Пробуждение дара

Глава 1

2 июля 1834 года, понедельник. Раздосадованная Лиза уже второй час стояла наказанная в углу у входной двери детской, которую занимала одна.

Мальчишки делили свою детскую на двоих. С младшим братом-погодком Лёвушкой она дружила. А Даньке всего пять лет, и большую часть времени он проводил с няней. Играть с ним на равных было пока неинтересно, хотя иногда забавно ему подыгрывать, чтобы он радовался. Лиза уже хорошо понимала в свои девять, что дети растут и когда-то становятся взрослыми, и что к этому моменту нужно многому научиться. К учёбе она относилась серьёзно и в свободное время много читала.

В усадьбу они выезжали на лето всей семьёй и жили здесь до поздней осени. Поместье Голицыно досталось отцу, титулованному дворянину графу Голицыну Алексею Павловичу, в наследство от его отца как старшему сыну – родовая вотчина в Подмосковии. Крепостных душ во владении было чуть ли не пять тысяч, несколько деревень.

Лизу не просвещали в особенности землевладения, и реального количества крепостных она тоже не знала. Слышала, что душами считались только мужики, а бабы и дети – нет. И в деревне она лишь в одной бывала, селе Святорусском, куда каждое воскресное утро и по праздникам семья ходила в храм Рождества Богородицы. Там же проживали и Лёвушкины деревенские приятели: Сенька, Лёшка и Петька.

Его главный приятель из дворовых – Васька, сын плотника – жил тут же, в имении. С ним Лёва больше всего общался, даже когда был загружен учёбой. Он Ваську буквам и арифметике учил, но чаще просто играл в какие-нибудь пёрышки или камешки и бегал по аллеям парка. Когда приходили приятели из села, то их в компании было уже пятеро. А если вдруг и Лиза с ними куда собиралась, то такая внушительная ватага могла даже путников напугать.

Бывало им и взаправду пугать приходилось, это когда сельские подростки собирались побить ребят из другой деревни стенка на стенку, чтоб те не зазнавались. Не только умением брали, но и количеством – даже маленьких в ватагу собирали. В такие чисто мальчишечьи забавы Лиза не играла, хотя что-то другое – жмурки, прятанки, по грибы сходить, лошадей купать, на собак смотреть – это всегда с радостью.

Она себе подружек на селе так и не заимела. И как это у брата получалось находить друзей для игр, не понимала. Не станешь же у всех девочек своего возраста спрашивать: «Будешь со мной водиться?» Все они казались маленькими и глуповатыми, держались за своих мамок и смотрели исподлобья.

Хотя было заметно, что им интересно разглядывать городскую девочку, да ещё господскую дочку. Они-то сплошь в лаптях, а то и босые, а она, Лиза, в красивых ботиночках. И платье у неё всегда нарядное для посещения храма, и шляпка на голове, и бант атласный в волосах.

Когда надоедало сидеть с куклами или книжками у себя в детской и бродить одной возле дома, заглядывая в хозяйственные дворы, то она и мальчишек не чуралась. Вот и на псарню сегодня с ними ходила. Никто из ребят ничего не понял, а взрослые псари всполошились, и как это у них, взрослых, водится – сплетню пустили, пока до матушки не дошло. Очень быстро дошло...

Как раз сегодня был первый день настоящего летнего отдыха! Вчера уже начались grandes vacances*,[1] но воскресенье не считается. Маменька освободила их с братом от учёбы почти на всё оставшееся лето! И Лиза столько времени потеряла от такого праздничного дня.

В другие дни по утрам до обеденной трапезы и у неё, и у Лёвушки были занятия. Обычно раздельно, или сразу на двоих, когда их проводили маменька или папенька. А потом нужно было сделать уроки, да старательно, чтобы не получить наказания от гувернантки, а Лёве – от гувернёра.

Отец постоянно был занят какими-то делами вне дома и редко отдыхал вместе с детьми, но находил время для обучения – регулярно преподавал им историю и проверял арифметику, добавляя знаний по геометрии. Зато маменька находилась дома постоянно, оказывая материнское внимание, несмотря на няню и персональных воспитателей. Она ещё учила детей пейзажной живописи и рисованию карандашом и часто разговаривала с ними по-французски.

Телесно детей наказывали только за очень серьёзные провинности. Матушка сегодня отчего-то сильно испугалась, когда ей доложили о том происшествии, что даже высечь приказала. Обычно Лизу не секли, это Лёве частенько доставалось. Вот в углу стоять это привычно. Хорошо, что не на коленях.

Скучающая Лиза настроилась на звуки за окном, стараясь определить, что за птица сейчас поёт. Она даже голоса воробьёв узнавала, которые пели, сидя на деревьях. А где-то высоко раздавались радостные посвистывания и трели жаворонков. Музыку нежных чив-чиррвиканий и чириканий вдруг перебили отрывистые карканья подлетевшей к дому вороны и вспорх воробьиной стаи...

Из-за двери доносились голоса. Лиза прислушалась, и её острый слух начал улавливать суть разговора.

– Разве можно девочку так наказывать? Гаврила её цельных четыре раза розгами приложил, – это нянечка.

Авдоша сердобольная, любит Лизу и всегда скрывает её шалости. В этот раз няни рядом не было, а других свидетелей оказалось предостаточно...

– Правильно Её Сиятельство распорядились! Чтобы неповадно было! Это же собака! Хищник! А она у неё еду из пасти вырвала. Как не побоялась-то!

Толстая Софья по своей привычке злорадствует, вредина! Ей бы всё поучать, да наказывать. Сама-то и не видела ничего. Софья Петровна была дальней родственницей маменьки из мелких дворян. С неплохим образованием, что давало ей убеждение кичиться своим происхождением и значимостью перед крепостными слугами, а с Лизой разговаривать только нравоучительным тоном.

Лучше бы папа́ нанял в гувернантки француженку, как в других московских домах. Лиза, случалось, подслушивала об этом из разговоров родителей, которые почему-то отрицательно относились к такому домашнему образованию. А почему? Матушкино обучение не позволило бы оконфузиться перед иностранкой. Правда, как бы заграничная гувернантка преподавала географию и Закон Божий? Да и русский язык она вряд ли бы знала, как это нужно для учителя...

– А в угол-то ещё зачем? Лизанька и так расстроилась, – похоже, что Авдоша сама плакала там, за дверью.

Да ничего Лиза не расстроилась. Наоборот, рада, что птичку спасла. Она даже улыбнулась, вспоминая, каким трогательным было ощущение её пёрышек. Как почти невесомый и тёплый раненый воробушек сначала трупиком лежал у неё в ладонях, а потом ожил. Лизу переполняло горе из-за того, что он умирает, но птиц начал шевелиться и улетел почти здоровым.

Но стоять в углу не комильфо. Порка по мягкому месту была унизительной, но уже ничего не болело. Гаврила, дворовый, только вид делал, что лупил. А вот от стояния на одном месте спина уже разламывалась, и ноги, словно деревянными стали, да животик раздулся, посылая недвусмысленные позывы. Девочка переступала с одной ноги на другую и про себя призывала матушку: «Я уже всё осознала. Не могу больше стоять... Неужели она про меня забыла?»

– Меня тоже в строгости воспитывали, даже за слова наказывали, а уж если натворила чего, то и пороли, и стоять часами заставляли.

– Вы уж простите, Софья Петровна, но из-за того вы такой суровой и выросли. А Лизанька нежная девочка, нельзя так с нею, – заступничество нянечки радовало.

– Это что за дежурство? – за дверью послышался ещё один голос. Наконец-то! – Авдотья, вытри слёзы. На сей раз Лиза не просто ослушалась. Собака могла откусить руку или перегрызть горло!

Мама́ зашла решительно:

– Елизавета Алексеевна, повернитесь ко мне! – такое официальное обращение не сулило ничего хорошего. Лиза развернулась и виновато посмотрела на мать, но её красивые глаза уже не метали молнии, а в мимике сохранялась лишь напускная суровость. Провинившаяся дочь опустила взгляд:

– Простите, матушка. Я больше не буду, – а про себя добавила: «на виду у всех».

– Ты хоть понимаешь, что собака могла лишить тебя жизни?

– Она сама открыла пасть и отдала мне птичку.

– Не выдумывай! Чтобы я больше не слышала о твоих посещениях псарни! Девочке нечего там делать. Я разрешаю вам с Лёвушкой ездить на лошадях и играть с деревенскими детьми, а не с собаками. Они же охотничьи, признают только своих хозяев. Да ещё прислугу, которая их кормит! У них совсем другое сознание, нежели у людей. Не хочу, чтобы ты стала инвалидом или пищей для животных! Свободна! Но помни, что ты нам с papà дорога.

Мать даже не обняла прощённую дочку – в назидание на будущее. Но Лиза не обиделась, она знала, что родительница у них добрая, лишь иногда проявляла строгость, когда проделки детей могли закончиться бедой.

– Merci maman, – она сорвалась с места и поспешила в нужник. На сегодня у неё намечался важнейший план, который был отложен из-за наказания.

– Обрадовалась! К трапезе явиться не забудь! – вдогонку успела выкрикнуть мать, хотя ей было несвойственно повышать голос, тем более в присутствии слуг.

Между тем, на выпуске* [2] тоже шёл разговор о хозяйской дочке.

– Как беды не случилось? Утешай – не щенок неразумный, ндрав у яво суровый. И чужого-то к себе не подпустит, и добычу, покуда жива, нипочём не уступит! А тут отдал, да дитю ведь! И не скалился, не рычал, – говорил, став свидетелем того утреннего события, псарь Василий навестившему его конюху Сидору, удивляясь.

– Я давеча тоже заметил – Воструха, кобыла, што её возит, ластится к ней. Может, и собаки доброту чуют?

– Какая доброта? Она ж орала: «Отдай! Отдай птичку!» – продолжал удивляться Василий.

– Хочешь сказать, испугался Утешай? Али собаки отроков не трогают?

– Да нет. Могут и порвать, ежели те задразнивать начнут. В позапрошлом годе, перед охотой было дело, насилу отбили чадо неразумное.

– Штоб охотничья собака, да свою законную добычу из зубов живой выпустила... бесовщина прям, – Сидор перекрестился.

Псарня была надёжно огорожена каменным забором и дубовыми воротами. Собачкам жилось, пожалуй, лучше, чем крестьянам из ближайшей деревни. Их кормили, за ними ухаживали, обучали охотничьей дисциплине, отдельно воспитывали потомство. Недавно ощенившихся сук держали в изолированном лазарете.

Общим числом гончих и борзых было с десяток дюжин. Лиза с Лёвой иногда приходили к щенкам, наблюдая за самыми маленькими, брали их на руки. Обслуга не гоняла господских детей, но на всякий случай присматривала за ними. Деревенских мальчишек тоже привечали, кто знает, может смена подрастает, но баловать щенков им не позволяли.

Иногда дети выходили посмотреть на кормёжку, внутренний выгул, испытание собак в охотничьих навыках. Стояли в сторонке гурьбой и наблюдали, переговариваясь.

Лиза была среди них единственной девочкой. Высокая ростом, она в свои девять не выделялась бы из команды десяти-двенадцати-летних мальчишек, если бы не девичье платье и не кукольное личико. Там же были и её с Лёвушкой приятели, с которыми господские отпрыски играли под открытым небом до глубоких сумерек, ежели крестьянских детей не забирали их родители на сезонные полевые работы.

После обеда Лиза, наконец, могла проверить свою догадку. Она ясно видела, что пёс сам открыл пасть и сам позволил достать из неё полупридушенного воробья. Сам! Но она ему приказала это сделать! Не только словами. Лиза отправила мощный мысленный посыл подчиниться её воле. И собака подчинилась. Значит, можно сделать подвластным и другое животное, а проверить это нужно на котах.

Котов в поместье хватало. В амбарах постоянно шла охота на мышей и крыс. Возле особняка крутились не меньше дюжины разновозрастных котов и кошек. Они не орали, попрошайничая, как будто понимали, что бесполезно. Их не гоняли по той же причине, что и в амбарах – чтобы мышей ловили, да в подвалы тех не пускали.

А внутри дома проживал всего один кот на два этажа – старый и жирный Феликс, длинношерстный, красивого серебристого окраса. Давно никто не видел в нём охотника. Кормили с хозяйского стола, а мыши между тем нет-нет, да скреблись то в одной комнате, то в другой. Не лишали кота довольствия, потому что привыкли к нему, как к члену семьи, и жалели. Но скоро маменька подселит к нему парочку сородичей, а то мыши по полу пешком ходить начали.

– Кис-кис... кис-кис-кис... Феликс! – безрезультатно звала Лиза, не зная, в каком месте большого дома улёгся после кормёжки семейный баловень. – Где же он запропастился?

Кот нашёлся спящим в маменькиной комнате. Он не был голоден, и кусочек жареной рыбы, который девочка утаила с обеденного стола, не соблазнил лежебоку. Феликс лениво взглянул на Лизу полуприкрытыми глазами и снова закрыл их, задрёмывая. Даже ни капельки не шевельнулся телом, как бы показывая: «Не видишь – я отдыхаю? Нечего заслуженного кота беспокоить». Заходить без спроса в комнату Лиза остереглась, а от двери этот лодырь не чуял ни рыбу, ни посылаемый девочкой мысленный приказ. Или приказать не получилось...

А может, показалось, и собака сама пасть раскрыла, просто Лиза ей глянулась? Ну, нет! Она же слышала разговоры крестьян, что при псарне служат – собака не может никому уступить свою добычу, пока не придушит её. Вот потом – за милу душу отдаст. И на охоте так – пёс загоняет животное, придушит, а потом хозяину отдаёт, ему мёртвый зверь уже не интересен.

– Вот ведь какой противный! Феликс, если не подойдёшь, я тогда рыбкой мышей покормлю! Тебе мышь нужно поймать, чтобы ты внимание обратил? Раз сам ленишься их ловить. «А и правда... попробую мышку приманить, да ухватить покрепче», – и она побежала к себе в детскую, где в одном углу часто слышалось шуршание. Придётся наперёд проводить эксперимент не с котом, а с мышами. Лиза мышей не боялась, даже удивлялась, когда кто-то из служанок взвизгивал, увидев юркого зверька, но считала неправильным, что мыши поселяются в доме, а не в парке, лесу и земляных норах.

Сначала девочка затаилась в подозрительном уголке, чтобы понять – там сейчас мышка или нет, и слух уловил тихие бултыхающиеся звуки. Старый дощатый плинтус заметно отходил от стены, а за ним виднелась приличного размера щель, вполне подходящая для входа в мышиную норку. Лиза не чувствовала мышь, но постаралась представить её где-то там, внутри, придерживая и оттягивая на себя плинтус левой рукой, а правую повернула ладонью вверх, положив туда кусочек рыбки, и подставила ближе к щели. Приготовившись, начала мысленно призывать, без слов, но со смыслом: «Иди ко мне. Не бойся».

Прошло совсем немного времени, и из норки показалась тёмно-серая мордочка с бусинками чёрных глазок. Запах еды её привлёк или Лизин призыв, но мышка вылезла целиком и перешла на ладонь, опустив хвостик между пальцами. Прихватив передними лапками кусочек, начала его есть. Девочке было щекотно, но радостно. «Получилось! – восхищалась Лиза, а мышь настолько понравилась, что она передумала её ловить для подношения зажравшемуся Феликсу. – Пусть так устроено природой, что коты едят мышей, но я не могу отдать живое существо на съедение».

– Теперь ты – Манька, – не переставая мысленно приручать мышь, тихо заговорила Лиза, – не бойся меня. Я буду тебя вызывать, приходи.

Позволив доесть рыбу, девочка отпустила мышку.

Как бы освободить обе руки? Нужен небольшой деревянный брусок, чтобы вставить его между плинтусом и стеной. Девочка придумала поискать подходящий предмет в своих игрушках. Деревянные бирюльки, хранящиеся в коробке, слишком маленькие... Шкатулки чересчур большие... А вот замечательная кукольная фарфоровая чашка подошла – Лиза аккуратно вставила её боком в щель ручкой кверху, чтобы не разбилась.

Теперь Лиза была готова повторить опыт и снова позвала:

– Манька, иди ко мне, – подставив ладонь и призывая мысленно. Теперь она представляла конкретную мышь, и эффект получился сильнее, или так показалось, но Манька снова вышла из норки и повторно залезла на ладошку.

Рыбный запах, видимо, ещё оставался – мышка водила носом по ладони, слегка царапая зубками, но есть там было уже нечего. Лиза осторожно подвела вторую руку и начала пальцем гладить свою гостью, мысленно успокаивая её, а потом отпустила. Хокус-покус удался! Теперь она точно знала, что не показалось. Не показалось! И собака и мышь послушно выполнили её, Лизино, желание.

Из-за двери послышался топот бегущих ног. Это, конечно, бежал Лёва. В такую жаркую погоду все взрослые гуляли в парке, даже какие-то свои дела делали на свежем воздухе в беседках, никто его не останавливал и строго не отчитывал. Лёва заглянул к Лизе:

– Лиз, пойдёшь лошадей купать? Я нас уже у маменьки отпросил.

– Нет, сегодня не хочется.

В любое другое время Лиза с удовольствием согласилась бы, и сама, как Лёвушка, побежала, не чуя под собой ног. Но не сегодня... Слишком много уже свалилось на неё впечатлений. Можно было бы и лошадью попробовать покомандовать, да только много свидетелей опять, как на псарне. Она обязательно постарается внушить лошади свои мысли и чего-то ей приказать, только не сейчас. Надо подумать, как жить дальше с такой замечательной способностью. Это ведь настоящее чудо – заставлять животных понимать себя без слов и совершать несвойственные им поступки!

Лёвины шаги за дверью уже затихли, когда Лиза надумала, что грешно сидеть в детской в такую теплынь и прекрасную погоду. До темноты нескоро, летние вечера длинные и светлые. Она пошла из дому обдумывать свои недетские проблемы под уходящим в горизонт солнышком.

Дом, в котором проживала Лизина семья большую часть года, представлял собой деревянный двухэтажный особняк с большими окнами, вход к которому украшал портик*[3] с четырьмя белёнными известью колоннами, увенчанными треугольным фронтоном. Окна первого этажа на зиму закрывались ставнями.

По обе стороны от дома стояли два одноэтажных флигеля, соединённых с основным зданием крытыми переходами, сложенными из камня. Со стороны наблюдателя, смотрящего на фасад, правый флигель служил жильём для челяди. Самое большое помещение – людская: днём застольная, а ночью спальня. Другое, поменьше – девичья, где жили одни девки разных возрастов. Там же были комнаты для управляющего хозяйством, дворецкого, садовника и некоторых слуг, которые не прислуживали в доме или служили за жалование.

Прочие людские флигели и избы перемежались с хозяйственными дворами дальше вправо до самой реки и в сторону к конюшне и каретной. Второй флигель, что слева от главного фасада, большей частью пустовал, он предназначался для гостей, которые не баловали своим посещением чету Голицыных.

А когда-то, у прежнего хозяина, гости не выводились. Два, а то и три раза в год проводились балы. Приглашались как дворяне из Москвы, не имевшие собственных поместий, так и соседские помещики со своими семьями. И ночевали, бывало, по нескольку дней кряду. Порой собирались одни мужчины – отметить удачную охоту, поиграть в карты или бильярд. Кто-то из соседей мог приехать даже на завтрак, чтобы поговорить о совместных делах или просто так. Гостей принимали радушно и в любое время.

На память о тех увеселительных годах по всей приусадебной территории стояли изваяния в античном стиле и высокие, в пояс взрослому, скульптурные вазоны с розами и подставки для горшков с цветами, которые на зиму переносили в дом. За радующими глаз вазонами следила матушка, а руководил посадками царственных кустиков Фёдор Николаевич – почтенного возраста садовник из вольных.

Перед домом по центру площади каждое лето услаждала взгляды огромная клумба. На ней в художественном порядке росли всевозможные цветы с разными сроками цветения, которые украшали парадный двор до поздней осени. По центру стрелами возвышалась нарядная мальва – красная, белая, розовая, в которую Лиза раньше любила играть, представляя, что сорванные и перевёрнутые вниз крупные цветки – это куколки в бальных платьицах.

Следующим кольцом стояли пышные кусты модных георгин, которые только на днях зацвели. За ними круглой полосой – белые ромашки. Ближе к краю густо раскрасили клумбу тёплым желто-оранжевым цветом ноготки.* [4] Остальных названий цветов девочка не знала, но с удовольствием вдыхала как нежные, так и островато-перечные ароматы.

Она ещё немного прошлась по кругу клумбы, приседая на корточки, и аккуратно трогая цветочные венчики, удивляясь их природной красоте и изяществу, и не переставая думала, что ей теперь делать – держать в себе свалившуюся на неё чудо-способность или всё же поделиться с кем-то из близких. И просто похвалиться ведь нельзя! Кому можно о таком поведать?

Маменька не верит Лизе и даже выслушать не захочет. Авдоша, пожалуй, испугается, а к чему это приведёт – неизвестно. Будет ещё переживать, ничем при этом не помогая. Софье Петровне рассказать? Даже не смешно... Позлорадствует и родителям нажалуется на нездоровые фантазии их дочери. Папенька весь в своих проблемах, даже если выслушает, то вряд ли вникнет всерьёз. Если бы ещё зима была, и он чаще находился дома... Остаётся Лёвушка. Ему понравятся чудеса, только подсказать чего-нибудь разумного он не сможет.

«Но ведь это так здорово! У меня же теперь целых две чудесных способности!» – восхитилась, наконец, Лиза.

=========================

[1] grandes vacances (фр.) – большие каникулы

[2] выпуск – двор при псарне

[3] портиком называют архитектурный элемент, который состоит из ряда колонн, подпирающий треугольную крышу (фронтон) и ограждающий крыльцо или галерею у входа

[4] ноготки – народное название растения календула

Глава 2

Как ни старалась Лиза держать в себе знание о своей необыкновенной способности – вчера никому не открылась и сегодня целых полдня помалкивала, но оно рвалось из неё и, казалось, кричало: «Расскажи! Похвались, как ты умеешь!» И она всё же решилась поделиться тайной. Но не с Лёвушкой, как пить дать кому-нибудь разболтает. Лучше с Данечкой. Ему не обязательно говорить, можно только показать, а потом вместе порадоваться.

Жаль, что мысль показать Маньку младшему братику не пришла сразу после обеда. Тогда бы можно было что-то припасти из объедков. Нельзя же оставить мышку без награды, если всё получится. Хоть корочку хлеба, а раздобыть нужно.

Придётся на кухню наведаться. С кухаркой господской кухни Прасковьей у Лизы были очень хорошие отношения. Она единственная из челяди, кто знал, что хозяйская дочка умеет заживлять раны. Несколько раз девочка залечивала своими ладонями порезы пальцев Прасковьи.

С самого раннего детства у Лизы появилась лечебная способность.

– Какие ручки у тебя ласковые, деточка! – восхищалась нянюшка. – Враз голова болеть перестаёт.

Позднее подрастающая «деточка» своими руками заживляла себе сбитые коленки и синяки, чтобы не оправдываться, как она их получила, и чтобы не ругали и, не дай бог, не высекли для острастки на будущее.

Как-то заметила, что Прасковья, выйдя с кухни, судорожно прижимала к губам пораненный палец, с которого капала кровь, и предложила свою помощь.

А сейчас помощь была нужна Лизе. Вернее, кусочек лакомства для мышки. Можно было и самой стащить, но лучше попросить, как будто успела проголодаться.

На кухне, кроме кухарки, были ещё две девки. Они неспешно резали очищенные стебли ревеня. Похоже, Прасковья собиралась варить варенье или кисель.

– Прасковьюшка, пожалей, дай бутерброт.*[5] Только один. Кушать сильно хочется, а до ужина ещё долго, – умоляюще посмотрела Лиза на главную повариху.

– Ой, деточка, конечно, конечно. Наказали вас, сердешную, вчерась, слыхала...

– Да ничего страшного. Не так уж больно было.

Добрая женщина суетливо отрезала плоский кусочек утреннего пшеничного хлеба и задумалась, что положить на него:

– Маслицем помазать?

– Нет, с маслом не хочется.

– Ветшинки?

Лиза сморщилась, не любила ветчину:

– Можно тогда просто хлебушка?

– Погодите, барышня. Я вас сейчас кое-чем вкусненьким угощу, к завтрему с лéдника* [6] принесли, – достала из шкафа и развернула пергамент, в котором лежал кусок купленного сыра. Свой сыр в усадьбе Голицыных пока не делали. Как раз в это лето на скотном дворе строилась сыроварня.

– Может, чайку? – отрезав ломтик и покрыв им поверхность хлеба, спросила кухарка.

– Благодарствую тебе, Прасковьюшка, не нужно, – Лиза схватила из её руки бутерброд и сразу же глубоко надкусила его, чтобы показать свой несуществующий голод.

Но и хлеб, и сыр оказались настолько вкусными, что девочка даже всухомятку съела его с удовольствием, пока шла по дому на выход, оставив для дела только крошку сыра и небольшую корочку хлебца. Запрятав их в кармашек, побежала звать Даньку, гулявшего в парке с Авдошей.

Вместе с ними прогуливалась Ираида Павловна, престарелая сестрица папеньки, обладавшая слабым умом и постоянно рассказывающая истории про кавалеров и балы, в которых когда-то участвовала.

Её отец возил Ираиду по балам в надежде найти ей супруга, а на свои приёмы приглашал не только дворян мужского полу, которые могли составить убогой дочери приличную партию, но и кого из купеческого сословия и даже ветреных гусаров. Но Ираида так и осталась незамужней девой. Как старший из братьев, который по закону стал преемником родителя, Лизин отец позаботился о стареющей сестре, дав ей приют в своей семье.

Ираида Павловна частенько танцевала на аллеях парка вальс или мазурку, чтобы движения её любимых танцев не забылись. Наверное, она представляла рядом с собой кавалера и улетала мечтами в свою юность. Память о тех незабываемых днях никогда не оставляла её.

Вот и сейчас Ираида рассказывала о впечатлившем её некогда гусаре – как пламенело её сердце при его приближении, как трепетало тело от ощущения своих пальчиков в его пальцах, как подрагивала рука из-за галантного прикосновения губ и усов к тыльной стороне кисти.

Тётушка не осознавала своего возраста и прошедшего времени, и казалось, что та встреча произошла не далее, как вчера или на прошлой неделе.

Авдоша привычно не перебивала хозяйскую родственницу, не смея перечить, что не раз уже слышала эту историю, не забывая поглядывать за своим подопечным и отвечать на его вопросы.

Лиза сообразила, что оставляет няню один на один с выжившей из ума старухой, но лишь посочувствовала ей мысленно, присев на корточки перед Данечкой и заведя с ним вполголоса секретный разговор:

– Пойдём со мной, я чего тебе покажу?

– А куда? – полюбопытствовал братик.

– Ко мне в детскую. Там есть сюрприз для тебя, но это большой секрет! – не мешало сразу настроить малыша на особенность прогулки. – Обещай, что никому не расскажешь.

– Обещаю. А какой сюрприз?

– Сейчас увидишь, – Лиза встала и, взяв брата за руку, спросила, – Авдоша, я заберу Данечку с собой?

– Вы где будете?

– В доме, не волнуйся. Хочу там с ним поиграть.

– Ну, хорошо. Ступайте. Только одного его не оставляй.

– Когда наскучит, я его назад приведу, – сказала Лиза, взяв Даню за руку и отправившись к дому.

Данька шёл вприпрыжку, чтобы поспевать за сестрой. Чего уж он там себе напридумывал, но на лице у него блуждала мечтательная улыбка.

– Только тихо! – зайдя в детскую, предупредила Лиза. – Не кричать и не визжать от радости.

Посадила братика на свою кровать:

– Сиди и жди!

А сама занялась приготовлениями. На сей раз она задумала выманить мышку из угла ближе к середине комнаты. Сразу чашечкой закрепила в нужном положении плинтус, чтобы не придерживать его. Поднесла, как и вчера, открытую ладонь ближе к показавшейся норке, положив на неё тот самый крошечный кусочек сыра, оставшийся от бутерброда, и начала призывать Маньку.

Данечка не понимал, что там делает сестра, и любопытство пересилило наказ сидеть и ждать. Он подошёл и присел рядом на корточки, как и Лиза:

– А чего ты делаешь?

– Не разговаривай, – прошептала Лиза, – спугнёшь. Ты просто смотри и старайся не шуметь. – А сама послала мышке приказ «выйди ко мне», не говоря этих слов, но облекая своё желание в ту форму мысли, которую уже хорошо запомнила, и которая давала возможность воздействовать на разум животного.

Манька оправдала надежды девочки и ожидания её братика. Не только вылезла из норки на запах лакомства, но оставалась на ладони, когда Лиза привстала и пятилась задом, чтобы перейти в другое место, и снова присесть.

Данька всё-таки спугнул мышку своим восторженным визгом, и Манька чуть не сбежала назад, но по Лизиной команде вернулась, снова залезла на ладонь опущенной к полу руки и начала выполнять команды.

Повинуясь мысленным приказам, перелезла на палец другой руки, уцепившись за него всеми лапками, перевернулась вниз головой, покачалась, затем снова вернулась по этому пальцу на ладонь, постояла на задних лапках, и, наконец, подошла к привлекавшему её запахом кусочку сыра, проигнорировав лежащую рядом хлебную корочку.

О цирках дети ещё не слышали, но понимали, что сейчас происходило что-то вроде театрального представления, и оба были в восторге. Данька стоял и смотрел на выкрутасы мышки с открытым ртом.

– Ой, как она умеет!.. – всё-таки начал он шептать, наклонясь к уху Лизы, а потом и хихикать. – Хи-хи-хи! Смотри, смотри, опять повисла! Хи-хи-хи... – пока девочка не сказала:

– Давай, Данечка, отпустим её, Манька устала.

– Ну-у-у, ещё немножко...

– Хватит. Мы к ней в другой раз придём, – Лиза опустила ладонь к полу и мысленно поблагодарила маленькую «артистку».

Только «артистка» перед уходом не раскланялась своим зрителям, а юрко ретировалась, захватив с собой недоеденную корочку.

Братишка никак не мог успокоиться. Распластавшись на полу и оттянув плинтус, от которого Лиза уже убрала чашечку, всё пытался увидеть в отверстии так поразившую его живую игрушку.

Дети Голицыных сами напоминали игрушки – идеально гладкой здоровой кожей лица и светло-русыми с золотистым оттенком кудрявыми волосами. Мальчиков даже подстригали только слегка, сохраняя природную красоту, однако не давая перерастать кудрям ниже плеч. А Лизины волосы, которые спускались до ключиц спереди и до середины спины сзади, и вовсе лишь подравнивали. Приходившие к ним гости часто называли девочку куколкой из-за крупных зелёных глаз на её будто фарфоровом личике. Такие же глаза были у маменьки, но той доставались совсем другие комплименты.

Когда у неё не было модных кукол, Лиза завёртывала в пелёнки голыша с восковой головой, ухаживала за его набивным тряпичным тельцем, как это делала маменька или нянюшка с маленьким Данечкой.

Позднее старательно причёсывала воображаемые волосики фарфоровых локонов куклам-барышням с нарисованными глазками и изящными ручками и ножками. Одну такую хрупкую красавицу с приклеенным париком и нерусским именем Мадлен, с коробкой-чемоданом бальных платьев, ботиночек, шляпок, сумочек в приданое папа́ привёз из Германии.

Он часто ездил то в Германию, то во Францию. Оттуда привозил разные диковинные мелочи: позолоченные щётки для зубов, замечательные французские складные зонтики: от дождя – для Лизы, а от солнца – для маменьки и сестры Ираиды. Дамские аксессуары супруге – веера, перчатки, золотые браслеты или модные броши, коралловые бусы или парадные гребни для волос.

Мальчикам – цельнолитые оловянные пистолеты без патронов, внешне похожие на действующее оружие, оловянных солдатиков французской армии, игрушечных лошадок и собак, ни дать ни взять, как настоящие, только маленькие.

Заказывал в Москве российских солдатиков такого же роста, что и французские, чтобы можно было устраивать сражения.

Дворовый столяр изготовил по его рисункам целую гвардию деревянных солдатиков, которые в точности копировали чинов русской армии – формой и регалиями, целый короб получился.

А Лизу баловал музыкальными шкатулками и куклами с кукольными принадлежностями. Её комната изобиловала изящной мебелью под рост кукол и миленькой посудой.

Игры с куклами были самым замечательным провождением времени! Но сейчас, когда понравилось играть с живой мышкой, куклы потеряли свою прежнюю ценность...

После созерцания мышиных проделок девочка пошла с Даней назад в парк, где они оставили Авдошу, но ни её, ни Ираиды Павловны на старом месте не оказалось. Наверное, няня нашла причину сбежать от историй тётушки. Тогда Лиза решила сама погулять с братом – вместе побегать по парку и прятаться за кустами смородины. В начале июля день длинный, можно было дольше резвиться на приволье.

Лёвушка после обеда звал её на рыбалку, но Лиза, как и вчера, отказалась от мальчишеской компании. Ребята сегодня собирались только места разведать, да удочки мастерить. Ничего, ей в другой раз сделают.

Ужин летом обычно был поздним – ждали отца. Погода стояла замечательная. Дневная жара ушла, но было тепло. Тени деревьев удлинялись. Хор кузнечиков ласкал слух. Назавтра снова ожидался целый день замечательного отдыха. Можно будет и на рыбалку сходить, а можно и в лес. Или побегать вволю. Да мало ли найдётся интересных занятий, когда свободное время не ограничивают!

Данька разыгрался, но уже начал зевать, пора было его укладывать. Вон и нянечка появилась. Странно, что она бежала, могла бы спокойно до них пройтись, время ещё позволяло.

– Пойдём, Данечка, навстречу Авдоше. Покушаешь – и баиньки.

Авдоша даже запыхалась, так спешила:

– Лизанька, Её Сиятельству госпоже Наталье Даниловне плохо. Лекарь сегодня с вашим батюшкой уехали. Помоги ей, детонька.

Лиза испугалась. Мама́ знала о способности дочки к лечению руками, но как будто боялась признать её. Никогда не просила помощи. Наверное, ей очень плохо.

Даня еле плёлся, пришлось взять его с двух сторон за руки и разыграть весёлый бег в связке. Девочка смеялась, а у самой на душе кошки скребли: «Что же такое случилось, что матушка за мной прислала?» Няня пошла кормить Даню и укладывать его спать, а Лиза побежала в маменькину комнату.

Маменька лежала на боку поверх покрывала, скрючившись. Балдахин кровати был откинут. На голове стараньями Авдоши – сложенная в несколько слоёв мокрая тряпочка, в ногах безмятежно развалился дремлющий Феликс. Няня уже сказала, что у Натальи Даниловны сильно заболела голова. Не теряя времени, Лиза приложила ладони к её волосам и начала поглаживать, даже не спрашивая, в каком месте болит.

Минут через десять зашла Авдоша, сообщить, что Данечка не кушал и мгновенно уснул, как только она довела его до кроватки, и проведать, какое самочувствие у хозяйки.

– Благодарю тебя, Солнышко, – матушка облегчённо вздохнула и спросила не понятно у кого, – что же теперь делать? Страшусь я... Вдруг кто узнает, что ты так можешь? – она посмотрела на дочку, а потом перевела взгляд на няню. – Авдоша, только никому не говори! Боюсь я за Лизу.

А Лиза удивлялась: «Что в этом умении такого? – не особо она и скрывала его. – Вон, Прасковья как радуется, что я так могу – руками лечить». Но сама уже начинала понимать, раз у других нет такой способности, то следует помалкивать. Почему – не знала, просто чувствовала.

Когда все успокоились, девочка посмотрела на Феликса и с вредностью подумала: «Не хотел ко мне подойти, когда просила, вот теперь послужишь по-другому», – и дала ему мысленную команду уйти с кровати на стул у другой стенки, а по пути встать на задние лапы и потянуться.

Кот посмотрел на Лизу удивлённо. Понял что ли, что это её прихоть вынудила его расставаться с нагретым местом? Но противиться не стал. Спрыгнул на пол, дошёл до середины комнаты и приподнялся на задние лапы, хлопнув вверху передними, как будто комара ловил, потом опустился на все четыре ноги и величаво прошествовал до стула, запрыгнув на его холодное по сравнению с кроватью сиденье. Похоже, что смена лежанки его не огорчила.

«Вот так-то! Значит, ты мне тоже поддаёшься!» – довольная Лиза пожелала маменьке и Авдоше, не заметившим, что она повелевала котом, доброго вечера и отправилась в детскую дожидаться трапезы.

За окнами ещё было светло, но гулять уже не хотелось. Вообще ничего не хотелось. За эти два дня столько всего произошло, что затмило приключения целого года. Откуда вдруг появилась новая чудесная способность? Что следует ждать от неё в будущем? Чем она может улучшить жизнь Лизину и близких ей людей? Или придётся только неприятностей ожидать?

Перед сном она снова думала, почему это взрослые слишком серьёзно реагируют на необычное поведение. Не только маменька с нянюшкой, но и на псарне вон как всполошились из-за птички. Правда, никто не узнал, что Лиза её вылечила, прежде чем отпустить! На этой жизнерадостной ноте она и уснула.

А Наталье Даниловне не спалось. Она понимала, что с ней происходит – почему болит голова, тошнит по утрам, легко проявляется вспыльчивость. Признаки были хорошо знакомыми. Она не боялась родить ещё одного ребёнка. Да хоть нескольких! Они с супругом имели возможность вырастить и тех детей, что уже имели, и ещё столько же. Конечно, и проблем добавится, но у неё есть Авдоша, которой Наталья Даниловна привыкла заслуженно доверять, и вообще, челяди хватает. Заботы не страшили, есть с кем их разделить.

Хозяйка поместья досадовала на свою несдержанность и страдала, что вчера наказала Лизу розгами. Понимала, что это было из-за сильного испуга за неё, но никак не могла себя простить. Девочку так наказали в первый раз, да ещё по требованию матери. Постаралась не показать своих моральных терзаний и сохранить строгость, но сама ещё и сегодня испытывала угрызения совести...

Как дочь тайного советника Российской империи, юная графиня Наталья Даниловна получила добротное высшее образование в Смольном институте благородных девиц. Конечно, это образование своеобразное, только для девушек, юноши получали от учёбы гораздо больше.

Воспоминания о первых годах в Смольном остались самыми тяжёлыми – она сильно тосковала по родным и своему дому. Отец был жёсткого характера и не уступил матери в просьбе подождать отдавать дочь на учёбу хотя бы до десяти лет. Его амбиции требовали – раз институт, то самый лучший. А в Смольный зачисляли девочек с шести лет. Наталью оторвали от семьи на целых девять лет! Хорошо, что на третий год обучения отца перевели в Петербург, и родители, или одна мамаша, или няня навещали её по выходным.

В её памяти сохранилось как полезное, так и отрицательное. Учениц розгами не наказывали, но ставили на колени при каждой провинности или за компанию с провинившимися, лишали обеда или ужина, встреч с родителями, находили и другие унизительные наказания за каждую шалость и даже невольную ошибку. Слишком часто унижали морально, как наставники, так и ученицы.

Из того периода Наталья Даниловна вынесла ещё одно знание – сложно жить в среде учениц тем, кто имел особенности, которых не было у других. Этих девочек подвергали гонениям, высмеивали и издевались. А у Лизоньки такая редкая способность! Несмотря на поразительный эффект лечения руками, она будет там чужой.

В следующем августе они с супругом собирались отдать её девочку в Московский институт благородных девиц. Наталья Даниловна предпочла бы недавно открытый в Москве филиал Императорской академии художеств, но туда принимали только мальчиков. Она чувствовала, что сама была способна дать дочери недостающее образование, кроме высшего художественного, конечно. Надо лишь уговорить Алексея Павловича.

==============================

[5] бутерброт – так в начале 19 века называли бутерброд, новое слово, пришедшее из немецкого языка

[6] лéдник – погреб со специально заложенным льдом для сохранения продуктов

Глава 3

Как обычно, Лизу разбудила гувернантка, резко сдёрнув одеяло и напомнив о необходимости совершить утренний туалет. Она не говорила так, как маменька, изредка будившая девочку:

– Вставай, Солнышко, – поглаживая пальцем по лицу и раздвигая в стороны слегка влажные от пота золотистые кудряшки. От этой нежности Лизе не хотелось показывать вида, что она уже проснулась, так приятно было ощущать ласковую руку. Но mamà как-то чувствовала, что дочь не спит, и бодро и добро прикрикивала:

– Рысью! Марш! – это одна из строевых команд, слышимых по утрам с задней стороны дома, где над Лёвушкой измывался его строгий воспитатель, дядька Викул. Но маменькина команда казалась шутливой, однако тоже требовала исполнения.

Или как будила нянечка, когда не было ещё этой противной Софьи:

– Просыпайся, дитятко, – проводя ладонями по телу поверх одеяла, приговаривала Авдоша, – солнышко уже в окошко смотрит, птички поют. И тебе пора глазоньки открывать.

А Софья Петровна, полная пожилая женщина, была вечно недовольной, если не сказать – злой. С хозяевами она держалась в меру подобострастно, с челядью высокомерно, с Лизой демонстративно подчёркивала, кто из них главный. Во время занятий наказывала за сущие пустяки, ставя воспитанницу на колени. Семья её разорилась, с замужеством не сложилось, своих детей не было. Это была обиженная на жизнь старая дева, вымещавшая на своих питомицах личное раздражение, заменяя их весёлость подавленным настроением.

Про себя или в разговоре наедине с Лёвушкой Лиза могла назвать её просто по имени – Софьей или Сонькой, и не только. В зависимости от результатов их вынужденного общения, Софья Петровна становилась то выдрой мокрой, то курицей драной, то даже ведьмой. Где-то среди дворовых Лиза услышала эти обзывалки и восстанавливала ими потерянную уверенность в себе.

Она даже не стала напоминать, что сегодня не надо учиться, и ещё долго не будет занятий, что незачем спешить и можно немного поваляться в тёплой постельке. С Софьей спорить – себе хуже делать.

Завтракали частенько без отца, у него постоянно были свои заботы, для исполнения которых приходилось вставать по утрам раньше всех. Горячий самовар и что-то к чаю ожидали его в любое время. Когда случались гости, то детей могли кормить отдельно от взрослых. А коли гостей не было, и отец не спешил, то за утренний стол садились всей семьёй. По левую руку от mamà обычно сидела Ираида Павловна, которая боялась много есть, чтобы легко было затягивать корсет, когда она, наконец, поедет на бал.

И Софья Петровна питалась за господским столом на правах родственницы. Или учительницы, ведь и Лёвушкин гувернёр, Николай Иванович, тоже столовался с ними вместе. Он не принадлежал к дворянскому сословию, но являлся выпускником Духовной академии. В связи с перерывом в занятиях он отпросился у папеньки в отпуск навестить свою семью, поэтому отсутствовал. Авдоша так же имела постоянное право сидеть за столом с господами, несмотря на её крестьянское происхождение.

Лиза очень любила такие вот уютные домашние посиделки – за трапезой, либо в тёмные осенние вечера в московском доме. Сейчас вот даже присутствие нелюбимой гувернантки не омрачало ожидания нового дня.

Девочка непринуждённо показывала знание правил столового этикета и с удовольствием ела простую здоровую пищу. Прасковья очень вкусно готовила кашу, хотя Ираида Павловна и Лёва кашу всё равно не любили. Но сегодня в голову Лизы то и дело проникали мысли, никак не связанные с едой. Пережитые за прошедшие два дня приключения и осознание умения силой воли внушать животным свои желания тянули её на новые испытания этой способности.

Может, сходить в коровник, к телятам? Или что-нибудь приказать лошади? Их с Лёвушкой пока верховой езде не учили, а лишь приучали к общению с лошадьми, ухаживать за ними. Ну и как в награду дозволяли прокатиться пару кругов шагом по манежу под присмотром конюха. Возрастом не вышли... Жаль, что сегодня не было другого повода пойти на конный двор.

Зато она же хотела с мальчишками на рыбалку сходить! А вдруг рыбы не совсем тупые и тоже поддадутся Лизиным командам? От такой идеи не сиделось, и девочка начала ёрзать на стуле, едва дождавшись окончания завтрака.

Дом Голицыных стоял на крутом берегу Москва-реки, протекавшей со стороны заднего фасада. Из-за весенних паводков, когда река переполняла русло и разливалась, жилые постройки находились в несколько удалённом прибрежье, на возвышении. Ближе всего к берегу стояла баня, напротив которой оборудовался спуск к воде и разборной летней купальне. Там же внизу каждое лето расчищали достаточно широкий удобный вход в воду без ограждения для умеющих плавать. Дно в этом месте было пологое и песчаное.

Бани дворовых стояли дальше в сторону, за деревьями, отсюда не видно, но тоже возле реки. С другого края этого берега, слева, находилась небольшая дощатая пристань, а возле неё лодочный сарай со своим спуском. За ними начинался молодой лесок, выше от реки переходящий в парк.

Вся средняя часть берегового обрыва напротив особняка была перегорожена каменными балюстрадами, соединёнными по центру беседкой с куполообразной крышей – ротондой. Батюшка Лизы нанимал иностранного архитектора из Москвы, сотворившего этакое чудо. Ещё ни разу разлив не навредил устойчивости сооружения.

Ротонда слегка выступала за береговую линию, и детям было страшновато там стоять – казалось, что они плывут на неустойчивой лодке, но из-за этого вдвойне ощущался восторг от любования протекающей внизу рекой. Летние гости обожали отдыхать как в этой беседке, так и у балюстрады, облокачиваясь об неё и ведя светские разговоры.

На пространстве между домом и рекой была у детей и некоторых взрослых самая любимая часть парка. Там установлены качели: и висячие, и скаковые на двоих, и горизонтальная круглая на четыре места, при необходимости вращаемая вручную кем-нибудь из челяди.

Ландшафтная красота в усадьбе была не природной, а созданной усилиями садовника Фёдора Николаевича, который получил вольную ещё при прежнем хозяине, но добровольно остался жить при имении на жаловании. Он грамотно управлял при́данной ему тягловой силой и специальными слугами.

Несмотря на порой грязную работу, Фёдор Николаевич всегда был аккуратно одет, даже с некоторым шиком. При седой голове имел короткую рыжую бородку. Шутил, что борода за годами не поспевает, и говаривал, что рыжим отродясь не был, а вот на старости лет сподобился. Держался уверенно, с уважением, но и сам заслуживал уважения, как своими делами, так и благородным поведением.

Он был когда-то таким же крепостным, как и прочая дворня, но преуспел выделиться: почти два года обучался садовому делу при монастыре. Отец Алексея Павловича сам отправил его подмастерьем к монахам, содержащим большой плодовый сад, а после был весьма доволен развивавшимися умениями Фёдора и его художественным вкусом, хвалился садовником перед владельцами соседних имений. Цветоводству тот обучался позднее, с помощью Лизиной матушки, осваивая с ней книги на французском языке, которому сам не был обучен.

В этой части парка находились ещё две беседки, но обычных, из дерева, увитых повойным плющом для красоты и тени, а так же дюжина удобных лавочек со спинками вдоль выложенных из камня дорожек. И возле беседок, и рядом с лавочками соседствовали каменные статуи полуобнажённых кудрявых юношей и длинноволосых девиц со сложными причёсками, установленные по прихоти прежнего хозяина имения.

Едва Лиза вернулась в свою комнату, как услышала свист. Это Лёшка так здорово свистеть умел, лучше всех знакомых мальчишек. Ворот в парадный двор не было, любой путник или кто из крепостных могли зайти свободно, да только без нужды никто к барскому дому не подходил, а дети справедливо опасались кричать, как у себя на селе, чтобы позвать Лёвушку выйти. Гаврила моментом бы их отвадил, чтобы господам настроение не портили.

Вслед за разбойничьим свистом хлопнула дверь соседней детской, раздался топот бегущих ног, и почти тут же Лизина дверь приотворилась и в комнату просунулась Лёвушкина голова:

– Идёшь с нами?

– Сейчас выйду, – только и успела ответить девочка, как брата и след простыл.

Сунула ноги в крепкие, похожие на мальчишечьи ботинки. Она их обувала только в непогоду, в лес, да вот теперь ещё на рыбалку – зашнуровала и пошла.

На Лёшкин свист и Васька уже прилетел, как на крыльях, только Лизу ждали.

– А где ваши удочки? – спросила Лиза, выйдя из дома.

– Мы их на берегу схоронили. Пойдём быстрее, пока солнце высоко не поднялось, – Лёва пытался командовать. Его друзья не возражали, хотя настоящим командиром их ватаги, как самый старший, был Лёшка. Но рядом с господским домом он не показывал, что может и барчукам приказывать.

– А мне сделали? – задала на ходу вопрос Лиза. Ребята уже обходили дом, направляясь к пристани.

– Долго ли? Придём и сделаем, – ответил Петька, достав из сапога и показав самодельный ножик, который явно был его гордостью. Он был обут подобротнее своих друзей, которые «щеголяли» в лаптях, ничуть этого не смущаясь.

– А у меня кора осокаря и гусиное перо для наплавка есть. А у Лёшки волос, – похвалился Сенька.

На рыбалку и дворовые крестьяне, и благородные хозяева, и их гости, если таковые возжелали поудить рыбку, ходили за пристань, вот и мальчишки шли туда же. Высокий берег там не обрывался в воду, как перед домом, а приспускался пригорком, переходя в горизонталь, словно в овраге, как напротив бани. Было удобно сидеть с удочкой ближе к реке. Правда, в ней полосой вдоль берега росла длинная узколистая речная трава – осока.

Купаться в этом месте не разрешали ни деревенским, ни тем более господским детям. Глубина начиналась сразу за береговой порослью. Но рыба любила такие места, тем более в тени густого ивняка.

Сделанные вчера удочки мальчишки замаскировали в ивовых кустах, сами не сразу нашли их – кору с трёхаршинных*[7] удилищ не сдирали. А удочку для Лизы собирались делать общими усилиями. Подходящих по толщине длинных и почти ровных побегов ивы у берега росло достаточно, несмотря, что каждый год по осени ивовый прут вырезали на плетение корзин, не давая ему взрослеть.

У Петьки было в запасе несколько самодельных крючков из медной проволоки, а вот Лёхин припас шнура из конского волоса оказался коротковат. Отец Лёшки – конюх, и волосы принёс и плести лесу мальчишек научил. Бежать в конюшню за добавком ребята не захотели – и так время для отрадного уженья упущено. По советам взрослых на рыбалку следует с утра пораньше приходить. Так что на сегодня Лизе пришлось оставаться зрительницей.

Мальчишки расположились на полтора аршина друг от друга, чтобы нечаянно не запутать лесу. Старательно нацепили на крючки приготовленных заранее червей, закинули удочки и стояли лицом к воде, иногда приседая на корточки и переговариваясь почти шёпотом.

Лизе было бы скучно смотреть на них, но её поглотила интересная задача – она пыталась мысленно приманить рыбок на крючок Лёвушке. Внимательно смотрела на едва видимый шнурок и перо наплавка и представляла висящего под водяной гладью червяка. Мысленно давала посыл: «Это вкусный червячок! Ешь его!» – но Лёве не везло. Сенька и Лёшка уже поймали по маленькой рыбёшке, бурно выражая свою радость, но затем шикая друг на друга и затихая.

Значит, рыбки не принимают Лизиных посылов. Поняв бессмысленность своих потуг, она решила немного прогуляться. Вдоль приречной полосы шла протоптанная рыболовами тропинка, и девочка отправилась в сторону от дома.

Одно местечко ей понравилось – у кромки воды не было осоки, а ивовое дерево образовало сверху прозрачный шатёр из свисающих веток, покрытых узкими листиками. Девочка решила приманить рыбку, как мышку Маньку. Присела, вытянула руку, положив её на траву ладонью вверх, и дала мысленный посыл: «Ко мне! Сюда!» – при этом представляла себе большую рыбу, которую когда-то видела на кухне.

И вдруг:

«Шлёп!» – к Лизиной ладони упала выпрыгнувшая из воды крупная широкая рыбина, длиной с две её ладошки, с горбатой спинкой, серебристой чешуёй и расправленными плавниками.

Лиза даже охнуть не успела, как карась, а это был он, начал подпрыгивать и крутиться, задыхаясь, и сумел нырнуть обратно в воду. «Ну, надо же! Получилось!» – она даже не огорчилась из-за упущенной добычи. Просто нужно отойти подальше.

Отойдя назад, девочка снова начала зазывать рыбу. И дело пошло! Маленькие рыбёшки не долетали, а большие приземлялись аккурат возле ладони. Им не хватало сил допрыгнуть назад, в воду, хотя такие попытки были. Лиза успевала ухватить скользкую, колючую и вырывающуюся из рук рыбину и бросить её в кучку, которая внушительно разрасталась за её спиной.

Странно, наверное, но девочка не воспринимала рыб такими же животными, как мышка или воробушек. Они для неё были едой. Кроме не слишком активного сопротивления непривычной воздушной среде, они не проявляли видимого страха, не кусались, не пищали, а тихо засыпали.

Лиза даже не смотрела назад, на результат своей «охоты». Она сосредоточилась на точности выражения призыва, чтобы каждый был результативным, старалась запомнить тот самый мысленный посыл, вслед которому выпрыгивала добыча. Но вдруг догадалась, что «вызывала» каждый раз только одну рыбину, не видя её. А ведь можно позвать стайку рыбок, попробовать. Сработает или нет?

– Эге! – воскликнул Лёшка, – это откуда? – остальные ребята выразили удивление другими возгласами, не пытаясь удерживать своё ошаленье от увиденного, но и не выражая его понятными словами. – Ого-го! Вот это... Эва! Пфф...

Мальчишки наловились – утомились, нанизали свои небольшие уловы плотичек и пескарей на прутики и собрались идти по домам. Пошли поискать Лизу, а тут огромная куча рыбы – да ещё какой! – что они дар речи потеряли. А Лиза только сейчас подумала: не нужно было ей собирать рыбу, отпускала бы её обратно в воду... Что теперь говорить? И рыба уже уснула, и её улов обнаружен.

– Она сама наловилась...

– А ну, покажи, как, – это Лёшка сказал, но всем пятерым друзьям, обалдевшим от зрелища, пришла в головы такая же мысль.

Девочка, понимая, что от расспросов не отвертеться, силой мысли выбросила из реки к своей ладони ещё пару рыбок и встала растерянная. Не знала, чем ей обернётся сегодняшнее «учение». А мальчишки, продолжая ухать, огокать и удивляться по-другому, начали раскладывать улов по внешнему виду.

– Плотицы сколько! Ого! Вот это щука! Громадина какая! Щукарь помене, но тоже большой! Ещё один! Ещё, – это Сенька. Перебирая рыбу, он то и дело вытирал руки о широкие штаны. В сочетании с рыжеволосой шевелюрой, красноватым от загара лицом, усеянным веснушками, и блестящими от чешуи портками, его прыжки вокруг горки рыбы выглядели комично. В другой ситуации друзья уже беззлобно потешались бы над ним.

Петька, полноватый сын приходского священника, обычно спокойный, имеющий тягу к разным знаниям, узнавал другие породы рыб, добавляя новые кучки:

– Лещик! Большенный! Белоглазка! Краснопёрка. Три краснопёрки! Налим какой! Противный... брр... скользкий. Карасиков много...

Васька тоже сортировал, но не столько на рыбу глядел, сколько на Лизу. Что там в голове у него крутилось? Какие-то слухи среди дворовых уже ходили про господскую дочку, а вот сейчас он через неё настоящее чудо увидел.

Всегдашний командир Лёшка, цыганистого вида мальчишка, от этакого приключения выглядел одурело и не принимал участия в сортировке загадочного улова. Как, если не колдовством, можно объяснить выпрыгивание рыбы прямо на берег? Может, Лиза сама не понимает, что колдует?

Лёвушка подошёл к Лизе и спросил на ушко:

– Как это у тебя получилось?

– Потом расскажу, – так же шёпотом отозвалась сестра.

А Лёшка таки обрёл дар речи:

– Что делать-то с этой рыбой-то? Её даже не дотащить.

Лёва ответил:

– Бежим в усадьбу за корзинками, а Лиза с Петькой пускай сторожат.

– Только не рассказывайте пока ничего, – успела попросить девочка.

Когда мальчики убежали, Петька наедине расхрабрился и стал выспрашивать.

– Сама не понимаю, – слукавила девочка, – я их позвала, а они начали выпрыгивать... Я боюсь, что это всех напугает, – Лиза чуть не плакала. – Петечка, Христа ради, не говори никому, как я без удочки рыбу ловила. Давай разделим на всех поровну, пока они не пришли? Лопухами потом переложим каждую долю. Больше не буду на рыбалку ходить!

– Ну ладно, не скажу. Только чудно это. Непонятно.

Когда ребята притащили на усадьбу две полные корзины рыбы, да отделили части хозяйских детей и Васьки, им всё равно пришлось попросить корзинки, чтобы дотащить улов до села. Лиза всех умоляла не признаваться, что рыбу поймали не они. Повезло просто.

Лёшкины родители улову обрадовались, хотя отец увидел рыбу уже потрошёной и частично приготовленной. Конечно, поудивлялся, какая удача случилась, и сам загорелся в воскресенье после заутрени на рыбалку сходить. Выспрашивал, в каком месте мальчики устроили уженье, бросали прикормку или нет, не на живца ли лавливали. Лёшка всё по правде рассказал, кроме самой правды.

Петькина матушка тоже проявила радость от такого удачного улова. Рыба в их доме была редкостью, только при подношениях прихожан, да когда вот сынок младшенький на жидкую ушицу рыбёшек наловит. Отец вообще о странной рыбалке не узнал.

А вот Сенька не удержался. Матушка его, рыжая и конопатая Василиса, ужаснулась такому обилию крупной рыбы и не поверила, что сын сам её наудил:

– Кто дал? Може, нехороший человек чего задумал? Може, это нечистая умасливает? Признавайся всё как есть!

Сенькин отец – гончар, уважаемый на селе человек, а перед супругой пасовал. Слушался её беспрекословно, лишь на людях делал вид, что сам в доме хозяин. Вот и Сенька, при таком отцовом-то воспитании, матери как огня боялся. Ну и сказал:

– Это Лёвкина сестра, Лизка, как-то приманила рыбу на берег.

– Какой Лёвка? Господский?

– Да...

– Ну, вот, как я и думала! Сатана искушает! Нечистая сила! – Василиса истово перекрестилась, повернувшись к образам.

Рыбу, после допроса и нескольких хлыстов «науки на будущее – не якшаться с господскими», скормили свиньям. А Сенька, надолго или нет, лишился своих летних друзей.

А «господские» снесли добычу прямо на кухню. Прасковья поохала радостно и позвала кухонных девок чистить рыбу. Хозяйка доверяла ей самой решать, какую еду готовить, если не было званых гостей, и припасами командовать. Значит, на завтра ожидался рыбный стол. Васькину долю передали в людскую кухню.

– Ай да молодцы, детки! Сегодня обед уже готовый, а назавтрева ушицей знатной побалую, да расстегайчиками. Да ещё запас на лéднике останется.

Для Лизы же сегодняшнее приключение добром не закончилось. Матушке кто-то донёс, что дети притащили с рыбалки две корзины рыбы с верхом, половину деревенские мальчики забрали. Столько и компания мужиков никогда не налавливала. Разве не странно? Наталья Даниловна призвала к очам обоих старших отпрысков и начала расспрашивать. Лёвушка молчал, опустив голову, подтверждая догадки, что дело с этой рыбалкой нечисто. Лиза не выдержала и сказала полуправду:

– Рыбки сами на берег выпрыгивали.

– Я просила тебя не выдумывать! Сегодня ты снова наказана! За враньё. Вместо обеда – час в углу. Ступай в детскую. А ты, Лев, – она обратила взгляд на ожидавшего наказания Лёвушку, – во время трапезы будешь стоять у стола, а потом обедать в одиночку.

Лёва бухнулся на колени и стал умолять матушку не наказывать его, но та на его мольбы непонятно ответила:

– Тебе на пользу пойдёт. Родные брат и сестра должны держаться вместе и помогать друг другу, даже если у вас разные занятия и интересы.

Наталья Даниловна не стала проверять, пошла ли дочь исполнять её повеление. Знала, что та не посмеет ослушаться. Лёва не понимал, за что ему досталось, если он и рыбу эту не ловил, и ничего не врал, просто помалкивал. Но, понурив голову, отправился в трапезную, откуда уже доносились аппетитные запахи. Ему наказание показалось более жестоким, чем Лизино: на голодный желудок – испытание вкусными ароматами. Уж лучше тоже в углу постоять.

А Лизе было над чем подумать. Так что новое удаление в угол её почти не огорчило. Удручала собственная недогадливость. Она ведь не собиралась ни перед кем хвалиться. Зачем собрала столько рыбы?

Зато какая же удивительная эта способность! Но откуда она взялась? Никогда не замечала, чтобы кто-то на расстоянии мог повелевать животными без слов. Даже на псарне собакам всегда давали какие-то команды словами, чтобы они слушались. И с лошадьми разговаривали. Правда, Феликс иногда понимает, чего от него хотят, без слов, но ведь и без мысленных приказов. Наверное, его желания совпадают с желаниями домочадцев. А иногда он валяется в расслабленной позе и ни на кого внимания не обращает, хоть обзовись. Нехорошо она с ним вчера поступила...

Вот и сейчас, лёгок на помине, Феликс ткнулся носом в неплотно прикрытую дверь и зашёл в детскую. И как он почуял, что хозяйская дочка его вспоминает? Подошёл на мягких лапах к Лизе и стал отираться возле её ног, оглаживая их своей пушистой шкуркой. Девочка взяла тяжёлого кота на руки и стала гладить:

– Ты на меня не обиделся, значит, Феликс? Ну, извини за вредность... Я больше так не буду с тобой. Но мне же нужно развиваться в своих способностях. Твоих бродячих родичей придётся помучить.

Кот, конечно, слышал слова девочки, но вряд ли понимал что-нибудь кроме её ласкового тона.

И всё-таки, чем же Лиза отличалась от остальных обитателей дома и жителей села? То, что она умела лечить синяки да царапины, да чужую боль усмирять, никогда раньше не вызывало у неё мыслей о своей ненормальности, хотя вон как маменька пугается из-за этой способности. Такого точно больше никто не может делать в их окружении. А теперь ещё и мысли свои животным внушает...

За ужином оставшаяся без обеда Лиза получила вторую порцию творожной запеканки. Наталья Даниловна старалась делать невозмутимое лицо и не менять обычной манеры поведения, как будто ничего не случилось, хотя сама сомневалась в правильности дневного решения. В дворянской среде было принято наказывать детей за всевозможные провинности. Но они с супругом не сторонники традиционного воспитания, оба помнили ещё, как обижали их самих в детстве несправедливые или суровые наказания.

Алексей Павлович был в курсе, что Лиза за три дня дважды провинилась, что она стала обманывать, а это серьёзное прегрешение в такие годы. Но воспитание девочки он доверил супруге и не стал вникать в подробности.

В отличие от Натальи Даниловны, он до четырнадцати лет обучался дома. Воспитание его было крайне жёстким, зато домашняя наука хорошо сказалась на дальнейшем военном обучении. Он мог единолично решать проблемы своих детей, как его отец, как отец Натальи, но способность к анализу помогла ему понять, что для детей важны не только наказания, но и ласка, и внимание, и забота об их благополучии и развитии.

Наталья Даниловна видела будущее детей в среде творческих интеллигентов – музыкантами, архитекторами или художниками, старательно вносила свою лепту во исполнение этой мечты.

Алексей Павлович в первую очередь желал для сыновей физического здоровья и выносливости тела. Собирался по своим стопам с 14 лет отправить их в кадетский корпус. Опыт обучения у французского домашнего учителя подсказал ему нанять образованных отечественных гувернёров.

Сейчас глава семьи отдыхал в кругу близких, поглядывая на провинившихся нынче отпрысков снисходительно и даже весело.

А Софья Петровна посматривала на детей слегка вопросительно, иногда с оттенком радостного злорадства, как будто ей предобеденное событие доставило удовольствие. Лиза уловила это выражение Софьиных глаз, посмотрела ей в лицо и подумала: «Почему ты такая злая? Если бы ты была со мной, как Авдоша, мы могли бы подружиться». Родителям девочка прощала любую несправедливость, они были в своём праве и любили её, она это точно знала.

Утром Лиза проснулась от ласкового поглаживания. «Маменька?», – подумала она, но нет, послышался непривычно добрый голос Софьи:

– Просыпайся, деточка, утро наступило. Можешь немного полежать, но вставать всё равно придётся.

=================================

[7] 1 аршин = 0,7112 м

Глава 4

Лиза испытала настоящее потрясение! Значит, она и людям может внушать свои мысли и изменять их поведение! Как это получилось? Не было же такой цели, просто захотела, чтобы Софья Петровна стала другой, доброй. Сильное желание перемен в гувернантке изменило её душевное состояние и привычки? Интересно, это с ней навсегда или нет?

Как бы не навредить кому такими экспериментами, ведь Лиза ещё ребёнок. Хотя за последнее время, кажется, она и повзрослела, и поумнела – больше стала обращать внимание на житейские мелочи, которых раньше не замечала. Лёва стал казаться совсем маленьким, почти таким же, как Данечка, а ещё недавно она не ощущала с ним разницы в возрасте.

Назавтра после истории с рыбой они с маменькой и дворовыми девками пошли в Ивановский лес собирать землянику. Ягоды, вызревающие в саду – малину, крыжовник, смородину, и те, что росли в лесистой части парка, по мере созревания срывала дворня, а лесную ягодку нужно было успеть собрать. Там и крестьяне запасаются, детей отправляют, и лесные жители дары леса уважают. Это не только насекомые и улитки, но и те звери, которые живут в лесу и людей боятся – зайцы, волки, лисы, а то и медведи. Правда, о медведях, обитающих поблизости, слыхом не слыхивали.

Потеряться в лесах имения никто не опасался, в том числе дети. Дойти от края до края не так уж далеко – не заблудишься, поэтому гурьбой не ходили, разбрелись, но аукались, чтобы маменька за них не переживала.

Пришлось рассказать о своих новых возможностях брату, обещала ведь. Хорошо, что Васьки в этот раз с ними не было – его отец каким-то заданием загрузил, а то он непременно бы сейчас возле них с Лёвушкой крутился, а другим Лиза ничего рассказывать не собиралась. Она шла рядом с Лёвой и почти всё ему поведала – про воробушка, про Маньку, про рыбу, но промолчала про воздействие на Софью.

А он восхитился укрощением мышки и с таким нетерпением возжелал на неё посмотреть, хоть прямо из лесу беги скорее представление показывать. И поделился известием, как восприняли вчерашнюю рыбу родители одного из друзей. Сенька рассказал Лёшке, а Лёшка утром доложил Лёве, и Лёва даже немного испугался. Но дети долго о неприятном не думают, поэтому он уже и забыл о своём нечаянном страхе за сестру.

Лиза не столько набирала в лукошко, сколько съедала душистых и вкуснейших ягод. То по одной земляничке, а то целую горсть отправляла в рот, перемазав щёки сладким соком и этим приманивая пчёл. Приходилось отмахиваться.

Погода стояла замечательная – воздух в лесу пах свежими листьями, хвоей, солнечным жаром с уже знакомым сыроватым оттенком какой-то лесной плесени. Иногда сильно вплетался цветочный мотив, но перебивал все запахи аромат земляники, так много её уродилось в это лето.

Слух постоянно улавливал звуки – разной тональности жужжание, стрекотание, тонкий пронзительный писк комаров, усиливающийся при их приближении к ушам. В вышине пели птицы, где-то поблизости стучал дятел, подальше постукивал другой. Иногда доносилось монотонное «Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку», казалось, до бесконечности. Но вдруг кукушка словно захлёбывалась непрерывным кукованием и замолкала, но через некоторое время в другом месте возобновляла однообразное декламирование.

По ходу ног, впереди и по бокам вздрагивали травинки – это отпрыгивали в стороны кузнечики и взлетали тяжёленькие жучки, опасаясь приближающегося топота шагов. Только комары не боялись пришельцев в свою вотчину, садились на руки, ноги, лицо и пребольно кусали. Да ещё муравьи иногда ошибались, куда им нужно, и ползли вверх по ноге, щекоча кожу.

На всех больших полянах трава в начале лета была выкошена, и собирать в мягкой невысокой травке сверкающие красными бочками ягоды было одно удовольствие.

Лиза увидела на дереве белку и не удержалась, чтобы мысленно не позвать её. Белочка бесстрашно спустилась вниз по стволу и перешла на Лизину ладонь, где её ожидало несколько земляничек.

– Лёва, – тихо позвала она брата, – иди сюда, только не шуми.

– Ух ты! А можно её потрогать?

Девочка послала белочке мысленный посыл: «Не бойся», – и кивнула Лёвушке:

– Попробуй, только не напугай.

Воодушевлённый брат медленно приблизил руку и, задержав дыхание, погладил беличью спинку от шейки до хвоста, как котёнка, не смог удержаться, чтобы после выдоха не хихикнуть.

«Как всё же чудесно уметь призывать животных!», – думала его сестра, отпуская лесную жительницу обратно на дерево.

Поиграть с белочкой интересно, но нужно и задание выполнить – набрать доверху лукошки, – и дети старательно прочёсывали траву в поисках ягод. Лизино лукошко пополнялось быстрее Лёвушкиного.

– Лиза, а как ты это делаешь? – девочка сразу поняла, что брат спрашивает не про землянику, и попробовала объяснить.

– Я словно бы приказываю выполнить своё желание, только не прошу об этом словами. Как будто мои мысли становятся тяжёлыми, навроде дубины. Невидимой, конечно. Не знаю, как объяснить, но у меня всё лучше и лучше получается. Рыбу-то не сразу удалось приманить.

– А у меня получится?

– А ты попробуй. На котах. За них не заругают и не накажут.

После трапезы Лиза отправилась на хозяйственный двор, понаблюдать, как варят варенье. В их имении уже несколько лет его варили не на меду, а на сахарном сиропе.

Сахар был дорогим продуктом, папенька даже раздумывал построить собственный сахарный завод и для него засадить поля свекловицей, уменьшив долю пшеницы. Он уже ездил за 200 вёрст к заводчику, знакомиться с устройством такого завода, но кто будет рассказывать девочке о подробностях взрослых дел? Что случайно услышала, то и знала. А пока матушка строго контролировала расход этого вкусного белого вещества. Варенье на сахарном сиропе – восхитительное лакомство!

Варка земляничного варенья превратилась в семье в настоящий обряд – традиция из года в год не менялась, только лишь от погоды зависело, где варить. А погода стояла сухая, солнечная. В такие дни варенье варили не в печи, а под открытым небом, устроив кострища в по-особому уложенных кирпичах. Сверху ставили широкие тазы с водой, доводили её до кипения, засыпали сахар и размешивали, затем в кипящий сироп клали землянику и мешали, чтобы варилась и не подгорала. Ягод сегодня много набрали, и приготовились варить сразу в трёх тазах, но загружая их по очереди.

Маменька строго следила за порядком приготовления. Заранее взвешенный сахар для каждого таза был подготовлен, ягоды перебраны, в одном из кухонных помещений сохли тщательно вымытые стеклянные и глиняные горшки, их очередь пока не наступила.

Из первого таза уже доносился особый, вареньевый земляничный аромат, усиленный разогреванием и постоянным помешиванием, помощница кухарки снимала на тарелку розовую пену. Закипала вода и во втором тазу.

На сладкий запах, как пчёлы, слетались все, кто не был сильно занят. Тут и Данечка с няней, и Лёвушка в сторонке, как на смотринах пристроились. Даже дядька Викул, проходя мимо, с наслаждением втянул душистый воздух.

Вдруг кто-то из женщин отчаянно закричал:

– Дунькааа!

Оказалось, она увидела, как одна из кухонных девок окатила себя кипятком. Мешала деревянной ложкой во втором тазу, расплавляя сахар, да как-то оступилась – схватилась другой рукой за край горячего таза и накренила его, плеснув сироп себе на ноги! Заорала! Ведь и обе ноги, и ладонь обожгла! Её быстро оттащили, как раз Викул и подбежал.

– Водой, водой полить надо! Жар унять! – сразу суета поднялась. Целую бадейку воды на ноги сидящей на земле Дуньке вылили.

Матушка послала за постным маслом – оно боль от ожогов унимает. А девка еле сдерживалась, чтобы громко не орать – боялась навлечь на себя немилость барыни, но стонала так, что почти выла.

Лиза, было, рванула на помощь, но маменькин взгляд остановил. Умоляющий. Тело её напряглось, словно прыгнуть приготовилась. И девочка сразу поняла, что умоляет она не помочь пострадавшей, а наоборот – не показывать прилюдно своё уменье снимать боль. Лиза знала, как мама́ боится, что прознают о чудо-лечении, и сама в ответ умоляюще посмотрела, мол, как я могу не помочь, если могу. Две пары зелёных глаз схлестнулись в невидимом поединке, и маменька сдалась – дала команду всем разойтись и найти лекаря, а кухонным приглядывать за первым тазом, чтобы варенье не подгорело.

Девочка подбежала к несчастной. Та сидела, раскинув ноги, баюкая обожжённую руку, и тихонечко подвывала. Обе ноги тряслись. На левой налился огромный белый пузырь, внутри которого угадывалась жидкость, а вокруг раздувался отёк и расплывалась зловещая краснота. На второй ноге ожог был светлее, без пузыря и не такой большой. Лиза осторожно приблизила обе ладони к наиболее пострадавшему месту и приложила их по бокам от пузыря. Дунька вытаращила глаза, задёргала этой ногой и завыла громче, на что маменька наклонилась к ней и сказала:

– Не вой! Тебе лучше делают! Но скажешь кому – выгоню из дворни, пойдёшь пахотным крестьянством заниматься.

Пузырь осел очень быстро, на коже даже складки не осталось, начала сходить опухоль и краснота. Обалдевшая от эффекта мать шепнула Лизе:

– Оставь немного, ей уже не больно. Скоро лекарь придёт. Как будем оправдываться, зачем вызывали?

Лиза послушалась, остатки красноты и обожжённое место на второй ноге даже не тронула, но ладонь вылечила, потом наклонилась ближе к девушке:

– Тебе ещё худо? Потерпи. После я тебя долечу. Приходи вечером к первой скамейке за домом.

– Помни, что я тебе сказала! – это грозным тоном добавила маменька, успокоившись и снова принимаясь за контроль над приготовлением варенья.

Отставной лекарский помощник, обрусевший немец Франц Карлович, нашёл себя в ветеринарии. Он после службы в армии с удовольствием откликался на «ваше благородие», имея право на такое обращение, как воинский чин. Лечил по своим возможностям лошадей, коров, свиней, собак, принимал у них роды. Но был и людским лекарем, если болезни не выходили за рамки ему известных. Служил он графу Голицыну, получая неплохое жалование, но с его позволения имел и личную практику, пользовал крестьян от простуды, лечил ушибы, вывихи, переломы, случайные несложные ранения, составляя конкуренцию местной знахарке по прозванию Лечуха.

Проживал в собственной избе вблизи от храма, где у него была пристройка для приёма страждущих с лавочкой у входа. Пока до него добежали, пока он пешим ходом дошёл, девушка всё ещё тряслась, но от ожогов почти и следа не осталось. Какую он там мазь накладывал и как перевязывал, Лиза на расстоянии не видела.

Маменька распоряжалась:

– Сироп доварить для пользованья вместо сахара, и по глиняным плошкам разлить! Таз помыть и заново подготовить, а пока начать варево в третьем тазу. И не будьте неловкими!

Сама осталась присматривать за кипящим вареньем, а так же проследить, как будут исполнены её указания. Это ведь не просто однодневная еда, а запас на зиму.

Неуклюжую Дуньку с перевязанными ногами кто-то повёл до девичьей, она нынче не работница. А Лиза поспешила слинять со двора, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания.

По ягоды ходили ещё два дня по утрам, и не в последний раз, пока не закончится земляничная «страда». Лесов в имении несколько, каждый назывался по расположенной рядом деревне – Ивановский, Власьевский, Марьин или по непонятным сейчас, но имевшим какую-то историю событиям – Корец, Гнездо, Петрова дыра, всех названий Лиза даже не знала.

В лесу ей пришла в голову новая идея. Раз можно приманивать к себе живых существ, то, наверное, можно их и оттолкнуть? Правда, комары очень мелкие и могли не почувствовать её мысли, но раз за разом Лиза пробовала отталкивать от себя назойливых насекомых «мысленной дубиной», пока, наконец, у неё это получилось – как будто стенку из мыслей вокруг себя поставила! Она постаралась запомнить нужный оттенок мысленного посыла, и, собирая ягоды, время от времени повторяла его, даже утомилась.

Зато после возвращения из леса ни одного комариного укуса на ней не было! Делиться своей новой удачей девочка не стала даже с Лёвушкой. Она решила скрывать свои возможности от всех, чтобы никто её ни в чём не заподозрил. Так спокойнее. А опыты ещё будут. Вдруг у этой способности отыщется что-то новое и так же интересное?

Третьим днём земляничных заготовок была суббота, банный день. Баня вмещала одновременно человек десять, было в ней два отделения – предбанник, где оставляли одежду, и парная с мыльней: печь-каменка с камнем для пару, полкóм с приступками, на котором парятся, и помывочными лавками по стенам.

Первыми заходили париться мужчины – Алексей Павлович, а с ним наёмные служащие и крепостные слуги из близкого окружения, да пара банщиков из дворовых. После положенных банных процедур, распаренные, они бежали прямо голышом вниз по ступенькам к пляжу, окунуться и смыть с себя пот. Барина не стеснялись, да и он их. Настоящий банный обряд, который был многолетним.

После ополаскивания господин мог угостить всех наливочкой по чарочке, но обычно пили холодный квас, дабы утолить чрезмерную жажду. В мужскую очередь все женщины имения старались держаться подальше от бани и пляжа, чтобы не смущать обнажённых и самим не стесняться.

Когда наступала бабья сменка, то дворовые мужики также сторонились прибанного участка, хотя женщины купались в огороженной купальне, а из бани выходили закутанными в простыни.

Дети мылись вместе с родителями, но парили их и стегали не так рьяно, как взрослых любителей горячего парка́ и лечебного берёзового веника.

Лиза не побежала ополаскиваться. После той рыбной ловли её глаза на реку не глядели.

– Я вас здесь подожду, в предбаннике. Не хочу на речку, – но ждать показалось долго.

Сидела-сидела, да решила ополоснуться прохладной водой из чана и одеваться. Зашла в парную, с задуманным справилась без проблем – по утрам ведь давно сама умывалась и обливалась приготовленной слугами тёплой водой. Собралась выходить, как вдруг – из бадьи с водой вынырнула до пояса маленькая голая старушка! Ростом показалась ниже Лизы. Раз – и... из ниоткуда взялась. И воды вроде там не было дотоле... Сидит в бадейке, будто наслаждается, и посматривает на девочку чёрными глазами с хитринкой и обеими руками за край держится – ладони для такого росточка крупные, пальцы узловатые и когти длиннющие... А сама вся сморщенная, нос длинный, острый, на петушиный клюв похожий, серые мокрые волосы во все стороны клочьями торчат.

– Вы кто? – спросила Лиза, испугавшись. Даже коленки ослабли и ноги задрожали. «И рядом-то никого нет! Все на реку ушли», – с отчаянием подумала девочка.

– Банница. Дух бани. Могу, кем хошь, прикинуться, токма без одёжи, – голос старушки был скрипучий, но вполне человеческий.

– Ну, тогда бы вы лучше девочкой мне явились, – храбро ответила господская дочка, немного успокоившись и стараясь держаться, как положено по этикету с незнакомыми людьми. Правда, без одежды достоинство сохранять было не просто.

– Да не выкай мине! Я гляжу, твае сила с намеднишней бани приросла. Давненько людёв с такоя меткой не видала. За табою-то вот присматривала.

Снаружи послышались голоса, и Банница пропала.

Лиза вышла в предбанник, сильно озадаченная. Она знала сказки про разных духов, не такие уж добрые. А про Банницу не слышала ни разу. Про какую это силу да метку она говорила?

– Жаль, Елизавета, что не пошла с нами, – матушка, раскрасневшаяся да расслабленная, была в благодушном настроении. Зачерпнула из прикрытой бадьи ковш кваса, отпила, спросила:

– Хочешь? Приятно холодненького испить. Тучи вот только собираются, да зарницы вдалеке сверкают, как бы гроза не помешала до дома добежать.

– А водица на реке, как парное молоко, – добавила Ираида Павловна, – так бы и купалась до ночи.

Лизе квас по душе пришёлся, хотелось пить и пить, еле оторвалась. Она дождалась, пока все оденутся, и отправилась с ними, но домой не пошла. Остановилась возле лавочки в парке, на которой отдыхал после бани садовник Фёдор Николаевич:

– Можно с вами посидеть?

– Присаживайтесь, барышня.

Угнездившись и расслабившись на приятном освежающем ветерке, девочка начала светскую беседу:

– Погода портится.

– Да, рискуем мы с вами под дождик попасть. И то, неделю дождя не было, пора уже. Растения воды просют.

– Фёдор Николаевич, а вы старый?

– Ну, ежели по годам, то старый. Только старый конь борозды не портит. Слышала такую поговорку?

Лиза пожала плечами вместо того, чтобы ответить.

– Ну, я ещё работаю без усилий. Крепкий, как рысак. Знаешь кто такой рысак?

Девочка кивнула:

– Конь резвый.

– Вот и я ещё силы имею. А по годам-то, конечно... Ещё деду вашему служил, Царствие ему Небесное. А зачем тебе знать, старый я али нет?

– Старые больше знают. А вы знаете, кто такая Банница? Видели её?

– Уу, знаю, конечно. Это хранительница бани, как домовой, опасная нечисть. Она может человека в бане уморить, ежели он ей не по нраву окажется. Никто её не видит, зато хлеб с солью ей кажный раз подносят, кто первый входит, да квасным паром её умилостивляют. Чтобы, значит, добрее она была. На моей памяти случилось, как сразу трое в бане угорели. Не оказали баннице должного внимания.

– А почему никто про неё не говорит? И хлеб с солью ни разу при мне не приносили.

– Так кто первый заходит, тот, значит, с хлебом и солью... Больше трёх пересмен в один дён нельзя мыться. В четвёртую бесы моются.

– Ах... – изумилась Лиза. – А их кто-то видел?

– Да кто ж смотреть-то пойдёт? Любому своя жизнь дорога. В бане надо ухо востро держать, и одной туда не заходить! – Фёдор Николаевич погрозил Лизе пальцем. – А вот видеть её не видел. Не показывается она никому, исподтишка вредит. Вот домового сам разок видал, тезка мой – Федька. Давненько это было, в ночь на Рождество Христово он сам мне показался. Даже поговорил. О чём говорили, я так и не вспомнил, только имя вот...

– И домовой у нас есть?

– Есть, есть... Пора идтить, барышня! Сейчас ливанёт! – взял Лизу за руку, и они вместе побежали к дому, ловя на себя первые крупные и редкие капли долгожданного дождя.

На улице совсем потемнело, хотя по времени ещё не вечер. В баню-то днём всегда ходили. Дождь прошёл сильный, но короткий. Однако было похоже, что скоро он повторится – тучи не рассеялись, а даже сгущались. А Лиза не могла усидеть на месте, когда замаячила тайна, да не какая-то, а касающаяся лично её. Накинув кофту, потому что стало прохладнее, она побежала к бане. Вдруг её из-за дождя не закрыли. И не испугалась того, о чём садовник стращал, ему-то Банница не показывалась.

Баню не только не закрыли, а даже ещё не прибирали. Девочка быстро прошмыгнула в предбанник – из-за пасмурной погоды тут стало намного темнее. Приоткрыла дверь во вторую половинку и тихо позвала:

– Банница, ты тут?

– Тута, тута... чаво табе, неугомонная? – на лавке сидела голенькая девочка, тонкие руки на коленях, а пальцы совершенно обычные, небольшие, никаких когтей. Только мокрые светлые волосики её так же в стороны разлетались, а нос, хоть и уменьшился, но остался таким же острым, на клюв похожим. Зато голос был сейчас детским.

– А ты знаешь, что в нашем доме домовой живёт?

– Знамо дело, живе. В кажинном доме домовой пригляд держеть.

– А ты его сама знаешь?

– Федьку-то? Знамо. Токма ён людёв не любе. Бирюком живе. С котом токма и ватажитсе.

– С нашим Феликсом?

– Та ён же яво махоньким пригрел. Ить тот без мамкиной титьки скучил, мявкал.

– А почему я тебя вижу, а его нет?

– А потому, я сама показаласи. Метка на табе. Зрю вот, ярчее она стала. Не совсем чужая, чай, наша – чудодейка. Многая чудеса делати умеешь?

– Мысли свои могу передавать другим. Это нормально?

– Ето чудодейство и есь. Вот ты Федьке и передай свои мысли, што яво узрети хошь.

– А как?

– А ет табе думати, девонька. Ты не тока людёв да зверя оморочити можешь. Водицу заговорити. Землицу. Камень. И творения людския. Учися. Табе пределы не поставлены, как мине вот али Федьке вон.

– А почему тебя нечистью называют?

– Боятси. Омрак али угар случитси – миня виноватют, да токма я ни при чём. Наборот, спасаю, яко могу. Да ты не бойси. Не обижу, – сказала, и словно её не было.

Лиза поспешила обдумывать новости, но убежать от следующего ливня не успела. В реку не захотела, так вода сама её нашла – до нитки промокла.

Дождик шёл всю ночь. В углу шуршала чем-то Манька, перебивая звуки хлёсткого стука в окна. Иногда детскую освещали кривые хлысты огненных молний, а следом за ними раскаты грома заглушали и дождь, и ветер, и Манькин шорох. Но с закрытыми глазами этот шум казался Лизе уютным и убаюкивал, заставляя забыть думы, которые ей сосватала Банница. Девочка крепко уснула.

К утру дождь не прошёл, хотя стал не такой буйный, как вчерашний ливень, но пузырился в лужах, что по приметам не предвещало его быстрого окончания. Пришлось зарядить карету, чтобы ехать в церковь. Сухими днями Голицыны ходили к заутрене пешком.

Рыжая Василиса насилу дождалась воскресенья, чтобы посплетничать с крестьянками возле входа в храм, не доходя до паперти. И дождь ей нипочём, всё одно вымокла, пока шла. Да притих он опять. До начала службы успела напустить туману на графскую семью:

– Дочка ихняя с нечистым связалась. Вот те крест!

– Да буде брехать! Она маленька же, дитя.

– Сама видала рыбу, во-о-от такая! Руками ловила. Не из нашей реки та рыба. Не чистое дело. Вот те крест! Ох, вспомните меня потом.

– Ой, а мне сват пошептал, шо она кому-то из имения ожог заговорила! Как Лечуха!

– Неправда это! – возразила жена лекаря Наталья, местная крестьянка. Наталья после супружества с «благородием» стала вольной, чем очень гордилась, вызывая зависть односельчанок. – Девку ту с ожогами мой Франц Карлович лечил.

– Да буде вам, бабы, напраслину возводить, вам бы только посудачить, – это вдовый мужик, отец пятерых незамужних девок, Родион, осадил сплетниц, протискиваясь через толпу к ступеням. Вслед за ним гуськом прошли и все его дочки.

А бабы-то уже на другую тему перешли:

– Лечуха-то как? Кто слыхал?

– Да помирает. Недолго ей осталось, ведьме. Тьфу на неё!

– Постыдились бы! Она всю жизнь вас лечила, детей ваших повивала. Перед смертью ейной бы хоть не злословили, – кузнецова жена, Настасья, заступилась за тяжело болеющую старуху-знахарку, которая жила на краю села.

– Нечистой силой лечила ить.

Когда остановилась карета, и первыми из неё выпрыгнули один за другим трое кудрявых ангелочков да направились к ступеням, бабы разом замолкли, только смотрели, расступаясь. Некоторые уже отправились под свод храма.

Лиза привыкла, что перед их семьёй люди расступаются, пропуская вперёд, ближе к батюшке. Но сегодня ей показалось, что на неё смотрят больше, чем обычно, а некоторые женщины даже крестятся. Хотя храм же, тут все крестятся.

Но ей не показалось. Баба с рыжим веснушчатым лицом, как у Сеньки, из-за чужих спин во все глаза смотрела на кукольное личико зеленоглазой девочки, пытаясь уловить на нём то самое, что покажет её, Василисину, правоту.

Глава 5

Как ожидалось, выходящие из храма крестьяне после службы снова попали под дождь. Ждать от неба хорошей погоды никто не стал – слишком беспросветно оно было завешено серыми тучами. Народ побрёл по домам, кто прикрывая головы верхней одежонкой, а кто и прямо так. Всё одно мокрые уже.

Голицыны вернулись домой почти сухими, но поспешили в трапезную – согреться чаем из самовара и чем-нибудь заправиться посытнее чая.

После еды гувернантка предложила Лизе посидеть в детской – повышивать вместе или книгу вслух почитать. Тон её не был приказным, и девочка осмелилась отказаться:

– Простите меня, Софья Петровна, но я мальчикам обещалась в прятанки с ними поиграть. Отдохните, пока погода такая унылая.

Гувернантка беспрекословно согласилась, кивнула и отправилась занимать сама себя. А Лиза подумала, что взаправду давно с братьями не играла. И Маньку обещалась Лёвушке показать. Вернулась в столовую и успела прихватить со стола корочку хлеба, пока всё не собрали.

Мальчишки настроились рисовать. Но Лизина идея вдохновила обоих. Прихватив с собой один карандаш, она повела братьев «в гости к Маньке». Повторила всё в точности, как одному Данечке показывала, только вместо своего пальца карандаш использовала, чтобы зрелищнее получилось.

Даня уже видел такое чудо и сдержался, а большой Лёва чуть было не сорвал представление и едва не заорал, но Данька успел его за рукав подёргать, а Лиза сердито шикнуть:

– Тихо! Если хотите посмотреть.

Когда после выступления девочка угостила Маньку кусочком хлебной горбушки и отпустила, Лёвушка наконец выдохнул:

– Ну и чудеса! Так никто не умеет! А ещё позовёшь её?

– Пусть Манька поест спокойно. Давайте лучше поиграем в прятанки?

– Давай! – на два голоса завопили мальчишки. – А где? – спросил Лёвушка. – У тебя и прятаться-то негде.

– Эх, в гостиную бы пойти, только нас прогонят оттуда. Все сегодня в доме. А пошли к вам? У вас больше местечек, где схорониться можно, – и дети перешли в соседнюю детскую.

В мальчуковой тоже особо не было укромных мест. Под столом не спрячешься, насквозь видно, а кроме него: взрослое кресло, две «подкровати» с подзорами, за шкафом закуток, да в игрушечном уголке шкафишка небольшой, но притаиться за ним можно. Главное – чтобы не сразу нашли. Кого первого найдут, тот и водит, если не успеет вперёд водящего постучать по стенке, где тот, отвернувшись, стоял.

– Чур, я первый! Чур, я первый! – запрыгал Данечка, – ему как раз нравилось водить и искать – первым прибежать к месту, где водил, и постучать по стене: «туки-туки».

– Даже считаться не будем? Ну, как хочешь.

Даня встал лицом в угол. Лёва спрятался за короб с деревянными солдатиками, лёжа. Лиза – тоже лёжа, но под Данькиной кроватью.

– Пора? – спросил ведущий. Никто не откликнулся, значит, пора.

Лёву младший братик нашёл сразу же, но и до сестры быстро добрался.

Следующим водил Лёвушка. Лиза из хитрости притаилась там же, где в первый раз, только сильно прижалась к стене, как будто та реально могла спрятать. «Вот бы за стенку просочиться!» – подумала девочка и неожиданно стена за спиной подалась под давлением тела, и Лиза оказалась в своём кукольном уголке!

«Ох... Вот это да! – изумлённо глянула на стенку, нет там дырки. – Как такое получилось? Я через стену прошла? – она сама себе не верила, но вот же – её детская! Значит, она теперь может переходить стены насквозь, без дверей? Здорово! Но не верится. Так же не бывает! «А мысли внушать – разве такое бывает? А вот бывает! У меня бывает!»

Лиза стала вспоминать, о чём и как она думала перед тем, как переместилась, и свои ощущения в момент перехода. Да не было особенных мыслей, просто захотела! И надавила на стену. И как будто на миг в густой воздух попала.

А теперь нужно вернуться обратно! Она снова приняла лежачее положение и надавила спиной на стенку. Думала при этом, что ей хочется пройти на ту сторону, но... не получилось. Нужно было срочно понять, как это произошло и почему не удалось повторить. И учиться применять новую способность! Играть совершенно расхотелось.

Девочка вышла из своей детской и встала за дверью мальчишеской. Там Лёва уже звал её и обещал отвернуться и не смотреть, где она пряталась. Тогда она заглянула:

– Вот она – я!

– Мы же не договаривались выходить. Так нечестно!

– Но не выходить тоже не договаривались, – Лиза обманывала братьев, но не могла же она сказать им правду.

– Ты здорово придумала! – восхитился Лёва. – И вышла незаметно. Только больше негде тут прятаться. И мало нас. В парке с мальчишками играть в прятанки интереснее!

– Ну и ладно, подождём хорошей погоды. Пойду, почитаю, – пришлось Лизе и дальше обманывать. Теперь у неё появились свои секреты.

Данька сильно огорчился, чуть не заплакал. Дали ему возможность ещё раз поводить, с условием, что после этого они с братом будут рисовать.

После прекращения игры Лиза несколько раз удачно проходила сквозь закрытую дверь в свою детскую. Оттуда в коридор – страшновато, вдруг кто заметит. Не сразу, но поймала ту самую «форму» мысли, переносившую её за преграду. Эх, как бы на разных перегородках проверить!

Теперь, получив небольшой опыт, Лиза в лежачем положении успешно переместилась под Данечкину кровать, на этот раз вышло как по маслу. Преодоление преграды происходило совершенно бесшумно. Мальчики, сидевшие за столом, даже не догадались, что в детской не одни. Так же легко предвкушающая новые приключения девочка вернулась обратно.

Через деревянную стену уже совсем просто получается! А наружные стены между домом и флигелями – каменные. Вот там надо попробовать! А ещё – насквозь пройти огромное растущее дерево! Когда снова в лес пойдёт. В парке таких старых деревьев не росло.

Лёвушка нарисовал жёлтое солнце с лучиками и голубое небо с небольшими белыми облаками. Пусть шёл дождь, что из дома не выйдешь, а у него настроение было хорошее, он ждал назавтра отличной летней погоды. Маменька учила их рисовать с натуры – деревья, дом, ограду. И по памяти тоже. Но это сложно, как уроки. А самому для себя хотелось чего-то полегче, чтобы казалось игрой.

«Как это у Лизы получается заставлять зверей исполнять её желания? – думал мальчик.

Он после того представления в лесу несколько раз пробовал принудить уличных котов подойти к себе. Те подходили, но чтобы потереться об ноги и мяукнуть на всякий случай – вдруг им чего-то вкусненького дадут. Но они так же подходили, когда Лёва их не звал. Непонятно, слышали они его мысли или нет. Вот на белочке бы попробовать, как Лиза. Белка точно сама в руки не пойдёт.

Данечка самозабвенно малевал человечков, головами похожих на черепа скелетиков, худеньких, как червяки, на длинных, тонких, в одну линию ножках. Лёва подсказал ему, как нарисовать ручки, чтобы все человечки держались за руки, раз уж рядышком стоят. Даня обрадовался, засопел, старательно соединяя ручками нарисованный хоровод.

Софья Петровна под шум дождя, сидя в мягком кресле библиотеки, наслаждалась чтением. Странным образом, на прошедшей неделе, с началом перерыва в занятиях и с уменьшением забот о порученной ей для воспитания девочке, она почувствовала, будто внутри у неё растаял мерзкий ком, собравшийся многолетними неурядицами, омрачавший ей жизнь. На душе стало легко, ничего не раздражало, даже этот непрекращающийся дождь и невозможность выйти из дома.

Даже книгу она взяла почитать просто для отдыха, вспомнить юные года, когда читала её впервые – «Повесть о приключении Георга, английского милорда, и о бранденбургской маркграфине Фридерике Луизе». Никаких философских рассуждений и вольнодумства, простой авантюрный роман с приключениями, с историческими ошибками, написанный не для изысканного вкуса дворян. Но Софья Петровна впервые за долгие годы почувствовала себя раскрепощённой. Перечитывая забытые страницы, с удовольствием ловила все намёки на романтические отношения.

Няня тоже в это дождливое воскресенье находилась одна. Но она, напротив, была грустна. Вспомнила всю свою жизнь. Как маленькая бегала босиком по росной траве, как вместе с родителями засевала поле, да сено сушила, да снопы вязала... Как хороводилась по вечерам с девчатами и старалась понравиться парням. Петрушу своего вспомнила. Каким ласковым был, когда женихался, и как колотил её по разному поводу после венчания, мест не разбирая.

Сгинул Петруша по лесовальной поре, проломило ему голову упавшим деревом. Как родила после мёртвого мальчонку... Не пришлось насладиться материнством. Из-за нерастраченной материнской любви и забрали её в господский дом, в Москву. Да из-за того, что школу церковно-приходскую посещала, грамоте обучалась. Мало девочек туда отпускали. Да что в церкву постоянно ходила, молилась иконам, службы выстаивала, с батюшкой разговаривала. Он на неё и указал, когда зимой барин искал няню свому не рожденному ещё дитю. Семнадцатилетняя графиня была на сносях.

Няню приняли дружелюбно, каморку неплохую выделили, одёжей и постелью обеспечили, люльку рядом повесили. Потом на кроватку заменяли. Потом уже по две кроватки враз стояли.

Как Авдотья полюбила первую свою девочку – Анечку! Такая же кудрявая и златовласая была, как Лиза потом. Глазки только тёмненькие, отцовы. Всего неполные пять лет прожила Анечка... В 1825 году по осени в Москве свирепствовала скарлатина, много детишек в ямку отправилось... Лизенька не заразилась тогда, восьмой месяц ей пошёл. Может оттого, что, вопреки приличиям, мать кормила её грудью, как и первую дочь в первый год. Говорят, что материнское молоко – лучшее лекарство для младенцев. А Анечку вот потеряли...

Все дети Натальи Даниловны родились зимой после рождества. Каждого она кормила сама, хотя после родов на всякий случай нанимали кормилицу в городе, а весной и летом в усадебном доме жила для прикорма здоровая крестьянка вместе со своим новорожденным. До поры, пока материнское молоко не заменялось коровьим.

Авдоше казалось, что она сама родила своих деточек, помнила все их синяки и ссадины, обиды и радости. А потом их отрывали от неё, забирали в другие покои, поручали чужим для них людям. Но все её птенчики были рядом и могли поплакаться ей, пожаловаться на чью-то несправедливость, погоревать или порадоваться за неё, и своими восторгами делились.

Ещё два года осталось служить няней, а потом куда? От крестьянской работы она давно отвыкла, да и привыкнуть не сильно успела. Наталья Даниловна приблизила Авдотью, насколько приличия позволяли. Научила многому, чего та никогда бы не узнала за свою жизнь. И буквы забыть не дала, как другие крестьянки забывали. Няня и книжки толстые читала, и даже плакала от сострадания книжным девицам, примеряя их жизнь на себя. Да сама Наталья Даниловна ей как дочка стала, не смотря, что почти ровесницы.

Повздыхала ещё Авдоша, да не стала наперёд о будущем задумываться. Надеялась, что её разумные господа не лишат крова вторую матушку своих детей, да и сами ведь с нею порой советуются. Пора малыша своего проведать, а то надоест ещё Лёвушке с ним играть.

Ираида Павловна сладко спала под стук дневного дождя. Что-то ей снилось приятное, и улыбка озаряла её лицо.

А Наталья Даниловна наконец-то решилась рассказать супругу о проблеме с Лизой, которая её мучила.

– Помните, как маленькая Лизонька гладила вам голову, и голова болеть переставала?

– Что-то припоминаю. Ну, так дитя ведь нежное, успокаивала.

– Это не случайность была. Недавно на моих глазах она дворовой девке ожог руками залечила – и четверти часа не прошло, как следа почти не осталось.

– Неужели такое возможно? Наша Лиза?

– Да. Она особенная. Ах, как переживаю я за нашу девочку! Люди завистливые и суеверные. Нельзя отдавать её из дома на учёбу в институт! Я помню отношение к тем, кто не такие, как все. Позвольте мне самой обучать Лизу! Софья Петровна тоже грамотная, и властная она. Хороший учитель. А чего не достанет для полного образования, я сумею дополнить.

– Вам виднее, Наталья Даниловна, что девочки касается. Не буду вмешиваться. Но сынов у материной юбки держать не позволю.

Алексей Павлович был далёк от семейных проблем. Его занимали другие интересы, которыми он время от времени делился со своей разумной супругой.

Отец его, Голицын-старший, любил быть на виду у дворянского сообщества – и балы устраивал, и художник у него был крепостной, и скульптор, и лучший в округе садовник, и картинная галерея в залах второго этажа. Но наследник его, Алексей, наоборот, ни модой не увлекался, ни балов не закатывал, не коллекционировал картин и вообще не любил проматывать денежные средства на праздное времяпровождение и развлечение других дворян.

Лишь одну забаву поощрял – был с детства неравнодушен к охотничьим собакам, время от времени участвуя в охоте на зайцев. Но больше занимался разведением и воспитанием породистых псов на продажу.

Анфиладу залов на втором этаже с окнами на обе стороны, оборудованных его отцом, переделал. Бывшую гостиную для званых обедов перегородил на три помещения – светлую библиотеку и два учебных класса, а по другую сторону – освещённый окнами коридор.

Бильярдную с выходом из главного зала оставил, хотя сам игровой комнатой для взрослых пользовался редко. А главный бальный зал стал служить гостиной, обставленной современной мебелью: диванами и креслами, несколькими столами и стульями с мягкими сиденьями.

Для гостей и настроения – небольшой карточный столик. И на двоих шахматный, с искусно вырезанными чёрными и белыми фигурами. Ну и рояль, конечно, который занимал приличную часть помещения, зато музицирование Натальи Даниловны или Софьи Петровны время от времени скрашивало вечера всему семейству.

Комнаты первого этажа, свой кабинет и трапезную тоже перестроил, чтобы они не были проходными. Коридор забрал в себя площадь, но всем обитателям дома стало уютнее.

Целью Алексея Павловича было стать крупным заводчиком, и не из крепостных выжимать свои доходы, а развивать пищевую промышленность. Уже немалые шаги к этой цели были сделаны. Первым делом построил кирпичный завод, чтобы фабрики делать из своих строительных материалов. Обновил старую мельницу, соорудил мыловарню и винокурню, организовал там производства, но на этом не остановился.

– Успели ведь до дождя запустить сырный завод! Первую партию сыров на дозревание определили. Скоро, любезная моя Наталья Даниловна, будете кушать Голицынский сыр! А как непогода уйдёт, начнём в Широкой балке строительство сахарного завода. Места там много, а надо будет – и скаты разровняем. И семена свекловицы по осени привезём по договору с графом Бобринским.

– Какой вы у меня устремлённый, свет очей моих, Алёша. Надо вам у батюшки благословения испросить в делах ваших праведных.

На следующий день, в понедельник, перед обедом ветер разогнал тучи, дождь на время прекратился. Но лужи были повсюду, даже на ровных дорожках. Лиза нашла в доме место, с которого могла сквозь каменную стену выйти сразу на улицу, – из коридора, ведущего к гостевому флигелю. Всё оказалось точно так же, как и сквозь деревянную! Только на выходе рядом с Лизой стояла Ираида Павловна...

– Лизонька, откуда ты появилась?

Девочка настолько растерялась, что не знала, как реагировать на вопрос. Куда смотрела Ираида, что она успела заметить?

– Я просто подошла... хотела расспросить вас о самом первом бале. Что вы тогда чувствовали?

Ираида Павловна вряд ли заметила, что Лиза появилась ниоткуда, иначе не ухватилась бы за новую слушательницу своих давно никому не интересных воспоминаний. Пришлось Лизе добрых полчаса выслушивать Ираидины восторги по поводу красавцев-мужчин и досаду, что давно семья не выезжала на празднества, и надежду что на следующее Рождество Лиза сама убедится, каким успехом пользуется её тётушка.

Больше проходить стену девочка не решилась. Не хватало ещё раз попасть в подобную ситуацию! Казалось, что все – и семья, и слуги вышли под открытое небо порадоваться отсутствию дождя. Хорошо, что её заметила лишь добрая, но недалёкая Ираида и ничего не поняла. Можно было вызвать не только удивление, но и новые косые взгляды.

Вон как дворовые, приметившие излечение Дуньки, смотрели вслед, когда хозяйская дочка проходила мимо... Если не маменькины угрозы быть выгнанными с усадьбы, то слухи уже разошлись бы, и все глядели на девочку с подозрением.

«Теперь мне и замóк нипочём! – думала Лиза. – Надо Банницу навестить и похвалиться ей. Только что там Фёдор Николаевич про подношение говорил? Хлебца с солью?»

Прихватив украдкой с обеда кусок ржаного хлеба, да щепотку соли в заранее приготовленный бумажный кулёчек, Лиза под зонтиком отправилась к реке, в баню, пока домашние предавались послеобеденному отдыху.

Поблизости от бани людей не наблюдалось. Девочка припомнила место внутри, где не было лавок, и храбро прошла сквозь стену. Как и ожидала, Банница сразу откликнулась на зов, снова явившись в образе голой девчушки.

– Позволь уважение оказать, Банница. Вот, подарок тебе! – Лиза протянула ломоть хлеба.

– Положь на лавку. От табе мне подареньев не надоти. Я табе и так завсегда возрадуюсь. Вижу, метка твае ишо чуток подросла. Чаму обучиласи?

– Через стену проходить! И деревянную, и каменную.

– Прытко пошла. Умница. А я табе тожде чавойто подарю. Адкрою сикрет. Кады ишо сама догадаисси. Слухай. Не цени горячу да тёплу воду. Холодна водица здравие дае. Обливайси ею. И коли умываисси и окунаисси, проси мыслею у водицы ейной силушки тибе дати. Бодра цельный день будеши, инда не спала вовсе. А постаре станешь, плоть немощна буде, водица младость сбережёт.

– Благодарствую тебе, Банница! Сегодня же и попробую.

– Нонче табе уж почивати надоть. Пошто бодрость на ночку-то грядущу? Ты с утреца пробуй. Не забывай токмо кажинный раз просити благоденствия у водицы. Мыслями, а не словами! Да ты ж умеешь мыслями просити.

Вдохновлённая, Лиза побежала по парковой дорожке назад к дому, а по пути решила лужу перепрыгнуть, да... вместо прыжка, в один миг просто-напросто оказалась по другую сторону лужи! Как это? Девочка даже оглянулась, не поверив сначала, что переместилась. Ощущения были похожими, как при проходе сквозь стену – так же воздух на миг загустел. Лужа это тоже преграда, как и стены, что ли?

Всполошившись, как бы кто не заметил такой необычный скачок, оглянулась по сторонам и непроизвольно выдохнула: «Уфф...» Она ещё не осознала – радоваться или нет, что способность и на лужи перекинулась. Задумчивая, вернулась в дом. Сразу после той лужи не вернулась похвалиться Баннице – ещё успеет рассказать о новом чуде.

Девять лет это не так уж много, но Лиза неплохо анализировала события и пришла к естественному вопросу – а играет ли какое-то значение лужа? А если попробовать проскакивать через расстояние без луж?

Весь вечер после трапезы был занят тем, что девочка перемещалась в своей детской – то вперёд к стенке, то назад к кровати, а затем и в стороны, к каким-то предметам, стоило лишь захотеть туда переместиться. Сначала не всегда дотягивала до нужного места, но после нескольких попыток получалось увеличить длину этого странного прыжка. Значит, нужно больше упражняться!

Опять рано стемнело из-за собравшихся туч. Снова прогремела гроза, а дождь сначала прошёл стеной, а потом, уже не такой сильный, зарядил до утра. Лёжа в кровати перед сном, Лиза под нескончаемый стук по окну и шум льющейся с небес воды обдумывала, какую пользу может принести новое умение. Быстрее бегать? Проходить насквозь, а не огибать препятствия? А реку перепрыгнуть? Вот это восторг! Есть, к чему стремиться.

А может ли такое умение чем-то помочь людям или самой Лизе? Ничего не представлялось... Выходит, бесполезное оно какое-то...

Глава 6

В упоении восторга Лиза летела над чем-то тёмным, не ощущая своего тела. Пригляделась: «Это же туча. Я выше тучи? Как здорово! А что за шум?» Она услышала монотонный звук, показавшийся знакомым. «Дождь! На землю льётся дождь. Хватит уже дождя! Туча, ты же солнышко прячешь», – мысленно обратилась к ней девочка.

И вдруг солнце, о котором она вспомнила, появилось где-то в вышине. Его не было видно, но стало светло и ещё более радостно. Туча начала превращаться в рыхлый белый снег, таявший, как весной.

В промежутки, которые появились из-за таяния облачного снега, девочка увидела внизу огромное поле цветов и начала спускаться к ним. Приземлилась на гигантскую ромашку, оказавшись на ней такой маленькой, как муха или даже муравей.

Неподалёку цвели ещё такие же огромные ромашки. Она перескочила на другой цветок, потом ещё на один, ещё. Услышала снизу лай и, приблизившись по лепестку на самый его край, увидела собаку. Собака смотрела издалека снизу вверх и вместо лая начала говорить Софьиным голосом:

– Просыпайся, Лизонька. Доброе утро.

Лиза сразу почувствовала себя лежащей в своей кровати, а Софья Петровна продолжала:

– Пасмурно на улице, спать хочется, понимаю... Но уже трапезничать пора, лежебока, – незаслуженное прозвище не прозвучало обидно. Похоже, гувернантка улыбалась.

Девочка открыла глаза. Она хорошо помнила, что только что летала во сне и была такой крошечной, что цветок казался размером с целую детскую. Приснится же такое! А приятный ведь сон был.

Встала и отправилась в умывальню. Горячую воду проигнорировала и умывалась из другого кувшина – холодной, поливая её в таз и испрашивая у водицы благословения, как Банница научила.

Вчерашний день лишь подразнил ясной погодой. За окном монотонно стучало всю ночь напролёт, потому, наверное, и сон про дождь приснился. Вторник тоже обещал быть сырым и пасмурным.

После завтрака Софья Петровна предложила:

– Пойдём, я тебя научу гладью вышивать? Помнишь, ты восхищалась?

– Merci, Софья Петровна, – Лиза не стала отказываться.

Она действительно когда-то мечтала вышивать такие красивые картины, как маменька и Софья. И нечестно было каждый день оставлять свою гувернантку одну, ведь в тот вечер, когда она пожелала, чтобы Софья Петровна стала такой же, как нянечка, то обещала ей свою дружбу. Пусть не на словах, но обещания нужно выполнять. Тем более что Софья Петровна стала доброй и ласковой.

После завтрака они расположились в гостиной, которая была самой светлой комнатой в доме даже в пасмурную погоду. Уличный свет с двух сторон, а при необходимости там и днём зажигали канделябры. И там же у окна стоял столик с рамой для вышивания.

Лиза вспомнила сон и нарисовала на холсте распустившиеся ромашки. А чтобы белые лепестки не терялись на белом фоне, вокруг наметила траву, которую будет вышивать зелёными нитками – узкие длинные листики, потому что не помнила, как выглядят ромашковые листочки, а идти и проверять в парк не хотелось из-за дождя. Софья Петровна помогла сделать цветы и листочки на рисунке более выразительными, похожими на настоящие и показала, какие стежки шёлковыми нитями требуются для вышивки гладью. Когда у Лизы начало получаться, гувернантка спросила:

– Почитать тебе или поговорим?

– Лучше поговорить. Софья Петровна, а расскажите немного о своём детстве.

– Ну, хорошо... Правда, не так уж много интересного было в моём детстве. Я иногда завидую, какой добрый у тебя отец. Мой был жестоким. Он даже сам, своими руками, лупил и матушку, и меня, и сестёр, когда злился. Учил нас, как он говорил... Помню, как я плакала, забившись в щель между стеной и диваном...

– Может, не надо тогда вспоминать детство? Я даже не представляю, чтобы papà был таким недобрым...

– Когда-то было такое, что он гладил по головке. Но и в твоём возрасте хотелось, чтобы отец обнял и пожалел, как совсем маленькую. Хотя я должна быть ему благодарной за то, что дал нам с сёстрами образование. Не слишком богато мы жили, но на учёбу всё-таки тратился. Иначе я не знаю, каким бы делом занималась, чтобы было что есть и где спать...

Софья Петровна всё-таки вспомнила некоторые смешные случаи из своего детства, а потом посерьёзнела и сказала:

– А ещё... хочу тебя кое о чём попросить. Ты девочка умная, ты поймёшь. Я часто была с тобой излишне строга... Но мне на пользу пошёл летний отдых, стала иначе на многое смотреть. Когда начнём занятия, мне придётся быть с тобой строгой. Прошу, ты не обижайся. В обучении строгость необходима. Но мы вместе постараемся, чтобы у нас не было непонимания. Ты согласна?

– Конечно, Софья Петровна! Я же люблю учиться, и постараюсь не сердить вас. Вы только на колени меня не ставьте, лучше просто в угол. Я буду стараться не навлекать ваш гнев на себя! Мне нравится, когда вы добрая! – Лиза оторвалась от своей работы и крепко обняла свою гувернантку. Софья искренне ответила ей взаимным объятием, у неё даже слёзы на глазах выступили.

Девочка до обеда вышивала, а гувернантка всё это время рассказывала про свою жизнь в захудалом имении, так не похожем на Голицыно, про те фантазии, которые скрашивали её детство. Она изредка помогала ученице, и в центре холста уже высвечивалась вышитая картина, в которой было всего три цвета – белый, жёлтый и зелёный, но с оттенками. За несколько дней Лиза доведёт её до конца, и они вместе с Софьей Петровной снимут вышивку со станка и поместят в рамочку.

Нудный водопад с неба падал ещё и на следующий день, но всё-таки ненадолго перемежался с солнышком. Иногда оно выглядывало из-за туч одновременно с дождевыми струйками или каплями, и несколько человек, встреченных Лизой, говорили, хоть по-разному, но одно и то же:

– Грибной дождик! А дождик-то грибной! Скоро грибы пойдут.

Прасковья размечталась о грибной похлёбке, жареных грибах в сметане, отварных в уксусе, сушёных на зиму... Науськивала, как собаку на зайца, всех, кто заходил на кухню или проходил мимо, на поход в лес. Да все сами маялись от вынужденного пребывания под крышей и вспоминали, какая это великолепная пора, когда начинается охота за грибами, когда их не нужно долго искать – вон они, повсюду!

В дождливые дни детям разрешили подвижные игры в доме, так что в прятанки играли и в светлой гостиной на втором этаже, и в тёмной хозяйственной части первого этажа, где больше громоздких предметов и мест, способных спрятать ребёнка. Освещением там был только пасмурный свет из окон – прятались в полумраке, что было намного интереснее.

Иногда Лиза хитрила и скрывалась за стеной, когда знала, что никто её на той стороне не увидит. Оказалось, что даже предметы, находящиеся у стен, не мешали свободному перемещению – буфетный шкаф, перегороженный внутри полками, девочка проходила насквозь, вместе со стеной, зато разок переместилась в платяной шкаф, в компанию к висевшей внутри одежде.

Сделала вывод, что препятствие, которое она может преодолевать по желанию пройти сквозь стену, может быть намного толще самой стены и не обязательно ровным. Но не могла понять разницу перемещения сквозь иные преграды и воздушные скачки. Мысленный посыл был похожим, только в первом случае Лиза не знала ничего о пространстве, в которое перемещается, тогда как во втором оказывалась в точно выбранном ею месте, она же видела его.

Домашние игры с братьями увлекали только с утра, весь день играть в одно и то же было неинтересно. Лёва, несмотря на сырость и периодический дождь, каждый день убегал с друзьями в парк, якобы в беседку, но возвращался изрядно промокшим.

И Лизе интереса на любимые домашние занятия и даже перемещения внутри детской надолго не хватало. Девочке хотелось на простор и в то же время уединения от остальных жителей усадьбы.

Тянуло в лес. Там можно и попрыгать вволю, не боясь быть увиденной в странных занятиях, и поупражняться в мысленных приказах каким-нибудь лесным животным, например, ёжику. Хотя и в парке она не раз наблюдала за шуршащими в траве ежами, но в последнее время они ей не попадались. Тут же жили и белки. Зато в лесу ещё встречались зайцы, лисы, роющие носом землю кабанчики. Издалека она видела лося и стайку лосих с лосятами.

Можно было бы беспрепятственно перескакивать на длинные расстояния в лесистой части парка, если бы там никто не встречался, но её облюбовали для своих игр мальчишки. Лёва, несмотря на непогоду, то с одним Васькой, то со всей компанией, кроме Сеньки, с после обеда почти не вылезал оттуда.

В среду они вернулись из дальнего парка с восторженным настроением – все в грязи, но держа в руках узелки из своих рубах, полные крепких белых грибов! Грибы любят сырость и тепло, и уж если в парке их оказалось так много, то в лесу должно быть ещё больше.

В четверг, наконец, разъяснилось. И, конечно, в лес потянуло не только Лизу. С корзинами и лукошками с раннего утра по грибы отправились и девки, и мужики из дворовых. Лёвушка с друзьями и само собой, Лиза, уже несколько дней мечтающая об этом. И, кто бы мог подумать – Ираида Павловна! Зайдя на опушку, все постарались разойтись по сторонам, а кто-то побежал вглубь, чтобы не мешать друг другу и в надежде напасть на лучшие грибные места.

Удивительно, но в лесу ощутимо пахло грибами! Трава ещё была сырая, а может, это обильная роса, которая говорила о том, что дождя сегодня уже не будет. Лиза слышала такую примету. Повсюду торчали красные шляпки мухоморов. Не верилось, что такие красивые грибы не съедобные и даже ядовитые. Но рядом с ними где-то прятались крепенькие боровики, берёзовики и красики. Лиза загорелась поиском и с первых шагов в лесу нашла полянку с семью боровичками, три из которых были совсем малюсенькими, только острый детский взгляд помог обнаружить их в траве.

Ираида Павловна сначала старалась не отставать от Лизы, заводила разговоры. Пожаловалась, что кто-то украл её любимое колечко с бирюзой:

– Ну, ты же помнишь? Поручик Козловский подарил мне его на святочном балу...

– Да кому нужно красть? Вы его, наверное, потеряли. Вы же не на пальце его носили, а в руках.

– Ну да, пальчики распухли, и не лезет на них колечко... Но я люблю его подержать. Меня сразу переносит на тот бал, и вижу своего друга любезного... Ах, где же моё колечко?..

– А когда вы его в последний раз видели?

– Перед сном ещё любовалась, а утром не нашла его на столике.

Лизе совсем не хотелось разговаривать на темы балов, каких-то колечек и любезных друзей Ираиды. У неё были свои планы на лес! Только неприлично было убегать от тётушки и оставлять её одну. Но той быстро надоело нагибаться, грибы ей не попадались. Она покряхтела-покряхтела и передумала идти вперёд.

– Лизонька, я пойду у краешка пособираю, – и вернулась на поляну у входа в лес, нашла там поваленное дерево, села и предалась своим обычным мечтам в ожидании возвращения грибников.

А Лиза быстро наполнила свою небольшую корзинку и начала упражняться в перемещениях, предварительно оглянувшись, чтобы никто не застал её за непонятным занятием.

Она и через толстое дерево прошла, как хотела ещё в первый вечер после пробуждения способности, пожелав этого мысленно. Потом переместилась не только насквозь, но дальше того дерева, захотев оказаться на расстоянии, где пожелала. И поняла, наконец, что перемещения сквозь преграды и на пустом месте – это одно и то же – требуют одинаковой формы мысленной команды. Теперь осталось найти высокое дерево с крепкими сучьями и научиться скачкам с земли вверх и потом отвесно вниз.

Такое никак не отыскивалось. Крепкие стволы попадались часто, а вот сучья на них были очень высоко, да ещё скрытые листвой. Зато девочка набрела на малинник – ягод краснело очень много, правда, попадались раскисшие из-за почти недельного дождя. Но она вдоволь наелась сладкой и душистой лесной малины. И вот, когда начала вылезать из высоких колючих кустов, увидела, наконец, невдалеке от кустарника то самое дерево!

Один мощный сук отстоял на сажень* [8] от земли и на аршин от кроны. А сама крона была сильно прорежена – часть сучьев не пережила зимние морозы и засохла. Лиза подошла к основанию дерева и, пожелав переместиться на тот отдельный сук, тут же оказалась на нём, чуть не свалилась, правда. Ноги едва не подвели из-за уменьшения места опоры. К следующему прыжку вверх она долго примерялась, решив ухватиться руками за толстую ветку, растущую выше. И у неё получилось!

Лиза балансировала на одном суку, держась руками за другой, когда услышала странные звуки – не то урчание, не то кроткое рычание... Выглянула из-под редкой листвы наружу и чуть не свалилась вниз от страха! В малиннике, откуда сама недавно вышла, держась лохматой лапой за ветку, съедал с неё ягоды самый настоящий медведь! Девочка осторожно села, так, чтобы ноги свешивались по обе стороны от крепкой ветки, и прижалась спиной к стволу, начиная дрожать.

Место было удобное, чтобы наблюдать за зверем и увидеть, когда он, наконец, соберётся уходить. Но медведю в малиннике очень понравилось – наклоняя ветку за веткой, он объедал невидимые отсюда ягоды и урчал от удовольствия. Когда наклонялся, то рычание становилось громче и таким грозным, что поджилки от страха тряслись.

Медведь вытоптал середину кустарника и казался таким огромным! Особенно, когда поворачивался спиной... Иногда мелькал его розовый язык и зубы, которые навевали совсем ужасные мысли. Лиза задрожала всем телом, когда подумала, что обжора может её заметить внутри оголённого дерева, она же хорошо его видит...

Спуститься вниз и убежать? А вдруг ещё быстрее увидит? И людей рядом нет! А одну девочку он может и не испугаться. Вдруг он сильно голодный? Вон как чмокает, лопая малину! И нескоро уйдёт ведь – сколько ему, такому здоровенному, нужно этой малины, чтобы наесться? Ждать, пока ягоды закончатся?

Лиза стала представлять, как зверь начинает принюхиваться, смотреть по сторонам и обнаруживает её, сидящей между голых сучьев... «Ой, а медведи ведь умеют лазить по деревьям...» Вдруг он нападёт на неё прямо на дереве? «Маменька родненькая...» – запричитала про себя девочка, слёзы уже текли по щекам нескончаемым потоком... и вдруг страдалица вспомнила, что может ведь на него воздействовать мысленно. Правда, он не так близко, как та собака, Манька или Феликс. Но рыбу-то она во-о-он какую крупную приманивала, явно не у берега такая ютилась.

Лиза собралась с духом, настроилась на мощный посыл и, глядя на страшного зверя, выдала самую сильную мысленную команду: «Уйди из нашего леса!». Не словами, но она уже умела без слов вкладывать в ту самую мысленную «дубину» нужные ей действия. Медведь обиженно зарычал, опустился на четвереньки и понёсся куда-то, ломая ветки.

«Получилось!» – девочка возликовала и, наконец, облегчённо вздохнула. Но надо бы ещё немного отсидеться, чтобы он её издалека не учуял и не вернулся. Да и слабость что-то охватила, хочется сидеть и сидеть тут в этой неудобной позе. Посмотрела вниз – высоко! Она на такое расстояние уже перемещалась, но по земле. Если на поверхности было не страшно не дотянуть до нужного места, то с высоты можно ведь и разбиться. Попробовать сначала на тот нижний сук скакануть? Только сверху оказалось страшнее, чем снизу.

И вдруг увидела под деревом старичка с седой бородой! Ростом невысокий, но и не маленький, одет обыкновенно, по-крестьянски – в подпоясанной холщовой рубахе и лаптях с перевязками по штанинам, да коричневая шапка горшком на голове, и котомка через плечо. Как она его не заметила, когда он подходил? Попросить его придержать, если она падать начнёт? Ой, увидит ведь, что она не просто прыгает вниз, а пропадает в одном месте и в другом появляется...

А старичок уже смотрел прямо на Лизу, и взгляд его был недобрым, даже будто огонь на мгновение сверкнул в глазах. И вдруг он заговорил таким громким голосом, что даже эхо отозвалось:

– Почто косматого прогнала? Я яво к себе в лес заваживал, а ты отвадила. Пообыкнул бы, коли ты бы не помешала.

Лиза, хоть и испугалась, но решила воспользоваться своим умением и прогнать этого странного старика, и дала ему мысленный посыл: «Уходи отсюда!»

Послышался трескучий смех, как будто сучья ломались, когда их тяжёлым шагом придавили:

– Кхе-хе-хе... Ты сильна, а я-то сильнее!

– А вы кто?

– Чай, не признала? Леший я. Хозяин тута.

– Ой, прощения прошу, дяденька Леший! Не корите, я испугалась. И вас боюсь.

– Правильно деешь, што боисси. Прогневила ты миня, – несмотря на грозные слова, голос Лешего стал обыкновенным, человечьим.

– А леший же говорить не может.

– С простыми людями нем, так и есь, а с табою запросто лясить могу.

– А я-то чем не простая?

– Ты ужо должна знать, што сила в табе немалыя. Вона как метка полыхает!

– Слыхала я про метку, да не понимаю, что это такое...

– Вразумеешь вскоре. Ну так и быти, на первый раз прощаю, покудова неразумныя, а в другожды не попадайси. Ин помни однако же – ты в лесе не хозяйка! Грибы, ягоды, травы, дерева – буде на дело какое – бери. А зверей забирай, токмо кады с голоду ичется. Охотники ваши зверьё здравое не в пользу губят. Лес обедняют. Не будь как оне. Однова договор нарушишь, тады заплутаю так, што дорогу домой на вовсе забудешь али в болоте топком увязнешь.

– Не сердитесь на меня, я не со зла.

– Помни, с лесом ить дружить нуждно, а не вредить яму. Хочь немногия польза, а надобна от табе.

– Благодарствую вам, дедушка Леший. На всю жизнь науку вашу запомню.

– Ну ладно, девонька. Пребывай в добре.

Леший пропал, как и не было его, а Лиза ещё долго тряслась на дереве, даже плакала, пока не решилась спускаться, как другие люди это делали бы, дотягиваясь ногой до следующего сука, что ниже рос, пока не остался тот – самый нижний. Только тогда и решилась перейти отвесное препятствие одним махом, да опуститься на землю. После того услыхала, что в лесу уж давно, наверное, аукали и её звали. «Опять маменька в угол поставит», – подумала девочка и обречённо вздохнула, прежде чем самой закричать в ответ и проявить себя.

==============================================

[8] 1 сажень = 3 аршина = 2,13 метра

Глава 7

Встреча с Лешим так подействовала на Лизу, что она перестала ходить в лес. Неизвестно, кого ещё она могла там увидеть, благодаря своим способностям общаться с нечистью. Авдоша когда-то рассказывала сказки про Бабу Ягу и Кощея Бессмертного, про Соловья-Разбойника и Лихо Одноглазое. Не хватало ещё на свою голову таких знакомцев заиметь! Вдруг эти сказочные чудовища и по сию пору где-то живут неподалёку, в том же лесу, и прячутся от обычных людей. А Лиза, выходит, не обычный человек, и они могут ей показаться и что-то плохое сделать.

Банница оказалась доброй, Леший простил за медведя, которого Лиза прогнала из лесу, а вдруг другие окажутся злыми и неуступчивыми? Она ведь не герой-богатырь, а маленькая девочка, хоть и высокого роста... Ей никак не справиться с опасными силами.

До конца июля она никуда за пределы имения не выходила, только в церковь. В святое место нечисть не сунется.

Даже снова по часу или два играла в куклы, несмотря на пригожие июльские деньки. Её любимая кукла Мадлен на время превратилась в принцессу Лизу, которая грустила в своём замке и убегала от воображаемых чудищ, которым где-то успела перейти дорогу. Иногда к ней в гости приходила добрая волшебница Манька, чтобы показать очередное представленье.

Но отказаться от своих способностей и не развивать их девочка не могла. Она чувствовала, что не просто так получила необыкновенные силы, и когда-нибудь они ей пригодятся. Поэтому занималась всеми перемещениями, которым научилась, по многу раз. В парке нашлось немало подходящих для этого уголков, а от мальчишек оказалось легко спрятаться в другом месте парка.

Она научилась мгновенно перемещаться на целых 7 сажен, вымеряла расстояние припасённой аршинной верёвочкой.

Внушала свои мысли ежам, белкам, полудиким котам, которые делали не присущие им движения. Ежи развёртывались из клубков, показывали, как они роют норку, а убегая, возвращались на призыв Лизы. Оказалось, что они не едят ягод и грибов, пришлось девочке для поощрения ёжиков ловить кузнечиков. Она даже не знала раньше, как много колючих зверьков живёт рядом с домом! На её мысленный вызов ежи стали прибегать со всех сторон.

Белки становились акробатами не хуже Маньки – ходили по перекладине, держались за неё только задними или только передними лапками, выгибали по желанию девочки свои хвостики, позволяли себя гладить и даже некоторое время могли спокойно сидеть на плече у Лизы.

Котов она посылом страха загоняла на деревья и потом заставляла спускаться обратно. Ей очень хорошо удалось передавать страх, но не стала пугать остальных зверьков. С котами просто ничего другого придумать не сумела. Обычно они легко забираются наверх, но боятся лазить по деревьям вниз, а с помощью мысленных приказов коты справлялись со спуском вполне храбро. В качестве угощения их радовал даже самый обычный хлеб.

Три раза за это время Лиза лечила маменькину головную боль. Та как будто смирилась с необычностью дочери, или ей на самом деле было настолько плохо, что Наталья Даниловна соглашалась на любую помощь в облегчении своего состояния. Или же после Лизиного лечения она дольше чувствовала себя здоровой, чем после кровопускания Францем Карловичем.

У Лизы отлегла от сердца тяжесть из-за той рыбалки, и она перестала сторониться реки – ходила вместе с сенными девками и после бани, научилась плавать. Окунаясь, просила благоденствия у речной водицы, даже чувствовала прилив сил больше, чем после умывания. После Ильина дня многие перестали купаться, но стояла жара, и вода продолжала быть тёплой и оставалась чистой из-за быстрого течения Москва-реки – тинная зелень разрастается в это время, но любит стоячие воды.

Несколько раз общалась с Банницей. Лизе теперь не нужно было дожидаться банного дня. Но хранительница бани ничему новому не научила, только заметила, что метка всё ярче становится, да про Лешего удивилась, что он так легко отпустил девочку:

– Вредный ён! Мог пакость сотворити. Ты в другорядь одёжу на выворот изверти, шоб лешака дурнем оставити да от яво сбяжати.

– Зато он сказал, чего я не должна в лесу делать, чтобы гнев на него не навлекать.

– Ну, тады слухай, чаво ён бает. Дабы в лес без опасенья итти. А силу свое всуе не трать, но завсегда взращивай.

За эти три недели девочка только два сумасбродных поступка совершила.

При очередном посещении конюшни как обычно поухаживала за своей Вострухой, которой доверяли Лизу и к которой её приучали, да заглянула в денник к другим лошадям. Подошла к загону, где стоял самый упрямый и неуживчивый конь, даже кличка его была – Бирюк, да мысленно приказала ему себя слушаться. Вывела его на манеж, а там убедила целый круг галопом по манежу пробежать, удерживая Лизу на своей спине.

Конюхи, что за господскими детьми приглядывали, не ожидали такой прыти от девочки. Прозевали, когда она того строптивого жеребца вывела. Испугались – не миновать им теперь разборок со старшим конюхом и самим графом! – решили, что лошадь понесла, повода не послушалась, да бросились наперерез.

Но конь, на удивление, оказался не взмыленным, спокойным, а девочка держалась в седле уверенно. От страха в первую очередь за себя и досады на свою невнимательность, ничего барину сообщать не стали.

А на второй поступок, вчерашний, Лизу навели мысли, которые уже не раз приходили к ней в голову – что не успела она в тот день рыбу стаей на берег загнать.

Выбрала удобное время, да пошла на то же самое место. Только не собиралась она никого больше уловом удивлять, вот и дала мысленный призыв сразу на широкое пространство реки, чтоб вся рыба оттуда из воды просто вверх выпрыгнула. И сама чуть не очумела от того фейерверка, который начудесили рыбы всех размеров – от искорок мелких рыбёшек до огромных туш сомов и древних щук! Рыбы взвивались на разную высоту, после чего падали назад в воду.

«Как хорошо, что никого рядом не было!» – к страху Лизы быть замеченной в новом чудодействе примешивался нешуточный восторг – это ведь она сама заставила так много рыбы выполнять её волю! А красота-то какая была!

Но даром ей тот рыбный скачок не прошёл. Только волны разгладились, как возле самого берега высунула голову из воды огромная-преогромная рыбина, даже часть её спины показалась над поверхностью. Выпученные глазищи глядели прямо на Лизу, и не похоже было, что эта рыба задыхалась от нехватки воздуха. Сама гладкая, без чешуи, брюхо виднелось светлое, спина да бока чёрные с жёлтыми пятнами. Усы, но не как у людей, а как два стоячих хвоста в стороны, да бородка в четыре хвоста – как есть, чудище!

Открыло оно свой широкий рот, да грозным булькающим голосом заговорило:

– Докель ты вредить тута будешь? Покуда всю рыбу изведёшь? В первом разе позволил пошалить, а ты и рада!

– Ой, я больше не буду! – У Лизы сердце от страха будто камнем вниз ухнуло, и уши на миг заложило. – А вы говорящая рыба?

– Водяник я. Хозяин реки. Без маво ведома никак нельзя рыбу великим числом губить!

– Я же не губила рыбу, она вся обратно в реку ушла! Простите меня, Водяник, не со зла я.

– На сей раз, коли не сгубила, прощу. Но боле не шали так!

– Я не знала... Мне свою силу нужно было понять.

– Есть у тебя сила и немалая. Ежели не станешь сызнова без спросу рыбу изводить, не трону. Помалу лови на здоровье. Не страшись в реку входить. А ежели уговор нарушишь – пеняй на себя, – и Водяник нырнул в бок, при этом показал всё своё огромное тело – длинное да толстое, и хвостом рыбьим махнул напоследок.

«Вот это нечисть так нечисть! Даже человеком не прикинулся... Как же теперь жить-то в поместье – ни в лес, ни на реку... Хотя он разрешил в реку входить...» – думала Лиза, от пережитого волнения с трудом поднявшись на высокую часть берега и усевшись на траву. Ноги не держали, передохнуть требовалось после очередного потрясения.

Когда она вернулась домой, узнала трагичную новость – Лёшка неудачно упал с дерева и сломал ногу. Переломленная кость прорвала мышцу, и острый край чуть ли не на ладонь вылез наружу. Мальчишки не знали, что делать, хотя догадались плотно перевязать рану чьей-то рубахой, притянув вылезшую наружу кость. Но крови Лёшка потерял много, пока втроём дотащили его с окраины парка до входа в особняк.

Матушка, узнав о несчастье, приказала запрячь лошадь, чтобы довезти раненого до Франца Карловича, опасаясь терять время на приглашение лекаря в усадьбу. Она сама перетянула ногу вверху раны, чтобы кровь остановить.

Лиза сильно расстроилась – и потому, что хорошо знала Лёшку, ей было его жалко, и что не помогла ему. Она не была уверена, что её руки смогли бы поставить на место сломанную кость, но облегчить боль и уменьшить кровотечение точно бы сумела. А ещё она думала, что так же могла упасть с дерева и чего-нибудь себе сломать, когда бы не побоялась перемещаться сразу на землю.

По словам сопровождающих, лекарь был на месте, в своей Ambultorium,* [13] но рана ему сильно не понравилась. Мальчишки успели засорить её, когда перевязывали или пока тащили приятеля. Они же сами все ещё маленькие, от восьми до десяти лет, но, тем не менее, не бросили, а донесли до людей.

На следующий день к ним пришёл Сенька, тайком от матери – не верил он в её россказни, по друзьям соскучился, да про случившееся с Лёшкой у очевидцев расспросить. Пока господа на зиму не уехали, соседские Петька и Лёшка всё время пропадали с Лёвой в усадьбе или играли где-то поблизости от неё, а Сеньке без них на селе скучно. Лиза решила пройтись с мальчишками по аллеям парка, а там видно будет.

Всего парк, окружающий усадьбу, занимал порядка двадцати десятин.*[10] Окраины, рассечённые липовыми, кленовыми, еловыми аллеями, несколько заросли и одичали. Потому туда и тянуло детвору – шалить можно вволю, взрослые редко доходили. Сходство с лесом нарушали не зарастающие травой широкие, выложенные камнем тропинки и ровные ряды деревьев вдоль них.

Огороды с овощами и пасека завершали другую сторону парка, за хозяйственными дворами. Из-за пчёл дети обычно туда не бегали, хотя иногда не прочь были похрустеть вырванной прямо из земли морковкой или диковинными огурцами, которые выращивали не только к семейному столу, но и для продажи московским купцам.

А ещё там был огород, на котором выращивали императорский овощ – картофель. Крестьяне относились к нему с недоверием, но Лизин отец посчитал, что эти круглые клубни, растущие под землёй, помогут экономить пшеницу и весьма выгодны. А они оказались ещё и очень вкусными, если их варить или жарить. Вкуснее репы. Вот только репкой сразу из земли можно полакомиться, а сырой картофель не съедобный.

Части парка, окаймлённые ягодными кустарниками, были засажены фруктовыми деревьями. Дворовые уже обрывали там зрелую вишню и смородину – на варенье и наливки, подходила слива, соблазняя попробовать – желтела и синела созревающими бочками. Под яблонями собирали на сушку и вино повреждённые червяками плоды, они первее приобретали сахарный вкус, чем прочие, только отходов от них многовато, но погрызть уже почти спелые яблочки было приятно.

Ближе к дому дорожки украшали квадратные и прямоугольные цветочные клумбы. Там же находилась оранжерея, в которой вызревали лимоны и выращивались саженцы и цветочная рассада. Близость к реке давала возможность питать растения живительной влагой даже в засушливое время. В оранжерее играть было не велено, но там детям и самим казалось не интересно.

А вот Лиза решила оставить приятелей именно здесь. Почему-то в первый раз ей пришла идея проверить свою силу на растениях. Они, конечно, повсюду растут, но в оранжерее были недавно посаженные саженцы. Они по эту пору плохо приживаются, вдруг получится их «оморочить», как Банница предсказывала. Вряд ли у растений найдётся какой-нибудь покровитель из нечисти, тем более не в лесу, а на усадебной земле. Да и не собиралась Лиза ничего портить, наоборот – было желание помочь саженцам укрепиться, если она сможет.

Саженцы заметила почти сразу. Хотя в оранжерее было на что посмотреть – в кадках росли деревца лимона, на которых одновременно были цветки и бутоны, и зелёные и жёлтые лимончики. Наверное, на зиму их переносят в дом. Лиза увидела ветку, повреждённую какими-то пятнышками на листьях, и решила начать с неё. Приблизила свои ладошки к «больному месту» – скрученным и побуревшим листочкам, не дотрагиваясь до них, и одновременно дала мысленный посыл, как будто лимонное деревце было живым и могло её понимать: «Оживай! Ты сильнее! Прогони заразу!»

Когда она обычно лечила руками себя или других, то никаких мыслей в голове не было, кроме досады или жалости, а сейчас совмещала два разных умения. И деревце её «услышало»! Листикам как будто силы прилило – они на глазах начали распрямляться и прибавлять зелёного цвета! Коричневые пятна уменьшались, как тающий снег. И вот веточка уже ничем не отличалась от своих здоровых товарок!

«Получилось! Не зря чувствовала, что могу лечить растения. Они меня слышат!» – радостно думала Лиза, ища и вылечивая другие такие же веточки.

Когда она добралась до саженцев, то уже заметно устала. Но раз шла специально к ним, то не могла не полечить хоть один засыхающий саженец.

Возле бочек с водой стояла лейка, но для Лизы она оказалась слишком большой и тяжёлой. Для полива пришлось воспользоваться железным ковшом, который висел на бочке, как банный черпак – на специально выкованном крюке. Вдохновлённая «лекарша» догадалась сначала полить нужные растения – раз вода даёт свою силу ей, то можно попросить водицу дать силу этим погибающим саженцам.

От рук девочки будущие кустики начали оживать намного быстрее, чем восстанавливались листья лимонов – кора стала ярче, набухали живые почки, и даже новые ростки внизу появлялись.

Лиза полюбовалась на свою работу и вспомнила, что сегодня хоть и среда, но банный день – завтра православный праздник и медовый спас. Нужно спешить! Скорее всего, её уже хватились.

Как жаль, что ни с кем нельзя поделиться своими достиженьями, кроме Банницы. Но это совсем не то, как если бы можно было рассказать о лечении растений маменьке или Авдоше. С Софьей Петровной делиться тоже страшновато, несмотря на улучшение их отношений. Вряд ли кто-нибудь способен понять состояние Лизы и принять её способности.

А село между тем бурлило новыми сплетнями.

7 июля померла в муках местная знахарка, по прозвищу Лечуха. Говорили, что она, как настоящая колдунья, передала своё колдовство внучке Зойке, которая была слишком мала, чтобы заменить бабку. Лет ей тринадцать или четырнадцать исполнилось. А тут бабам рожать надо, а повитухи на селе не стало. Молодую девку звать не положено, хоть бабка её при жизни многому научила, к Францу Карловичу на поклон идти – тем более, мужеского рода ведь. Не каждая баба готова мужику самое сокровенное показать. Он, конечно, не по этому делу лекарь, но, как образованный во врачебных науках, мог бы помочь. Но уже две бабы за половину месяца мёртвенькими младенцами разрешились.

Да Василиса, Тихона-горшечника жена, народ баламутить начала. Взялась агитировать баб против своих помещиков. Главной личной причиной вожделенного ею бунта стало, что детки у господ уж больно красивые, без Нечистого тут не обошлось. Да дочка ихняя колдовством рыбу наловила, которой отродясь в Москва-реке не водилось. То одной бабе шепнёт, то другой, те со своими мужиками поделятся – вот уже и слухи пошли. Большинство мужиков к бабьим пересудам равнодушны, но некоторые дальше сплетни тянут, уже в своём, мужичьем кругу.

Сама Василиса сызмальства шустрой да страшненькой была. Узкоглазая, вся в веснушках, кожа зимой белая и к солнцу чувствительная. Как оно весной начинает ярко светить, так Василисино лицо краснеет, а вместе с рыжими волосами да веснушками тоже рыжим кажется. Жутко она завидовала всем, у кого лица чистые, без изъянов. Но сама себе в этой зависти не признавалась.

Как мужа-то нашла себе – непонятно. Слишком тихим был Тихон, под стать своему имени, девчат боялся. Вот бойкая Василиса и окрутила его. Обидно, что сынок весь материн уродился – такой же рыжий и рябой, только глаза крупные, как у отца.

Вот и взыграла ревность у немолодой уже женщины. Почему кому-то всё: и деньги, и красота, а кому-то ни того, ни другого? Сама и не догадывалась, почему у неё внутри кипит, когда только услышит о господских детях, а ежели сама видит, то мочи нет переносить рядом их присутствие. Да ещё и колдовство тут каким-то боком замешано!

В начале августа Голицины да работники ихние в церковь зачастили – медовый спас, воскресная заутреня, Преображение Господне... Лиза в эти посещения стала замечать по-настоящему косые взгляды. Наверное, ни одного человека не было, кто не посмотрел на неё заинтересованно. Раньше такого точно не наблюдалось!

«Маменьке с папенькой, что ли пожаловаться? Взрослые лучше разберутся, тем более – хозяева они этих людей. Могут запретить так на свою дочь глядеть. Или делать вид, что не замечаю ничего?» – на яблочный спас девочка почти всю службу о постороннем размышляла, пока не почувствовала, как её за плечо тронули. Хотела оглянуться, да услышала тихий девичий голос.

– Не оборачивайся, – говорившая тронула Лизину руку, что-то вложила в неё и отошла в сторону, как будто случайно мимо прошла, поближе к батюшке продвигаясь.

Это «что-то» буквально жгло руку. Девочка еле дождалась, пока они дойдут до дома. И, наконец, будучи одна, она посмотрела, что же такое принесла из церкви.

В кулаке оказалась свёрнутая в несколько раз записка, в которой старательно выведено ровными буквами: «Выдь завтрѣва въ это врѣмя ко въезду въ Усадьбу. Смотрi по солнцу. Паговорiть съ тобой надобно. Никому не сказывай обо мнѣ».

================================

[9] Ambultorium – амбулатория (нем.)

[10] 20 десятин – около 22 гектаров земли

Глава 8

С утра после яблочного спаса Лиза была как на иголках. Кто эта девушка? Что ей от неё нужно? Снова отказалась играть с мальчишками, хотя сегодня они никуда не убежали, а возились с какой-то деревяшкой позади людского флигеля. То ли мастерили чего-то, то ли просто играли. Лиза их навестила, дожидаясь, пока солнце выше поднимется. Оказалось, они всё ещё переживали страшное происшествие с Лёшкой.

– Чего он на самую макушку полез? Мы и так знаем, что он мастер по деревьям лазить. И как я его не смог поймать? – сокрушался Васька. – Отец говорит, что такой перелом тяжело лечится.

– Я заходил к ним вечером. Мать плачет, Лёшка в беспамятстве. Бормочет чего-то, сам красный, потный, и глаз не открывает, – рассказывал Петька.

– Лиз, пойдёшь с нами кораблик запускать? Осталось только парус поставить,– озаботился Лёвушка, посмотрев на сестру. – Ты совсем редко с нами играть стала.

– Нет, мальчики, сегодня я опять не пойду с вами. А вот завтра давайте Лёшку навестим? А сейчас, если вы уже управились, могу вас немного проводить.

– Не, мы парус здесь будем ставить.

Лиза решила, что пора уже и гостью встречать, и отправилась к въезду в усадьбу.

Незнакомая светловолосая девочка, худенькая, босая, в серой подпоясанной рубахе и юбке почти до пят из такой же ткани, постарше Лизы, с двумя перекинутыми наперёд косами, уже стояла у ограды, оглядываясь и озираясь. К господской дочке не рванулась, подождала, пока та сама подойдёт.

– Вы чего-то боитесь?

– Я за вас боюсь, чтоб со мной рядом не увидели. Есть местечко, где от людей спрятаться можно? – спросила гостья.

– Да, пойдём в парк, лавочку найдём подальше от дома. Я провожу. А что будет, если нас вместе увидят?

– Не против, если мы по-простому, на «ты»? – девочка явно не страдала сословными предрассудками.

– Да, конечно, не против! – согласилась с крестьянкой маленькая дворянка.

– Я всего ничего тебя старше, 13 лет. Зоя меня зовут. Бабки Лечухи внучка. Слыхала про такую?

Лиза пожала плечами, как бы отвечая, что не помнит. А сама между тем провела девушку к еловой аллее, там на лавочке они и присели.

– Посмотри на меня внимательно, – сказала Зоя, – только смотри хорошенько.

– Ой... – Лиза даже рот ладошкой прикрыла. – Что это возле твоей головы? – она увидела ярко сияющий ободок над волосами девушки.

– Молодец, увидала! Это метка чудодейская. У тебя такая же есть. По ней я тебя нашла. Ты, как и я, чудодейка. Обычные люди эту метку не видят. Могу тебя научить чему-то. Меня-то бабушка учила.

– Вспомнила! Про Лечуху говорили, что она ведьма. Или колдунья?

– Ну, может, и правда, немного ведьма, только силы ей чудодейные даны от роду, а знания от природы. Её все звери лесные опасались, без страха травы нужные собирала. И люди её боялись, а теперь меня вот бояться стали... И Лечухиной зовут, по бабкиному прозвищу...

– А почему собирала, а не собирает? – удивилась Лиза.

– Так померла она недавно. Вторая луна пошла. Ей были способности даны – силу каждой травы знать, какая от чего лечит. И руками боль заговаривала. Она меня учила, а перед смертью свою память мне передала.

– А разве так бывает, память передать?

– У чудодеев бывает. Каждый чудодей может перед смертью передать свой дар со всей памятью другому чудодею. Через руки – если взять их своими руками и захотеть всё отдать. А само чудодейство по наследству передаётся.

– Значит, у меня мама или папа тоже чудодеи? – обрадовалась собеседница.

– Нет, я на них смотрела. Такое чудо не всегда от родителей переходит. Но кто-то из твоих предков был чудодеем. Я тебе потом расскажу бабушкины теории.

Лиза удивилась, что Зоя знает такое слово, хотела уточнить, откуда, но Зоя продолжила.

– А я вообще Лечухе не кровная родня. Хотя она очень меня любила... И я её... Она у цыган выпросила светлого русского ребёнка вместо вознаграждения. А как попала к цыганам, не помню. Может, украли у матери, может, нашли потеряху.

– И как же ты теперь без бабушки живёшь? – у Лизы в голове не укладывалось, что можно навсегда потерять близкого человека.

– Я теперь травы не только знаю, но и вижу, как бабушка их видела. Буду, как она, людей лечить. А ты умеешь чего эдакое, что другие не могут?

– Да, умею. Вот ты можешь через стену проходить?

– Да ты что! Через стены ходишь? – изумилась Зоя.

– Через любые препятствия могу, и просто перемещаться с одного места в другое, на целых 7 сажен! И мысли могу свои передавать, – хвалилась Лиза.

– Вот уж чудеса! И как ты это делаешь? Мыслями-то я тоже могу немного повлиять, чтоб поверили мне для их же пользы, когда надо, а вот перемещаться...

Лиза начала объяснять Зое, какой формы мысленный посыл нужен, чтобы до необходимого места переместиться, пока Зойка поняла и перескочила по другую сторону аллеи.

– Ну вот, получилось! Будешь упражняться – дальше перескакивать будешь. Я тоже не сразу так далеко скакнула, – Лиза откровенно радовалась, что теперь есть, кому обо всём рассказать – о том, что тревожило её больше месяца. И тому, что наконец-то появилась у неё подруга. Пусть постарше, но всё равно ещё девочка, а не взрослая.

– Я чего встречи-то искала! – спохватилась Зойка. – Не только про метку сказать. О тебе разговоры на селе пошли нехорошие. О моей бабушке тоже нелестно судачили, хоть она многим жизни спасала, да побаивались её. А тебя могут затравить. Кому-то ты показала свою чудодейскую силу, может, и сама не знаешь.

– Знаю... – Лиза рассказала своей новой подруге про ту рыбную ловлю, да про Водяника, который её потом стращал, да про то, как Сенькина мать той рыбы испугалась.

– Водяник с тобой говорил? Ну и ну! Как это?

– И не только Водяник, я тебе расскажу.

– Ладно, это после. Только не забудь! А народ-то как раз она и мутит – Василиса. Я вот тебя сейчас научу, как отгораживаться от плохих мыслей других людей.

Оказалось, что Лиза чуть-чуть сама не научилась такому воздействию – когда комаров от себя отпугивала – представлять стену возле себя, только не от комаров, а от неприятных людей, о которую чужие помыслы разбивались бы.

Ещё Зойка рассказала, что сила у всех чудодеев разная, и чем дольше живёт чудодей, тем он мощнее, и труднее его победить, коли он не добро делает, а разные вредности.

Скоро новая подруга засобиралась обратно.

– Меня Евдокия, Ивана-конюха жена, позвала сына поглядеть, плохо у него с ногой. А я тебе обещалась. Сейчас прямо к ней и пойду, вехотки вот для примочек прихватила и отвар с собой.

– Это ведь к Лёшке! Я с тобой! – девочки быстро пошли на выход. – Только предупрежу кого из дворовых, чтоб маменьке передали, а то хватятся, а меня в усадьбе нет. Мы с Лёвушкой завтра собирались его навестить, а раз ему так помощь нужна, может, и я пригожусь.

– А чем ты-то поможешь?

– Так я же не всё про себя успела рассказать. Мои руки могут боль и порезы лечить, даже ожоги один раз смогла вылечить.

– Тогда побежали. Чую, поспешать нужно. Хорошее у тебя способие! Нужное.

Франц Карлович покачал головой:

– Не жилец. До утро ещё жить, потом умирать... Готовсь, матушка. Предлагать отрезать нога, ты не хотеть... schwach...*[11] поздно. Nekrose...*[12] – надел шапку и вышел из избы.

А навстречу ему к дому подходили две девочки. Обе, вроде, знакомые. Первой узнал Лечухину внучку:

– Это... пробуй ты... чтоб мать знать, что всё сделать. Это... ты ещё не уметь... твой бабка нет... hilf nicht...*[13] А ты зачем, schönes Kind?*[14] Там плохо запах, и много горе...

– Лёшка приятель мой. Поглядеть на него хочу... – Лиза жалобно взглянула на строгого лекаря.

– Das Leben ist kein Kinderspiel.* [15] Не советовать... – мрачно и сочувственно ответил Франц Карлович и пошёл своей дорогой, опустив голову. Сколько таких случаев уже было, когда не мог он человеку помочь. Коли ампутировал бы, то заживить культю сумел бы.

А девочки, между тем, зашли в дом. Лиза раньше бывала только в избах дворовых, но они не такие тесные и закопчённые внутри... А запах! Понятно, что гниёт что-то. Это ведь Лёшкина нога гниёт...

Их встретила заплаканная баба, Лёшкина мать, махнула рукой в занавешенный угол, а сама села к печи на табурет, наклонилась в колени и завыла в голос:

– Сыночек родненьки-и-ий... кровиночка моя-а-а-а...

А за занавеской-то вообще дышать нечем было. Лиза поначалу нос рукой закрыла, но взяла себя в руки. Зоя успела откинуть от ног тряпицу, которой Лёшка прикрыт был. Их глазам предстало жуткое зрелище! Мальчишка уже не красный лежал, как Петька рассказывал утром, а белый с синим отливом... Нога раздулась от пальцев до самого паха! Ужас как... пятнами красно-синими пошла, а в месте раны, как тухлое мясо. Кость не торчала. Наверное, лекарь её в первый день на место вправил.

На полу лежали две глиняных пластины с выемками по длине, видимо, Франц Карлович глиной закреплял ногу, да сломать крепление пришлось, когда ногу раздуло. Лиза не смогла сдержать слёз... Да ещё эти завывания охваченной горем матери Лёшки...

– Антонов огонь... Не поможет... – пригорюнилась Зоя, однако смочила принесённые с собой холстинки каким-то отваром и собиралась наложить их на рану, но Лиза отвела её руки:

– Погоди, сначала я, – оттеснила подругу и поднесла свои ладони к ноге по обе стороны от мерзко пахнущего и сочащегося жидкостью неуместного на теле отверстия.

Руки её привычно дарили свою силу, которую девочка сама не осознавала, но, вспомнив, как лечила лимонное дерево да саженцы, она ещё и мысленный посыл дала умирающей ноге: «Оживай! Прогони заразу!»

Прошло около четверти часа, как верхняя и нижняя части ноги явно начали светлеть и худеть, пятна пропадали, а взамен них кожа приобретала нормальный цвет. Из раны обильно тёк гной или просто вонючая жижа, сгнившие куски мяса воочию высыхали и отваливались, оставляя как будто срез – чистый, розовый, который покрывался сначала тонкой плёнкой, на глазах превращавшейся в нежную кожицу.

Лиза услышала, как Зоя отваживает Лёшкину мать:

– Погодь пока, Евдокия, не смотри. Позову тогда. Посиди, – и изумлённым шёпотом Лизе, – ну, ты и сильна...

Ещё с полчаса Лиза руки свои держала, да мыслями умножала их силу, пока из раны что-то ещё вытекало. Ямка на месте раны оставалась, но ничего ужасного больше не виделось. Лёшка всё ещё был без сознания, но дышал спокойно, а лицо стало нормального цвета.

– Давай теперь свои примочки клади, – тоже шёпотом сказала девочка Зое.

Слишком много силы она потратила, похоже. Дурно стало и тянуло прилечь, но она помнила, что хотела сказать подруге в случае своей удачи:

– Никому не говори, что это я смогла, пощади от пересудов.

Через некоторое время обе вышли, и Зойка улыбнулась Лёшкиной матери:

– Ну вот, теперя подходи. Есть надёжа! Вехотки сними, как высохнут. Приберись там. А когда отец придёт, привяжите ему глиняные колодки назад, чтоб не шевелил ногой, пока кость не срастётся. Костыли найдите, чтоб ходил, не залёживался. Да дом проветри, воздух чистый нужен. Прикрой сына, а то протянет ветром насквозь, простынет. – Наверное, не раз от своей бабки слышала подобные наставления.

Евдокия, видно, ушам своим не верила, или ноги отказали – никак не могла с места сдвинуться.

– Зоинька, да неужто? – наконец, мать рванула к сыну и оттуда заплакала уже совсем другими слезами, да заголосила иначе – слышались в завываниях счастливые нотки.

Девочки вышли из избы, оставив дверь открытой, и, немного отойдя, Зойка спросила:

– Не хочешь ко мне в гости заглянуть? Наша изба вон на том краю стоит, последняя. У нас книги лекарские есть.

– Нет. Устала... Уже не боишься, что нас рядом увидят? – с трудом улыбнулась Лиза. Видно, больше, чем когда-либо раньше, потратила она своей силы, слабость не проходила.

– За тебя боялась. Меня ведь сторонятся, и тебя могут так же сторониться. И так уже косо глядят...

– Я бы пошла, но сил совсем нету, хоть под кустиком спать ложись.

– Провожу тогда. Ну и силища у тебя! Никогда такого не видала. Бабушка могла боль снимать руками, но чтобы так вот, за три четверти часа отнять у смерти человека...

– У тебя в котомке холодной водицы нет? – Лиза вспомнила про способ против усталости. Не догадалась у Евдокии воды спросить.

– Нет... Была крынка с отваром, и та пустая. Пить хочешь?

– Потом расскажу. Мы ведь не раз, поди, увидимся? Слабость в теле... А я ведь ещё и на обед опоздала, накажут теперь.

– А, может, сказать, что ты Лёшку спасла?

– Нет. Маменька знает, что я могу руками лечить, но сильно боится, что другие проведают об этом. Я только тебе и могу про свою силу открыться.

– Ты ведь говорила, что не обо всём ещё поделилась?

– В другой раз теперь...

Лиза ещё никогда так плохо себя не чувствовала. Ей даже идти было тяжело, а говорить и подавно.

– На селе, и правда, косятся... – выдавила она. – Быстрее надо уходить отсюда... Ты к нам без страха приходи... Найдём, где посидеть и поговорить. Может, вдвоём поупражняемся...

Зойка проводила молчащую и понурую Лизу до того места, где они утром встретились, да проследила, как девочка дошла до входных дверей, только тогда отправилась к себе домой, думая по дороге, какой силой Бог наградил её новую знакомую, которая теперь стала ей подружкой.

Зоина бабка говорила, что все люди, которые чудодейскую метку имеют, из одного племени. Сказывала, что потомков этого племени сейчас очень мало рождается, что их веками истребляли, называли колдунами и ведьмами. А могли бы их силу на пользу другим людям направить.

В последнее время она только на прозвище и откликалась, а имя у неё очень даже красивое было – Варвара Филипповна. Не крепостная она, из мещан, и образование имела. Почему из дому ушла, никогда не рассказывала. Хотя очень много разного другого в Зойкину голову вложила.

Наталья Даниловна нервничала. Лиза не пришла к трапезе. Хотя Гаврила передал ей, что дочь в село отправилась, что-то не давало успокоиться. А вдруг она учудит чего, что житья ей после того не будет среди людей. Догадывалась, по каким таким делам Лиза туда пошла, да не подпускала свои мысли к раздумьям. Мальчик этот, слыхала, совсем плох. «Только не показывай свои способности при всех! Солнышко моё...», – пыталась свои думы донести до любимой дочери на расстоянии и боялась новых известий.

Услышав хлопок входной двери, она поспешила навстречу пришедшему, но по приближении замедляя свой шаг. Это действительно была Лиза – вся поникшая, как будто сжалась, еле ноги переставляла.

Начала строго:

– Елизавета Алексеевна! Какая причина заставила вас не явиться к обеду? Распорядок дня – необходимость для хорошего здоровья, – а сама не удержалась и с состраданием посмотрела на дочь, которая показалась до слёз жалкой и потерянной.

Лиза поймала этот взгляд и рванулась навстречу матери.

– Маменька, простите. Я Лёшку спасла. Он теперь не умрёт!

Наталья Даниловна, не ожидая от себя такой слабости, крепко обняла свою растерявшуюся девочку и еле сдержала слёзы:

– Добрая ты у меня и жалостливая. Только много злых людей рядом. Боюсь, чего плохое тебе сделают...

– Никто не видел, маменька, кроме Зойки Лечухиной. Она меня не выдаст.

– Пойдём, покушаешь.

– Нет, я в детскую, отдохну. Много силы потеряла. Только умоюсь сначала.

Мать проводила дочь до двери и, вопреки не очень приятному известию – непонятно как будут развиваться события дальше, её изнутри отпустило. Отправилась к себе, прилечь и совсем успокоиться.

А Лиза пошла в умывальню, просить силушки у холодной водицы. Иначе, как бы самой не заболеть от пережитого. С тех пор, как Банница научила девочку просить у холодной водицы её силу, Лиза чувствовала себя бодрой целый день до самой ночи. А сейчас ожидала, что хоть немного взбодрится. Но, несмотря на сильную, просто невероятную усталость, на душе было светло и радостно. Лёшка будет жить! Маменька всё знает и не сердится! И ещё – у неё появилась подруга!

Евдокия несколько дён сама не в себе была. Никто болькости матернего сердца не изведал. А теперича поверила, что их с Иваном сынок выздоравливает. Хилый, щедушный, но живой ведь. Дышит спокойно, да спит, но Зойка Лечухина сказала – здоровым проснётся. И ведь верится в её слова! Один он у них остался. Четверых детёв забрала смёртушка проклятая в ранние годочки. Лишь только Алексей одиннадцать лет пережил, да смертным часом схватило. Иван хоть бы скорей пришёл, порадоваться вместе. Сама-то, даром, что печаль горькая ушла уже, всё плакала и причитала.

А супруг её и лёгок на помине! Увидел издали, что дверь открыта, так и побежал. Людская молва донесла, что последний вечер его сын живёт, соболезнования свои по нём говорили, чем отцу как калёным железом по сердцу. Залетел в избу:

– Дуня, как он?

А Дуня-то как кинется к нему на грудь, рыдая, да захлёбываясь, еле смогла произнести:

– Живой Лёха-то, живой, – и снова завыла.

Уж потом, когда отец на сына посмотрел, тряпочки с раны поднял, поудивлялся – утром-то совсем жутко нога выглядела, что даже страх у него появился. Тогда Евдокия и рассказала, как поначалу лекарь приходил, упрекал, дескать, не дали ногу отрезать, теперь с сыном прощайтесь. И как потом Зойка, бабки Лечухи внучка, поди, цельный час над ним колдовала, но вытащила ведь паренька. И как после такого её ругать да проклинать?

– Ты, Вань, завсегда теперь за неё заступайся. Мужиков бабы слухают. В обиду не давай. И я расскажу, что колдовство доброе бывает. Хорошо, что есть на селе такая колдунья.

– Пить...

– Лёшенька, сыночек, проснулся! Сейчас, сейчас...

============================

[11] schwach – бессильный (нем.)

[12] Nekrose – омертвение (нем.)

[13] hilf nicht – не помочь (нем.)

[14] schönes Kind – прелестное дитя (нем.)

[15] Das Leben ist kein Kinderspiel – Жизнь не детская игра (нем.)

Глава 9

После чудесного умывания бодрость Лизы настолько подскочила, что отдыхать не понадобилось. Как будто она только проснулась, а перед этим спала всю ночь.

Раньше не было таких примеров, чтобы понять, насколько много прибывает силы после испрашивания её у холодной водицы. Но после событий сегодняшнего дня усталость была неизмеримой, больше чем когда-либо. И ведь она совершенно прошла! Какое же удивительное чудо совершает вода вместе с силой мысли! Девочка снова чувствовала себя готовой на любые дела, в том числе на те, которые требовали её внутренней силы.

Она пожалела, что отпустила домой Зою. Как хотелось всё ей рассказать! Одной сидеть в комнате было неинтересно, организм требовал движений.

Вспомнила, что так и не нашла домового. Спрашивала поначалу, как только узнала о нём, у всех, кто хоть что-нибудь слышал о домашних духах, но сведения были противоречивыми, кроме одного общего – что домового всегда пытаются задобрить едой.

Об этом первой рассказала Прасковья. У неё на кухне в уголочке всегда стояло блюдечко с молоком или кашкой.

– Он всё съедает? – спросила Лиза.

– Нет, не съедает, но принимает наше уважение к нему и разрешает потом этой едой кормить кошек. Он же дух, которому наша еда нужна совсем по-другому. Он получает из неё что-то невидимое и не строит козней тем, кто о нём заботится.

– Домовой это нечисть, он любит всё маленькое и блестящее, забирает себе поиграть и не возвращает, – об этом поведала Авдоша, – он не злой, но проказливый.

Гаврила сказал:

– Домовой живёт у печки, там порядок нужон. Любит он порядок. А ежели кто ему не нравится, тому может вредить – щипать, или ночью балуется, дышать не даёт. Умасливать его надоть.

Маменька посмеялась:

– Домовые это выдумки. Иначе ели бы за милую душу, чем их угощают. И не прятались бы от хозяев.

Но Лиза точно знала, что в доме живёт домовой Федька, ведь и Банница об этом говорила, и Фёдор Николаевич его когда-то встречал. А сама Лиза видела и другую нечисть, которая тоже не показывается никому, кроме неё...

Вот и надумала поискать домового, пока все домашние на солнышке греются или спят после обеда. Поднялась сначала на второй этаж, прошлась по всем открытым комнатам, спустилась на первый. Но никого, кроме Феликса не приметила. Он сидел на полу возле маменькиной комнаты и будто ловил лапкой какое-то мелкое насекомое.

Вдруг она вспомнила, что Банница говорила про дружбу домового с котом. А вдруг Феликс как раз и трогает своего приятеля? Очень похоже! Недолго думая, Лиза послала мысленный приказ: «Явись из невидимости!»

И... надо же! В точку попала! Рядом с котом сидел человечек ростом с Данечку, но не ребёнок – с чёрными усами и гладкой бородой! Босой и без шапки, в синих портах, светлой рубахе, волосы тоже чёрные – как под горшок стриженные. Тёмными глазами настороженно смотрел на девочку. Удивило, что пальчики у него на ногах короткие и толстые, из-за этого ступни большими кажутся, а на щеках и носу – веснушки.

– Чаво? – мужичок неприветливо глянул, встал, но назад скрыться не поспешил.

– Ты же Федька?

– Ну, Федька... и чаво?

– Да так просто. Познакомиться с тобой захотела. Может, подружимся?

Кот смотрел на собеседников равнодушными глазами, потом сменил позу – разлёгся во всю длину прямо возле домового.

Федька сделал вид, что его только кот занимает, нагнулся и погладил того по голове. Или правда его лишь он интересовал, а Лиза была досадной закавыкой? Но он не спрятался в свою невидимость, чего-то ждал. Чего только? Лиза подошла поближе.

– Ты на меня сердишься, что ли? Я тебе вредить не собираюсь. Мне нужно свою силу проверять и накапливать. А ты вот вроде за домом следить должен?

– Должён и слежу.

– А мышей вон сколько развелось! Феликс их не ловит, а ты его не заставляешь.

– Я их сам пугиваю. Дух Феликса разношу по щелям. Оне же по дому не ходют. Токма в своих норах сидят.

– Ходят-ходят. Еду ищут. Есть ведь им надо чего-то.

– Так вам тоежь дóлжно мышей изводить.

– Ещё котов тебе скоро подселят, будешь ими командовать.

– Чаво табе от мине надоть?

Лиза задумалась на мгновенье и сразу вспомнила:

– Ты можешь потерянную вещицу найти?

– Каку вещицу?

– Ираиду Павловну знаешь?

– Обиджаешь. Я всех в доме знаю.

– Она колечко с голубым камушком потеряла. Очень печалится.

Домовой вздохнул и ответил:

– Буде ея колечко.

– А ты видишь мою силу?

– То-то и есть... вижу.

– Ну, тогда обращайся, если помощь понадобится. Может, я тебе тоже пригожусь.

– Там видно буде, я покаместь схожу по делу, – и пропал.

Из тех разговоров о домовых Лиза узнала, что есть свой домовой в конюшне – конюший, а ещё дворовый – пригляд за двором держит, а раз дворов в усадьбе много, то и домовых тоже много. А ещё есть Полевой – хозяин поля, как Леший в лесу и Водяник в реке. Но ни с кем она больше знакомиться не хотела, кроме Федьки. А теперь вот и успокоилась, хватит с неё нечисти всякой. Остаток дня провела в дальних аллеях парка, упражняясь в перемещениях.

Назавтра Петька пришёл к Лёвушке с утра, договаривались вместе Лёшку навестить, позвали с собой Ваську и Лизу. Лизе было очень интересно посмотреть на того, на результат своей работы, узнать, как он со вчерашнего дня себя чувствует.

Их больной приятель сидел дома на тех же широких полатях, но постель была застелена другая, чистая, и занавеску сняли. Сам был слабый, но довольный. Мать оставила его одного, видя, что сын пошёл на поправку.

С Ильина дня шла жатва, каждые женские руки были на счету, и он бы пошёл помогать, привыкать к крестьянскому труду, только нужно было выздоравливать. А сегодня Лёшка с нетерпением дожидался друзей.

– Отец посулил костыли смастерить, не дожидаясь обеда. Мерки снимал. Сказал, что будет вас ждать, ежели зайдёте.

Мальчишки поприветствовали приятеля, порадовались его бодрости и дружно побежали в конюшню. Лиза осталась дожидаться и Лёшку повыспрашивать.

– Надо ж, какая напасть на тебя свалилась. Расскажи, как ты себя чувствовал, пока плохо было.

– Да я ничего и не помню. В бреду был да без памятности с самого первого дня, как свалился. Помню, что боль снилась – не только внутри, а кругом болело, непонятно где. А вчерась проснулся – и ничо не болит. Даже место перелома не чую. Утром лекарь заходил, удивлялся. Маманя говорит, что не дала мне ногу отрезать, а Зойка Лечухина вылечила её.

Дети, когда хотят быстро чего-то сделать, пешком не ходят, только бегают. Не успели поговорить, как шумная ватага уже вернулась, таща с собой Лёшкины «вторые ноги». Мужики с пониманием отнеслись, помогли Ивану, отцу Лёхиному, смастерить их задолго до назначенного времени, ожидать не пришлось.

Перепробовав сами, каково это – на костылях стоять да ходить, общими усилиями помогли на них Лёшке встать и, придерживая его на первых шагах, вышли с ним на улицу. А Лиза пока осталась.

Её в это посещение снова поразила мрачность сельской избы. Пока костылей дожидалась, придумала с домовым поговорить, и как только мальчишки оставили её, мыслями призвала: «Явись из невидимости!»

Домовой тут как тут обнаружился! Такой же ростом, как Федька, тоже босой, только рубаха и штаны на нём серые. Сам худенький, бородка реденькая, усы тощие, глазами удивлённо на девочку смотрит и рукой лысую плешь на макушке чешет.

– Как звать-то тебя? – спросила Лиза.

– Фима... – и носом, как ребёнок шмыгнул, – а чаво табе?

– Что же ты, Фима, за избой так плохо следишь? Стены в саже, воздух спёртый.

– Сажа полезная! Аер*[16] очищает.

– Ну и мастер ты выкручиваться. От грязи больше вреда, чем пользы. Меня знаешь?

– Чудодейка, котора Лёху лекарила.

– Как думаешь, он насовсем выздоровел?

– А мине почём знати... Твое дело, ты и знай.

– А своё дело ты знаешь? В моём доме Федька домовой. Вот у него порядок, так порядок! Печку бы хоть почистил! Не ленись! Ну, можешь назад прятаться.

Фима моментом с глаз пропал. А Лиза вышла к ребятам. Лёшке было тяжеловато и неудобно, но он ходил и говорил, что ему совсем хорошо стало.

Зойка пришла в усадьбу ближе к вечеру, но было ещё светло, почти как в полдень. Девочки снова на той же скамейке устроились. Можно было дальше в парк зайти, только Лиза же ещё не всё про себя рассказала, да и Зоя могла что-то полезное вспомнить.

– Ко мне сёдня Франц Карлович приходил. Траву ту показать просил.

– Показала?

– Показала. И дала готовую травяную смесь. Да ведь хоть и сильная та смесь, не она мальчишку на ноги подняла... Как это у тебя получается?

– Нянюшка говорила, что эта способность у меня с рождения. А как же бабкин дар, что она тебе передала? Значит, ты тоже должна уметь руками лечить?

– Смотри, – Зойка подняла до колен свою юбку, а ноги все в глубоких царапинах, похоже, она специально сама себя резала, – я на себе пытаюсь этот дар разбудить. Не получается...

– Ой, что ж ты себя-то режешь? Давай, полечу тебя, – и Лиза быстро убрала все следы от порезов, поводив своими руками по Зойкиным ногам. – Не знаю, чем ещё тебе помочь. Сама только недавно начала в своей силе разбираться. Поняла, что во всём надо упражняться.

– И как ты упражняешься?

– Ну вот, например. Видишь, вон там ветка ели подсыхает? И ещё одна! И вон там! Чем-то эти ветки заболели. Сейчас покажу тебе, как их лечить. Мне на пользу пошло – научилась увеличивать силу рук.

Лиза подошла к заболевшей ели, ладони по обе стороны к растерявшей иголки ветви поместила и мысленно с силой к ветке обратилась: «Оживай! Оживай!»

– Ой, а тут вши*[17] сидят, на ветке! Паразиты-чужеяды. Это они сок из елинушки тянут и губят её. Прежде чем лечить, надо этих паразитов изничтожить. Я могу отвар травы сделать для этого, – Зойка в своём деле мастер, а сила в руки ей так и не пришла...

– Да за ним идти надо на тот край села! А я никогда ещё не убивала никого, кроме комаров... Надо что-то придумать, чтобы от паразитов избавиться, прежде чем ветки лечить...

Представила себе этих мелких насекомых, охватила вниманием всё дерево и со всей силы дала им мысленный посыл: «А ну, мелкие чужеяды, умрите! Все!»

– Ой, веточка очистилась! – обрадовалась Лиза. – А как выше на дереве, не знаю. Вдруг они просто упали, а не дух испустили? Они же мелкие такие, их на земле да в траве не увидеть...

– Значит, надо тебе на мухах и пауках навык получать, их-то будет видно. Можно на мышах.

– Нет, на мышах не хочу. У меня знакомая мышка есть, Манька, такая хорошенькая. Надо тебе показать её.

– Ну, тогда на насекомых упражняйся. Хорошо такое умение иметь. Хотя... только сейчас об этом подумала – насекомыми птицы питаются, а этих вшей-чужеядов муравьи едят. А муравьи очень полезные, их укусы лечат не только людей, но и птиц. Правда, правда!

– А как же они их лечат? Птицы ведь сразу муравьёв поклюют.

– Мы с бабушкой видели, как раненый ворон возле муравейника сидел, лечился.

– Надо же, как всё в природе связано! А для упражнения в своих способностях я могу иногда убивать этих чужеядов вместо муравьёв?

– Для пользы можно. Всё равно все деревья не спасёшь, и всех муравьёв без еды не оставишь. Хотя самой паразитам нельзя потакать. Имея такую силу, как твоя, много чего, не подумавши, натворить можешь. Вот, если бы ту рыбу, за которую Водяник ругал, ты обратно в реку не отпустила, то некому было бы рыбье потомство оставлять, и развелись бы вредители реки, которыми рыбы питаются. А елинка теперь сама справится, раз ты её от ворога избавила.

– Ты прям, как Леший, говоришь, – засмеялась Лиза. – Я сама не хочу учиться убивать. Мне удаётся влиять на животных по-другому. И даже на людей! Может быть, расскажу тебе потом, как я исправила поведение одного человека, – Лиза почему-то даже Зое не хотела рассказывать про воздействие на изменившуюся Софью Петровну, она сама стала иначе относиться к гувернантке.

– Захочешь, расскажешь, – не стала настаивать Зоя.

– Значит, и с другими неприятелями смогу справиться без их гибели. Ну, давай, я всё-таки эти три веточки залечу, которые низко растут. И ты пробуй! Всегда пробуй, вдруг в тебе такая сила тоже есть, раз у бабушки твоей была. Только не пробудилась ещё. И мыслями свою силу призывай.

Лиза по очереди залечила эти веточки, и новые зелёные иголочки прямо на глазах выросли. А у Зойки так и не вышло. Ничего не поделаешь, раз не получается...

– А пойдём, я тебе белок покажу?

Выйдя в ту часть парка, где Лиза белок призывала, она позвала сначала одну белочку, потом другую. Обе белки по её рукам забрались к ней на плечи.

– Ух, как ты умеешь! – восхитилась Зоя.

– И ты так можешь научиться, раз мысли внушать получается, – Лиза достала откуда-то два сухарика и дала их белкам, которые взяли их своими лапками и с удовольствием захрустели. Так с угощением и на деревья свои вернулись.

– А у тебя ещё есть? – спросила Зойка.

– Да, я теперь всегда в карманах сухари ношу. Ты тоже хочешь белку позвать?

– Нет, я сама, как белка, погрызть хочу.

– Ой, конечно. На, бери. Только не наешься этим, – Лиза достала из кармана оставшиеся сухарики и отдала подружке.

– Да я немного погрызу, а ты мне пока про нечисть расскажи.

Настрадавшаяся от невозможности с кем-нибудь поделиться, девочка, наконец, начала выплёскивать из себя тяготившие её знания и рассказы о событиях, произошедших с нею в это лето. Единственному человеку, кому могла обо всём поведать!

Зойка смотрела во все глаза и неравнодушно слушала, охая и по-другому проявляя свои чувства.

Лиза ведь вчера только про Водяника успела ей поведать и то без подробностей. А сейчас рассказала и про Банницу, и про Лешего, и про своё ликование, когда рыбу из части реки вверх выбросило. И про занятия по перемещениям, и о внушении мыслей. Как с каждым разом всё сильнее она становится. Что стала силу рук с силой мыслей соединять. Вон, даже Лёшку вылечила.

– Только не знаю, зачем мне эта сила дана... – завершила она свой рассказ.

– Людей лечить! Это ж какая помощь им от тебя будет!

– И через стену проходить и на 7 саженей перескакивать, это тоже, чтобы людей лечить?

– Нет, это, наверно, для другого...

– Вот и я не знаю. Пошли к дому, что ли, – вздохнула Лиза, – сейчас трапезничать позовут. Ты приходи к нам, когда можешь. Я же всегда дома, если с мальчишками куда не ухожу. А сейчас мне с ними неинтересно стало. С тобой нам ещё много разных дел переделать надо. Сегодня вот поговорили, а завтра пойдём в перемещениях упражняться.

Возле дома Лиза попросила подождать её, пока сама внутрь забежит. Нашла маменьку.

– Матушка, разрешите Зою к нам на трапезу пригласить? Она хорошая девочка и моя подруга. Она совсем одна живёт после смерти бабушки.

– Для тебя это важно?

– Да. Мне кажется, что она очень голодная...

– Ну, пусть приходит. Покажешь ей, где руки помыть.

Радостная, Лиза выбежала на парадный двор, где Зоя уже маялась – уйти или дожидаться.

– Пошли со мной, я покажу тебе, где умыться можно, и руки помоешь.

– Зачем?

– Поужинаем вместе и потом полезным делом займёмся.

Отец сегодня рано освободился, потому и ужин был ранним. Зою Лиза посадила возле себя. На неё, конечно, обратили внимание, но не назойливое. Только Лёвушка усердно смотрел на непривычную гостью. Да Ираида Павловна разок глянула любопытно, а потом вдруг радостно заявила:

– Мой перстенёк нашёлся, – и показала его, висящим на верёвочке, которая на шее держалась, – я его так теперь носить буду. Правда, красиво?

«Ну и Федька! Нашёл? Или, правда, сам поиграться брал?», – подумала Лиза. Неожиданно ей стало приятно, что домовой выполнил её просьбу.

А когда приступили к чаю, папа́ спросил Зою:

– Барышня, вы, значит, внучкой знахарке сельской приходитесь?

Зоя встала из-за стола и стоя ответила:

– Да. Только я не родная ей внучка. Она меня маленькой нашла и вырастила.

– Всё равно бабушка, раз столько лет возле себя держала, кормила и чему-то учила, наверное.

– Да, шить учила, вязать носки да варежки, в лечении людей пособлять, читать и писать. Бабушка говорила, что на три класса гимназии меня выучила.

– Хм... Она знала про гимназии? – Алексей Павлович изумился и внимательнее посмотрел на гостью.

– Да, сама училась в женской гимназии. Но что-то в её жизни случилось, отчего она из дома ушла.

– А вы знаете, как называли вашу бабушку в то время?

– Да. Варвара Филипповна Баулина. У неё даже паспорт сохранился. Правда, срок его давно закончился, – Зоя немного смущалась от направленного на неё внимания, не привыкла она ни с кем, кроме крестьян и батюшки Александра разговаривать.

– Хм... А Баулину Фёдору Филипповичу она родственницей не приходилась? Есть такой купец в Москве.

– А вот этого не знаю. Бабушка ничего о своей семье не говаривала, и почему она её оставила, тоже...

– Ну что ж. Дружбе вашей с моей дочерью я препятствовать не буду. Более того, скоро начнутся учебные занятия... с 16 августа... предлагаю вам учиться вместе с Лизой. И жить в её комнате, места там достаточно. Вы не возражаете, Наталья Даниловна? – обратился он к супруге.

На что маменька отрицательно покачала головой и ответила:

– Нет, не возражаю.

– А вы, милая барышня? Зоя?

Зоя от этого потока красноречия уже совсем растерялась и покраснела лицом. Хотела, было, отказаться или просить дать ей время подумать, но Лиза, забыв правила поведения за столом, вытаращила на Зою свои и так крупные глаза и энергично закивала ей, мол, соглашайся, чего ещё раздумывать! И Зоя согласилась:

– Да. Благодарствую вам, – и поклонилась, насколько стол позволил.

Алексей Павлович удовлетворённо кивнул и добавил:

– Софья Петровна, вам поручаю проверить знания Зои и на основании результатов организовать учебный план. Мы ещё поговорим с вами на эту тему.

Потом снова посмотрел на покрасневшую от волнения девочку и сказал:

– Обещать уверенно не могу, но принесите мне паспорт вашей бабушки, постараюсь выправить вам документы.

===========================

[16] аер - воздух (устар.)

[17] так раньше называли тлю

Глава 10

Лиза поближе познакомила подругу со своими братьями. Лёвушка казался немного обиженным, что эта большая девочка невольно оторвала его от сестры, и теперь он будет играть и гулять только с мальчишками. Лиза находчивая и весёлая, всем его друзьям её не хватало. А теперь у них с Зоей свои девичьи игры, только во время трапезы и будут встречаться.

Но в помощи, если надо, сестра обещалась не отказывать. Она больше знала и порой давала полезные советы, а теперь и подруга её могла что-то подсказать. Все вместе они только один разок играли, в тот самый вечер после ужина, в прятанки, ограничив договором часть парка, чтобы всё было по-честному. А наутро Лёва вместе с друзьями помог перенести Зоины вещи из Лечухиной избы.

Данечке, наоборот, сильно понравилось, что у него теперь есть ещё одна сестра. В тонкостях отношений он не разбирался, зато ему было интереснее прыгать, держа обеих за руки. И веселее было смеяться на три голоса, когда что-то оказывалось смешным. Зоя показывала разные цветочки и травки и рассказывала про них такие сказочные истории, что даже Авдоша заслушивалась.

А Лизе весьма по нраву пришлось, что она теперь в детской не одна спит. После того, как Софья Петровна заходила вечером с проверкой, что обе они легли в постели, и желала доброй ночи, они с Зойкой ещё долго разговаривали вполголоса.

Подружка даже не думала бросать то, чему её учила бабушка Варя, тем более, что бабкин дар, касающийся лечебных трав, ей передался в полном объёме, и практика какая-никакая у неё была. Старушка почти всегда водила внучку по больным, которых лечила. Зойка успела пережить за свою короткую жизнь не только радости от выздоровления страждущих, но и горести от потерь, когда даже Лечуха не могла справиться с болезнью...

Целебную траву осиротевшая внучка собиралась продолжать высушивать да смешивать в сборы в своей бывшей избе. Там специальные сушила пристроены, удобный стол, ступки – мельчить сухую траву да корни, и шкафы, в которых рядками стояли помеченные знаками банки с широким горлом, которые гончар делал по Варвариному заказу. Да и печь особые приспособленья имела для сотворения знахарских снадобий.

А вот книги и исписанные толстые тетради, коих немало в Лечухиной избе оказалось, все снесли в графскую библиотеку. Мальчишки помогали.

На удивление Лизы, изба казалась просторной и не мрачной, хотя окошки, как и в других крестьянских домах, были небольшие.

– Зой, а почему у вас икон нет? – спросила она, когда они вдвоём в доме остались.

– Бабушка другого бога чтила, Велеса. Древний бог и мудрый, мудростью наделяет верующих в него, учит жить по правде и по совести, помогает ведунам и знахарям. От земли он, и предки наши ему поклонялись.

– А ты тоже Велесу поклоняешься?

– Почитаю его и других богов старорусских. Бабушка много мне о них рассказывала. Сама-то она отреклась от христианской веры, но своих взглядов мне не навязывала. А даже наоборот. Завещала мне от людей не отдаляться, чтоб они меня не чурались.

– Я даже не знала, что другие какие-то боги в старину были. Расскажешь? – попросила Лиза.

– Расскажу. Как-нибудь. Они не были, а есть. Только в них сейчас мало кто верит и разговоры с ними ведёт.

– А ты с домовым вашим знакома? – перевела Лиза разговор.

– Нет. А разве они с хозяевами изб знакомятся?

– Ещё как знакомятся! Только сами не сильно хотят этого, но приказу подчиняются. Учись. Мысли силой напитай и пошли внушение: «Явись из невидимости!»

Зоя попробовала, но не получилось у неё:

– Не выходит...

– Выйдет. Ты, когда будешь приходить, всегда пытайся, пока не начнёт получаться, – и сама позвала мысленно: «Явись, домовой!»

А Лизу он послушался, хоть не она хозяйкой в доме была, а та, вторая девчонка. Проявился у печи – ростом, как другие домовые, тоже босой, в серых портах да светлой рубахе, подпоясанной верёвочкой, а сам-то совсем не такой!

– А почему ты молодой? – спросила Лиза, удивившись.

Домовой казался ребёнком, только соломенного цвета волосы давно не стрижены, копной во все стороны торчат, ни усов, ни бороды.

– Так ведь мы-то, домовые, не соднова с бородой рождаимси. Маманя миня к ейной бабке приселила, кады та избу рубила.

– А зовут тебя как?

– Пантелеем прозвали. Энта для всех. А маманя кликали Паней, Пантюхой, Пантюшей... Сказывали, кады будет за чаво миня уважать, тады Пантелеем называться.

– Пантюша – хорошее имя! Да и сам ты милый. И дом у тебя в порядке!

Пантелей засмущался.

– А почему с хозяйкой не подружился?

– Так оне не хотели.

– Теперь вот будешь с нами дружить. Я Лиза, а она Зоя.

– Зойку ить я знаю.

– А теперь можешь у неё чего хочешь спросить и, чем надо, помочь. А может, её помощь когда тебе пригодится.

– Там видно буде... – почесал затылок Пантюша.

Он казался нерешительным, но с любопытством поглядывал на зеленоглазую девочку, которая вызвала его на разговор.

– Мы-то не часто теперь приходить будем. А на зиму вообще уедем далеко. Тебе придётся самому дом блюсти и охранять.

– Это мое бремя, мине иво несть дадено.

– Хороший ты парень, Пантелей! Даже жалко уходить. Поболтали бы ещё...

Зоя, стушевавшаяся вначале, потом тоже нашла с домовым общий язык:

– Пойдём, Пантюша, покажу тебе самые важные захоронки с травами, чтобы знал, чего беречь пуще зеницы ока. Не так жалко, если украдут, как ежели себе навредят.

Уходя, девочки на два голоса сказали ему:

– Пока, Пантюша!

– Будь здоров!

На что тот ответил:

– Свидимси, – и пропал.

Лиза звонко рассмеялась, когда девочки отошли от избы.

– Ты чего? – спросила Зоя, не понимая.

– Да я за одну неделю с тремя домовыми познакомилась.

– А чего в этом смешного?

– Не знаю. Может, радостно просто, что сила моя растёт. Даже в чужом дому хранители признают и являются.

Как же быстро в народе слухи расходятся! Нашли ведь Зойку в барской усадьбе. Кузнецова жена, Настасья, прислала сельских мальчишек сказать, что дочка её сильно больна – вся горит, дышит тяжело, кашель хриплый, и спит всё время, да беспокойно, дрожит и стонет.

Надо собираться. Только баул с травами придётся забрать в сельской избе, да отвар настоять. Зойка поручила тем мальчишкам, чтобы Настасья кипятка приготовила, пока она за нужными травами сбегает. Лиза вызвалась с нею вместе пойти. А подружка, зная Лизину силу, только рада была.

Девочки вдвоём добежали до покинутого дома, на ходу с Пантюшей поздоровались – пока Зоя травы собирала, Лиза его позвала. Потом так же почти бегом – до кузнецовой избы, Зойка дорогу навела.

Настасьина изба большая оказалась, пятистенка. Вся родня кузнеца там проживала, с родителями, братьями и их семьями. Показалось, что жарко внутри – печь, похоже, топили. И народу слишком много там сейчас было. В одном углу за занавеской две бабы о чём-то вполголоса переговаривались, и ткацкий станок стучал. Там же младенец кряхтел, да ребёнок постарше ныл. Старая бабка с ухватом у печки копошилась, а Настасья у входа встретила.

Слева от печи – стол большой и лавки у каждого края, а в самом углу полка с образами на белой салфетке с подзором, и лампада горела. На столе – самовар, а подле него с кружкой сидел суровый старик, косо из-под лохматых бровей на господскую дочку поглядевший:

– А эта зачем?

– Помогать мне будет, – ответила Зойка, сама понимая, что, наоборот, она будет Лизе помогать, – где девочка?

– Девочка... Дурында здоровая! Летом хворобу подхватить! Большого ума не надоть, – дед продолжал ворчать себе под нос.

А сама Настасья уже в нетерпении стояла, боясь свёкру перечить. Пришлось помочь ей:

– Проводите к дочке и кипяток с чистой крынкой принесите.

– Там уже на табурете всё приготовлено – крынка, кружка, ложка... только воду подогреть. Сейчас сделают...

Девочка лежала в таком же закутке за занавеской, как недавно Лёшка, тоже на широкой деревянной лавке, только на ней несколько одеял сверху навалено было, да душегрейки и кафтаны тёплые расправленные, для согрева.

– Унесите все одеяла да зипуны.

– Сейчас, сейчас... Всё жатва, да погода проклятая... Жара стоит, перепотела на ниве, скрозь одёжу и прихватило ветром. Пока хватились, на ей уж лица не было, насилу дотащили до избы.

Без горы покрывал, как стало видно больную, оказалось, что и не девочка вовсе, какую ожидали, а девушка под ними лежала, лет семнадцати или постарше. Видно, что уже не зябко ей, тело горячее, мокрое, в дыхании громкие хрипы. Зоя попросила выйти страдающую мать, когда та кипяток принесла и, было, у постели дочки осталась.

– Не волнуйтесь, всё в порядке будет. Мне Лиза вот поможет, она знает, чем помогать надо.

Как одни остались, Зойка и говорит:

– Давай ты, а я траву заварю, для вида, но настой тоже на пользу пойдёт.

Лиза приложила к груди девушки свои руки и к их силе – силу мыслей добавила: «Гони хворь из себя!» У девушки не как у Лёшки, а сразу кожа начала в нормальный цвет переходить – бледнеть, пот пропал, хрипы прекратились. Глаза открыла, смотрит – не поймёт, кто рядом, да чего такое делает. Лиза отпрянула, отпустила руки, а Зойка сразу с ложки питьё в рот даёт:

– Пей, родимая, силы набирайся.

– Зой, а что ты здесь делаешь? – спросила девушка между глотками.

– Так тебя без сознания с поля притащили. Теперь всё в порядке будет. Выздоравливай.

– Да я здорова. Есть охота.

– Настасья, корми дочь, – Зоя с Лизой вышли из закутка, – настой, что я оставила, процеди, и пусть пьёт по полкружки сегодня после трапезы и на ночь, да завтра с утреца. И денёк пусть от работы воздержится.

– Да неужто денёк всего? – не поверила мать девушки.

– А ты зайди, посмотри на неё.

А больная уже сама раздвинула занавеску и вышла в горницу. По виду – совсем здоровая.

Старшая семьи, сгорбленная бабуля, принесла и дала Зое в руки глиняный горшочек, покрытый такой же крышечкой:

– Возьми, Зоинька, за труды. Мёд это, липовый, прошлого лета.

– Благодарствую вам.

Девочка поклонилась, взяла подношение, да Лизу за руку, и они вместе вышли из дому.

А там уже их поджидали. Две пожилые бабы начали кланяться по очереди:

– Зоюшка, спаси Марью, никак разрешиться от бремени не может. Повитухи нет теперя. А мы вот не смогли... И в баню водили, и мужик ейный с иконой Богородицы вокруг избы обходил да молился...

– Эх, я хоть и ходила с бабушкой по разным случаям, но не всё ведь умею. И не положено таким молодым повивать, и присягу я не давала...

– Да уж не повивать, а спасать бабу-дурищу надоть. Дитё уже не шевелится... Покуда дошли, да поджидали... А Франца звать не даёт. Разе можно в таком деле упираться... Помрёт ведь, а у ей трое по лавкам.

– Ну, может, и помогу чем. Только ежели не сумею спасти, не вините. Мала я ещё для такого дела, – сказала Зоя и оглянулась на подружку.

Побледневшая Лиза мотала головой и шептала:

– Боюсь я, когда детей рожают. Не пойду. Пусть всё у тебя сладится.

Лечуха была не только самозваной знахаркой, но и присяжной повивальной бабкой, готовила из внучки помощницу. Зоя много раз ходила с нею по брюхатым бабам, помнила, как разрешались они от бремени, как им помогать нужно, но бабушка ещё и руками лечила, а Зоя – нет, потому и страшилась. Не на лёгкие роды позвали ведь, боятся, как бы роженицу не потерять. А она-то хоть и чудодейка, да опыта ещё не имеет. Как и Лизе, ей тоже страшно.

– Помогай Бог трудиться, – с такими словами зашла Зойка в избу. Ей подали таз и с кувшина на руки полили, затем провели к очень худой женщине, которая ходила под руку с бабой постарше, выгнув спину горбом, да держась под живот. Рубаха длинная, коса распущена, скулит как щенок, а на подходе к избе слышно было, как орала во весь голос.

В горнице все дверцы, какие есть, распахнуты, даже у печи заслонки сняты, примета такая... чтоб роды скорей развязались.

– Ложе ей приготовили?

– Вон, в углу. Занавеску прикрыть только.

Страдалица снова заорала, Зоя знала, что ребёнок на схватку движется, сказала:

– Уронишь младенца, ложись, давай. Посмотрю.

– Так помер он, – завыла Марья.

– Тем более, быстрее надо его вытолкнуть из себя.

«Намучилась или всегда такая худая была? – думала Зойка, когда поближе разглядывала лежащую бабу. – Наверное, всегда... кожа на руках не провисает, и ребёночка видно даже через рубаху, что поперёк лежит...»

– Дыши, дыши... как звать-то тебя?

– Марья... Ой, боюсь... сейчас снова...

– А вот как снова будет больно, так тужься, чтоб дитя скорее вышло. Не первый раз ведь рожаешь.

«А ребёночек-то поперёк... Вот и не может родить. Что делать-то?» – Зойка вспомнила, как Лиза елинку лечила, ладони с боков плода приложила и давай мысли силой накачивать. – «Возьми моей силы! Повернись к выходу! Застрянешь ведь! Ну, малыш, поверни головку», – и руками его чуточку направляет. И вдруг почуяла лёгкое колыхание от него! И тут на схватке-то он возьми – и повернись, да пошёл, пошёл...

– А ведь он живой! Чую, сердечко бьётся.

– Да ну? – одна из старух перекрестилась.

Обе бабки рядом на подхвате стояли, не причитали и не мешались. Им-то действие поболее, чем Зойке, знакомо было, на себе проверено.

– Старайся, девонька, вон головка уже появилась! – девочка вспоминала слова и действия бабушки Лечухи, и сама старалась вторить им. – Погоди, пока снова схватит, отдохни, да подыши спокойно.

На следующей потуге страдалица и родила, мальчика.

– Мужик! – Зоя передала в протянутые руки младенца, который через минуту кхыкнул, следом запищал, а после закричал, доказывая, что рано его на тот свет спровадить решили.

А дальше просто было – всё знакомо, Зоя не раз помогала бабушке пуповину завязывать да обрезать, и дитя от неё принять. Нитка для перевязки уже приготовленная лежала, в неё волосы матери вплетают, так положено. Новая знахарка на сей раз сама всё нужное проделала, да ещё и детское место помогла Марье вытолкнуть.

Ну вот и первое испытание родами прошла! Увидела кровь из разрыва идёт, и, как Лечуха, приставила свою ладонь к промежности, да снова мыслями залечить попыталась. Через несколько минут отняла руку – нет разрыва! «Получилось!!! Наконец-то! Бабушка, пусть земля тебе будет пухом за твой дар! А тебе, Лизонька, благодати Божией, что научила мысли направлять!»

Перепоручила за измученной Марьей приглядеть, да ребёночка омыть, им-то, пожилым, больше видно, чем ей, нерожавшей. Да в свой новый дом пошла, усталая, но радостная.

Лиза сидела у въезда в усадьбу, обняв коленки руками и положив на них голову. Горшок с мёдом рядом стоял. Увидев Зою, вскочила и подбежала к ней.

– Прости меня, а? Одну тебя отправила на такой тяжёлый случай. Она выжила?

– Выжила, Лизонька! И мальчик выжил! У меня получилось! Смотри, – достала из баула нож и, приподняв юбку, с силой махнула ножом по голени. Густо потекла кровь, но Зоя откинула нож, наклонилась, подвела к ноге ладонь, не прикасаясь к ране, и кровь прекратила вниз бежать, а ранка на глазах затянулась. – Ты видишь? Видишь? Пришла ко мне бабушкина сила! Наконец-то! И ребёночка я в утробе матери почувствовала, что сердечко его еле-еле стучит, и помогла ему своей силой, как ты!

Зойка обняла Лизу, которая была так же рада, и подружки вместе поспешили к входу в особняк, не забыв ни горшочек, ни нож прихватить.

В портике их дожидался Викул, снять мерки с Зоиной ноги. Крепкий сорокасемилетний мужик, оторванный от сохи в 21 год из деревни Рязанской губернии, случайно пристал к имению Голицыных. Шёл домой по Рязанскому тракту после отправки в бессрочный отпуск через 25 лет службы, почти пешком от Москвы. Подсел в повозку к одному мужику, да в разговоре и услыхал от него, что у их барина двое малолетних сынков подрастают. Подумал и решил свою удачу испытать.

Дома никто его не ждал – родители не дожили, своей семьи завести не успел, да и не стремился в те года. Ему бы жениться, пока мужская сила не оставила – и жена, и будущие дети не были бы крепостными. А жить-то на что? Да жениться и в другой деревне можно, он теперь вольный.

Попал в рекрутский набор при Александре Первом в начале Русско-Шведской. Был солдатом под командованием Багратиона, с ним же потом в Русско-Турецкой участвовал. Выжил, опыта воинского набрался, научился грамоте. А после излечения от ранения в Отечественную продолжал службу в обозе, обучился обувному ремеслу, починял сапоги для нижних чинов.

Подкреплённая бумагами история Викула Саввича Петрова да его подтянутый вид графу понравились, вот и нанял он его дядькой к сыновьям. Вот только отчество не прижилось, лишь хозяин изредка ему уважение оказывал, называя так. Даже дети звали его просто по имени – дядькой Викулом, а он и не в обиде, не привык к почестям.

Пока один только на его попечении малец – второе лето, как он заменил Лёвушке няню и муштрует его солдатские команды выполнять, а там другой подрастает. И постель есть, кому согревать, девки дворовые по мужикам скучают. Да и как сапожник сгодился.

– Которая барышня ножку свою измерить даст? – улыбнулся он. С такими маленькими девочками разговоры разговаривать не умел, солдатские шутки для них грубоваты. Не дала ему судьба со своими детьми общаться, зато нашёл интерес в занятиях с чужим мальчишкой, да прикипел к нему, а девочку господскую немного стеснялся, обходил мимо, а теперя их две стало.

А над головами обеих девочек сгущались тучи...

На селе против них уже появилась реальная сила. Василиса со своим фанатизмом начала находить сторонниц противодействия колдовству. В тот же день вечером в очередной раз собрала группу товарок, кто ей не перечил, возле своей избы да наговаривала им страстей про знахарку да бесовские козни. После по другим избам пошла.

Это были бабы, которым либо не приходилось самим обращаться к Лечухе, чтобы та спасла кого-то из близких родичей, либо не случалось у них серьёзных потрясений из-за тяжёлых болезней детей своих, либо, и это чаще всего, не могла даже Лечуха вылечить умирающих деток. А матери сейчас вытаскивали из души свои обиды на жизнь несправедливую и под влиянием страстной речи односельчанки начинали винить уже ушедшую в иной мир знахарку.

Да, они слыхали, что бабка помогала даже безнадёжным, повивала новорожденных, лечила детишек и взрослых от простуды и болях в утробе, но не видели в этом какой-то доблести. Им-то она не смогла или не захотела помочь, не спасла их дитяток. А Василиса приписывала все успехи знахарки колдовству и сговору с нечистой силой.

– Нечестива была Лечуха, все её деяния от бесов! Колдовством лечила тела болезные, да зломыслила забирать души праведные. В храме божием её никогда не видели, и в доме иконам не молилась, – видать, заходила она всё ж таки когда-то к бабке, да не смогла та ей помочь, либо память у Василисы короткая оказалась – добра не помнила.

– Твоя правда, не молилась она иль кому другому молилась, а не господу нашему, – некоторые бабы поддакивали.

Василиса, чувствуя появившуюся поддержку, перекидывала внимание баб на двух девочек, которых тоже обвиняла в колдовстве, и изгнание из общества которых и было её истинной целью. Против Лечухи, когда та была жива-здорова, она и пикнуть не смела – и ценили знахарку, и опасались.

– Внучку по своим стопам направила и силу свою диавольскую ей передала. А теперь ещё и господская дочь колдовство проявляет, – глаза Василисы горели праведным огнём, волосы растрепались, тело – как тетива распрямленная, да руками резко взмахивала, как курица крыльями, будто усиливала ими свои слова. – Она оскверняет святой храм! С Зойкой Лечухиной якшается! Рука руку моет – обе белы живут! Деяния свои скрывают под пригожими личиками! Это обман! Порча на них! Надоть души свои очищать путём ниспосланных испытаний, а не идти за подмогой к диаволу! Сопротивляться нечистой силе и заслужить спасение! Лукавый совращает народ! Руками двоедушных блазнителей лишает царствия небесного.

Кто-то не верил, а кто-то слышал краем уха про ожоги, которые маленькая барыня в один момент вылечила. С рыбой-то Василиса уже всем уши прожужжала. А за Зойку заступались, притом рьяно:

– Намедни она спасла сына Ивана-конюха от антонова огня, уже и попрощалися с ним!

– А нонче Зойка тощей Марье помогла разродиться.

– Да как так? Не могла такая молодая девка повивать!

– А ребятёнка-то мёртвым посочли. Некому было бабу спасать, вот Зойку-то и позвали.

Но фанатичка находила новые слова, уличающие девочек:

– Это она с умыслом, чтоб поверили ей и сами нечистую силу подзывали. Их чары лечут болящих, да взамен души во власть Сатаны отправляют. А теперя барин внучку-то Лечухину у себя в усадьбе поселил! Все они там одного поля ягода. Гореть им в геенне огненной! Гореть им!

Глава 11

– Батюшка, благословите...

– Одумайся, Василиса. Сии действия есть не добродетель, а неистовство. Богопротивное дело. Варвара, Царствие ей Небесное, благочестивому деянию жизнь посвятила, хоть и не веровала. Сама ведаешь, скольким людям она помогла и от болезней излечила. И в полиции на учёте она, как повитуха, стояла. По закону детей повивала. И внучка её против Господа нашего не йдёт.

– Это бесовское наваждение. Она колдовством лечила, и души наши очерняла! И Зойка её колдунья, и господская дочка колдунья! Сжечь их надоть! Чтоб и следа не осталось!

– Зачем же такие меры варварские? Подайте прошение выборному.*[18] Пусть следственный пристав разбирается и по закону наказывает, коли виновными их признает.

– Это церковное дело! Дайте благословение своё, мы сами содеем казнь. Пусть кара господня через наши руки свершится! Молитесь за нас, батюшка. Я не отступлю.

– Подумай ещё, Василиса. Не могу дать тебе благословения Божьего!

Но рыжая фанатичка уже передумала делиться своим планом со священником, перекрестилась на иконостас и спешно вышла из храма.

Отец Александр уже одиннадцатый год управлял этим приходом. Не был богат и даже сам занимался огородом и прочим домашним хозяйством, в котором основная забота лежала на двух старших не вполне взрослых сыновьях и матушке, его супруге перед Господом и людьми. Младшенькие – сын и две дочки пока ещё только помогали, когда без их помощи нельзя было обойтись. Сейчас святой отец разрывался на части.

Знахарку Варвару он уважал, несмотря на её отречение от христианской веры. Она не навязывала свою веру другим. Была умной собеседницей. Не имелось больше таких, как она, грамотных да рассудительных на селе, и ему, порой встречаясь, нравилось поговорить с ней. Он даже посчитал правильным похоронить её внутри кладбищенской ограды, ведь после рождения она была крещёной, а крещение отменить нельзя.

Священник уважал и Его Сиятельство графа, как порядочного человека, который постоянно помогал приходу, к народу не был жестоким, развивал своё владение, внедрял современные производства. Отец Александр не мог не сообщить ему о том, чем грозят его семье настроения некоторых сельских фанатиков.

С другой стороны, у него не было причин уважать вздорную жену гончара, кроме как за её искреннюю веру в господа. Сегодня не было службы, а Василиса с рассветом явилась в церковь испросить божьего благословения на неправедное дело. Узнанное от неё не было исповедью, но, тем не менее, он чувствовал себя духовным отцом, и не мог делиться доверенными прихожанкой тайнами с кем-либо, даже когда он не одобрил неугодное Богу действо.

Слабо верилось, что женщина сможет собрать народ на бунт против своего барина, но вдруг... И забыть сказанное ею он не мог... Завтра Голицыны придут к заутрене, а он пока подумает, как выйти из неудобного положения, не нарушив обязанности, и хотя бы обезличено рассказать графу о заговоре против его семьи.

– Ма-а, отпусти с мальчиками в лес за грибами! Ну чего я один дома сижу? – Сенька уже устал отбывать наказание непонятно за что.

– А ты не сиди, а в огороде вон траву сорную дёргай, свиньям скармливай. Лук пора из земли дёргивать, пока дожди не начались. Того гляди погода переменится. Пустит корни от воды, храниться плохо будет. Я уйду, а ты дёргай да под крышу на двор неси, просушивать. Возьми вот сермяжину, чтоб на неё класть. Да не кучей, а одним рядом. А потом кажиный день ворошить станешь, чтоб просыхал лук, да не загнил.

– А грибы-то сойдут, их ведь тоже насушить на зиму надобно!

– Тебе бы только без дела болтаться! Приятели твои с нечистым поваживаются. Ещё тебе не хватало!

Василиса никак не хотела отпускать сына из дому, пока не решит участь сельских колдунов. Виделось ей, что только она может вершить Божий суд над ними. Осталось лишь народу собрать достаточно для замысла её.

Ух, она просто кипела внутри от возбуждения, представляя, как плавится в огне тело и красивое личико господской дочки, и как полнятся страхом её ведьмовские глаза! Не место бесовскому отродью среди обычных людей, живущих по христианским заповедям.

А для Зои в усадьбе подарок за подарком! Ираида Павловна два платья подарила, чуть-чуть перешить только. Ботинки вот! Отродясь она их не носила, лапти им за бабкины услуги плели. А тут в первый же вечер в детскую принесли железную кровать с сеткой, длиннее, чем та, что стояла для Лизы, хотя разница в росте у них была не сильно заметная. Зойка впервые почивала на перине и пуховой подушке в такой замечательной постели. До этого она спала на деревянных полатях да набитом соломой тюфяке.

Кукольный уголок привёл её в неописуемый восторг. В первый вечер рядом с новой подругой она больше часа, до отхода ко сну, сидела там и перетрогала ручки и ножки всем куклам и их восхитительные наряды, гладила ладонями стенки шкафчиков, открывая и закрывая дверцы... Брала в руки музыкальные шкатулки, и слушала чудесные мелодии. Иногда на её глазах можно было заметить слёзы.

В свои годы она даже не знала, что бывают такие игрушки, удивительно похожие на настоящих девочек, а в нарядах – на барышень благородных кровей. А какая прекрасная кукольная посуда! Значительно лучше настоящей из её прошлой жизни.

В тот знаменательный вечер господская дочка объяснила ей про могучую силу водицы при умывании, и Зоя с первого же утра испытала её на себе.

Теперь, после посещения вдвоём родной избы и знакомства с Пантюшей, Лиза решила, что надо познакомить подругу ещё и с Федькой, будут у неё двое знакомых домовых.

Федька опять казался недовольным и сморщился, когда понял, что Лиза не одна в своей комнате.

– Ну, чаво табе?

– Что ты такой сердитый? Я с добром. Благодарствую тебе, что нашёл колечко Ираиды Павловны, – сама-то Лиза подозревала, что он не нашёл его, а вернул, но не стоило упрекать в хитрости по мелочам, – хочу тебе игрушку взамен подарить. Слыхала, что домовые играть любят в разные вещички. Посмотри в кукольном уголке и выбери себе любую шкатулку, которая тебе понравится.

Федька аж встрепенулся как задремавший ворон – голову вздёрнул и закрутил ею в обе стороны, пока не остановился взглядом на Лизиных игрушках. Потом вопросительно-умоляюще посмотрел на неё, мол, не шутишь? Лиза подбодрила:

– Иди, иди, выбирай!

Домовой лёгкими шажками зашёл в кукольное пристанище и начал по очереди брать в руки шкатулки, открывать их и прислушиваться. То одну поставит, другую возьмёт, то снова предыдущую слушает. Лиза поняла, что ему все шкатулки нравятся, но не отдавать же все. Хотя ей сейчас не жалко, но вдруг потом грустить по ним будет?

– Не можешь выбрать? – Федька кивнул. – Ну, тогда я сама выберу. Даровому коню в зубы не глядят.

Взяла ту самую шкатулку, которую Федька несколько раз открывал.

– Держи! А вот ещё подарочек, – достала из шкафчика кукольную чашку из тех, что побольше, вместе с блюдечком, – вот это тебе тоже может понравиться, – и подала их вместе с маленькой ложечкой опешившему домовому.

Федька снова посмотрел на Лизу, и она прочитала в его глазах такое невыразимое словами счастье, что самой стало радостно.

– Благодарствую табе, барышня. Я табе таперича завсегда предан. Зови, коли нужда буде. Чем смогу – помогу. Могу иттить, али нет?

– Иди, Федька, – улыбнулась девочка. А Зоя ни словечка за время этого представления не проронила. Зато, когда домовой исчез, сказала:

– Я с тобой увидеться хотела, чтобы поведать, какая сила в тебе прячется, вдруг ты не знаешь. Да научить чему. А выходит, что ты меня каждый час чему-то новому учишь, да сильнее делаешь. Я совсем не чувствую, что старше тебя. И в жизни-то перемены нежданные! Какая радость великая, что судьба меня с тобою свела!

А в Голицыно ещё одно приятное событие! Закончилась временная свобода от гувернёрской должности у Николая Ивановича, погостил в своей семье, с родителями повидался и вернулся к обязанностям. На утреннюю трапезу опоздал, но Прасковья покормила. Хозяйка деликатно справилась о поездке. Дети откровенно радовались, хотя приезд гувернёра – напоминание, что скоро начнутся занятия, и целый день уже не погуляешь.

Лёвушка принялся восхищённо прыгать возле своего воспитателя, расспрашивая, что интересного он видел, и рассказывал про самые знаменательные события своего «отпуска» от учёбы.

– Николай Иваныч, а мы с мальчишками корабль с парусом в плаванье отправили! До половины версты его было видно! А потом, наверно, потонул... А я на коне уже два круга в манеже скачу! А Лёшка ногу сломал, теперь с нами не играет. А Лизина подружка теперь у нас в доме живёт, с Лизой учиться будет.

– Ну-ну, не части, Лев. Мы с тобой ещё поговорим. Сочиненье напишешь про лето, вот я всё и узнаю.

Софья Петровна особенно была рада приезду молодого человека. После того, как она сумела оставить в прошлом свою надменность, ей очень не хватало открытости в отношениях, дружеского участия. У неё с Николаем Ивановичем было много общего – одинаковая обязанность, образование, позволяющее общаться на равных, обсуждать прочитанные книги, сравнивать свои взгляды на жизненные ситуации.

Если бы не большая разница в возрасте, то могли бы возникнуть и романтические отношения. Но на текущий момент Софье Петровне хотелось просто оживиться – общаться, а не сидеть только с книжкой в руках. Наталья Даниловна не отказывала в беседах, но часто бывала днём занята, а вечерами, когда приезжал Его Сиятельство, уединялась с ним для приватных разговоров.

Увидев, что девочки в доме, Софья Петровна зашла в детскую, поговорить с Зоей по поводу её знаний.

Лизино присутствие было не обязательно, и она решила навестить Банницу, побежала по дорожке к Москва-реке. Возле бани огляделась, зашла с торца и – сквозь стену, лавки её теперь не смущали, знала, что и через лавки пройдёт.

– Поклон тебе, Банница! Сегодня у нас банный день, но вдруг не получится с тобой поговорить. Давненько не видались уже. Много всего случилось.

– А многаму ль научиласи? – голенькая девочка на лавочке сидит, как всегда тут была, и взрослыми хитрющими глазками на Лизу смотрит. – Метка шибко разрасласи. Споро силу взращиваеши!

– Ой, много! Сама чую, что сила во мне растёт. Лёшку ведь от смерти спасла! А после вроде ещё больше силы стало.

– Так и есь. Боле тратиши – боле получаеши. Была кучка – стал ворошок.

– Прыгать за один миг на 7 сажен научилась! Может уже и дальше, не проверяла после Лёшки-то.

– Эка! Не слыхивала про таковоя чудо! Таи ото всех невиданныя уменье. Украдко обучайси. Шибко завистливы люди-то. Знай боле – речи мене.

– Я и так никому не показываю, чему научилась. Кроме подружки. Подружка у меня появилась – Зойка, она тоже чудодейка. Вместе с ней теперь всему обучаемся.

– Эт Варварина што ли?

– А ты знала Варвару?

– Ну, тык я же дух, есть у миня чаво таять от каво-либо.

– А можно подружку с тобой познакомить?

– Пошто? Ты ей сама чаво хошь, то и поведаеши. Держись ея. Надобно комуждо быть с табою заедино, – сказала такая добрая к Лизе хранительница бани.

– Благодарствую тебе, Банница, за подсказки, – Лиза поклонилась в пояс и снова осталась одна в этой мрачной избушке, успела лишь услышать, как «девочка» ответила напоследок:

– Добрава здравия табе, дéвица.

Банница исчезла, и пришлось Лизе возвращаться. Немного грустно стало. Показалось, что эта мудрая девочка-старушка пропала для неё навсегда.

Четыре дня всего до начала учёбы осталось – сегодня уже не считается. Пока вечера ещё сухие и не слишком тёмные, можно гулять вволю. По грибы скоро с дворовыми каждый день ходить будут, пока те не сойдут, но только после уроков. Уже приносили их мальчишки, и завтра, наверное, пойдут, им-то и дождик нипочём, ежели польёт.

Лиза ещё не поводила Зою по всему дому, вот девочки и отправились смотреть картины в галерее на втором этаже – настоящий музей, собранный дедом Голицыным. Они зашли в гостиную, продолжить осмотр живописи, но Зою сильно заинтересовал вид из окон, она никогда на втором этаже не бывала. Шторы оконные рамы не закрывали – с одной стороны замечательный вид на реку, которую парк с высоты не прятал, с другой – на село, церковь во всей красе, как на ладони!

– Лиза, Лиза, смотри!

Лиза тут же прильнула к стеклу рядом, а потом встала на подоконник и открыла задвижку окна, распахнув его, так ей показалось виднее – по дороге от села шла толпа крестьян, и они явно направлялись к усадьбе. Заметно было, что это большей частью бабы, которые несут в руках палки. Да это вилы! И не только вилы...

Девочка спрыгнула на пол и с криком: «Маменька! Маменька!» – побежала вниз. Хорошо, что та никуда не успела уйти и, привлечённая непривычными криками, вышла из своей комнаты.

– Скорее в гостиную! Окно! – Лиза, заметив, что мать подобрала юбки и поспешила к лестнице, развернулась и побежала назад.

На крики всполошились все – и Авдоша с Данечкой, и Лёвушка, задержавшийся дома в надежде ещё поговорить с гувернёром, за ними вышли из своих комнат Софья Петровна и Николай Иванович, даже Ираида Павловна нерешительно выглянула из-за двери, но так и осталась стоять возле неё с той стороны.

А Наталья Даниловна первой вслед за Лизой оказалась в гостиной и подошла к окну. Увидев приближающуюся толпу, сначала явно растерялась, но затем вся подобралась, выпрямилась, видно что-то решила.

Заглянул Лёвушка:

– Там Петька пришёл, папеньку требует позвать, а он не дома же.

– Зови, – взволнованно сказала матушка.

Петька держал в одной руке картуз, а другой протягивал сложенную вчетверо бумажку. Его отец всё-таки решил предупредить графа об ожидаемом бунте фанатиков, отправил сына в обход, в имение, когда увидел собиравшуюся толпу. Наталья Даниловна взяла записку, прочитала, вернула Петьке, и говорит им с Лёвой:

– Бегите к реке, а оттуда в Широкую балку, на стройку. Там отца найдёте. Подойди, Лёвушка, – Наталья Даниловна слегка присела и крепко обняла сына, затем выпрямилась и легонько подтолкнула его рукой, – бегите!

Обернулась в сторону окна, подошла к Лизе и так же притянула к себе и крепко обняла дочку, словно разлучалась с ней надолго... или навсегда... Затем вернулась к двери гостиной, где присела на корточки и поцеловала Данечку, держащегося за руку няни. Авдоша что-то шептала, всем своим видом показывая отчаяние – она успела заглянуть в окно и уже готовилась бежать куда подальше, только барыниного приказания дожидалась.

– А вы спрячетесь в оранжерее, – поступило указание Её Сиятельства. – Я пойду встречать народ, – и вслед за Авдошей решительно вышла из гостиной, увлекая за собой и бывших возле окна гувернёров. В комнате задержались только Лиза и Зоя.

Пока старшая Голицина явно прощалась со своими детьми, Зоя стояла столбом и тряслась от страха. Лиза – не лучше, тоже разволновалась, она почувствовала, что маменька не просто так её обнимала... Но как только девочки остались одни, Зоя снова выглянула посмотреть на приближающуюся толпу и вскрикнула:

– Ой! Это ж-же... з-за нами! В-впер-реди... р-рыжая... В-вас-силиса! П-помнишь, – замолчала, отдышалась и продолжила, – помнишь, я тебе говорила, что она народ баламутит против тебя и меня? Я, пока тебя не было, до сорока их досчитала и сбилась...

Лиза переборола свой страх, снова залезла на окно и предупредила подругу:

– Держи меня за ноги! Молчи и не мешай, чтобы я не сбилась! Попробую их остановить.

Толпа уже ввалилась на парадный двор, бабы что-то кричали и с помощью друг друга зажигали факелы!

«Они что? Хотят сжечь наш дом и нас вместе с ним? – страх на долгих несколько секунд сковал Лизу. – Нет! Я смогу!» Девочка очень захотела спрятаться от всех, чтобы её не увидели! Почувствовала, как дрогнули Зойкины руки, и как она ещё крепче ухватилась за её ноги.

Лиза догадывалась, что должна сделать. Охватила взглядом всю толпу, мысленно как бы очертила её кругом, как когда-то очерчивала область реки, воздействуя на рыб, и дала мысленный посыл, только намного, намного сильнее, чем тогда:

«Стойте! У вас всё хорошо! Граф хороший человек! Он заботится о вас! Его дети – нормальные! Они дети! Такие же, как ваши дети! Зойка Лечухина спасает ваших детей! Её надо беречь! Тушите огонь! Возвращайтесь к себе домой! Забудьте, что вы были здесь и зачем вы пришли сюда!»

Бабы стали озираться по сторонам, как будто только сейчас поняли, что не туда попали, гасили об землю свои факелы и бросали их тут же. Лиза нашла взглядом Василису по яркому цвету волос, у неё и платка на них не было, слетел, видать, в пылу фанатизма, и хотела персонально сказать ей мысленно: «Забудь обо мне!», но, чувствуя надвигающуюся слабость, послала приказ: «Забудь всё!» и... силы оставили её.

Она покачнулась так, что упала с окна... Хорошо, что державшая её Зойка успела потянуть на себя, когда почуяла, что тело девочки обмякло, и она падает. Лиза потеряла сознание. Выжала досуха свою силу, как это было после лечения Лёшки, и даже больше. Тогда она ещё до дома дойти сумела.

Некоторое время спустя она пришла в себя, после того, как Зоя закричала, и Софья Петровна принесла нюхательную соль. Зоя потом сказала, когда никого рядом не осталось:

– Тебя не было видно! Совсем! Ты пропадала, я сама держала тебя, но увидела только, когда ты потеряла сознание.

– Значит, у меня появилась новая способность, – неожиданно спокойно ответила Лиза, – восстановлю силы холодной водицей, и пойдём в парк упражняться.

Папа́ прибежал вместе с крестьянами-строителями, на ходу поспрашивал их, не знают ли они, что такое происходит. Двое слыхали шушуканья о готовящемся бунте, но не приняли их всерьёз. Для остальных шествие бунтующих крестьян к графскому дому оказалось полной неожиданностью.

Вооружились лопатами, кирками, лесинами – что под руку попадало. Только опоздали – бабий бунт закончился, не начавшись. Граф успел послать за казаками, но пришлось отправлять нового гонца, отменить вызов.

Непонятно было, почему бабы разошлись, а большинство убежали как от стыда, побросав факелы, а некоторые и вилы.

А Василиса потеряла свой разум... поозиралась и побрела вослед тем, кто не успел далеко уйти. Её шаги были нерешительными, как будто ноги вели её сами, а куда – она и не ведала. Но никто этих перемен в воинствующей фанатичке не заметил, потому что люди забыли, зачем они собрались и пришли в усадьбу барина.

Папенька остался на обед. Пришлось распустить по домам работников, которых с утра уговорил задержаться сегодня дотемна, чтобы доделать перекрытие, непогода подстёгивала. Утром сухо было, да не вышло планам исполниться – этот беспокойный день продолжился проливным дождём.

После трапезы маменька вынуждала быть детей на виду, то и дело обнимала их и прижимала к себе.

Вскоре девочек позвали в баню, а после все вместе сидели сначала в гостиной, потом допоздна в трапезной. Не столько обсуждали происшествие, сколько не хотели расходиться по своим комнатам. Маменька продолжала всех детей по очереди обнимать и всплакивать – радовалась, что всё обошлось и ничего страшного не случилось. Куда только делась её всегдашняя невозмутимость?

Софья Петровна была довольна тем, что допущена в круг семьи и что есть с кем пообщаться. Николай Иванович, конечно, был ошарашен такими необычными событиями, но быстро влился в привычную жизнь, как оказалось, в не всегда тихом доме.

Дети в любое время были счастливы, находясь в семейном окружении. Зоя не чувствовала себя чужой и тоже тихо радовалась. Постепенно настроение у всех поднялось, и то и дело вспыхивал смех.

А вот Авдоша и Ираида Павловна не смеялись и всё больше молчали, обе по-своему драматично пережили сегодняшние события, которые никак не хотели отпускать их.

Перед сном девочки, наконец, смогли уединиться и поговорить о том, что знали или догадывались только они.

Был бы дождь с утра, может, и не состоялся бы не доведённый до конца бунт. А может, как раз и хорошо, что сегодня лопнул этот половину лета назревавший нарыв, выпустив из людского настроения гнойную болезнь фанатизма, которым заразила односельчанок Василиса. Мужиков-то с ними не было.

Конечно, ещё днём, первым делом, как вернула себе силу с помощью воды, Лиза рассказала Зое о мысленных приказах толпе баб и о своей ошибке при внушении Василисе. И сейчас перед нею встала проблема.

– Что делать будем, если она и правда всё забыла? Тогда нас точно в колдунстве обвинят!

– Но она ведь ушла, а не осталась слюни пускать, как младенец, – возразила Зоя. – Давай на всякий случай прикинем, как ей вернуть необходимую память, но чтобы она не стала опять такой, как была. Пусть пока поживёт без памяти, в наказание за содеянное, а потом решим.

– Ну, пусть... Там видно будет. Присмотрим за ней?

– Придётся. Послушаем, что на селе говорить станут.

– Знаешь, Зой, чего я ещё подумала? После лечения Лёшки я полностью выдохлась. Весь резерв сил на него потратила. А потом силы стало больше, чем было до этого. Мне Банница о том намекала, а я и сама мощь своих сил почувствовала! Вон на сколько народу сразу подействовали мои мысли! Но и выдохлась ещё больше, даже сознание потеряла. Может, теперь мой резерв силы снова вырастет? Как думаешь?

– А что думать? Проверять нужно. Если ты права, то надо чаще тратить резерв, чтобы становиться ещё сильнее.

Алексей Павлович тоже перед сном разговаривал с супругой о сегодняшнем событии. Не обо всём говорили за общим столом. Наталья Даниловна забыла про этикет и рассказывала, не скрывая сантиментов:

– Вы не знаете, Алёшенька, что я чувствовала! Эта бесноватая толпа орала и зажигала факелы, а я представляла, как сейчас загорится наш дом!.. Была уверена, что меня первой насадят на вилы... Дворовые все попрятались... А Софья Петровна и Николай Иваныч встали рядом, безоружные... Я как почувствовала, что пришла пора прощаться с жизнью... Боже мой... Эти выкрики против Лизы и девочки-сироты, Зои! – графиня заплакала, как обычная крестьянка. Супруг гладил её по голове и плечам, а потом прижал к себе, продолжая поглаживать волосы.

– Успокойтесь, родная. Всё позади. Все целы. Только не понимаю, почему они остановились и побросали всё. Опомнились? Все разом?

– Я тоже не поняла. Кипели гневом и вдруг успокоились... И не просто разошлись, а будто сбежали. Словно им стыдно стало.

– А мне странно, почему народ пошёл на нас бунтом. Против меня? Не уважают? Не боятся? Я же не давлю на них, как князь Оболенский. У соседа то конюшню подожгут, то бегут из владения семьями. И сам он крестьян продаёт, гнев вызывает. Нас-то за что ненавидеть? – Алексей Павлович терялся в догадках.

– Так они девочек наших требовали. В колдовстве обвиняли... Кто-то настроил народ против детей, – его супруга никак не могла успокоиться, что это шествие было направлено против её Лизы, – чем им так досадила наша дочка и внучка знахарки?

– Вы же сами говорили, что у Лизы необычные способности... Кто-то приметил это. А Зоя пожинает плоды за страх перед её бабкой. Хотя та была женщиной незлой, по словам отца Александра.

– Но вы же из-за этого бунта не откажете ей от дома? Лиза рядом с Зоей прямо ожила, радостная стала. И учиться им вдвоём будет интереснее.

– Девочка добропорядочно себя ведёт. Я не могу отказать ей в приюте, раз сам его предложил.

– Сколько лет мы уже вместе, Алексей Павлович, а я не перестаю удивляться вашему благородству и своему счастию с вами...

– Ну, полно, полно, моя дорогая... Я испытываю к вам самые нежные чувства. Это вы даёте мне силы на все мои деяния для улучшения будущего наших детей и нас с вами. Это счастье, когда рядом любимая и любящая женщина.

– Благодарю вас, Алёшенька, свет очей моих.

Алексей Павлович отстранил от себя супругу, но взял её руки в свои и улыбнулся:

– И всё же, а вам не кажется, Наталья Даниловна, что слишком мало людей было для настоящего бунта? Не всё село поддержало бунтовщиков.

– Действительно... Но всё-таки не хотелось бы, чтобы такой страх повторился.

– Придётся на въезд поставить ворота. Да назначить пару дворовых мужиков дневать возле них и подённо чередоваться. И как-то нужно узнать причину этого бунта и его предводителя. Сегодня я не подумал, но с утра вызову урядника, разобраться в этом деле.

=========================

[18] выборный – присяжный сельский староста, избираемый до 1861 года из числа крестьян

Глава 12

Назавтра перед церковной службой девочки присматривались к стоявшим возле паперти женщинам и не увидели в их взглядах ни смущения, ни даже намёков на вчерашний фанатизм. Похоже, они на самом деле не помнили, что шли толпой на барскую усадьбу. Вряд ли тут никого не было из тех оголтелых баб, размахивавших факелами и тащившихся от своих домов с вилами.

Погода была умеренно пасмурной, но дождь пока дал передышку.

Придя домой, сидя в детской, подружки, наконец, могли обсудить вчерашние происшествия наедине друг с дружкой.

– Как же страшно было! А Наталья Даниловна пошла ту озлобленную толпу одна встречать! Её же могли убить или затоптать, если бы не ты и твоя сила, – Зоя никак не могла осмыслить, что же вчера произошло. Ничего похожего в её жизни никогда не случалось.

И в Лизиной жизни тоже...

– Там, на окне, я ни о чём не думала, только бы меня не увидели и только бы остановить их... Но ведь получилось же, а? Надо теперь понять, как же я смогла спрятаться.

Лиза снова и снова пыталась вспомнить своё состояние, уловить в памяти тот самый миг и поймать ту форму объёмных мыслей, когда ей захотелось стать невидимой.

Наконец, после нескольких попыток она снова пропала с Зойкиных глаз, о чём та тут же радостно сообщила:

– Тебя нету! Ой, ну как интересно!

– А ну-ка ты попробуй! – предложила Лиза, – и стала объяснять, что за мысле-форму она придумала.

Зойка моментально схватила идею – и пропала с Лизиных глаз. Девочки наигрались в «прятанки» друг от дружки и начали пробовать, как их новая способность действует на отдельные предметы. Оказалось, что всё пропадало из видимости, чего бы они ни взяли в руки!

Лиза захотела вызвать Маньку – проверить такое свойство на животном, станет мышка невидимой или нет, но решила, что с котом получится быстрее, и побежала за Феликсом. Нашла и принесла его в детскую.

Кот пропадал вместе с ней, как до того все вещи, которые она держала в руках. Более того, когда девочка, находясь в невидимости, дотрагивалась до кота, лежащего в стороне, а не на руках, то он тоже становился невидим!

Лиза в невидимости прикоснулась к Зоиному плечу и... она тоже пропала из глаз! Девочки поднялись в гостиную, с которой были связаны неприятные события вчерашнего дня, чтобы посмотреться в зеркала, которых не доставало в детской.

Зеркало в скрытном состоянии ни Лизу, ни Зою, за которую в тот момент она держалась, не отражало!

– А ведь нам повезло, что никто не зашёл, когда я упала, и мы обе появились на пустом месте! – сообразила девочка. – Но какое же замечательное новое умение!

Назавтра утром трава была сырая от росы, значит, дождя не ожидалось, и Зоя уговорила Лизу сходить в лес за лечебными травами. Лизе рядом с Зоей не страшно было. Она уже рассказала ей про знакомство с Лешим, да что не смогла на него своей силой воздействовать, а подружка убедила, что раз Леший сам разрешил траву собирать, то точно их не тронет.

– Видишь чёрную ягоду и листики под ней крест-накрест? Вот это и есть вороний глаз.

– Нам с Лёвушкой строго-настрого запретили эти ягоды трогать!

– Да, они ядовитые. Зато в малом количестве лечебные и весьма сильные. Зелья из них и успокаивают, и воспаление снимают, и боли снижают, и раны заживляют. Правда, не только ягоды нужны, но и стебли, и корни. Ягоды ещё не созрели, но они и незрелые целебные. Надевай рукавички, у вороньего глаза даже сок ядовитый.

Из своих запасов она взяла сшитые пятипалые рукавички и десяток холщовых мешочков – для каждой травы свой. И у обеих по берестяному кузовку на верёвочках через плечо – для съедобных ягод. Хотя земляничная пора прошла, но зреют плоды черёмухи, костяники, ежевики. По осени ещё и калина подойдёт. Было бы куда положить, а разберут на кучки потом – черёмуху к черёмухе, ежевичку к ежевичке.

– А сейчас листьев малины с молодыми веточками насобираем. Лесная малина полезнее той, что возле домов растёт. От хвори сильное действие даёт, и чай из неё душистый и вкусный. Ой, тут ещё и ягодки есть! Собирай в кузовок, которые не попорченные, даже подсушенные сгодятся.

Лизу сначала передёрнуло из-за вспомнившегося медведя и своих переживаний, но потом с удовольствием забралась в малинник, поднимая от земли накренившиеся плодоносные побеги, собирая сохранившуюся внизу ягоду, но и сверху ещё попадались зрелые да неповреждённые плоды.

А Зоя обратила Лизино внимание уже на новые цветы в лесном разнотравье – кучно гнездящиеся, высокие, жёлтые, с острым смолянистым запахом:

– Это пижма. Её рябишником и пуговичником называют за цветы – видишь, грозди, как перевёрнутая кисть рябины, а сами цветочки – как пуговички. Очень полезная. Почти от всех болезней. Мы её пучками нарвём, хорошо ломается, охапками понесём. Пижма другие запахи забивает, а вон там вижу ещё интересные цветы, подойдём поближе?

Девочки прошли некоторое расстояние и окунулись в другой аромат, по сравнению с пижмой сладковатый и мятный. Это пахла густо растущая трава с бледно-фиолетовыми кистями мелких цветочков, благоухало задолго до места, где она росла.

– Чуешь, какой дух? Эта трава так и называется – душица. Очень полезная! От кашля, болей в утробе, голове, ногах, спине. И для чая тоже сгодится! И не только для чая – в разную еду хорошо порошок из этой травки добавлять, только понемножку, для аппетита. Сушёная, она пахнет намного сильнее, но по-другому. Приготовлю приправу и на кухню принесу.

Отложив в сторону охапку пижмы, Лиза срезáла ножом земляничный лист, которого они решили побольше набрать, для чая, и пыталась, как Зоя, почувствовать, от каких хворей избавляет эта трава, но у неё не выходило... Знать, не дан ей такой дар.

Между делами подружки разговаривали и вспоминали недавний укрощённый бунт и новую способность, а после и забавные случаи, в том числе юного Пантюшу и ошалевшего от подарков Федьку, и звонко смеялись. Да кое-кого своим смехом привлекли... Из-за берёз вышел знакомый Лизе старец, да и встал на пути. Как будто он её специально поджидал!

– Д-доброго з-здравия, д-дедушка Леший... Мы ничего плохого в вашем лесу не делаем, – голос девочки дрожал от неожиданной встречи.

– Вижу я, вижу. По умышлению табе явилси. Я тута семейку ведмедей привадил. Помнишь уговор наш, али запамятовала? – хозяин леса смотрел не зло, а вполне приветливо.

Лиза успокоилась от его вида.

– Помню, помню! Не трону, даже если испугаюсь. Только вы на опушки их не пускайте, а то другие дети будут бояться в лес ходить. А вдруг задерут кого медведи? – вслед за спокойствием к Лизе пришла и храбрость.

– Они сами людёв боятси. К обраменью леса не ступят, – и хитро взглянул, – ты-то ведь давеча не на опушке косматого встренула.

– Не волнуйтесь, дедушка Леший. Будьте милосердны, не пугайте нас больше. Мы теперь часто в лес ходить станем. Траву целебную искать.

– Траву это на здоровье. Ажно не вредите ей, чтоб сызнова трава на смену той разращалась, котору вы сберёте.

– Мы постараемся не вредить. Благодарствуем вам, дедушка Леший.

Когда старик пропал, Зойка призналась, что сильно испугалась:

– Аж сердце в пятки ушло...

– Я тоже струхнула, хоть и видала его раньше. Сегодня он хоть не злился. Может, уже домой пойдём? Порядочно загрузились... – у Лизы пропало настроение по лесу ходить...

– Пойдём. Только не надо леса бояться. Даже Леший ничего нам не сделал, предупредил лишь и ушёл своей дорогой.

Тяжёлый осадок от встречи с Лешим не проходил, пока Лизе не пришла в голову интересная идея:

– Не заметила я, чтоб у меня способность к растениям появилась, да ты рядом, от тебя могу многое узнать. Давай, я альбом заведу, в который буду все растения рисовать, которые ты мне показывала, и записывать, от чего и как они лечат?

– А давай! От бабушки несколько толстых тетрадищей осталось! Там чего только нет, и я ещё не всё знаю. Давай их сюда заберём из библиотеки? А ты пиши и про то, что сама видела, и не только с моих слов, и из бабушкиных записей. Вдруг она про то же больше знала? Оттуда и спишем, если понадобится. Одно дело читать, а другое – самой описывать. Лучше запомнится.

Девочки так и сделали – сначала принесли тетради бабки Лечухи, потом Лиза в альбоме нарисовала по памяти вороний глаз, а Зоя продиктовала, какие снадобья и от каких болезней можно из него делать. А заодно и календарь нарисовали, и в нём пометили, когда листья да стебель можно срывать, когда ягоды, а когда приходит пора выкапывать это растение с корнем.

Пролистывая тетради, Лиза обратила внимание на описание мысленных команд для воссоздания и обновления внутренних частей живого тела, у коего своё назначение – сердца, кругообращенья, глаз и других телесных частей, получивших изменения, которые повлекли болезни. Бабушка Лечуха знала строенье человеческого тела и могла мысленно лечить его, найдя за свою жизнь нужные формы мыслей для этого.

Вот что нужно записывать в альбом! Травы это лишь помощь, а главное – сила мысли чудодея и нужно знать, как и к каким местам заболевшего организма применять её! А это Лизе по силе, а теперь и Зое. Нужно учить эти мысле-формы и упражняться.

Хотя Лиза уже излечивала болезни, не зная внутреннего устройства тела. Что это значит? Что её сила мощнее? Или учиться надо силу свою понапрасну не тратить, а только в нужное место её направлять?

А назавтра погода испортилась. К обеду пошёл дождь, да с ветром, резко похолодало... Похоже было, что непогода надолго. Вот тебе и травку пособирали...

В четверг 16 августа начались занятия. В первый же день Софья Петровна дала девочкам задание, уже обещанное Лёвушке Николаем Ивановичем – написать сочиненье о летнем отдыхе.

Лиза задумалась – чего писать? Лето было таким насыщенным, но ни о чём никому, кроме Зои, нельзя рассказать. Пришлось, как и в прошлом году, писать про цветочки и грибочки, да о купании в Москва-реке. Добавила, что научилась плавать, и что в лесу видела белку и ёжика.

Зоя написала о смерти бабушки, какое чувствовала горе, и о своей радости жить рядом с Лизой, о её красивых куклах, своих новых туфельках и платьях и уважении, и даже любви к Лизиным родителям, которые не только заменили ей бабушку, но и сделали её жизнь отрадной.

С началом занятий затянули дожди, и девочки в свободное время увлеклись изучением наследия бабки Варвары. В «тетрадищах» были записи не только о ценности растений, но ещё и заговоры! Это не просто слова – это мысли, заключенные в мысле-формы.

Зоина бабушка усиливала не целебную силу рук, а слова, которые произносила при лечении. Она тоже ведь управляла силой мыслей, причём искусно, ведь изучала свои силы много лет и постоянно пользовалась ими. Девочкам практики недоставало, зато у них была возможность скопировать Варварины мысле-формы в альбомы и учиться воспроизводить их и запоминать.

Зоя заметила, что если бабушкины знания вписаны в альбом своей рукой, то те же самые знания возникали в её голове уже по другому – как неоднократно испытанные на заболевших. Так проявлял себя чудодейский дар. Если б не альбом, то наследие сказывалось бы постепенно, по мере необходимости, такой напрашивался вывод.

Она училась направлять свою силу в нужные места и осваивала заговоры, не забывая запасать лечебные травы. Зоя решила посвятить свою жизнь лечению людей. Поэтому ни разу не отказалась от приглашения к тем, кому нужна была её помощь. За короткий срок стала увереннее в себе и в пользовании своим даром.

Лиза ходила с нею к больным не всегда. Вот она не знала, чего ждёт от будущего, считала, что нужно развивать все чудодейские способности.

Лишь закончились дожди, она снова стала пропадать в парке, когда не было Зои, которой не давалось умение внушать животным свои мысли. Её пределом было освоение бабушкиных заговоров и способность передать собеседнику доверие к себе.

А Лиза наоборот, активно приручала некрупных зверьков – могла одновременно собирать на своих руках уже пять белок, призывая их в парке и дожидаясь, пока они её услышат и придут. Стала с ними разговаривать вслух, каждой белочке дала своё имя, научилась вкладывать в имена и в другие слова некоторое количество мысленной силы по примеру Лечухиных заговоров.

Сделала из гибкого ствола орешника гнутый круг – обруч и, приподнимая его над землёй, заставляла котов прыгать через него. Причём, когда один прыгал, три или четыре кота ждали своей очереди. Такое чудо невозможно было кому-нибудь не показать!

Конечно, в первую очередь это представление, весело смеясь, смотрела Зоя, во вторую Данечка с Авдошей. Лиза ей чуточку доверилась, не объясняя, как она приручает беспризорных котов. Предупредила лишь, что это секрет, и делиться им с другими, в том числе с Лёвушкой, не хотела, потому что ему будет трудно не рассказать о чудесах друзьям, а через них можно снова навлечь на свою голову каких-нибудь фанатиков.

Сознательно расходуя свою силу, она перемещалась уже на 10 саженей! Намного дальше, чем было в последнее до того перемещение.

В очередное посещение храма девочки подслушали, о чём судачат бабы до начала службы, снова остановились на паперти.

– Василиса-то гончарова совсем плохая. В церкву не ходит. Уж третья седмица пошла.

– Помирает, што ли?

– Да нет. Разе ты ещё не слыхала? Одурела! Ни сына, ни мужа не признаёт. Порядок в хозяйстве не держит, только из угла в угол ходит, да траву в огороде дёргивает вместе с кореньями, даже какие овощи ещё не вызрели.

– От мужик ейный отдыхает! Совсем Тихона затюкала. И мальцу шагу ступить самолично не даёт.

– К моему Францу Карловичу её приводили, тольки он такую болезнь не лечит. Говорит, ждать надоть. Само пройдёт, – встряла лекарева жена.

Вышла маменька:

– Девочки, вы чего замедлились? Заходите.

Наталья Даниловна тихонько сказала, но народ зашевелился и повалил толпой под своды церкви, оставив волновавшие их разговоры.

– Зой, а ты знаешь, где Василиса живёт? Я никогда у Сенькиной избы не бывала, – спросила Лиза шёпотом по дороге обратно.

– Знаю. Хочешь сходить и память ей вернуть? – в ответ пошептала Зоя.

– Хочу. А ещё Сеньке и его отцу помочь. Но не так, как мы обычно с тобой ходим лечить, а тайком. Чтоб она снова против нас не навострилась, – и Лиза поделилась с подружкой своим замыслом, который и Зою вдохновил.

После обеденной трапезы обе направились назад, в село. Возле избы горшечника, которая справной оказалась – чувствовалась мужская хозяйская рука – огляделись, не видит ли их кто, и Зоя взяла Лизу за руку, а сама стала невидимой вместе с подругой. У Лизы сила больше, да и так внушать, как она, Зоя не могла, у неё другие способности, вот девочки и разделили усилия.

Незамеченными проникли за редкую изгородь, увидали позади избы Василису, которая ботву у свёклы отрывала, сидя на земле. Немного вдали Сенька в огороде крутился, то ли тоже свёклу вырывал, то ли от матери её прятал – листьями закрывал.

Лучше бы не было никого поблизости, но хорошо хоть, что один Сенька, а то и отец его мог тут же находиться. Девочки уж постараются остаться невидимыми.

Лизе даже не нужно было близко приближаться. Она сосредоточилась на Василисе и отправила ей сильный мысленный посыл: «Вспомни всё, что знала! Забудь про колдовство! Забудь про бунт! Зойка Лечухина и графская дочка добрые! Они никому не делают зла! Не злись на Зойку Лечухину! Не злись на графскую дочку! Ты сама добрая! Сына любишь и жалеешь! Тихона любишь и жалеешь! Трудиться любишь! Мужу и сыну доверяешь и помогаешь! Сплетни по селу не собираешь!»

Наверное, по-детски прозвучали бы эти пожелания, будь они кем-то услышаны. Но, тем не менее, по всему увиденному память к вздорной бабе вернулась. Да ещё то ли нежность в лице проснулась, то ли радость, как было после внушения у Софьи Петровны.

Василиса на глазах преображалась – вялая и обмякшая фигура подобралась, уверенность в движениях появилась. Она откинула с подола траву, встала, отряхнулась, увидала Сеньку, да ласково ему прикрикнула, далеко ведь он от неё находился:

– Сынок, ты чего так рано свёклу дёргивать начал? Пока вёдро стоит, погулял бы. А я щи сварю, а то ботва завянет.

Сенька поначалу остолбенел да вовсю распахнул свои большие глаза на осунувшемся лице, а потом бросился к матери, огромными скачками через грядки перескакивая да причитая:

– Ма... матушка... матушка... ожила?

Василиса перехватила его на подходе, да обняла крепко, как будто давно не виделись. Да ведь, считай, и не виделись...

А Зоя, не снимая незримости, тоже Лизу за плечи обхватила, да повела тихонечко за изгородь – вдруг та много сил потратила. Но Лиза, на удивленье, не чувствовала слабости. Пройдя немного, подальше от окон, Зойка освободила мысли от скрыта. И девочки пошли своей дорогой в усадьбу, делясь впечатлениями о таком необычном чудодействе.

По пути Лиза всё же умылась припасённой холодной водицей, возвращая себе силушку потраченную. Она теперь почти всегда брала воду с собой, мало ли, какой случай мог приключиться.

Накануне 1 сентября все события в имении затмили разговоры об охоте. Папеньку вместе с семьёй пригласил на совместную охоту в своё имение соседний помещик, князь Демидов.

Всем слугам в сопровождение графа и собачьей своры уже пошили форменную одежду – одинаковые штаны и рубахи, кафтаны с галунами,*[19] да каждому сапоги.

На псарне по отдельности выбирали борзых и гончих. Ловчий следил за этим выбором, ведь он заведовал всей охотой. Стремянные испытывали лошадей на смирность и не пугливость – спокойное отношение к собакам – и готовили им снаряжение.

Наконец, настала очередь поваров – печь вдоволь хлеба, да заготовлять походную пищу, чтобы за пару дней в тепле не испортилась. Да посуду с приправами собрать, чтоб там же, возле леса, из охотничьей добычи похлёбку варить, да над огнём на вертеле зайчатинки пожарить. На свежем воздухе, после сил потраченных еда с открытого огня особо хорошо шла.

Маменька сопровождать охоту сразу отказалась, сославшись на лёгкое недомогание, но детям, кроме Данечки, разрешила принять приглашение вместе с отцом. Причём не просто разрешила – не в повозке ехать, а верхом на лошадях! Но чтобы одним днём обернулись, ни при каких условиях не оставались с охотниками на ночь. Специального стремянного выделили – сопровождать их на обратный путь. Владельцы поместий могли устроить себе многодневный праздник охоты и на целую неделю.

Зоя пока ещё совсем не привыкла к лошадям, неуютно чувствовала себя вблизи собак, и даже желание быть рядом с Лизой не превысило нежелание смотреть на охоту. Она осталась дома.

Конечно, Лиза с Лёвой ехали лишь зрителями, хотя Лёвушке в ближайшем будущем предстояло стать учеником охотника. Церемония проведения охоты, в которой участвовали несколько помещиков со специально обученными людьми, была близка к церемониям воинских сражений, что папенька считал положительным воздействием на будущего кадета.

Для Лизы главным удовольствием была верховая езда без ограничения расстояния, да ещё на вольной природе, а не на конюшенном манеже, хотя вряд ли детям разрешат мчаться галопом. То, что взрослые дяденьки будут убивать зайцев и крупных птиц, ей совершенно не нравилось, даже при том, что охотничья добыча, как и рыба, являлась едой для людей.

Наконец, приготовления завершились, и первым утром осени все просыпались на рассвете готовыми к конному походу. Завтракали и выходили седлать коней в туман, нависший над землёй как густой белый дым.

Солнце ещё лишь окрашивало горизонт, не поднимаясь над ним. Было свежо и тревожно, но утренней тишины не наблюдалось – слышались не только редкие песни проснувшихся дневных или не уснувших ещё ночных певчих птиц и резкие крики речных чаек над Москва-рекой, но и пофыркивание и ржание лошадей, и сдержанный лай освобождённых из загонов собак.

Воструха оказалась в числе тех кобыл, которые к собакам относились спокойно, хотя Лиза была уверена, что могла оседлать и повести любую другую лошадь.

Святорусское и следующую деревню Голицынская охота прошла ещё в тумане, а прохождение через чужую деревню было встречено как представление. Крестьяне с утра ещё не приступили к своим делам или оторвались от них – высыпали из изб да облепили изгороди.

Мальчишки выбегали на дорогу, чтобы покрутиться возле ездовых, а то и успеть потрогать что-то из сбруи. На Лизу и Лёвушку они смотрели с завистью, и девочка даже почувствовала важность из-за того, что сидит на своей Вострухе и может глядеть на суетящихся детей свысока.

Умные собаки не обращали внимания на зрителей, молча пробегая впереди конного шествия, лишь изредка подавая голоса. Свора собак образовала две стаи – гончих и борзых, не смешиваясь, хотя вторых было раза в два больше. Гончим предстояло находить в лесу зайцев и выгонять их на открытое место, а борзым травить мятущуюся дичь и подгонять добычу под ножи охотников.

Оказалось, что видимая зрителям охота проходила не в лесу, а на опушке и прилегающем к лесу большом поле.

Лиза немного посмотрела на азарт загонщиков и громко лающих псов, которые в месте охоты резко изменили своё поведение, да пошла подальше в лес. Неожиданно для себя задержалась на опушке, поросшей невысокой и не частой молодой порослью и кустами. За спиной и с боков слышался шум гона, раздавались выкрики «ого-го» и «у-лю-лю», задорный лай и редкое ржание, а Лиза спокойно собирала грибы, которые настойчиво лезли в глаза, как будто она пришла специально за ними.

Охота охотой, но крепкие, почти осенние грибочки не помешают. У неё на плече висела котомка с водой, и свободного места в ней ещё много оставалось – Прасковье хватит на всех грибную похлёбку к обеденной трапезе приготовить. «Хотя тут и корзины мало будет! Можно собранные грибы здешним поварихам отнести, а для Прасковьи ещё набрать», – думала девочка.

Несколько раз видала, как зайцы туда-сюда мечутся. А один, крупный да облезлый – линять, похоже, начал, поблизости за кустиком спрятался. А совсем рядом в несколько голосов приближался шум охоты.

Решила помочь бедолаге, да призвала к себе. Зверёк послушался, подскакал, но когда юная чудодейка ухватила его под передние лапки, как маленького ребёнка, он засучил ногами, даже живот ей покарябал через платье. Но она смогла его успокоить, прижав к себе – зайчик подрагивал всем телом, но больше не вырывался.

Вдруг послышался шорох сдвигаемых веток. Лиза ушла в невидимость и присела, а сама смотрела на то место, откуда появилась собака. «Стой!» – послала ей мыслями чудодейский приказ. Собака остановилась, но видно было, что она что-то чуяла – их с зайцем, хоть они и спрятались... Тогда Лиза вспомнила, как котов на деревья загоняла, да и направила собаке посыл страха, что та заскулила и пятиться начала, а потом развернулась и дала дёру.

А там навстречу ей охотник на коне, что-то начал крикливо выговаривать – сначала сердито, а потом участливо, да назад развернул. Девочка ещё какое-то время посидела и пошла вместе с зайцем вглубь леса, искать ему пристанище понадёжней.

И ведь нашла! Вывороченный корень поваленного дерева открывал лазейку вглубь земли – может быть, гончие, даже если учуют добычу, то разрыть не смогут. Приблизила к дыре спасённого зверька и мысленно подтолкнула: «Иди, прячься».

А когда выпрямилась, заметила, что из-за тощего деревца Леший вышел... Ах, как она боялась встретить его в эту охоту в лесу, ведь он мог посчитать Лизу виновницей истребления животных. Но этот старик-нечисть посмотрел на девочку доброжелательно и даже – показалось, может – подмигнул ей.

Но сердце её успело сжаться от страха и задрожать, как тот заяц в руках, прежде чем Леший исчез из виду. Не винит, значит? В первый раз за все встречи он показался Лизе справедливым, несмотря на жуткое ощущение его присутствия рядом.

Домой вернулись совсем затемно, что маменька начала волноваться. Распереживалась настолько, что Лизе пришлось её лечить – успокаивать головную боль, да добавить силушки мыслей к лечению.

Лёвушка за чаем, с разрешения родительницы и согласия остальных слушать его, рассказывал о своих впечатлениях от охоты. Его восторга должно было хватить надолго, с друзьями ещё будет делиться.

А Лиза сказала, что ей больше всего понравилось ехать верхом, да весело поведала, как деревенские мальчишки ей завидовали и подпрыгивали, чтобы потрогать.

– Наверное, хотели проверить, что я живая девочка, а не большая кукла, – она засмеялась. – А ещё очень здорово, что у всех была одинаковая одежда. У других помещиков тоже слуги были красиво одеты, но наши лучше всех!

Настоящие впечатления она рассказывала перед сном Зое. И про зайчика, которого спасла, и про собаку, которая, как оказалось, стала бояться заходить в лес, и про Лешего, который ни слова не сказал, но смотрел весело. А самым главным в сегодняшнем приключении она считала то, что её Воструха на обратном пути не шагом шла, а выделывала самые разные аллюры – и галопом, и рысью, и даже иноходью!

Последнему их стремянной сильно удивился, но скакал рядом, присматривая, и не мешал Лизе войти с лошадью в мысленную связь и чувствовать, что она её понимает! Пришлось ему чуточку память подправить, а то снова слухи пойдут...

==============================

[19] галун – тесьма, расшитая мишурой (ткацкое или швейное поддельное золото и серебро)

Глава 13

– Лиз, поди-ка! – Лёвушка таинственным голосом подозвал сестру к своей ватаге.

С ними был и Сенька! Значит, мать ему больше не запрещает общаться с хозяйскими детьми. «Получилось!» – Лиза многозначительно посмотрела на Зою, но вспомнила – она же не знала, что Сенька был несправедливо наказан и больше двух месяцев почти не выходил из села.

Только Лёшки пока ещё с ребятами не было, он не уходил далеко от дома, друзья его сами навещали. Хотя он считал, что раз костыли отбросил, значит, здоров, но бегать и сам бы поостерегся. Ответила мальчишкам:

– Мы вдвоём.

– Идите вдвоём.

– Петь, расскажи им, – повернулся Лёва к друзьям, когда девочки подошли.

– Ну, это... Когда батюшка велел мне до вас бежать... ну, в тот раз... Он сначала хотел меня подземным ходом отправить. Под нашим домом и под храмом есть ходы к вашему дому! Они меж собой соединяются, – такую удивительную новость сообщил Петька!

– Ничего себе! Ни разу про подземный ход не слышала. А почему же в обход послал? – спросила Лиза.

– Ну, он подумал, что со стороны графской усадьбы выход тоже закрытый, не услышат. И что ход мог обвалиться где-нибудь, давно им не пользовались. Ну, вот и в обход велел идти. А я зато приметил, где ключ от замка лежит!

– А почему сразу не рассказал?

Петька пожал плечами, вроде как сам не знает, да макушку почесал, а Лиза не стала допытываться. Может, испугался.

– Поняли теперь? Пойдёте с нами в разведку с одного края до другого? Найти только нужно, где у нас на усадьбе вход, да пройти под землёй до Петькиного дома или наоборот, – Лёвушка уже шептал и по сторонам оглядывался, – такого приключения у нас за всё лето не было! Пока ещё не сильно похолодало.

– Вы все хотите идти? – и Васька, и Петька, и Сенька закивали головами.

– А вдруг и правда ход обвалился, как бы не застрять там, – засомневалась Зоя.

– Ну, ты можешь не ходить, если боишься, – Петька забеспокоился, что его затею могут отклонить из-за девчонок. Но с ними было бы спокойнее. Больше народу. И с Лизой всегда было весело, когда она играла с ними, а не с этой Зойкой. Лёва говорил, что она им теперь как сестра, поэтому уж и её можно в свои игры принимать, только бы Лиза согласилась.

– А вы ещё не знаете, где начинается этот ход? От дома или в парке где-нибудь?

– Нет. Лиз, поспрашивай, а?

– А как же занятия и уроки? – вопросом на вопрос ответила ему сестра. – День уже не такой длинный, как был, рано вечереет.

– Уроки потом сделаем, сразу после занятий и пойдём, – Лёва был настолько воодушевлён, что всё ему казалось легко и просто.

– Чего там идти-то? По верху-то совсем близко, за четверть часа добегаем, – Сенька вставил своё слово.

– Это тебе не по верху! А вы подумали, что там темно? Лампы нужны удобные, чтоб жир не вылился. Где такие взять? Лопаты ещё, вдруг правда завалило проход, – Зоя включилась в разговор и как самая старшая, увидела вероятные проблемы. Мальчишки переглянулись – не подумали, что темно под землёй...

– А! – Сенька настолько засиделся в одиночестве, что в любое сомнительное дело был готов влезть, лишь бы с друзьями. – Ежели завал, вернёмся, и всё. Лампа у бати есть, с ручкой сверху и закрытая от ветра, чтоб носить на ночную рыбалку. Возьму по-тихому. Жидкого жира вот может не быть...

– Одной лампы мало. Ищите. И жир тоже. Кто нам его даст?

– А свечи пойдут? Раздобыть попробую, - спросил Петька.

– Свечи, наверно, даже лучше, – кивнула Зоя, что-то там подумав сначала, – и нужно место, где всё приготовленное будем складывать. Верёвку можно у кого найти? Вдруг яма на пути окажется.

– У меня есть верёвка, и на 5 сажен и на 10, и помене тоже. Какую брать? – спросил Васька.

– На пять хватит, а то не дотащим, и обувка чтоб у всех была! И поверху уже босиком холодно, а там и подавно, – Зоя уже как командир начала делить обязанности, а мальчишки и рады, что есть кто-то старший, хотя каждому хотелось покомандовать, только понимали всё ж, что по уму надо делать. И пусть девчонка командует, она взрослее.

– У нас в избе и похоронку есть, где усторожить, это ежели отсюда пойдём, – Васькина изба тут же, в усадьбе стояла, – а ежели из храма, тогда, Петь, у тебя в избе прятать надо.

– Не из храма, а из нашего дома. Там-то я не знаю, где ключи брать, и где вход тоже не знаю, – Петька свой дом избой не считал. Он от сельских изб отличался и размером, и добротностью, и крыша у него железная, а не соломенная.

Лиза не встревала в разговор – слушала и думала, что тоже не против такого приключения. Может ещё силу свою где-нибудь там проверит. Ну и что, что мальчишки рядом, они и не догадаются. А Зоя, если что, поможет.

– Лиз, ну чего, поспрашиваешь? У тебя лучше получится. На тебя не подумают, что ты пойдёшь под землю, – Лёвушка взял дальнейшее планирование в свои руки.

– Хорошо, я же уже обещалась, – ответила Лиза, хотя на первый такой вопрос не ответила, а сама стала прикидывать, у кого же спросить. А у Банницы! Она много чего ведает. – Как узнаю, сразу расскажу. А вы пока готовьтесь. Мы пошли, у нас ещё дела есть.

Зоя про Банницу знала, как знала и то, что та с ней знакомиться отказалась, значит, Лизе одной на расспросы идти. Ближе к вечеру та и отправилась к бане, уже темно там должно быть, да не дошла. На лавочке, как и в тот самый день, когда она с банным духом познакомилась, сидел старший садовник. Он ведь тоже мог про подземный ход знать. Девочка подошла, поприветствовала, попросилась присесть рядышком.

– Фёдор Николаевич, можно кой-чего у вас спросить?

– Отчего же нет? Спрашивай. Коли знаю, то отвечу.

– Вы знаете, что от нашего дома подземный ход до церкви есть?

– Эка, вы, мальцы, шустрые какие! Откуда только всё узнаёте? Есть, да не про вашу честь. Опасный это ход.

– А зачем его вырыли?

– Это штольна. Камень там добывали – храм строили, звонницу. Конюшни ить тоже каменные и псарня. Давненько их построили. Может, куда ещё продавали камень-то. Я мальчонкой в ту штольну с батей спускался.

– А почему наш дом не из камня тогда?

– Собиралися. Да мор напал. Почитай, все мужики, что там работали, померли. Который ни есть ещё пойдёт – так поработает несколько времени и помирает.

– А как же другие люди на селе? Тоже помирали?

– Помирали, но баб, да дитёв не считали. А мужики все, почитай, померли, а новые туда из других деревень не шли, сбегали.

– А потом этим подземельным ходом ходили?

– Да почём же мне знать? Может, кто и ходил, но камень боле не добывали. Под графским домом-то из этого хода подвалы ещё тогда наделали на случай пожара. Чтоб чего там спрятать да людям спрятаться. Пригождались ить. Дом-то ещё, когда я мальцом был, сгорел, опосля на новый дом лес рубили. Тогда-то незадолго до пожара и мор случился. Потому и особняк деревянный ставили. Несколько годов строили. И опосля пожары случались. Вона как Москва горела в двенадцатом годе! Досюда француз не дошёл, но часть этого хода складами зерна да утвари была. Дым-то от пожаров и тут стоял, всё туманом затянуло и гарью пахло.

– А я и не знала, что наш дом горел...

– Тю, это было когда тваво отца ещё не было, а его отец в кадетах служил.

– Благодарствую, Фёдор Николаевич. Ещё больше ведь захотелось узнать, где тот ход начинается.

– В подвале. Где же ещё?

– Подвалы-то большие.

– Вот тута я не подскажу тебе, хотя и спускался когда-то в штольну-то. Давно было, да перестроили же дом. Лéдник там рядом с ходом закладывали, спроси у дворовых, кто за ледником следит. За ним постоянный пригляд нужон, чтобы лёд до другой зимы не истаивал.

Целую неделю друзья собирались. Дождик ещё помешал – на три дня зарядил, мелкий да зябкий. Хоть бабье лето, а уже осень, как ни посмотри.

Лиза сама потихоньку разведала, где там ледник, ей же сквозь стены не впервой проходить. А неподалёку, в подвале и дверь широкую нашла, как ворота о две створки, да на железный засов закрытую. Замок под стать двери выкован был – большущий, даже тяжесть его чувствовалась, когда девочка вынула дужку из петли. Открыть-то совсем просто получилось – взяла его в руки, да мысленно ласково к нему обратилась: «Замочек, откройся!» – он и открылся. Права была Банница, вон, даже железное изделие, руками человека сработанное, поддаётся Лизиному внушению.

Сняла для проверки тяжеленный засов и приоткрыла створку – оттуда потянуло таким спёртым запахом земли и камня, совсем не таким, как в подвале – а будто диким, неухоженным никогда. Но плесенью не пахло, как Лиза ожидала. Хоть темно там, не видно дальше своего носа, но, похоже, что это подземный ход и есть. Если с мальчишками дальше ход не найдут, тогда будут искать ещё. Засов положила под дверь, там приступок был, а замок – в уголок, да клочком рогожи от мешка прикрыла, валялся в том углу. Потушила свечку и ощупью на выход пошла, чтоб никому на глаза не попасть.

Вылазку назначили на воскресенье, в последний день бабьего лета, переодевшись и подкрепившись чайком с баранками после заутрени, когда взрослые семейства отдыхали. Мальчишкам из села пришлось тревожить колокольчиком Гаврилу-дворецкого. Такой «титул» ему пожаловал Его Сиятельство после установки ворот. Дежурство при воротах хоть и наладили, да про тех, кому разрешён вход свободный, сказать забыли. Пришлось детям для отвода глаз дворецкому немного на качелях покататься, тем более что был повод повеселиться – в первый раз после травмы в их компании появился Лёшка, которого посвятили в тайну предстоящего похода.

В подвал ребята проникли, когда уже дождик заморосил. Природа напоминала, что лето закончилось, мол, привыкайте к осени. Но ожидалось, что под землёй дождя не будет. Никто из дворни за прошедшие с Лизиной разведки дни не заметил, что ворота в подземелье открыты. Дети не стали их широко распахивать, а просочились друг за дружкой в небольшую щель, свечи зажгли ещё на подходе. Сенька отцов переносной фонарь не принёс, у него внутри тоже свечка была, а не фитиль в масле, смысла не было лишнюю тяжесть таскать. Семь свечей оказалось достаточно, чтобы увидеть неожиданно удалённые стены, а не сравнительно узкий коридор подземного хода.

– Ребята, смотрите – дверь! – почти выкрикнул Васька.

– Там не одна дверь, а несколько, – углядел Петька.

– Это, наверное, и есть склады на пожарный случай, про которые Фёдор Николаевич рассказывал, – первой догадалась Лиза.

– Будем смотреть? – спросил Лёвушка.

– Ты чего? Мы же не склады пришли смотреть, а подземный ход искать, – возразил Петька, – у нас подвал не такой большой, как ваш, ещё обнаружит кто открытую дверь. Уже много времени прошло. Пойдём прямо от входа.

Шли вперёд, пока пространство сузилось, как вход в пещеру.

– Э-ка, гляньте – а под ногами-то рельсы! – Опять Петька зоркость проявил.

– А что такое рельсы? – Сенька никогда о них не слышал.

– Ну, это колёсопроводы такие, из железа. Лиза же говорила нам про штольну, – Петька не только самым внимательным оказался, но и самым знающим, – в этом проходе камень добывали. Видишь, по стенам большие камни друг на дружке стоят? Наружу их не вытащили. Тут когда-то тележки на специальных колёсах возили, чтобы легче камни тягать было.

– Значит, правильно идём, раз рельсы появились, – заметил Лёшка.

– Ух ты! Подземным ходом ведь идём! – восхитился Сенька, словно только сейчас осознавший, что под землю спустился.

– Тесновато здесь, я думал, потолки выше будут, – Лёшка шёл осторожно, боялся только недавно сросшуюся ногу повредить.

Девочки пока молчали, а голоса мальчишек дробились эхом и отдавались где-то впереди.

Зоя первая увидела ответвление в сторону:

– Смотрите, там ещё проход! Пойдём посмотреть?

– Нет, – Лёшка снова взял командование на себя, как было летом, – видишь, рельсы туда не идут. Может, это закуток был для каменщиков, посидеть, да еду и питьё там держать, а может тут всегда проход был, ещё до штольны.

– Да, мы же на разведку пока, дойдём или не дойдём до моего дома, – поддержал Лёшку Петька, – ежли захотим, потом ещё сходим.

А Лизе было тревожно, она сама не понимала, почему. Запах был тот же самый, что она в самый первый раз почуяла – слегка сырой, слегка спёртый, но, в общем-то, ничем не пахло. Камни ведь тоже должны свой запах иметь. Или нет? Наверное, ей под землёй не нравится просто. То ли дело в лесу – и запахи приятные и простор, хоть и деревьями всё заросло.

Следующее ответвление Сенька нашёл, несмотря, что последним шёл. Заглянул туда, да как заорёт: «Ааааа!», – его крик полетел куда-то вдаль, постепенно затухая и дробясь.

Ребята зашикали на него:

– Ты чего?

– А чего? Думаешь, кто-то из-под земли нас услышит? – и засмеялся.

– Ну и шутки у тебя, Рыжий! – возмутился Петька почти шёпотом. – В подземелье нельзя кричать, тут же камень вверху, он же известковый! Вдруг рыхлым стал, да осыплется от шума.

Дети разговаривали, но не останавливались, скоро уже дойти должны, как вдруг... сзади раздался громкий надтреснутый голос:

– Это кто разбудил меня? Живая кровушка сама пришла?

Последним так и шёл Сенька, который вдруг снова заорал: «Ааааа!», – но уже не весело, а с ужасом. Все обернулись, и при направленном свете стало видно, как его схватила за плечо и подняла над землёй какая-то неопрятная старуха. Вся в лохмотьях, руки тощие, а пальцы длиннющие из-за когтей, да скрюченные, светлые космы, наверное, седые, растрёпаны, а во лбу – один-единственный глаз посередине, зелёным цветом светится и как будто всех разом видит...

– А-а-ах... Л-лих-хо одноглазое, – Зойка даже начала заикаться. Мальчишки невольно к ней прижались, в кучку. А Лиза, хоть никогда про это Лихо и не слыхала, но как закричит – и словами и мыслями:

– ЛОПНИ ГЛАЗ!

Старухин глаз взорвался так, что брызги во все стороны разлетелись, и она от неожиданности выпустила Сеньку, который не растерялся и рванул к друзьям, только свечку уронил, и та потухла. Вся ватага понеслась сломя голову вперёд, спотыкаясь. А Лихо безглазое взвыло нечеловеческим голосом и ринулось за ними. Нечем видеть было, но может носом чуяло?

Лиза никогда ещё не пыталась камень приручить, хотя замок-то моментально открылся от её мысленного приказа. Собрала мощный мысленный «ком», да над бабкой очертила продолговатый круг и послала приказ камням: «Обвались!» Потолок с грохотом посыпался вниз, но задело Лихо или нет, дети не видели – что есть сил, бежали к ожидаемому выходу. Но Лиза притормозила и ещё раз мысленно приказала камням завалить проход, чтобы эту чумную бабу замуровать, а то ещё наружу выйдет.

Ребята от грохота камней головы прикрыли и ещё быстрее побежали.

Прямой подземный коридор закончился, и, наконец, дверь появилась, только она оказалась закрыта... Остановились отдышаться, да долго стоять опасались – вдруг эта бабка снова появится или обвал опять случится.

– Петька, это твоя дверь? – одновременно спросили Лёва и Лёшка, задыхаясь.

– Похожа, только кто её с этой стороны разберёт... Может это выход в храм? Как это мы могли пройти мимо? – ответил Петька, сокрушаясь.

– Так если бы мы шли, а то бежали, – заметил Васька, отдышавшись.

– Наш дом вон в той стороне от храма, ежели мы сейчас под храмом. Давайте поищем поворот, может, пропустили?

– Вась, верёвку не потерял? – спросила Зоя.

– Вот она, через плечо. А зачем?

– Кто самый храбрый? Пусть идёт с верёвкой проход искать, остальные её тут держат. Дойдёт – подёргает, чтобы остальные к нему шли.

– Вот голова у тебя! – Лёшка всегда хотел казаться храбрее, а может и был таким в свои одиннадцать лет, но вызвался идти проводником. – Давай, Вась, я пойду. – И забрал у того смотанную в кольцо верёвку, и, как договорились, один конец – Зое в руки.

Пока всеобщее внимание было занято Лёшкой, Лиза подошла к двери вплотную и перешла на ту сторону. Осветила свечой подвал – по сравнению с шестью свечами яркость была совсем слабой, но всё же немного прошла вперёд и почуяла запах лежащих на хранении овощей, была с ним знакома. Вряд ли это храм, больше на обычный погреб похоже. Вернулась и открыла замок, а деревянный засов к стенке поставила, и замок туда же рядом положила, и снова прошла к друзьям в подземелье. Как раз вовремя успела – Лёшка верёвку начал дёргать. Что делать? Идти к нему или разыгрывать представление?

– Ой! – Лиза сделала вид, что сильно облокотилась на дверцу, что та заскрипела, открываясь. – Дверь-то открыта! Бегите за Лёшкой! Или дёргай, Зой, вдруг догадается.

Лёшка почуял, наверное, или просто не вытерпел, крикнул:

– Ну, чего вы там? – всего-то немного расстояния.

– Возвращайся! Дверь открылась! – на четыре голоса закричали мальчишки и сами же стушевались – вдруг эта ведьма безглазая их услышит... Кто её знает, может, она и через завал пройдёт?

Это на самом деле оказался подвал поповского дома, только Петька недоумевал, что не туда засов ставил, и замок почему-то без ключа. Наверное, кто-то из братьев закрывал, но зачем тогда снова открыл? Но решил потом всё выяснить, а пока замок без ключа навесил. Теперь нужно выбираться, чтобы не заметили, их же много. Хорошо, что вход в подвал шёл из сарая. Как вылезли по лестнице в сарай, да увидели, что входная дверь не плотно прикрыта, так всех напряжение и отпустило. Ребята еле-еле сдерживали себя, чтобы не начать делиться впечатлениями. А Лиза уже готовилась к этому моменту, даже водицей успела умыться, пока подвалом шли. Собрала свою силушку, Зою в сторону за рукав потянула, а всем мальчишкам разом начала внушать: «Простите меня, мальчики. Забудьте, кого под землёй видели, да как дверь странно открытой оказалась! Но помнить будете, что свод подземный обрушился. И что ходить там впредь смертельно опасно!»

Вечером после ужина, уже по-тёмному, Лиза всё-таки решила к Баннице наведаться. Вдруг она знает чего-нибудь про это Лихо одноглазое. Не сможет ли оно из завала наружу выбраться? А то ведь прямо в дом попадёт! С той стороны церковь рядом, может, и почует святость – не пойдёт, а вот подвергать опасности родных было очень страшно.

С собой у Лизы оставалась свечка, вот она и зажгла её, когда переместилась внутрь парного отделения.

– Ты тут, Банница?

– Тута, тута. Случилось чаво, али так заглянула? – Банница специально для Лизы в привычном ей образе предстала.

– Случилось... Я с друзьями в подземный ход на разведку ходила, и мы на Лихо одноглазое напоролись.

– Да как же ето? Неже не могла у мине спросити? Я бы осторожила. Оно ить тама который век живе. Сколь людёв сгубило! – Банница на самом деле казалась взволнованной, Лизу-то она давно признала и не стремилась скрывать свои переживания.

– А как оно губит людей?

– Може смаху сожрать, ежли пищи алчет. А може помедле, силы у людёв тягивать, покудова оне не помрут.

– А я ему глаз лопнула!

– Ай, умница! Оно таперича вас не опознает, кады возраждитца.

– Возродится? – у Лизы сердечко ёкнуло – такое чудовище, даже от обычных людей не прячется, и может выйти их убивать...

– Так ето ж дух! Его запросто не сгубить. В розном теле могет предстати.

– Я ведь его с двух сторон завалила! Неужели вылезет? – изумилась Лиза.

– А чем ето завалила?

– Камень мне поддался. В первый раз! – не могла девочка не похвалиться, тем более что благодаря новому чудодейству она с друзьями и спаслась. – Потолок рухнул и завалил проход, а Лихо это слепое между двух завалов осталось!

– Тады, може буде око себе отращать, а може в иное место духом улетит.

– Банница, сколько ты мне полезного поведала в это лето! Благодарствую тебе, – Лиза в пояс поклонилась нечисти, которая к ней всегда с добром относилась.

– На здравие! Ай, прытко ить ты йдешь в чудодействе! Токма завсегда всё с умом делай и остерегайси. И духов, и человеков. И не буди лихо, пока оно тихо!

Глава 14

Ещё после той охоты в доме Голицыных начали активно готовиться к Покрову Богоматери*[20] и к переезду. В столовую и гостиную перекочевали все горшечные цветы с парковых подставок, а в гостиную ещё и лимоны из оранжереи. Саженцы оттуда пересаживали на предназначенные для них постоянные места в парке.

Из огородной части парка убирали в подвалы выкопанные овощи, некоторые гряды и цветы накрывали соломой. Полным ходом шла подготовка к наступающей зиме, но детей эти проблемы не коснулись. Зато им нужно было решить, что из игрушек и книг они заберут в Москву.

Свои игрушки в этот раз Лиза брать с собой не собиралась, кроме фарфоровой Мадлен с её гардеробом, но и это больше для Зои, чем для Лизы.

Готовясь отбыть на весь холодный период, девочки навестили Пантюшу и подарили ему музыкальную шкатулку. Раз Федьке понравилась, то домовёнка она должна была тем более заинтересовать. Они не ошиблись – Пантюша даже дар речи потерял, заикался, но восторг на лице не вызывал сомнений.

Ещё одну шкатулку Лиза взяла для задабривания московского домового, с которым непременно желала познакомиться.

– Может, это ненормально – мечтать познакомиться с разной нечистью? – спросила она у Зойки.

– Зато интересно! Мне кажется, нельзя всех таких существ называть нечистью. Вон, какая к тебе Банница добрая была, и домовые нам зла не желают. Я думаю, что во времена Велеса все эти существа жили среди людей и не прятались от них. Нам повезло, что мы их можем видеть.

– Я так же думаю, – ответила Лиза, – даже Леший с Водяником не злодеи. Вот Лихо... настоящее зло! Вот кто нечисть!

– Я тебе не рассказывала, а бабушка говорила, что все, у кого есть чудодейская метка, люди одного племени. Ещё из древнего времени, – Зоя давно хотела поведать подруге эту историю. – Их потомки расселились по всей Земле. Но наш род постепенно угас – чудодеев казнили за их чудеса, даже если они помогали другим людям. Но и сейчас изредка рождаются новые чудодеи, если они унаследовали что-то от своих далёких предков. Поэтому бабушка меня и спасла от бродячей жизни с цыганами, что заметила метку. И была мне самой родной...

Вот так, разговаривая, девочки продолжали собираться. Они безоговорочно забирали тетради бабушки Варвары, свои летние альбомы и, само собой, учебники и нужные по возрасту энциклопедии. В московском доме комната для библиотеки меньше, поэтому все книги для обучения на годы вперёд хранились в усадьбе.

Частично перевозилась и взрослая библиотека, и посуда, и одежда. Если кухонную утварь оставили напоследок, то всё прочее упаковывалось в специальные плетёные короба, а стекло и фарфор перекладывались тканевой ветошью. Так же обёртывали тканью горшки и банки с вареньем. Отдельно лежали прикрытыми приготовленные к погрузке мешки с мукой, горохом, гречей, пшеном для кухни и овсом для лошадей. Под навесом на хоздворе в перевозных корзинах ожидали обоза картофель и овощи, под другим навесом – сложенные в поленницы дрова, которые ещё нужно будет перекладывать в повозки с высокими бортами.

Мама́ позвала детей в свою комнату и, поглаживая лежащего на её постели кота, попросила:

– Поиграйте напоследок с Феликсом. Он слишком старенький стал, чтобы ехать в закрытой корзине. За ним будут присматривать, чтобы он дожил до весны и нас дождался. Я буду о нём скучать...

А Лиза подумала, что знает, кто в первую очередь присмотрит за котом, и была уверена, что уж Феликсу-то будет вполне уютно проживать зиму.

Кроме членов семьи в Москву уезжали Авдоша, гувернёры, Прасковья и некоторые слуги – горничные, папенькин камердинер с женой, комнаты для которых находились в господском доме. Конюхи, которые будут ухаживать за лошадьми, стремянные и кучера – сопровождать и возить хозяев по Москве, несколько мужиков-мастеровых, кое-кто с семьями. Для них, как и для помощниц Прасковьи и стряпух для черни, которые так же поедут в город, был предназначен флигель возле дома.

Дядька Викул до весеннего приезда хозяев оставался главным в охране. Дворовыми и хозяйством продолжит заведывать управляющий. Благодаря тому, что и хозяин, и хозяйка вникали в ведение дел, управляющий не пытался запустить свою лапу в господское добро и обвести хозяев вокруг пальца. Но с их отъездом он мог позволить себе расслабиться и чем-то поживиться. Вполне возможно, что и дворовые крестьяне радовались отъезду Их Сиятельств, как-никак, а надзору меньше будет.

А вот Васька сильно огорчался, как и сельские друзья, отъезду Лёвушки, да что там – и Лизы с Зоей. За последнюю неделю и вчерашнее путешествие по обваливающемуся подземелью они все вместе сдружились больше, чем за всё лето, а Зою, наконец, приняли в свою ватагу.

Когда старшая подруга поняла, что мальчишки помнят не всё, что произошло в подземном ходе, то сидя за столом в детской, спросила у Лизы, которая почему-то на этот раз не поделилась с ней:

– Ну, зачем ты так с ними поступила? Они же наши друзья, а Лёва твой брат.

– А ты хотела, чтобы они всем рассказывали про Лихо одноглазое? И что его замуровали в подземелье? А разве они не будут задумываться, как это удачно получилось? Или те, кому они расскажут... – на самом деле Лиза потому и промолчала о своём внушении, что чувствовала какую-то неправильность и неловкость.

– Мы могли бы с ними поговорить, убедить, чтобы они народ не пугали.

– Банница сказала, что Лихо или улетит в другое место, или заляжет в спячку новый глаз выращивать. Я вам говорила же, что Фёдор Николаевич подсказал, где вход искать, а ведь он ещё поведал, что во время его детства тут мор был. Я тогда не подумала, а сейчас понимаю, что это Лихо губило людей. Лучше пусть никто про него не знает, чтобы снова не разбудить!

– Ты уже и с Банницей поговорила, и тоже не рассказала... Не хочешь больше со мной делиться?

– Ну что ты, Зоя... Просто у меня на душе тяжело, как будто камень лежит после вчерашней разведки... оттого, что мальчишкам внушила эту нечисть забыть... Сначала думала, что как надобно поступаю, а потом начала сомневаться. И перед тобой совестно было, что совета не спросила. Ещё там, под землёй, ведь могла же.

– Да, наверное, не могла... Мальчики всё время рядом были.

– Я ведь поначалу, как поняла, что могу людям внушать, так же как животным, опасалась это делать. А когда смогла бунт остановить, то уверилась в своей силе и сомневаться перестала. А теперь понимаю, что допустила ошибку, и мне стыдно...

– Ну ладно, не возвращать же им память сейчас, ещё хуже наделаем.

– Зоя, я обещаю, что буду воздействовать на людей своей силой только когда кому-то из нас или другим людям угрожает опасность! Как тогда из окна.

– Вот и правильно, – Зоя обняла расстроившуюся подружку, и они вместе занялись уроками к завтрашнему дню.

Следующие две недели пролетели очень быстро, хотя не случилось никаких необыкновенных и чудодейственных событий, ускоряющих время. Осень покрыла парковые деревья и кустарники разными оттенками жёлтого и красного. Иногда шёл мелкий и холодный дождь.

Зато накануне Покрова выпал снег! Он быстро растаял, но ребята успели покидаться друг в друга грязноватыми из-за тонкого белого слоя снежками и надышаться особым запахом отсыревших вялых листьев с намёком наступающей зимы.

Перед праздничной службой и в последнюю перед отъездом воскресную службу девочки сознательно задержались на паперти, чтобы послушать свежие сплетни. Ничего для себя интересного не услышали, зато оба раза обращали внимание на Василису.

Рыжеволосая крестьянка вела себя с товарками спокойно и дружелюбно, несколько раз её глаза пробегали по Лизе или Зое, но совершенно безразлично. Они перестали её интересовать! Да и, судя по Сеньке, который каждый день прибегал вместе с мальчишками, и по поведению Василисы среди сельчан, её характер и повадки изменились к лучшему.

Лиза попрощалась с Манькой и Зое её, наконец, показала, как-то не пришлось раньше. Оставила мышке припрятанный с завтрака кусочек сыра. Вместе с подружкой сходила попрощаться с белочками, им тоже причиталось угощение – несколько яблок.

«Может, взять пару белок с собой в Москву? Попрошу Васькиного отца клетку сделать, а папенька потом колесо для них купит... – подумала девочка. Но, поиграв с лесными жительницами, решила, что тут им лучше будет, чем в городской квартире. – Пусть на свободе живут!»

А Банница почему-то больше Лизе не показалась, в первый раз не вышла с начала знакомства с ней. А девочка как раз хотела рассказать ей про отъезд и попрощаться до весны. Она положила на лавку ломоть чёрного хлеба, густо посыпанный солью, вздохнула и вышла из бани прямо сквозь парильные полки́ в сторону реки.

Ну и с Феликсом, конечно, попрощалась – взяла его на руки, потискала, погладила и сказала в пустоту:

– Федька, на твоём попечении этот серый зверь остаётся. Хорошо вам зиму провести!

Домовой на несколько мгновений показался, чтобы поклониться и сказать:

– Дорожка скатертью!

На другой день после Покрова, дворовые возились с погрузкой целый день до поздней ночи, чтобы господа и их слуги, теперь уже городские, с утра пораньше отправились в путь. В последнюю очередь переселяли в клети отобранных кур. На рассвете прискакали казаки, которых Алексей Павлович нанял для сопровождения – шалили на дорогах лихие люди. Обоз получился внушительно длинным – одних карет было три штуки, каждая на четыре места с вещами. Кареты, лёгкие полукрытые брички для слуг, грузовые повозки растянулись чуть ли не на полверсты*[21]

Выехали рано, потому что в эти дни многие помещики возвращались на зимнее место жительства. Как бы не пришлось ожидать у поворота на тракт, пока проедет такой же длинный, а то и длиннее, обоз.

Кареты шли первыми. В головной – папенька с камердинером, его супругой и гувернёром мальчиков. Вторая самая населённая, ведь дети за полноценных пассажиров не считались, занимая одно место на двоих и два на троих. Данечка с няней, Лиза с Зоей и Лёвой и маменька в одной карете – только Лёвушка не пожелал сидеть внутри и напросился к кучеру на облучок, его место с радостью занял младший братик, разместившись между девочками.

Зато в третьей карете расположились всего три женщины, и лишь Ираида Павловна была из них худого телосложения, рядом с ней сидела Софья Петровна и напротив Прасковья.

На Рязанский тракт обоз съехал свободно и направился к Москве. Погода благоволила – небо было безоблачным, день ожидался ведренным, тёплым. Карета размеренно покачивалась, изредка потряхивало. Пока за окнами не было ничего интересного – те же самые поля и жёлто-оранжевые деревья, да тёмные от старости избы, дождь давно не лил, грязи не намесил.

Лиза тихонько рассказывала Зое о московском доме, как-то не было времени на это.

– Наш дом ничуть не хуже, чем в Голицыно, сама увидишь! Только поменьше. И комнаты все проходные, на двери не закрываются... И учебных нет, будем учиться у себя в детской.

– Тесно, да? – Зоя уже привыкла к расположению комнат и учебному классу, да и село, в котором она прожила всю сознательную жизнь, было рядом с усадьбой, а сейчас впереди ждало что-то новое.

– Да нет, не тесно. Привыкнешь! Зато – на втором этаже! Ты же любишь из окон второго этажа смотреть.

Не доезжая деревни Островцы, карета остановилась. Вдруг впереди с обеих сторон послышались крики, а за ними – несколько ружейных выстрелов.

– Стреляют? – непонятно, у кого спросила маменька.

Увидев, как Авдоша быстро потянулась к детям забрать Данечку к себе, закричала:

– Лёва, быстро возвращайся внутрь! – и схватила Лизу за руку, чтобы помешать ей вылезти наружу, потому что та так и собиралась сделать.

Лиза сидела спиной к направлению пути, но возле окна, потому и не преминула выглянуть из него. По коже её побежали мурашки, стало страшно, но она же не обычная девочка...

– Там казаки людей топчут! – мягко отцепила маменькину руку, открыла дверцу и выпрыгнула на дорогу. – Лёва, мама́ тебя ждёт.

А сама попыталась понять, что происходит.

Маменька уже и Лизе кричала:

– Вернись, Лиза! Опасно!

Но Лиза понимала, что действовать надо быстро. Впереди на дороге, справа от обоза валялись два казачьих тела и раненый конь, лежащий на боку и безуспешно пытающийся встать. Тракт здесь проходил на возвышении, и по обе стороны были широкие канавы или овраги. На дорогу лезли оборванные мужики с рогатинами, камнями, ножами, а кто-то и с ружьями.

Казаки топтали приблизившихся к обозу копытами лошадей и стреляли, но нападавших было больше. Да и с другой стороны обоза тоже слышались крики и выстрелы.

Девочка охватила как можно больше разбойников в мысленный круг и дала команду: «Падайте! Бросьте ружья! Бросьте палки! Не убивайте! Спасите свои души!» Чудодейское внушение сразу же принесло свои плоды – дорожные грабители попадали, а оставшиеся, которых Лиза побоялась включить в тот круг из-за находящихся рядом казаков, получили персональные внушения: «Падай! Падай! Падай!»

Поскольку девочка не кричала, а произносила свои приказы мысленно, никто не обратил на неё внимания, кроме спрятавшегося под лошадьми кучера, который крикнул ей: «Барышня, подь сюды! Прячьси!» И, наверное, маменька о чём-то догадалась или просто боялась – она выглядывала в окно, испуганно вытаращив на дочь глаза, но молчала.

Что там думали казаки и остальные, Лизу не волновало – всем угрожает опасность! И только она может всех спасти. Девочка не стала уходить в невидимость, просто перебежала по другую сторону обоза, и, прячась за стоявшей спереди каретой, так же оценила положенье там, и так же быстро обездвижила разбойничий сброд. Почувствовав слабость, достала бутылку с водицей и умылась ею с ладони, мысленно уговаривая ту поделиться с ней силушкой. И только потом вернулась к своей карете и открыла дверцу. Лёва смотрел в окошко другой дверцы, выкрикивая при этом какие-то воинственные вопли. Авдоша прижимала к себе Даню, сама сжалась, опустив голову и, похоже, ничего не слышала. Зоя вскочила навстречу Лизе, всё понимая, а маменька уже откинулась на своё место, но так и смотрела на дочь расширенными глазами:

– Почему ты совсем не боишься, Лизонька?

– Маменька, не переживайте! Я сильнее, чем вы думаете. Там уже не страшно, ждите. А нам с Зоей нужно полечить казаков.

– Вы только отведите их от смерти, и всё! Пусть их потом лечат лекари! Пусть никто не знает, что ты так можешь, Солнышко... – и заплакала.

– И правда, Лиза! Ты совсем страх потеряла! Их вон как много, а ты одна, – взволнованно сказала Зоя.

– Наверное, потеряла... Хотя мне было страшно. Но я же одна могла их остановить. Ты же знаешь!

Первый из лежащих казаков оказался мёртв, ему уже не помочь. А вот тот, что скакал во главе обоза, был ещё жив, но без сознания. Девочек попытался прогнать сослуживец раненого, находившийся рядом.

– Я сельская знахарка. Можете у любого спросить! – сказала Зоя. – Дайте посмотреть раненого, вдруг я помогу ему не умереть до лечебницы. Принесите воды и чистой ветоши.

Служивый недоверчиво отнёсся к сказанному, ведь к нему обращалась не взрослая женщина, а девочка, при том одетая совсем не так, как деревенская знахарка. Но Зоин дар убеждения сыграл свою роль, и подружки на некоторое время остались возле раненого одни. Лизе не нужно было даже одежду с него снимать, но чтобы не заподозрили в колдовстве, Зоя оголила место ранения, а Лиза приложила свои руки, усилив их лечебную силу мысленной. Когда казак прибежал и протянул Зое найденную где-то специальную корпию для ран, её младшая подружка уже отстранилась – раненый стал подавать признаки жизни, затем пришёл в сознание, и ему явно стало легче.

На другой стороне возле дороги лежали в ряд убитые разбойники. Прочих, среди которых оказалось несколько баб, связывали сорванными с них же рубахами по рукам и ногам и перетаскивали в одно место. Но ни убитых, ни раненых казаков тут не было.

– Ты всё правильно сделала, – зашептала Зоя Лизе, когда они шли обратно, – нельзя было не вмешаться, имея твою силу... Но когда все поймут, что разом упали, это вызовет ненужные подозрения. Придётся тебе снова лезть в чужую память...

– А вот как всех, кто видел это, заставить забыть?

– А по одному если? Пойдём, пройдёмся по всей длине обоза? Кого встретим, того ты и убедишь, что они не видели, как эти... – Зоя кивнула головой в сторону пленённых, – падали против своей воли.

По одному, и даже двоим-троим одновременно, внушать оказалось легче.

Из слуг почти никто не сходил на дорогу поглядеть поближе, что происходит, кроме нескольких мужиков, которые сейчас разговаривали друг с другом, делясь впечатлениями и предположениями. Им тоже пришлось подправить память, что они не наблюдали задержание преступников и ничего подозрительного не слышали.

Даже папеньку, который вышел из кареты вместе с камердинером и Николаем Ивановичем, пришлось подтолкнуть к тому, что он не видел никаких странностей при захвате разбойников. Он уже отправил гонца в ближайшую полицейскую управу с сообщением, но вряд ли передал с ним загадочные подробности. Сейчас рядом с командиром казаков они дожидались следственного пристава и телег для арестованных и трупов.

В женской карете пахло валерианой, Софья Петровна держалась как генерал во время сражения – спокойно и властно, а обе её соседки ещё дрожали от страха. Девочки заглянули спросить, выходили ли те посмотреть, что происходит, и, получив отрицательный ответ, успокоили их, что всё страшное позади, и что папенька ждёт полицейских, чтобы отправиться дальше.

Напоследок Лиза на расстоянии внушила всем связанным разбойникам разом, что они не помнят, как и почему начали падать и лишились сил. Её сил на это хватило с избытком.

Проходя мимо лежащей лошади, которую из жалости пристрелили, Лиза заплакала:

– А я могла ведь её спасти...

– Зато ты вон сколько людей спасла. Не плачь, – утешала её Зоя.

– Давай, попробуем оживить того казака? Вдруг я смогу? Я ведь никогда оживлять не пробовала.

– Тогда надо спрятаться, – Зоя оглянулась по сторонам, – становись невидимой.

Пока Лиза всю оставшуюся силу вливала через руки в погибшего служивого, подруга стояла рядом и зорко посматривала по сторонам, не обращают ли на неё внимания. Когда Лиза проявилась, на ней лица не было – бледная, еле-еле выговорила:

– Воды... Там... – кивнула она головой на плечо.

Зоя поняла, достала бутылку из котомки и поливала подруге воду в сложенную горстью ладошку, пока девочка не взбодрилась.

– Не вышло ничего. Только зря силу потратила. Если бы сразу... Может, и получилось бы. Не всесильная я, оказывается...

Девочки медленно дошли до своей кареты, и Лиза украдкой ещё раз умылась остатками чудодейственной водички.

Стоять и ждать разрешения ехать дальше пришлось долго. Хорошо, что на всякий случай для каждой кареты и брички была приготовлена походная пища, а в повозках нашлось, чем кормить лошадей и недовольных теснотой кур. За водой лошадям посылали мужиков до Москва-реки.

Мимо проехало два помещичьих обоза, которые останавливались узнать, что случилось, и развлекали разговорами ожидающих полицию мужчин. Когда та, наконец, подъехала, ещё не меньше часа протянулась волокита, пока полицейские вели дознание, и наконец, обоз тронулся и направился дальше.

Зое было очень интересно смотреть в окошко, особенно когда въехали в посад. Она удивлялась вывескам на зданиях – «Трактиръ», «Питейная продажа» и другим, на большое количество двухэтажных домов, на аккуратную мостовую, напоминающую дорожки в парковых аллеях Голицынского имения, на малое количество деревьев и вообще на всё – город она видела впервые.

Данечка с Лёвушкой выглядывали в одно окошко, Зоя с Лизой в другое. Хозяйские дети и сами уже забыли, какая она – Москва.

Обоз въехал в парадный двор городского особняка уже в сумерках. За несколько дней дворовые слуги должны были разгрузить его и стаскать припасы по хранилищам – в подвалы и хозяйственные пристройки. Домашние слуги – на несколько дней заняться приведением дома в жилой вид: разбирать короба с домашней утварью и одеждой, намывать полы и окна. После разгрузки и короткого отдыха бóльшая часть повозок и бричек вместе с лишними лошадьми отправится назад, в имение.

===========================

[20] Покров Богоматери – так назывался православный праздник Покров Пресвятой Богородицы. Отмечался 1 октября по старому стилю. С этим днём связано много народных примет о погоде.

[21] 1 верста = 500 сажен = 1,06 км

Глава 15

Московский дом Голицыных по сравнению с усадебным был скромен, но весьма похож архитектурно. Те же четыре колонны с портиком, но лишь для красоты фасада – вход был с другой стороны деревянного двухэтажного здания, а въезд с улицы охраняли кованые кружевные ворота с такой же оградой. Фактически это тоже была усадьба, но городская – широкий двор обрамляли два флигеля, людская кухня-застольная, баня, амбар, хоздвор (курятник и две стельные коровы), конюшня и каретная.

Чудом дом сохранился в 1812 году, находясь в одном из очагов возгорания – в Китай-городе. Якобы тут размещался кто-то из чинов французской армии со свитой, это и стало защитой от пожара, хотя прочие деревянные постройки усадьбы сгорели. Сам дом не сильно пострадал, но был задёшево по тем временам куплен и восстановлен молодым Алексеем Павловичем.

Переездная суета продолжалась несколько дней, но учёбу никто не отменял. Зоя даже почувствовала на себе гнев Софьи Петровны, который та давно не проявляла. Бабушка хоть и дала внучке основы французского языка, но у неё самой почти всю взрослую жизнь не было практики в нём, потому и Зоины знания оказались недостаточными, и не всегда ей удавалось правильно выучить заданное. Но хорошо, что гувернантка в угол на колени её не поставила, в прошлый год это было самым частым наказанием. После того случая маменька даже за трапезой стала говорить со старшими детьми по-французски.

В этом году семья так рано возвратилась на зимнее место жительство не из-за приближающихся осенних дождей и холодов, а потому что папа́, оказывается, спешил с поездкой в Германию по делам своего сахарного завода, чтобы успеть вернуться к Рождеству и не только...

Как-то, когда девочки шептались, сидя вдвоём в детской, Зоя спросила:

– Ты кого хочешь, братика или сестричку?

– Никого не хочу. Братья у меня есть, а теперь и ты как сестра, – ответила Лиза.

– И тебе всё равно, кто родится?

– У кого родится? – она недоумевала, что за разговор завела подруга.

– Ты что, не понимаешь, что матушка ваша, Наталья Даниловна, непраздная?*[22] Она уже на сносях. Может, одна луна всего осталась до родов, – у Зои был опыт не только посещения брюхатых баб, но даже собственный повивальный.

Не принято по этикету или из суеверий говорить о беременности, вот никто и не говорил, но странно было не обращать внимания на растущий живот родительницы. Хотя дети Голицыных жили почти в замкнутом мире – в усадьбе никто не рожал, а если и было такое, то от детских глаз скрыто. А маменька такая родная и привычная, каждый день рядом, вот и не замечались изменения, которые с ней происходили, тем более что одежда графини стала широкой и не подчёркивала изгибы тела. Сейчас Лиза отчётливо поняла – действительно, маменькин живот напоминал засунутый под платье шерстяной мяч. Значит, внутри у неё ребёнок?

– А почему ты раньше не сказала?

– Я думала, ты знаешь, – Зоя уже привыкла к взрослым рассуждениям и поступкам подруги, и явная детскость той обескуражила её.

Но благодаря этому разговору многое стало понятно, и девочки решили вместе готовиться к предстоящим переменам. Они обе могли облегчить состояние Натальи Даниловны, как и поддерживать здоровье будущего новорожденного.

Им никак не удавалось остаться в доме одним, чтобы познакомиться с домовым. Это летом в усадьбе всех тянуло в парк погулять да посидеть в беседке. Зато в первую же субботу Лиза улучила момент, когда все из бани вышли – Зою она попросила присмотреть снаружи, как бы кто не вернулся – заглянула в парную и позвала тихонечко:

– Банница, ты здесь?

Возле лавки – раз... и кто-то появился, как из пола вынырнул, но не Банница – другой! Стоит, покачивается из стороны в сторону... Девочка даже вздрогнула от неожиданности – покрытый седой косматой шерстью человечек, ну как медведь, только маленький... не выше домовых ростом и явно не молодой – лицо светлое, гладкое, но ниже носа заросшее, и руки сверху мехом покрыты, а ладони человечьи, но когти звериные...

– Што табе, чудодейка?

- А ты кто? Я к Баннице пришла. Мы с ней в имении подружились.

– Банник я. Разе окромя ея иных духов нету? – ворчливо проговорило существо.

Взгляд у Банника оказался острым, но не злым. Хотя и крошки доброты не было заметно, каковая у его «сестрицы» проглядывала, а вот нос – точь-в-точь, как у Банницы – острый, что клюв петушиный. А волосы прям как у Пантюши, не короткие, не длинные и в стороны разлетались, но не мокрые, как у Банницы были.

– Мне та Банница много всего подсказывала. Я думала, что если не она тут, то ещё с одной банницей подружусь...

– Не нужное ето дело, с людями дружиться. Сами себе вредят, а всё у их банник виноват, – продолжал ворчать дух бани, – а я, наборот, стараюсь... Да угар ить не всегда могу унять... Пущай уж меня боятси! Авось внятливы будут, шоб до беды не доваживать.

– А если спросить чего-то захочу, ответишь? – не хотела ни с чем уходить Лиза.

– Там видно буде. Не терплю я вас, людёв. Даже тех што с меткой, – а сам стоит, покачивается, да не пропадает, приглядывается. Нарочно стращает, что ли?

– Не серчай на меня, – перед уходом сказала девочка. А Банник так и не пропал, может, и вослед смотрел, пока она открывала дверь да выходила наружу.

Перед отъездом папенька с маменькиной помощью собрал детей, поспрашивать – кому да что хотелось бы на Рождество в подарок получить. Авдоша с хозяйкиной подсказки сняла со всех мерки, включая Зою, на одежду и обувь – растут дети, а за границей готовые изделия проще купить. Лёва не стал вслух свою просьбу озвучивать, а забрался отцу на колени, да что-то ему в ухо прошептал, после чего тот улыбнулся и кивнул головой.

После того, как Лёва почти всё лето целыми днями играл с мальчишками, в Москве ему было скучно. Когда выпал настоящий снег, можно было в сумерках лепить во дворе с Данькой снежную бабу или покидаться снежками, но ноябрьские морозы быстро сделали снег сухим и не липучим. Часть свободного времени ему отдавал Николай Иванович, что-то рассказывал про свой отпуск, отвечал на вопросы, а после выполнения заданий на завтрашние уроки, Лёвушка шёл к девочкам. Они и рады ему были, и в то же время он их стеснял и мешал чудодейским занятиям – изучать тетради Зоиной бабушки и «охотиться» на домового.

Меж тем и Лиза заскучала – потекли обычные будни, каждый день одно и то же, и с понедельника она дожидалась воскресенья. Хоть и не целый день можно для себя предоставить, но радостно, что выходной. Хотя учиться ей нравилось. На воскресные заутрени семья ходила в ближнюю церковь, Варваринскую, на улице Варварке.

Иногда после службы, когда погода благоприятствовала, прогуливались по набережной вблизи от храма. Здесь Москва-река была совсем не такая дикая, как в имении – заключена в берега из старых и мокрых брёвен, ленивая, мусорная и совсем не широкая. «А сейчас уже погода зимняя, не смотря, что середина ноября всего, снег идёт почти каждый день, – думала Лиза, – и реку, наверное, льдом затянуло, послезавтра уже к ней не пойдём».

Проходя вечером к нужнику, она услышала плач и причитания Ираиды Павловны из комнаты маменьки. Возвращаться не стала, а ушла в невидимость, захотелось подслушать.

– Натали, ну ты же знаешь, как я мечтаю об этом, – всхлипывала сестрица отца.

– Ираида, мы не можем сейчас принимать приглашения. Ты должна понимать.

– Я могу одна поехать! К Шереметовым или Воронцовым.

– Ну, это же неприлично, когда девица одна приезжает на бал...

– Мне всё равно! Я только и живу ожиданием торжества, – Ираида Павловна снова заплакала.

А Лиза всё-таки прошмыгнула мимо – чужие секреты подслушивать тоже неприлично. Хотя о тётушкиных ожиданиях знала, наверное, вся дворня в Голицыно. Пройдя анфиладу комнат, девочка ещё раз попробовала мысленно позвать домового, но он снова не услышал её. Или не захотел показываться.

А Зоя не скучала. У неё не только брата или сестры никогда не было – до знакомства с Лизой даже подружек на селе не случалось. Почти все сельчане опасались её бабушку, а это и на Зое отражалось. Зато сейчас она с большим удовольствием играла с Данечкой, читала ему книжки, рассказывала истории, которые у неё настолько занимательными получались, что даже Лёва заслушивался.

Папенька приехал на второй день Рождественского поста, хорошо, что в субботу. Встреча его ожидаемо оказалась бурной! В прихожей высилась гора чемоданов и баулов, связанных меж собой коробок и больших свёртков, семь круглых коробок разного размера и два огромных деревянных короба. Дети смотрели на это великолепие с надеждой и радостью. Но и сама встреча с отцом, больше месяца отсутствующим, была торжественной и трогательной. Обеденная трапеза стала праздничной, хоть и без мяса, но с рыбой, взрослые пили вино, а дети вкусный узвар из сухофруктов. А если бы папенька прибыл вчера, то постный пятничный стол не смог бы поднять настроение, ведь праздник это в большой мере вкусная еда.

Дети ёрзали, им не терпелось посмотреть, что такое привёз отец в баулах и коробках. Он отдал какие-то негромкие распоряжения дворецкому, и после еды оставленный багаж значительно уменьшился. Но детской радости это не умалило, все помнили, что подарки получат на Рождество.

Софья Петровна, видевшая круглые коробки, догадалась, что это шляпные картонки – бумажные баулы для шляп, о чём сообщила Николаю Ивановичу:

– Я даже завидую Наталье Даниловне и Ираиде Павловне! На них будут все обращать внимание из-за модных шляпок. Не может же Его Сиятельство везти из Европы что-то устаревшее...

Назавтра, после возвращения из церкви, все смогли увидеть самый объёмный подарок – два венецианских зеркала во весь рост! Их повесили в гостиной. Лиза давно привыкла к зеркалам, но такие увидела впервые, и они потрясли девочку! Нет, не внешним убранством качественной оправы, а необыкновенным отражением. Зеркала были повешены напротив друг друга, и в глубине можно было увидеть себя со спины, стоящей у зеркала. Помещение из-за этого как будто увеличилось. «Вот бы попасть туда! Походить внутри, посмотреть оттуда на привычный зал. Она даже забылась, что не одна, и попробовала применить свою способность – перейти препятствие с помощью мысле-формы, но не получилось придумать новую – чтобы не сквозь стену, а внутрь, в зеркальный мир попасть. «Не всегда же сразу выходило, я потом научусь», – подумала девочка и пошла к остальным, смотреть, что из одежды и обуви привёз папенька для неё, чтобы потом примерить обновы у одного из этих необыкновенных зеркал.

То ли с приездом папеньки, то ли с ожиданием Рождества, но скука исчезла! Разговорившись с Прасковьей про Рождественский пост, Лиза вспомнила прошлогоднюю ёлку, которую красиво наряжали, и свою радость из-за этого. В прошлую зиму дети мастерили бумажные и тряпичные игрушки, а ведь и сейчас нужно их делать! Первая идея была – из картона вырезать нарисованные фигурки, только где его взять... простая бумага тонкая слишком. А Прасковья-то и подсказала. Оказывается, она вишнёвую камедь*[23] высушивает и размалывает для маменьки.

– Краску она с ею разводит. Для картин своих. Бумага и холстины от неё не желтеют. И клей из неё хороший, и тоже бумага не портится. Я помогу тебе клей из этой камеди сделать, чтоб картон-то склеить. Приходи послезавтрева опосля обеда.

– Спасибо, Прасковьюшка! – обрадовалась подсказке и помощи девочка.

А через день уже клеила толстую бумагу из нескольких альбомных листов. Она уже придумала, что нарисует бело-розового ангелочка, серую мышку с хвостиком, оранжевую белочку и красное яблоко, как раз четыре игрушки на листе уместятся.

Зоя с увлечением вязала в подарки для всех пятипальчиковые рукавички – зимние перчатки. Отбеленная овечья пряжа была в её запасах, кем-то подаренная за бабушкино лечение. Но знала об этом только Лиза, которую идея подружки вдохновила на собственные поделки – подарки от себя.

А однажды днём, когда мальчиков увели стричься, а Зоя училась у Авдоши делать игрушки из соломы, неожиданно на Лизин призыв явился домовой. Нет, всем домовым домовой! Невысокий, как его соплеменники, и упитанный покровитель дома держался с таким достоинством, прям царских кровей! Взгляд чёрных глаз важный, волосы кудрявились до плеч, бородка небольшая... клинышком! А одежда! Расшитый по краям золотом зелёный камзол, ботинки с пряжками, короткие штаны под коленом заужены и с бантами, а под ними светлые чулки в тон жилета, что из-под камзола выглядывал... Лиза даже оробела на мгновение, с языка чуть не сорвалось: «Ваше Благородие», – но опомнилась, что она главнее, и спросила:

– Ты домовой или ещё кто?

– Дык, хозяин дома. К вашим услугам, – и важно кивнул.

– Хранитель, но не хозяин же, – возразила девочка.

– И хранитель тож. Дык, в войне-от в пожаре дом сохранил.

– Так это тебе, значит, благодарствовать надо, что живу теперь тут?

Человечек опять с важностью склонил голову и глянул в упор на девочку:

– Чаво надоть-то?

Лиза пожала плечами:

– Познакомиться хотела. У меня уже три домовых в приятелях есть, а в своём-то доме и подавно надо приятельствовать. Вдруг пригожусь или ты мне пригодишься? Я – Лиза, а тебя как звать?

– Бонифаций, – домовой снова склонил голову и выпрямил, ну, как будто этикет изучал!

– Вот это имя! Кто тебя так назвал?

– Дык, сам и назвал.

– А разве так можно?

– Нам можно. Дык, за триста годов любое имя надоесть может, – важно ответил Бонифаций.

– Тебе триста лет?

– Дык, уж поболе трёх сотен, – похоже, ему нравилось поговорить, охотно отвечал на вопросы. Но своих вопросов не задавал.

– Бонифаций это же не русское имя. Где ты услышал его?

– Дык, к прежним жильцам гость из Холандии наведывался. Жуть как понравился, манеры... ах... – Бонифаций даже глаза закатил от сдерживаемого восторга, – дык, ещё имя такое, лучше не бывает!

– Ой, как интересно! – восхитилась Лиза. – Я бы с тобой не прочь поболтать до ночи, но кто-нибудь зайдёт – увидят...

– Дык, никто миня, акромя таких, как ты, помеченных, не может узреть. И не услышит.

– Как это? Я знаю одного человека, кто с домовым разговаривал, только он не помнит, о чём.

– Вота! Токма в Сочельник ночью узреть могут и даже лясить со мной, да ить позабудут.

– Понятно теперь, почему он забыл. Домовой ему тёзкой оказался, поэтому, наверно, забыл не совсем. Ну что, будем дружить?

Бонифаций призадумался, и ответил, вздохнув:

– Будем... Чаво уш... Авось сгодисси. Дык, зови тады по имени. Не любо мине, кады как деревенщину кличут, – прежде чем удалиться, домовой коротко склонил и поднял голову, только что каблуками не щёлкнул при этом. Ни дать ни взять придворный чин.

Когда потом Лиза весело рассказывала подруге об этой встрече, та и смеялась, и удивлялась, и ахала, а потом сказала:

– В справном доме и домовой справный. Жалко, что я его не видела.

– Увидишь ещё! Раз показался, да назвал своё имя, то ещё придёт.

В воскресенье 23 декабря маменька не пошла к заутрене, сказалась на плохое самочувствие, а от помощи Лизы отмахнулась:

– Не переживай, Солнышко. Нормально всё.

Но оказалось, ненормально. У маменьки начались роды, а повивальной бабки, с которой заранее договаривались, не было дома. Обращаться к незнакомым повитухам было боязно. Да ещё и Алексей Павлович вчера на два дня в имение уехал. Об этом девочки узнали от Авдоши, которая обеспокоенно встретила их в прихожей и попросила умыться и приготовиться помогать. Она знала, что Зоя уже несколько лет помогала своей бабке, а обезболивающую способность Лизы боготворила.

Лизу удивило, что в комнате не было служанок. Матушка лежала под балдахином и мужественно переносила схватки. Роды были для неё привычным событием, и поначалу она воспротивилась присутствию дочки и приёмной девочки. Что уж там, не чужая она стала.

– Вы не бойтесь, Наталья Даниловна, я уже помогала родить. Правда, всего один раз, но мальчик поперёк лежал, и я справилась, – сказала Зоя.

– А про меня же, маменька, вы хорошо знаете – и боль сниму, и крови лишней вытечь не позволю, и даже от смерти спасу!

Очередной приступ боли заставил Наталью Даниловну примириться с обстоятельствами. Отдышавшись, она сказала Авдоше:

– Нехорошо, что дети присутствуют... Но я верю в дочку... И у Зои опыт есть... Займи, Авдоша, мальчиков, чтобы хоть они не видели ничего.

Зоя приложила к возвышавшемуся животу свои руки и поводила ими по сорочке роженицы:

– Живенький! На выход настраивается. Лиза, я сейчас ребёночка принимать буду, а ты после своими руками поработаешь, чтобы твоя маменька быстро выздоровела. Без боли родить нельзя, поэтому обезболивать не нужно.

Лиза боялась незнакомого таинственного процесса, поэтому с облегчением вздохнула, но встав от головы матушки, погладила её, думая в этот момент, чтобы голова не болела и разум посветлел.

То ли маменька успокоилась из-за дочкиных рук, то ли оттого, что помощь пришла, то ли уж время в аккурат подошло, но почти сразу она, после команды Зои потужиться, родила, наконец, и откинула голову на подушку:

– Спасибо, доченьки!..

У Зои на глаза навернулись слёзы, но она сглотнула и воскликнула:

– Девочка! – не могла не восхититься орущей живой кукле. – Лиза, бери ножницы, перерезай пуповину!

Короткое действие оказалось таким трогательным, что и Лиза почти заплакала.

– Авдоша-то ушла, а обмыть надобно. Лиза, помогай.

Та потрогала воду в кувшине:

– Тёплая, иди с ней к тазику, с ладошки поливать буду.

Чистенькую девочку промокнули приготовленной мягкой тряпицей и спеленали другою такою же, затем, кричащую, положили в ногах матери.

– До крещения кормить нельзя, – огорчилась Наталья Даниловна, – няню-то сама отправила... Позаботьтесь, девочки о молоке разбавленном. Младенцы пост не соблюдают. Авдоша подскажет, как накормить малютку.

– Почему это нельзя? – встряла Зоя. – Есть такой обряд – размыванья рук, бабушка часто так делала, чтобы мать быстрее ребёнка к груди приложила. Я же повитухой сегодня была, вот мы с вами друг дружке руки с мылом и помоем, только вытирать нужно полотном погонной саженью. Где такое длинное найти можно?

– А здесь в комоде в среднем ящике свёрнуто тонкое полотно, отрежьте сколько надо, а можно весь кусок взять. Там хватит.

Детский крик услыхали все на втором этаже. Софья Петровна сдержалась и не побежала проведать роженицу в не самое лучшее для посещений время. Она молилась за Её Сиятельство с того момента, как пришла с церковной службы и узнала, что помощи госпоже не будет, придётся справляться самой. Но у неё же не первые роды, должна осилить, и всё же разговор с Господом через молитву мог способствовать успешному разрешению её от бремени.

Николай Иванович в женские дела не встревал, но тоже по своему переживал, оставаясь в своей комнате, дабы никого не смущать перемещениями по дому. Крик новорожденного его обрадовал – значит, всё благополучно закончилось. Или началось, это как посмотреть.

Авдоша нервничала, но у неё было задание от хозяйки, ставшей за годы совместного проживания словно матерью и дочерью одновременно. Первым на крик среагировал Лёвушка.

– Ребёнок кричит? Бежим, посмотрим! – воодушевлённо обратился он к братику, вскочив с кровати, на которой сидел, намереваясь лететь сломя голову, как он обычно делал в восторженном состоянии.

– Нет-нет! – Авдоша была настороже, и успела перехватить мальчишку, хотя ей самой хотелось скорее поспешить туда, к своей новой питомице и её матушке.

Пришлось уговаривать мальчиков, чтобы они пошли к Николаю Ивановичу, и за это им будет сюрприз.

Когда Авдоша, наконец, прибежала к хозяйке, малютка уже присосалась к пустой пока груди.

– Да как же это? Не положено сразу кормить! – на лице няньки проявился настоящий ужас, слишком она была богобоязненная.

– Не переживай, Авдотья, мы обряд размывки рук провели, я слыхала про такой, а Зоя его знала.

– И я слышала, – Авдоша разом успокоилась. – Ну и, слава Богу, молочко материно самое полезное. А назовёте-то как? Думали ещё, али нет?

– Анастасия по святцам. Настенька. Теперь окрестить бы поскорее.

==================================

[22] непраздная – так до 19 века включительно называли беременных женщин

[23] камедь – древесная смола, содержащая растворимый клей

Глава 16

Благодаря силе Лизиных рук и мыслей, маменька уже к вечеру встала на ноги и чувствовала себя совершенно здоровой. Наслышанная о результатах лечения дочкой сельского мальчика и видевшая сама исчезающий на глазах ожог дворовой девицы, она верила, что её отличное самочувствие ей не кажется. И голова ведь от дочкиного последнего лечения ещё с осени ни разу не болела. «Ну, да, с того вечера после охоты», – вдруг вспомнила Наталья Даниловна.

Служанки, которых Авдоша позвала прибраться да бельё на стирку собрать, удивлялись и осмеливались посоветовать – полежать ещё несколько дней. Наверное, неспроста Наталья Даниловна не пожелала их присутствия во время родов: чем-то помочь они не умели и только отвлекали бы своими причитаниями.

А в семье появился новый праздник – 23 декабря, день рождения и День Ангела новорожденной Анастасии. Вернувшийся на следующий день из деловой поездки Алексей Павлович был и обескуражен, что опоздал, и обрадован, что всё прошло благополучно.

Он в этот же день попытался пригласить священника на дом для крещения малютки, но в преддверии большого праздника из-за хлопот священнослужителей это ему не удалось. И под сводом храма во время празднования Рождества Христова ему в таинстве крещения отказали. Под предлогом, что нельзя совмещать частные радости с величайшим торжеством всей Церкви и из-за присутствия множества людей. К тому же резко усилился мороз, вдвое против вчерашнего. Выносить на улицу такую кроху в рождественские морозы – дело рискованное. Пришлось смириться с её крещением после святок.

Мальчикам «сюрприз» очень понравился. Правда, Данечка потом до слёз огорчился, поняв, что его любимая нянечка теперь будет больше времени проводить с этой маленькой крикуньей, а не с ним. Зато Николай Иванович разрешил ему присутствовать на уроках вместе с Лёвушкой!

Но самая большая радость мальчишек и старших девочек семейства была от привезённой папенькой огромной пушистой ели, которая оттаивала в зале. Слуги уже установили её в смастерённый ещё на прошлое Рождество большой деревянный крест, способный удержать от падения тяжёлый ствол. По залу плыл непередаваемо волнующий аромат оживающей в тепле подмёрзшей хвои, который доносился даже до покоев второго этажа.

После ужина, когда дерево уже полностью оттаяло, и с пола под ним вытерли лужу воды, для детей началось священнодействие – обычная ель превращалась в сказочную ёлку.

Развешиванием игрушек руководили оба родителя. Первыми украшениями еловых веток стали вываренные в меду и засушенные фрукты. Их изготовлением озаботилась маменька. После празднования эти сладости можно и нужно будет съесть!

Затем пришла очередь игрушек, которые, таясь от других, делали прочие домочадцы. Всех удивило, а маменьку даже восхитило мастерство Софьи Петровны – несколько круглых шаров, набитых внутри чем-то лёгким для сохранения формы, сплошь обшитых бисером и тонкой тесьмой, сияющих в свете канделябров, как хрусталь.

Но и соломенные игрушки Зои и Авдоши не меньше порадовали, очутившись на зелёных колючих ветках – дюжина куколок-оберегов в сшитых платьицах.

Лёвушка смастерил только одну игрушку, но видно было, что он очень старался – объёмная звезда из бумажных треугольников, раскрашенных краской в разные цвета, с отверстием для макушки ёлки! Судя по аккуратности, ему подсказывал, а возможно и помогал Николай Иванович.

Лизины фигурки ангелочков и зверюшек совершенно не стали лишними, а Данечку восхитили больше всего, пока он не увидел привезённые папенькой из Германии белые леденцовые палочки с закруглёнными крюками, которыми их цепляли за ветки, и разноцветные восковые свечи – специально для рождественских ёлок, которые сам же папенька и приклеил к веткам.

Благодаря его поездкам за границу и знакомству с иностранцами, в доме Голицыных вот уже второе Рождество отмечалось с ёлкой и ожидало стать самым замечательным детским праздником на годы. Зоя видела наряженную ёлку впервые и даже говорить не могла от восхищения.

– А подарки? – с едва затаённым ожиданием ответа спросил Лёвушка.

– Завтра вечером они будут лежать под ёлочкой, как в прошлое Рождество, – ответил папенька, улыбаясь.

– Ура-а-а! – оглашенно закричал Лёва.

Его восторженный воинский крик тут же подхватил Данечка.

На следующий день, в Сочельник, слуги с утра суетились по дому, чтобы обеспечить на Рождество Христово идеальный порядок. Авдоша да одна из дворовых баб на пару освятили все печные трубы прошлогодней Крещенской водой, чтобы перекрыть через них доступ нечисти.

– Некрещёный ребёнок в доме, – беспокоилась нянечка.

На кухне Прасковья с помощницами готовила праздничный ужин. Ни утренней, ни обеденной трапезы для всех, кроме новорожденной Настеньки, в последний день поста не было – не положено. Ужин ожидался после вечерней службы, а до неё нужно было успеть помыться и принарядиться.

Лиза только поставила на край лавки налитую водой шайку,*[24] чтобы окатиться*[25] после мытья, как вблизи от неё из-под верхнего полка́ парной вынырнул наполовину тела Банник и помахал ей мохнатой рукой, подзывая:

– Эй, чудодейка!

Девочка смутилась, что голая, да баня ещё людей полна, посмотрела на них растерянно, сама шайкой чуток прикрылась и снова на Банника глянула. В первый раз после знакомства он ей показался, да она его с того раза и не призывала.

– Не боись, – говорит, – оне миня вовсе не видють и слухати не можут. А ты на ус мотай. Нынешню нощь всяка нечисть в миру глумиться буде. И запоры ни спасуть. Инда мы, банники, могём свои пределы пресечи.

– Ты хочешь к нам в гости прийти? – тихонечно спросила Лиза, но хранитель бани услышал.

– Мине сего не надоть. А вот привидениев берегися. Которы в ентом доме почили.

– Умерли, чтоль? А почему мы никогда их не видели?

– Обычны люди их не видють. А ты таперича не обычна. Сильныя чудодейка. Оне от табе не могут завсегда прятатьси. Ты ить их привлачаеши*[26] к сибе.

– А почему ты мне это говоришь, дяденька Банник?

– Сам ня знаю. Ндрависси ты мине. Хоробра девица.

– Благодарствую тебе, – поклонилась ему девочка.

На этот раз Банник сразу после разговора пропал, а Лиза заметила, что Ираида Павловна странно не неё косится, видать, услыхала, как Лиза сама с собой говорила. «А, – подумала девочка, забудет, как обычно», – окатилась водой и пошла скорее одеваться, прежде позвав Зою и махнув ей рукой, чтобы та быстрее выходила. Требовалось срочно поделиться с ней услышанным.

Вечерняя служба проходила особо торжественно по сравнению с обычными воскресными и даже праздничными богослужениями. Даже крутой мороз на улице не портил настроение праздника и ожидания чудесных подарков.

Вернувшись домой, ещё от дверей все почувствовали аромат свежеиспечённых пирогов! Кухня была отделена от жилой части хозяйственным коридором, сдерживающим запахи, сопровождающие приготовление стряпни, и обычно до жилых помещений они доносились только перед трапезой, что было сигналом спускаться к столу. Но сегодня, видимо, праздничные угощения принесли ещё до прихода хозяев.

После голодного дня, опьяняемые продуктовым благовонием, дети поскидывали верхнюю одежду и дружно понеслись в трапезную, посмотреть на праздничный стол. Однако растерянно столпились у входа – даже стола там не было. Первой догадалась Лиза:

– Бежим в зал! Сегодня вечеряем возле ёлки!

Стол действительно был там. На идеально белой скатерти располагалось множество блюд, но взгляды детей устремились к наряженной лесной гостье. Вчерашняя красавица сегодня была ослепительной! К приходу хозяев слуги зажгли свечи! За ними присматривал одетый в праздничный камзол дворецкий. Никому из слуг он не мог доверить такое ответственное дело, дожидаясь прихода Его Сиятельства, чтобы передать ему взятую на себя обязанность – охранять пожароопасную причуду господ.

Но самыми привлекательными были перевязанные атласными лентами коробки, разложенные вокруг ёлки! Это, конечно, папенькины подарки. Зоя опомнилась и сбегала наверх за своими рукавичками, чтобы по паре положить их на подписанные коробки, прихватив из детской и Лизины поделки. С удивлением увидела на одной коробке и своё имя – «Зое», из-за чего тут же растроганно заплакала. Но никто не решился начать разбирать свои подарки, пока в зал не пришли взрослые, которые не заставили себя долго ждать.

– Ребятки, давайте сначала завершим пост вкусной праздничной едой! – провозгласил папенька.

– До первой звезды нельзя, – осмелилась сказать Авдоша, пришедшая из-за праздника с завёрнутой маленькой Настенькой на руках. Она была самая богобоязненная и собиралась выглядывать в ночное небо, дожидаясь звёзд.

– Уже шесть часов, и звёзды в это время должны быть видны. Кто хочет, может выйти во двор и проверить, – ответил Алексей Павлович, – а я приглашаю всех рассаживаться.

– Я! – по-солдатски козырнул Лёвушка и побежал на второй этаж, посмотреть в окошко, после чего быстро вернулся и радостно сообщил. – Есть звёзды!

Чего только на столе не было! Суп, благоухавший мясным ароматом, или щи, а может, и то и другое, жареный гусь на тушёной капусте, рыбная кулебяка, горки пирогов с разными начинками, солёные огурцы, говяжий студень, напитки в графинах... Прасковьюшка расстаралась.

Лиза быстро наелась, как и Зоя, и братья и вышла с ними из-за стола.

– Можно теперь смотреть подарки? – спросила она.

– Теперь можно! Только ёлку не уроните, – засмеялся папенька.

Авдоша тоже засобиралась, а с ней и маменька – малышка запросила кушать.

– Авдоша, подожди, тебе подарочек! – Зоя взяла рукавички, предназначенные няне, а вместе с ними круглую коробку с надписью «Авдотье Власьевнѣ» и картину в рамочке.

Наталья Даниловна вовремя приняла из няниных рук младенца, потому что Авдоша, увидев поднесённую девочкой стопу подарков, всплеснула руками:

– Батюшки! Всё мне?

Не ожидала она такого – видны были её растерянность и радость, когда она принимала подарок. Догадалась, что рукавички вязала Зоя. – Благодарствую тебе, Зоинька! Благодарствую тебе, Лизанька! – картина оказалась Лизиной вышивкой, которую та натянула под рамку с помощью гувернантки.

Наконец, нянечка сняла крышку с круглой коробки. А как открыла, так и слов лишилась. Зоя подхватила едва не упавшую на пол картонку, когда Авдоша доставала из неё нарядный зимний чепчик синего цвета с меховой отделкой, погладила его и прижала к лицу, затем обернулась к столу и со слезами на глазах сказала:

– Благодарствую Вам, батюшка наш, Ваше Сиятельство Алексей Павлович, – поклонилась в пояс Авдоша.

Ей впервые так прилюдно дарили подарки, да ведь и ёлка по-германски была в доме Голицыных всего второй раз.

– А вам, Наталья Даниловна? – спросила Зоя, не затягивая трогательную паузу.

– Я скоро подойду, Зоинька.

А между тем у ёлки началось сильное возбуждение. Лёвушка, найдя свой подарок, раскрыл коробку, замер на некоторое время, но следом запрыгал от радости, достал игрушку и ключик к ней. Его таинственная просьба оказалась всего лишь желанием заиметь заводную охотничью собаку. Правда, недоумение в первый момент позволило Лизе заподозрить, что он попросил у папеньки живого щенка, но быстро смирился с заменой. Он тут же испытал игрушечную борзую, заведя её ключиком в специальном отверстии. Собака, конечно, ногами не пошла, но на колёсиках поехала, при этом издавая музыкальный лай.

Данечка получил лошадку – не заводную, но с качалкой и седлом, в котором можно было сидеть и качаться.

Девочкам папенька подарил похожие девичьи шляпки под цвет глаз – Лизе зелёную, а Зое голубую.

Детские восторги подняли из-за стола взрослых. По очереди подходили за шляпками – во всех круглых коробках действительно оказались модные в Германии шляпы – изящная летняя Софье Петровне, с широкими полями Ираиде Павловне, а Николаю Ивановичу – самый модный в конце уходящего года светло-серый дневной цилиндр! Кто внимательно наблюдал за получателями подарков, могли заметить растерянность и слёзы уверенной в себе в любой ситуации Софьи Петровны и восхищение Николая Ивановича.

Вернувшаяся к тому моменту маменька достала свою шляпку мягкого зелёного цвета с искусственными цветами. Под круглой коробкой лежал ещё небольшой кожаный чемоданчик с тремя платяными щётками в серебряной оправе с ручками. А сверху на Зоиных перчатках тканый кисет для дамских мелочей или денег, вышитый Лизой. Такой же кисет, но в других цветах вышивки, она подарила папеньке.

Алексею Павловичу досталось столько радостных благодарений, что с его лица не сходила улыбка. Это было подарком ему – радость на глазах и в лицах близких людей. Он остался сидеть на стуле, но развернул его спинкой к столу и посматривал на весёлый «ажиотаж», созданный его стараниями, и кивал каждому в ответ на благодарственные слова.

Все, получившие в подарок зимние перчатки, отдельно благодарили Зою.

А когда свою шляпку взяла померить Ираида Павловна, на весь зал раздался её вопль, достойный соперничать с Лёвушкой! На дне коробки лежал прямоугольник приглашения на бал к графу Шереметову!

– Бра-а-атик! Merci, mon cher!* [27] Моя мечта сбылась! – она бросилась к сидевшему и улыбающемуся брату, опускаясь на колени и обливаясь счастливыми слезами, едва не опрокинув его.

Алексей Павлович осчастливил всё семейство и приближенных слуг.

Из прихожей уже несколько раз слышался звонок колокольчика от ворот, это приходили колядовать ватаги детей, радуя веселившихся дворовых крестьян. Привратник от лица хозяина благодарил исполнителей колядок звонкой монеткой.

А дети Голицыных, наконец, оставили взрослых продолжать праздничное пиршество, получив напоследок от маменьки по два диковинных оранжевых фрукта – мандарина, купленных в московской фруктовой лавке на пробу. Она же показала, как их нужно есть, добавив к запахам еды и ёлки особого, ни с чем несравнимого аромата.

Вернувшись в детскую, девочки сели на Лизину кровать и решили позвать домового, ещё из имения для него подарочек-то привезли.

– Бонифаций, явись, – позвала Лиза.

Тот не заставил себя ждать, тут же и показался стоящим посреди комнаты. Без суеты поклонился и чопорно выпрямился, косо посмотрев на Зою.

– Привет вам, чудодейки.

– Ну, будь проще, Бонифаций. Ты же знаешь, я – Лиза, а это Зоя. У нас праздник сегодня. Мы тебе хотим подарочек подарить, – достала из-за спины с кровати шкатулку, встала, подошла и обеими руками преподнесла её домовому, при этом открыв крышку, чтобы оттуда мелодия полилась.

Бонифаций потерял свою невозмутимость – взял шкатулку, закрыл, снова открыл, послушал, опять закрыл...

Девочки были готовы засмеяться, но Лиза сумела сохранить серьёзность, спросив:

– Нравится?

– Дык... Лепо... Прими взамену полезный совет. Токма зарекись супротив миня яво не пользовать!

– Обещаю!

– Дык, я и так табе предан таперича. А вот кады с духами общаисси, веди сибя как хозяйка, а оне твае слуги. Тады оне боле табе верны будут. Да за пользу содеянную благодарствовать им не забывай. Падки оне на признательность за услуги ихнея.

– Благодарствую тебе, Бонифаций! Здравия тебе желаем. Приходи иногда в гости.

– Наведаюсь. И табе добро буди. И тибе...

– В точности такой, как ты рассказывала! – удивлялась Зоя, когда Бонифаций изчез. Никак она не могла привыкнуть видеть тех, кого никто из людей не видит.

– Чем займёмся, подружка? – спросила Лиза, снова подсев к ней. – Спать ещё не хочется, завтра на службу только к обеду идти, выспимся.

– Может, с мальчиками поиграем?

Но вдруг будто холодом с улицы повеяло, даже дрожь изнутри у Лизы появилась, а по коже мурашки побежали. Непонятно почему страшно стало, аж жуть... Глянула на Зою, а с ней то же самое происходит, дрожит всем телом, побелела, и зубами стучать начала.

– Ч-че-го эт-то так х-хол-лодно? – еле выговорила Зойка. – И тошнит... – А потом уставилась туда, где только недавно Бонифаций стоял, и глаза у неё как плошки стали, и вообще ничего выговорить не может, только зубы стучат.

Лиза хотела плечами пожать, да глянула, куда Зоин взгляд направлен, и сама чуть речи не лишилась – там девочка стоит! Чуть выше домового, как Данечка. В белом из кружев платье до пят, волосы длиной, как у Лизы, вьются, в руке куклу с большой головой держит в таком же, как сама, платье... В таких платьях девочки спят и поддевают их вниз под домашнюю одежду.

– Ты кто? – спросила.

– Аня. А ты кто? – голос у этой девочки был совсем не детским – низкий, глухой, как из бочки, будто от стенок отражается... Девочка смотрела в упор, вызывая ещё большую жуть...

– Лиза я...

– Лиза маленькая.

– Ты Анечка? Ты же умерла! – воскликнула Лиза и вспомнила, чем Банник её стращал. – Зачем ты пришла?

– Это мой дом. И моя детская. Я хочу Лизу с собой забрать.

– А зачем тебе Лиза?

– Мне одной скучно.

– Это я Лиза...

– А почему ты такая большая?

– Я расту. Все живые растут. Я не хочу с тобой идти! Мне тебя жалко, но каждому своя судьба.

– Мне такая большая сестра не нужна. У меня тут ещё одна сестра появилась. Её заберу.

– Она совсем маленькая! Ходить не может и говорить не может! – почти закричала Лиза.

– Вот и хорошо. Она ангелочком станет, и будет летать. А говорить не обязательно.

– М-м-м-мад... – что-то хотела выговорить Зоя, вцепившись обеими руками в Лизу, но не могла.

Лиза хотела отмахнуться, но увидела, куда Зоя свой взгляд направляет, и сообразила:

– А если я тебе куклу взамен подарю?

– У меня есть кукла, – и подняла своего голыша в сорочке повыше.

– Твоя кукла не такая, вот на эту посмотри, – Лиза спрыгнула с кровати и подбежала к уголку, в котором сиротливо сидела наряженная Зоей ради праздника Мадлен, в пышном платье и шляпке, – глянь, у неё ещё целая коробка разных платьев! Как для взрослых дам! Для бала и для улицы. Вместо сестры у тебя будет! Оставь сестричку в мире живых! Соглашайся!

Анечка или то, чем она сейчас была, заинтересованно приблизилась к Лизе, которая храбро держала куклу в руках, а сама – ни жива ни мертва, так ей было страшно. Призрачная девочка глянула на бывшую сестру папиными глазами и сказала своим загробным голосом:

– Я подумаю, – и пропала, оставив после себя леденящий холод.

Лиза подскочила с места и уже на бегу почти крикнула Зое:

– Я к Настеньке!

Добежала до нянюшкиных покоев, почувствовала внутри них тепло, и у неё вырвался вздох облегчения. Авдоша спала, а малышка спокойно посапывала в люльке. Лиза тихонечно подошла к сестричке и поднесла к её телу свои ладони, не касаясь. Ей не нужно было лечить девочку, но она чувствовала, что её сила может укрепить здоровье Настеньки. Дополнительно к силе рук добавила мысли: «Сопротивляйся болезням! Расти здоровой!»

Развернувшись к выходу, увидела уже успокоившуюся Зою и поспешила к ней.

– Какое счастье – эта твоя способность! А ты не пробовала приведению внушить, чтобы она ушла?

– Не догадалась. Страх разум подавил... – с сожалением сказала Лиза. – Но она же и так ушла?

– Может, ещё вернётся?

– К рассвету вся нечисть уберётся в свои места, где она живёт, и приведения тоже.

Когда они зашли в свою детскую, сразу увидели, что красавица Мадлен вместе со своей одеждой исчезла! А на её месте сидел толстый голыш в ночном белом платье...

Девочки, не раздеваясь, легли вместе на Лизину кровать, и прижались друг к дружке, не разговаривая, пока не уснули беспокойным сном. Назавтра смогли по-тихому отнести «голыша с того света» в церковь. Ведь дома его непременно узнает кто-нибудь, маменька или Авдоша, и как им объяснять, откуда он появился...

По приходу домой, после трапезы, которая снова была в зале, детям разрешили побегать и попрыгать вокруг ёлки, поводить вокруг неё хоровод, а потом, когда веселье надоест, снять с неё сладости. Взрослые, сидя у стола с едой, наблюдали за детской радостью, подбадривая и иногда подключаясь к хороводу с песнями. Потом, когда позванный хозяевами слуга снимал и убирал в короб игрушки, которые могли сохраниться до следующего Рождества, зашёл дворецкий:

– Его благородие поручик Измайлов прибыли барышню Ираиду Павловну сопроводить на бал. Его семейство дожидается в гостиной.

– Братик! – Ираида Павловна, вполне собранная для бала, только без верхней одежды, уже нетерпеливо дожидалась сопровождающего, боясь, что ожидаемое событие окажется обманным, в восторге легко подбежала к Алексею Павловичу и снова обняла его. – Ах, как я счастлива! Бегу!

Алексей Павлович с супругой пошли в гостиную поприветствовать его приятеля, согласившегося сопровождать сестру на Рождественский бал.

А ёлку, ещё вчера бывшую праздничной, ждала участь сгореть в огне одной из печей, обогревающих дом...

Двенадцать дней пролетели с гуляниями и праздничными обедами в трапезной, с восторженными рассказами Ираиды Павловны, с весёлыми и не похожими на учителей гувернёрами, с морозами и недельным потеплением. Встретили Власьев день, дающий отсчёт новому, 1835 году. В канун Нового года на восьмой день после рождения, наконец, окрестили Настеньку!

В Крещение Господне Рождественские вакации*[28] закончились. На ночное Крещенское церковное торжество и крёстный ход детей не взяли, и маменька оставалась дома, чтобы не застудиться и сохранить грудное молоко.

Двадцать первого января отметили первый детский День Ангела – Лёвушкин. В конце праздничного обеда Прасковьюшка сама принесла пирог с девятью свечками. Лёва был счастлив! Он быстро поддавался радостям и заряжал своим настроением остальных.

Данечке тоже хотелось задуть свечи на именинном пироге, но маменька спросила:

– А ты знаешь, сколько свечек будет на твоём именинном пироге?

– Шесть?

– Правильно, молодец! Испекут тебе пирог через четыре недели. Сначала будет ещё Лизин День Ангела, а потом уже твой.

– Так много ждать? – огорчился Данечка.

– Зато твой день Ангела будет самым радостным! На широкую Масленицу, на всеобщее веселье. Обычно к этому времени снег становится липким. Все вместе будем строить крепость, в которой ты станешь главным командиром, и играть в снежки.

Даня вздохнул от предвкушения отдаляющегося праздника, но согласился подождать.

Зоя родилась летом, и её День будут праздновать в Голицыно.

А Лизу назвали не по святцам, а в честь бабушки, которую она не знала – матери Алексея Павловича, единственной отрады его детства. Родителям удалось уговорить священника, но в метрической книге было вписано два имени – Анна-Елизавета. Её День Ангела (святой Анны Римской, мученицы) будет четвёртого февраля.

Девочка решила сама себе сделать подарок – вместо крестьянской котомки сшила из толстой холстины заплечную сумку для своей бутылки с водой, с которой вне дома не расставалась. С помощью Софьи Петровны украсила её тесьмой и бисером в тон своих глаз и новой шляпки. Конечно, не так, как ёлочные игрушки гувернантки, но получилось красиво.

В День Ангела она получила в подарок от родителей изящное светло-зелёное весеннее пальто, в котором весьма уютно себя почувствовала. Ей не терпелось примерить подарок вместе с подаренной на Рождество шляпкой и своей сумочкой с водицей, как будет ходить по Москве по окончании февральских морозов. Не дожидаясь именинного пирога, Лиза нарядилась и, покрасовавшись перед домашними, побежала в гостиную – полюбоваться на себя в ростовое зеркало.

Конечно, она себе очень понравилась! Её зелёные глаза стали ещё выразительнее от соседствующего в одежде зелёного цвета. Радостный румянец от осознания своего взросления и фарфоровая гладкость кожи вдохновили девочку. Она покружилась вокруг себя, любуясь в противоположных зеркалах на своё отражение, и снова захотела оказаться там – внутри зеркала.

Наверное, мысленный посыл усилился испытываемой девочкой радостью, потому что на этот раз у неё получилось! Но что-то иное... Вместо ожидаемого перемещения в копию родного светлого зала, в его раме открылось отверстие в беспроглядную черноту! Эта темь манила, как будто звала окунуться в неё... И девочка переступила порог рамы.

Эх, Лиза, Лиза... До чего отчаянная стала! С Лихом Одноглазым, не думая, справилась, на банду разбойников одна вышла почти без страха... Как будто где-то внутри отключила самосохранение. Не стала ли переоценивать свои силы? Какая всё-таки она ещё маленькая... Хоть бы спросила у гувернантки или папеньки – а что это за пространство там, в зеркале? Что может быть за пределами двойника знакомой гостиной? Детское желание победило взрослеющий разум. А забытое опасение – как бы не ошибиться, как бы кто не увидел, как бы не пораниться – осталось где-то там, на первых шагах чудодейства...

Лиза тут же попыталась вернуться назад. Но без какого-либо звука отверстие за спиной закрылось, и не было ни зеркала, ни родного окружения. Ничего не было, кроме черноты. Девочка начала стучать по невидимой каменной стене, почти не слыша стука... задыхаясь от ужаса, кричала, звала на помощь, мучила себя мысленными приказами... но не получалось. Чего-то не хватало той мысле-форме, которая перенесла её сюда, которую она помнила, повторяла, но не могла получить ожидаемого действия. В отчаянии она собрала всю свою внутреннюю силу в одну единственную мысль – вернуться домой, но лишь обессилела и потеряла сознание.

Конец первой книги

=================================

[24] шайка – стянутая обручами бондарная посудинка в четверть ведра с «ухом», для бани

[25] окатиться – облиться водой из банной утвари

[26] привлачаеши – притягиваешь; инфинитив от привлача́ти – привлечь (стар.слав.)

[27] mon cher – мой дорогой (фр.)

[32] вакации – каникулы (устар.)