотой. Либо… достаточно быстро и окончательно умереть. Испариться, превратиться в яд, в пар, во что угодно, лишь бы не быть тем, чем она является. Поймёшь что — сможешь предсказать, в какую сторону она побежит, когда ты сунешь в неё руку. Поймёшь, стоит ли её пить или лучше обойти за три километра. Не поймёшь — утонешь в луже, которая в тот же миг решила самоликвидироваться и прихватить с собой пару посторонних душ для компании. Весёлая будет смерть.

Её слова, облечённые в абсурдную, почти бредовую форму, засели в сознании как заноза. Я не мог от них отмахнуться. В них была чудовищная, извращённая логика. Я начал экспериментировать в тишине особняка, когда оставался один. Не просто слушал воду в трубах, в бассейне, в фонтане. Я пытался уловить её «настроение», те самые смутные, полуинстинктивные импульсы, о которых говорила старуха. Вода в роскошном, подогреваемом бассейне на террасе была ленивой, самодовольной, насыщенной магией для кристальной чистоты — она «хотела» быть украшением, элементом комфорта. Вода в старом декоративном колодце в глубине сада — усталой, сонной, полной тихих, давних воспоминаний о дожде и корнях растений. Она просто существовала, не желая ничего.

А однажды, проходя поздно вечером мимо запертого технического помещения в подвале, я почувствовал от одного из подземных резервуаров для технической воды слабую, но отчётливую, колющую волну тревоги. Не просто сбой, не изменение состава. Именно тревогу. Беспокойное, суетливое бульканье, ощущение «зуда» изнутри. Я остановился как вкопанный, приложил ладонь к холодной металлической двери. Да, там. Вода кричала тихим, неслышным шёпотом о заражении, о гниении, о приближающемся конце.

Я нашёл Ренди, который как раз составлял отчёт в кабинете, и без лишних слов указал на место. — Там, в резервуаре «Б-3». Что-то не так. Вода… паникует.

Он посмотрел на меня с немым вопросом, но, увидев, что я не шучу, мгновенно набрал кого-то по внутренней связи. Через двадцать минут приехали специалисты, вскрыли люк. Оказалось, в резервуар через микротрещину в подводящей магистрали проникли споры агрессивной магической плесени вида «Коррозивный Саван». Она начинала разъедать бетонные стенки, выделяя токсины и меняя pH воды на опасный для всей системы уровень. Её выжгли каустическими заклинаниями ровно за час до того, как она могла прорвать внутреннюю перегородку и затопить соседний резервуар с питьевой водой.

После того случая атмосфера вокруг меня изменилась. Не стала теплее, не возникло внезапной дружбы. Но та настороженность, что была вначале, сменилась на холодное, профессиональное, чуть отстранённое признание. Я перешёл из категории «потенциальная угроза/обуза» в категорию «полезный инструмент специфического, узкого, но критически важного назначения». Сломанный, со своими внутренними неисправностями и опасными тараканами, но инструмент, который уже доказал свою точность. Оружие, которое стреляет туда, куда нужно.

Именно в этот период, когда я перестал быть чистой обузой и стал условно своим «специалистом», ко мне впервые обратилась Танари.

Я сидел на краю того самого бассейна поздним вечером, после очередной изматывающей тренировки на выносливость. Спина ныла, мышцы горели, но я заставил себя сосредоточиться на водной глади, пытаясь расшифровать её безмятежность, поймать тот самый неуловимый оттенок «намерения», о котором говорила Валентина. Вода в бассейне была спокойна, почти апатична.

Она подошла бесшумно, только лёгкий, едва слышный шелест дорогой ткани о каменную плитку выдал её присутствие. Её кошка Шади шла в двух шагах сбоку, её чёрные лапы ступали по нагретому за день камню абсолютно беззвучно. Зелёные глаза кошки, светящиеся в сумерках собственным, фосфоресцирующим светом, были прикованы ко мне, не мигая.

— Ты её слушаешь, — констатировала Танари, опускаясь на соседний, плетёный шезлонг. Не вопрос. Не предположение. Констатация факта, безличная и точная, как если бы она сказала «ночь наступила» или «идёт дождь». Её голос был низким, бархатным, но лишённым каких-либо эмоциональных обертонов.

Я просто кивнул, не отрывая взгляда от тёмной, зеркальной поверхности воды. С ней, я уже уловил, церемонии и светские любезности были не просто излишни — они казались оскорбительной фальшью. Она существовала в мире фактов, границ и тишины.

— Я слушаю мёртвых, — продолжила она тем же ровным, монотонным голосом, глядя куда-то поверх моей головы, в темнеющее небо. — Они тоже шепчут. По-своему. Иногда — полезные вещи. Где спрятаны клады, кто настоящий убийца, какой яд использовали. Чаще — просто бессвязный, назойливый поток жалоб, обид, неоконченных дел, страхов. Ментальный шум разлагающейся личности, — она перевела взгляд на меня. Её глаза были тёмными, почти чёрными, и в них не отражался свет плярисов. — Но их «намерение»… оно всегда одно из двух. И оно куда проще, чем у воды. Покой. Окончательный, безмятежный, вечный. Или месть. Жажда наказать, дотянуться, причинить боль тому, кто остался. Всё. Никаких полутонов.

— А эта вода? — спросил я, больше из вежливости и чтобы поддержать этот странный, клинический диалог, чем из настоящего интереса.

— Эта вода хочет, чтобы её оставили в покое, — она ответила мгновенно, без раздумий. — Она выполняет свою функцию, её чинят, за ней ухаживают, она часть системы. У неё нет причин желать изменений. Как, судя по всему, и у тебя. Ты не хочешь быть здесь. Ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое с твоей целью.

Я наконец повернул к ней голову. Её лицо в мягком, голубоватом свете магических шаров-плярисов было спокойным, гладким, словно высеченным из тёмного, отполированного мрамора. Ни тени насмешки, ни капли сочувствия или любопытства. Просто наблюдение. Констатация ещё одного факта.

— Что вам от меня нужно? — спросил я прямо. Игры в кошки-мышки здесь бы не прошли.

— Информация, — так же прямо ответила она. — Ты был на Пальноре. Не на полигоне, а в глубине. Видел то, что они называют симбиотами, в их природной, незамутнённой, негибридной форме, — она сложила пальцы домиком перед собой. — Моя область академических и… практических интересов — граница. Тончайшая грань между жизнью и не-жизнью, между волей и инстинктом, между сознанием и программой. Симбиоты, особенно чистые штаммы, как с Пальноры… это уникальный феномен. Они не живые в полном, биологическом смысле. Но и не мёртвые. Они не духи, не призраки. Они что-то иное. Что ты можешь о них сказать? Не из отчётов. Из того, что почувствовал.

Я рассказал. Без прикрас, без попыток смягчить. О мертвеце в лаборатории «Абисс-7», о серебристых, пульсирующих нитях, вросших в каждый нервный узел, в каждый синапс, о том, как тело двигалось не как марионетка, а с жутковатой, чуждой плавностью. О последнем хрипе, выдавленном уже не легкими, а самими этими нитями: «Проснулся…». Она слушала, не перебивая, её взгляд стал пристальным, острым, как скальпель. В её чёрных глазах загорелся тот же холодный, голодный огонь, что я видел у профессора Валя.

— Интригующе, — произнесла она, когда я закончил. Её голос остался ровным, но в нём появилась лёгкая, металлическая вибрация интереса. — Они не порабощали разум. Не пожирали плоть для биомассы. Они… интегрировались. Сращивались с нервной системой на микроуровне. Пытались стать проводником, интерфейсом между носителем и… чем-то большим. Это похоже на базовый принцип моих некро-амулетов и големов, только вывернутый наизнанку. Не я вкладываю фрагмент своей воли или заимствованного сознания в мёртвую плоть, чтобы управлять ею. А некое внешнее, коллективное сознание пыталось использовать живую, ещё функционирующую плоть как антенну. Как терминал для передачи или приёма, — она замолчала, её тонкие, бледные пальцы невольно постучали по колену в задумчивом, отрывистом ритме. — Благодарю. Это даёт крайне интересную почву для размышлений. Особенно в контексте Верайна, где сама реальность, возможно, пытается «достучаться» или «перезаписать» то, что в неё попало.

Она поднялась, чтобы уйти, её движения были плавными и экономичными. Но задержалась на мгновение, обернувшись ко мне. Шади тут же встала, выгнула спину в немой потягушке.

— Ты ищешь сестру. Лиану. Я вижу эту боль. Она… знакомая. — Её голос, впервые за весь этот странный, безличный разговор, дрогнул, потерял ледяную, идеальную ровность. Всего на долю секунды. В нём проскользнуло что-то человеческое, хрупкое и горькое. — Я тоже искала. Мать. Долго. Очень долго, — она сделала паузу, её взгляд скользнул куда-то в сторону, в прошлое. — Не нашла. Обнаружила только её след. Последнее место, где она была жива. И поняла, что иногда мёртвые уходят окончательно. Без возможности диалога. Без шанса на прощение или объяснение. И с этим фактом… нужно научиться существовать. Не с надеждой, разъедающей изнутри. С принятием. Холодным, пустым и безоговорочным.

Она развернулась и ушла в темноту сада, её чёрный силуэт мгновенно слился с густыми тенями от кипарисов. Шади метнулась за ней, растворившись в ночи. Она не предложила утешения. Не попыталась «войти в положение» или сказать что-то ободряющее. Она просто обозначила факт моей боли, как обозначила бы факт сложного перелома или открытого, инфицированного кровотечения. Констатировала его наличие, его природу и возможный, самый вероятный исход. В этой безжалостной, клинической честности, лишённой даже тени слащавого сочувствия, была своя, извращённая, но железная порядочность.

Глава 19

С этого момента наши траектории стали пересекаться чаще. Не по приказу, не по плану тренировок. Она находила меня во время перерывов, в библиотеке, в спортзале. Она задавала целенаправленные, точные, как иглы, вопросы о Пальноре, о странных биологических и магических формах, о моём восприятии воды в аномальных, «больных» зонах. Её интерес был строго академическим, но за ним угадывалось нечто большее — попытка сложить свою картину мира, где смерть, разложение и пограничные состояния были не врагами, а инструментами и источниками данных.

Я, в свою очередь, начал спрашивать её о природе Верайна, о хронофагах — но не с позиции страха или мифологии, а с позиции её профессии. Некромантии. Она рассматривала их не как демонов или тварей, а как «временных паразитов высшего порядка», пожирателей не материи, не энергии, а самой возможности существования во времени. Её анализ был безэмоциональным, жестоким в своей механистической точности. «Представьте существо, — говорила она, — которое питается не яблоком, а самой концепцией яблока — его красного цвета, сладости, хруста при укусе. После него остаётся серая, безвкусная, тихая масса, которая никогда не была яблоком и никогда им не будет. Хронофаги пожирают «яблочность» живого. Оставляют прах, лишённый не только жизни, но и памяти о том, что она была». В этих беседах, холодных и страшных, мы находили общую, пустынную почву для диалога. Мы говорили на разных языках о разных концах одной и той же чёрной ленты — я о начале (вода, жизнь), она о конце (смерть, тишина). И где-то посередине, в точке их встречи, лежала та реальность, в которую мы собирались.

Однажды во время совместного задания — нас отрядили обследовать старые, заброшенные катакомбы под одним из новых кварталов города на предмет скрытых водных источников или подтоплений, угрожающих фундаментам, — мы наткнулись на ловушку. Не магическую, не живую. Механическую, древнюю, забытую, связанную с системой дренажных шлюзов и противопаводковых заслонок.

Я почувствовал первый толчок — внезапное, резкое изменение давления в дальнем, тёмном туннеле, вибрацию, бегущую по воде в старых, покрытых слизью каменных желобах. Это было похоже на глухой удар в живот. Танари, шедшая позади меня с зажжённым световым шаром в руке, в тот же миг замерла, её голова резко повернулась к правой стене. Её лицо, обычно бесстрастное, исказилось на мгновение.

— Камень! — выдохнула она, её голос прозвучал резко, почти панически. — Свод справа, на отметке десять метров… он скрипит не так. Не от старости. От смещения. Там пустота. И что-то… щёлкнуло.

Мы крикнули почти синхронно, наложившись друг на друга: «НАЗАД!» — и инстинктивно рванулись не навстречу друг другу, а в противоположные стороны от центра прохода, отталкиваясь от воображаемой оси опасности. Моя рука вцепилась в её предплечье, её длинные, холодные пальцы с неожиданной силой впились в ткань моей куртки у плеча. Мы отлетели, спотыкаясь, к левой, казавшейся более целой стене, в тот самый миг, когда массивная, закопчённая временем каменная плита с низким, утробным рёвом рухнула как раз на то место, где мы стояли секунду назад. Сразу за ней, с оглушительным рёвом, хлынул pent-up поток ледяной, затхлой, смердящей водой, сметая обломки и заливая проход на добрых полметра.

Стоя по колено в ледяном, грязном потоке, тяжело отдыхая, мы переглянулись. Ни слова благодарности. Ни «хорошо, что успели». Ни намёка на панику или облегчение. Просто короткий, резкий, деловой кивок. Мой — ей, её — мне. Молчаливое подтверждение: ты слышишь своё, я слышу своё. Вместе, сложив наши разрозненные, узкоспециальные чувства, мы получили целостную, мгновенную картину угрозы. Мой гидро-слух уловил изменение в водной системе, её некромантское чутьё — предсмертный хруст камня и щелчок древнего механизма. Это спасло жизни.

Мы выбрались из ледяной воды, отряхиваясь. В слабом свете её шара наши тени плясали на стенах.

— Твой диапазон, — сказала она, выжимая воду из пряди тёмных волос, — метров тридцать для тонких изменений. Глубже — только грубые сдвиги.

— Твой слух, — ответил я, стуча каблуком по мокрому камню, проверяя его на прочность, — ловит не разрушение, а его предтечу. Момент, когда материал принимает решение разрушиться.

Она кивнула, один раз, резко. — Это ценные данные. Для будущих расчётов безопасности периметра.

— Да, — согласился я. Это и был весь наш договор: обмен специфическими, жизненно важными параметрами. Без доверия — с холодным признанием взаимной полезности.

Это не была дружба. Даже симпатией это назвать было трудно. Это было настороженное, вынужденное партнёрство двух глубоко одиноких, травмированных хищников, которые осознали простую истину: на самой опасной охоте, в абсолютно чужой среде, спину друг другу прикрывать — эффективно. Прагматично. Её сила лежала в области контроля, в безжалостном знании о конце всех вещей, в умении слышать тишину, которая наступает после. Моя — в чувствовании скрытых течений, основ самой жизни, её движения, её сокровенных, невысказанных желаний. Мы были антиподами, полюсами одного магнита, отталкивающимися в обычной жизни. Но на Верайне, в мире, где смерть и аномалия были не угрозами, а самой тканью реальности, такое сочетание, такая чёрная диалектика, могла оказаться не слабостью, а единственно возможной стратегической силой.

Ренди однажды прокомментировал это зарождающееся, странное взаимодействие. Сказал Майклу при мне, нарочито громко, за общим обедом, откусывая от бутерброда:

— Наш угрюмый гидромант и готическая принцесса, кажется, нашли, наконец, общий язык. В катакомбах. Говорят, противоположности сходятся, — он хмыкнул. — Особенно когда отчётливо пахнет жареным, сыростью и речь идёт о самом базовом выживании. Романтика, блин.

Майкл, разбирающий какую-то схему на планшете, лишь поднял взгляд, мельком глянул на меня, потом на Танари, которая сидела в другом конце стола и кормила Шади кусочком мяса со своей тарелки.

— Главное, — сказал он сухо, возвращаясь к схеме, — чтобы это «схождение» в итоге не разнесло нам весь базовый лагерь изнутри. Контролируйте процесс, Ренди. Любое взаимодействие — в рамках задачи. Личные симпатии и антипатии оставляем за порогом. У нас и так факторов риска выше крыши.

Я не стал ничего отвечать. Не стал оправдываться или объяснять. Они были правы. Это взаимодействие было опасным. Непредсказуемым. Танари была бомбой замедленного действия с неизвестным таймером, а я… я был спичкой в руках уставшего человека. Но впервые за долгие, долгие, выжженные годы рядом оказался кто-то, кто не пытался меня «исправить», «понять», «вправить мозги» или «спасти». Кто просто принимал правила той чёрной, безвыходной игры, в которую мы оба были втянуты по самое горло. Принимал и играл, холодно и без иллюзий. И в этом странном, изломанном зеркальном отражении был свой, кривой, но покой.

Подготовка продолжалась. Дни складывались в недели, заполненные до отказа тренировками, лекциями, проверками, сборами снаряжения. Я учил их читать воду, они — выживать в мире, где её может не быть вовсе, или где она будет смертельным врагом. Постепенно, очень медленно, через тернии проверок и демонстраций полезности, я перестал быть просто «тем парнем с Пальноры», «приблудным специалистом». Я стал «Кай». Конкретным специалистом. Проблемой с известными параметрами. Возможным, хоть и рискованным, активом. Частью сложного, пугающего уравнения, которое они всеми силами пытались решить в свою пользу.

А по ночам, лежа в своей тихой, чужой комнате в гостевом крыле особняка и глядя в потолок, где играли тени от проплывающих за окном облаков, я слушал. Не думал. Слушал. Шёпот картэнской воды в стенах, в трубах, под полом был ровным, убаюкивающим, здоровым. Но если прислушаться глубже, отрешиться от этого успокаивающего, богатого гула, можно было уловить другие, далёкие, искажённые эхо. Не Верайна. Ещё нет. Пальноры. Того самого Суперорганизма в Затонувшем Поясе. Он не звал меня назад. Он не был живым в том смысле, чтобы звать. Он напоминал. Тихим, настойчивым гудением в самой глубине костей, в старых шрамах. Напоминал о цене, которая уже заплачена. О людях, оставленных в каменном мешке. О долге, который я проигнорировал, выбрав свой, личный путь. И о том, что главный, окончательный платёж за все эти решения ещё впереди. Он ждал за поворотом, в мире с красной землёй и персиковым небом.

И я знал — знал костями, водой в собственной крови, холодным расчётом усталого прагматика — скоро, очень скоро, придётся платить по всем счетам. Без скидок, без отсрочек. Всем нам. И моя странная, молчаливая договорённость с некроманткой, и моё место в этой безумной экспедиции, и моя собственная, выношенная годами надежда — всё это будет брошено на весы. И чаши ещё не знали, куда качнутся.

План был рискованным до зубовного скрежета, но внутренняя, железная логика в нём была. Её выковали за долгие ночи в библиотеке, над испещрёнными формулами чертежами и сводками со Пальноры. Перед тем как бросаться в самое пекло Верайна, нужно было понять природу самой угрозы. Не в теории. На практике.

Хронофаги выжигали время жизни, оставляя после себя тихий, холодный прах небытия. Симбиоты Ульбранта работали иначе — они не убивали, они переписывали нервную систему, встраивая носителя в коллективную сеть, стирая «я» в угоду «мы». Была ли связь? Могла ли одна быть извращённой версией другой?

Гипотеза Родни, выстроенная на данных с «Абисс-7» и моих полевых отчётах, звучала жёстко и просто: оба явления могли быть разными симптомами одной болезни. Разными проявлениями сбоя в работе «иммунной системы» самой реальности. Инструментами, изначально предназначенными для «ремонта» повреждённой ткани мира, но вышедшими из-под контроля и начавшими атаковать жизнь как инфекцию. Чтобы проверить это, нужен был не труп, не заспиртованный образец. Нужен был свежий, живой носитель активного симбиота. Для изучения его воздействия на клеточном, энергетическом и, что важнее, на ментальном уровне. Нужно было заглянуть в сам процесс ассимиляции.

Идею, подкреплённую сложными многоуровневыми расчётами, озвучил Крейн, картэнский учёный-теоретик, которого Викентьевна подключила к проекту дистанционно, через цепочку зашифрованных каналов. Его голос, звучавший из коммуникатора, был сухим и быстрым, как треск счётчика Гейгера.

На Ульбранте, в заброшенном, законсервированном крыле старой исследовательской оранжереи при Академии, сохранилось уникальное оборудование для тонкого биомагического и нейросенсорного анализа. Оно пережило Катаклизм. Добраться туда теперь можно было только одним путём — через пробой пространства. Стандартные порталы в тот изолированный сектор не функционировали со времён катастрофы, проходы были завалены или преднамеренно заблокированы. И главное: сама оранжерея граничила с внешней стеной комплекса, за которой начиналась «мёртвая зона» — район, кишащий тварями. Тихий, но смертельный сосед.

— Кто поедет? — спросил Майкл на вечернем совете в кабинете. Карта Верайна, приколотая к стене, казалась немым, насмешливым укором, напоминанием о конечной цели. Воздух был густ от напряжения и запаха старой бумаги.

Взгляды, как по команде, обратились на меня. Было в этом что-то неизбежное, как закон тяготения.

— Он знает Ульбрант изнутри, — констатировал Ренди, откинувшись на спинку стула так, что она жалобно заскрипела. Его голос был ровным, усталым, но в нём чётко слышалось лезвие скрытого раздражения. — Знает тварей не по учебникам и голографическим симуляциям. Выжил среди них годы, а не часы. Логичный проводник и тактик на месте.

— Один не справится, — без возражений, но с ледяной, неоспоримой твёрдостью парировала Джастин, не отрываясь от медицинских досье на своём планшете. Свет экрана отражался в её глазах. — Нужна группа прикрытия, обеспечение быстрого, гарантированного отхода и, что критично, специалист, способный работать с образцом на месте. Если транспортировка живьём окажется невозможной, нужно будет взять пробы тканей, нервных узлов, симбиотных нитей в стерильных, стабилизированных условиях. На месте.

В итоге, после короткого, колючего обсуждения, сформировалась группа из трёх. Я. Ренди — его дар прорыва пространства был критически важен для мгновенного проникновения и, что главное, для экстренного, непредсказуемого отхода под давлением. И Танари. Последняя вызвалась сама, её голос прозвучал из тени, где она сидела с Шади на коленях. Её интересовала «пограничная» природа симбиотов — существа, балансирующие на самой острой грани между жизнью и не-жизнью, между индивидуальным и коллективным разумом. «Мёртвая материя, стремящаяся к подобию жизни, — сказала она тогда, — это моя специализация».

Возвращение на Ульбрант было как удар обухом по затылку. Не метафорический. Физический, от которого на мгновение потемнело в глазах и сжалось горло. Портал Ренди открылся не где-нибудь в полях или на окраине, а внутри самого Бастиона, в служебном, строго засекреченном отсеке Службы Чрезвычайных Ситуаций. Тот же приглушённый, вечно недостаточный серый свет плафонов. Знакомые, въевшиеся в стены запахи — машинного масла, остывшего металла, пыли, старого бетона и едкого, не выветриваемого годами человеческого пота. Звук далёких шагов по металлическим решёткам, гул генераторов где-то в глубине.

Но теперь меня встречали иначе. Совсем иначе. Не как беглого нелегала, скрывающего дар. Не как наёмный инструмент в руках Горна. Как партнёра по внешнему контракту СЧС с временным уровнем доступа «Гамма-2». Дежурный начальник стражи, мужчина лет пятидесяти с лицом, будто высеченным из ульбрантского гранита — жёстким, непроницаемым, со шрамом через бровь, — сменивший погибшего Йоргена, встретил меня не подозрительным взглядом, а коротким, чётким, отрывистым кивком. Он даже отдал честь — резко, по-военному, пальцы к виску. В этом жесте, в этой молчаливой формальности, был горький, металлический привкус. Я купил этот респект, этот пропуск кровью Горна, Сайлы, Мэтта. Кровью, оставленной в каменном мешке Пальноры. Он был тяжёлым, холодным и пах медью и пеплом.

Мы не задерживались ни на секунду. Ренди, отойдя в глубь пустого, полуосвещённого склада с рядами ящиков, сосредоточился. Воздух вокруг него заколебался, заскрипел на высоких, неприятных частотах, будто толстое стекло трещит под чудовищным, невидимым давлением. Затем — резкий, хлопающий, сухой звук, похожий на лопнувшую струну гигантского инструмента, и перед нами зияла дыра в реальности. Не сияющий аркой портал, а рваная, нестабильная щель, ведущая в полумрак, пахнущий сырой землёй и гниющими растениями. Мы шагнули из каменного, душного утроба Бастиона прямо в полуразрушенный, заброшенный лабораторный корпус на окраине академического городка.

Воздух ударил в лицо — сложный, многослойный коктейль запахов. Старой химии, пыли, сырости, плесени. И поверх всего — буйной, агрессивной, почти животной жизни. Оранжерея.

Она уцелела чудом, словно капсула времени, запечатанная в день Катаклизма. Под высоким, арочным куполом из потрескавшегося, но по-прежнему целого закалённого стекла бушевала зелень, невиданная на обычном, выжженном Ульбранте. Гигантские, толщиной в руку лианы оплетали металлические каркасы, как удавы. Незнакомые цветы, размером с обеденную тарелку, раскрывали лепестки неестественно ярких, ядовитых цветов — алого, лимонного, чёрного с фиолетовыми прожилками. Они источали густой, сладковато-приторный, удушающий аромат. С низко растущих, искривлённых ветвей свисали странные, пульсирующие слабым внутренним светом плоды, похожие на громадные, больные сердца. Всё это питалось остаточной энергией дремлющих магических артефактов, вмурованных в основание, и скудным светом, фильтрующимся сквозь грязный купол. И всё это, как пояснила позже Танари, изучавшая архивные записи на ходу, было смертельно ядовитым. Каждый сок, каждая пыльца, каждый испаряемый аромат. Здесь когда-то, до падения, изучали экзотические токсины как потенциальное биологическое оружие против тварей. Лаборатория надежды, превращённая в сад смерти.

— Жутковатая, гротескная красота, — констатировала Танари, останавливаясь под огромным чёрным цветком, с чашечки которого медленно, словно нехотя, капала маслянистая, янтарная жидкость. Она пахла мёдом и гнилью одновременно. — Смерть здесь, похоже, обрела почти что эстетическое совершенство. Ирония.

— Сосредоточьтесь на задаче, — буркнул Ренди, не глядя на неё, проверяя показания портативного сканера на запястье. Экран светился зелёным. — У нас шесть часов, не больше. Пока не сядут кристаллы артефакта пассивного скрытия, который мы активировали на входе. Он маскирует наше энергетическое поле и запахи. Когда он отключится, мы станем маяком для всего, что ползает в радиусе километра. Кай, веди к внешней стене. Быстро.

Мы прошли через лабиринт этого тропического, ядовитого ада, стараясь не касаться растений. Воздух был влажным и тяжёлым, дышать становилось труднее. Наконец, в дальнем конце, за грудой сломанного оборудования, мы нашли запасной аварийный выход. Массивная дверь со сломанным механизмом была приоткрыта на пару сантиметров, заросла каким-то липким мхом. За ней зияла узкая, вертикальная заброшенная вентиляционная шахта, которая, согласно планам, выводила прямо к внешней стене комплекса. Здесь, в пространстве между внутренней и внешней кладкой, когда-то была оборудована смотровая площадка для наблюдений и спусковой шлюз для отбора проб воздуха и почвы. Теперь всё было покрыто плотным слоем пыли, паутиной, в углах валялись пустые баллоны и обрывки проводов.

Через толстое, забрызганное грязью и высохшими подтёками бронированное стекло смотрового окна открывался вид на «мёртвую зону». Поле, заросшее бурой, жёсткой, как проволока, травой. Редкие, корявые, облезлые деревца с чёрной, отслаивающейся корой. И движение. Постоянное, беспокойное, ползучее движение. Твари. Одни размером с крупную собаку, другие — с небольшой электрокар, их хитиновые панцири отливали синевато-фиолетовым искарием в тусклом свете ульбрантского дня. Они копошились в траве, щёлкали челюстями с характерным, сухим стуком, внезапно набрасывались друг на друга в коротких, жестоких, немых стычках — схватка, треск панциря, и одна из особей отползала прочь, волоча повреждённую конечность. Их было много. Не стая, а рассредоточенная, но плотная популяция.

— Нужна особь среднего размера, — сказал Ренди, прикидывая на глаз, прильнув к стеклу. Его дыхание запотело на холодной поверхности. — Достаточно крупная, чтобы в ней был развитый, зрелый симбиотный модуль, но не настолько, чтобы мы не смогли её быстро обездвижить и протащить через шлюз. Предложения?