Пробуждение

Глава 1. Корабль, плывущий в никуда.

На тренингах всё так просто и легко. Вошёл в транс, вышел из тела и полетел куда хотел. На деле, сколько Женя ни старалась, но вылезти из оболочки, так прилипшей к астральному телу, ей не удавалось. Наставник Гор, пришелец из других миров, терпеливо вёл Женю, самого бесперспективного ученика. Но и терпению пришельца настал предел.

- Ты слишком земная, Женя. Твой разум законсервирован и заблокирован, и какие либо изменения в нем невозможны. Ты знаешь, что летать нельзя и точка. Ты знаешь, что астральное тело от физического отделить нельзя и все практики для тебя как маленькая смерть. А в таком состоянии ты рискуешь выйти из своего тела… и не вернутся в него. Что будет в таком случае? Душа летает пока не найдет энергетического двойника. Найдет ли?

Женя земная. Ей стало неуютно от перспективы летать, летать и неизвестно в ком приземлиться. Да ни так уж и привлекал ее этот фантастический, этот неземной отрыв от тела, этот шаг за грань бытового сознания. В школу астролётов она пошла просто потому… Да просто потому и пошла, что просто без памяти влюбилась в смугловатого нагловатого парня по имени Иван. Он был лучшим учеником наставника Гора. Он был лидером среди мужчин. Он был мечтой для женщин. Неподражаемая харизма. Блестящий ум и сила зверя. Такое сочетание валило с ног, лишало воли и забирало в плен. Вот только сам Иван был суров и сдержан в общении с женским полом. Дружба и ничего личного. Он часто помогал бесперспективной девушке выйти в астрал. Ах, как хороши, как волшебны были эти попытки помочь! Женя улетала, в астрал или еще куда-то дальше от грубовато-дружеских прикосновений Вани, без всякого интимного намёка, без всякого желания продолжить изучать женское тело. Это были просто прикосновения по делу:

- Вот сейчас переходи на нижнее дыхание, - говорил Иван, прижимая ладонь к девичьей груди, - Грудь не поднимай¸ дыхательные движения прекращай, - его рука перемещается ниже, к солнечному сплетенью, туда, где поёт любовь и звенит страсть, - Поверхностное дыхание, снижай амплитуду входа, еще, еще…, - Женя, ну что ты дышишь, как паровоз?

А как она могла дышать, когда рука тайно любимого мужчины ласкала ее живот?! Хотя, конечно, не ласкала. А просто помогала перейти на нижнее дыхание для выхода в астрал. В астрал совсем не хотелось, хотелось… Но эта жгучая тайна, о которой не должен знать никто. Поэтому Женя просто ходила на тренинги, лишь бы чувствовать его руки на своей груди. Пусть просто по-дружески, пусть без всякого продолжения… А просто - это не двигатель для астралётов.

- Иван не вернулся, - тихо предупредил Гор.

У Жени, остановилось дыхание! Грудь перестала подниматься. Совсем так, как на практических занятиях учил ее Иван. «Почему?!» - закричали глаза.

Гор пожал плечами. Ответ знает только Иван. «Что делать?!» - спрашивает Женя у своего Вани…

Дыхание прекращается. Грудь не поднимается. Включается «астральное» дыхание. «Где ты?!». Сознание расширяется. Глаза закрываются. Плавный переход то ли в обморок, то ли в состояние «альфа».

8888888

Вначале Настя приняла легкую качку за головокружение, но тихий плеск воды где-то совсем рядом убеждал, что голова тут не при чём. Полная темнота и тишина. Пришлось Насте заняться изучением пространства на ощупь. И скоро она с удивлением наткнулась на лестницу, которая вела на палубу корабля!

- Эй, кто-нибудь! Зажгите свет! – крикнула Настя в темноту и пустоту.

«Они что, в прятки играют?! Или напились все?!», - возмущалась пассажирка корабля, пока дожидалась реакции на свое требование.

Реакции не последовало ни через 5 минут, ни через 10.

- Эй! На судне! Есть кто живой?!!

Её не услышали.

- Боже, ну и команда! Как меня угораздило попасть на это корыто?! Где вахтенный? Где рулевой? Я представляю, что тут за капитан!

Возмущенная Настя осторожно поднялась на палубу. Немного подсвечивали далекие звезды, а потом глаза перешли на режим «ночного видения», что позволило Анастасии добраться живой и невредимой до капитанской каюты.

- Ну, держитесь, милостивый государь! Я вам сейчас буду портить настроение, - честно предупредила полуночная визитерша и громко постучала в дверь.

Опять неприятная тишина. Настя барабанит уже кулаками, приходя в ярость от местных порядков.

Дверь со скрипом открывается сама. Капитана на пороге нет. Не оказалась его и в постели, которая, несмотря на царивший на судне бардак, была аккуратно застелена.

Опять на ощупь Настя нашла стол, на нем лампу. Зажгла ее. Глаза долго привыкали к свету, девушка жмурилась, хлопала ресницами и понемногу осваивалась в смутно знакомой обстановке.

На столе, рядом с лампой, в золоченой рамке фотография улыбающейся Анастасии... Минуты две Настя довольно тупо разглядывала девушку с такими же, как у неё длинными, светло-русыми волосами, уложенными в красивую прическу невесты.

Сейчас, Настя выглядела не так аккуратно – посмотрев на себя в зеркало, она увидела огромную шишку на лбу, светлое платье в каких-то неприятных пятнах, а на голове бесформенная копна сена с заметным сдвигом вправо.

Настя отвлеклась от фотографии красивой невесты и начала ворошить в памяти совсем недалекое прошлое. Вначале в голове было настолько пусто и гулко, что Настя даже испугалась. Потом мало помалу начала приоткрываться потайная дверца, через которую потекла тонкая струйка самых необходимых воспоминаний.

- Я пошла в кладовку… зачем? Ага, вот новость, так новость! Как я могла забыть?! Владимир, капитан корабля – мой муж! Так вот кто отвечает за порядок на судне! Ну, это невероятно! Хотя сейчас не об этом... Зачем я пошла в кладовую? Ах, да, вспомнила – мы с Владимиром хотели отметить годовщину знакомства. Мы были в каюте... Потом пришел помощник капитана, позвал Владимира зачем-то на мостик... А я пошла за бутылкой шампанского… Помню - был теплый, ясный день... Ура, вспомнила! Ступенька подломилась, я упала, - Настя обрадовалась этому воспоминанию как дитя новой игрушке. - Теперь все ясно – вот вам и шишка, вот вам и кособокая прическа... А потом, а потом... что было потом? Я очнулась на полу…

Теперь оставалось только разыскать шутника-Владимира, и устроить ему небольшой семейный скандал, дабы отбить всякое желание устраивать подобные розыгрыши в ближайшие 100 лет.

Прихватив с собой чадящую лампу, Настя отправилась на поиски глупого мужа, который сидит сейчас где-нибудь в шкафу и тихонько давится от смеха.

За дверью капитанской каюты было по-прежнему безлюдно. Один лишь ветер, резкий, просоленный разгуливал по палубе двухмачтовой «Анастасии», названной так в честь молодой жены капитана.

В офицерских каютах стояла такая же нежилая тишина и мрак. Уже слабо веря в свою версию о глупой шутке Владимира, Настя идет на корму.

Только один человек из всей команды никак не мог принимать участия в этом невинном, а главное, до безобразия не смешном розыгрыше. Не по причине особо трепетного отношения к хорошенькой жене капитана, а в силу сложившейся на корабле старой доброй традиции: хоть шторм, хоть пьянка – но возле штурвала должен быть человек.

Ещё издали услышала Настя противный скрип, от которого холодно стало спине и занемели руки.

В рулевой рубке – сердце корабля, никого не было…

Легко и свободно крутилось колесо штурвала: поворот вправо, поворот влево, замрет ненадолго и снова поворот, под жуткий скрип.

Настя смотрит на бессмысленное вращения колеса с тихим ужасом, она боится криком нарушить зловещую тишину брошенного корабля. Сомнений больше не осталось – команда покинула судно по непонятной причине, и видимо, в такой спешке, что капитан забыл о молодой жене, которой всего лишь месяц назад клялся в любви и верности у алтаря.

- Не может быть… Этого не может быть… Когда я уходила из каюты, все было нормально. Ни шторма, ни земли… Он знал, что я пошла в кладовку, искать меня не надо… Но почему я осталась одна?! Почему меня бросили?!!

Настя не могла поверить в то, что её – восемнадцатилетнююдевушку, абсолютно незнакомую с принципами судовождения, команда бросила на произвол судьбы, отдала в распоряжение неуправляемого корабля и непредсказуемого, временами смертельно опасного океана.

В это нельзя было поверить! Но штурвал зловеще скрипел, заставляя верить в невозможное. Каждый его поворот мрачно убеждал: «Ты одна на корабле. Одна. Одна. Одна. Ты в полной моей власти. Власти. Власти. Власти. Видишь, как я легко играю твоей жизнью – верчу куда хочу. Могу на скалы тебя забросить, могу на мель. А хочешь, мы налетим на большой красивый корабль? Потопим его и сами успокоимся на дне… Но я могу и пожалеть тебя, прекрасная Анастасия, ты такая свежая, такая юная, ты, наверное, очень хочешь жить?»

Колесо замерло на месте, словно ожидая ответа от сухопутной тезки корабля. Девушка молчала, но темно-синие глаза молили о пощаде.

Штурвал опять пришел в движение и снова зловещий скрип: «А может быть, я подарю тебе жизнь – мы будем плавать с тобой вечно, пока ты не умрешь от старости. Но и потом твой призрак не покинет судно…»

Настя зажала рот ладонью – ей хотелось закричать от жутких обещаний скрипящего «рулевого». Она больше не могла слушать этот тихий погребальный скрип.

Лампа скорее дымила, чем давала свет, пламя судорожно подергивалось, бросая на стены зловещие тени. Настя вышла из пустой рубки, и больше не злясь на глупую шутку молодого мужа, осторожно, и всего боясь, отправилась в каюту капитана.

За спиной шаги. Скрип со всех сторон, еле уловимый, не громкий. Впереди мелькнуло что-то белое, огромное. Оно надувалось и хлопало крыльями.

- Это парус… это обыкновенный парус, – убеждала себя Настя. Но страх уже навязывал свою, ужасную версию: все призраки морей слетелись на заброшенный корабль за новой жертвой.

Настя ускорила шаг.

Огонь дрожал, тени отплясывали жуткие танцы – еще 5-10 минут и лампа погаснет, и вот тогда в наступившей темноте морские призраки сведут девушку с ума.

Возле каюты Настя остановилась, не решаясь войти в приветливо открытую дверь. «Я закрывала дверь. Я это точно помню», – утверждала она, всё путая от страха.

Но шаги приближаются, Настя в ужасе кричит тихонько: «А-а-а-а»и ныряет в пугающую неизвестность мрачной каюты. Глаза торопливо выхватывают из темноты стол, кровать, шкаф, пустые углы. И ничего ужасного, потустороннего. Скорее дверь на ключ и с ногами на кровать.

Укрывшись под теплым пледом, она все равно трясется от жуткого озноба. И ждет – вот сейчас откроется дверь и ворвется ОНО!!! Что-то невыносимо страшное и злобное…

За дверью тихое шуршание, кто-то трется и наваливается на дверь, не сильно, а как бы проверяя на прочность.

- Такого не бывает… Это все неправда, выдумка... Я не могу! Я боюсь!!! Господи, не надо … - от страха у Насти перехватывает дыхание и ей кажется, что чьи-то холодные пальцы шевелят волосы на затылке…

До самого утра, до первых солнечных лучей Настя тяжело сходила с ума. И лишь когда забрезжил рассвет, ночные силы отступили, позволив, наконец, измученной и бледной Анастасии закрыть глаза.

Сон оборвался резко от добродушного лая за дверью. Спросонок Настя не понимает ничего: где она? кто лает на корабле? И может быть ночной ужас - всего лишь сон? Она быстро встает и выбегает из каюты. Навстречу ей приветливо бежит пес. Морда его расплылась в улыбке. Черный, с белыми пятнами пес приветствовал Настю бурно, не сдерживая восторга: вначале одним хвостом, но радость переполняла собачье сердце, и пес завилял всем туловищем, стараясь лизнуть нового друга в лицо.

- Ну, ну, возьми себя в руки. Первый раз видишь девушку и сразу лезешь целоваться. Что за манеры? Кто вас воспитывал?

Отсутствие породы указывало на то, что «молодого человека» воспитывала улица.

- Откуда же ты взялся, матрос? Кажется, я тебя раньше не видела. Наверное, в трюме прятался?

Настя разговаривала с собакой как с человеком. Она тоже была рада этой встрече. Вдвоем уже ни так страшно и одиноко.

Перво-наперво Настя решила тщательно обследовать свой плавающий остров, хозяйкой которого она стала волею судьбы.

- Ну, что, пошли на разведку? Как звать-то тебя, чудо природы? – спросила она у ласкового песика, который улыбался ей почти по-человечески, - Раз молчишь - я тебе сама дам имя. Только, чур, откликаться.

Недолго думая, Настя нарекла черно-белого пса именем литературного героя –друга и помощника одичавшего Робинзона Крузо.

- И хотя сегодня далеко не пятница, но так уж сложилась наша с тобой судьба... Отныне ты – Пятница. Поздравляю с наречением.

С Пятницей Насте стало гораздо легче жить на страшном корабле. Собака, разумеется, еще меньше Насти разбиралась в вопросах судоходства, и собеседник из неё был никакой, но Настя болтала за двоих, лишь бы нарушать гнетущую тишину опустевшего корабля.

Ветер старательно надувал паруса неуправляемой шхуны и гнал её наугад, может на скалы, может в тихую гавань.

А Настя и Пятница шли по палубе походкой подвыпивших матросов. Сегодня амплитуда вращения штурвала заметно увеличилась – парусник бросало из стороны в сторону. Смирившись за ночь с ужасной новостью,Настя уже не так заворожено смотрела на лихие повороты колеса, старалась не слушать его зловещий скрип. Она даже положила дрожащие руки на штурвал и попыталась удержать его. Сначала штурвал вырывался, но осмелев, Настя применила силу и тот, который ночью запугивал её жутким скрипом, сдался и присмирел в руках несмелого рулевого.

Судно выправило ход. «Восемнадцатилетний капитан» вел корабль плавно и как будто уверено. Но только в неизвестном направлении. «Если увижу землю - уберу паруса и буду дрейфовать, пока меня не заметят. Или вплавь до берега. А если впереди корабль или скалы – поверну штурвал. Вот и вся наука, - бодрился новоиспеченный «морской волк».

Скоро устали руки от напряжения и надоело стоять на одном месте. Тогда Настя капитанским решением назначила помощника «рулевого»: два деревянных чурбака по обе стороны крепко держали штурвал в своих сучковатых «руках».

Довольная собой, Анастасия с головой уходит в безобидную детскую игру, под названием «кораблики». На брошенной шхуне появился игрушечный капитан, который быстро навел порядок в рулевой рубке. О плохом Настя старалась не думать, например, о том, кто будет «впередсмотрящим» темной ночью, когда на палубе хозяйничают морские призраки; или о том, кто из них двоих – она или деревянные чурбаки будут обходить мели и подводные рифы? И, наконец, что будет с ней и с Пятницей, если в океане разыграется шторм? Но это пока в будущем. Близком или далеком. А может быть настолько далеком, что случится с ней ни в этом плавании, ни в этой жизни…

Сейчас все выглядит довольно безмятежно: корабль скользит по ровной глади плавно, без прежних зигзагов и скачков, мирно поскрипывают снасти, совсем не страшно хлопают, надуваемые ветром, паруса. И стелится длинный пенистый след за кормой ее корабля...

Настя уже собиралась покинуть рубку, как её внимание привлек грязный клочок бумаги на полу. Она берет его в руки и с трудом пытается разобрать корявые буквы. Казалось, что человек выводил их через силу, непослушной, парализованной рукой: «Я ухожу… Бойтесь…»

И опять ночной ужас до костей пробрал онемевшую и пришибленную Настю. Опять за спиной зашуршали, ожили страшные призраки. И как тогда ночью, захотелось кричать от невыносимого страха.

- Пятница! Пятница! Ко мне! – во весь голос заорала Настя. Ее сознание стремительно засасывает в жуткий водоворот ночных видений. Она зовет Пятницу дурным голосом, ищет повсюду, но пес, который мог бы прогнать страхи, облаять призраков, пропал. Пять минут назад он крутился возле рубки и вот пропал!

А Пятница, напуганный диким криком нового друга, подумал, что на него сердятся. Подумал, сам испугался и подался от рулевой рубки подальше, к камбузу поближе. Тем более, оттуда пахло, точнее, крепко воняло тухлой курицей. Голодный пес, не обращая внимания на странные крики, усердно царапал дверь, стараясь добраться до тушки и остановить процесс гниения.

- Ты почему не отзываешься?! – набросилась на него Настя, когда догадалась все-таки поискать собаку возле «хлебного» места.

Пес кинулся ей навстречу, как будто разлука с новой хозяйкой длилась годы. Он прыгал вокруг неё, вилял хвостом, внимательно заглядывал в глаза, в общем, просил прощения за все, что было, будет и за то, в чем он совсем не виноват.

Вместе с таким жизнерадостным псом Настя перестала бояться невидимых существ, бестелесных и зловещих. К тому же Пятница постоянно отвлекал её мысли от страшного, и все внимание приковывал только к себе.

- Успокойся, ну хватит уже. Да перестань ты, вот ведь подхалим! - Настя, не выдержав напора собачьей любви, наклонилась к нему и позволила лизнуть себя два раза в нос. После таких «телячьих нежностей» бояться становилось все труднее и труднее, хотя мозг настойчиво сверлили два страшных слова.

- Пошли, я накормлю тебя чем-нибудь. А заодно потренирую на «отзывчивость», а то звала тебя, орала, а ты даже ухом не ведешь.

Обстановка в камбузе говорила о том, что полным ходом шло приготовление к ужину. Вчерашнему. На остывшей плите в кастрюле плавает провонявший, недоваренный цыпленок. На столе очищенные увядшие овощи.

- Такое впечатление, что кок вышел на минуту и должен скоро вернуться... Но не вернулся. Ни он, ни другие. И ничего кроме короткой, жуткой записки…Что же случилось с ними за то время, пока я лежала без сознания в кладовке? И почему Владимир забыл обо мне? - снова и снова задавала Настя волнующие вопросы из прошлого.

«Забывчивость» мужа её огорчала не сильно и совсем не долго. У Насти не успело зародиться в сердце ответного чувства. Их брак длился всего месяц. И этот месяц Настя не могла назвать «медовым» - так, что-то безвкусное, пресное, как бумага. И весь год их не очень близкого знакомства был такого же нейтрального вкуса. Остальные поклонники и соискатели руки и сердца бесприданницы Анастасии имели вкус резко неприятный. А так как бесприданница была ко всему прочему и ещё круглой сиротой, которую воспитывала строгая тетушка, то Настя, после совершеннолетия, просто вынуждена была отдать Владимиру свою руку. Но не сердце.

За месяц супружества не возникло у Насти повода пожалеть о своем выборе. Правда, жила она как в сонном царстве - ни душа, ни тело «спящей красавицы» не реагировали на старания двадцатишестилетнего добродушного мужчины, не очень опытного в амурных делах. Через неделю тщетных попыток подобрать «ключик» к телу Анастасии, (про «душевный» ключик он не беспокоился, самонадеянно полагая, что тот у него в кармане) Володя легко убедил себя в том, что все порядочные девушки во время близости с мужчиной должны лежать тихо, без движений, как будто все происходящее их совершенно не касается. «Это просто замечательно, что моя Настенька такая чистая и невинная», - от души радовался он фригидности молодой жены.

В 25 лет он стал капитаном 2-х мачтовой шхуны «Св. Елена», которую подарил ему отец. И которая впоследствии будет переименована в «Анастасию», не святую, но любимую.

«Почему он бросил меня одну? Почему нет даже записки? Нет ничего, кроме этого клочка, предназначавшегося даже не мне, а видимо, команде в целом», - пыталась решить Настя неразрешимую задачу.

Потом она вспоминала, как Володя, влюбленный в море, старался и Насте привить любовь к неизведанному, загадочному и удивительно прекрасному водному миру. Он мог часами рассказывать о тайнах морей и сверхъестественных явлениях, о коварстве и жестокости, о бесконечной красоте океана. Сейчас все его байки слились в одну страшную, непонятную кашу, которая тяжело варилась в уставшей голове. И чем дольше она варилась, тем сильнее разваривалась в нечто бесформенное и ужасное: неведомая сила поглотила и утянула на дно 10 человек команды вместе с капитаном, не повредив при этом корабля и не оставив никаких следов. Во всяком случае, Настя не нашла ничего нового, кроме той жуткой записки-предупреждения. В кубрике тоже не было следов спешки, насилия или намека на матросский бунт.

Методично обходя все помещения, заглядывая в кладовки, трюм, каюты, Настя так и не нашла ответа на самый волнующий вопрос. Зато с превеликой радостью выяснила, что голодная смерть ей не грозит, даже если они с Пятницей будут трапезничать 6 раз в день большими порциями. Запасов воды, рассчитанных на 12 человек, им двоим хватит на много лет одиночного плавания. Кроме того, в трюме находился аппетитный груз - консервированные фрукты; и менее аппетитный, зато сильно успокаивающий - ром и коньячный спирт. Как могли матросы оставить нетронутыми такие залежи удовольствия, было совершенно непонятно. Видимо, ожили те чудища из морских легенд, о которых даже самые отчаянные и бывалые морские волки говорили свистящим полушепотом.

«Ну, не может быть, чтобы Володя не оставил мне даже строчки, хотя бы слова! Он вроде бы меня любил... Однако же, я и чей-то беспородный пес брошены на судне на произвол судьбы».

Тут Настя вспомнила, что еще не обследовала капитанскую каюту при дневном свете и незапуганном сознании. Вот сейчас-то она обязательно найдет записку от Владимира, в которой будет объяснение этому необъяснимому поступку! Торопливым шагом идет она к месту своей неспокойной ночевки. При дневном свете все выглядит совсем не страшно: светлая комфортабельная каюта, обшитая панелями из дуба, с удобными кушетками, с мягким креслом и дорогим брюссельским ковром никак не напоминали ночную «пещеру ужасов». На столе все так же улыбается невеста, рядом лежит стопка журналов и книги по судоходству. Открытый судовой журнал, последняя запись...

- Градусы, секунды, широта, долгота, – ничего не понимая, бормотала Настя. - Все нормально. И главное, все понятно… градусы, секунды... Я, наверное, должна понимать. Но я ничего не понимаю… Где записка для меня?!

Настя хлопает журналом об стол, потом еще раз и ещё. Потом падает в кресло и сразу же начинает впадать в отчаяние. Непонятные загадки, напрямую касающиеся её жизни, пугали её немногим меньше, чем ночные призраки.

Внезапно Настя вскочила с кресла и побежала из каюты. Она торопилась на палубу, к борту корабля. Сейчас уж точно всё станет очевидным. Сейчас она получит хоть один ответ!

Перегнувшись через фальшборт, Настя смотрит вправо, влево. И стонет он невозможности разгадать страшную загадку: все шлюпки на месте! А это значит, что команда не спаслась на шлюпках с тонущего (?) корабля. Это значит - её попросту больше нет… Теперь Настя знала об этом наверняка. Блуждала ещё ненавязчивая версия о пиратах, захвативших команду в плен. Но была она настолько несостоятельна, что Настя, далеко не знаток пиратских обычаев, быстро её отвергла. Что же это за пираты такие забавные, которые не забрали достаточно ценный груз? А вместо рома, спирта и прочих полезных товаров зачем-то взяли в плен команду из 11 довольно мирных человек, которые вряд ли, при всем их желании, смогут стать головорезами и верными помощниками пиратов. Выкуп же за полунищих матросов не покроет расходов на их содержание и питание. Можно было, конечно, разжиться за счет Владимира и его обеспеченного отца, но эта афера, кроме денег, могла принести большие неприятности. К чему рисковать, когда можно набрать спирту и рому и залить это всё в пиратскую глотку. И что удивительно, захват пленников происходил, видимо, по всем правилам светского этикета, только через «будьте любезны» и «не затруднит ли вас». Потому что следов несогласия, борьбы и насилия Настя так и не обнаружила.

Возле камбуза валялся сытый и довольный Пятница. Его не волновали Настины загадки.

«Эх, поменяться бы мне с ним местами: я валяюсь на палубе, не думая ни о чем, не боясь приближающейся ночи, земли или корабля. А Пятница рыскает по судну, ищет разгадку, всего боится и думает, как бы нам дожить до старости без мучений и лишений».

За первый день неуправляемого плавания Настя нашла «рулевого» и научилась готовить пудинг. Таков был положительный итог дня. Все остальное в графе «минус».

К приближающейся ночи Настя готовилась основательно. Наученная страшным опытом предыдущей ночевки, она запаслась бутылкой рома для спасения от «морских призраков». Для этой же цели в каюту капитана был допущен Пятница, здоровый циник и реалист, не верящий в человеческие страшилки и морские байки о невидимых чудовищах.

Напряженно подкрадывалась ночь. И чем больше Настя прислушивалась к тишине пустого судна, тем громче и страшней звучали шаги и вздохи под дверью, как будто те, кто прятались днем по темным углам, куда не мог проникнуть солнечный луч, с наступлением ночи смело выползали из укрытий. Их всех манил запах свежей человеческой плоти, до которой они не смогли добраться прошлой ночью. Но сейчас уже, казалось, ничто не спасет бедную Настю.

А пес мирно посапывал возле двери и видел во сне приятное: сначала косточку, крепкую, сахарную, потом новую хозяйку, такую ласковую и добрую, не в пример прежнему хозяину, который мог и словом грубым, матросским «приласкать» и сапогом «погладить». Вот если бы Пятница не спал, скалил зубы и дыбил шерсть – тогда на Настю обязательно накатило бывчерашнее безумие. Но когда собака – вполне живое и разумное существо, спокойно спит и видит сны – сходить с ума от страха было как-то неудобно.

Следующим этапом борьбы с ночными кошмарами являлось легкое алкогольное опьянение в тех дозах, которые добавляют смелости, но не вызывают галлюцинаций. Скоро нетрадиционное «лекарство» подействовало, Настя вдруг перестала бояться и даже позволила себе дерзкий вызов:

-Эй, ну кто там шуршит?! Заходи, драться будем!

Вызов остался без ответа, и тогда Настя совсем осмелела – нервно хихикнула, закрыла глаза и приготовилась спать, как ни в чем не бывало. Полчаса она претворялась, что спит, а на 31-ой минуте уснула по-настоящему. Сон, конечно, был прерывистым, поверхностным и неспокойным, но первая победа над ночными силами зла дорогого стоила.

Проснулась Настя когда уже вовсю правили добрые силы. Свет разогнал всю нечисть по углам, до следующей ночи, которая будет не страшнее этой.

-Ну, так ещё жить можно, - радовалась Настя первой победе, солнцу и тому, что ещё жива она, одноименная шхуна и верный Пятница.

Палубу заливали ослепительные солнечные лучи. Желтый шар плыл по нежно-голубым небесным волнам, даря тепло, свет и надежду. Настя потягивалась довольной кошкой. Утро казалось ей удивительно прекрасным, желто-синие тона радовали глаз, и море искрилось как самая красивая мечта.

Настя вдруг поняла, что в первый раз за всю жизнь осталась одна: не смотрело на неё суровое око тетушки, не было рядом Владимира, который с первых же дней совместной жизни вплотную приступил к воспитанию молодой жены. И вот Настя неожиданно получила свободу, и, забыв разом все наказы и наставления, начала наслаждаться свободой с жадностью и тихим блаженством, без оглядки на старших и положительных.

Позавтракала Настя там, где захотела. А захотела она, сидя на палубе, прислонившись спиной к мачте и легкомысленно вертя головой по сторонам. Над головой хлопали белыми крыльями птицы-паруса, корабль летел в неизвестность и было удивительно легко и сказочно... и почему-то хотелось мечтать о любви.

Солнце поднималось к зениту и начинало припекать, но Настя не хотела покидать волшебное место, где она в первый раз мечтала о любви. Ей хотелось мечтать до бесконечности, до тех пор, пока не появится он – сильный, знойный, дерзкий, так не похожий на Владимира, так не похожий на всех мужчин, которых она видела в тетушкиной гостиной. От горячей мечты и от полуденного солнца кожа становилась влажной, сладкая истома нежила грудь и что-то незнакомое, остро-приятное зашевелилось в животе. А потом, набирая силу, поползло вниз… И Настя, свободная и сильная как океанская волна, легко рушит каменные нагромождения нравственных табу, не пускающих её на берег запретных удовольствий. Она наслаждается свободой дико, не стыдясь своего тела, не стыдясь способа получения наслаждения.

Девушка лежала на открытой палубе большого корабля, посреди огромного водного мира в очень откровенной и беззащитной позе и тихо стонала от наслаждения, забыв про время, про все опасности, неприятности и страхи ночи.

А потом она грелась под жарким солнцем, нежилась и плавилась и снова наслаждалась. И теряла силы от наслаждения. И радовалась чудесному открытию. А вместе с ним и ожиданию мечты. Насте казалось, что она на всех парусах летит к запретному, дикому, эротическому острову. Её тянуло в объятия красивого и смуглого островитянина. А кровь кипела и снова нагнетала жар и остро-сладкое нытье...

- Хочу дождя! Хочу дождя! – кричала Настя в чистое небо, сгорая от солнца и от разбуженной мечты.

На небе ни облачка, ни малейшего намека на дождь. Но Настя продолжает наслаждаться свободой и отсутствием запретов. Теперь она будет делать всё, что захочет, пусть даже ей захочется стоять под «рукотворным» дождем из запасов пресной воды.

Ей надоело горячее, влажное платье и она, не раздумывая, снимает его, отдав голое тело в объятия ветра, теплого и прохладного одновременно: там, где кожа намокла от пота – он словно лижет холодным языком, а где все сохнет и горит – сильнее раздувает пламя.

Не жалея воды, Настя поливает свое молодое тело, впервые увидавшее солнце, небо, море. Его в первый раз ласкает ветер, бесстыдно прикасаясь ко всему, что раньше пряталось под платьем. «Реки» теплой воды бегут по лицу, Настя жмурится от удовольствия, а вода продолжает свой путь по телу. Настя каждый раз вздрагивает и замирает в ожидании нового чудесного открытия. Она распускает длинные волосы, и золотые нити растекаются по спине. По ним, блестя на солнце, бегут извилистые ручьи драгоценной воды и образуют на палубе пресные озера.

Попутный ветер надувает паруса, нос корабля врезается в волну и выбивает из неё песчинки мелких брызг. Они искрятся, переливаются на солнце тысячами маленьких радуг под чистым небом, с которого давно не падало ни капли дождевой воды.

Зато «рукотворный» дождь на палубе все лил и лил, рождая свои маленькие искусственные радуги.

Неясное белое пятно уже давно маячило на горизонте, но Настя, занятая водными процедурами, не замечала его до тех пор, пока «пятно» не вошло в зону её бокового зрения. А когда вошло - купальщица забыла про сказку о чудесном острове наслаждений, забыла о свободе, о красоте своего тела, и о том, как хорошо ей «мечталось» о любви под ритмичное хлопанье крыльев-парусов. Она забыла обо всем, кроме одного – прикрыть платьем голое тело. Ей, наконец-то, предстояла встреча с людьми! Ей надо вновь заковывать тело в броню морали и стыда.

Трехмачтовый фрегат белым лебедем проплывал по линии горизонта.

- Ну вот и все, прощай мечта, - с некоторой долей грусти прошептала возбужденная свободой. Но другая часть Насти, трезвая и реалистичная бросилась к борту корабля и заорала во всю глотку. - Эй! Помогите! Сюда! Сюда!

Настя махала рукой и кричала до хрипоты, пока заметила, что расстояние между кораблями не уменьшается. А как бы даже наоборот…

Не нужен больше красивый остров с призрачной мечтой и эротическими удовольствиями, а нужен туманный Петербург, с сухой тетушкой, с нравоучениями, запретами, этикетом, там, где под ногами твердая земля, а не эта зыбкая субстанция, готовая в любую минуту поглотить любой корабль вместе с капитаном и его командой.

Но кричать бесполезно – её не слышат. И, возможно, даже не видят. Тогда Настя бежит на бак и со всей силы бьет в судовой колокол, с явным желанием разбить его или хотя бы достучаться до последней надежды. Но фрегат понемногу таял и отдалялся, не видя и не слыша. А может он просто не желал менять курс и тратить время. У капитана фрегата могли быть свои планы, в которые не входила перемена курса.

Тогда Настя сама пошла ему на встречу.

- Мы не гордые, мы-то можем поменять курс. Нам все равно куда плыть, - цедил сквозь зубы юный «капитан», выбивая чурбаки, держащие штурвал. А потом резко, неумело, переложил руль вправо. - Справа по борту судно! Приказываю догнать или… или нам всем крышка! - взбадривала себя Настя грубым, командирским тоном.

«Анастасия» вздрогнула от удивления, а ещё больше от возмущения – виданное ли дело – девчонка командует кораблем?! Корабль опасно накренился, замер в нелепой позе, но все же решил не тонуть, а послушаться неумелого покорителя морей и попытаться догнать быстроходный фрегат.

Примерно через полчаса погони стало ясно, что неповоротливой торгово-грузовой «Анастасии» не стоит тягаться с военным кораблем и его командой. Когда фрегат, а с ним и надежда на спасение растаяли как утренний туман, Настя грубо, по-матросски выругалась и села, точнее, рухнула на пол. К горлу подкатил комок из злых, отчаянных слез. Настя героически боролась с истерикой, но и тут проиграла поединок. Плакала она не громко и очень жалобно, подвывая по-собачьи. Скоро на плач прибежал Пятница и попытался по-своему успокоить ревущую хозяйку. Он присел напротив, нацелив на неё печальный всепонимающий взгляд. И хотя, он сидел тихо, без движений, Настю постепенно начало отвлекать немое сочувствие умной собаки.

- Ну, что ты смотришь? Уставился… Тебе хорошо, ты ничего не понимаешь. Или на меня надеешься? Думаешь, я старый моряк и мне корабль в порт привезти, как два пальца… ну, ты понял. Так я тебя разочарую, мой лохматый друг, на меня не надейся – я в этом деле ноль, полнейший…

Штурвал, обретя свободу, мотался из стороны в сторону. А вместе с ним кружились в пьяном танце корабль, Пятница и Настя. Хаотичные движения по-своему отвлекали Настю от истерики и не давали сосредоточиться на горе. Каждый новый зигзаг приближал начало морской болезни, и когда она была уже на пороге, Настя взяла себя в руки, отложив истерику до лучших времен, утерла слезы, закусила губы, встала решительно и снова заклинила штурвал деревянными чурками. Корабль, повинуясь заплаканному капитану и деревянному рулевому, сразу успокоился, пошел вперед ровно, без отклонений, лихо врезаясь носом в океанскую волну. На судне снова появился командир. Пятница радостно приветствовал возвращение Насти к своим обязанностям и очень навязчиво намекал на то, что уже давно пора чем-нибудь подкрепиться, во всяком случае, ему.

Красивое тело снова спрятано под одежду, затянуто стыдом, задавлено плитами нравственных табу. Дикий остров запретных желаний решено затопить – дабы не смущал и не вводил в искушение.

Навязчивый лохматый друг вертелся под ногами и продолжал заглядывать в глаза с почти человеческим участием.

- Ты бы хоть говорить научился, одни мы с тобой тут и, похоже, надолго… Если повезет - плавать будем долго... Тогда, скорее всего, я научусь лаять, - невесело пошутила Настя. - А, скорее всего, не повезет. Первый шторм – наш, - ещё печальнее закончила она и пошла в камбуз кормить друга, собеседника и просто хорошего пса.

С кормлением очень скоро было покончено. Друг, сытый и довольный пошел искать тень, где можно было подремать со вкусом. Настя осталась одна и вспомнила, что давно хочет есть. Прихватив с собой печенье, орехи, яблоки и горсть изюма, она тоже отправилась в поисках тени.

Высоко в синем небе плавился желтый диск, пронизывая раскаленными лучами воздух, нагревая океан, обжигая парусник и его вынужденных пассажиров. Сонная нега царила на покинутом корабле, тишина и покой усыпляли тревогу. Казалось, в этом ласковом голубом раздолье не может случиться никакой беды, здесь будет вечная нега, покой и тишина.

Место в тени быстро нашлось - на корме, возле рулевой рубки. Там уже отдыхал разомлевший Пятница. Настя пристроилась рядом, прямо на палубе, оперлась спиной о тонкую стенку и с удовольствием принялась за еду. Чопорная тетушка из Петербурга была бы трижды шокирована недостойным поведением своей воспитанницы: первый раз - шок от завтрака в сухомятку на полу; второй, пожалуй, самый убийственный от постыдных манипуляций с собственным телом; ну, а третий - у девушки из высшего общества вошло в привычку принимать пищу на полу, как это делают животные. На ее счастье Настя раскрылась во всей «красе»далеко от ее строгих глаз. Раскрылась не без помощи раскрепощенной Женьки, из раскрепощенного времени.

Пятница, лежал возле ног Анастасии, тихо посапывал во сне, в животе его жалобно урчала съеденная курочка, политая желудочным соком. Для непородистого пса и бывшего беспризорника нынешняя жизнь казалась сном упоительным, мягким и пушистым.

Пообедав на полу, как животное, Настя стряхнула крошки с платья, довольно потянулась и собиралась «опускаться» дальше, следуя заразительному собачьему примеру.

Это был самый яркий и, пожалуй, самый счастливый день в жизни Анастасии.

Ближе к ночи Настю опять начали посещать мрачные мысли, ей казалось, что именно в темноте, под звездным небом налетит она на скалу или на большой корабль, не успевший сманеврировать. И шторм должен разыграться непременно ночью.

Но опять пришло утро. А за ним шел день, такой же безнадежный, как и предыдущий. Для рукотворного «дождя» вдруг стало жалко пресной воды, а «дикий остров желаний» стыдливая Настя затопила еще вчера.

Подходил к концу месяц одиночного плавания. Месяц тупого однообразия и тихого отчаяния. Тридцать дней невероятной скуки: тяжелый подъем с легкого похмелья в час дня, когда солнце уже подбирается к зениту. Затем кормление прожорливого Пятницы и легкая трапеза на палубе. Борьба со скукой, тоской, отчаянием забирает почти все силы и время. Потом подбирается время очередного кормления, а после него (так уж приучил Настю ленивый Пятница) – легкий сон, там же, не отходя от обеденной зоны. Проснувшись через час-полтора, тупая и вялая Настя нечеловечески смотрит вдаль. Долго. Потом вздыхает печально. Вздыхает тоже долго... Так незаметно, за вздохами и взглядами вдаль подкрадывается ужин. После ужина еще немного поглядеть вдаль, пока небо не порозовеет от уставшего солнца. Не забыть тяжело вздохнуть в конце обзора и попрощаться на всякий случай с солнцем, небом, океаном. Дальше короткие приготовления ко сну: загнать в каюту Пятницу, отмерить рома и постараться прогнать ежевечерние мысли о том, что беда случится именно этой ночью. И хотя «Анастасия» уже целыймесяц бороздила просторы ночного океана, избегая столкновения и не попадая в шторм, но для Насти 30-ая ночь была такая же последняя и страшная, как и первая. Все также с наступлением темноты пробуждались морские призраки, невидимые, но почти реальные. Каждую ночь они тихонько царапались в Настину дверь, толкали её, проверяя, не забыла ли теплая и живая девушка закрыть дверь на замок. И еле слышно стонали, то жалобно, то злобно, прося и требуя открыть. Гости из нижнего астрала были терпеливые, они знали, что придет их час и девушка сойдет с ума. И сама гостеприимно откроет им вход из нижнего портала.

Слишком поздно поняла Настя, что пресная вода в море – это жизнь. Рукотворный дождь и неэкономное расходование воды в хозяйственных целях привели к тому, что парусник «Анастасия» мог превратиться в сухую пустыню в сердце бескрайнего океана соленой воды. Человек и собака будут мучиться от жажды, высыхать изнутри, погибая медленно среди ясного дня, когда лазурная гладь искрится миллионами жизнерадостных зайчиков и так хочется радоваться и жить.

Настя представляла себе эту картину довольно ясно и грамотно. Владимир знал о море всё. Кое-чем успел поделиться с молодой женой. Одна из последних запоминающихся лекций была как раз на тему: «Как плохо в море без воды». Истории были ужасными, по большой части с трагическим концом, которому предшествовали долгие, бесполезные мучения: люди, обезумев от жажды, пили кровь, морскую воду, мочу и все равно умирали, предварительно сойдя с ума. Некоторых, правда, спасали, и если высохшие, полубезумные скелеты не умирали по дороге домой – то жили бесконечно долго и до самой смерти страдали от плохого здоровья и тяжелых воспоминаний.

Настя не была готова страдать, сохнуть и сходить с ума. И даже умирать по дороге в порт она тоже была не согласна. Она ещё как-то могла смириться с мыслью о быстром, внезапном конце под покровом ночи и под легким наркозом сна. Вариант с обезвоживанием ей совершенно не подходил. Но её несогласие и даже дикая вспышка ярости никак не меняла картины надвигающегося бедствия. Настя обшарила всю шхуну вдоль и поперек, заглядывала во все углы: кладовые, каюты, рубки, камбуз, трюмы. Все было перерыто самым тщательным образом и по десять раз. Но ничего нового, кроме единственного и последнего бочонка с пресной водой она не нашла. Анастасия готова была избить себя до крови, до переломов, до полусмерти за тот преступный пресный «дождь».

- Последний анкерок… последний… А что мы будем пить потом?!!

Ярость сменилась детской растерянностью, отчего Настя стала похожа на большую говорящую куклу с шелковыми волосами и большими изумленными глазами. Кукла Настя капризничала, дула губки и не хотела пополнять список завяленных на солнце скелетов.

Но кукла Настя была одна на судне – за жертву и за капитана. Поэтому она не позволила себе долго и бестолково раскисать и приказала перейти на режим строжайшей экономии воды. И без всяких слез.

С этого дня вода из последнего бочонка резко подскочила в цене: хозяйка шхуны отмеряла её как золото, по крупицам, совсем маленькими порциями, лишь бы отодвинуть приход первого страшного дня без воды. Она молилась на последний анкерок, прося его быть вечным источником воды, она берегла его от качки, от жары и даже от себя, всё сокращая и сокращая дневную порцию.

Быстро портились дружеские отношения с Пятницей, он ходил с высунутым языком и часто-часто дышал. Было жарко, всем хотелось пить, но Настя не могла объяснить ему, что скоро станет ещё хуже, что и тот один стакан спасительной влаги скоро закончится. Пятница смотрел на свою хозяйку осуждающими глазами, прося, требуя прекратить издевательства и налить полную миску воды. Но вместо этого Настя обливала его из брезентового ведра соленой водой, которая противно сохла, покрывая шерсть белым налетом. На себя Настя тоже лила морскую воду, но никакого удовольствия этот рукотворный соленый дождь уже не приносил, это было просто спасение от сухой смерти.

Воды в океане много, и Настя не жалея её (как месяц назад не жалела пресной воды) черпает из бездонного «колодца» уже третье ведро. Мокрая палуба блестит на солнце, зайчики прыгают по ней игриво и весело, но не могут отвлечь Настю от мрачного ожидания. Она тянет четвертое ведро и отправляется на поиски озлобленного Пятницы. Пятница глухо рычит и пытается избежать соленого купания. Умная собака не понимает, зачем хозяйка по пять раз в день обливает его водой, но не дает пить!!! Умная и преданная собака страдает от жажды, не понимает и очень злится. Настя, не обращая внимания на предупреждающее рычание, обливает Пятницу прохладной водой. Тот злится еще сильней, но перестает дышать часто-часто, прячет обвисший язык за зубы и пить ему хочется чуть меньше.

Паруса, наполненные ветром, несут «Анастасию» по волнам, по неизвестному курсу, может быть навстречу штормам, пиратам и необитаемым островам… А может быть впереди её ждет мучительная смерть – оставшаяся вода в бочонке намекает на это с каждым днем все откровенней.

У Насти от страха пропал аппетит, она с удивлением кормитпрожорливого Пятницу, который, ничего не подозревая, объедается на обреченной шхуне. Ей самой не лезет в горло ничего, кроме воды. Но один стакан в день «усох» уже до половины. Настя пыталась тянуть его в течение всего дня, но это выше её сил, и чтобы не мучить себя, она выпивала весь дневной запас с утра и сразу же начинала ждать следующее утро, которое принесет временное облегчение пересохшему телу.

С Пятницей все было гораздо сложней. Каждое утро Настя боролась с «черной» стороной своей души, та кричала открытым текстом: «Ты с ума сошла – полстакана воды ежедневно какой-то псине, которая даже не может оценить твоей жертвы! Из-за собаки ты сдохнешь гораздо раньше! Может быть тебе не хватить именно этих 100 грамм, чтобы дождаться помощи!» Но Настя упрямо сжимала зубы и, тихо плача сухими слезами, наливала «неблагодарной псине» спасительные 100 грамм воды. «Когда ты будешь сохнуть от жажды, как рыба на песке, ты вспомнишь про мои слова!» - стонала от страха и бессилия «черная» сторона души. А «светлая» - твердила одни и те же незнакомые слова, которые кто-то шептал ей прямо в ухо: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Но каждый раз, после того как Настя с ужасом отрывала от себя полстакана «священной» воды для собаки, Пятница разочаровывал её своим диким поведением. Вылакав за одно мгновение всю дневную порцию, он тут же начинал требовать добавки. Измученный жаждой, он злился на Настю с каждым днем все сильней и сильней, хватал зубами за платье, рычал, не отпуская от миски, иногда пытался даже укусить. Умный пес не понимал, зачем хозяйка продолжает издеваться над ним уже 15 дней подряд.

После того, как Пятница в «благодарность» за очередную жертву, укусил Настю за ногу, до крови, она убежала от него в каюту, заперлась там и долго плакала от боли, отчаяния и от страха потерять последнего друга. Слезы текли рекой. Забыв, что влагу надо беречь, Настя яростно выдавливала из обезвоженного тела последние запасы жидкости. Она умывалась слезами, она пила их, она захлебывалась ими. Все мужество вдруг оставило её, и она начала медленно и мучительно сходить с ума от ужаса - смерть, казалось, уже дышала ей в лицо сухо и жарко.

А шхуна, тихонько покачиваясь на пологих волнах, баюкала ревущую от страха Анастасию. В иллюминаторе синело ласковое море, а в чистом небе катился огненный шар, разбрасывая искры по бирюзовым шелкам. На этом иллюзия торжества добра и красоты не заканчивалось: по стенам, потолку, полу и даже по самой Насте плавали зеркальные блики отраженной воды. В такой прелестной обстановке полагалось мечтать о чем-нибудь прекрасном, возвышенном. И если уж плакать, так только от несчастного романа.

Настя грубо нарушала морскую идиллию резкими, ужесудорожными всхлипами и безумными глазами, как у загнанной в угол крысы. Её дикие мысли ещё меньше гармонировали с атмосферой тихого праздника жизни: «Я утоплю его! Сейчас пойду и брошу его за борт! Все равно мы тут подохнем без воды… Сначала его, потом сама… Я с ним последней каплей делюсь, а он кусает!!!»

У Насти от обиды с новой силой просится слеза, а мысли возвращаются к самому страшному - воды осталось на три дня, всего на три... «А там что??? Нас не спасут. Нет. Мы уже больше месяца киснем в этом чертовом океане, а я видела только четыре белых пятна где-то далеко за горизонтом. Или мне это вообще казалось».

Настя торопилась поскорее убедить себя в полной безнадежности положения, чтобы хоть как-то оправдать безвольное решение.

- Да, конечно, показалось! Тут никто не ходит, мы сбились с пути… И уж, если за целый месяц не было ни одного корабля - я не буду наивной дурой – наша песенка спета,- страшная догадка давно витала в воздухе, Настя успела привыкнуть к ней, а сейчас она подействовала, даже приободряющее. - Три дня все равно ничего не изменят. А значит… значит…

Настя быстро поднималась на палубу, забыв о покусанной ноге и о Пятнице. Она спешила в камбуз. Возле дверей камбуза дежурил Пятница, он сидел перед пустой миской в печальной позе ожидания: уши повисли на щеках, сухой розовый язык трясется от частого дыхания, и весь был такой жалкий и всклоченный. Увидев приближающуюся Настю, он словно ожил: вскочил, подобрал уши и сухой язык, завилял всем телом от радости и надежды. Он давно забыл о своей безобразной выходке, успел соскучиться по Насте, а кроме того он сильно надеялся, что злые шутки с водой уже закончились.

Тяжело было Насте проходить мимо «танцующего» Пятницы, она старалась не смотреть на него: но что решено – то решено!

Она прошла мимо, плотно закрыла за собой дверь камбуза, чтобы Пятница не смог подглядеть за ней. Но он чувствует предательство и тихо завывает под дверью. Не слушая ни его, ни слабого бормотания в защиту тех, кого приручили, Настя достает из-под стола последний бочонок с последними стаканами «жизни». От волнения у нее дрожат руки, жадно горят глаза и сухие губы. Она торопится в последний раз напоить себя досыта, хоть на время покинуть обжигающую пустыню и освежиться в призрачном оазисе. Ей так сильно хочется пить, что она чуть не ломает зубами стекло, припадая к источнику. Пока живительные струи льются в неё – Настя ничего не видит, не слышит, не боится. В эти счастливые минуты она наслаждается последними каплями жизни.

Но вот вода закончилась, вся до последней капли... Теперь корабль настоящая сухая пустыня без признаков оазиса. Теперь остается только ждать когда придет она – страшная, жаркая, незаметная смерть. И Настя сейчас приблизила её приход ровно на три дня. В ушах шумело от немыслимого факта – воды больше нет!!! Воды больше нет!!!

Ну что ж - нет так нет... И Настя начала готовиться к ЕЁ приходу…

В дверь царапался обделенный Пятница. Настя не оставила ему ни глотка. Как ей смотреть в его глаза?!

Он все также радостно встречал вышедшую из камбуза хозяйку, но сейчас его взгляды на пустую миску были красноречивее человеческой мольбы.

Настя снова прошла мимо, не останавливаясь, не отвечая на приветствия. Она шла на корму, в тень рулевой рубки, там, где они в старые и относительно добрые времена отдыхали после сытных «застолий».

За кормой тянулся длинный серебристый след, попутный ветер ровно дул в паруса, корабль куда-то торопился по своим делам, не обращая внимания на пассажиров, которым уже не надо спешить.

Настя больше не смотрела вдаль с надеждой и тоской, она смотрела тупо, без всякой надежды и отрешенно думала о том, какой же неудачный оказался этот «медовый месяц».

Посторонний шум на палубе отвлекал её внимание, что-то беспорядочно шумело и приближалось. Настя выглянула из-за угла рубки, и от жалости у неё закололо в груди. Она хорошо понимала, что чувствует сейчас нечастная собака! Она сама недавно из-за этого невыносимого чувства совершила подлость и последнюю ошибку. Она уже почувствовала, что значит сохнуть изнутри! И ещё она знала, в отличие от Пятницы, что надеяться им не на что. Она смирилась и ждала того момента, когда станет совсем невмоготу, чтобы легко, обезумевшим от страдания телом перевалиться через борт, в океан соленой воды. А бедное животное ни о чем таком не знало и даже не догадывалось. Пятница уже не злился, он плакал, он просил, он умолял закончить пытку. Грохотала и отвлекала Настино внимание пустая миска, которую он носом толкал впереди себя.

Невыносимо было смотреть на отчаянные, но совершенно бесполезные попытки Пятницы выпросить воды. А он все толкал и гремел пустой миской, пока не добрался до Насти. Потом уселся перед ней с таким просящим выражением собачьего лица, печально моргая, как будто прогоняя слезу… У Насти что-то порвалось в груди от жалости, беспомощности, сострадания и бессильной ярости.

А Пятница просил и смотрел, смотрел и просил, как может смотреть умная собака, измученная жаждой. Он заглядывал Насте в глаза и удивлялся её недогадливости. Добрая, но глупая хозяйка не понимала. Тогда, для особо непонятливых, он лизнул горячим языком по сухой тарелке – яснее сказать он уже не мог.

Настя очнулась. Она поняла! Но не то, что хотел сказать ей Пятница. Она поняла, что не может смотреть на мучения лучшего друга, с которым целый месяц жили душа в душу на заброшенном корабле, плечо к плечу в страшной ночи. Неизвестно откуда появились силы, и она легко, как пушинку, поднимает взрослого пса, в котором было не меньше 10 килограммов еще живого веса, и тащит к борту, чтобы прекратить его мучения. Пятница не злится, не вырывается, он доверчиво заглядывает ей в лицо, и в его глазах любовь и верность. Он даже пытается лизнуть Настю в нос. Уже у самого борта ему это удается. И Настясразу же раскисает отприкосновения горячего влажного языкасвоего несчастного четвероногого друга. Она валится на палубу без сил, сраженная нежностью любимой собаки.

Общая беда стерла грань между человеком и собакой, сейчас на корабле мучились и страдали два живых существа. Они любили друг друга и хотели жить.

Пятница затих у Насти на коленях. Теперь он понял, что воду у них отнял какой-то невидимый злой враг. Это он мучает его и любимую хозяйку.

Настя гладила Пятницу по голове и казнила себя за очередную «слабость»:

- Я даже не могу тебя избавить от мучений… Я ничего не могу. Я купалась в пресной воде!!! Я сегодня выпила всю оставшуюся воду. И твою порцию тоже. Вот так. Теперь ты больше не будешь пить. И я тоже. Я во всем виновата, я обрекаю нас на страшную смерть! Но я даже не могу сделать её короткой и не такой мучительной… Прости меня, мой милый доверчивый Пятница, я не могу ничем нам помочь.

Собака слушала внимательно и лишь иногда тяжело вздыхала, как будто заранее соглашалась разделить с ней все приготовленные страдания.

Ещё не настало время обеда, а солнце кусалось голодным зверем. От удушливой жары болела голова, и плыли перед глазами темные круги. Затылок припекало, и Настя чувствовала все признаки приближающегося теплового удара.

«Анастасия» вошла в зону мертвого штиля: паруса вдруг безжизненно обвисли, пропал ветер, и стало душно, словно корабль окутали воздухонепроницаемой пленкой.

Облизывая пересохшие губы, Настя переползла в тень. За ней полз верный Пятница. Но даже в тени не было спасения от нависшей духоты. Освежающий ветер куда-то исчез, шхуна качалась на волнах и никуда не плыла.

К полудню стало невыносимо, казалось, что раскаленная, дышащая жаром печь находиться где-то рядом, она вытягивает из тела последнюю влагу и сжигает кислород.

На палубе валялись две распластанные, обезвоженные фигуры: Пятница лежал на боку, свесив сухой язык и часто, тяжело дышал; Настя лежала рядом, лицо ее было красное, обожженное, губы потрескались и просили воды.

Настя ослабела, она не хотела обливать себя и Пятницу водой из океана, она больше не хотела временных облегчений, она больше ничего не хотела, даже пить... Она торопила приход страшной сухой спасительницы.

Даже сквозь прикрытые веки Настя замечает, что стало темнее, как будто, нарушив установленный порядок, на море опустился преждевременный вечер. Настя долго не решалась открыть глаза, боясь разочарования. Она тянула время, обещая себе открыть глаза сразу же после цифры десять. Счет уже перевалил за тысячу, а Настя продолжала бороться с нерешительностью. Наконец, сказав твердое «раз, два, три», она открыла глаза.

Похоже случилось чудо: обжигающее солнце спрятала серая пелена, такая плотная, что не пропускала сквозь себя ни одного ненавистного лучика. И хотя по-прежнему было душно, и застывший воздух плавился от жары – надежда на спасение вернула Насте силы. Она ожила.

- Тучи! Тучи! Пятница, смотри – солнца нет, оно в тучах! Будет дождь, будет вода… будем жить! – тормошила Настя измученное животное.

Пятница вильнул в ответ хвостом два раза. Глаза его смотрели виновато, он как бы извинялся за такую вялую реакцию на радость хозяйки.

А Настя уже летала по палубе, собирая со всего корабля емкости для небесной воды. Скоро на палубе не осталось свободного места: чашки, тарелки, кастрюли, тазы, баки и просто расстеленный брезент были готовы к дождю.

Небо грозилось, темнело, обнадеживало Настю, а к вечеру взяло да и расчистилось... Сначала сквозь тучи пробился один слабый луч предзакатного солнца, за ним второй, третий, четвертый. И вот уже розовый закат нежно подсвечивает ясное небо. В другое время Настя непременно залюбовалась бы полыхающими красными и переливающимися голубыми красками. Она любила смотреть на картины, которые рисовала сама природа, они были неподражаемы, они удивляли невыдуманной, искренней красотой.

Но в этот безоблачный вечер Настя была далека от получения эстетического удовольствия. Розово-голубая мазня вызывала у неё приступы звериной ярости. Девушка металась по палубе, пиная и разбрасывая не пригодившуюся тару, и проклинала все, что попадалось ей на пересохший язык. Она грозила кулаком ненавистному солнцу, гнала его прочь, ругала самыми последними словами и обещала сегодня же броситься в океан.

В самый неподходящий момент Пятница предпринял ещё одну попытку напомнить о себе. Он уже знал, что от Насти ничего не зависит, но ему очень хотелось пить… Отыскав среди разбросанных посудин свою, в которой раньше всегда была вода, он зажал её крепко в зубах и пошел к Насте. А в глазах все та же кричащая мольба. Он подошел к Насте со спины и легонько толкнул её чашкой в ногу. Настя пружинисто развернулась. На мгновение поток проклятий оборвался. А потом она злобно прорычала:

- Дай сюда! Дай сюда! Она тебе больше не пригодиться!

И вырвала миску с такой силой, что чуть не свернула Пятницешею.

- На, получай! – это уже обращение к солнцу.

И вслед за словами в горячий диск летит собачья миска, пущенная с силой и скоростью снаряда.

- Дай дождя!! Дай нам дождя!!! Я требую! Я заклинаю… , - что-то открылось в глубинах подсознания, и Настя спокойным звенящим шепотом начала заклинать, - Воздух. Вода. Огонь. Земля. Сила стихий войди в меня. Я вызываю дождь на себя. Воздух. Огонь. Вода. Земля. С неба прольётся живая вода. Я заклинаю. Да будет так.

Подтверждая свои слова действиями, она легла на расстеленной на палубе кусок брезента, который приготовила для сбора воды. И стала смотреть в небо черными глазами, в которых плясал огонь, и отражалось небо в черных тучах…

Вот загорелась первая звезда. От моря потянуло прохладой, стало легче дышать. Сумерки понемногу сгущались, нагоняя тревожное ожидание чего-то. А над водою поднимался легкий, призрачный туман, как ненавязчивая декорация к мистическому спектаклю.

Гнетущая тишина полного штиля... И вдруг хлопок паруса. Он прозвучал пушечным выстрелом.

От испуга Настя тихо ойкнула и сразу начала искать виновника своего испуга. На «Анастасии» все паруса по-прежнему висели безжизненно, как белье на реях. Ветра не было и в помине – мертвый штиль.

И вдруг снова захлопали паруса, надуваемые попутным ветром.

Настя вскочила с брезентового ложа, кинулась к борту. И замерла, скованная ледяным ужасом… Прямо на неё мчалась двухмачтовая бригантина. Ветер дух в истрепанные паруса, оглушительно хлопая ими в зловещей тишине полного штиля. Настя перестала дышать, кожа покрылась холодным потом, а кровь всё отливала от кожи, до тех пор, пока Настя не стала белее парусов корабля-призрака.

Окутанный туманом, с погашенными корабельными огнями, «Летучий голландец» торопился в гости к Анастасии, у него для девушки радостная весть. На сгнившей палубе качались страшные тени в истлевших лохмотьях, а на мостике, приветствуя «Анастасию», печально улыбался капитан. В костлявых руках его зажата дымящаяся трубка...

Настя смотрела на приближающийся призрак безумными глазами, у неё мутился рассудок от беззубой улыбки курящего скитальца, который восхищался силой юной ведьмы, умеющий вызывать дожди.

Ярдах в пяти жуткая бригантина повернула нос и в торжественной тишине продолжила свой путь никуда. Настю обдало промозглым холодом из неживого прошлого, ее шхуна качнулась на пологих волнах, идущих от мертвой бригантины. Настин крик оборвался на вздохе, она страшно закатила глаза и упала в обморок.

Клочья рыхлого тумана поднимались от воды все выше и выше, намереваясь поглотить беззащитный кораблик, затерявшийся в серой мгле. Наконец, белый дым поднялся до палубы, перевалил через борт и оказался на судне единственным хозяином. Скоро сама Анастасия и одноименная шхуна утонули в густом влажном облаке.

Сознание вернулось к Насте довольно быстро – туман ещё не успел развеяться. И тем страшнее было возвращение в реальность. Обморок был не глубокий, память не пострадала, и Насте хватило секунды, чтобы вспомнить жуткий оскал истлевшего капитана. От тихого ужаса у неё зашевелились волосы на затылке, крик подступал к горлу, но она не могла кричать – челюсти сдавила судорога, язык не слушался и боялся нарушать затаившуюся тишину.

А потом пошел дождь! Настоящий дождь! Слова белокурой ведьмы имели силу.

Щедрыми каплями плюхалась вода в плошки, приготовленные Настей, барабанила по крышам палубных надстроек, врезалась тонкими иглами в упругие воды потемневшей Атлантики. И утоляла жажду двух измученных существ – собаки и человека. От счастья Настя плачет, не останавливаясь, пьет и плачет. Теперь она знает цену пресной воде, теперь уж она запасет её в таких количествах, что лучше потопит корабль, чем пустит на палубу сухую смерть. Смерть от жажды им больше не грозит. Любая другая – пожалуйста, но эта долгая, мучительная, иссушающая – ни за что! И Пятница ожил, повеселел, он бегал от тарелки к чашке, от чашки к тазику и пил, пил, пил, громко лакая.

На шхуне, где только что царило жажда и страх, праздновали День дождя!

Изрешеченная дождем, но ещё гладкая и спокойная поверхность океана, внезапно покрылась рябью. Это был первый звонок, объявляющий о скором начале грандиозного представления. Настя его не услышала. Она была всецело поглощена Праздником дождя.

Резкий шквалистый ветер вдруг истерично завыл в парусах, а за ним слабый, как бы пробный толчок в борт корабля. Шхуна качнулась и тут же гордо выпрямилась. Океан в ответ зловеще ухмыльнулся. И второй «звонок» замечен не был. А между тем подготовка к действию шла полным ходом. Ветер уже откровенно кричал о том, что скоро грянет буря.

Не обращая внимания на грозные предупреждения, Настя сливала дождевую воду в бочонок. Ничто не могло отвлечь её от этого приятного и очень полезного занятия, даже третий «звонок» - начало опасной бортовой качки, когда волны уже зло били по кораблю огромной темно-синей лопатой.

И вот приготовления закончились. Нептун дает сигнал к началу шторма. Настя должна заплатить ему дань за пользование «живой водой»: она украла у повелителя морей целых 2 бочонка дождевой воды, и это не считая тех литров, которые выпили они с Пятницей сразу же после начала осадков.

То, что цена за живую воду будет достаточно высокой, Настя поняла очень скоро. Ветер крепчал, волны дыбились все выше и выше. После очередного полета с гребня волны вниз, в водяную пропасть, Настя напряженно ждала затихания шторма, ей казалось – вот он самый пик, самая кульминация шторма. Сильнее быть уже не может!

На самом деле это было всего лишь вступление. Нептун сегодня был в ударе, он хотел поразить девушку невероятной мощью, а потом обессилевшую, измученную затащить в свое подводное царство – очень уж дерзкая была эта ведьма – повелительница дождя.

Судно шло бортом к волне и от каждого удара опасно кренилось на бок. Палуба была пуста, по ней гуляли волны, и лишь два драгоценных бочонка с дождевой водой были надежно спрятаны в камбузе под столом.

От бешеной качки Настя обезумела, штормовое море уже полностью заливало палубу с каждым ударом волны. Плохо соображающая девушка обхватила грот-мачту двумя руками и покорно приготовилась ждать последней волны.

Ветер уже не свистел, он яростно визжал в ушах, в снастях, в порванных парусах. Он мчался плотной стеной, врываясь в легкие. Настя задыхалось от его натиска, она не могла дышать. А ветер дул все сильней, поднимая огромные свинцовые волны.

А потом «Анастасия» вдруг сильно накренилась на подветренный борт и замерла, глядя в пропасть. Ветер стих, потому что на его пути встала огромная волна, она нависла над кораблем, заслонив небо в страшных тучах. Настя смотрела на неё безумными глазами, не веря в то, что вода может быть так ужасна.

Волна нависла над кораблем, замерла, как бы примериваясь перед ударом, хищно сверкнула пена на её взъерошенном гребне... и пошла стремительно вниз. Шхуна содрогнулась от удара невиданной силы: трещала палуба, обшивка корпуса, лопались снасти, рвались паруса. Грохотала падающая с небес вода, которая в одно мгновение оторвала Настю от грот-мачты, сбила с ног и поволокла в океан. Настя захлебывалась, кашляла, кричала от страха и… звала Пятницу.

Маленький корабль бился в конвульсиях, пытаясь выжить в смертельной схватке с громадной волной, которая легко, словно шутя, опрокинула его на бок, как тоненький прутик переломила грот-мачту с намокшими парусами и, не позволяя встать на киль, с яростной злобой прижимала к воде. Мачты лежали горизонтально, полоща изодранные паруса в кипящей воде. В последнюю секунду Настя успела зацепиться за снасть обломленной грот-мачты и теперь висела над черной пропастью мокрая, оглушенная и полуживая.

Нептун настойчиво звал ее в гости, где всегда тихо, спокойно и темно. Так было внизу. А на поверхности свирепел безумный океан - упрямое суденышко не пошло на дно от первой же оплеухи, оно посмело бросить вызов демонам морей.

Следующая волна, посланная на корабль, была намного больше первой, той, что играючи опрокинула «Анастасию». Именно на эту волну Настя глядела с зачарованным ужасом. Она ждала от неё смерти, но продолжала, не моргая, не отводя глаз, смотреть, как плавно поднимается водяная глыба, как вырастает в сплошную темную стену, сливаясь со свинцовыми тучами. Маленький кораблик провалился в темное ущелье, образовавшееся между двумя отвесными волнами, похожими на каменные утесы, страшные, неприступные, не знающие жалости. Наконец волна перестала расти, остановившись на высоте 8 метров. Смотреть на неё было жутко, не смотреть – невозможно. Её свирепая ярость завораживала, притягивала взгляд и… давала Силы! «Сила Воды, войди в меня! Я Вода, во мне сила твоя!» Настя выросла и напряглась, соединяясь со всей водой планеты. В глазах огонь и мощь цунами.

И вот сейчас волна обрушится на корабль и разобьет его в щепки и потопит девушку, которая вступила в схватку с самим Нептуном. Но удар вдруг оказался неточным… Гигантская волна промахнулась, она чуть-чуть не долетела до шхуны, упала с наветренного борта, поднырнула под суденышко и выскочила с подветренного борта, подняв такой высокий вал, что, благодаря ему, «Анастасия» выровнялась и встала на киль.

Оказавшись на палубе Настя закричала охрипшим голосом: -Пятница, ко мне!- но уже не верила, что откуда-нибудь вылезет его лохматая голова с испуганными, но такими влюбленными глазами.

Не переставая звать Пятницу осипшим и почти сорванным голосом, Настя бежит на корму, держась за планшир и попадающиеся на пути снасти. Весь объем занимательных морских историй, услышанных от Владимира, пролетает в памяти с молниеносной быстротой. Мозг выхватывает лишь самые полезные куски информации, сортируя их по степени важности.

- Так, значит, носом к волне… Если ударит в борт - нам конец! Надо развернуть… Переложить штурвал вправо… Легко сказать… Но сделать надо! - отдает себе приказ юный капитан, не обращая внимания на трусливый голос сомнений. - Ещё одна бортовая волна и судно больше не встанет. Хочешь – не хочешь – надо идти на таран. А потом, а потом? Что потом?! Зарифлить паруса… Ага, совсем смешно… Видеть – не значит уметь. Да и не смогу я одна, какой из меня матрос! Но с парусами нельзя, они меня перевернут... А, рубить к чертям все снасти, всё подряд, что попадется под руку! - и опять жалобный хриплый крик. - Пятница, Пятница, ко мне!

Когда она пробегала мимо камбуза - оттуда ей послышался какой-то жалобный скрип – это скулил перепуганный, немного задавленный пес. В эпицентре ужаса у Насти вырывается радостный крик. От счастья она на мгновение забывает о гигантских водяных горах, которые подступают все ближе, и которые в состоянии исправить свой первый промах. Её преданный любимый пёсик жив!!!

Бедный Пятница забился под сломанный стол, надеясь там укрыться от ожившей кухонной утвари. От мелочи стол спасал, но зато тяжелые мешки с крупой основательно завалили испуганного и оглушенного пса в ненадежном убежище.

Потеряв на расчистке завалов несколько драгоценных секунд, Настя освободила спасенного друга.

В иллюминаторе исчезло небо – это шла третья волна. Спешит, торопится исправить промашку предыдущей волны-убийцы. Медлить больше нельзя. Настя бежит к штурвалу, не обращая внимания на качку, не оглядываясь назад, и только кричит, надрывая связки:

- Пятница, за мной!

Прихрамывая и пугливо ёжась, Пятница послушно двинулся за Настей. Но у дверей камбуза остановился, он никак не решался выходить на палубу, через которую перекатываются огромные волны и где безумствует ветер, врываясь в легкие и валя с ног. Так и застыл он на пороге, тоскливо провожая взглядом удаляющуюся Настю, и подвывая жалобно.

Рулевая рубка уже испытала на себе силу только что начинающегося шторма: ни одного целого стекла, пол скользкий и хрустящий, как треснутый лед. А по нему с грохотом катаются два чурбака, оставленные вместо рулевого.

Настя схватилась за крутящийся штурвал. Руль не поддавался. Корабль трусливо подставлял под удар свой борт. Закусив губы, Настя собрала все свои силы и резко налегла на колесо. Шхуна дернулась и почти завалилась на бок, но курс изменила. Но радость от победы быстро погасла в Настиных глазах – они стали свинцовыми от ужаса и от огромной волны, которая отразилась в её глубоких, как океан, зрачках. Волна уверенно шла навстречу, лоб в лоб, оскаливая пенистую пасть. Волна шла, чтобы убить.

Появившаяся откуда-то колючая проволока туго оплела Настю с ног до головы. Она врезалась в руки, в сердце, в лицо острыми шипами и колола до онемения, до жуткого холода в груди. Хотелось отвернуться, закрыть глаза или вообще сбежать в трюм и спрятаться там, среди разбросанного, побитого груза, забиться подальше в какой-нибудь темный угол и потерять сознание за секунду до встречи с ужасной волной.

Но проволока давила так резко и безжалостно, что тело у Насти окаменело: руки приросли к штурвалу, ноги – к полу, а глаза, не отрываясь, смотрели, как волна поднималась все выше и выше, тянулась к небу белопенным гребнем, демонстрируя свою безграничную силу. Но, видимо, перестаралась, устрашая. В какой-то момент, Настя, запуганная до смерти, простилась с жизнью и сразу же перестала бояться смерти. Упала к ногам разорванная проволока с окровавленными шипами, и Настя, глубоко вздохнув освобожденной грудью, приказала себе чужим, властным голосом держать в руках штурвал, и баста! А Пятнице - беспрекословно выполнить команду «ко мне». Строгого голоса послушались оба: Настя перестала преждевременно умирать от страха, а Пятница, громко скуля и хромая, засеменил по палубе, прижимаясь к борту. От ветра у него поднималась шерсть, и разлетались уши в стороны. Он боялся, но бежал на зов, доверяя строгой хозяйке без всяких сомнений.

Волна приближалась. Она летела на маленькую «Анастасию» с ненавистью заклятого врага, намереваясь разбить шхуну одним ударом. Хрупкого вида капитан приготовился к борьбе. Настя больше не была перепуганным серым зайчишкой, готовым в самый ответственный момент бросить свой пост и забиться в нору. Она возмужала и окрепла за секунду. Мегатонны воды со всей планеты пришли на помощь к заклинательнице Стихий. «Я - Вода, сила воды войди в меня! Я - Огонь, сила огня разожги меня! Я - Земля, сила Земли, укрепи меня! Я - Ветер, сила Ветра подними меня!»Теперь Настю не сковывал ужас – кровь будоражил магический коктейль из самых мощных сил. Ветер ураганом летел навстречу огромной волне. Огонь пожирал пламенем надвигающийся гребень. Земля поднималась на дыбы, защищая ведьму от океана. А вода ласково просила волну не трогать эту девушку.

И вот поединок начался. Корабль носом встречает волну. Взмывает на ней стремительно вверх, так что Настя на миг забыла об опасности – она чувствует себя птицей, улетающей в небо. Ветер поднял ее как птицу. Но гребень волны прервал полет. Сокрушительный удар. За ним треск дерева и шум воды. И дикий Настин крик. Это вырывался наружу страх, животный, бессознательный, неуправляемый. Настя видит, как разлетается в щепки камбуз, вставший на пути озверевшей волны.

Рубку захлестнуло. Тяжелая соленая вода нескончаемым потоком ломилась внутрь. Вначале Настя оглохла от шума разрушений, потом вода заткнула уши так плотно, что в наступившей неестественной тишине было слышно только тихое шипение и смешное бульканье. Залитые в рубке, Настя и Пятница задыхались, а волна не кончалась. Под её напором трещали и ломались стены и уносились вместе с водой в открытый бушующий океан.

Из Настиных рук начал вырываться Пятница, ему нечемдышать, он хотел на воздух. Но воздуха нет, вокруг одна вода. Корабль, зарываясь носом в волну, с трудом продирался сквозь стену бурлящего океана.

В легких кончился воздух, лезут глаза из орбит, рот готов сделать последний судорожный вздох. А Настя из последних сил зажимает собаке морду. В Пятнице просыпается ярость диких предков, он уже готов разорвать свою любимую Настю, но та крепко сжимает его пасть нежными, заботливыми руками.

Сила Воды боролась с диким океаном, Воздух стремился в легкие к Анастасии, Огонь сжигал волну. И крепость Земли поддержала Настю. Не справившись с защитниками ведьмы, волна стала уходить, оставляя после себя следы страшных разрушений.

Наконец воздух ворвался в легкие собаки и человека. Они пили его так же долго и жадно, как совсем недавно пили дождевую воду. Надышавшись вдоволь, Настя окинула испуганным взглядом то, что осталось от корабля. Осталось главное – корпус, палуба и полторы мачты. По палубе словно прошлись огромной щеткой, она была чистая, ровная, без прежних возвышений в виде камбуза и рубок.

Но и в этом поединке победила Анастасия, которая за один волшебный миг открыла в себе то, что не мог открыть наставник Гор, за долгие часы тренировок. А, значит, шанс выжить в бою все-таки есть. И над штормовым океаном звучит дикий крик проснувшейся ведьмы. Огонь изо рта, искры из глаз и треск молний над поднятыми к небу руками. Ведьма проснулась. Шторм затихал.

И вдруг резко наступила тишина, которая после оглушительного рева и грохота, казалась почти волшебной. Анастасия вышла из сражения с океаном хозяйкой четырех Стихий.

Поднявшись на палубу, Настя не узнала свою шхуну, на которой путешествовала больше месяца и уже успела сродниться с ней, а за прошедшую штормовую ночь даже полюбить, ведь большая «Анастасия» слушалась маленькую Настю беспрекословно, поворачивая туда, куда направляли ее слабые руки девушки-капитана. Насте было тяжело смотреть на потрепанный корабль, но основной удар ждал её в камбузе, вернее в том месте, где он находился раньше, до встречи с волной. Унесенную в океан посуду, несомненно, было жаль. И чувство это росло по мере того, как Настя подсчитывала пропавшую провизию.

- Так, я не поняла, а где бочонки с водой?!! – растерянно и вместе с тем очень агрессивно спросила Настя у пустоты, потому, что других ответчиков по близости не оказалось. Даже главный виновник - шторм и тот исчез, испугавшись ответственности за воровство Настиной воды.

Пустота, разумеется, отмолчалась. Вокруг красота и синее безмолвие. Юный мир, заново рожденный после разрушительной бури, был прекрасен и свеж: синие краски, отмытые и яркие; желтое солнце стало ласковым и больше не кусалось, а легкий ветерок, насыщенный иглами шторма, приятно холодил кожу. И посреди этой красоты такая подлость с водой!

Настя не знала, как пережить потерю. Она уже испытала на себе все прелести обезвоживания и начинать все с начала абсолютно не хотела. И зачем тогда, спрашивается, весь этот победный бой со штормом?! Не проще ли под покровом ночи, под шум ветра и под баюканье гигантских волн, слегка обезумев от силы урагана, не сопротивляясь, пойти ко дну?

Но, видимо, поединок со штормом был выигран не зря, потому что разгневанная Настя вскоре нашла один бочонок с дождевой водой. Он запутался в обрубленных канатах, как в сетях и только это задержало его на корабле. Второй анкерок Настя так и не нашла.

На этом подлости ночного шторма не закончились: на шхуне не осталось ни одной спасательной шлюпки. Хотя Настя не возлагала на них особой надежды, но этот факт почему-то сильно её расстроил.

- Теперь у меня осталась только эта покореженная шхуна без парусов. И на ней я вряд ли смогу причалить к берегу, – пыталась Настя огорчить неунывающего Пятницу. – А если «Анастасия» начнет протекать – ты будешь качать помпу?! Или, может, ты умеешь заделывать щели в обшивке?! – донимала Настя присмиревшего пса. - Я тебя сразу предупреждаю – на меня не надейся. Я пас. Вот на шлюпки мы ещё могли понадеяться. Но их уволокло море! И бочонок с водой тоже утащило!!! Чтоб ему ни дна, ни покрышки!

Плохое настроение все же передалось Пятнице, он начал нервно пританцовывать перед грозной Настей, как самый главный обвиняемый.

- Ну, ладно, ладно, не обижайся, нервы сдают, устала я от этого плавания… А оно все не кончается, черт бы его подрал! - опять ругалась барышня как настоящий морской волк.

Настя потрепала Пятницу по голове и отправилась распутывать сети-канаты, в которые попался драгоценный улов.

И снова жизнь на шхуне потекла томительно и монотонно. Любое проявление этой жизни совершалось с оглядкой на последний бочонок пресной воды. В трюме, где валялись разбитые штормом бутылки с ромом и коньяком невозможно было дышать. Настя держала люки постоянно открытыми, чтобы поскорее избавиться от головокружительных ароматов, способных не столько опьянить Настю, сколько взорвать «Анастасию».

Теперь в целях экономии воды Настя разбавляла её ромом, прошедшим предварительную обработку - сообразительная девушка перед соединением рома с водой понижала градус рома. На палубе, разлитый по кастрюлям, крепкий спиртной напиток выдыхался до степени «ромового пива», так называла виноделка новую продукцию. Потом в него чуть-чуть воды из последнего бочонка и можно пить как квас, почти не хмелея. Настя очень гордилась своим изобретением. Вот только разборчивый Пятница отказывался лакать резко пахнущее пойло. Уговоры не действовали, и Настя вынуждена была одна попивать свое изобретение, хорошея к вечеру до состояния полного благодушия и безразличия. Зато вода из заветного бочонка почти не убывала, чему Настя была несказанно рада.

Именно из-за этой «экономии» ближе к вечеру на Настю накатывала легкая лирическая грусть. Отдыхая где-нибудь на палубе, она задумчиво смотрела в высокое синее небо, сливающееся с бесконечным синим морем, и чувствовала себя в полной гармонии среди этой чистой и спокойной синевы. В такие минуты ей не хотелось на землю, к людям, к шуму, к суете, мирским заботам. Она ничего не оставила там, в сыром Петербурге. Её не о ком было скучать. Да и её никто не ждал в городе туманов и белых ночей. Мощное дыхание океана зачаровывало романтичную океанскую пленницу особенно в розовые, предзакатные сумерки. Сила океанской воды наполняла ведьму своей родной энергией, от которой хотелось упасть за борт и воплотиться в волну, идущую огромным гребнем на берег или на корабль.

А совсем рядом с «Анастасией», на главных морских путях накалялись страсти, кипела и остывала жизнь. Там шалили морские разбойнички. Пираты 19 века хотя и называли себя джентльменами удачи, такими, по сути, не являлись, потому что промышляли исключительно грабежами на морских дорогах и без сожаления посылали на дно команду и пассажиров разоренных кораблей.

Капитан «Черной акулы» был именно таким рыцарем без страха и упрека. А ещё без жалости и совести. Но удача почему-то любила его и была его верной подругой уже 6 бандитских лет. Угольно-черный бриг, как голодная акула, рыскал по бесконечным дорогам Атлантики, нападая на все, что движется. Быстроходность и маневренность судна полностью соответствовали его названию, а лихая команда во главе с капитаном была гораздо опаснее кровожадной рыбы, которую они частенько подкармливали человеческим мясом.

Молодой капитан, ожесточенный в неправедных сражениях, отдавал последние команды перед боем:

- Всем по стакану рома. Лечь в дрейф. Приготовиться к абордажной схватке!

Подойдя к торговому судну с наветренной стороны, «Черная акула» приветливо улыбнулась и показала зубы.

- Купец по морю плывет, бархат, золото везет… - тихонько напевал капитан головорезов. - Только ничего он не довезет. И никуда уже не доплывет, - закончил он песенку своими словами.

«Черная акула» ткнулась боком в борт приговоренного барка. Засверкали на солнце приготовленные ножи, сабли, кровожадные улыбки.

- Вперед! На абордаж! - командует главарь, и длинные пиратские багры цепляются за борт очередной жертвы ненасытной «Акулы». Пираты с гиканьем и свистом, вооруженные ручными гранатами, холодным и огнестрельным оружием, заполняют палубу мирного судна. У женщин начинается истерика - они наслышаны о зверствах пиратов с «Черной акулы». Мужчины, бледные и молчаливые приготовились к смертельной схватке с превосходящим по силе и жестокости противником.

Борьба длилась недолго. Скоро палуба покрылась изрубленными, простреленными телами, среди которых уверенной походкой победителей рыскали пьяные от крови и от рома «джентльмены удачи».

И только женщины, не принимавшие участия в сражении, были еще живы. Их душераздирающие крики разносились по всему кораблю, сильно раздражая нервы лихого капитана. Сбившиеся в кучу, женщины пронзительно визжали от ужаса. На их лицах не осталось ничего человеческого. Они беспомощны, они хотят жить, но знают, что сейчас умрут. Их невыносимый визг озлоблял капитана все больше и больше:

- Всех женщин за борт! Немедленно!

- Но капитан, команда желает немного развлечься.

- Тогда заткните им глотки. На «Акулу» не тащите, развлекайтесь тут, да быстро. А сейчас весь груз - на корабль. И ещё проверьте, нет ли русских среди пленных. Если найдете – ко мне в каюту. Остальных на дно.

Команда разбежалась выполнять приказания молодого капитана, довольная неплохим уловом и предстоящим развлечением.

- А это что за разбитое корыто маячит на горизонте? Без парусов, без мачты… - размышлял смуглый красавец-пират, разглядывая в подзорную трубу потрепанную штормом «Анастасию». - Кто там такой смелый? Пора уже познакомится с ним поближе…

Мягкие лучи заходящего солнца нежно ласкали Настину кожу, привыкшую к загару за два с лишним месяца одиночного скитания по морской пустыне. Лицо и руки белокурой Анастасии больше не покрывались пузырями и красными пятнами от ежедневных солнечных ванн. Но не только кожа изменила свой цвет - сама Анастасия изменилась настолько, что перестала узнавать свою фотокопию в золоченой рамке на Володином столе. Общее сходство с прежней Настей осталось: тонкий прямой нос, синие глаза, длинные светлые волосы, мягко очерченный рот с капризной, немного полноватой нижней губой. Но трудности затянувшейся морской прогулки и страшно волшебное раскрытие слепили из нежной, слабой и наивной девушки совершенно противоположный образ. В ней не осталось ничего от красивой мечты романтикаВладимира. Выгорели на солнце распущенные волосы. Задубела и потемнела кожа, совсем как у старого морского волка. Капризная нижняя губа поджалась и больше не надувалась по-детски, обиженно и напоказ. Исчез восторженный блеск в голубых глазах, взгляд стал тяжелым и наполненным, от которого жалобно поскуливал Пятница, если Настя забывшись, устремляла на него задумчивый взгляд-копьё.

Еще один день океанского плена подходил к концу. Настя провожала его спокойно, без надрыва: «ромовый квас», розовый закат и уютное ложе из мягких подушек, разбросанных прямо на палубе, делали свое доброе дело. Настя потягивала самодельный напиток и мечтала о чем-то хорошем, но очень абстрактном.

Возле камбуза гремел своей миской прожорливый Пятница. У него в отличие от Насти, которая ничего не ела, аппетит был просто волчий.

- Слушай, Пятница, ты стал похож на отожравшегося бегемота, - лениво укорила Настя чавкающего друга, - Если так пойдет и дальше, ты своим весом потопишь корабль.

А Пятница слушает, да ест. Эта чудесная прогулка по морю (не считая, конечно, нескольких засушливых дней) казалась ему раем собачьим: вот сейчас он накушается до отвала, потом напьется вдоволь водички, чистой, без примеси выдохшегося рома, и завалится на бок, рядом со своей замечательной хозяйкой. Никто его не бьет, не кричит, не грозится выкинуть за борт, как прежний хозяин. Ни жизнь, а просто рай!

Мысль о воде из последнего бочонка нагоняет на Настю непрошеную тоску. Она вздыхает глубоко и делает несколько больших глотков из вечерней порции «кваса». И скоро над Атлантикой летит ее задорная песня:

«А нам все равно...

Будем мы сильней и отважней льва...»

Откуда-то, из закоулков памяти упала на язык эта задорная песня. И теперь Настя знала ее полностью, пела громко, от души, чуть охрипшим голосом подвыпившего юнги с торгового судна.

А навстречу ничего не боящейся девушке уже плыла кровожадная «Черная акула». Высокая, изящная, распустив паруса, она стремительно неслась над океаном белым облаком - как будто мягким и пушистым, и только «Веселый Роджер» на грот-мачте предупреждал о смертельной опасности красивого облака.

Настя лежала на палубе и, не видя приближающихся гостей, уже по второму разу выдавала бравурное: « А нам всё равно...»

На пиратском бриге царило предпраздничное настроение, судя по названию потрепанной шхуны, им предстоит теплая встреча с соотечественниками. В планы встречи, разумеется, не входили ностальгические посиделки с воспоминаниями о далекой Родине. Просто своих грабить было как-то веселее, сподручнее, что ли. Частенько после таких набегов в кубрике появлялись новые члены команды, из своих, из русских. И спустя уже каких-нибудь полчаса пираты и пленные матросы, напившись хозяйского рома, начинали брататься между собой. И в ответ на громогласные заверения в вечной дружбе, уважении и взаимопомощи из мутных глаз катилась скупая соленая слеза. Растроганные пираты - старые и новые громко икали и сморкались друг у друга на плече.

По мере того, как расстояние между кораблями сокращалось, становился очевидным тот факт, что матросами поживиться в этот раз не получится - шхуна была подозрительно безлюдна.

- Похоже, команда оставила судно. Никакого движения. И шлюпок спасательных не видно. Что думаешь? - спросил капитан Алекс Горн свою «правую руку» - боцмана Гришку Корытина, который даже не смотря на повышение по службе без обид отзывался на свое старое матросское прозвище - «Гришка-Корыто».

- А может это ловушка? Матросики с ружьями попрятались в трюме и сидят, ждут, когда мы к ним на корабль в гости заявимся с проверочкой. А там-то они нас врасплох и положат всех. А?

Гришка хоть и плавал с пиратами уже более 4 лет, но к каждой встрече с новым кораблем подходил с опаской, разбойничий дух плохо приживался в его корявом, крестьянском теле. Но именно его трусовато-осторожное «как бы чего не вышло» часто спасало команду от неприятных сюрпризов, потому как остальные пираты во главе со своим удачливым главарем, опьянев от легких побед, смотрели на жизнь смело и беззаботно.

Мысленно согласившись с версией о хитроумной ловушке, 28-летний капитан Горн стал еще внимательней вглядываться в необитаемый корабль.

Бесхозный вид палубы, отсутствие рулевого, сломанная грот-мачта, изодранные клочья парусов убедили капитана в том, что на судне людей нет.

- Над шхуной явно поработал шторм. Какая там засада! Наши славные ребята с «Анастасии» гребут сейчас веслами в направлении земли. Так что, друг Корытин, там нас никто не ждет, кроме забытого в спешке малоценного груза да с десяток голодных, неприветливых крыс. Но я надеюсь, мы не будем бряцать оружием, запугивая безобидных грызунов?

Тон у пиратского предводителя был вполне миролюбивый, и кровавые пятна не проступали на рукавах его шелковой белоснежной рубашки, хотя свои руки Алекс Горн регулярно поласкал в чужой крови. Причем, делал это, как правило, с таким же спокойным выражением лица: ни жалости, ни злости. Только взгляд становился еще жестче, а холодные, острые как сталь глаза брали на себя роль палача, заставляя жертву болезненно извиваться от колющих, проникающих ударов-взглядов.

Безжалостных глаз Алекса Горна одинаково боялись свои и чужие. Случались, правда, у капитана редкие приступы человеколюбия, и тогда один или два счастливчика с захваченного корабля, заглянув в глаза смерти, получали от грозного капитана царский подарок. Им дарили жизнь. Просто так, ни за что, ни за красивые глаза и не за заслуги перед Отечеством. Так захотел уставший от крови капитан.

Те, кто остался в живых еще долго не могли забыть его страшного, гипнотизирующего взгляда, как у хищного зверя, когда тот смотрит в глаза человеку, уже готовый прыгнуть и разорвать.

О капитане говорили много, взахлеб. Ругали его, проклинали, ненавидели, боялись. Но все равно - говорили, говорили, говорили, делая из обыкновенного разбойника мифического антигероя, наделенного удивительной силой серых глаз. Алекс Горн расценивал рождение таких легенд как ответный подарок от пленных, которым он подарил жизнь.

На самом деле, сила, поддерживающая страх в мореплавателях и дисциплину в пиратах, заключалась не только и не столько в его удивительных глазах. Обыкновенная грубая сила крепкого, злого тела была причиной того, что 28-летний Алексей Тимофеев, сын разорившегося помещика стал грозой морских дорог. Высокий ростом, широкий в плечах, жилистый и ловкий он твердо стоял на крепких ногах. Уверенность в своей силе сквозила в каждом движении мускулистого тела. И разрубая саблей пленного матроса и обнимая портовую девку, он чувствовал в себе мощь первобытного зверя, непокорного и дикого, сила которого рвется наружу через свинцово-серые глаза, внушая страх всем, кому пришлось познакомиться с ним поближе.

На этот раз близкое знакомство грозило Насте, беззаботно поющей песню о том, что ей, якобы, все равно.

«Черная акула» подкралась достаточно близко, и до ушей пиратов долетели странные слова:

- Храбрым станет тот, кто три раза в год

Ту волшебную косит трынь-траву...

Разбойники замерли в изумлении - капитан уверял, что команда покинула беспарусное судно, и остаться на нем могли только молчаливые злобные крысы. Но, кто же тогда поет вполне человеческим, хотя и немного заунывным голосом обиженного привидения?

- Кто же это так голосит? Говорящая крыса или сумасшедший юнга, которого бросили на корабле?... Видимо он слишком много пел, - догадался не лишенный слуха красивый злодей.

Пираты толпились у борта, готовые к любым неожиданностям, но оружием воинственно не потрясали, потому что нападать было пока не на кого. Песнь лилась спокойно, голос с чуть заметной хрипотцой не замышлял, как видно, ни чего плохого, ему же было всё равно. Но и не дрожал он почему-то от страха при виде черно-белого пиратского флага.

Настя лежала на спине и смотрела в небо. Далекие горизонты с призрачными белыми облаками ее больше не волновали, она устала от разочарований, в белых облаках-кораблях. Но на этот раз белое облако само плыло к ней. «Акула» уже терлась черным боком о бедную, потрепанную «Анастасию», скалила пасть, примериваясь, куда бы лучше воткнуть свои острые зубы. Настин кораблик казался полуживой овечкой, которую голодный волк терзал всю ночь, а под утро отпустил с переломанными ребрами и выдранными клочьями шерсти. И вот пришло время - акула готовится к нападению на бедную овечку.

Глава 2. В гостях или в плену

На пиратском бриге хлопнули паруса. Настя оборвала песню на взлете. Ойкнула, вскочила на ноги... И остолбенела от приятной неожиданности. Она-то готовилась ко второй встрече с «Летучим Голландцем» или с каким другим морским чудовищем. Но увидеть людей, живых настоящих и так близко она уж и не надеялась.

- Миленькие! Родные! Наконец-то! Как я вас ждала!!! - кричала Настя, задыхаясь от счастья.

Радости ее не было границ. Счастье и благодарность к спасителям были так же, безграничны. Плохо соображая от счастья, Настя бросается на грудь самому молодому и симпатичному из грубой, разношерстной толпы. Смятение чувств не помешало ей, однако, выбрать наиболее приятный объект для благодарности, вместо того чтобы без разбора ткнуться носом в первого попавшегося, не очень опрятного, заросшего колючей бородой мужчину неопределенного возраста.

Пираты стояли ошеломленные и смущенные таким горячим приемом. Никто и никогда не радовался их приходу со слезами на глазах. Их не называли «миленькими» и «родными» даже под пытками. И уж тем более их, разнесчастных, никто и никогда не ждал. Не встречались им еще такие сумасшедшие храбрецы.

Шелковая рубашка кровавого пирата промокла от Настиных слез. Но это были не те слезы, которые он привык видеть на захваченных кораблях, не те слезы, первые капли которых вызывали в нем чувства отвращения и злости к ревущим женщинам. Настины слезы застали его врасплох. Они появились неожиданно, со словами благодарности, пока не понятно за что, но все равно чертовски приятно.

Жесткий и черствый капитан Горн раскисал от горячих слез как сухарь, брошенный в суп: быстро, неотвратимо и очень некрасиво. Он чувствовал себя полным дураком, не владеющим ситуацией. Настя, прижимаясь к его груди, продолжала орошать ее слезами и попутно осыпать всех собравшихся на ее палубе, словами невыразимой благодарности. А кровожадный морской пират стоял по стойке смирно, не зная что делать с руками: то ли обнять всхлипывающую барышню, то ли наоборот, оттолкнуть ее; то ли отрубить себе бестолковые руки, болтающиеся как плети, и должно быть, вызывающие смех у несентиментальных пиратов.

Но рядовые разбойнички раскисли ничуть не меньше своего командира. Где-то очень глубоко в душе они тоже плакали слезами ответной благодарности за доброе слово, которое даже «кошке приятно». Не говоря уже о них - нелюбимых и проклинаемых. Некоторые из разбойничков растрогались до такой степени, что начали стыдливо прятать за спину обнаженную сталь холодного оружия, а пистолеты, не менее стыдливо засовывать за широкие пояса.

Наивная Настя, не умолкая, уже по десятому разу лопочет трогательное признание, общий смысл которого сводился к простому и емкому - спасибо, что вы есть!

Степень душевной трансформации морских головорезов дошла до предела. Еще совсем немного и к самым слабым из них, возможно, вернулся бы человеческий облик, в результате чего они отказались бы впредь обижать людей, проливая их кровь и отбирая у них материальные ценности. Да и сам капитан Горн чувствовал, что минута размягчения уже достаточно затянулась, пора пришла открыть девушке глаза и, как это не печально, развеять миф о бескорыстном спасении. Достаточно легко справившись с незнакомым приступом жалости, капитан Горн отрывает счастливую Настю от своей груди:

- Пять человек -в трюм. Пять - по каютам, на разведку, - приказывает капитан таким тоном, от которого вздрагивает Настя, и приходят в себя разомлевшие убийцы и грабители с морских дорог.

Быстренько утеревглубокосидящие в душе слезы и сопли, сидящие примерно там же, часть пиратов отправилась по заданию капитана на разведку. Оставшиеся уже смотрели на спасенную девушку без прежнего сострадания.

«Если это ловушка - голубоглазая плакса получит первую пулю» - решил Алексей, так до конца и ни поверив Настиным слезам. Из ее сбивчивого лепета он мало что понял: она говорила обрывочными фразами, ежесекундно перескакивая с одного на другое.

- А ну, тихо! - приказал он перевозбужденной Анастасии. - Я буду задавать вопросы - ты отвечать. Коротко и внятно.

Настя удивленно замолчала. Строгий голос капитана привел ее ненадолго в чувство, но в то же время пребольно царапнул по расстроенным нервам. Она поджала губы и приготовилась слушать с чрезмерным вниманием.

- Где команда? - этот вопрос интересовал Горна больше всего.

Но и Настю он интересовал ничуть не меньше, поэтому она опять пришла в легкое волнение и не смогла ответить так, как было приказано - коротко и внятно.

- О! Как бы я хотела знать, где эта команда! Я здесь уже больше двух месяцев, но ее так и не встретила!!! Куда они подевались...

«Опять нет информации» - обозлился капитан, не привыкший повторять вопросы дважды.

В этом месте ему полагалось бы уже переходить к грубостям, но вместо этого он притянул Настю к себе, неприлично близко и достаточно бесцеремонно. Она изумленно заглянула в его холодные серые глаза, еще ничего не зная об их страшной силе, потому, что сейчас в них не мерцал смертельный блеск стали. Мерцала только сила и власть. Настя смотрела ему в глаза и дышала в лицо легким перегаром.

- А чем это от вас так разит, милая барышня? - капитан меняет гнев на милость оттого, что милая барышня так не похожа на всех предыдущих барышень, и удивляет его на каждом шагу.

Он еще находился под впечатлением от ее залихватской песни, в которой говорится о том, как легко стать храбрым - достаточно покосить определенной травы и ты храбрее льва. Очевидно, такой травы на океанский просторах не нашлось, и тогда женственная на вид, молодая особа пошла по традиционному пути суровых мужчин. «Не знаю как насчет храбрости, но пикантности это ей здорово добавляет», - думал мужчина из 19 века, еще ничего не знавший о женском алкоголизме, и глядевший на пьяную благородную барышню как на забавную диковинку.

Пираты догадались, на что намекает капитан, и дружно загоготали, обидно и грубо, отчего в Настиных глазах они все сильно упали и больше уж не вставали. Да и вся встреча в целом перестала казаться ей теплой и дружеской. Хамский тон и такие же манеры капитана начинали раздражать бунтарский Женькин дух, упрятанный в субтильное тело: «Мы грубиянов не боимся - мы сами такие», - распалялась пока только мысленно вежливая барышня. И недовольно вырвалась из крепких лап морского волка, хотя, точнее, это он позволил ей вырваться из его крепких лап, которые при необходимости могли превращаться в страшные тиски на теле конвульсивно дергающейся жертвы.

Но Настя все еще находилась в счастливом неведении относительно рода деятельности людей, пришедших ей на помощь. А потому, не сдерживая обиды и ничего не боясь, она вместо оправдания за свое ни очень достойное поведение, перешла в наступление:

- А вы думаете можно пережить на трезвую голову ночь с морскими призраками?! Вас-то вон сколько человек, а я одна! Два месяца одна! И днем и ночью. А как только стемнеет - они выползают из своих нор, и шуршат, и стонут, и скребутся под дверью... У меня волосы дыбом, как у ежа! Я чуть с ума не сошла в первую ночь, пока не догадалась, чего они боятся...

- Ну, и чего? - успел вставить вполне безобидный вопрос человек, не боящийся ни бога, ни черта, ни тем более Настиных морских призраков.

Настя услышала праздность и даже легкую издевку в голосе молодого, но как она уже успела заметить, довольно испорченного человека.

- Рома они боятся, черт возьми!!! Рома! - выйдя из себя, заорала Настя.

Ответ пришелся по вкусу любителям этого волшебного напитка. Мужчины весело загомонили, а капитан, усмехнувшись, подумал, что из этой злючки может получиться неплохой пират.

- Но на небе светит солнце. И время морских выползней, как мы видим, еще не наступило. Однако ж, судя по запаху, да и так, по внешнему виду, к встречи ты готовишься заранее. Похоже с самого утра... - продолжал царапать главный вивисектор с «Черной акулы», изучая Настину реакцию на боль, делая надрезы с чисто познавательнойцелью. Ему очень хотелось узнать из чего сделана пьяная девушка, и что там у нее внутри.

Но Настя не в том настроении, чтобы понять исследовательский интерес хирурга по раненным душам. Она все-таки взорвалась:

- Иди ты к черту! - резко переходя на «ты» и на откровенную грубость выпалила Анастасия, догадываясь, что над ней издеваются, но, еще не догадываясь почему.

Пираты затаили дыхание - капитана Алекса Горна послали к черту! Какая-то ненормальная девица торопиться отдать богу душу через мучительную смерть. «Ну, что ж, - подумали пираты, - это ее желание». И с интересом стали ждать казни.

Но, к немалому удивлению команды головорезов, казни не последовало. Все, за исключением одного Гришки-Корыта, расценили это как проявление слабости капитана Горна. В задних рядах прошелся даже еле слышный шепот: «А капитан наш, похоже того... втюрился». К счастью для сплетника слова эти не дошли до ушей скорого на расправу капитана Горна.

Версия болтливого пирата была очень далека от истины. Когда- то еще, очень и очень давно, на заре своей юности наивный отрок Алеша Тимофеев имел неосторожность «втюриться» в одну хорошенькую и вполне безобидную на первый взгляд девушку. Но последствия этого короткого романа круто изменили жизнь Алеши. Первое время, пока боль от предательства была еще свежа, он ненавидел только свою любимую предательницу. Но постепенно ненависть и глухое недоверие распространилось на всю прекрасную, но временами очень опасную половину человечества. Дикие условия обитания, в которых закалялся Алексей Тимофеев, постоянно поддерживали незатухающее пламя ненависти к роковой любви, потому, что ее и только ее винил юный Алеша Тимофеев во всех своих скитаниях и бедах. До тех пор пока беды не превратились в победы. И только тогда погас ненавистный огонь к предательнице, а заодно и ко всем потенциальным предательницам с чистыми и честными глазами. В том месте, где бушевал пожар из сильных чувств, теперь валялись обуглившиеся головешки еле тлеющих недоверия, безразличия и пренебрежения. Отныне капитан зажил бездушно и легко. Все плотские проблемы решались с портовыми проститутками, а душевных проблем у сурового Алекса Горна больше не стало.

Любознательный вивисектор остался доволен реакцией Насти: она не завизжала истерично и не стала царапаться, изображая из себя взбесившуюся кошку, как делали все предыдущие испытуемые. Реакция Насти спасла ей жизнь. И только ради поддержания дисциплины на судне капитан, довольный результатами исследования, изобразил на лице гнев и ярость, сузил серые глаза, отчего взгляд его стал острый, как клинок, и сурово предупредил:

- У нас на судне нет разделений на мужчин и женщин. И перед тем как в следующий раз ты захочешь кого-то послать в черту - подумай о последствиях. Они могут быть болезненными, для тебя.

Пиратов удовлетворил ответ капитана - с ним все в порядке. Зато Настя теряло прекрасное чувство благодарности с молниеносной быстротой. Не прошло и пяти минут, как она рыдала на теплой и мужественной груди красавца капитана, и вот уже появилось навязчивое желание чем-нибудь острым эту грудь проткнуть.

«Но, в конце концов, черт с ним, с грубияном этим, буду паинькой. Как ни как - они меня спасли. Ну, что с ними поделаешь, если озверели люди без любви, без ласки. Без женщин, наконец. Месяцами болтаются в море как...»

- Ну, так чем объясняется твоё, а нет, прошу прощения, ваше... мы ведь договорились о взаимной вежливости. Так вот, продолжу, чем же все-таки объясняется ваше столь раннее опьянение? - прервал течение грубых мыслей голос капитана, решившего, скуки ради, поиграть в джентльмена.

Игра была явная и опять смахивала на элементарное издевательство, но дружеское предупреждение подействовало на физически слабую девушку, и она сделала вид, что приняла явную халтуру за искренний тон, и сильно ломая себя, ответила безразличным голосом:

- Воды пресной мало. Пить охота. Умирать - наоборот, не охота. Разбавляю воду ромом. Тяну время, - довольно монотонно объясняла Настя причину своего хронического пьянства.

- Ты слыхал, воду ромом разбавляет! Во дает! - опять оживились пираты

Исчерпывающий, а главное спокойный ответ вполне удовлетворил Алексея, которому была интересна не столько причина Настиного пьянства, сколько сам разговор с ней самой.

Вернулись пираты, уходившие на разведку.

- Все чисто, - коротко доложил один из них, и жадно отхлебнул из бутылки Настиного рома.

У каждого разведчика в руке было по недопитой бутылке Настиного средства от морских призраков.

- В трюме несколько ящиков рома и спирта. Битого много... А так - больше ничего ценного, - пожаловался другой, уже порядком опьяневший член разведгруппы.

Непонятные доклады еще больше удивили Настю. Первое приятное впечатление от знакомства таяло как жир на раскаленной сковороде, превращаясь в нечто совершенно иное: шипящее, кипящее, агрессивное. Настя успокаивала себя лишь наскоро придуманным планом отмщения: по прибытию в Петербург она непременно пожалуется своему всемогущему свекру на поведение морского дикаря, хама и самодура, которому не место на чистых, голубых просторах.

Настя больше не всхлипывала на груди у грубияна и дикаря, она вообще сделала шаг назад, замечая только сейчас неприятные перемены в своей жизни: она больше не хозяйка своей маленькой, бедной «Анастасии». Этот наглый и властный капитан с чужого корабля ведет себя в гостях как дома. «Как же он тогда ведет себя дома?!» - ужаснулась Настя.

- Так что же мне с тобой делать? - еще больше разочаровывая Настю, спросил предводитель головорезов.

Не переставая удивляться, разочаровываться и просто злиться, еще совсем недавно счастливо спасенная делает невероятно круглые глаза и кричит голосом контуженого солдата:

- Как что?! Как что?! Как будто вы не знаете - что!Взять к себе на судно и переправить на землю. Или пересадить на попутный корабль...

Настин крик потонул в хохоте луженых глоток. Пираты хватали себя за бока, били по ляжкам, катались по палубе, всхлипывали от смеха и утирали слезящиеся глаза.

«Они что, сумасшедшие?!» - испугалась Настя.

Но красавец капитан, с улыбкой на обветренном лице, взглядом предложил ей посмотреть вверх, туда, где на самой высокой грот-мачте хохотал над ней «Веселый Рождер».

- Я дико извиняюсь, но мы пассажиров не берем... Команда не даст соврать, - тоже давясь от смеха, кивнул на гогочущих пиратов веселый капитан.

У Насти резко белеет лицо, как при встрече с «Летучим Голландцем». И таким же студеным холодом потянуло от улыбчивого капитана. Холодок заползал в Настину грудь. Вот она - страшная разгадка хамского поведения капитана. «Хотя чего уж зря наговаривать на человека, - уныло защищала Настя своего спасителя, - для пирата он непростительно добр. Разве ж можно с нами, с жертвами так миндальничать. Мы ж тогда обнаглеем и обязательно сядем на шею».

Настя перевела испуганный взгляд с пиратского флага на пиратскую шею, на которую, как она предполагала, могут сесть обнаглевшие жертвы слишком человечного пирата. Шея была крепкая, выдержать могла многих, вот только пират никому не позволял ни садиться, ни вообще, прикасаться к своей весьма оберегаемой шее.

И вот теперь Настя внимательно посмотрела на мужчин, без мутной пелены благодарных слез. Без пелены они выглядели гораздо хуже: грязные, неопрятные, заросшие, с дикими, недобрыми ухмылками, и что самое страшное - с какими-то бурыми пятнами на дорогой одежде, снятой, разумеется, с чужого плеча.

Настя бросила быстрый, затравленный взгляд на капитана, боясь отыскать и на его рубашке, к которой только что прижималась, следы кровавых преступлений. Не нашла. Одежда главаря была безукоризненно чиста. Белая рубашка одета как будто в первый раз, и всего минут за пять до встречи с Настей, которая так неаккуратно залила ее слезами; черные бархатные штаны плотно, без пузырей облегалистройные, крепкие ноги, при взгляде на которые девушка зарумянилась и подумала о вещах совершенно неприличных.

Уже зная о том, что Алекс Горн персонаж резко отрицательный, Настя все равно попала в плен его страшного, мужественного обаяния. Забывшись, она несколько коротких секунд смотрела на него с нескрываемым восхищением. Капитан был сложен как бог или полубог: длинные ноги, широкие плечи и бугры напряженных мышц, которыми он стал демонстративно играть, заметив, что Настя восхищена его внешними данными.

«Великолепное животное!» - с восторгом, хотя и без особого почтения подумала смущенная Анастасия-Женя. И, действительно, во всем облике Горна было столько дикой, животной силы и красоты уверенного в себе самца, что иначе назвать его было просто невозможно.

Теперь настал черед Алекса Горна производить оценку нового трофея. Он делал это нагло, ничуть не смущаясь пылающих Настиных глаз, требующих, умоляющих не смотреть откровенным, обжигающим взглядом, от которого сгорала не только одежда, но и нежная кожа загоралась каким-то странным, волнующим огнем.

Капитан ходил вокруг девушки мягкой кошачьей походкой, в которой, как и во всем его облике сквозила свирепая мощь хищника, пока сытого, и потому не убивающего жертву сразу. В его свинцовых глазах вспыхивали холодные огоньки веселых мыслей. Потом разбойник уцепился за одну из них, усмехнулся, глядя Насти прямо в лицо, протяжно, чуть насмешливо свистнул, и выдал решение:

- У нас нет канонира. Его разрубили на две половины... А это, согласись, уже не боец. Ты рада назначению?

Капитан говорил вполне серьезно, так как будто это бредовое назначение было для хрупкой девушки мечтой с самого раннего детства, когда она с наслаждением играла в игрушечного канонира.

Пираты, давно переставшие смотреть на спасенную девушку человеческими глазами, нерадостно отреагировали на неожиданное пополнение в своих рядах. Новичкам, правда, закралась в голову глупая мысль о шутливом характере капитана, любившем подурачиться в свободное от боев время. Но старые пираты, плававшие с Горном больше года, знали, что к розыгрышам их капитан мало расположен. Поэтому приказ о назначении пленной девушки канониром пиратского судна встретили угрюмым молчанием: на это место претендовали многие, более подходящие кандидатуры, чем эта жаркая девица с соблазнительными формами и спелым ртом. И хотя в их ушах еще звучал умоляющий женский крик пассажирок с торгового судна, перемешанный с их собственным диким ревом, они опять хотели любви, короткой, грубой, пусть безответной.

Проницательный взгляд капитана читал по их похотливым лицам как по открытой книге. В любую секунду он ждал прямого вопроса: «Как будем делить добычу, капитан?»Следуя пиратским законам, крепким и нерушимым, Настю пришлось бы делить на равные части между членами команды и капитаном. Не объяснив себе до конца, зачем он спасает Настю от грубых мужчин, Алекс принял решение, опередив прямой вопрос всего лишь на полсекунды.

Пиратам во второй раз показалось, что с их железным капитаном случилась беда. Отношение к, без вины виноватой, Анастасии стало еще более напряженным.

Не сильно доверяя своим ушам, Настя вспоминала значение смутно знакомого слова: «Канонир... канонир... это что-то грубое, военное... Наверное, он хотел сказать - кок...»

-Я могу готовить, - невпопад ответила Настя.

И взрыв хохота разряжает накалившуюся атмосферу долгожданного свидания Настеньки с людьми.

- Похвально, - щурится капитан от еле сдерживаемого смеха. - А как на счет, стрелять из пушки?

Теперь уже Настя не доверяет его мозгам. «Нет, все-таки я не ослышалась, он хочет сделать из меня артиллериста! Человек сошел с ума. Грустная история... Но будем верить в лучшее, возможно, он просто шутит, глупо и не смешно».

И то и другое Настино предположение было далеко от истины. Но не подозревающая о добрых намерениях дикого и кровожадного капитана Горна, она встретила в штыки резкое повышение своего статуса: от бесправной добычи до канонира, не последнего человека в команде.

- Умею, - язвительно начала Настя. - А как же без этого? День и ночь, тренируюсь. Вдруг, думаю, пригодится когда...

Но взгляд капитана оборвал ее язвительную речь. Что-то изменилось в глазах Алекса Горна, потухли веселые искры, заблестела сталь холодного оружия. И Настя съежилась от острого проникающего взгляда.

- Ты с нами или против нас? - спросил он без прежних, псевдо джентльменских ноток в голосе.

- С вами, с вами, - поспешно согласилась всерьез перепуганная Настя, догадавшаяся, что долго церемониться с ней не будут, - Но только я совсем не умею стрелять...- жалобно захныкала неопытная канонирша.

- Научим, если время будет, - пообещал капитан чуть потеплевшим голосом. - Ну, а теперь, добро пожаловать на «Черную акулу»!

От этих слов и от приглашающего жеста Настя зябко съежилась: теперь ее судьбу будет решать этот довольно симпатичный, но бесцеремонный злодей. Она больше не хозяйка себе, своей шхуне... Но она по-прежнему оставалась хозяйкой своему верному Пятнице.

-Но я не одна... Со мной друг... Я Пятницу не брошу!

- Что еще за Пятница? - встрепенулся капитан Горн.

- Моя собака...

- Собаки нам не нужны. Мы на охоту не выезжаем. Да и ребята мои животных не любят.

- Я без него не пойду, - заупрямилась Настя, вспомнив, сколько всего хорошего и плохого она пережила вместе с верным псом: шторм, одиночество, страшные ночи и вольные дни, когда, наевшись, сытно валялись они на палубе в тени, в неге, обдуваемые ласковым соленым ветром. - Он погибнет тут один! Зачем я тогда делилась с ним водой, которая была дороже золота?! Зачем я берегла его во время шторма?! Зачем я сейчас пью разбавленный ром, а ему даю чистую воду?!! Затем чтобы через два месяца бросить его подыхать одного, только потому, что вы не выезжаете на охоту!!!

Обозлившись на своих спасителей Настя слегка перегнула палку: взгляд капитана, непривычного к критике в свой адрес, начал опять понемногу наливаться свинцом. Настя, заметив перемену, сразу же перестала кричать, тем более уже успела сказать все, что хотела, и резко перешла на более приятный для капитанского слуха тон:

- Я его в помощники беру. Он мне будет ядра подавать, - мило улыбаясь, настаивала на своем ответственная хозяйка того, кого приручила.

Эта кокетливая фраза оказалась убедительней всей предыдущей речи с грамотными доводами, трогательными подробностями, напором и громким голосом.

- Ну, только, если в качестве помощника, - тем же серьезным тоном, каким было объявлено о назначении Насти канониром, согласился капитан. Он щедро дарил жизнь бесполезному Пятнице. Ему это ничего не стоило - дарить жизнь и забирать.

Забрав все самое необходимое из своей каюты, Настя с Пятницей покидали плавучий дом, уже не и зная - так ли это хорошо быть принудительно спасенными?

Пятница встретил новых знакомых глухим рычанием. Даже Настино нервное покрикивание не действовало на непримиримого пса. Озлобленным пиратом такое поведение «помощника» канонира было явно не по душе.

«Чувствует зверя», - соглашается с собакой Настя. И только ради его спасения приказывает строго:

- Да замолчи, ты!

Он замолчал только тогда, когда Настя обняла его за шею и, крепко прижав к себе, начала ласково уговаривать быть человеком и помолчать хотя бы пять минут, до тех пор, пока они не захлопнут за собой дверь новой каюты.

Не всем пиратам понравилось новое распоряжение капитана - выделить для Насти отдельную каюту. Они тихо роптали, требуя равноправия. Но Алекс Горн намекнул на некоторые различия между ними и новым канониром, которые не позволяют жить вместе девушке и мужчинам. Во время этого намёка Настя чуть не сгорела от стыда, ненавидя внимательно слушающих пиратов, их бессовестного капитана и даже свои «различия», спасающие ее от матросского кубрика.

Новая Настина обитель была намного роскошнее капитанской каюты на «Анастасии». Но вещи, собранные с захваченных кораблей, не гармонировали между собой. Кроме того, пираты не отличались бережливостью и аккуратностью, особенно во время веселых попоек: панельная обшивка из полированного сандалового дерева носила на себе отпечатки грязных рук, шальных пуль и неумелой резьбы по дереву в пьяном виде. Мягкие диваны покрыты бархатом в несколько слоев, и на полу толстый, дорогой ковер из ярких причудливых узоров, по которому топтались в грязных сапогах, посыпали пеплом, заливали кровью и вином. Каждый сантиметр пиратского логова был забит до отказа награбленными ценностями: картины, вазы, статуэтки, шкатулки, зеркала, посуда, хрусталь, золото, шелк, бархат... От обилия красивых вещей, сваленных как попало, каюта напоминала склад антикварной лавки. Под потолком тихо покачивалась большая медная лампа, дающая неровный желтоватый свет и некоторый уют этому складскому помещению.

Не успела Настя успокоиться и хоть немного освоиться среди громко кричащей роскоши, чужой боли и пиратского беспорядка, как к ней без стука ввалился хозяин «Черной акулы».

Вопреки Настиным ожиданиям, на своем корабле он вел себя так же свободно, как и у нее в гостях, ничуть не наглее. Для него просто не существовало понятие - «чужой корабль». Любое судно, на палубе которого оказывался он, и его лихая команда автоматически превращался в свой корабль.

«Домогаться пришел», - сразу же определила Настя причину его визита. Но испугалась немного меньше, чем полагалось в данной ситуации.

- Я за тобой. Пошли наверх, займемся делом. Помощника оставь здесь.

Недоброе предчувствие схватило Настю за сердце: «Вид подозрительно довольный, наверное, придумал какую-нибудь гадость». Настя уже начинала понемногу разбираться в сложном характере своего капитана и как-то даже предвидеть его действия.

На палубе, возле одной из пушек, толпились разбойнички, явно ожидающие какого-то забавного представления.

- Ну, канонир, покажи - на что ты годен! - обратился капитан Горн к ничего непонимающей Анастасии.

Она до сих пор была уверена в том, что ее назначение морским артиллеристом - ничто иное, как шутка, примерно, такая же как и про Пятницу, подносящего ядра.

Но капитан, похоже, не намерен был шутить такими серьезными вещами. Он подтолкнул растерянную девушку слабого, не канонирского вида, к тяжелому орудию и приказал:

- Поджигай.

Настя переводила изумленные глаза с капитана на пушку, а с пушки на бедную «Анастасию», которую ей предлагали в качестве мишени. Она отказывалась понимать. И уж тем более, выполнять.

Алексей понял ее замешательство по-своему:

- Пушка уже заряжена. Тебе нужно только навести поточнее и поджечь порох, - обнимая ее взглядом, преподавал командир пиратов азы артиллерийского искусства.

Шхуна - не человек, но Настя еще не превратилась в морского разбойника, обагренного в крови, задубевшего и загрубевшего. Для нее корабль-тезка значил гораздо больше, чем удобная деревянная мишень. С ним, как и с Пятницей она почти сроднилась. Ему говорила она тихое «спасибо» за то, что понимал ее неумелые команды и подчинялся ее слабым рукам. Они вместе - «плечо к плечу» шли сквозь бушующий океан, и ни одна, самая смертоносная волна не смогла потопить стойкий деревянный кораблик, который был для Насти домом и тюрьмой, птицей взлетающей на гребень, и сказочным островом эротических фантазий, пещерой страха, обжигающей пустыней и голубым оазисом бесконечной тишины, спокойствия, одиночества и свободы.

Нет, она не могла прицелиться поточнее и выстрелить в «Анастасию». От жалости к несчастной шхуне у Насти заблестели глаза:

- Да неужели нельзя оставить ее в покое?! Кому помешало разбитое штормом судно?!

Не вступая в дискуссию на тему: «Как нам быть с разбитым судном», Алекс Горн встал у Насти за спиной, взял ее за руки, и, как будто, не слыша ее жалобного протеста, продолжил обучение:

- Чтобы потопить корабль, на котором не осталось ничего ценного - надо целиться в борт, ниже ватерлинии. А для того, что бы посеять панику на корабле и положить побольше народу - целиться надо чуть выше фальшборта. Палуба - в щепки, команда в клочья... А тут и мы, красивые и злые! Вот вся премудрость. Заряжать тебя позже научат. А сейчас - закрепи урок.

Премудрость и в самом деле - проще некуда, Настя все уяснила, поняла. Но топить «Анастасию» отказывалась. Теряя терпение, Алекс Горн начал сам управлять Настиными руками. Она попробовала воспротивиться насилию. И сразу же познакомилась с тем зверем, который до сих пор расслабленно дремал в теле капитана Горна. Мышцы капитана налились силой, Настя словно попала в объятия каменного монстра. Но в отличие от холодного камня - горячее тело капитана приятно обжигало нежную, почти девственную кожу Анастасии. Настины руки, послушные силе чужих рук, опускали дуло пушки точно по уровню ватерлинии. Потом эти же самые безжалостные руки легко, без видимых усилий заставили Настю поджечь порох. Она не могла сопротивляться - Алексей сдавил ей кисти так, что они занемели от боли...

Раздался выстрел. Настя с непривычки чуть не оглохла и чуть не ослепла. А когда дым развеялся, она увидела, как в пробоину корабля быстро заливается вода. С каким-то жутким свистом торопится она пробраться в трюм, и наконец-то, победить маленькую, непокорную «Анастасию». То, чего не смог сделать шторм за долгую безумную ночь - смог сделать человек, легко, быстро иради шутки.

Тихо плакала Настя в горячих каменных объятиях капитана. Тихо погружалась «Анастасия» в теплые глубокие воды Атлантики. «Зачем? Зачем?» - спрашивала Настя, не открывая рта. Пират не объяснял - зачем, он не слышал внутреннего голоса притихшей Насти, не видел ее прозрачных, незаметных слез, он стоял у нее за спиной, держа ее кисти в своих руках, как будто занятия по стрельбе все еще продолжались.

«Анастасия» тонула. Настя прощалась с ней. Вот скрылись под водой красивые белые буквы «Анастасия». Над безразличным синим океаном еще торчала обломанная мачта. Но вот и она начала погружаться - на палубу через борта хлынула вода. «Анастасия» шла ко дну медленно, неторопливо, словно продолжая упорную борьбу за жизнь. Вокруг нее забурлили водовороты - палуба исчезла. Океан принимал свою очередную жертву в торжественной обстановке розовых сумерек.

- Как тебя зовут? - запоздало и не к месту поинтересовался Алекс Горн.

- Анастасия, - еле выдавила Настя, голос ее дрожал от обиды и бессилия, но она не хотела жалобить бессердечного капитана своими глупыми, сентиментальными слезами.

- А-а-а,- равнодушно протянул капитан.

И так же равнодушно, не желая никого обидеть, подвел итог первому занятию по стрельбе:

- Одной Анастасией стало меньше...

Алексей отпустил Настины руки, но продолжал стоять у нее за спиной. Близость сильного, властного мужчины раздражала и волновала Настю одновременно. Пауза затягивалась, казалось капитан нарочно тянет ее, ни говоря ни слова, и не выпуская Настю из ловушки. Девушка оказалась зажатой внутри крохотного треугольника: одна сторона которого - чугунная пушка, другая - деревянный борт корабля, а третья сторона - капитан, жесткий, мускулистый, непробиваемый. И эта живая преграда очень смущала девушку, даже не смотря на то, что Настя некоторое время была замужней женщиной, что позволило ей на законных основаниях расстаться с девственностью, а заодно и с некоторой робостью перед мужским полом. Ну а потом нескромный Женькин дух еще сильнее раскрепостил благородную барышню из чопорного века, однако все еще оставляя ее в рамках приличия. Но уже другого века, свободного, демократичного и нестыдливого.

И не смотря на все эти раскрепощения - сексуальные флюиды, идущие от капитанского тела, беспокоили Настю, подвергая ее сладкой незнакомой пытке. И это притом, что между двумя телами, вступившими в интимную реакцию, оставалась инертная прослойка из одежды и свежего, довольно прохладного, морского воздуха.

Пытаясь выбраться из возбуждающего треугольника, Настя развернулась к капитану лицом. Стало еще хуже. Или лучше, она уж толком и не понимала, что для нее в данной ситуации хорошо, а что плохо. Но стоять, упершись в мускулистый торс 100-процентного мужчины-самца, было просто не возможно. Во всяком случае, спокойно, отрешенно думая о чем-то постороннем, например, о затонувшей от меткого выстрела «Анастасии» или о скопившихся на палубе пиратах, с интересом наблюдавших за этой картиной.

«Пора кончать пантомиму страсти», - решительно подумала взволнованная Настя, и чуть нагловатым, Женькиным голосом попросила:

- Молодой человек, разрешите пройти.

На Алекса Горна, предводителя пиратов с 6-ти летним стажем, это, чуть нервное - «молодой человек», произвело неизгладимое впечатление. Он даже позволил Насте отодвинуть себя в сторону, для того, чтобы она могла протиснуться между ним и пушкой.

«Молодой человек... Она назвала меня молодым человеком, - хохотал заматеревший морской разбойник. - По-моему - это оскорбление...»

Убежав с палубы, убежав от Горна, Настя не могла убежать от себя: чувства, рожденные в тесном «треугольнике» продолжали отдаваться в разных частях тела. Чтобы как-то отвлечься от мыслей, связанных с мерзавцем капитаном, Настя приступила к обследованию своего нового дома. Этим она и занималась до тех пор, пока крики, доносившиеся из пьяного кубрика, не стали очень уж громкие и не начали нервировать пугливую Анастасию. Разглядывая пиратские трофеи, она наткнулась на большое овальное зеркало в золоченой раме. Рамой осталась довольна, а вот своим отражением - нет.

- Для девушки, живущей на пиратском корабле я выгляжу недопустимо вызывающе.

На своей пустынной «Анастасии» хозяйка могла позволить себе все, что угодно: длинные, распущенные волосы; платье с глубоким декольте и короткими рукавами. Она могла ходить там даже нагишом, если очень жарко и лень одеваться. Но среди мужчин неджентльменского поведения такие вольности непременно повлекли бы за собойнехорошие поступки со стороны этих самых мужчин. Настя решила их избавить от невольного греха.

Но первым делом она избавилась от слишком открытого платья, которое так не кстати подчеркивало красивые женские формы. Темно-коричневое дорожное платье с длинными рукавами и глухим верхом делало Настю похожей на раскаявшуюся грешницу. Но белокурые, волнистые волосы нескромно блестящие на пуританском одеянии, и синие глаза озорной бестии намекали на то, что, что грешница-то не раскаялась. Не дрогнув рукой, Настя, в целях собственной безопасности, скорее всего, обрезала бы под корень соблазняющую красоту длинных волос. Она уже начала задумываться над этим решительным шагом, как в дверь ее каюты тихонько постучали.

«Раскаявшаяся грешница» решила притвориться глубоко спящей, надеясь, по глупости, что невоспитанные разбойники не станут поднимать девушку с постели.

Но пираты имели свое, противоположное мнение на этот счет. Стук перешел в элементарное вышибание дверей. Настя не знала, что пиратами, которые ломились в ее каюту, руководил весьма благородный порыв - они пили Настин ром, ели печенье, консервы, орехи, изюм, принесенные с потопленной «Анастасии», и в какой-то момент вспомнили о хозяйке, «любезно» предоставившей им такое изысканное угощение.

- Не порядок, братцы! Надо хозяйку позвать. Как ни как -продукты из ее кладовых трескаем... Да и ром оттуда же, - вспомнив о законах гостеприимства, прокричал краснолицый пират свирепого вида, но довольно мирного нрава. Его отталкивающая внешность не имела ничего общего с внутренним содержанием, которое часто противилось неоправданной жестокости по отношению к пленным, будь то мужчина, женщина или ребенок. Звали доброго великана как и положено - Михайло, а по фамилии он был - Давыдов. Но на пиратском судне не принято называть друг друга по фамилии. Фамилии очень быстро заменялись прозвищами, и прилипали намертво, не взирая на согласие или несогласие переименованного. Михайло Давыдова, не долго думая, окрестили «Медведем», за почти стопроцентное внешнее сходство с хозяином тайги.

Клич Медведя сразу же поддержал Федька-Рваное ухо - красивый цыганистый парень, потерявший в пьяной драке серьгу и кусочек уха.

- А чо, дело говоришь! Нечего из себя барыню ломать. И пущай со всеми вместе за одним столом сидит! Ишь, заперлась в отдельной каюте, краля, - надрывался борец с привилегиями, думая совсем о другом. Глаза его при этом смазались похотливым маслом.

Их двоих и отправили за «Хозяйкой».

Ногой в дверь стучал неуравновешенный борец с привилегиями, а огромный Михайло-Медведь только гулко басил:

- Барышня, откройте! К нашему столу вас просим.

Просили уже долго, минут десять. Настя устала от шума и решила впустить просителей, тем более, что, не смотря на шум, вели они себя довольно прилично: ни угроз, ни проклятий в ее адрес не слали, грубыми словами не обзывали. Да и дверь было жалко, она держалась уже из последних сил.

- Добрый вечер, - как можно спокойнее приветствовала Настя незваных гостей.

Она решила, по возможности, соблюдать дистанцию, изображая из себя что-то очень сухое, недоступное, а потому, как она полагала, сексуально не привлекательное. Выбранная манера поведения очень не понравилась Федьке-Рваное ухо, подозревающего Хозяйку в неуважении к честной компании:

- Не побрезгуйте, Ваше величество. Извольте к нам, откушать, чем бог послал, - извиваясь как змея и гримасничая сверх меры, пригласил он Настю к пиратскому столу.

К нормальному столу Настя пошла бы с удовольствием, она уже давно проголодалась. Еще больше она хотела пить - чистую воду без примеси рома и в огромных количествах! Но внешний облик двух мужчин, пришедших с приглашением, яснее ясного говорил о том, что народ в кубрике собрался мало закусывающий и много пьющий. Причем пить, как Настя совершенно справедливо полагала, придется все тот же ром, один вид которого вызывал глубокую тоску и желудочные спазмы.

- Спасибо за приглашение, но я очень плотно пообедала на своей «Анастасии», - с легким надрывом произнесла Настя и строго поджала губы.

- Пошли, не жеманься, - переставая кривляться, настойчиво позвал Федька-Рваное ухо. - Народ ждет.

-Не порядок, - добродушно пробасил Медведь.

Настя пробовала упираться, но Федька только разозлился, видя, что его предположения относительно Настиного высокомерия подтверждаются. Он взял «хозяйку» под руку, почти как джентльмен и повел в орущий, разящий перегаром матросский кубрик. Все слабые попытки вырваться из крючковатой, жилистой руки чернявого пирата оказались безуспешными. Он только сильнее стискивал пальцы, оставляя на Настиной коже красные пятна.

Несколько успокаивало присутствие Медведя-Миши. Настя интуитивно чувствовала, что душа у этого «зверя» добрая и человеческая.

Встретили Настю довольно приветливо:

- А, хозяйка, тить твою мать! Ну, заходи, присаживайся...

«Хозяйка -это, конечно, лестно, но с какой стати?» - удивилась Настя, пропуская мимо ушей следующую фразу.

Зашла, присела за столом. Воздух от перегара был плотный и совсем не прозрачный. Испарения от давно немытых пьяных мужских тел действовали на Настю отравляюще.

- Ну, выпьем за нового канонира, - предложил тост рыжеволосый пират с подбитым глазом.

- Ты, Петруха, не торопись за это пить - барышня-то с секретом. Хрен поймешь, кто она - то ли канонир, то ли подруга нашему капитану, то ли наша общая добыча, - нервничал от неизвестности Федька, по привычке теребя рваное ухо.

- Там разберемся - кто есть кто, а за пополнение выпить требуется, - настаивал на своем Петро, и компания его дружно поддержала, не слушая пытливого Федьку, желающего непременно расставить все точки над «и» в самом начале застолья.

Пить Настя наотрез отказалась, проявив при этом баранье упрямство, чем еще больше разонравилась Федьке с надорванным ухом и такой же надорванной психикой.

Пока Настя угощалась продуктами питания из своих же кладовых и пила в огромных количествах чистую воду (наслаждаясь ей сильней, чем пираты ромом) люди за столом неумолимо превращались в чертей. Быстрее всех с человеческим обликом расстался Федька-Рваное ухо.

Вскочив на стол, как петух на изгородь, он заорал дурным голосом:

- Хватай курву! Вали ее! Это наша добыча!!!

От его пронзительного визга, а главное от его слов, прозвучавших так неожиданно, Настя поперхнулась водой. И пока она беспомощно откашливалась, человекоподобные существа уже рвали на ней одежду, добираясь до груди. Всего лишь минуту назад, до того как Федька прокукарекал: «Вали ее», пираты, совершенно забыв о гостье говорили, точнее, кричали на очень далекие от Насти темы. Но тут сразу, как будто дожидаясь Федькиного сигнала, в сердцах их разом вспыхнула страсть к белокурой добыче.

О том, что Алекс Горн назначил ее канониром, который на пиратских судах приравнивается к помощнику капитана, разогретая Федькиным кличем свора пьяных мужчин даже не вспомнила. «Капитан Рваное ухо» на время захватил власть в свои крючковатые руки, и команда с видимым удовольствием приступила к выполнению его первого приказа.

Один только Медведь попытался вразумить самозванца. Без лишних слов он двинул Федьку-Рваное ухо по искореженной похотью морде. Федька громко крякнул и завалился под стол, на время потеряв свой похотливый интерес до Настиного тела.

Но остальным пиратам не понравился поступок Медведя, и тоже, не тратя понапрасну слов, они навалились на него со всех сторон. Медведь пыхтел, кряхтел, отбивался от десятка рук. Уже почти раскидал основную массу бывших дружков-собутыльников, но туточнулся Федька-Разбитая морда, и подло, со спины ударил Медведя бутылкой по голове. Тот охнул, зашатался, но не упал, а как-то сразу остыл к борьбе и поплелся спотыкающейся походкой к выходу.

Забившаяся в угол Анастасия отчаянным взглядом провожала грузную фигуру несостоявшегося защитника и героя.

Ошалевшие пираты привязали «хозяйку» к деревянной подпорке, как к жертвенному столбу. Кровавые разводы на Федькином лице напоминают магическую раскраску дикаря. Цепкие пальцы хватают за платье и рвут его в том же безумном экстазе камлающего жреца. Суетящиеся вокруг жертвы возбужденные пираты ни чем не отличаются от дикарей, бьющихся в ритуальном танце.

Первым собирался приступить к обряду жертвоприношения нетерпеливый Федька-Рваное ухо.

Настино платье уже разорвано на груди, а это значит, что можно переходить к самому ужасному. Федька довел себя до дикого состояния и терпеть дальше уже не мог. Задирая Настин подол, он хватает ее за ноги. Его прикосновения обжигают до костей - из горла Насти непроизвольно вырывается крик-заклинание:

- Душа из тела! Тело в воду! Да будет так.

Всего секунду пираты недоуменно переглядываются. Через секунду измученный похотью, Федька снова проходится шершавой лапой по Настиным ногам.

Второй раз оглушительный удар по голове валит Федю с ног. Но во второй раз друзья-насильники не спешат вступаться за своего лже-капитана, давшего команду: «Вали курву!» Возбуждение быстро их покидает, потому что в кубрике запахло бедой - Алекс Горн вершит свой жестокий суд.

Бесчувственное тело Федьки-Рваное ухо подпрыгивает от ударов: капитан пинает его с той самой яростной силой, которая в равной степени наводит ужас и на пиратов и на честных матросов. Однако внешне он оставался спокоен как лев, забивающий антилопу: ни громких криков, ни обезумевших глаз, ни суетливых промахов.

Наказав ослушника до полусмерти, капитан повернулся к притихшим пиратам. Они стояли за его спиной и даже не помышляли прийти на помощь своему дружку сластолюбцу.

- Кто еще дотрагивался до канонира? - спросил капитан, обводя присмиревших пиратов тяжелым взглядом. Серые глаза резали по застывшим лицам свежезаточеным лезвием - безжалостно и равнодушно. Пираты загомонили хором, как дети, перекрикивая друг друга:

- Никто! Никто ее не трогал! Вот только - он, Федька!

С таким же равнодушным выражением лица капитан отвязал Настю от позорного столба. Она еще плохо соображала, и тело тряслось, но не от страха. Его сотрясала какая-то неведомая сила, входящая через макушку, там, где невидимая связь с Могуществом Вселенной.

Уже не заблуждаясь относительно рода деятельности «великолепного животного», Настя все равно ждала от него сочувствия. Пусть тихого, скрытого, еле заметного, но все-таки сочувствия. Ей было бы достаточно чуть ободряющего, дружеского прикосновения или тихого шепота, о том, что не печалься, девица, синяки рассосутся, платье - зашьем, насильника накажем. Она успокоилась бы. И эта дикая неловкость прошла быстрее.

Но Алекс Горн не торопился еще раз приходить на помощь новому канониру, так тяжело приживающемуся в мужском коллективе. Он вел Настю в каюту, придерживая за локоток, не проявляя ни каких видимых признаков участия. От его холодной сдержанности Настя страдала почти так же, как от горячей несдержанности Федьки-Рваное ухо. Один оскорбительно хотел ее тело, другой оскорбительно равнодушен к ее душе, напряженно ждавшей сочувствия, без которого его благородный поступок терял всякую красоту.

Не видя сочувствия, Настя все больше напрягалась в присутствии черствого мужчины, сгорая от стыда за свое изорванное платье, через которое проглядывало тело. Ей было стыдно за то, что увидел капитан в матросском кубрике. Ей было неловко за отчужденность равнодушного героя.

Пожелав спокойной ночи, Алексей уже хотел уйти, но вдруг остановился в дверях каюты, как будто в нерешительности.

От предчувствия у Насти громче застучало обиженное сердце: «Сейчас он растопит лед и снимет это унизительное напряжение». Она ждала теплого слова или нежного прикосновения, успокающего, дружеского. Ничего интимного, только сочувствие и немного жалости.

- Что за странные слова?

Насте показалосьбудто ее щелкнули по носу. Она уже доверчиво потянулась ему навстречу, уверенная, что сейчас растает лед в холодном сердце пирата, и ей будет оказана моральная поддержка, так необходимая сейчас. И уж совсем не хотелось отвечать на непонятный вопрос, прозвучавший так не к месту. Настя молча пожала плечами.

Капитан не стал настаивать, а Настя - вспоминать, что именно она кричала, какие слова говорила.

Настя успокаивалась одна, как могла, переключаясь постепенно на осуждение неадекватного, черствого, отвратительного Алекса Горна. Перед тем как закончить осуждение, Настя кровожадно, совсем по-пиратски процедила сквозь сжатые зубы:

- Убила бы!

И загасив лампу, долго ворочалась в кровати, пытаясь мысленно убить.

То улыбающийся, то хмурый, то насмешливый, то жутко спокойный, избивающий ослушника, то волнующий и манящий образ капитана Горна не давал Насти расслабиться и заснуть. Она еще не знала, что к ее сердцу решительно подступала запретная мечта об эротическом острове и пирате, смуглом, диком, возбуждающем.

На корабле, где хозяйничали пираты, не было места морским призракам. Настя почувствовала это сразу, и уже приготовилась в первый раз за много-много дней уснуть быстро и с удовольствием: без рома, без шорохов, без скрипов за дверью, без тяжелых вздохов, своих и неизвестно чьих. Уснуть так, как хотелось уже давно.

Но на новом месте тоже не спалось, по другой причине. И хотя Настино разгоряченное воображение еще не превратило обыкновенного разбойника в рыцаря на белом иноходце - тихой лунной ночью ей было не до сна. Она вспоминала события прошедшего вечера и растерянно признавалась себе -зацепиться не за что: «Обыкновенный подлец! За один вечер успел сделать столько гадостей! И даже спасение было какое-то формальное, не благородное. Такой осадок после него... кислый. Аж на зубах скрипит... Фу-ты, ну-ты, ну за каким надом ты мне сдался?! Полночи спать не даешь, все лезешь и лезешь в голову. А ну, пошел прочь!»

И даже после этого образ смуглого пирата, проявляя неповиновение, оставался при Насте до самого утра.

Не спалось в эту ночь и протрезвевшим насильникам. Душный, прокуренный кубрик не сотрясался от горлового пениякрепко спящих мужчин. Им также мешал заснуть образ красавца капитана. Но уже по другой причине. Знали они на собственной многострадальной шкуре характер и законы капитана Горна: наказание будет завтра, на трезвую голову, на ясную память, чтобы врезалось наказание крепко-накрепко всем присутствующим на судне. Сломанные Федькины ребра и отбитые его же почки в счет не идут, это еще не наказание. Это еще только капитан погрозил пальчиком и строго сказал: «Ай-яй-яй!»

В углу громко стонал и сплевывал кровавые сгустки еле живой Федька-Рваное ухо. Пираты угрюмо шептались, с опаской поглядывая на дверь:

- Завтра кого-то не досчитаемся...

- А не надо было девку сильничать, - басил Медведь, не понижая голоса.

На него дружно зашипели:

- А ежели ты такой шибко правильный - какого лешего с нами разбойничаешь?! Ишь, нашелся святой угодник - и нашим и вашим!

Из угла донесся хриплый, булькающий шепот:

- Надо и девку эту, и капитана сегодня ночью ... того... переизбрать.

Пираты аж задохнулись от подстрекательских речей недобитого Федьки. А он, прокашлявшись, гнул свою линию:

- Не видите вы, что ли? Зенки залили?! Втюрился он в бабу пленную, себе ее хочет... Против законов пиратских прет! А баба на корабле - к беде. Не будет нам больше фарту, попомните мое слово. Под юбкой будет наш капитан прятаться... А нам, значит, нельзя! Мы рожей не вышли! - поперхнулся от злости, отплевался кровью и снова забулькал в напряженной тишине. - Мы его выбрали капитаном - нам и решать, когда его переизбрать...

- Да ты не вали все в одну кучу! То, что получил за девку - это одно. Это твоя обида. А то, что капитан он справедливый, хотя и жестокой- это другое. А за такие дела капитанов не меняют. Тем более, сколько лет с ним плаваю, а удача все с нами, как привязанная.

Два вечных врага - Медведь и Федька опять схлестнулись, но уже в словесном поединке.

Почти до утра орали и спорили пираты, разделившись на два противоположных лагеря. Федька-Рваное ухо обещал быть еще удачливее и добрее Алекса Горна. А Медведь обещал, что свернет шею бунтовщику и псу шелудивому.

Так за спорами да разговорами пираты не нашли свободной минутки, чтобы переизбрать капитана. Да, в общем-то, никто сильно и не хотел, за исключением Федьки, который уже заранее простился с жизнью.

На всей «Черной акуле» спокойно спали только два существа - Пятница да капитан Горн. Ни Настины синие глубокие глаза, ни случайно увиденные ее обнаженные ноги и грудь не потревожили сердца или других, более отзывчивых органов молодого, здорового мужчины. Не повлиял на его крепкий сон и показательный судебный процесс, продолжение которого он перенес на утро.

Главный обвинитель и судья не готовил заранее речь, скрипя всю ночь пером по белым листам, внося изменения, исправления, расставляя акценты. Догадывался он и о том, что в кубрике сейчас жарко спорят: убивать капитана - грозу Атлантики, с которым живется богато и относительно безопасно или не убивать, а значит продолжать грабить легко и беззаботно под командованием злого капитана. Знал Алексей Тимофеев, что пираты выберут второе. И выбор этот будет неизменным до тех пор, пока капитан Алекс Горн будет сильнее и удачливее их всех, вместе взятых. Страх перед силой рождал уважение; к легкой наживе быстро привыкали; команда «Черной акулы» - почти легенда. У пиратов не было повода убивать капитана. Он это знал и спал спокойно, как младенец, не отягощенный ни грехами, ни любовными переживаниями, ни сомнениями.

Наступило утро пиратской казни. Провинившиеся сбились на палубе в тесную кучку и были совсем не похожи на самих себя, вчерашних. Карающий меч правосудия в лице капитана Горна уже навис над их буйными головами, отчего головы боязливо втянулись в плечи. По правую руку от главного обвинителя стоял Гришка-Корыто, не принимавший участия во вчерашних безобразиях, по левую руку - потерпевшая, насильно принимавшая участие во вчерашних безобразиях.

Больше всего Настя боялась, что капитан, в свойственной ему насмешливой манере, устроит сейчас развеселый балаган со всякими неприличными подробностями, колкостямии циничными замечаниями. Даже справедливая жажда мести не заставила бы Настю подняться на палубу и предстать перед вчерашними насильниками. А капитан Алекс Горн заставил. Он вообще умел заставлять.

Торжественность и мрачность обстановки судилища несколько успокоила Настю, она поняла - балагана на этот раз не будет, капитан настроен слишком серьезно.

«Ну, чисто «Ревизор»Гоголя... Господа, я собрал вас для того, чтобы сообщить пренеприятное известие...», - кровожадно усмехалась про себя вчерашняя жертва и Евгения, знакомая с классической литературой.

Процесс начался, Алекс Горн обвел присутствующих тяжелым взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, и приступил к обвинению:

- Вчера на «Черной акуле» были нарушены основные пиратские законы, - томительная пауза и давящий взгляд.

Затем снова прошелся голосом по поникшим головам:

- Я, избранный вами капитан, управляю командой и набираю команду. Мной вчера был назначен новый канонир. Об этом знали все?

Пираты поспешно подтвердили.

Капитан продолжал:

- Но вы распорядились им по-своему. Вы распорядились канониром как пленницей, - он пригвоздил к палубе сразу всех нарушителей закона. - Это - раз. Добычу делили без участия капитана - это два.

«Раз» и «два»прозвучали как выстрелы на притихшем бриге.

- В результате ваших действий «Акула» могла остаться без канонира. Это - три. А все в сумме тянет на бунт. Это - четыре.

Еще два «выстрела» прозвучали в страшной тишине, когда не хлопали даже паруса, и затих веселый ветер. Такое обвинение самое серьезное, тут полосканием в море или трехдневной голодовкой не обойтись. Тут нужна была кровь. И пираты это хорошо знали.

«Красиво излагает, - подумала Настя с легкой гордостью за капитана, строго наказывающего ее обидчиков. - Почти государственная измена. Пусть теперь знают, гады, как меня трогать!!!»

Капитан обжегсвирепым взглядом сомлевших пиратов, совсем не страшных и не похотливых, и уж тем более - не бунтовщиков. И убийственно-спокойным тоном задал вопрос, которого боялись все:

-Подвожу итог. Вы со мной или против меня?

И грубые, хмурые, отчаянные, кровожадные пираты хором, перекрикивая друг друга, угодливо закричали:

- С тобой! С тобой! Конечно, с тобой!

Капитан и не сомневался в ответе.

- Тогда мне нужен зачинщик. Кто первым из вас предложил привести канонира в кубрик?

Снова взгляд его захолодел и прошелся по бледным лицам острым ножом.

Пиратская кучка пришла в движение, заволновалась, заколыхалась, от Медведя, как от прокаженного отшатнулись бывшие друзья-приятели.

- Братцы, вы чего?! Братцы, я же хотел как лучше... Братцы!!! - растерянно бормотал огромный человек, беспомощно махая руками, стараясь удержать бегущих от него «братцев».

- Ты? - спросил палач.

- Я, - послушно ответил приговоренный. - Я же хотел как лучше... братцы...

Он не докончил. Выстрелом в голову жестокий, но справедливый капитан оборвал сбивчивое бормотание добродушного Медведя, хотевшего как лучше...

Настя пронзительно завизжала. Так же пронзительно, как визжали до нее все женщины на захваченных кораблях.

Капитан скривился, будто его дернули за нерв. Женские крики действовали на Алекса Горна крайне удручающе, он терял то последнее человеческое, что еще оставалось в его загрубевшей душе. Он не ударил Настю, хотя уже собирался. Но в последнюю секунду просто положил ладонь на ее рот, искривленный в истошном крике. Стало гораздо тише.

Пираты смотрели на безжизненное тело Медведя, не зная, можно ли вздохнуть спокойно или это еще не вся кровь, выпущенная капитаном.

Привалившийся к борту Федька-Рваное ухо уже давно перестал кряхтеть, забыв про боль. Если бы на горизонте виднелся хотя бы полуметровый клочок суши - он, не задумываясь, сиганул бы за борт. Свои славные деньки на «Черной акуле» Федька считал законченными. «Ах, ты, сучка белобрысая! Ну, принесли же тебя черти на мою погибель! Не сожрали тебя твои призраки! Не сдохла ты без воды! Теперь мне вот погибать через тебя!! - сокрушался чернявый красавец, случайно покусившийся вчера на нового канонира.

- Федьку-Рваное ухо, застигнутого мною на пороге преступления...

Маленькое, сморщенное сердце похотливого пирата остановилось...

- ... бросить в трюм, - после эффектной, воспитательной паузы продолжил капитан. - На хлеб и воду. Строгий пост очистит его грязную душу. Если, конечно, найдет ее.

Маленькое, сморщенное сердце заколотилось радостно: «Жив! Жив! Пронесло!»

А Насте был уже глубоко безразличен этот показательный процесс, в результате которого безвозвратно наказан один единственный невиновный человек. Она не стала дожидаться окончания суда и, не спросив разрешения, покинула место несправедливого судилища.

Приговорив Федьку к 10 дням строго поста, удовлетворенный расправой капитан Горн объявил о закрытии судебного заседания.

Пираты наконец-то вздохнули полной грудью и отправились в кубрик снимать нервное напряжение.

В Настину каюту, как всегда без стука, вошел довольный собой молодой капитан. На смуглом лице - подобие улыбки, взгляд как у ручного льва. Настя стояла к нему спиной, уткнувшись в иллюминатор. В душе ее творилось что-то невероятное: то гроза, шторм, страшная буря ненависти к жестокому капитану, то вдруг, неизвестно откуда пробивается непрошеный луч чего-то теплого, приятного. И злые тучи стремительно тают, душу заливают горячие, временами обжигающие лучи - предвестники любви. Настя очень сердится на них, не допускает до своего сердца. Но они не спрашивая разрешения, раздвигая тучи, добираются до глупого сердца, которому оказывается все равно кого любить: преступника или порядочного человека.

- Команда запомнит урок надолго, можешь быть спокойна. Теперь, скорее на тебя в огороде нападет тыква, чем кто-то из матросов косо глянет в твою сторону, - ласково промурлыкал сытый хищник.

И стал ждать от Насти проявления очень бурной благодарности. Потом - просто бурной. А через 5 минут тишины - хотя бы какой-нибудь благодарности: тихой, вялой, скупой, любой. Но Настя молчала как рыба, причем как рыба явно чем-то недовольная.

Алекс пожал плечами и, несколько разочарованный, удалился из каюты. «А надо ли было наказывать своих людей из-за этой капризной бабенки?... Так ли мне нужна женщина-канонир?»

Настина жизнь повисла на волоске, потому что женщина-подруга бездушному, бессердечному Алексу Горну тем более была без надобности. С верой в любовь и в женскую дружбу суровый капитан простился давным-давно.

Со своим настоящим именем Алексей Тимофеев расстался 6 лет назад. С самим собой - гораздо раньше. Он теперь уж смутно помнил, каким был характер 13-ти летнего Алеши, сбежавшего из дома от злого отчима и отказавшейся от него молчаливой матери.

Свой законный хлеб Настя начала отрабатывать сразу же. После первого урока по стрельбе из пушки последовал второй, третий, четвертый. Занятия по канонирскому делу не увлекали миролюбивую Анастасию, тем более преподавателем был ни сам капитан, а доброволец из команды, более или менее знакомый с азами артиллерийского дела.

Сложностей в том, чтобы утрамбовать в дуло «картуз», положить ядро, и поджечь порох не было никаких. Эту, теоретическую часть урока Настя знала на «пять», хоть сейчас сдавай экзамены. Что же касается практики, то тут у Насти начинались непреодолимые трудности, она точно знала, что из нее никогда не получится лихой пират, стреляющий по мишени без всяких угрызений совести. Она подозревала, что подведет пиратов в бою, отказавшись поджигать порох и бить по кораблю с живыми людьми. Не сомневалась Настя и в том, что найдется на «Черной акуле» человек, который возьмет на себя Настины обязанности и не дрогнувшей рукой пустит ядро туда, куда надо. А после боя обязательно встанет вопрос о Настиной нужности. Куда пошлют ее тогда? За борт, кормить морскую фауну? Или в камбуз? Сама Настя склонялась, безусловно, к камбузу, самонадеянно полагая, что сможет накормить 46 человек, любящих вкусно и сытно пожрать. В своих кулинарных способностях она перестала сомневаться с тех пор, как освоила приготовление каши, отварного картофеля и вареного, до состояния размазни, просоленного мяса. Первый раз она мучила мясо в течение целого дня, боясь откушать его сырым и не зная точного времени варки. Каши также дались ей не сразу, вначале получалась плотная сухая масса, не глотающаяся и совершенно безвкусная. Зато, к большому Настиному удивлению, масса умела расти, увеличиваться в размерах и проворно вылезать из чугунка.

- Ты, смотри, как живая, - похвалила ее Настя. И стала кидать крупы чуть-чуть, на самое дно, чтобы не убежала.

Получался мутный, пустой суп. Так методом бесконечных проб и ошибок девушка из дворянской семьи подобрала-таки правильную пропорцию крупы и воды, добившись щедрой похвалы от самой себя.

Примерно такие же отзывы она рассчитывала получить и от благодарных пиратов, разомлевших после сытных обедов, состоявших из отварных крупяных изделий. Мясом-размазней она собиралась баловать счастливых столовников раз в неделю - очень уж много времени требовалось на его приготовление, поэтому - пусть потерпят.

Своими бредовыми фантазиями Настя вскоре поделилась с главарем пиратской компании.

- Смелое решение, - неожиданно восхитилсякапитан. - Я дам тебе пистолет.

Настю с первого дня нервировали его непонятные шутки-комментарии: «Я, конечно, страшно далека от его образа мыслей. И многого не знаю об их житье-бытье. Но зачем же каждый раз делать из меня идиотку?!!» И она усилием воли воздержалась от просьбы, объяснить, что сие значит и зачем он даст ей пистолет.

Алекс подождал-подождал, и не дождавшись вопроса, снизошел до ее уровня тупости:

- Пистолет для того, чтобы ты могла отбиться от голодных моряков, которые придут благодарить тебя за «птичий» обед.

- Но я же со временем научусь готовить не только каши, - наконец-то поняла Настя свой промах, и поспешила заручиться поддержкой далекого будущего и своей хорошей обучаемости.

- Они тебе не дадут этого времени - сварят вместе с кашей. Поверь мне, я их знаю.

И он обжег несостоявшуюся повариху интимным взглядом, совершенно не гармонировавшем с кулинарной темой разговора. Взгляд был короткий, быстрый. Но и он привел Настю в состояние сильного душевного волнения. Сердце дернулось взволнованно... и родилась мечта. Пока только мечта, изысканно-чувственная, полная трепетных золотисто-розовых полутеней и красивых сцен в романтической обстановке под плеск волн и красные закаты.

Горячий взгляд, родивший нескромную химеру, давно погас. Алекс Горн смотрел на красивую пленницу холодно и безразлично, не имея даже слабого желания воспользоваться ее довольно соблазнительным телом. Из всей команды только он один не возбуждался от вида женщин. Он знал, что в ближайшем порту ждет его специальная женщина для сиюминутных утех, которая не будет царапаться, визжать, а даст всё быстро и без проблем.

Насте стало жарко в закрытом, теплом платье, одетым для того, чтобы не раздражать мужских рецепторов. Сейчас у нее появилось совсем противоположное, опасное желание пораздражатьзрительные рецепторы одного очень интересного мужчины. Интерес этот заключался прежде всего в его внешности, силе и необъяснимости. Настя не могла объяснить себе, зачем он держит ее на корабле? Почему смотрит на нее так равнодушно? Почему отбил ее у пьяных пиратов? Всю первую неделю Настя с ужасом ждала его покушений на ее тело. А потом стала удивляться с каждым днем все больше и больше, думая о непонятном пирате неприлично много, особенно перед сном.

Снимая унылое платье-кольчугу Настя нагло врала себе самой: «Просто оно такое теплое... В нем так жарко... Одену что-нибудь полегче».

Ничего легче бледно-фиолетового атласного платья с глубочайшим декольте в ее гардеробе не нашлось. Настя смотрелась в нем сногсшибательно: узкая талия и приподнятая грудь дразнили нужные рецепторы; прохладный фиолетовый цвет подчеркивал теплоту смуглой блондинки. Но дразнящее платье полетело в шкаф:

- Для пиратского корабля слишком претенциозно. Головорезы меня осудят за нескромность, - объяснила Настя атласному платью причину отказа от него.

На самом же деле причина заключалась в том, что платье русским языком кричало, для кого Настя его одела. Постеснявшись откровенно говорящего платья, Настя остановилась на менее кричащем и сногсшибательном. Простенькое платье из муслина Настя выбрала только потому, что вырез его был ничуть не меньше, хотя и прикрыт стыдливо голубеньким газом. А это, по мнению Насти, должно было наоборот, подстегнуть интерес привлекаемого мужчины. К тому же, платьишко было любимого насыщенно-синего цвета, отчего Настины синие глаза тонули в синеве, становясь еще больше и еще выразительней.

Демонстрацию красоты и женского обаяния пришлось отложить на утро. Приближался вечер, и Настя посчитала неестественным выходить к ужину в новом платье. Хотя весь «выход к ужину» представлял собой проход до камбуза и обратно с подносом еды, к себе в каюту. Настя пользовалась привилегией младшего командного состава, каким являлась должность канонира на разбойничьем судне и принимала пищу в гордом одиночестве, чему была несказанно рада. Жизнь среди грубых мужчин имела свои явные неудобства. И хотя посленеудачного нападения на канонира пираты получили наглядный урок - Настя все равно старалась как можно меньше мелькать перед их пьяными очами. Капитан не обманул по поводу тыквы, которая для Насти теперь представляет большую опасность, чем присмиревшие пираты. Те, действительно, ни словом, ни делом, ни косым взглядом не покушались больше на достоинство аппетитного канонира, запомнив, как жестоко был наказан зачинщик. Хотя вины-то его особой не было, просто сказал первым ненужные слова. Помнили и то, каким прозрачным вернулся после «поста» несостоявшийся насильник. Федька боялся сквозняков, которые задували его в дальние, пыльные углы. Он до одури боялся крыс, пытавшихся отгрызть у него палец на ноге, пока он валялся в трюме, в голодном забытьи. Первое время он даже боялся Настю- виновницу своих бед.

Жалкий вид бледного, изможденного и пугливого Федьки-Рваное ухо произвел на пиратов куда более тягостное впечатление, чем быстрая незаслуженная смерть Медведя.

Настя не знала, как долго джентльмены морей будут бояться капитана и держать себя в рамках приличия. Но пока они были просто душки, и временами девушка даже забывала, что находится среди разбойников.

Вскоре Насте удалось завести дружеские отношения с помощником капитана Гришкой-Корыто и толстым, лоснящимся от жира, довольно добродушным коком Тихоном-Тихоней, бывшим до пиратства барским конюхом.

В тайне от язвительного капитана Настя брала у Тихона уроки кулинарного мастерства, надеясь все же в скором времени перейти на более женскую работу, чем та, что навязал ей самодур Алекс Горн. Все чаще после занятий прилежная ученица задерживалась в теплом камбузе, где пахло по-домашнему жареным луком, кофе и наваристыми супами, по которым Тихоня был первоклассный специалист. Ароматные запахи и Настино присутствие манило в камбуз белесого Гришку-Корыто, подстриженного на родной украинский манер «под горшок».

«Гарна дивчина! Только погубят ее... морячки или сам капитан», - жалел он красивую пленницу и торопился насладиться общением с Настей, до того как ее погубят морячки или сам капитан.

В уютном камбузе от кровавой «Черной акулы» не оставалось и следа, никаких намеков на то, что в котле варится суп на 46 пиратских ртов, а у плиты колдует обыкновенный убийца и грабитель с большой морской дороги. Расслабившись в мирной обстановке, боцман начинал шутить и балагурить, часто вставляя в речь уже забытые хохлацкие словечки. Настя смеяласьбеззаботно и от души над простоватым Гришкой-Корыто, над добродушным увальнем Тихоней, часто и надолго забывая о том, где она находится. И, главное, с кем она ведет вполне дружескую беседу.

«Видела бы меня сейчас многоуважаемая тетя! О, это было бы для нее поистине жестокое зрелище. Бедная, бедная matant, - без сожаления жалела Настя не полюбившуюся родственницу. А потом - толи хвалила, то ли жалела, но уже себя. - Однако, завидная способность приживаться в любом коллективе. Как будто тут и родилась».

Но стоило заглянуть в камбуз кому-нибудь из пиратов, не входивших в узкий круг Настиных друзей, как иллюзия домашнего очага с грохотом разрушалась. От вновь прибывших дико разило ромом, кровью, опасностью и глубоко скрытой враждебностью.

Пленно-спасенная Анастасия так до конца и не разобралась - благодарить ей пиратов за спасение или проклинать за плен. С одной стороны - вроде бы спасли: Настя пьет и ест вдоволь, не заботясь о провизии и запасах питьевой воды, не забита ее кукольная головка навязчивыми страхами о рифах, мелях и штормах, о встречных кораблях, налетающих в темноте на неуправляемые шхуны, не боится она безжизненных «Летучих голландцев». В конце концов, на «Черной акуле» не было морских призраков, так донимавших ее на пустой «Анастасии». И поэтому не надо ежевечерне напиваться рома, притупляя слух, нервы, воображение. На пиратском корабле всегда есть добровольцы, которые с удовольствием напьются за Настю и распугают своими дикими воплями не только мифических призраков, но даже вполне реальных глубоководных рыб. Все эти преимущества новой жизни были явными - Настя даже не пыталась их оспорить.

Но один маленький нюанс не позволял назвать картину видимого преображения однозначно положительной- Настя больше не хозяйка себе. Пока это никак не ощущалось, но Настя понимала, что ее драгоценная жизнь в крепких мужских руках. И эти руки далеко не джентльменские. И она, по видимому, совсем не нравится обладателю этих рук. Хотя он ей - наоборот. Как это ни странно. И как ни глупо.

Неразрешимые противоречия раздирали Настю обычно перед сном, и она долго ворочалась в постели, раскладывая по полочкам плюсы и минусы, пытаясь выбрать нужную линию поведения в зависимости от перевеса черточек или крестиков. В самый разгар подсчетов врывался дерзкий образ равнодушного капитана. Настя сбивалась со счета, вспоминая его опасные, как омут глаза, литую, как у статуи фигуру, и то, сколько раз он посмотрел в ее сторону. За день обычно набиралось не больше двух раз: сухое, карябающее утреннее приветствие и вечернееравнодушное «Доброй ночи». Иногда, правда, неизвестно чего ради, спрашивал он, как ей живется-можется на «Черной акуле». Но только Настя собиралась пустить в ход свои чары, кокетливо стреляя глазками, суровый капитан прерывал расспросы:

- Ну вижу, что все нормально.

И уходил, оставив Настю в злобной растерянности. Она плевала ему вслед раскаленной слюной и слала ужасные проклятия, в виде многопушечного военного фрегата, забывая о том, что ядра не будут разбираться - кто прав, кто виноват, разметают по палубе ее тело, а потом уж ни собрать, ни склеить, ни поведать о своей непричастности к злым разбойникам. Она, вообще, о многом забывала, глядя на морского демона восхищенно-жадными глазами. Она уже давно перестала ругать себя за повышенное внимание к такой отрицательной, всеми ненавистной персоне. Настя осталась один на один со своей совестью, вечно осуждающий образ тетушки и очень правильный образ Владимира больше не имели над ней власти, в результате чего Настя быстро менялась во взглядах.

Проснувшись рано утром, Настя начала готовиться к решительному штурму. В иллюминаторе блестело спокойное море, пронзительно синее, как приготовленное к выходу платье, как Настины глаза, подсвеченные мечтой. Красиво уложив выгоревшие на солнце волосы, и облачившись в боевой наряд, Настя торжественно вышла из каюты на палубу. Перед тем, как выйти она придирчиво глянула на себя в зеркало:

- Ну, держись, чудище зловредное! Я тебя сейчас околдую!

Подобная уверенность была небезосновательна: перетянутая в талии фигурка с полуприкрытой грудью, приятное лицо с капризными губами, и много ярко синего в одежде и в больших глазах.

Настя победно шагнула на залитую утренним солнцем палубу «Черной акулы».

Эффект удался: пираты были приятно шокированы Настиным преображением. Ведь при первом свидании Настя предстала перед ними слегка пьяненькая, неприбранная, в грязном, мятом платье. Потом в наряде «синего чулка». А сейчас перед ними была юная и прекрасная королева в изгнании.

Обидно только, что Настин «штурм» не был замечен капитаном. Выстрел оказался холостым и не задел даже краешка холодного сердца.

- Доброе утро, - как обычно сухо поприветствовал он девушку, одетую явно для него, и равнодушно скользнув глазами по синему платью, отвернулся к боцману, с которым они что-то живо обсуждали.

«Как глупо!» - подумала Настя. Ее прежние амбиции испарились от одного понимающего холодного взгляда, который безжалостно смеялся над ее уловками. Сразу же захотелось провалиться сквозь палубу в трюм или в грубых выражениях оправдаться за красивый наряд, предназначенную для кого угодно, но только ни для него.

- Ты ждешь гостей? - насмешливо спросил Алекс, складывая подзорную трубу, в которую он что-то долго и внимательно разглядывал.

Вопрос почти убил гордую Анастасию, и еще более гордую Женьку, сидящую в Настином теле.

- Да, жду! - грубо и неумно ответила Настя, крепко жалея о том, что не поторопилась уйти с палубы задолго до этого неприятного вопроса.

- Ну вот и хорошо. Значит, для тебя это не будет неожиданностью, - переставая улыбаться, закончил общение непобежденный Алекс Горн.

И пошел от Насти мягкой, пружинистой походкой, уверенно ставя ноги на палубу собственного корабля, оставив Насте очередную головоломку.

- Да, пошел ты со своими гостями! И с загадками заодно, - тихо прошептала вслед отвергнутая девушка.

Она с удовольствием переоделась бы в старое, коричневое платье, а это сожгла бы в печке, наказывая за позор, но посчитала, что такое откровенное переодевание еще сильнее насмешит пирата. И тогда она приказала себе пожизненно носить платье в тон морской волне, с неуместно глубоким вырезом. «А как бы он хохотал, увидев меня по утру в бальном фиолетовом платье! У него наверняка случилась бы истерика. И почему я решила, что смогу его очаровать???! Дура! Глупая, самоуверенная дура!»

И ушла в каюту, чтобы придать изысканной прическе менее торжественный вид.

За ней скоро прибежал чем-то сильно встревоженный Гришка-Корыто.

- Барышня, вас капитан зовет. Срочно.

По его обращению Настя поняла, что дело серьезное. Когда Гришка расслабляется в теплом уютном камбузе, он говорит ей «ты», и обращается по имени, так же как это делает Тихон. Все остальные недружественные пираты величают ее «барышня» и говорят ей «вы», как приказал капитан. Впрочем, они крайне редко за чем-нибудь к ней обращаются, стараясь избегать ее как носителя опасного инфекционного недуга.

- Гриша, да расскажи ты, что случилось? - еле поспевая за боцманом, пытала его Настя.

Тот отнекивался, отмалчивался и отправлял с расспросами к самому капитану.

«Ну, что еще выдумал этот неугомонный злодей? Чувствую, опять сюрприз какой-то».

Предчувствия ее не обманули.

Палуба усыпана возбужденными и готовыми к бою пиратами. «Черная акула» догоняла бригантину, удирающую от смерти на всех парусах.

«Началось!» - с ужасом подумала Настя о предстоящей бойне, забывая, какая доля участия в бою отводится лично ей.

Капитан встретил Настю без прежних понимающих усмешек. Игривость исчезла - пират готовился к разбою, и свирепая сила, мирно дремавшая в стальных мускулах, сейчас проснулась, преобразив жестокого хищника.

И Настя снова была им очарована: «Викинг... Дикий... жестокий... и такой далекий».

- А вот и гости, - кивнул капитан на несчастную бригантину.

И очарование пропало...

Команда торгового судна, состоящая из 14 матросов, капитана, его помощников и 10 пассажиров молилась богу, прося милости и чуда.

- Ну, канонир, готовься к боевому крещению, - опять без доли шутки приказал капитан.

Настя не верила своим ушам. Хотя в эпизоде с «Анастасией» она тоже вначале не поверила ушам. Пришлось, однако, поверить глазам, когда одноименная шхуна пошла ко дну.

Но, то был игрушечный выстрел, что-то вроде шутки, развлечения, так, во всяком случае, Настя объяснила себе дикую выходку капитана. А получается, что Алекс Горн человек ужасно не шутливый. Получается, что он хочет повязать Анастасию кровью, а после боя, еще чего доброго, выделит ей полагающуюся долю от общей добычи и окровавленное платье с чужого плеча.

Вначале Настя побледнела от ужаса, потом загорелась огнем яростного возмущения, потом она снова побледнела от страха за свою жизнь. И пока она меняла краски со скоростью хамелеона и не могла связанно говорить, на помощь ей пришел сердобольный боцман:

- Да какой же из нее пушкарь?! Дивчина слабая да неумелая...

Капитан резко оборвал защитника:

- Ермола, ты обучал Анастасию стрельбе из пушки?

Перепуганный учитель отчитался по-солдатски:

- Так точно, я.

- Что скажешь про ученицу? Так ли слаба и глупа, как поет Корыто?

- Да брешет он. Откуда ему знать, не при нем занятия велись. А я одно скажу, что знал - все ей передал. А она девка, - Ермола запнулся и тут же поправился, - ... барышня смышленая, враз схватывает.

Настя отстранено слушала разговоры о какой-то смышленой барышне, не веря, что речь идет о ней, хрупкой, нежной и не желающей убивать! За нее заступались, ее хвалили, а она сама молчала как засватанная бесприданница: вроде и замуж неохота, не люб жених, а отказаться не может. Стоит, печалится, слезы крупные сглатывает.

Капитан уже приготовился подавить маленький бунт, но тут уже боцману и Насте пришел на помощь ее коллега – канонир с бригантины. Он вкатил на корму одну единственную пушку, и в приступе безрассудства, которое было рождено отчаянием, выстрелил по «Черной акуле». Маломощный залп не навредил черному бригу - ядро плюхнулось в воду, не долетев нескольких ярдов до носа «Акулы». Зато дерзость торгового суденышка возмутила грозного капитана пиратов, не привыкшего к таким неуважительным приветствиям.

Оставив в покое вялого канонира, Горн дал команду догнать корабль до того момента, когда прозвучит второй выстрел.

-Подойдем к нему с подветренной стороны. Ермола, готовь пушки правого борта.

Ошеломленная Настя продолжала стоять посреди палубы. Про нее все забыли: пираты готовились к абордажной схватке. Часть из них взбиралась по вантам, часть сгрудилась у правого борта, Ермола торопливо и умело заряжал пушки. И только пробегавший мимо боцман тихо, чтобы не услышал, капитан, шепнул Насте:

- Вы бы ушли, барышня. Схоронитесь в каюте, пока не кончится заваруха.

Настя как будто только и ждала дружеского совета Гришки-Корыто. Она быстро покинул поле предстоящего боя. Что будет ей за дезертирство - она даже и не догадывалась,не зная чего можно ожидать от непредсказуемого капитана: может он вообще никак не отреагирует на ее трусливый поступок, а может он устроит очередной показательный судебный процесс над предателем. И приговорит ее к расстрелу.

Корабли сближались. Черный бриг с «Веселым Роджером» поравнялся с незащищенным бортом мирного судна. Море волновалось, отголоски далекого шторма гнали пологие волны, и казалось, корабли танцуют приветливый танец - то опускаясь, то поднимаясь, то сближаясь, то отдаляясь. Но приветливый танец закончился резким:

- Залп из пушек правого борта!

Сквозь грохот и дым было видно, что на бригантине началась паника. Ее усугубили падающие с вант, как спелые виноградины, вооруженные до зубов, злые и пьяные пираты. Тихон-Тихоня ловко орудовал багром, которым он только что цеплялся за борт бригантины. Ружья и пистолеты Тихоня не очень уважал - привык в камбузе рубить да резать и во время боя не менял свои привычки. Настя, увидев своего кухонного друга за таким ужасным занятием, скорее всего перестала бы ходить к нему в камбуз не только за кулинарными занятиями, но и за ежедневными завтраками, обедами и ужинами. Она была совершенно не готова видеть своих друзей в таком ракурсе. Хотя то, что пираты, случается, убивают людей: и в бою, и безоружных пленных, не являлось для нее тайной за семью печатями. Но одно дело - знать, другое - видеть. Не по годам мудрый боцман избавил Настю от жуткого разочарования в друзьях. Да и ему самому как-то спокойнее было прицеливаться и стрелять, зная, что Настя не смотрит на него осуждающим белым приведением. А когда дело дошло до рукопашной - его движения не сковывал безумный взгляд шокированной Насти, не одобряющей насилия над мирными людьми.

Матросы на захваченном корабле выглядели бледно на фоне пиратского энтузиазма и дикого огонька, с которым те отбирали чужой груз, а попутно, и чужие жизни. Не хватало матросам веры в победу, отчаянного главаря, с которым море по колено и всегда попутный ветер. Не хватало им звериной злости и боевой порции рома.

Капитан и Ермола рубились в паре, тесня матросов к борту. За борт матросы и падали, привлекая голодных акул, которые, будь поумнее, всегда паслись бы возле черного парусника, всегда сытые и довольные. Победа над малочисленной командой была быстрой и легкой. Даже ослабленный «постом» Федька-рваное ухо, которого острые на язык товарищи переименовали в Федька-Съеденый палец, и тот отделался лишь легкой царапиной. Хотя перед боем уже прощался с жизнью и с дружками, уверенный, что падет первой и единственной жертвой рукопашной схватки. «Ну, значит, поживу еще, - думал он после боя, вытирая окровавленную саблю. - Еще, даст бог, отблагодарю Настеньку за съеденный палец».

Благодарить и в самом деле было за что: палец после крысы долго гнил и его пришлось чуть-чуть обрубить. Федькина красота, тело и самолюбие здорово пострадали после короткой операции, проведенной под тяжелым ромовым наркозом. Федька, разумеется, озлобился. Но злобу затаил не на того, кто отправил его в крысиный трюм и даже не на ту, которая отгрызла ему палец. Злоба была направлена на косвенного виновника. Федька ждал только удобного случая, когда расположение капитана к бестолковому канониру сменится на гнев или хотя бы на полное безразличие. И вот тогда Федька-съеденный палец удовлетворит свою жажду мести.

На этот раз пленных капитан Горн не брал - команда полностью укомплектована русскими матросами. Англичанам оставалась одна дорога - за борт. Женщины еще имели какие-то иллюзии относительно снисхождения к их слабому полу. Но снисхождение это было довольно низменного характера. Возбужденные боем и легкой победой пираты увели их на «Черную акулу» и покидали в трюм. Туда же, по распоряжению Горна, бросили капитана бригантины.

- Корабль дал течь. Поторопитесь с грузом, - приказал хмурый главарь: его планы, касающиеся Анастасии нарушил дурацкий выстрел несдержанного канонира английскогосудна, а тут еще корабль, не дожидаясь расправы, сам торопился пойти ко дну. Без Настиной помощи.

Пираты обчистили каюты: все ценности и деньги перекочевали на ненасытную «Черную акулу». Из трюма забрали пряности, мешки с сахаром и рисом, с десяток клеток, в которых кудахтали живые куры. Этому трофею особенно были рады морские волки, сильно соскучившиеся по свеженькому мясу.

Закончив с погрузкой, довольные пираты собрались возле капитана, ожидая дальнейших распоряжений. И, как будто только сейчас заметив отсутствие Насти, капитан спросил у боцмана:

- А где прячется наш доблестный канонир? Ты-то уж точно знаешь. Давай, тащи его сюда. А ты, - он обратился к Ермоле, - приведи англичашку. Я хочу вручить ему царский подарок.

В трюме «Черной акулы» кроме пленного капитана дожидались своей участи четыре женщины. Сладкий десерт вызывал у пиратов обильное слюнотечение. Зачем понадобился капитану пленный англичанин, и почему он идет первой очередью, не пропуская дам - разбойникам было не понятно. Им хотелось как раз наоборот - разобраться с дамами, успокоить нервы и загасить огонь любви, а уж потом, не спеша покуражиться над сердитым англичашкой, который не смотря на то, что пленник и по сути раб, ведет себя довольно вызывающе: ругается на пиратов на непонятном языке, смотрит свысока, как хозяин на дурных слуг.

Но слово командира корабля - закон для подчиненных. Тихонько выражая недовольство, Ермола пошел за англичашкой.

Пленный капитан и сбежавший «канонир» оказались на палубе одновременно. В поведении Горна опять появилась легкая игривость, он затевал какой-то спектакль и чувствовал прилив творческих сил. К еще большему неудовольствию пиратов, театральное зрелище предназначалось для англо-говорящих зрителей, т.е. для англичашки, капитана Горна и Насти. Всем остальным предлагалось догадываться, о чем идет речь.

Занавес поднялся. Действие началось со слов Алекса Горна. Его роль была, безусловно, главной:

- У меня для вас есть приятная новость, коллега, - обратился он к англичанину на его родном языке.

От слова «коллега» капитана торгового судна передернула нервная судорога. Он и не пытался скрывать своего неуважения к представителю единой профессии. По своей роли капитан Горн не должен реагировать на оскорбительную мимику пленного коллеги. Поэтому он и не среагировал. Немного гарцуя, предводитель пиратов объявил свою волю:

- Сегодня у вас второе рождение, коллега. Я дарю вам жизнь. И более того - 2 бочонка с пресной водой, кусок солонины и мешок сухарей. Я не хочу, чтобы мой «подарок» испортился от голода или от жажды по дороге домой. Я из чисто эгоистических побуждений не хочу, что бы мой добрый поступок остался незамеченным. К, сожалению, я все-таки не ангел, у меня тоже есть маленькие недостатки, как и у всех прочих добропорядочных граждан. Вот вы,я вижу - хам. Это обидно... А я - эгоист и человек, не лишенный сострадания... Ну, довольно обо мне.

Пираты ни слова не понимали. Поэтому откровенно скучали, торопили время и тянулись всеми фибрами души к пленным женским телам. Волны страха, идущие от пленных тел вырывались из темного трюма и разливались по мрачному кораблю, дразня всегда голодных мужчин.

Анастасия, владеющая английским языком, понимала не больше малообразованных джентльменов удачи: «К чему он клонит? Отчего такая щедрость?» Она знала пирата не долго, но тех знаний, которые она получила в результате общения, было достаточно для того, что бы усомниться в бескорыстности «подарка».

Три главных действующих лица стояли в плотном кольце незаинтересованной массовки. Пленный капитан, обретя надежду, заволновался. Настя волновалась от неизвестности. А щедрый капитан красовался перед ними и был явно доволен собой: высокий, молодой, удачливый, богатый и наделенный властью. Седовласый капитан с разграбленного судна проигрывал ему по всем показателям.

Прервав затянувшуюся паузу, во время которой все гадали над продолжением капитанского волеизъявления, Алекс Горн с выражением телячьей нежности посмотрел на удивленную Настю и доложил седому англичанину о причине своего великодушия:

- Благодарите ни меня, а эту прекрасную молодую леди. Это она умоляла, со слезами на глазах, пощадить вашу старость. Это у нее самое большое и доброе сердце на всем корабле, - воодушевлено расхваливал разбойник пленную Настю, которая ни сном, ни духом о своем огромном сердце, да и о судьбе капитана она еще не успела поплакать перед пиратским главарем, по той простой причине, что знала о его существовании не больше 5 минут. Но рта решила не открывать и за правду не бороться. Почему-то решила, что так будет лучше, для нее.

А Горна несло дальше, свежим попутным ветром:

- И вам повезло, уважаемый коллега, что эта хрупкая девушка с большим сердцем и большими... - он неприлично замолчал, как бы замявшись. И Настя с ужасом представила, что он сейчас скажет. Пират прощупал откровенным взглядом ее грудь в нескромном декольте и продолжил, - голубыми глазами имеет надо мной огромную власть. Просто колоссальную. И я, volens - nolens, совершаю иногда ради нее глупые, но ужасно красивые поступки.

«Вот врёт! Но до чего красиво! Как любовное признание, - тихонько восхищалась Анастасия глубиной артистизма не влюбленного корсара. - Еще слово - и я поверю ему».

Тонко чувствуя меру, играющий капитан не стал перегибать палку и не сказал больше ни слова о своей безумной любви. Вполне по-мужски: коротко и ясно.

Только после пылких слов Алекса Горна пленный капитан обратил внимание на синеглазую блондинку с глубоким декольте. «Так это подруга пирата?!! Какая мерзость!!! - с неприязнью подумал он о падшей женщине. - Из чьих рук я получаю свободу!» Морщась от отвращения, седой капитан решил все же подарок принять, он вспомнил о своих женщинах: жене и двух дочерях. Те были настоящими, благородными леди, не то, что эта юная продажная тварь.

Распорядитель спектакля-фарса дал негодующему джентльмену как следует рассмотреть и запомнить подругу легендарного пирата. А что бы картинка еще лучше врезалась в память, добавил вкрадчиво, как будто делая большое-большое одолжение:

- Она самолично отправит на дно ваш корабль. Моя Настенька девушка отважная и очень меткая! Уж сколько посудин потопила мы и не знаем - со счета сбились! Ну-ка, солнце мое, - обратился он к Насте, которая только сейчас стала кое-что понимать, но именно - кое-что, - удиви нашего друга - разнеси его корыто в щепки.

Фарс закончился. Началась трагедия. И она могла окропиться кровью старого капитана, не сумевшего скрыть своего презрения к продажной девке-убийце. Он уже хотел выкрикнуть что-нибудь непоправимо оскорбительное этому позору человечества в женском обличии, но Настя грозно, и в то же время со слезами в голосе закричала на него:

- Молчите вы!!!

Пока отбывающему на родину капитану готовили шлюпку и паковали провизию, Настя, на глазах у изумленно молчащего английского джентльмена, деловито забивала в дуло порох. «Я ее запомню! На всю жизнь запомню! Ах, какоймерзавец! У него в команде разбойничают женщины!»

Во второй раз Настя сама, без крепких, направляющих рук Алекса Горна ударила по безлюдному кораблю. Помогли опыт, равнодушие к английской бригантине и огромное желание избежать своей и капитанской крови, которая, пролилась бы обязательно, прояви Настя строптивость и неточность в стрельбе.

Бригантине от выстрела разворотило весь борт. Вид у нее был как у жертвы акульего нападения. Только кусалась на этот раз самая безобидная из всей команды «Черной акулы».

Старый капитан в бессильной ярости сжимал кулаки, проклинал Настю, и запоминал, как фотографировал, надеясь, что когда-нибудь «подруга» станет вдовой или просто надоест капитану и будет «списана» на берег, без всякой охраны за спиной. «Вот уж тогда спросят с тебя люди за твои грехи! Ведь ты же женщина!!! Женщина! За все спросят! За себя и за своих дружков будешь держать ответ! Ничтожная, продажная тварь...»

В дырявый бок бригантины шумно заливалась вода, образуя веселые водовороты, затягивая мелких рыб. Вот уже и второй корабль пал жертвой невольника-канонира. Это зрелище хоть немного растормошило скучающих пиратов, которые перестали вслушиваться в интонации заморской речи, давно потеряв всякий интерес к происходящему.

- Ни пса не разобрать о чем бормочут, - сплевывая на палубу, шепнул Гришка стоящему рядом корабельному повару. Тихон заметил резонно, что в таком случае «неча зря ухи вострить». Что и было сделано всей командой почти одновременно.

Спектакль подходил к концу, сердитого седовласого капитана с преувеличенными почестями посадилив шлюпку и пожелали счастливого пути, попутного ветра и не держать зла, если что не так.

Как только русское судно очистилось от чужеродного элемента, капитан Горн снял маску сострадательного джентльмена и перешел к пояснениям на родном, общедоступном языке:

- Сила оружия - хорошо. Но впереди оружия должен идти страх, а его рождают легенды, слухи, преувеличения...

Глядя на лица своих подчиненных, капитан понял, что слова его не доходят до ума слушателей. Тогда он в красках и в деталях расписал ближайшее будущее отпущенного капитана. Упуская его скучные томительные дни, а может и месяцы плавания до родной земли, красноречивый рассказчик поведал, как много, и как возможно приукрашено будут говорить в английских салонах, портах, тавернах и подворотнях о красивой, но жестокой женщине-канонире. И что, в страхе будут шептать в салонах, портах, тавернах и подворотнях, можно ожидать от самих мужчин, если на «Черной акуле» даже женщины стреляют совсем по-пиратски, метко и без жалости.

Одна только Настя не слушала, открыв рот, наспех сочиненную байку о пользе саморекламы. «Возможно, тут и есть доля правды. Но она ничтожно мала. Они, конечно, верят ему. И мысленно хлопают в ладоши от радости: «Какие мы страшные да грозные! У нас даже бабы насобачились палить из пушек. Чего уж тогда можем мы!» Но это все еще продолжение душераздирающей мелодрамы о любви и красивых жертвах ради меня. На самом деле всё грубее и проще - он отрезал меня от берега. Мне нет дороги назад. В первом же порту меня ждет виселица, как и всех пиратов с этого легендарного корабля. Но их-то хотя бы есть за что! А меня?! Меня-то за что?! Только потому, что засветилась в их дружной компании? Только потому, что не металась по палубе, заламывая руки, простоволосой жертвой, а в довольно соблазнительном наряде катала ядра? Ну, а как я могла поступить иначе? Разозлить пирата, чтобы он отыгрался на мне, капитане, и, в конце концов сам потопил эту чертову бригантину?!»

Капитан отвлек Настю пристальным взглядом, как бы приглашая принять участие в обсуждении темы:

- Слух о том, что канониром у нас женщина... - он прервал речь и обратился непосредственно к Насте, боясь допустить роковую ошибку, - или может быть - вы девушка? Тогда прошу прощения - не в курсе.

Ясно стало, для чего он привлек ее внимание - требовалась ее реплика. Ошеломленная неприличным вопросом, девушка загорелась пунцовым румянцем. Настя сгорала от стыда и возмущения, она не знала, что сказать, она не знала как исчезнуть, раствориться, провалиться, только бы не видеть этих наглых глаз!

На подмогу стыдливой барышне пришла Женька, которая в раскрепощенном двадцатом веке отвечала на вопросы и по наглее:

- Не извиняйтесь, мой друг - я женщина, - с вызовом глядя в серые глаза, пропела Настя и, не успокоившись на достигнутом, решила добить удивленного капитана. - Надеюсь, мои слова не вызывают сомнений? Или уединимся для проверки?

Она дерзко улыбнулась, ожесточено сузив холодно-синие глаза, в которых блестело не менее стальное оружие, чем в серых капитанских.

Алекс не успел отреагировать на возбуждающий и очень неожиданный ответ. Прозвучал выстрел, и в плече у него появилась дырка. Ранение было сквозное, не задевшее кость, и поэтому не опасное для жизни и здоровья пирата. Но, тем не менее, весьма обидное.

Стрелял глупый, неблагодарный капитан английского судна. Он все-таки не сумел справиться с приступом ярости, и, презрев опасность, попытался избавить человечество отстрашного зла, сидевшего в красивом и здоровом теле.

Пираты уже схватили ружья и направили их на безрассудного капитана. Но раненный капитан процедил сквозь зубы:

- Не стрелять! Пусть уходит, черт с ним. Рана не опасная... Прощаю.

Пришлось Горну совершить еще один благородный поступок - отпустить с миром человека, нанесшую ему физическую рану, иначе вся комедия, профессионально сыгранная на непрофессиональных подмостках пошла ко дну, вместе с английским героем-одиночкой.

Расстояние между шлюпкой и «Черной акулой» быстро увеличивалось, капитаны держали путь в противоположных направлениях. Причем, капитану «Черной акулы» помогал разбойник-ветер, крепко надувая паруса морской хищницы.

Капитан английской шлюпки помогал себе сам, энергично и зло работая веслами, еще не веря до конца в то, что ему дали уйти живым. «В благородство играет, мерзавец! Перед своей куртизанкой красуется... Эх, попадись ты мне!» - грозился он попеременно - то капитану пиратов, то его падшей подруге.

На черном бриге наметилось оживление - спектакль на непонятном языке окончен, можно и «по койкам».

Капитан, зажимая плечо рукой, шел к себе в каюту. Настя тоже собиралась удалиться к себе, от греха подальше. Задор Женькин прошел, остался только Настин страх: «А, что, если не поверит на слово и предложит уединиться?!!»

Он не дал ей укрыться в каюте. Проходя мимо, взял за руку и хмуро приказал:

- Пошли со мной. Сделаешь перевязку.

Настя хотела было поинтересоваться, а кто же раньше допускался к телу капитана до того момента, как на корабле появилась она, но, взглянув на его напряженное от боли лицо, не стала задавать глупых вопросов. Она, вообще, стала слишком часто затыкать себе рот, во избежание быстрого наказания.

Для того, что бы обработать «огнестрел» перво-наперво надо было снять с капитана рубашку. К виду обнаженной кожи, под которой перекатывались бугры мышц, демонстрируя силу и ловкость, романтически настроенная барышня была совсем не готова. Она удивлялась и злилась на себя. Она волновалась. Движения ее перестали быть точными и согласованными: она то роняла бинт на пол, то запутывалась в нем сама, то непослушными пальцами тыкалась прямо в рану. Горн морщился от боли, но ничего не говорил, внимательно наблюдая за Настиными движениями.

Бинтуя рану, Настя старалась не касаться его кожи, как будто загорелая кожа капитана была раскаленной, огнедышащей печью. Она отводила глаза от его крепкой спины, которая чуть блестела от выступившего пота. Капитану было больно, но наблюдения за Настей слегка отвлекали раненного пирата от неприятных ощущений. Ему нравилось Настино смущение, он понимал - девчонка оценила его физическую красоту, но скорее откусит себе язык, чем признается в этом.

Когда последний узелок на белой повязке был завязан, капитан поблагодарил Настю за помощь, и, встав с дивана, оказался перед ней в полный рост, и во всей красе. Не увидетьсоблазнительную красоту мягко округленных мышц было просто невозможно. Не отводя глаз, смотрела взволнованная Настя на совершенное мужское тело и понемногу теряла разум. Ее руки хотели прикоснуться к горячей коже, ощутить пульсацию жизненной силы, бьющей через все поры, через дыхание, через хищный взгляд, который сейчас был теплее обычного - его согрели золотистые искорки, пляшущие в вечной мерзлоте свинцовых глаз. Ее руки уже хотели, но разум остановил.

«Дикарь!» - с восхищением думала неискушенная Настя. А искушенная Женька с ней жарко соглашалась. Несмелый взгляд опустился на мускулистый живот... и дыхание перехватилоот жаркой мечты о знойном, эротическом острове и смуглом дикаре.

Сладко-сладко заныло в груди. А потом эта приторная «карамель» растаяла и потекла вниз, обжигая приятной болью чувственные рецепторы, о которых Настино тело даже не подозревало. «Что со мной? - думала возбужденная первой страстью, почти невинная замужняя женщина. - Я таю...»

Смуглый дикарь видел Настю насквозь. Он знал, что сейчас ее можно взять голыми руками: не будет ни шума, ни истерик, ни острых коготков, оставляющих длинные красные полосы на пиратских спинах, не будет ничего того, что творилось сейчас в крысином трюме. Не будет сейчас обычной легкой брезгливости, которая передергивала капитана во время нечастых встреч с портовыми проститутками. Чистоплотному пирату не очень нравился этот способ удовлетворения плоти, но альтернативы не было. Да он, в общем-то, и не искал ее: он не страдал без любимой женщины, без домашнего очага, без кучи детей возле этого самого очага. Его жизнь была ему по душе. И ничего менять в ней он не собирался. Настя не вписывалась в его нынешнюю жизнь ни в каком виде. К тому же, ее имя вызывало хотя и слабые, но определенно отрицательные ассоциации. Первая любовь капитана звалась Настенька. И она нежно переломила хребет тогда еще не кровавому доверчивому юноше.

А Настя, против его и даже своей воли, ломилась в жизнь одинокого морского волка. Ломилась бездумно, без спроса, без страха и пока еще в смутных очертаниях Любви.

- Нравится? - прямо спросил бесцеремонный капитан.

Настя, как всегда, застигнутая им врасплох, уже хотела честно выдохнуть: «Да». Что скрывать? Ей действительно очень нравилось его тело, вызывающее приятные толчки в горячем животе и еще более приятные в закоулках памяти. Но признаться в этом Настя не могла. Как правильно догадался пират, она непременно откусила бы себе язык за это предательское «да».

- Видала и получше, - соврала Настя, не краснея.

Так еще могла бы ответить Женька! Но Анастасии довелось видеть только не очень сексуальный торс своего мужа, который никак не мог конкурировать с капитанским.

Алекс, конечно, не поверил. Но ему было, в принципе, почти всё равно: перевязка закончена, демонстрация - тоже. Пора расходиться по каютам.

- Ты меня огорчила. Наверное, я застрелюсь...

Он отвесил ей галантный поклон и так же галантно указал на дверь.

В какой-то жаркий момент Настя была уверена, что не уйдет от капитана просто так, сделав перевязку и получив устную благодарность. Она была почти уверена, что он обнимет ее, прижмет к своей груди... и она не будет вырываться. Она с нетерпением прикоснется к его обнаженной коже. И от этого прикосновения у нее закружится голова. А потом ее подхватит незнакомый вихрь и унесет на неизведанный остров райского наслаждения. На этом острове будет смуглый пират из ее мечты… И из ее воспоминаний. Он будет любить ее...

Но у пирата, как видимо, были свои планы на вечер. Он не собирался ни на какой остров. Он собирался пропустить несколько глоточков рома, чтобы снять боль и легкое напряжение. А после, когда утихнет шум в беснующемся трюме, заняться дележом добычи. Всё просто и практично, никаких вихрей, островов и райских наслаждений.

Что касается обыкновенных плотских наслаждений, то Алекс не намерен себя ими обделять. На корабле заканчивается провизия да и запасы пресной воды нуждаются в пополнении. Кладовые, наоборот, ломятся от награбленного добра, которое нужно обменять на деньги. А все это вместе означает - скоро будет порт. И сутки на его разграбление.

Образ полуобнаженного смуглого демона еще долго не отпускал Настю из мистических объятий. Он витал у нее перед глазами, мягко обнимал и вползал под одеяло. Она не могла уснуть. Растревоженная чувственная мечта требовала воплощения в жизнь.

Утро снова было чистое и ясное. В иллюминаторе блестело море. На стенах Настиной каюты резвились неугомонные солнечные зайчики. На черном бриге кипела жизнь. А вдалеке, на ровной поверхности океана появлялись и исчезали острые зловещие плавники. Акулы благодарили пиратов за сытный ужин.

Корабль летел, как птица на белых парусах, легко и грациозно. Попутный ветер дул в корму всю ночь и утром не изменил направления, облегчая вахту не выспавшимся матросам. На палубе сегодня не было обычной рабочей суматохи: не надо выбирать и травить снасти, нет надобности переносить топселя. Освобожденные от работы и не занятые вахтой пираты резались на баке в карты.

Разогнавшаяся до 10 узлов «Черная акула» режет носом бирюзовые воды океана, оставляя за собой белый пенистый след с легкой примесью кровавого цвета. Высоко в синем небе скалился неунывающий «Веселый Роджер» и благословлял пиратов на новые подвиги.

Во владениях Тихони было тепло и уютно, на плите закипал чайник и в воздухе витал кофейный аромат.

- А, Настенька, заходи, - приветливо встретил ее хозяин камбуза, а Гришка-Корыто уже сидевший в гостях энергично поддержал кока.

В спокойной обстановке пираты расслаблялись. И в этих двух, еще не до основания испорченных разбойниках просыпались обыкновенные деревенские мужики, симпатизирующие хорошенькой девушке, и даже по своему, по-мужицки ее жалеющие. Исчезало в мирном камбузе натянутое «барышня» и обращение на «вы».

Гришка поспешно пододвинул Насте стул, Тихон налил кофе и положил на стол печенье. Насте была приятна их забота и понятно их поведение. Чего нельзя сказать о вечном раздражителе - капитане Горне. С него-то и начала Настя жалобную песнь:

- Слушайте, что за человек ваш капитан? И человек ли он вообще? Никак не могу его раскусить.

- А ты его, Настя лучше не кусай. Он тут сам у нас за место зверя, так еще может укусить! Ты бы ему лучше вообще на глаза не попадалась, - начал нагонять страху, немного неравнодушный к Насте, украинский хлопец Гришка-Корыто. «На пиратском корабле все равны: и благородная барышня и бывший холоп, - думал он. - А чем черт не шутит? может и обратит барынька на меня свое внимание». И стал боцман следить за своим внешним видом: появилась у него красная лихая косынка, не хуже капитановой, высокие сапоги, как у капитана. Рожей только подкачал, да силенок поменьше, чем у лютого морского волка, но да это ничего, зато человеческого больше. Наблюдательный боцман обратил внимание, что капитан смотрит на хорошенького канонира, как и положеносмотреть на пушкаря - строго и безразлично, видимо, не замечая красоты «фарфоровой статуэтки». Этот факт очень ободрял боцмана, понимавшего, что соперничать с капитаном бесполезно, да и опасно.

- А Федька-то лютовал вчера, ох, лютовал! – пробасил Тихоня, - Злость свою выпускал... Как бы чего не надумал, паскудник. Открыто он против тебя и слово не скажет - капитан у нас шутить не любит. Да и по два раза тоже не предупреждает... а вот пакость какую-нибудь незаметную выдумать может, что бы не догадался никто - откуда вонь идет.

- Да уж, Настя, ты поглядывай за ним. Да и мы тоже присмотримся, - довольный тем, что может помочь дивчине, вставил свое веское слово немного влюбленный Гришка.

- Я думаю, он на Пятнице захочет отыграться. Ударит по нему, а больно будет мне. Ведь про то, что бы не трогать пса капитан не давал никаких распоряжений. Пожалуйста, бей сколько хочешь. Им, видите ли, собаки не нужны, они, видите ли, на охоту не выезжают, - вспомнила Настя первую реакцию капитана на своего четвероногого друга.

- А ты не выпускай его из каюты. Пусть там сидит. И ничего с ним не сделается, - посоветовал Тихон.

Посидели, помолчали. Настя вздохнула. Завела беседу про погоду. Поддержали. Исчерпали тему до дна. Разговор не клеился. Настя думала о капитане: его руки, глаза, голос, запах тела и сила его тела отвлекали Настю, увлекали и завлекали песнями коварных Сирен на острые рифы безответной любви. Так уж было раз… Но ведь не было в этой жизни!

Кофе давно остыл. К печенью Настя не притронулась, и все чаще печальными, коровьими глазами смотрела в иллюминатор, в бесконечную синюю даль.

Пытаясь изо всех сил расшевелить Настю, Гришка спросил о главном :

- Ну, Настен, как твои успехи в поварском деле? Скоро заменишь Тихоню?

Сегодня и это не грело.

- Ай, о чем ты говоришь! - раздраженно отмахнулась Настя.

Но потом спохватилась. Капитан, бесспорно, мужчина видный, думать о нем куда приятней, чем о мелко порезанных овощах. Но выходило так, что по вине этого симпатичного брюнета Настя вынуждена добиваться места повара(!) как чего-то запредельно желанного и почти недосягаемого. «Вот тут я, пожалуй, соглашусь с сухой тетушкой, это уже, действительно, полнейшее не комильфо. Стыд и позор! Я рвусь в поварихи, а меня еще и не берут!»

- Он мне сегодня сказал, что мое место возле пушки. Вот так! Обычно женщинам указывают на место возле плиты. А наш капитан большой оригинал - наоборот меня к ней не допускает. А вы хотя бы догадываетесь, как тяжела доля женщины-канонира?! Я ведь не о физической тяжести говорю. Я о том, что мне по людям стрелять не хочется! Я не смогу...

Настя изливала душу, жалуясь пиратам на жестокость морских разбойников. Как ни странно, но они ее понимали. И даже пытались помочь, забывая в ее присутствии, что они и есть те самые жестокие морские разбойники, убивающие все живое на своем пути.

Практические советы давал, как всегда, Тихон:

- Ну, не хочется - не стреляй. Всё! Принимай камбуз. Сколько тебе еще в ученицах-то ходить? Поди уж больше меня знаешь. Значит так, берись за дело, ежели у тебя к нему душа лежит.

Настя не стала спорить к чему у нее душа лежит - явно не к кухне. Но это вопрос 16-тый. Вопрос номер один - с каких это пор кок принимает решения, входящие в компетенцию капитана?

В камбузе назревал благородный поступок, совершенный пиратами ради прекрасной дамы. Тихоня разошелся и грозился прямо сейчас пойти к капитану и замолвить словечко за Настю, представить ее как непревзойденного виртуоза сковороды и поварешки.

- А я больше пригожусь на палубе, чем в камбузе, - победоносно закончил кок, демонстрируя свои здоровенные кулачищи. И не откладывая на завтра то, что обещал сделать сегодня, пошел к капитану. Его уверенность нисколько не разделяла Настя, хорошо зная пакостный характер капитана:

- Ничего у Тихона не получится. Капитан упрям, как стадо быков, ему на коково слово плевать с высокой мачты. Тем более - дело касается такой пикантной вещи, как женщина канонир. Это же практически визитная карточка «Черной акулы».

Вечно сомневающийся, острожный Гришка-Корыто слушал Настю, думал о чем-то, а потом встал решительно и пошел на подмогу Тихону, портить отношения с капитаном.

В камбузе осталась одна Настя, спровоцировавшая пиратов на красивый поступок. Заваленная продуктами и посудой корабельная кухня уже не казалась девушке-канониру пределом мечтаний. Закопченные котлы и сковороды были таких внушительных размеров, что хрупкой барышне из дворянского семейства показалось нереальным заполнить их чем-либо съедобным, а потом легонечко снять с плиты, разложить в миски и накормить толпу голодных ртов.

- Если я проработаю тут больше месяца - мышцы накачаю, будь здоров, как у Тихона! Стану сильной пресильной... и тогда капитан - держись! Зажму в темной углу - не вырвешься! - Настя хихикала, представляя себя огромной, как Тихон, а капитана маленьким, как она сейчас.

Пока в каюте капитана велись переговоры относительно Настиного будущего, сама Анастасия скучала среди кастрюль и поварешек.

Минут через 15 открылась дверь, и вошли сияющие победители.

- Ну, вот, Настенька, радуйся - капитан разрешил тебе занять мое место!

- Разрешил? - удивилась она. - Это на него совсем не похоже. Может вы его с кем-нибудь перепутали?

- Да с кем же его перепутаешь? - не понял юмора Гришка-Корыто.

Преисполненный гордостью за благородный поступок, инициатором которого был все-таки он, корабельный повар, Тихон расхрабрился и выгнал из камбуза боцмана, дабы тот не мешал бывшему коку передавать дела и делать последние наставления немного растерянной Анастасии. Она, оказывается, совсем не была готова к этому назначению! Бедная Настя грела голову, запоминая что, где лежит; что с чем смешивать; на чем жарить; сколько варить и так далее, и так до бесконечности. После 20 минут неиссякаемых наставлений Настя перестала впитывать всю поступающую информацию. У волонтера кухонных войск был такой вид, будто он совсем не рад, а даже скорее - наоборот. Хотя Настя изо всех сил старалась натянуть на лицо маску счастливой кухарки, дорвавшейся наконец до вожделенной плиты, маска сидела криво и растерянно.

Когда «Книга о вкусной и здоровой пище» в виде толстого Тихона покинула камбуз - Настя чуть не взвыла от «радости». Ей захотелось забраться в самую большую кастрюлю, в которой Тихон варил суп на 46 персон, закрыть за собой крышку поплотнее и отсидеться там на время обеда, ужина и всех последующих трапез.

- Кажется, я здорово влипла! Во что-то липкое...

Времени на самоедство у Насти не оставалось. Она знала, что голодные пираты гораздо злее и опаснее пиратов сытых. Знала и то, что защиты ей искать не у кого - капитан только порадуется ее промаху. Тихон и Гришка вряд ли пойдут за нее в открытую, против всей команды.

- Я одна против 46 пиратов... И я должна их накормить. Или они меня порежут на лапшу, как по-дружески предупредил меня капитан. А я-то дура, не послушалась его.

Сбегав к себе в каюту, Настя переоделась в более подходящее для кухарки платье, покормила Пятницу и, так же бегом к себе в камбуз, совершать маленький подвиг.

Приготовление обеда на 46 персон и в самом деле было похоже на битву с врагом, которого Настя побеждала с большим трудом, неся значительные потери: руки ее были в порезах и ожогах; пальцы потемнели от чистки овощей; глаза слезились от дыма горящего масла, от едкого лука, от усталости, от постоянных неразрешимых задач, разрешать которые она бегала к Тихоне, ища его по всему кораблю. Капитан, как будто специально нагрузил Тихона всякими неотложными делами, что бы тот не мог помогать своей протеже.

Когда склянки пробили 2 часа, в камбуз за обедом явился юнга. В его обязанности входило разносить еду, прислуживать капитану за столом и помогать коку справляться с грязной посудой. Даже у бесправного юнги лицо было злое и не готовое к снисхождению. О лицах голодных и матерых пиратов Настя старалась даже и не думать.

Весть о том, что капитан удовлетворил просьбу канонира и отдал ему должность кока, болью отозвалась в желудках джентльменов морей, уже основательно пристрастившихся к Тихониной стряпне. И, что было гораздо дороже привычки - Тихонина стряпня их вполне устраивала. А для моряка, месяцами не бравшего в рот домашней пищи, проблема харчевания являлась приоритетной. Пираты же вовсе были лишены домашнего стола. А потому кандидатура нового кока их попросту взбесила.

- Да, что она может?! Мы же подохнем с голоду через эту шалаву! - больше остальных бесился Федька-Рваное ухо.

- И то верно! Вы руки-то ее видели? Это же господские ручки. Какая из нее, к чертям собачьим, стряпуха?! - перебивал его еще один любитель вкусно пожрать, бывший Настин артиллерийский учитель, Ермола.

Все пираты были единодушны в своем гневе. Не присутствовали среди возмущавшихся только друзья нового кока - Тихоня и Гришка. Тихоню капитан загнал в трюм, а у Гришки была отдельная каюта.

-Готово. Забирай, - еле ворочая языком от усталости, распорядилась угоревшая стряпуха.

Юнга удивился уже тому, что можно было хотя бы что-то забирать.

- Ну, щас проверим, - угрюмо пообещал он.

За картошку с жареным мясом Настя была спокойна. А вот суп ей могут вылить на голову - она по ошибке «посолила» его сахаром. Ошибку потом исправила, как смогла: посолила, поперчила покруче, но сладость в супе все равно осталась.

Освободившаяся повариха вышла на палубу. Там было свежо и солнечно. Настя брела в поисках уединенного места, где можно подышать бездымным воздухом и просушить мокрое от пота платье.

На корме было так как надо: тихо, прохладно и не души. Настя села на палубу привалившись к борту, и тяжело вздохнула.

По горизонту плыли белые пушистые облака. Размазанные по небосводу они напоминали творения художника-абстракциониста, на которые нужно смотреть долго и внимательно, ищав них глубоко запрятанный смысл и находя в них не то, что запрятано, а то, что искал сам.

Этими поисками и занималась Анастасия, устав от прозы поварской жизни. Долго ли коротко ли созерцала Настя заоблачные картины, забыв о кухне, пиратах, капитане, отталкивающем и притягивающем одновременно, а только пришел и этому невинному развлечению конец.

- Настя, ты чего расселась? Я уже обыскался тебя. Ни в камбузе, ни в каюте, ни в кладовой тебя нет... А ты здесь сидишь! Ужин-то кто готовить будет? - волновался добросовестный Тихон. - Устала поди?

- Не то слово, - честно призналась Настя, не рассчитывая, однако, на помощь, потому как- сама напросилась. Да и что, на взгляд сурового мужика и тем более пирата есть страшного в том, что баба сварила обед? Эка невидаль! На то она и баба. Тихон действительно не заметил подвига в 4-х часовом дежурстве у плиты. Но зато он заметил, как не приспособленная к работе барышня выбилась из сил, но накормила 46 голодных мужских ртов. Причем, накормила, на удивление вкусно. О чем и пришел сказать довольный Тихон.

- Пойдем-ка, Настя, я помогу тебе с ужином управиться. А то с непривычки тебе тяжко, небось, - он сказал это просто, без пафоса, немножко даже смущаясь своей доброты. Хотя доброта может выйти ему боком: пираты увидят в этом поступке предательство, капитан - непослушание. А сам Тихон будет авралить в трюме до ночи, выполняя срочное распоряжение капитана.

От приятного удивления Настя немного взбодрилась:

- А как там мой супчик? - робко поинтересовалась она. - Наверное утопить меня хотели?

- Чего это ты говоришь ерунду? Братва ела да нахваливала.

Про то, что братва нахваливала Настин суп добрый Тихон, само собой, приврал: никто и слова не сказал. Ели в тишине, потому, что предварительный настрой был резко отрицательный. А то, что остро-сладкий супчик понравился своей новизной - пираты старались по возможности скрывать.

- Соль и сахар очень похожи, так сразу и не различишь, - оправдывалась Настя за кулинарный эксперимент.

А сама уже подумывала наведаться в кладовку за специями, которые русский мужик Тихонупорно игнорировал, и приступить к порче пиратских желудков через острую, пряную, сладкую и жареную пищу. «По крайней мере - волки будут сыты и довольны...»

Ужин дался Насте намного легче - помогал Тихон. Потом прибежал Гришка и тоже облегчил труд начинающей поварихи. Юнга не задирал больше нос, покоренный забавным супом. Он, как и положено, перемыл всю посуду и нарезал тонкими ломтями просоленного мяса к ужину.

За целый день Настя ни разу не присела, чтобы спокойно поесть, долго и тщательно пережевывая пищу. Все у нее происходило на ходу: откусила, проглотила, запила.

Тяжелым, нудным, угарным и мутным показался ей первый день работы в камбузе. Точно такими же показались и все последующие 3 недели. О капитане, красная и потная Анастасия почти не вспоминала - не тем забита голова, не то настроение, что бы мечтать о любви, не тот вид, чтобы претендовать на нее. «А может капитан из добрых побуждений приставил меня к пушке? Может он жалел меня, не допуская до плиты и предлагая более легкую работу? В бытность свою канониром я могла смотреть на море, лазить по вантам, захаживать в камбуз на чашку кофе. И даже предаваться эротическим мечтам... Во что я превратилась сейчас? Замученный потный кусок мяса. Он на меня даже и не смотрит», - уже в постели успевала пожалеть себя уставшая Настя и провалиться в глубокий сон без фантазий, без сновидений.

Уютным камбуз перестал быть не только для Анастасии. Заходившие к ней в гости старые друзья Тихон и Гришка, находили, что атмосфера на корабельной кухне, не смотря на жарко топившуюся печь, становилась день ото дня все холодней. Настя встречала гостей без улыбки, на вопросы отвечала резко. Провожала гостей тоже без улыбки. Она тихо проклинала всё: камбуз, душный и жаркий, в первую очередь; потом старых друзей, которые праздно шатаются по кораблю в то время, когда она тратит свою молодость на то, чтобы приготовить пожрать им и еще куче совсем неприятных мужчин. В этой куче был, правда, один мужчина, чертовски привлекательный. Но он в последнее время стал так же недосягаем как берег, где Настю ждет свобода или виселица.

Однажды только зашел капитан в камбуз, где уже почти месяц хозяйничала Настя, переставшая напоминать девушку из дворянской семьи. И зашел-то капитан только для того, что бы наорать на боцмана, который слишком много времени проводит на кухне. Гришка пытался оправдаться отсутствием на данный момент срочной работы. На что Алекс Горн пообещал разжаловать его в матросы. Больше Гришка-Корыто в камбузе не появлялся.

Грешным делом Настя заподозрила капитана в ревности - спутнице любви. Но красавец-капитан большев камбуз не захаживал, на палубе встреч не искал и в каюту к Насте по ночам не ломился.

Пятнице тоже не нравилось на новом месте, он привык гулять по «Анастасии» как кошка - сам по себе. На «Черной акуле» он сидел в каюте, взаперти. Несколько раз в день прибегала красная, распаренная Настя: кормила его, выводила проветриться на палубу и опять запирала в каюте-конуре. Иногда, если к вечеру у Насти оставались силы, она гуляла с ним перед сном. Тогда они садились на безлюдной корме и вдвоем, в голос выли на луну, вспоминая прошлую вольницу, где они были сами себе господа-хозяева. Стерлись из памяти ужасы обезвоживания и морские призраки. Ностальгическую слезу выдавливали ушедшие безвозвратно милые, расслабленные посиделки после вкусных, а главное не утомительных трапез, когда шли они отдыхать на корму, или на нос. Все зависело от того, чего хотелось разомлевшей Насти: смотреть на белый пенистый кильватер и размышлять о том, кто и когда пройдет по нему, по следу каких кораблей плывет брошенная командой шхуна «Анастасия»; а если мечтать о будущем, прекрасном и неотвратимом, то что ждет ее впереди - тогда шла она на бак. Следом за ней тащился верный пес, ему было, в принципе, все равно, куда смотреть и где мечтать о своем, о собачьем. Он просто хотел быть рядом. А Настя, глядя рассеянным взглядом за призрачную линию горизонта, терявшегося в яркой голубизне небесно-водных тонов, грезила о каком-то неясном счастье, расплывчатом и далеком, как стаи белых облаков, плывущих над ней.

На «Черной акуле» пришел конец невинным забавам и мечтам. Мечтательные струны оборвал грубый рев на баке и тяжелые будни корабельной стряпухи. Даже, если вечером и выпадала свободная минутка - мечталось теперь о другом: злом и реальном - как бы сделать так, что бы все глотки разом захлопнулись и больше не просили жрать, как голодные птенцы.

Иногда, в особо угарные дни Анастасию посещали философские мысли о смысле бытия. В чем он этот загадочный смысл бытия на пиратском бриге? Чего ради она боролась со штормом, боролась с жаждой? Уж ни ради ли этого «призрачного счастья»?! В минуты таких догадок Настя выла громче запертого в каюте-конуре тоскующего Пятницы.

«Что-то он сегодня больше обычного надрывается, - думала Настя, слыша протяжный голос четвероного друга.

Теперь Настя работала без помощников: Гришку отвадил капитан, а Тихон сам перестал заходить в камбуз. Он не обиделся на вечно хмурую Анастасию, просто ржать с пиратами было веселей, чем молчать с коком, пусть даже таким симпатичным.

Резко оборвавшийся собачий вой еще больше насторожил Настю. Расправившись с обедом она прихватила тарелку с кашей и мясом для Пятницы и побежала в притихшую каюту.

Дверь была не закрыта на ключ, как обычно. Хотя Настя помнила, что закрывала ее, уходяутром на «работу». И, тем не менее, сейчас дверь была открыта!

То, что с Пятницей случилась беда, Настя поняла ещё не видя его. Она сквозь стену увидела собачье тело. Еще не зайдя в каюту она знала, что ее верный лохматый друг молчит потому, что лежит бездыханный на полу, свесив язык на пол.

Так все и оказалось... Розовый язык вывалился из раскрытой пасти, бока не поднимались от частого дыхания, а глаза остекленели от удивления: «За что?»

Настя выпустила тарелку из рук. Каша рассыпалась по полу - она больше не нужна, ее никто не будет есть торопливо и как всегда с аппетитом, выискивая среди крупы лакомые мясные куски. Пес лежал как живой, только не дышал. Настя опустилась на колени возле него и провела ладонью по векам, закрывая удивленные глаза. Они были еще теплые, но уже не живые...

Федькин удар попал в цель: ударил по собаке, а боль рикошетом отлетела в Настю. Она потеряла ни просто собаку. Она потеряла друга с которым пережила ни одну смерть! Она потеряла единственное живое существо, которое любило ее и было предано, как может быть предано благодарное животное, не знавшее человеческих страстей.

Настя плакала, не сдерживая крика. Она не боялась быть смешной в глазах разбойников, привыкших к смерти, не знающих ни жалости, ни сострадания. Она кричала от бессилия, от невозможности спасти животное от Федькиной мести. Она кричала от жалости к несчастному псу, который пострадал от человека разумного по определению, по безумного по сути. Она осталась теперь совсем одна среди этих разумных безумцев.

И снова вспоминала Настя, как вырывала Пятницу из лап смерти во время шторма, как делилась с ним последней каплей драгоценной живой воды. Она приручила. Она была в ответе. Она научилась понимать егопечально-внимательный взгляд. Она любила собаку и ненавидела людей, наделивших себя правом убивать. Изворотливый человеческий разум каждый раз придумывал вескую причину, которая разрешала убивать.

Несомненно была такая причина и у Федьки -Рваное ухо. Вот потому-то совесть его была спокойна и не потревожена Настиным криком.

Настин плач потревожил только капитана. Он зашел к ней в каюту, узнать, что случилось, и понял все без объяснений: на полу лежал мертвый пес, рядом с ним страдала Настя, а в тарелке лежал почерневший, скорее всего, отравленный кусок мяса, который не успел съесть доверчивый пес.

Капитан почувствовал незнакомую боль в груди, как от тупого удара, не сильного, но попавшего аккуратно в болевую точку. Нытье и ломоту в здоровом теле капитана вызвал внезапный приступ жалости. Не к собаке, конечно.

- Хочешь, я убью его? - попытался он успокоить Настину боль пиратским способом.

- Дааа. Душа из тела. Тело в воду.

От Настиных слов капитану стало холодно. Он её черного ведьминского взгляда стало страшно. Но не надолго.

Для Насти отбирать чужие жизни было еще в новинку. Новизна сильно пугала и волновала. Но заклятие должно осуществиться.

- Убей его, - почти приказала страдающая Настя, прекращая плакать. Лицо ее пугало, взгляд убивал.

На баке Федьки не оказалось, в карты резаться ему не хотелось. Не то настроение. Удовлетворение от акта возмездия скоро прошло, а на его смену притащился страх. Он рос очень быстро, не смотря на то, что Федька-Рваное ухо пытался прогнать его наивным, детским оправданием: «А никто не видел, что это я отравил».

Для капитана Горна не обязательно было видеть. Для него достаточно было заподозрить.

Немного бледного преступника, уповающего на спасительную силу презумпции невиновности, капитан нашел в кубрике. Там же отдыхали еще несколько человек.

Лицо вошедшего капитана не предвещало ничего хорошего. Федька догадался, что сейчас начнется разбирательство его мелкого проступка. «За собаку много не получу», - опрометчиво успокоил он себя и сделал большие детские удивленные глаза. Вначале он вообще собрался косить под дурачка, который не то что собаку - муху не обидит, до того он любит все живое! А уж, пса этой шалавы Настеньки, так тем более - до смерти обожал. И как могли подумать такое на него, на Федьку, любителя всего живого?!»

Такую, примерно, речь заготовил он в свое оправдание, собираясь выступать и в качестве подозреваемого и в качестве своего адвоката одновременно.

Вот только судья и палач не стал задавать ни каких вопросов. Прямо с порога достал пистолет, прицелился и выстрелил в большой изумленный глаз Федьки-Рваное ухо, он же Федька-Откушенный палец, он же Федька-Прострелянный глаз.

Федькины очи перестали изумляться, чего нельзя было сказать об остальных глазах, направленных на капитана.

О том, что баба на корабле - к большей беде, они без устали повторяли ежедневно, не зная откуда и какую ждать беду, но ждали ее с болезненным нетерпением, чтобы встретить ее неминуемый приход придушенным возгласом: «А мы ведь предупреждали! Мы ведь говорили! Зачем не послушался?!»

И вот, кажется, дождались! Свершилось! Из-за шалавской собаки капитан стреляет по команде. Свидетели расправы жались по углам, уже готовые к тому, что и на их долю выпадет кусок свинца.

Капитан Горн обвел оробевших пиратов свинцовым взглядом, который был лишь немногим опаснее пули. И коротко объяснил:

- Заслужил, - кивнул в сторону «догорающего» Федьки, и вышел из кубрика уверенной походкой человека, плюющего на осуждение толпы.

Когда он отошел достаточно далеко для того, что бы услышать голоса из кубрика, пираты обрели дар речи. Границы пиратского лексикона были сужены до десятка жутко неприличных слов. Свидетель капитанского беспредела - Ермола, сбегал на бак за играющими пиратами и загнал всех в кубрик.

На Тихона смотрели как на Иуду. Зато притихшего Федьку, павшего от руки взбесившегося капитана единогласно причислили к когорте не очень святых великомучеников.

Ярый ненавистник всего живого и верный дружок великомученика Федьки-Рваное ухо - мрачный космач Никита Черный истово рвал рубаху на груди и клялся свернуть капитану шею. Гневался пират с небольшим стажем (всего-то 2 с половиной года) из-за того, что грубо были попраны вековые законы «берегового братства». С болью в голосе, словно он и был создателем нерушимых разбойничьих канонов, Никита хрипел надрывно, не забывая, однако, с опаской коситься на плотно прикрытую дверь:

- Где это видано, что бы капитан самолично, без объяснения казнил людей?! Мы ему не крепостные! И не псы подзаборные! Любой из нас может занять его место. Мы выбираем капитана открытым голосованием. Точно так же выберем другого. Вон нас сколько! Осилим небось? - искал поддержку Никита, уже мысленно называвший себя не иначе как капитан Черный. Звучало не плохо, с претензией. Вот только «капитан Черный» понятия не имел, что такое лоция, навигация, секстант. Слова-то эти мудреные он слышал, и не раз, но на кой ляд они нужны и под каким «соусом» их подавать Никита пока что не задумывался.

Его столь легкомысленного отношения к сложной науке судовождения не разделяли остальные члены бунтующей команды. Боцмана сейчас с ними не было да и он вряд ли занял их сторону. И вряд ли у скрытого капитанского фаворита хватило бы знаний для того, чтобы управлять «Черной акулой» и кроме этого - вести победоносные бои за чужое добро.

Никто из пиратов на роль лидера и капитана пока что не тянул. Выпустив пар, обозленные моряки решили потихоньку готовить замену зазнавшемуся капитану Горну. Заменить его с большим энтузиазмом согласился Никита Черный, пообещав, что очень скоро освоит эту морскую дребедень с помощью простоватого боцмана - Гришки-Корыто.

- Заведу дружбу с боцманом. Буду ходить за ним следом, подмечать, спрашивать так вскользь, ненавязчиво - что, да почему, да за чем. Поди уж не дурнее Гришки-то, соображу - расхваливал себя мнимый капитан.

Его поддержали нестройным хором:

- Да куда ж ты денешься...

- Конечно, сообразишь...

- А чего, вон Гришка тоже на ходу учился. Он Академиев не кончал...

- Да и наш капитан, поговаривали, тоже без Академиев обошелся...Так же, на корабле ума-разума набирался. А потом сковырнул старого капитана, - многозначительно вставил благообразный мужичок, больше похожий на деревенского священника, чем на старого разбойника, плавающего на «Черной акуле» еще с тех времен, когда команда состояла в основном из настоящих английских пиратов.

- Ну, значит, поймет. Значит, не обидится, - зловеще пошутил претендент на капитанское место.- А ты, Тихон, смотри, проболтаешься кому из этих трех - пеняй на себя. За предательство будем судить по пиратским законам. Строго, но по справедливости. Я тебя предупредил.

Никита Черный уже начал принимать судьбоносные решения, руководя «Акулой» параллельно с ныне действующим капитаном.

О том, что сейчас твориться в матросском кубрике, с точностью до мельчайших подробностей, догадывался неунывающий капитан. Знал он имя того, кто хочет прыгнуть на его место. Никита Черный был самым амбициозным, самым алчным из всей команды. К тому же у него всегда были трения с капитаном, потому что любил он по каждому поводу высказывать свое корявое мнение и часто пытался брать на себя лишнее. Алекс Горн уже несколько раз предупреждал его, чтобы тот сильно не надрывался в усилии прыгнуть выше своей головы. «Надо будет предупредить Гришку - у него скоро появится новый друг и ученик - Никита-дурачок».

Так на «Черной акуле» наметилась новая жертва. Но на этот раз команда не досчитается бойца в результате тщательно спланированного «несчастного случая». Капитан больше не хотел идти в открытую, а то как бы, действительно, не оправдалась злая поговорка о бабе, беде и корабле.

Настя сидела одна в своей каюте. Следов Федькиного преступления уже не было, но тоска всё так же разъедала душу, потому что привязалась она к собаке сильнее, чем положено.

Время подходило к ужину. В камбузе было тихо, печь затухла и никаких приготовлений к вечерней трапезе не наблюдалось. Всё, что Настя успела приготовить до убийства Пятницы - пираты смели за обеденным столом. К ужину ничего не было. Однако Настя не торопилась к кухонной плите. Она не допускала мысли, что сейчас пойдет и нажарит-напарит Федькиным дружкам много всякой вкусной еды, чтобы они могли набить свои мерзкие желудки, чтобы они сытые-довольные отвалили ко сну. Спокойному и глубокому. Не будет такого!

-Душа из тела. Тело в воду, - процедила сквозь зубы уже знакомые слова. И в этот раз осознанно стала ждать исполнения приговора.

И сколько не прислушивалась к себе Анастасия, ничего кроме злости и ненависти к, оставшимся в живых, пиратам она не испытывала. Не жалко ей было человеческой жизни, положенной на одни весы с жизнью собачьей.

- Я этих тварей кормить не буду! Пусть они все сдохнут! Все сдохнут! – и вмиг лицо ее потемнело, взгляд наполнился, голос стал тихий уверенный, - Душа из тела. Тело в воду. Да будет так.

Осознанно. Как будто делала это уже ни раз. Ладони вверх. В них сразу вошел поток той самой энергии, которая творит чудеса, гасит волны, бьет на расстоянии.

Потом, стряхнув с себя очарование колдовства, Настя пружинистой походкой пошла на камбуз, готовиться к встрече с юнгой, которыйдолжен прийти за ужином.

Настя ждала его не долго. Она только успела достать самый длинный нож и спрятать его за спиной, как дверь открылась, и в камбуз вошел хмурый юнга. Его лицо стало еще злее, когда он увидел остывшую печь и эту чертову повариху, которая хочет неприятностей. Пресекая его вопрос, Настя начала атаку:

- Ужина не будет. И не вздумай спрашивать почему! - не своим и даже не Женькиным голосом, предупредила Настя.

Вид у нее был как у ведьмы, которой сделали больно.

Юнга понял ее настроение и не стал злить девушку, которая не шутила.

Настя осталась в камбузе дожидаться, когда голодный юнга приведет сюда остальных пиратов, лишенных вечернего стола. Она была уверена, что с минуты на минуту с грохотом откроется дверь, и ей придется пожалеть о своей дерзкой выходке. Но минуты шли, а дверь не открывалась. Уже прошло полчаса, а Настя все стояла в огненном облаке разозленной ведьмы, которую, испугались раздражать непугливые пираты. Они злобно проглотили обиду и обошлись сухим пайком из кладовых «Черной акулы».

Пережитые за день события никак не давали уснуть. В голову лезли беспорядочные, обрывочные мысли, перед закрытыми глазами мелькали картины неприятного дня. Настя поняла, что ей не уснуть - слишком сильно натянуты нервы.

Одевшись, Настя вышла на тихую вечернюю палубу. Сегодня было тише обычного, угрюмые пираты собрались в кубрике: в карты им нынче не игралось, ром в луженые глотки не заливался, а потому сидели они хмурые, неразговорчивые, притихшие.

На нос растревоженная Настя не пошла, близость к враждебному кубрику напрягала. Она отправилась на ют, смотреть на пенистый след, который тянется за кораблем.

Утомленное солнце садилось в море, подкрашивая воду душевным, теплым цветом. На умиротворяющих красках заката отдыхали Настины глаза, видевшие сегодня смерть своего любимого друга.

Закат удался на славу. В нем было все, чем можно очаровать печальную странницу: нежно-розовые облака купались в океане расплавленного серебра, которое при встрече с лучами вечернего солнца загоралось золотом. В сумерках растворялась легкая грусть и морская свежесть. В них был тихий восторг и еле заметная усталость от жаркого летнего дня.

Не было только гармонии души и природы. Настя ни как не могла настроиться на лирический лад - глаза наслаждались... а душа сдавленно молчала.

В конце концов и глаза перестали радоваться бесполезной красоте. Что толку с нее, если в душе тоска и безысходность: ни любви, ни ласки, ни надежды, ни мечты. Нет даже простой заинтересованности в этой жизни. Перспектива всю жизнь, до старости кормить пиратов, влача жалкое существование (как сказали бы в данном случае работники пера тех незапамятных времен) в атмосфере крайней неприязни и полного непонимания, казалась Насте равносильной долгой и мучительной смерти от обезвоживания. Вот если бы молодой разбойник обратил на нее свое драгоценное внимание, тогда бы жизнь кухарки приобрела определенный смысл, став гораздо ярче, насыщенней и веселей.

И судьба как будто дала Насте шанс - выгнала на свежий воздух красивое, но бездушное животное по имени Алекс Горн. Удивительно, но ему почему-то сегодня тоже не спалось. И у него неприятные картинки прошедшего дня мелькали в утомительном калейдоскопе, вызывая то злость, то раздражение. И только, вспоминая Настино лицо, он испытывал легкое, еле ощутимое приятное волнение. Как будто только сейчас, лежа в темноте, с закрытыми глазами Алексей разглядел ее лицо с нежными чертами и глазами, как два глубоких синих омута. Только сейчас заметил он привлекательность ее натуры и глубину странно знакомой души. Раньше он видел только женскую фигуру и манящий рот, всё то, что видел у других женщин.

На палубе не было ни души, кроме, разумеется, вахтенного. Но он стоял бесшумно, поэтому его присутствие можно было считать условным.

Ноги сами понесли капитана на корму: может ему впервые захотелось посмотреть на кипящий след, оставляемый «Черной акулой», может ему просто захотелось прийти на Настино место, где он часто видел ее, печально смотрящую в голубую даль.

Она и сейчас стояла на своем посту. Только профиль ее был печальнее обычного, губы обиженно вздрагивали, а по щекам текли слезы.

Капитан подошел к ней бесшумной, пружинистой походкой, как хищник, который не хочет раньше времени спугнуть жертву. Но на этот раз хищник был недопустимо сентиментален и кусаться не хотел.

Настя обнаружила его присутствие только тогда, когда руки пирата оказались на ее плечах. Она тихонько вскрикнула от неожиданности.

- Не бойся, это я, - в самое ухо шепнул пират.

Его слова и дыхание обожгли Настю – как всё знакомо! Дыхание опалило кожу, слова опалили то, что находилось под кожей. Насте так давно хотелось услышать эти простые, но волшебные слова. Очень давно, намного дольше… Она так ждала этих слов от кровавого и жестокого капитана Горна, одно имя которого наводит ужас на любого, кто хоть как-то связан с морем.

Настины плечи так и застыли слегка приподнятые, вначале от испуга, а потом от предчувствия чего-то сказочно приятного, волнующего и знакомого. «Сегодня обязательно случиться» - стучало сердце громко и ритмично. Что именно случится - не знало ни сердце, ни разум. Но они обещали - будет очень-очень хорошо.

- Что с тобой? - все так же тихо и обжигающе спросил капитан.

Изумленная девушка не узнавала его голоса: строгого, властного, с металлическими нотками, равнодушного к бедам всего человечества. Голос потеплел совсем немного, но эта малость дала ему какую-то особенную силу, которая подчиняла и валила с ног. Голос был неожиданно новым, невероятно близким и в то же время в нем еще чувствовалась власть сильного мужчины. Такому голосу хотелось рассказать всё: вывернуть душу наизнанку, выдать все женские секреты, расписаться во всех слабостях, настоящих и выдуманных тут же, на скорую руку, лишь бы говорить с ним, вызывая интерес, жалость, возбуждение, лишь бы подтолкнуть его к продолжению разговора, но уже на языке нежности и обнаженных тел.

Настя тянула с ответом, не зная с чего начать, с самого начала - с ее странной жизни на брошенной «Анастасии», где она предавалась эротическим забавам и мечтам, где ей было одновременно хорошо и плохо? С середины, с того момента, как ее спасли пираты, подарив ей жизнь, но отобрав свободу и надежду? Или с конца, с того, что волновало и манило особенно сильно в последнее время?

Сказать малознакомому мужчине: «Я люблю» или «Я хочу тебя» не могла даже раскрепощенная Женька, не говоря уже о Насте, воспитанной в духе строгого времени. Впрочем, от прежней Насти в юном и красивом теле уже практически нечего не осталось. Так, последние крохотные островки девичьего целомудрия, благодаря чему Настя острее чувствовала прикосновение желанного мужчины.

Она не видела его лица, капитан по-прежнему стоял у нее за спиной, прижимая к себе с точно рассчитанной силой - нечто среднее между дружеским и любовным объятием. Граница между объятиями была настолько призрачна, что Настя никак не могла сосредоточиться на ответе. Она тянула паузу, еще больше стирая границу между дружеским участием и желанием получить сексуальное наслаждение.

Наконец Настя взяла себя в руки, продумала ответ и заговорила более или менее спокойным тоном, продолжая глохнуть от громко стучащего сердца.

Настя заговорила. И граница потеряла прозрачность.

- Мне плохо... Мне очень плохо... Я не знаю зачем просыпаюсь по утрам? Почему из всей команды «Анастасии» осталась только я одна? Для чего надо было бороться за свою жизнь долгую штормовую ночь? Ради чего я берегла воду и тянула дни? - начала Настя с самого начала, т.е. с жалобы, которая, как известно, не возбуждает. Зато теперь эротические эмоции не помешали молодому корсару внимательно слушать Настину одиссею.

Мягкий ветерок и кудрявые облака, подсвеченные бирюзово-розовым закатом да в присутствии капитана уже смогли настроить Настю на лирический лад, и повествование о нескольких месяцах тяжелого и опасного скитания было окрашено рассказчицей в такие же розово-голубые тона.

Воздух над засыпающим океаном был чист, ароматен и свеж. Настин рассказ печален и необычен. И как только девушка начала повествование, Алекс Горн отпустил ее плечи и чуть отодвинулся, но не настолько далеко, чтобы потерять эротическую нить, завязавшуюся между ними. Он стоял, опершись о перила фальшборта, и задумчиво глядел вдаль, слушал Настю и лишь изредка задавал лаконичные вопросы. Больше всего капитана интересовало - куда же делась команда «Анастасии»? Почему бросила неповрежденный корабль с достаточными запасами еды и продовольствия?

- За 2 месяца ты так и не нашла ответа на загадку?

- Нет. То, что я нашла на корабле - еще больше запутало меня: страшный клочок бумаги возле штурвала, спасательные шлюпки на своих местах, корабль без малейших признаков внезапно налетевшего урагана... а людей нет! Нет даже записки, вразумительной, для меня, объясняющей - за что они так со мной?!

- Видимо, шхуну они покидали так поспешно, что времени на тебя совершенно не осталось...

- Но ведь там был мой муж!

- Ах, муж... муж... Ты любила его? - внезапно сменил тему задумчивый корсар, и посмотрел в Настины глаза тяжелым, долгим взглядом, не позволявшим врать.

- Нет, - как на допросе созналась она в своем преступлении.

- А что ж так? - ответ явно не понравился предводителю морских разбойников. И он снова добавил стали в голос и во взгляд. - Пыталась извлечь выгоду из молодого, красивого, богатого?

И опять под прицелом холодных серых глаз Настя была вынуждена говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Не очень-то хотелось вспоминать далекое Петербургское прошлое, неласковую тетушку, скрытый упрек в ее суровом взгляде, мелкие пакости кузин, вынужденное быстрое замужество, от которого не осталось ничего, словно прошло оно параллельно, не касаясь ни души, ни тела. Не хотелось да пришлось. Капитан должен знать - не было ли в Настином замужестве преступного умысла использовать мужчину.

Его застарелая рана перестала противно понывать, лишь после того, как он узнал, что прошлое двух Анастасий не имеет между собой ничего общего, ровно как и настоящее. Умысла не было. Оправдать.

После вынужденной исповеди Настя умолкла, слегка обиженная строгим, повелительным тоном капитана. Какое-то время они стояли молча, бок о бок, прижавшись друг к другу, и молчали каждый о своем.

Затем капитан нарушил тишину:

- А как тебе живется здесь?

И снова Настю поразил контраст, как будто говорил кто-то другой, близкий и заботливый. «Ах, как он умеет играть своим голосом», - с восхищением подумала Настя. И легко, без внутренних напрягов рассказала, как плохо живется ей на его корабле.

Для Горна откровения экс-канонира не стали такой уж неожиданностью. Он знал, что девушке тяжело, неуютно, тоскливо на бандитском судне. Он знал об этом давно, но сейчас хотел услышать это из Настиных уст. И она не скупилась на нелестные, временами просто хамские отзывы, что, впрочем, ничуть не обижало хозяина «Черной акулы». Его скорее разозлило, если бы Настя начала врать, описывая прелести ее нынешнего проживания, которое и жизнью-то называть нельзя.

- Я чахну от тоски и однообразия, - жаловалась Анастасия, забыв о недавнем эротическом напряжении, которое упало почти до нуля, как только речь зашла о таких приземленных и не возбуждающих вещах. - Твои подданные все-таки имеют возможность развлекаться в силу своих умственных и физических возможностей: карты, ром, женщины... Грабежи, в конце концов. Все это хоть немного разбавляет однообразие корабельных будней. «Разбавитель», конечно, поганый, но я уже дошла до крайней степени отупения, я уже почти согласна и на эту убогую программу развлечений. Но в карты мне играть не с кем. Рома я напилась на «Анастасии» лет на сто вперед. В разбой меня не берут, закрывают в трюме, чтобы не дай бог, не попала в меня шальная пуля или ядро, да не воткнулся в меня клинок, тоже из разряда шальных. Что у меня осталось? Женщины? Но я ими не увлекаюсь. Выходит, мой удел: варить, варить и еще раз варить... Я обязательно скоро подсыплю вам крысиного яда в пищу, - закончила Настя на довольно оптимистической ноте.

Капитан понимающе улыбнулся:

- Не сомневаюсь. Атмосфера на «Акуле» к этому располагает.

После недолгой паузы он спросил, полушутя, полусерьезно:

- Как же мне тебя развеселить? Хочешь, я подарю тебе пленного англичанина? Мне думается - они очень галантные кавалеры. Тебе должно понравиться.

Свою короткую речь капитан закончил далеко не шутливым тоном. В его последних словах был спрятан тайный смысл, известный ему одному.

Настя не попалась в расставленную ловушку - галантный английский кавалер был ей, что называется, «до ноги».

- Но только пусть он будет похож на тебя!

У Насти перехватило дыхание от явного признания, которое вырвалось как птица из клетки.

А капитан Горн даже не отреагировал на девичье откровение:

- Такие, как я, в плен не попадают, - огорчил он Настю, согласную принять в подарок точную копию легендарного пирата.

Как только с жалобами было покончено, глаза у Насти опять заблестели.

Солнце уже утонуло в океане, и наступила ночь - пора чудес и наслаждений.

И снова мужчина и женщина загораются одним огнем. Слова уже не важны, но они еще нужны как прикрытие, как оправдание самим себе: «Мы еще не стали безумными кусками плоти, рвущимися к соитию, как к спасению от сексуальных мук, ломая по пути все преграды в виде условностей, запретов, понятий о стыде и чести. Мы еще не рабы страсти, но нам уже трудно бороться с ней. Мы еще контролируем себя, но думаем только об одном».

Насте было трудно бороться против страстного плена, она хотела капитана давно, и воля ее была слабее, чем у закаленного морского волка. Она была бы рада сдаться в плен на милость победителя. Но он не брал её.

Уходить в каюту и обрывать насыщенный сексуальными флюидами вечер не хотел никто.

В молодом теле пирата, не верившего в любовь, против воли появилось навязчивое желание взять на руки гибкую, хрупкую Настю, отнести ее в каюту и поцеловать, сначала в вишневые, спелые губы, потом коснуться шеи... потом целовать всё, без разбора: мягкую грудь, которая пахнет молоком и морем, плоский живот, который вздрагивает и втягивается каждый раз, когдаего губы пробуют на вкус шелковистую, чуть влажную от страсти кожу, нежную кожу на внутренней поверхности бедра... А потом он... нет, в данном случае, они сольются в одно целое для достижения одной цели. И, быть может, достигнут ее одновременно.

Но самое удивительное случиться потом - суровый пират, не веривший в любовь, положит Настину голову себе на грудь и будет оберегать сон, этой милой утомленной близостью, теплой и обнаженной женщины... Возможно, всё так и будет.

Но, скорее всего - нет.

Мечты о сексуальном выдавили капельку пота на высоком загорелом лбу Алекса Горна. «По-моему я все же хочу наступить второй раз на те же грабли. Надо ли? Не проще ли дождаться базы и снять напряжение в порту?»

Расходиться по каютам ни кто не хотел, но молчание затянулось на столько, что в любой момент могло оборвать ночное рандеву.

Спасая положение, Настя задала первый вопрос, который пришел ей в затуманенную голову:

- Почему ты убиваешь пленных?

И даже этот чудовищный вопрос не мог разрушить сексуального томления молодых тел, окутанных звездно-атлантической ночью.

- А, что мне их в бочках солить? Или сдавать на берег за скромное вознаграждение? Так ведь у меня с береговыми властями сотрудничества нет. Они меня давно приговорили к виселице, заочно. Но, как видишь, это не мешает мне грабить, топить и убивать. И потом, учти, ни я создатель «берегового братства». Пираты были до меня, будут и после. Много нас, джентльменов удачи, на море и на суше... Уж поверь мне, мы не родились такими, в детстве мы все одинаковы. А вот потом жизнь делит нас на хищников и добычу. Я не захотел стать добычей. Другие - захотели. Я их не виню. Но, и честное слово, не страдаю от того, что я сожрал их, а не наоборот. Уверен, они тоже не стали бы со мной церемониться.

Он говорил страшные вещи, а Настя слушала и не боялась. Она плохо понимала смысл сказанного, она жадно ловила звуки тихого голоса, ласкающего как прикосновения крепких рук.

- Знаешь, что я поняла, пожив совсем немного на твоем чудном корабле? Я поняла, как далеко от истины утверждение о том, что человек - венец природы. Это отвратительное, неполноценное создание нельзя назвать венцом даже с большой натяжкой, даже из уважения к заслугам некоторых представителей этого вида. Если человек и дальше будет разлагаться такими же темпами - то мне даже подумать страшно, каким он будет через 100-200 лет!

- Тебе-то что? Ты все равно этого не увидишь, - успокоил хищник потенциальную добычу.

- А вдруг, - пророчески пошутила Настя, и принялась мечтать. - А вот если бы стереть человечество с лица земли, то на землю в тот же день опустился бы рай: птицы поют, незабудки цветут, леса зеленеют, солнце, как и положено, желтеет. И нет на земле ни дыма, ни пожарищ, ни злобы, ни зависти, ни денег, ни чумы, ни холеры. И конечно, нет воин и бесполезных смертей. Согласись, ведь это правда, похоже на рай?

- Мне будет скучно в таком раю.

- А тебя туда никто и не возьмет, - быстро парировала Настя.

- Ты умная девочка. И, возможно, ты права. Но ты слишком много требуешь от человека, как будто сама не знаешь, как он слаб и как легко идет на поводу у своих слабостей.

- И ты тоже слабый?! - удивилась Настя, не веря своим ушам.

- И я был слабым. Теперь я сильно изменился. Но та, прошлая слабость сделала меня хищником.

Диспут о глобальном понемногу начал утомлять романтически настроенную Анастасию. «Вокруг нас ночь, звезды, тихо плещется океан, а мы о проблемах всего человечества». Но оборвать тему не рискнула. А вдруг разговорившийся капитан замолчит, опомнится и скажет свое обычное, сухое «доброй ночи»? И Настя заинтересовано спросила о том, что волновало ее в данный момент меньше всего:

- А в чем была твоя слабость?

Теперь настала очередь капитана рассказать о себе. И хотя он был не болтлив, но поговорить о себе согласился охотно:

- Да моя слабость была не оригинальна - я цеплялся за жизнь. Я барахтался в вонючем дерьме, я хлебал его полными ложками... Но я хотел барахтаться и хлебать. Ну, ты меня понимаешь? - без всякой жалости намекнул он Насте на ее нынешнее барахтанье в дерьме.

Намек отозвался такой болью, что Настя уже приготовилась «ударить» в ответ, но Алексей взял ее за руку и Настя промолчала. Пират продолжал внушать свои страшные, парадоксальные мысли:

- В этом и есть основная слабость живого существа - жизнь любой ценой и в любых условиях. Только бы оставаться в этой потрепанной оболочке. Не всякому по плечу уйти красиво, без этих позорных цепляний, - капитан как будто обращался к себе, ругая за проявленную слабость вечно битого Алеши Тимофеева. - А вот, что, к примеру, держит тебя? - спросил он у загрустившей Насти. - Чувство долга перед толпой бродяг, которые подохнут с голода без твоих харчей? Или может - любовь? Так откуда она здесь. Или может надежда на то, что ты когда-нибудь сойдешь на берег живой, здоровой и свободной?

«Зачем он мучает меня?» - думала Настя, начиная терять терпение, а вместе с ним эротический настрой. - Я и без него знаю, в какую западню попала! У меня и без него плохие мысли разрывают мозг! Какого черта!... Нет, похоже, все-таки испортил вечер».

И решив, что предчувствие чего-то сказочного, приятного оказалось ошибочным, Настя собралась покинуть палубу, так и не ставшую местом первого романтического свидания.

Но Алекс все еще держал ее за руку, причем довольно крепко. И он еще сильнее сжал ее, как только Настя попыталась освободиться.

Капитан не отпускал. И это опять дало надежду. С новой силой взволновало ожидание несдержанных, грубых, торопливых ласк, которыми они будут наслаждаться жадно, взахлеб, как голодный нищий, дорвавшийся до царского стола.

Рука пирата чуть-чуть ласкала, много обещала, а голос продолжал мучить:

- Но ты девушка не только умная, но и как мне показалось, реалистка. А значит никакой надежды на приветливый берег у тебя нет. Тебя там ждут ни с хлебом солью... Тебя там ждут как и всех нас. Ты уж, прости, но я не привык, чтобы моя команда разбегалась, как крысы с тонущего корабля... Ну, так и что у тебя осталось? Ради чего ты тянешь эту заунывную волынку, именуемую жизнью? Ради чего ты каждое утро просыпаешься? Ради чего ты барахтаешься и продолжаешь плыть по мутной, зловонной реке, не решаясь выйти из нее? Ответь?

«Все, сейчас отвечу и иду спать. Здесь ловить больше не чего», - опять настраивается Настя на уход с палубы.

- Я надеюсь отравить вас всех крысиным ядом, в самое ближайшее время. А тебе я насыплю половинную дозу, чтобы дольше мучился. Так что готовься. Вот в этом и будет смысл моего бессмысленного существования. Может, войду в историю как «санитар морей».

Довольная тем, что высказала давно наболевшее, просившееся с языка, гордая Анастасия собралась уходить. Но рука ее была как в тисках: еще не больно, но уже не вырвать. Она принялась яростно дергать рукой. Дернула раз, дернула два, успела дернуть еще.

А потом он посмотрел ей в глаза...

Где-то высоко в небе горели звезды. Их яркий свет послал весточку из другой жизни, где парень и девушка играли в странные игры с астралом. Где девушка любила, а парень сопротивлялся этим романтическим цепям. Мужчина не хотел любви, он сопротивлялся ее рождению из последних сил. А девушка тянулась, через сотни лет.

В тусклом свете корабельных огней, в томительном молчании застыли две фигуры. Разговаривали только глаза: «Не уходи!» - просили серые, стальные. «Я не уйду», - успокаивали синие, морские. «Ты где?» - искали синие, романтические. « Я рядом»- отвечали печальные стальные.

Но открылся упрямый рот и всё испортил:

- Ну, вот и в тебе просыпается зверь, - настойчиво гнул свою линию капитан, возвращаясь к прерванному разговору. - Возможно, ты скоро изменишь своим миролюбивым принципам. С тобой произойдет то же самое, что произошло со мной. И мы будем жить по одним правилам, по одним законам.

- И по каким же правилам ты живешь теперь?! - с нарастающим раздражением спросила Настя.

- Правила простые - «Пришел, увидел, победил».

«Так побеждай же меня!!! - чуть не закричала Настя. - Что с тобой, пират, ты не хочешь женщину?!»

Настя ошибалась - он хотел. И не просто женщину, а именно ее. Именно ее он хотел положить на спину, раздвинуть ноги, войти грубо и нежно. Именно ее он хотел целовать после бурной, дикой близости. И эта избранность больше всего не нравилась Алексею Тимофееву.

Стойкий капитан Горн о чем-то говорил, а Настя уже не слышала его. В голове было пусто и жарко, как в прогоревшей печке. А в ушах звучало, словно песня: «Veni, vidi, vici! Veni, vidi, vici!».

«Ну, побеждай меня!» - просила Настя, сгоревшая до золы от нестерпимого желания. «Найди меня» - просила Женя.

Вместо решительных действий, которые уже сами напрашивались после долгих откровенных взглядов, одинокий странник решительно выбрал одиночество. Он отвернулся от дымящихся синих глаз и занял прежнюю позицию: рядом и бесконечно далеко. Он выпустил из тисков Настину руку, и рука моментально сжалась в кулак. Стиснув зубы, Настя проглотила сухую слезу: «Считаю до трех и... прыгаю за борт», - подумала Настя, решив таким простым способом затушить огонь, бушующий внутри.

Капитан переступает с ноги на ногу. Как будто случайно нога его плотно прижимается к Настиному бедру. Настя чувствует, как напряглись его стальные мускулы, как давят они, демонстрируя силу и выдавая желание. Скрытый огонь перекидывается на Настю, и на ней загорается одежда в месте соприкосновения. Потом начинает гореть кожа.

А капитан говорит, как ни в чем не бывало.

Пытка становится невыносимой: «Обними меня!» - требовала Настя, не понимая в чем смысл его эротических истязаний.

А капитан все говорит и говорит, пытаясь отвлечь себя от опасных мыслей, которые пробили броню и добрались до сердца.

Не видя концабесконечному потоку ненужных слов, Настя перебивает его неприличным вопросом:

- Почему ты один из всей команды не трогаешь пленных женщин? - страсть уже кричит в ее голосе, намекая на одну, конкретную пленную женщину.

«Провоцирует», - усмехается про себя капитан. Он видит Настю насквозь... Он видит ее сквозь одежду, он видит ее упругую грудь... И это сильно мешает его борьбе с желанием закончить разговор в постели.

В далеком черном небе с Млечного пути сошла звезда. Она падала, слабо мерцая, посылая землянамзагадочные сигналы.

- Смотри, звезда падает, - взмахнул рукой капитан, указывая на осколок Галактики. И не случайно коснулся Настиной груди.

Настя замерла от сладкой боли: в груди, в животе, в ослабевших ногах... Внутри, в сладкой точке жгло, ломило, разрывало от выдержанного, как хороший коньяк, пьяного желания прямо здесь и сейчас!

- Загадай желание, - как будто издеваясь, предложил внешне спокойный капитан.

«Желание?! Загадать?! - стонала Настя сквозь сжатые губы. - Я желаю тебя!!! Я хочу тебя!!!»

Настино желание уже нельзя было скрыть. Оно было написано горящими буквами на ее лице, на губах, на глазах, оно вырывалось вместе с глубоким и частым дыханием, оно проступало сквозь кожу.

А капитан все боролся с любовью. Пока он был сильней. Пока его останавливал страх перед роковым именем, перед самой любовью, которая не уместна на пиратском корабле.

- Пошли спать, - тихо и немного грустно сказал капитан, обрывая вечер, так и не ставший романтическим.

Уснуть Настя не смогла, она страдала почти до самого рассвета. Страдала физически и душевно: «Может во мне что-то не так? Может я превратилась в жабу? Может, у пиратов не приняты внебрачные связи?»

А на утро был бой. Снова летели ядра, свистели пули, сверкали на солнце сабли. И рекой теклав соленый океан людская кровь.

Настя как обычно отсиживалась в трюме, закрытая там от греха подальше. За ночь она успела возненавидеть бесчувственного мерзавца. За долгую ночь она успела пожелать ему всякого, в основном плохого и очень плохого. Так почему же сейчас она обмирает в страхе за его ненужную, паразитическую жизнь?! Она искала и находила любые оправдания, кроме истинного и очевидного. Рожденная в ночи любовь еще не могла говорить...

«Акула» терзала большой 6-ти мачтовый барк. Черный разбойничий кораблик был гораздо меньше мирного судна. Но зубы у «Черной акулы» отточены в частых сражениях, и размеры жертвы не повлияли на исход битвы. Судьба испанского негоцианта решалась быстро и по плану: купца и команду - за борт, груз - на борт, корабль - на дно.

С палубы «Черной акулы» смывали кровь. Тихон и молодой пират с большими рыбьими глазами черпали воду из моря и поливали запятнанную палубу. Испанцы первые несколько минут абордажной схватки бились за свою жизнь на пиратском бриге и успели на нем сильно «наследить». А потом озверевшие джентльмены морей вытеснили «наглых» гостей со своей территории. Родные стены не помогли испанцам: все до единого они пошли ко дну. Мужчины раньше, женщины - позже.

Настя вышла на блестящую палубу.

- А я снова в камбуз возвращаюсь, - выдал Тихон новость. - Вот такие вот дела.

- Как? Почему?! - у Насти от удивления глаза приобрели форму рыбьих глаз молодого помощника Тихона-Тихони.

Бывший кок, извиняясь, пожал плечами:

- Почем я знаю? Да только возвращаюсь и всё.

- А я куда же? - запаниковала безработная повариха, вчерашняя злостная саботажница.

Тихон не мог ответить на ее вопрос. Ясно, что все решения такого плана принимает только капитан, исходя из своих личных соображений. Ясно и то, что за вчерашний вечер в этих соображениях произошли большие изменения. Не известно, правда, в какую сторону.

«Рыбий глаз», присутствовавший при беседе, попытался зло сощурить свои шарообразные очи. Ему это не удалось. Тогда он смачно сплюнул на блестящую палубу и демонстративно отвернулся от растерянной Анастасии. Она не стала обращать внимание на откровенный акт неуважения к себе, только отметила вскользь: «По-моему капитанский наказ начинает терять силу».

На прием к капитану Настя шла с самой разнообразной гаммой чувств: то ей казалось, что вчерашний вечер был томительной прелюдией к жарким ночам, а возможно, и дням обоюдной любви. И тогда встреча с капитаном обещала быть очень приятной. То в голову вдруг начинали лезть противоположные мысли о капитанской непредсказуемости и жестокости, для которого вчерашняя встреча прошла бесследно. Это в лучшем случае. До какой гадости может додуматься рассерженный капитан - Настя даже не представляла. Не хватало воображения.

Алекс Горн встретил ее еле заметным кивком головы. Возбуждение от недавней «мясорубки» еще сидело в его литых мышцах: движения точные, резкие, но вместе с тем в них была мягкость и упругость дикой кошки, умеющей грамотно убивать.

- Говорят, я уволена? Чего так? - настроена Настя была не очень дружелюбно. И тем более не собиралась валяться в пыли, вымаливая должность поварихи. После нелицеприятных разговоров о человеческих слабостях в целом, и Настиных слабостях в частности, ей не хотелось унижаться и барахтаться в дерьме, лишь бы отвоевать у кровавого пирата еще денек. «Будь, что будет, - решила Настя. - Но лучше умру стоя. Чем все равно умру, но на коленях».

Слегка озверевший вид корсара, только что потопившего большой корабль с людьми, разрушил хрупкую надежду о жарких ночах и днях неиссякаемой любви. Одетый во все черное, красивый и мрачный капитан похож был на злого демона, соблазняющего чистые и почти невинные души, вроде Настиной. Он поднял на Настю глаза: в них мерцали свирепые огоньки - отражение недавнего боя; в них обычный металл и сила. Но появилось в них и что-то новое. Это новое застряло в глазах, как инородное тело, причиняя боль и неудобство бездушному демону.

- Я отпускаю тебя, - ответил капитан.

- Как отпускаешь, - не поняла Настя.

«Куда? Зачем?» - хотела добавить она.

- Мы идем на базу... На Тортуге я оставлю тебя.

- Но ты же сам вчера хвалился, что мне нет дороги назад?!

- Там тебе бояться нечего. Это особенный остров, - капитан помолчал немного и добавил. - Получишь свою долю, будет у тебя хорошее приданое... Не теряйся. Охотников на твою руку и сердце найдется достаточно...Ты уж мне поверь.

«Вот как все меняется», - удивлялась Настя. И не могла понять, радует ее эта новость или сильно-сильно огорчает, до глупых непонятных слез.

Оставшись без работы, Настя снова начала предаваться мечтам и фантазиям. Но не о скорой свободе на «особенном» острове и не о полчищах претендентов на ее руку и сердце. Ее мечты были жаркие, бесстыдные. В них был только один герой, облагороженный любовью до неузнаваемости. Умытый Настиными слезами, кровавый пират предстал неким подобием ангела, лишь по роковой ошибке «попутавший берега» и вынужденный временно ходить в облике черта.

Корабль вошел в полосу безветрия. Повисли паруса, застыл над палубой раскаленный воздух. Капитан ловил малейшее дуновение ветерка, то и дело перенося паруса, подстраиваясь под изменчивый характер воздушных течений. Но скоро ловить стало совсем нечего. Движение воздуха прекратилось. Наступил мертвый штиль. Жара сделалась невыносимой. Больше всех от нее страдала единственная женщина на корабле.

Пираты, раздевшись до пояса, постоянно поливали себя морской водой и получали хотя бы временное облегчение. А Настя могла только обливаться потом, облизывать пересохшие губы и жалеть, что она не мужчина.

В душной каюте не чем было дышать, и Настя опять поднялась на залитую солнцем палубу «Черной акулы».

Капитан Горн стоял, облокотясь о поручни, и бесцельно смотрел вдаль: горизонт был пуст, ничто не могло привлечь внимание человека-зверя, не умеющего мечтать, страдать и думать о пустых вещах. Однако ж, он мечтал, думал и, похоже, какая-то романтическая глупость занозой засела в зверином сердце, принося, если не страдание, то легкое беспокойство. Он только что принял соленый душ, и мокрые, зачесанные на затылок волосы блестели на солнце, как расплавленная смола. Капельки воды катились по бронзовому лицу, на котором лежала тень беспричинной меланхолии.

Спрятавшись за фок-мачтой как за деревом, Настя замерла в тоске и восхищении. Близкая разлука обострила чувства, прогнала ненависть и раздражение, которые заботливо культивировал в ней сам капитан. Сейчас она забыла все плохое и в сотый раз жадно прошлась по его лицу восхищенным взглядом. Мужественная, грубая красота сильного дикаря, вечно сражающегося с морской стихией, с людьми и самим собой сводила с ума повенчанную с Тортугой Анастасию. Она хотела остаться на «Черной акуле», рядом с «падшим ангелом», быть его адвокатом, его подругой, его любовью. Настя готова была продать душу, породнившись с демоном. Но ее душу никто не покупал.

Капитан почувствовал, что Настя смотрит на него и резко обернулся. Взгляд его поразил как молния: в нем кипела и плавилась новорожденная любовь. Еще немного и она заявит о себе словами Цезаря: «Veni,vidi,vici!» Спасти пирата от поражения мог только пиратский остров, куда он торопился сослать Настю на вечное поселение.

- Капитан, барометр падает, - доложил боцман, сдружившийся в последнее время с Никитой Черным.

- Надо готовиться к шторму.

Подготовка к удару стихии отвлекла капитана от неприятных мыслей о своей слабости перед новорожденной любовью.

Солнце продолжало накалять воздух, палубу и распаренные человеческие тела, которые двигались вяло и неохотно, как будто во сне. Спасения от зноя нет ни где. И если бы не акулы - вечные спутницы пиратского брига, вся команда, не исключая и Настю, попрыгала бы за борт.

После полудня, полуобморочная Анастасия решила плюнуть на приличия, и не ради обольщения, а во избежания теплового удара спряталась на корме, зачерпнула прохладной воды и опустила водопадом на горящий затылок. Пока соленая река текла по телу - можно было жить. Как только она пересыхала - на мягких жарких лапах подкрадывался тепловой удар. В самый разгар купания, когда платье облепило тело, Настя замечает капитана, стоящего у мачты. Он стоял неподалеку, совсем не прячась. Как мужчина - он был готов отменить свой приказ и сдаться в плен любви. Как Алекс Горн, свободный от любви, одинокий скиталец и хладнокровный убийца - нет. Он все еще боролся с невидимым врагом, надеясь, что разбойничий берег поможет ему избавиться от опасности роковой любви.

Годы разгульной и опасной жизни не прошли для Алексея даром, он расплатился за них душой, отдав ее всю, без остатка. Теперь, когда душа потребовалась для любви - он чувствовал себя безногим инвалидом: хотел бы пойти да вот не может.

Тяжелый, налитый желанием взгляд, из которого уже рвался наружу дикий самец, доводил Настю до теплового удара.

- Барометр падает... - растерянно пробормотал Гришка-Корыто, неожиданно возникнув у капитана за спиной. Он был сражен наповал и готов к любви с Анастасией и как мужчина, и как боцман Гришка-Корыто.

Взбешенный внезапным вторжением на запретную территорию своей любви, капитан орет на смущенного помощника:

- Так поднимай его, черт тебя подери!

И оба быстро уходят разбираться с капризным барометром.

Придя в себя, Настя чуть не падает за борт от стыда. Она незаметно проскальзывает в каюту и клянется не выходить из нее до самой Тартуги.

Ни капитану, ни боцману не когда было вспоминать тело Анастасии, разомлевшей от жары и страсти. «Акула» готовилась к тяжелой схватке. На этот раз враг был сильнее, злее и коварнее непобедимого брига - символа неминуемой смерти.

Барометр показывал приближение урагана. Воздух был неподвижен и раскален. Солнце ярко светило с чистого неба.

И вдруг ничего этого ни стало. Тишина взорвалась, воздух с истерическим свистом сорвался с места, молниеносно набирая скорость. Солнце исчезло с безоблачного синего неба, его затянуло грязно-серой пеленой, появившейся из ниоткуда. Океан вскипел и обрушился на «Черную акулу» огромными темно-свинцовыми валами. От мощных ударов океана по деревянному суденышку мелкой шрапнелью разлетались брызги, острые как осколки свинца. Теперь уже «Черная Акула» была игрушкой в разбойничьих руках.

Туго натянутые фалы дрожали как нервы испуганных пиратов, не встречавшихся еще с такой яростной силой. Палуба под ногами гудела и сотрясалась, как будто под ней был клокочущий ад.

А потом ад вырвался наружу - «Акула» попала в сердце циклона. Ее бросало из стороны в сторону, топило в крутой встречной волне, которая с разрушительной силой проносилась по палубе, смывая людей.

Но пираты, руководимые опытным капитаном, продолжали бороться за свои жизни, беспрекословно выполняя отрывистые приказания Горна. Они уже и не вспоминали о том, как хотели поменять крещенного мысом Горн, настоящего морского волка на хвастуна Никиту Черного, который от страха стал похож на деревенского дурачка.

Люди с трудом передвигались по палубе: мокрые, в изодранной одежде, в крови, избитые ураганным ветром и волнами, падающими на них с огромной высоты почти беспрерывно.

- Если палубу пробьет - нам конец, - предупредил капитан команду и отправился в каюту к Анастасии попрощаться, на всякий случай.

- Тебе страшно? - спросил он у белой Анастасии, зажатой в испуганный комок.

Она сидела на кровати, держась за спинку, и громко стучала зубами. Она еле разжала челюсти, что бы сказать как ей страшно.

Капитан, шатаясь, пошел к ней. Он не успел ее обнять. «Акула» круто зарылась носом в громадную волну. А следующие две, не дав «Акуле» отдышаться, прихлопнули ее как муху.

От страшного удара заложило уши. От Настиного крика рвало барабанные перепонки. Деревянные ребра «Акулы» трещали под давлением взбесившегося океана.

Четыре дня гоняло черный бриг по ревущей Атлантике, пока не оказался он в загадочном треугольнике, где несколько месяцев назад исчезла команда шхуны «Анастасия».

И только тогда океан успокоился, ласково баюкая на пологих волнах «Черную акулу», зализывая соленым языком рваные раны... и тихонько подталкивая к краю бездны.

Над впадиной семь тысяч метров нависла ночь. Но не простая ночь, а жутко-сказочная: в огромном глубоком котле на дне океана варилось зелье, над ним клубился ядовитый пар… А «Черная акула» уже у края бездны.

От сорока шести пиратов осталась половина. «Душа из тела. Тело в воду» Но это еще не всё. Заклинание не выполнено до конца. Все, кто остался в живых, люто ненавидели причину своих бед – проклятую бабу, которую капитан Горн притащил на корабль, на свою погибель. Его судьбу решили сразу же – как только стих ураган. Напуганные суеверным страхом мужички единогласно выбрали нового предводителя – Гришку-Корыто, а «проклятого» капитана и его ведьму - немедля за борт, пока не принесли они новых бед.

- Ну, кончилась жисть, как только она тут появилась! Ни одно – так другое. Сколько лет плаваю, а такого шторма не припомню! Ну не было того урагана, божусь вам хлопцы! Все ведь из-за нее, из-за ведьмы этой пучеглазой. И капитан через нее пропал совсем… - выражая общее мнение, вещал благообразный мужичек-священник.

Приосанился вновь испеченный капитан - Гришка-Корыто. Не корысти ради, а по воле высокого чувства согласился он предать капитана, спихнув его не только с места, но и с палубы «Черной акулы».

«Стану капитаном – отвоюю Настеньку, глотку им заткну не хуже Горна, подругой своей назову. В шелка одену, заботиться буду… И никакая она не ведьма. Попробуй кто, еще скажи так! Разорву на части! Ишь ты, оборотень сивобородый», - думал «новый» капитан.

Приятные мысли о своем капитанстве, Настином расположении и об их счастливом будущем, где нет места сопернику – Алексу Горну, придавали украинскому хлопцу мифическую силу и неоправданную уверенность в себе. Ему легко удалось ввести в заблуждение немного сомневающихся вначале, настороженных пиратов.

- Смогу, не дрейфьте! Не хуже, чем при Горне заживем!

Переизбрание назначили на ближайшую ночь. А пока, чтобы не вызывать подозрение у приговоренного, вели себя чересчур тихо и предупредительно.

Для ныне действующего капитана матросский заговор был так же очевиден, как восход солнца над Атлантикой. Хотя было что-то необычно-тревожное в сегодняшнем движении солнца по небосводу. Но Алекс Горн не обращал внимания на скрытые предупреждения природы. Он не был пуглив и суеверен, поэтому один из всей команды (за исключением влюбленного Григория) не обзывал Настю ведьмой, хотя череда неприятностей на фартовом бриге началась именно с ее появлением.

Океан словно отдыхал после долгого безумства, истратив силы, он еле будоражил поверхность Атлантики вблизи глубоководной впадины, на которую прямым ходом шла «Черная акула». Уже виднелась вдалеке мутно-белая, непрозрачная мгла нависшая над бурлящей бездной. Наблюдатель из «вороньего гнезда» принял ее за обычный туман и не пошел с докладом к неуважаемому более капитану.

На «Акуле» стояла напряженно-выжидательная тишина. Камбуз пустовал – Тихона смыло за борт, когда он рубил снасти, прежняя повариха - Анастасия по прихоти капитана была освобождена от всех работ. И снова пираты не торопились идти в капитанскую каюту за назначением кока. Утром, с новым капитаном Гришкой Корытиным полюбовно решат все наболевшие вопросы. Только сейчас пираты поняли, как боятся и ненавидят своего удачливого капитана, который много лет обеспечивал им сытное существование и ломал волю. Любой разговор с Горном вызывал липкие приступы страха и огромное нежелание вступать в контакт с его волчьим взглядом. По этой причине Алекса Горна, в последний день его командования, старались не беспокоить визитами.

Стрелка компаса словно сошла с ума – вертелась в разные стороны так, что у Гришки-Корыто закружилась голова: «Ах ты, холера вертлявая, чего с тобой случилось?! Сломалась поди, - напрягал голову без пяти минут командир корабля. И одна часть его – боцманская, хотела бежать за капитаном, наверняка знающим, что случилось с «холерой вертлявой». Но другая часть – важная, капитанская, не пускала: «А, делов-то! Сломался – заменим, как-нибудь уж обойдемся без его величества Алексашки Горна».

Компас бился в истерике, чувствуя приближение чего-то жуткого, ненормального. Команда же была спокойна как сытый удав.

Четверо долгих суток урагана слились в один кусок невероятного напряжения и ожидания конца. Любого. Настю бросало по каюте как мягкую тряпичную куклу. Ей было больно, и всё тело в синяках. Иногда к Насте приходил железный капитан. Он был спокоен и хорош собой. Борьба со смертью не наложила отпечатка на его внешний облик, и Настю шокировало поначалу его ненатуральное спокойствие, пока не приглядевшись получше, не заметила, как устал капитан бороться с океаном. Ему, по большому счету, было уже все равно, но только из звериного упрямства он продолжал доказывать, что капитан Горн непобедим.

А когда океан затих, признавая за капитаномочередную победу, в каюту к Насте ввалился усталый, но довольный Алекс Горн.

- Ну, кажется, прорвались.

Настя посмотрела в его красно-серые, не выспавшиеся глаза и обмерла от странного, даже дикого желания снять усталость с замученного штормом упрямца-капитана. Ее жалость к сильному, хищному зверю была так нелепа, так беспомощна, что можно было посмеяться… Но Настя заплакала, в душе. Настя ничего не могла с ней поделать. Срывающимся от волнения голосом, она спросила очевидное:

- Устал, Алеша?

И больше не смогла сказать ни слова, потому что это нежное, невозможное «Алеша» вырвалось случайно. У Насти перехватило горло от страха за свою раскрытую тайну и от острой радости, что эта тайна наконец раскрыта.

В глазах бесстрашного корсара заметался испуганный хищный зверь, ему тоже сдавило горло давным-давно забытое имя, сказанное ласковее, чем говорила когда-то мать, еще не променявшая Алешу на отчима.

Непобедимый Алекс Горн, только что одержавший победу над грозным ураганом, «погиб», сраженный всего двумя словами. Он смотрит на Настю уставшими глазами и оттуда потихоньку уходит все тяжелое, животное. Теплые искорки согревают его новый взгляд, который опасней прежнего, стального и холодного. Новый взгляд мягко пронзает Настино сердце, не защищенное броней ненависти. И она вздыхает глубоко и счастливо, как будто только сейчас вынырнула из черного ледяного колодца.

- Иди ко мне, - не приказывает, а зовет капитан хриплым от волнения голосом.

Вся его первобытная сила бессильна перед любовью, которая существует на земле примерно с тех же давних пор и слабой кажется лишь вначале, пока не укрепились ее корни в обреченном сердце.

Настя шагнула ему навстречу как в забытьи, как в сладком сне. От сбывающейся мечты обмирало сердце и выбрасывало в кровь особый наркотик, который готовило долго и с любовью, чтобы в минуту откровения приятно удивить влюбленное тело.

Впервые Алексей смотрел на Настю человеческим взглядом: не зверь сидел в его зрачках, а уставший от борьбы мужчина, который в данную минуту хотел одного – сдаться в плен и потерять свою бесценную свободу, душу, сердце. То был открытый взгляд мужчины – зовущий, ласковый и жадный.

В каюте, пережившей 9-ти бальный шторм, валялись в беспорядке пиратские трофеи: разбитые зеркала в массивных оправах, подсвечники, дорогая посуда в мелкую крошку, картины - порванные и смятые, перевернутые стулья и стол вверх ногами. А посреди хаоса и разрушений – два тела, стремящихся друг к другу.

Обходя преграды и осколки стекла, шла Настя, как будто летела, став невесомой от внезапного счастья. Она дошла. И замерла в волнующей близости, которая всегда так тянула и пугала. Но сегодня уже не надо ничего скрывать, сегодня можно смотреть в его глаза и не бояться выдать тайну. И Настя смотрела в его глаза, тонула в них и наслаждалась изысканной лаской влюбленных взглядов.

Они застыли у черты, словно не решаясь ее переступить, растягивая сладкие мгновения.

Первым шагнул за черту отважный капитан. Его губы, резко и твердо очерченные, давно хотели капризных пухлых губ Анастасии. Не успела Настя во второй раз прошептать ласковое «Алёша», как мужские губы закрыли ее рот. Губы - упругие, как волна, свежие, как морской воздух, ласковые, как прибой и требовательные, как зов природы. Она задохнулась от восхищения, наяву это было в тысячу раз приятнее, чем в самых эротических мечтах. Дыхание остановилось, остановилось время, и лишь губы трудились, изучая и пробуя на вкус, запоминая и тут же забывая.

Волшебные губы капитана творили чудеса: после первого прикосновения исчезли все звуки, исчезло время, Насте казалось – волна штормовая все-таки накрыла корабль и понесла его то ли на дно, в темные, мерцающие глубины, а может, нарушая законы природы, подняла его к звездам, там, где проходят астральные пути.

Жаркий ритуал изучения продолжался. Пока в нем участвовали только губы. Они рассказали всё, что могли рассказать. Возбуждение и знакомая сладкая боль нарастали с каждой минутой, с каждым новым способом изучения. И Настя не знала, когда же наступит предел нестерпимого удовольствия, которое уже не вмещается в ее возбужденном теле, которое уже разрывает ее возбужденное тело.

А потом Настя превратилась в огромную Вселенную, способную принять в себя бесконечное наслаждение, бесконечную Любовь.

Предела наслаждению нет. И бесконечная Вселенная принимает новую, далеко не последнюю порцию наслаждения.

А потом он взял на руки ослабевшую Анастасию и понес на кровать, чтобы подарить себе главный подарок-желание, о котором он давно мечтал. Он точно и не помнил, когда бессознательно захотел ее – может, когда обнимал гибкое тело, заставляя потопить избитый штормом корабль, а может, когда услышал ее пение на пустынном корабле. Не исключено, что он родился с этим желанием, и оно погнало его в далекую Атлантику совершать ужасные подвиги ради встречи с Анастасией.

«Черная акула» забытая и брошенная капитаном, не споря с течением, приближалась к ядовитой белой мгле.

Все ласки испробованы, все тела исследованы. Пришло время завершать обряд знакомства. Пришло время отправляться в призрачные миры сексуального блаженства.

Гибкое тело человека-зверя мягкими, упругими толчками приближает астральный полет. Четкий ритм, горячее дыхание, стук сердца – одно на двоих. Одна цель впереди, одна дорога к ней. Как в сладостном сне видела Настя волнующие миражи зеленых островов, она и он на золотистом побережье, соленый прибой лижет ноги. Потом мерцание звезд-ночников в огромном зеле, где проходили тренинги по выходу в астрал. Наставник шепчет: «Иван не вернулся». Боль от потери и Настин крик: «Ванечка, где ты?!»

За оргазмом долгим эхом тянется протяжный вскрик, томительный вздох и слабый шепот: «Ваня…»

Чужое имя сильно испортило отношение Алексея к Насте. А Настя продолжала наслаждаться затихающей пульсацией внутри себя. Эротическая нирвана не отпускала из чудесного плена, в котором она была уже одна. Капитан лежал рядом, искоса поглядывая на разгоряченную девушку, утомленную и еще горячую, покрытую алмазными каплями солоноватой росы, и зло задавал себе один и тот же вопрос: «Какого Ванечку она зовет?»

От Насти он не надеялся получить ответ, он уже понял, все женщины врут: «Должно быть, есть что скрывать. Барышня с прошлым…» - охлаждаясь и отдаляясь, думал оскорбленный Алекс Горн.

Обида росла и постепенно вытесняла все доброе, человеческое, что на короткое время дала ему любовь.

После интимного сближения Настя ожидала, что последует сближение душевное. Во всяком случае, она надеялась увидеть другого Горна: чуть мягче, чуть открытее, немного человечнее, а не такого злого и безучастного. Но перемены не случилось, рядом с ней лежал все тот же суровый, одинокий «морской волк».

Настя зябко поежилась от его холодного взгляда, и вытащила из-под себя влажную простыню, чтобы прикрыть обнаженное тело. «Неужели это было с нами?!» - удивилась Настя неестественной отчужденности мужчины, который только что, в едином порыве, взявшись с ней за руки, летел к эротической звезде.

«Спросить или не надо? – боролся капитан с соблазном задать неприятный вопрос. Он был противен себе в образе ревнивца Отелло, заподозрившего измену, совершенную посредством чужого имени, произнесенного в самый интимный момент. - Правду она все равно не скажет. Пытать ее, что ли? Да, в конце концов, какое мне дело до ее любовников, мужей… - обманывал себя капитан. - Попался бы мне этот Ванечка – обязательно бы вздернул на рее. Какого черта он лезет к нам в койку!»

Грубая шутка немного сгладила неприятное впечатление от концовки любовного свидания.

Чувствуя, что морской волк и после близости остается хищником с ледяным взором, Настя поспешила одеться. Платье валялось скомканное и порванное. И опять Настя, в который раз, поразилась стойкости одинокого волка - ведь одна голая страсть, без поддержки любви не могла так яростно сдирать одежду, добираясь до нелюбимого женского тела.

«Выходит - не безразлична? Так в чем же дело? Почему у него такой вид, будто я ему плюнула в душу и близость со мной вызывает отвращение!» - раздражалась Настя в ответ на сухую реакцию мужчины.

Они расстались совсем чужими: оба гордые и независимые, обиженные и не желающие опускаться до расспросов, выясняя, в чем причина недовольства.

Утомленная штормом и капитаном Анастасия проспала почти до вечера. А когда проснулась - ее потянуло к грубому, нежному, ласковому и раздраженному и совершенно непонятному покорителю морей и ее сердца.

Капитан встретил Настю довольно сдержано, ни чем не выдавая недавней связи. Он тоже выспался, отдохнул, был свеж и увлечен записями в судовом журнале. Визит девушки, которую он страстно целовал (да и не только целовал) не вызвал даже тени улыбки на сосредоточенном лице.

Настя шла с миром. Капитан явно подталкивал к войне.

За несколько минут до того, как открылась дверь его каюты, Алекс Горн думал о Насте: «Чего хочет от меня эта голубоглазая ведьма? Любви? Денег? Власти? Покровительства? Видимо всего вместе... Да, все женщины, к сожалению, очень похожи. Своей цели добиваются через постель... Хорошо добиваются, слов нет. Но только я уже не наивный дурачок - Алеша Тимофеев... Ищи себе на Тортуге богатых дурачков...»

И тут вошла Настя. И наткнулась на холодный взгляд. Настя шла пожелать ему спокойной ночи, но желание это пропало, как только она встретилась с его колючим взглядом. Девушка не отличалась особо ангельским характером и не упустила возможности уколоть в ответ.

- Скажи мне, капитан, откуда у тебя такаянелюбовь к людям? Они тебя сильно обидели в детстве? - начала Настя допрос, даже не подозревая о том, как близка к истине ее ироническая версия.

Выворачивать душу перед голубоглазой ведьмой угрюмый пират не стал. Волнение от приятного знакомства в постели вытеснила застарелая обида. К ней присоединилась свежая злость, и Настя получила исчерпывающий ответ, вполне достойный пирата:

- Да за что же мне их любить, пытливая синеглазка? Какое от них удовольствие? И, вообще, любовь, ненависть - это слишком сильные чувства... У меня с человечеством всё гораздо проще. Я очень часто убивал, человек потерял свою ценность. Он для меня ничего не значит. Пустое место. Ноль. Ты разочарована?

Настя была разочарована. Но не злодейским откровением по поводу ничтожности человеческой жизни. Звучит, конечно, дико, но влюбленное сердце готово оправдать. Капитан сразил Настю тем, что никак не выделил ее из общей человеческой массы, хотя весь разговор о любви и людях был затеян с целью подтолкнуть Алекса Горна хоть на самое скромное признание, хоть на самый грубый комплимент.

Насте во что бы то ни стало нужно сегодня, сейчас добиться от него правды. И она в упор задает вопрос, который мучил ее дни и ночи, особенно ночи, бессонные, жаркие, одинокие.

- А что значит для тебя единственная женщина на корабле?

Она спрашивает и внимательно следит за капитаном, за его реакцией, за серыми волчьими глазами, запрещая им врать.

Не испугавшись ее пристального взора, требующего честно признаться в том, что Настя для него практически ВСЁ, непобедимый капитан с очаровательной улыбкой на разбойничьем лице отпускает Насте долгожданный комплимент:

- О! Ты для меня чертовски много значишь. Тебя, например, я не смогу убить...

У Насти глаза на лоб полезли от такого своеобразного признания в любви и уважении. А между тем джентльмен удачи еще не закончил свою «нежную» речь.

- ... но если вдруг появится такая необходимость - я поручу это сделать боцману.

От второй части любовного признания глаза у Насти начали сужаться. Ей вдруг самой захотелось убить капитана, причем самой, без помощи боцмана.

- Боцману?!!! Отлично! Так вот, если тебе опять захочется секса - обращайся туда же - к боцману!

Ответ, как и следовало ожидать, не понравился капитану Горну. Капитан уже готов был сильно обидеться на барышню, умевшую говорить всякие гадости, как вдруг барышня внезапно потеряла всякий интерес к беседе. Записи в судовом журнале привлекли ее внимание с такой силой, что волнующая тема взаимоотношений стала ей глубоко безразлична.

«Ошибку, наверное, нашла», - ехидно подумал капитан, удивленный таким пристальным интересом к сухому отчету о корабельной жизни.

- Мы сейчас здесь?! - спросила Настя потусторонним голосом и ткнула пальцем в последнюю строчку: «25 градусов северной широты, 60 градусов западной долготы».

Капитан не готов был отвечать четко, по-военному, как того требовал изменившийся Настин голос.

- А это как-то нарушает ваши планы, сударыня?

- Последняя запись в журнале, которую сделал Владимир, была аналогичной, - никак не реагируя на издевку, поделилась Настя нехорошей новостью.

Игривость пропала сразу же. Капитан хищно подобрался, просверлил Настю внимательным взглядом.

- Ты не ошиблась в цифрах?

- Нет. Не ошиблась. Я их наизусть выучила. И записку ту, с предупреждением...

Лицо у Насти стало белеть, когда она вспомнила жуткое, обрывочное: «Я ухожу... Бойтесь...»

- Ну что ж, спасибо шторму. Это он нас сюда затащил. Благодаря ему ты, Настя, имеешь редкую возможность оспорить известное выражение и попробовать дважды войти в одну и ту же реку, точнее - океан.

- Я не хочу туда входить!!! - закричала Настя, уверенная в том, что входить будет страшно и жутко.

- И я не хочу! Да кто ж нас спросит?

Капитан, казалось, специально нагнетал атмосферу полным смирением и безысходностью.

Настя просила его, как доброго волшебника, уберечь «Черную Акулу» от страшного, невидимого чудовища, которое спряталось в мрачных глубинах:

- Ну сделай что-нибудь! - дергала Настя за рукав грозу морей и требовала невозможного.

-Что я могу сделать? Только ждать. А там уж по ходу дела решить, что к чему. Если успею, конечно. Судя по твоему малоинформативному рассказу, всё произойдет быстро и неожиданно...

- Что всё?! Что всё?! - трясла его за руку и заглядывала в глаза паникующая Настя.

Неизвестность не сильно пугала капитана. К тому же он не склонен был доверять фантастическим россказням впечатлительной барышни на все сто процентов. Его сейчас сильнее волновал созревший заговор команды и плохо управляемое судно, на котором не осталось ни одной спасательной шлюпки.

Но Настя сильно паниковала. Тогда капитан взял ее за плечи, усадил на диван и голосом доброго волшебника успокоил:

- Мы сейчас закроем дверь покрепче и отсидимся здесь, пока чудище будет пожирать моих верных людей. А когда доберется до нас - будет уже сытое и доброе.

Глупость, конечно, но Настя и этому была рада, хоть какой-то план спасения.

- А ты своих даже не предупредишь? - совсем без жалости поинтересовалась Анастасия.

И капитан так же, без жалости удовлетворил ее интерес:

- Команда испортилась. Ее все равно надо менять.

Наступила ночь - пора нежданных гостей. Капитан хорошо знал повадки стаи, где 6 лет был вожаком: нападать будут ночью, на спящего, на беспомощного и не такого страшного.

Придвинув массивный шкаф вплотную к двери, капитан отыграл у заговорщиков главный козырь - внезапность.

Под покровом ночи из кубрика вышли вооруженные пираты. Путь их лежал на корму, в каюту капитана.

«Черная Акула» медленно вползала в облако кипящего пара. Вначале туман как будто откусил нос «Акуле», нос исчез, растворившись в грязно-серой мгле.

Пираты, идущие по палубе, услышали странное шипение за спиной. Обернулись разом... и не боящиеся ни людей, ни чертей отчаянные головорезы начали шепотом вспоминать всех святых, прося защиты от неведомого...

А туман окутывал корабль, подступая вплотнуюк кучке людей, которые от страха перестали быть людьми: их лица судорожно перекосились, глаза лезли из орбит и дико всматривались в наступающую мглу; руки пришли в хаотичное движение: то молились, то хватались за оружие, то страшно грозили кому-то кулаками.

Океан шипел как раскаленный жир и от него шел едкий, удушливый, сумасшедший пар.

- Затащила всё-таки ведьма! - в ужасе шептал благообразный мужичок, отмахиваясь от грязного тумана, который наползал стеной, глуша все звуки, туманя сознание, разъедая глаза и легкие.

Как в страшной-страшной сказке пожирало бесформенное белое чудовище мачты, палубу, кубрик, людей. Тихо шуршала и пенилась вода над бездной, разбавленная удушливыми газами. И совсем не плотная... Войдя в нее «Черная Акула» резко осела, отчего одновременно охнули все обезумевшие пираты и Настя с капитаном. Кипящий океан подобрался к самым бортам!

Где-то далеко внизу, в мрачной глубине дрожала земля и ее дрожь передавалась черному бригу: зловещий тихий скрип доводил отравленных людей до дикого безумия.

Первым не выдержал благообразный мужичок, похожий на священника. Раздирая вначале рубаху, а потом и кожу у себя на груди, он бесновато плевался невнятными словами, глаза его стекленели от жуткой галлюцинации, которая преследовала его до тех пор, пока он не шагнул за борт. Взлохмаченная голова тут же исчезла в кипящей воде.

Еще не стихло короткое хриплое бульканье первой жертвы, а бездна уже готовилась принять следующую. Влажный туман заползал в легкие быстро и незаметно. И тогда из серой мглы вырывались мутные образы, рожденные искаженным сознанием. Двадцать человек одновременно сходили с ума. Они метались по палубе, сдирая с себя липких тварей, сосущих кровь, отбивались от бестелесных громадных чудовищ, захлебывались в соленой воде и горели в огне. И все они рано или поздно переступали через борт. Кто-то прыгал за борт «осознанно», спасаясь от пожара или от кровожадных монстров. Другие падали туда случайно, ослепленные страхом и густым туманом.

Разноголосый жуткий вой обезумевших людей разносилсянад спокойным океаном, отчитываясь перед ведьмой, что заклятие полностью исполнено.

В каюте, где прятались от «испортившейся» команды капитан с Анастасией, дышалось относительно легко. Насыщенный ядовитыми парами грязный туман не ломился в закрытые двери. Сытый и довольный он даже не пытался просочиться сквозь щели к белокурой ведьме, которая устроила всё это представление.

Галлюцинации не терзали побледневших мужчину и женщину, их разум не отравила зловещая мгла, но страшное шипение за обшивкой судна и жуткий рев на палубе ужасно действовали им на нервы.

Что могло случиться с вооруженными бесстрашными разбойниками - Алексей даже не догадывался. Но, то что с ними случилась беда внезапная и, судя по воплям, довольно ужасная было очевидно. Хотя и не видно. Судьба неблагодарных единомышленников его не волновала, за них он был совершенно спокоен. Его волновала своя судьба. И судьба этой чертовски обманчивой и непонятной девушки.

«Все случилось быстро и неожиданно... Но что случилось?! - ломал голову капитан над Настиной загадкой, которая вдруг стала его личной загадкой.

Ответ был где-то рядом, достаточно подняться на палубу и страшная загадка будет разгадана. Возможно, ценою жизни.

Капитан не торопился наверх, хотя отсиживаться в каюте, как заяц в норе и ожидать смиренно своей участи ему уже порядком надоело. Он привык к действию.

Неизвестность вязала по рукам и ногам, плохо отражаясь на нервах решительного пирата. «Пойти, что ли сразиться? Чего тут высиживать?»

Но спящая на его коленях Анастасия не пускала Алексея в последний бой. Она держала возле себя прозрачными цепями, вырываться из которых совсем не хотелось. Соломенные волосы выбились из прически и рассыпались как сухая, скошенная трава. Алексей гладил притихшую Настю по голове и снова получал удовольствие от совсем уж простых движений. На этот раз наслаждалась душа, вернувшаяся к капитану после многих лет отсутствия. Она вытворяла с жестоким пиратом ужасные вещи: сердце его радостно замирало, как будто он падал с огромной высоты и не боялся разбиться, а волчьи глаза теряли свое звериное равнодушие, в них загорались теплые, живые искорки новорожденной любви. Они согревали замерзшее сердце Алекса Горна, и это новое, ни с чем не сравнимое тепло дарило такой душевный комфорт, что капитан всё-таки потерял на мгновение способность быстро и четко ориентироваться во враждебном пространстве. В миг счастливого открытия он был ошеломлен, растерян и не похож на себя. «Я люблю...» - признался он себе, и от этих слов дернулось сердце и тревожно заныло в груди. Себе признаться было трудно, еще труднее сказать это Насте - один взгляд которой может навсегда отбить желание признаваться в своей зависимости от нее.

Ядовитый туман медленно стелился по опустевшей палубе, шарил по углам, проверяя не осталось ли еще чем поживиться, нет ли еще людей на пропитанном кровью пиратском судне? Океан сытно шипел и пенился, переваривая тела безжалостных убийц и насильников.

В капитанской каюте то ли спали, то ли впали в забытьё светловолосая женщина и смуглый мужчина. Его пальцы запутались в волосах цвета спелой пшеницы, а на разбойничьем лице застыла печать счастливого открытия.

Когда в иллюминаторы капитанской каюты заглянуло солнце - верный признак того, что наступило утро, зловредный туман остался за кормой. Туман спас капитана от взбунтовавшейся команды и выполнил наказ Анастасии.

Корабль больше не сотрясала противная мелкая дрожь, и океан красиво серебрился под мягким утренним солнцем, светившим с голубого неба чуть виновато, сквозь тонкую вуаль белых облаков.

«Акула» доживала свои последние часы: борьба со штормом плохо отразилось на ее ребрах, в обшивке судна образовалось множество мелких щелей, через которые в трюм тихо сочилась океанская вода, довольная тем, что кровавый бриг скоро навсегда исчезнет с просторов Атлантики.

Капитан еще не знал, что его любимая грозная «Акула» готовится к погружению на дно. Он проснулся с ощущением счастья где-то глубоко в груди. На его коленях зашевелилась просыпающаяся Анастасия. Настя хотела с капитаном идти на палубу, но он запретил:

- Оставайся здесь. Не известно, что ждет нас на палубе.

- А что ждет меня здесь, если ты не вернешься?! - испугалась Настя больше, чем следовало.

Капитан, не умеющий заботится, продолжал резко и не ласково оберегать любимую женщину от опасности:

- Ничего, как-нибудь выкрутишься. У тебя уже есть опыт выживания на пустом корабле. Одиночеством тебя не испугать.

Одиночество и в самом деле не пугало бывалого «Робинзона», прошедшего курс выживания в экстремальных условиях. Настя боялась остаться одна без Алекса Горна - дикого, безжалостного пирата, наводившего ужас не только на чувствительных дам, но и на старых, закаленных в штормах и дальних плаваниях, не трусливых тружеников морей. Она боялась потерять надежду достучаться до ожесточенного сердца.

- Я пойду с тобой, - решительно сказала Анастасия, проявляя отвагу и упрямство.

Палуба не испугала видом кровавого месива. К удивлению вышедших из укрытия никаких следов преступления обнаружить не удалось: не было следов сопротивления, не было намеков на вторжение. Но тем не менее, ничего не осталось от команды в 20 человек: ни забытого ножа, ни потерянного сапога, ни отрезанного уха, ни капли крови.

Эта загадка взволновала капитана гораздо сильнее Настиного рассказа про аналогичные чудеса на «Анастасии». И хотя он все равно собирался менять испортившуюся команду - необъяснимые явления как-то очень угнетали.

Хмурый капитан приступил к полному обследованию «Черной Акулы», которая подверглась довольно странному нападению. Настя ходила за ним следом, вспоминая свой бесполезный обход на загадочно опустевшей «Анастасии».

Обход начался с палубы, а закончился в трюме, как только капитан Горн нашел единственные следы ночного преступления - воды по колено. И вода продолжала понемногу прибывать, не торопясь, без суеты, зная, что помпы вышли из строя еще во время шторма. А значит «Акула» отплавала своё.

Злобно выругавшись, удачливый в прошлом капитан наскоро простился со своим умирающим боевым другом и занялся спасением себя.

На первый взгляд это казалось невозможным - все шлюпки смыло во время безумного урагана, ломавшего «Акулу» четверо суток. И тогда, не сдающийся морской волк решил строить плот из обломков мачт, из пустых бочек, из всего деревянного, что удастся выдрать из тонущей «Акулы».

Самое сложное в строительстве маленького плавсредства было не отсутствие материалов и расторопных грамотных помощников. Самое сложное заключалось в отсутствии времени. Время могло закончиться в любую секунду. По напряженному лицу капитана, и по тому, с каким энтузиазмом он работал, Настя догадалась, что счет идет на часы. Она подключилась к строительству с не меньшим энтузиазмом, иногда помогая, но чаще всего мешая своими неумелыми действиями, за что получала от сурового моряка грубые замечания.

У капитана не было времени на подбор слов. У Насти не было того же времени, чтобы обижаться на его замечания. Аврал на тонущем судне - тут уж не до этики!

Забивая гвоздь, торопясь и плохо целясь, Настя все же попала себе по пальцу молотком. Из уст нежной барышни выскочило нехорошее мужское слово. Морской разбойник даже вздрогнул, и на мгновение, забыв о работе, уставился на сквернословицу.

- Ты так ругаешься? - спросил он.

Ушибленный палец звенел от боли. Корабль тонул. Капитан был равнодушен и задавал глупые вопросы. В Насте проснулась Женька и захотела подерзить.

- А если представить, что я сейчас чувствую, то можно обойтись без дурацких вопросов! А?! Ведь можно?!

Нервы у всех были на взводе, и глубоко запрятанная любовь не могла пробиться сквозь толстый слой непонимания, обид и отчужденности.

Капитан положил столярный инструмент, подошел вплотную к немного оробевшей Анастасии и сказал очередную гадость, которая давно просилась с языка:

- Слышал я, что баба на корабле к беде. Не верил. А зря. Смотри, как подурнела «Акула», - недолго подумал о чем-то и спросил у Насти, как бы советуясь с ней. - А как ты думаешь, плот - это тоже корабль? К чему баба на плоту? Не знаешь?

Оставлять Настю на тонущем судне капитан не собирался, но ему надо было сбить гонор с самоуверенной девчонки, напугать ее и напомнить, что жизнью ее распоряжается самодур и душегуб. Он хотел, чтобы Настя прониклась сознанием свой зависимости, перестала колоться и хотя бы попыталась обуздать свой строптивый характер, из-за которого капитан не может спросить у нее напрямик, что за Ванечку она звала во время последней, (и как решил капитан – единственной) близости. От грубого вопроса Настя испугалась, прониклась, и даже попыталась обуздать свой необузданный нрав. У нее это вышло чуть по-другому, не так, как ожидал капитан. Она плотно закрыла рот, надула, и без того пухлые губы и не сказала больше ни слова, боясь спровоцировать на грубость, в результате которой они разойдутся как в море корабли. Причем Настя «разойдется» на тонущем корабле.

Вода уже собиралась перехлестнуть через борта «Акулы», когда терпящие бедствие спустили на воду свой плот.

Капитан, лишенный судна и команды по привычке продолжал командовать:

- На плот! Быстро!

- А ты? - заволновалась Настя.

- Я потом. Ты - сейчас.

Времени на препирательство не было, поэтому капитан сопроводил приказ достаточно убедительным взглядом.

Со словами Настя еще могла бы поспорить. С глазами - нет. Потеряв всё, капитан не потерял силу магического взгляда. И на его помощь он рассчитывал во время вербовки новой команды на пиратском острове Тортуга. Еще он надеялся на крепость пудовых кулаков, умеющих убеждать лучше разных слов, которые тяжело доходят до мозгов искателей приключений.

Мысленно простившись с любимым мужчиной и ненавистным пиратом, Настя перешагнула через борт «Черной Акулы» и по шторм-трапу спустилась на качающийся на пологих волнах спасательный плот.

Расставив широко ноги, схватившись руками за воздух, Настя посылала умоляющие взгляды капитану. В синих глазах, отражающих бесконечный простор неба и океана, плескалась такая же бесконечная любовь, она вытеснила обиду и гордость, всё лишнее, что мешало высокому чувству расправить крылья и унести с собою Настю к высоким облакам.

Новый взгляд понравился Алексею. Он с удовольствием грелся в теплых лучах любви, случайно прорвавшихся сквозь плотные, свинцовые тучи. Он хотел закрепить это новое, беззащитное выражение Настиного лица. Но «Акула» погибала, а вместе с ней мог погибнуть отважный капитан, на какой-то миг забывший обо всем на свете, обласканный любящим взглядом неприступной и непонятной женщины, сумевшей остаться такой же и после очень близкого знакомства в постели.

Настя не знала, что ей делать одной, без капитана на этом маленьком клочке суши в сердце огромного океана, способного на мелкие и крупные гадости, знающего как топить большие корабли. Нелепый парус, сшитый из обрывков «акульих» парусов важно надувался и уносил беспомощную пассажирку подальше от «Черной Акулы» и ее последнего капитана.

У Насти даже промелькнула ужасная мысль (правда, такая же нелепая как и «плотский» парус), что капитан решил разделить судьбу своего несчастного детища и отправиться вместе с ним к последнему приюту. Красиво и очень трогательно. Однако прагматичный и любящий жизнь молодой корсар к таким бессмысленным жертвам был не готов. Последние минуты на тонущем корабле были потрачены не на трогательное прощание с такелажем, парусами и неунывающим «Веселым Роджером», а на вещи более прозаические, от которых зависела жизнь мореплавателей. Капитан совершал рейсы от кладовых до борта, где складывал в неаккуратную кучу бочонки с водой и всё съестное, что попадалось под руку. А потом снова убегал в поисках провизии, рискуя пойти ко дну вместе с дырявой «Акулой», в брюхе которой уже вовсю плескалась вода.

Наконец Алекс Горн понял, что откладывать прощание с кораблем дальше нельзя. Тогда продукты и бочонки с водой полетели в перепуганную Настю, которая догадавшись, что ее не бросили, начала радостно ловить свертки помельче. От крупных и тяжелых бочонков с водой она ловко уворачивалась. Не удивительно, что все они оказались в воде.

Хищным зверем прыгнул на плот возбужденный опасностью бывший капитан корабля. «Палуба» закачалась под тяжестью человека, перехитрившего океан. Глаза его блестели победным огнем, рот зло улыбался.

Не обращая внимания на радостное Настино приветствие и на то, что бочонки с «жизнью» расплываются в разные стороны,Алексей, собранный в тугую пружину, ловко устанавливает парус по ветру. А потом, всем телом налегая на весла, помогает ветру уносить плот подальше от тонущей «Акулы», которая не хотела тонуть одна. Она затягивала в смертельный водоворот своего «акуленка», сбитого из ее плоти.

Сентиментальной Анастасии жаль было пиратский корабль, который испуганным и жалобным взглядом провожал уплывающего капитана. Настя была уверена, что нечто подобное испытывает и бывший капитан, ходивший на «Черной Акуле» больше 6 лет. Пока не заглянула в его серые глаза. Ничего подобного там не было и в помине.

Булькая и постанывая, хищная «Акула» тонула точно так же, как и мирные корабли, встречавшиеся на ее пути. Точно так же шла ко дну нежная и слабая шхуна «Анастасия».

Острым акульим плавником в последний раз дернулся над Атлантикой обломок грот-мачты и скрылся навсегда грозный символ разбойничьей власти.

Когда океан благополучно сомкнулся над кровавой жертвой, бывший капитан занялся спасением водяных бочонков, которые покачивались далеко от маленького «акуленка». Капитан плавал за ними не раздеваясь, намокшая одежда липла к мускулистому телу, которое восхищало Настю красотой и огорчало недоступностью.

Но думать о близости даже не хотелось: мужчина и женщина, поселившиеся на крохотном плоту были настроены на другое, куда более скучное занятие, однообразие которого будут нарушать разные непреодолимые трудности. И борьба с ними станет основным развлечением тайно влюбленных.

Думать о любви не давала обидная рана непонимания, ковыряться в которой и Насте и тем более Алексу Горну казалось чудовищным унижением собственного достоинства.

Не дружно и не весело началась их совместная жизнь на совместно сколоченном плоту. Пока у мореплавателей был парус, были весла, была вода, еда и надежда встретить на своем пути уютный, немного необычный остров.

Бывший капитан «Черной Акулы» и бывший гроза Атлантики уповал только на дружественный пиратский остров, где не найдется желающих отомстить пирату за его бесчисленные преступления. Настя был вынуждена стать его заложницей и соучастницей.

Капитан нового плавсредства, непотопляемый Алекс Горн начал с того, что отругал Настю за один потерянный бочонок с водой, который все же не удалось догнать. А потом сразу же приласкал грубой животной лаской, ничего не обещающей, за которой трусливо пряталось человеческое желание любить. И в Насте поселилась уверенность - с капитаном хорошо везде.

Днем, когда нещадно палило солнце, они лежали распластанные, под навесом из куска «акульего» паруса. Лежали без движений, без слов, угнетенные бездействием и нескончаемым синим-синим океаном. Было жарко. Соль выступала на горячем теле, на пропитанной потом и морем горячей одежде. Алекс уже давно снял рубашку, порвал ее на две красные косынки - одну - себе на голову, другую так же, по-пиратски, повязал на голову Анастасии. Получился озорной голубоглазый корсар, влюбленный в море и в грозу морей. Напрасно Алексей, хитро улыбаясь, предлагал ей и дальше последовать его примеру и обнажить «хотя бы торс».

- Смелее, Настя. Тебе будет прохладней, а мне - приятней. Отдохну взглядом на этой красоте. Чего стесняться? Может, последний день живем.

Доводы веские - возможно и последний день. Однако Настя почему-то упрямится. Ей и возразить-то нечего кроме ханжеского, малоубедительного: «это неприлично». Но кто знает, какая должна быть форма одежды для терпящих бедствие пассажиров, болтающихся на мало комфортном плотике и слабо верящих в землю обетованную? Настя не знала. Но продолжала колебаться, воспитанная чопорной тетушкой, твердо убежденной в том, что на плоту, как и на балу благородная дама должна оставаться верна традициям и законам светского этикета. Чопорная тетка на плоту никогда не путешествовала, поэтому не могла знать, насколько отличается существование на сбитых бревнах от жизни светского салона. Укоризненный, запрещающий взгляд петербургской родственницы мешал перегревающейся барышне скинуть верх платья и хоть немного облегчить свое существование на дымящемся плоту. Не помогал и раскрепощенный Женькин нрав, заселенный в дворянское тело.

Помог Алексей. Жара допекла его, и дикарь, не знающий никаких запретов, бросил плавучий якорь, и не смущаясь разделся, и прыгнул за борт.

От контакта с прохладной водой тело зашипело как раскаленный металл. Но постепенно тело остывало, шипя всё тише и тише, пока Алекс Горн вновь не почувствовал себя сильным упрямым зверем, способным сломать хребет любой преграде, посмевшей встать у него на пути. Вернулся вкус к жизни, во всех ее проявлениях. Он снова бодр и даже весел, и подает сигналы расквашенной на солнце Анастасии, зовя ее немного ласково, но больше властно. В его интонациях отчетливо слышался призывный клич самца, готового к любовным играм.

Призывный клич легко раздел Анастасию. Без насилия над собой, не чувствуя стыда, освободилась она от ненавистного горячего платья и возбуждаясь от внимательных серых глаз, застыла на краю плота. Она ждала зова выбравшего ее самца.

- Иди ко мне, - резко, без лишних слов позвал уверенный в себе самец. Голос был чуть хрипловатый, насыщенный сексуальной энергией. Такому голосу нельзя было отказать.

Как в волшебном сне обнаженная Настя подходит к самому краю плота и только там кричит испуганно:

- Я не умею плавать!!!

- Иди ко мне. Ничего не бойся.

Повелительные интонации усилились, и уверенное «ничего не бойся» прозвучало как обещание доброго волшебника совершить обыкновенное чудо.

Волшебные слова прогнали страх, и Настя смело опустилась в прохладные, упругие воды Атлантического океана.

Крепкие руки мужчины подхватили невесомое тело и прижали к себе.

От контакта с прохладным океаном Настина кожа зашипела как раскаленный металл. От контакта с мужским телом она загорелась томительным огнем ожидания.

- Хочешь, я научу тебя плавать? - спрашивает Алексей, думая о другом.

И Настя тихо шепчет в ответ, думая о том же:

- Хочу...

Обнаженные мужчина и женщина плавали в голубом раю, блестящем и вечном. Они были одни в своем мире, созданном из неба, моря и любви. Случайные касания разжигали страсть, которую не хотелось скрывать, потому что внезапное счастье шептало им волнующие признания: «Я люблю... люблю».

Они мерно покачивались на пологих волнах возле своего плотика. Потом Алексей ухватился одной рукой за плот:

- Обними меня руками за шею...

Настя обняла… Алексей вошел в нее резко, без предупреждений.

Высоко над ними медленно катился к закату золотой шар, оставляя за собой фантастические разводы из своей обычной вечерней палитры: сквозь потемневшие пепельно-серые облака пробивался жизнеутверждающий солнечно-желтый; чуть ниже, не смешиваясь с ним - ярко-красный, возбуждающий цвет вечерней зари расплывался в нежном голубом.

Закат над морем был всегда. Но только в этот вечер в позолоченных водах Атлантики, в самом сердце океана двое влюбленных совершали древний обряд соития. Глубоко под ними вечная ночь неизведанных глубин, где неоново мерцая проплывают загадочные обитатели дна, где прячутся от солнечного света невероятные морские чудовища, рожденные испуганным воображением.

- Тебе не страшно? - спрашивает «гроза морей» у ослабевшей девушки, не умеющей плавать.

С этим злодеем девушка, не умеющая плавать, не боялась черных океанских глубин, до которых ее тело будет опускаться долго и медленно, как будто чьи-то невидимые руки поддерживают ее, осторожно укладывая на дно, оберегая от резких толчков и ударов уснувшую красавицу.

Но рука мужчины надежно держала Настю над страшной пропастью, а уверенные движения мужского тела уносили ее к звездно-эротическим высотам. До того момента, как разум женщины, растаял в фейерверке прошлого и настоящего.

-Ванечка, я тебя нашла...

Всё внезапно меняется: Настя глотает воду, захлебывается ей и уже кричит не в эротическом тумане, а в животном ужасе. Всё резко изменилось потому, что Алексей, услышав ненавистное имя соперника, освобождается от Насти, отрывает ее руки и ноги от своего тела и отпускает ее в свободное падение. Единственное, что Настя успеет различить - плотную серую мглу. Единственное, что она успеет почувствовать - как вода врывается в легкие и вместо воздуха заполняет их до тех пор, пока Настя не сделает последний судорожный вдох. А потом невидимые руки бережно подхватят переставшее дергаться молодое тело. И медленно опустят его на дно, потревожив лишь глубоководных обитателей - светящихся отшельников да легкий донный ил, который мутным облачком поднимется и осядет на обнаженное тело уснувшей красавицы, заботливо прикрывая ее от любопытных глаз.

Примерно такие картинки Настиного путешествия ко дну пронеслись перед мысленным взором капитана Горна, услышавшего во второй раз имя конкурента, что уже было очень похоже на издевку. Пирата взбесило однообразие Настиной шутки, над которой она, по-видимому, хотела смеяться одна. Но в последнюю секунду пират передумал. Пусть шутит, пусть смеется одна над своей жестокой шуткой, пусть делает всё, что хочет. Но только пусть живет.

Глотая воду, Настя шла ко дну, мягкому, темному, с которого уже не подняться. Длинные волосы расползались в разные стороны, словно извивающиеся змеи на голове мифической Горгоны.

Намотав на кулак толстую прядь извивающихся змей, Алексей потянул Настю вверх, к воздуху, к солнцу и к себе.

Пока спасенная хрипела и кашляла, даваясь до посинения и страшно закатывая глаза, Алексей успел глубоко и искренне раскаяться в своем диком поступке. Настю было очень жалко, но он не мог даже подойти к ней - как штык упирался ему в грудь безумный, ненавидящий взгляд. Настя смотрела на своего любимого мужчину как смотрят на врага, убить которого хочется самым жутким способом. Убить ради своего спасения, потому что с этого момента Настя стала до ужаса бояться непредсказуемого морского убийцу, способного во время красивого секса утопить свою партнершу.

«Сумасшедший маньяк», - уверенно поставила Настя диагноз, здорового на первый взгляд капитана Горна.

Теперь она уже не представляла себе, как будет жить с сумасшедшим капитаном на этом малюсеньком, деревянном островке, где невероятные трудности быта могут поссорить даже белых ангелов, не говоря уже о воплощении зла - бешеном капитане и её, тоже имеющий в характере своих бесенят.

Когда Настя откашлялась настолько, что смогла говорить - Алексей приготовился услышать от нее всё что угодно: много грязных мужских слов, заслуженных обвинений, оскорблений, упреков. Он даже был готов корректно отразить нападение маленьких разъяренных кулачков. Но молчания, глухого, зверино-настороженного, с затравленным взглядом волка, попавшего в капкан, он никак не ожидал.

Решительный и бесстрашный разбойник не знал, как бороться с Настиным молчанием. Как его прервать? Он готов просить прощения, объясняться, даже признаться в том, что причина его дикой выходки - ревность. Тяжелая, проклятая, неуправляемая ревность к своему сопернику. Страшная тайна уже готова была вырваться на белый свет. Позорная тайна, признающая слабость непобедимого корсара и силу нежной барышни, не достающей корсару даже до плеча.

Но нежная барышня молчала с враждебным напряжением, силе которого мог позавидовать любой мужик. Мог бы даже позавидовать пират Горн. Мог бы, да только не хотел.

С этого дня жизнь на плоту окрасилась в новые краски. Померкли прежние, небесно-розовые, дающие приятный налет романтики и надежды. На смену им пришли враждебно-агрессивные, заляпавшие голубой мир черным цветом войны.

Пока на плоту не ощущалось особых трудностей или лишений: была пресная вода, была солонина и сушеная рыба. Всё в достаточных количествах, способных гасить страх перед голодом или жаждой. Пока еще был навес от палящего солнца, дающего защиту от ожогов и теплового удара. Даже океан на редкость спокоен и гладок: волны не перекатывались через маленькую палубу, пугая насупившихся аргонавтов, уничтожая их запасы продовольствия и разъедая кожу. Но атмосфера холодной войны день ото дня напрягала всё сильнее. Мужчина и женщина молчали. Ели молча. Пили молча. Купались молча. Алекс плавал один, как большая злобная акула, вокруг медленно плывущего куда-то плотика.

Капитан больше не принимал участия в Настиной судьбе, он больше не учил ее плавать, спасая в воде от жаркого солнца. Ей пришлось самой заботиться о себе. Через неделю Настя уже могла, вцепившись в край плота, принимать морские ванны. Первое время она даже в воде потела от страха, постепенно, и очень медленно привыкая к тому, что вода ни всегда смертельный враг. Купаться в обнаженном виде ей больше не хотелось, по той же причине что и злобному капитану.

А вечерами, укладываясь спать, Настя прятала под подушку складной матросский нож, который демонстративно, не таясь вытащила из ящика с житейским скарбом. Полудетская угроза была воспринята капитаном на полном серьезе, не в том смысле, что пират испугался девочки с ножичком. А в том смысле, что обозлился по-настоящему и принял Настин вызов. Чувство юмора и самообладание стали изменять ему с кем попало, все чаще оставляя его наедине с глухой и слепой ненавистью - зеркальным отражением любви. Ненависть была глуха к голосу разума, зато сама умела говорить. Она нашептывала гордому и, как оказалось, легкоранимому пирату злобным голоском, мешая русский и латынь: «Para bellum, Алекс, parabellum... барышня взялась за оружие, готовься к войне».

Любовь уже не пробивалась сквозь сорняки жестоких чувств. Она чахла забитая, задавленная, неслышно плача в каменных сердцах.

«Да ну ее к черту! Какой с нее толк? - пытался отказаться от любви Алексей, - Корабль на нее не купишь, команду не сколотишь,помощи в делах не дождешься. Только голова зря забита всякой ерундой, некогда даже о деле подумать».

Всё так: не купишь, не сколотишь, не дождешься. Любовь уже молчит, не спорит. И только неслышно плачет в каменных сердцах...

Настя расслаблено дремала, держась за край плота. Всё тело наслаждалось прохладой и негой. Всё, кроме уставших рук, которые с самого утра, с небольшими перерывами спасали Настю от палящего зноя. Ее светло-зеленая юбка колыхалась под водой как мантия огромной медузы, зацепившейся за плот. Её длинные ноги вызывали нездоровый интерес у зубастых обитателей океана. Как будто специально подразнивая их, Настя начала болтать ногами, вспоминая недавние тренировки по плаванию.

Большая белая акула сразу же отреагировала на колебания воды. Она резко развернулась и поплыла к Настиным ногам, беспечно болтающимся в прозрачной воде. Тупые холодные глаза морской хищницы жадно впились в ладные ножки. У Насти ёкнуло в груди, ноги дернулись испуганно. Всего на какую-то долю секунды ей стало неспокойно в коварной неге океане, Но чутье ведьмы не достучалось до разума земной.

Хозяйка океана хотела есть. Но еда нужна была не только ей. В располневшем брюхе ждал обеда маленький голодный акуленок. Взрослая акула не желала девушке зла, она просто хотела есть.

Только один раз ее зловещий плавник мелькнул над поверхностью океана, мелькнул и сразу скрылся. Если бы акула могла говорить - она бы давно перефразировала известное выражение. Ее вариант звучал бы так: «Плавник мой - враг мой». Сколько раз он подводил белую хищницу, подавая предупредительные сигналы пугливым людям! Их мясо акула-людоед попробовала в первый раз после того, как ее первого маленького акуленка поймали на крючок. Любознательный сын одного капитана хотел вблизи рассмотреть опасную игрушку. Когда его любопытство было полностью удовлетворено - кусок высохшего мяса выбросили за борт.

В акуле-матери проснулся инстинкт мщения. Она долго плыла за любознательным мальчиком, его отцом-капитаном и дружной командой грузового судна. Тупые, стеклянные глаза внимательно следили за большим кораблем, обшивка которого была не по зубам страдающей акуле. Однако она продолжала упрямо кружить возле корабля: ни во что не веря, ни на что не надеясь, спокойно, без эмоций поджидая своего часа.

Каждый день капитан внушал непоседливому мальчугану:

- Будь осторожен! Не бегай по палубе сломя голову, не влезай на ванты, не свешивайся за борт.

Каждый день люди видели угрожающий черный плавник, торчащий из воды как предупреждение.

А непоседливый мальчик, не обращая внимания на запреты и опасения взрослых, резвился на грани дозволенного, часто переходя эту грань.

Акула дождалась. Шаловливый мальчик упал за борт. Крики взрослых людей смешались с душераздирающим, звонким криком непоседливого мальчика. Акула, не зная жалости, впилась в нежное мясо, дурея от крови, а может дурея от утоленной жажды мести.

Ребенка вырвали из кинжальных зубов акулы. Вырвали уже без ноги. Ниже колена торчали осколки раздробленной кости, свисали обрывки сухожилий и кожи, густо окропленной почти невинной кровью.

С тех пор акула-людоед стала часто нападать на двуногих покорителей морей. Но не часто ей удавалось отведать человеческого мяса. Ее плавник замечали еще издалека и выскакивали из воды с неприличной для покорителей морей поспешностью.

Вот и сейчас зоркий глаз моряка заметил черный треугольник, зловеще мелькнувший над океанской безмятежностью. Алекс Горн хорошо представлял, что последует за этим. Ему часто приходилось видеть как акулы рвут на куски сброшенных в воду людей. Но, то были чужие люди, жалеть их было трудно да и не положено по статусу.

Сейчас всё иначе. И в любую секунду Настя может закричать, после чего океан вспенится и порозовеет от ее крови. Такой расклад совсем не устраивал пирата, не знавшего, что такое жалость и мучительный страх за чужую жизнь. Неприятные ощущения оглушили его новизной и силой воздействия на здоровый организм закоренелого циника и эгоиста. Страх, услышать рвущий душу Настин крик, лишил его голоса. И вместо того, чтобы заорать во всё горло: «Акула!!!», он молча греб к плоту с побелевшим лицом и сжатыми губами. Руки немели от сильного напряжения, пытаясь опередить быстроходную акулу.

Пока любовь приносила Алексу Горну только проблемы и новые, отвратительные перемены в волчьем характере. Но без любви одинокий волк уже не мог.

Казалось, что с тех пор как он увидел акулий гребень прошла целая вечность. Настя уже должна давно истошно кричать и молотить беспомощно руками по воде, дергаясь конвульсивно и затихая в болевом шоке, когда челюсти, дробя кости, разрывают нерв.

Но океан по-прежнему спокоен, сонное марево заботливо баюкает на колыбельных волнах. Прошло чуть более минуты. Белая акула пока примеривалась, как бы получше схватить беспорядочно мельтешащиеноги. Узкая зубастая пасть как будто улыбалась, предвкушая кровавую трапезу.

Голодная акула кружилась вокруг Насти, открывала пасть пошире, готовая сомкнуть челюсти на белой ноге... но почему-то медлила. Вода плотным кольцом оберегала ту, которая была едина с водой, землей, огнем и небом.

Пока рыба кружилась вокруг Насти, Алекс успел доплыть до плота. Навалившись могучим телом на его край, он погрузил его в воду чуть ли не на полметра. Зато Настя буквально выскочила из открытой акульей пасти, закричав от испуга и злости. «У сумасшедшего пирата опять кризис…» - только успела подумать Настя. Но это был ещё не весь кризис: капитан выпрыгнул из воды и, подлетев к перепуганной Анастасии с искажённым лицом, ни слова не говоря, выдернул ее из воды. Выдернул очень быстро, поэтому грубо и неаккуратно. Платье на животе зацепилось за острые края необработанных досок и с жалобным треском расползлось.

Только Настя открыла рот, чтобы нарушитьзатянувшийся «обет молчания», как из плотно-синей бездны океана вырвалось чудовище с ужасной пастью, утыканной блестящими кинжальными зубами. По тупой морде стекала вода, и всего лишь на мгновение Настя поймала жуткий, замораживающий взгляд акулы. От этого взгляда Настя съежилась и потеряла разум. Глаза ведьмы растворились в тупом холодном взгляде, не боящейся ничего морской убийцы.

Алекс разрывает визуальную связь убийцы и жертвы, он толкает Настю, сраженную столбняком, в центр плота, подальше от опасного края, а сам хватает весло и пытается проткнуть акуле глаз. Весло скользит по влажной морде прямо в пасть. И там оно хрустит со звуком, похожим на хруст раздробленных костей.

У Алекса от этих звуков мороз идет по коже. Лицо бесстрашного корсара ломает судорога страха не за свою жизнь, которую он берег, но особо не ценил. Жизнь почти чужой, но уже бесконечно родной девушки стала для него сказочным сокровищем. Потеря этого сокровища обрекает его на вечные душевные муки, не сравнимые ни с какой физической болью.

И сила его удесятерилась от любви и страха. Капитан вырывает из сжатой пасти раздробленное весло с заостренным концом, и прицелившись, точно бьет в завораживающий глаз. Копье вязнет в пробитом глазе и, не останавливаясь, погружается вглубь, разворачивая рыбьи мозги.

Акула в ярости бросается на плот, вгрызается вбревна, но капитан продолжает всё глубже загонять весло через окровавленное глазное отверстие, отвлекая голодную хищницу от желания сожрать плот и его обитателей. Он сам становится похож на озверевшего монстра, гораздо страшнее и кровожаднее напавшей на них огромной акулы-людоеда.

С ужасом смотрела Настя на сцепившихся в смертельной схватке свирепых хищников. Зверь на двух ногах казался ей намного ужаснее: все долгие, собранные по крупинкам достижения эволюции смыло дикой волной звериной ярости, откинувшей вполне цивилизованного Алексея Тимофеева на миллион лет назад к дикарям грубого каменного века, пьющим кровь и пожирающим сырое мясо. Рычание первобытного человека вырывалось из его довольно привлекательного рта, искривленного сейчас звериным оскалом. Весло все глубже и глубже погружалось в кровавое месиво, все глубже и глубже затягивая цивилизованного Алексея в трясину первобытной борьбы за жизнь. Он все бил и бил умирающее белое чудовище, выпуская из себя неизвестно откуда берущуюся силу и зверство. Он бил акулу до тех пор, пока ее челюсти не разжались, отпуская измочаленные бревна плота.

Акула тонула. Озверевший Алекс пытал ее:

- Еще хочешь?!! Еще?!!

Настя обмирала от страха, она боялась, что Алекс, забив акулу, не сможет успокоиться и с таким же яростью дикаря набросится на нее. Любимый мужчина пугал ее сильнее хищной рыбы.

И вот бой окончен. Акула медленно погружалась, унося на дно нерожденного детеныша и свою вредную привычку лакомиться человечиной.

У Насти мелко стучали зубы. Она не могла говорить, иначе закричала бы дурным голосом: «Не подходи!!!»

Пяти метровый кусок рыбьего мяса красиво шел ко дну. Скоро ее тень исчезла из вида, плотные воды Атлантического океана сомкнулись над очередной жертвой Алекса Горна.

Почуяв кровь, слетались стервятники морей, довольные приятной неожиданностью. Голодные сородичи растерзали акулу раньше, чем она достигла мягкого илистого дна. Никаких угрызений совести, никакой жалости, все по-животному просто и понятно: чтобы жить – надо есть, кого есть – не важно.

На плоту жизнь была гораздо сложнее. И молодые влюбленные сильно запутались в ее лабиринте, блуждая в темных узких коридорах, натыкаясь на холодные стены отчуждения, застревая в мрачных тупиках непонимания. Они хотели любить, но не могли любить тупо, по-животному, ориентируясь на скотскую любовь портового борделя. Для того, чтобы любить по-человечески им надо выбраться из лабиринта, выпустить на свободу задавленное чувство, дать ему время окрепнуть и расправить крылья и только потом отдаться в его чудесные объятия.

Для Насти и Алексея, топтавшихся в самом начале зловредного лабиринта, даже мимолетные мысли о крылатой любви, которая поджидала их у выхода из запутанных коридоров, вызывали резкое недоверие, переходящее в злость на глупые мечты, на глупую голову, в которую лезут глупые мысли. И, конечно, больше всего недобрых слов, произнесенных мысленно, но очень пылко, доставалось объекту скрытой любви.

Победа над акулой, как ни странно, не только ни сблизила переживших ужас людей, а запутала, закружила их в черных катакомбах непонимания до состояния тихой взрывоопасной ненависти.

Не вдаваясь в подробности, почему у нее нет естественного чувства благодарности к герою за своё спасение, Настя сжалась в отвратительный трясущийся комок. Она одинаково боялась и только что ушедшей на дно зубастой акулы и оставшегося в живых, озверевшего в пылу сражения бывшего капитана «Черной акулы». Настя не могла смотреть в его лицо, изуродованное желанием колоть, давить, рвать, причиняя смертельную боль. Ей казалось, что капитан получает немалое удовольствие от процесса и она была почти уверенна, что разогнавшись ему будет трудно остановится только на рыбе. Потребуется что-то для торможения механизма убийства. А тут – она сидит, трясется и раздражает.

От пережитого ужаса Настя неадекватно воспринимала капитана Горна, превратив его в безостановочную «машину смерти. Настя молчала. Но взгляд откровенно кричал.

Этот самый взгляд остановил Алекса Горна от попытки перекинуть хрупкий мостик через пропасть молчания и отчуждения. Пропасть к его огромному удивлению превратилась в бездну, через которую уже не хотелось перебрасывать мостик дружбы. Если что и бросать в эту молчаливую пропасть – то увесистый камень. Их было в избытке на душе у Алексея, измученного непониманием, ревностью и горящего в огне любви. Он как мог, тушил этот ненавистный огонь. Частенько с Настиной помощью ему удавалось погасить пламя, но тихо тлеть оно продолжало, окуривая капитана пряным дымом суровой, немногословной мужской любви.

Через полчаса Настя начала приходить в себя. Путь обратно был длинный и какой-то неуклюжий: ее колотило то мелкой, то крупной дрожью; то бросало в жаркую печь, то совсем наоборот – в ледяную прорубь. Стоило вспомнить неприветливую пасть, раскрытую так широко, что обнажались розовые десна, из которых, как осколки, торчали острые зубы – спина у Насти деревенела, руки кривыми сучьями гнулись от судороги. А сердце металось по скрюченному телу маленьким, испуганным зайчишкой, билось то в пятках, то колотило в виски, то обрывалось где-то в животе.

«Она приплыла за мной», - подумала Настя и тихо, придушенно запищала, будто тому «зайчишке» оторвали хвост. Ей вспомнилось, как екнуло сердце и холодом потянуло по ногам. Тогда акула кружила возле, расценивая девушку как трапезу. Страшные зубы были так близко, что и сейчас, в относительной безопасности, когда обидчица отправлена на дно, Настя не может справиться с ужасом, воткнувшим в нее свои длинные острые зубы, и рвавшем ее вместо убитой акулы.

«Почему он даже не подойдет ко мне?! Какой зверь!!! Ему бы только убивать!» - наговаривала Настя на «зверя», который совсем недавно рисковало собой, отбивая Настю у акулы. Причем «зверь», у которого по Настиному определению не было сердца, сейчас пожинал плоды нервного перенапряжения: в груди что-то ныло противно от одной только мысли, что он мог не успеть вытащить Настю из акульей пасти и ее сейчас нет рядом!!! Никто не сидит сейчас в центре плота, злобно надувшись не известно на что... Пусть молчит, пусть злится, пусть достанется какому-нибудь счастливцу на Тортуге, пусть мечтает о своем Ванечке… Но только живет!

Алекс не узнавал себя – любовь хозяйничала в нем, меняя характер по своему усмотрению, даже не спрашивая из вежливости: «А ничего, что я ваш эгоизм заменю на альтруизм? А не тяжело ли вам нести ношу ответственности за чужую жизнь? Не болит ли сердце, после того как я сняла с него непробиваемый панцирь?» Любовь хозяйничала в нем, ломая устоявшийся характер. За это Алекс ненавидел себя, любовь, Анастасию.

В нежной девушке, с удивительно голубыми добрыми глазами недружно соседствовали те же чувства: любовь и ненависть. Они поочередно пробивались к ее уставшему от междоусобиц нежному сердцу и рвали его на части, убеждая каждый в своем. Сейчас до нежного органа была допущена болезненная сторона любви. Она истерично била себя в грудь, вопрошая: «Как мог случиться секс между вами?! Как чудовище уложило тебя, Настенька, в постель?! Как ты могла чувствовать плотское и, что еще удивительней, душевное наслаждение от близости со злобным, бесчувственным, бессердечным животным, раненным в голову?! В каком месте у тебя были глаза, голова и все остальное, думающее?!» И нечем даже заткнуть глотку ненависти, нечего даже промямлить в ответ, мол, извиняйте, виновата, каюсь, но вспомните, как он красиво за мной ухаживал, какие песни пел, как томно объяснялся в любви и долго по-джентельменски домогался. Не устояла я, сдалась. А он оказался такой свиньей. Нельзя так сказать. Нечего промямлить в ответ. То, что Алекс Горн никакой не джентльмен, а скорее даже наоборот, было видно с первого, еще не затуманенного любовью взгляда. Однако это никак не повлияло на исход дела.

Объясняться словами, расставляя все точки над «и», выясняя кто на кого и за что злится, гордые влюбленные не могли. Слишком чужие, слишком ранимые, слишком неуверенные, слишком велик страх показаться навязчивым, униженным, безответно влюбленным. Они молчали, строили догадки и делали свои выводы. Чаще всего неверные.

Они молчали. Сколько времени – неизвестно. Отмечать канувшие в лету, тупые, однообразные сутки не стали с первого же дня «холодной войны». По Настиным подсчетам они болтались на этом проклятом маленьком плоту примерно сто лет, ну, с десяток уж наверняка. А если быть совсем точным – около года. Хотя, посмотрев правде в глаза – не больше месяца.

Пока они, что называется, «бесились с жиру»:воды, еды в достатке, не разносолы, конечно, всякие, но голод не снился им даже в самых страшных снах. Погода благоприятствовала двум влюбленным аргонавтам, балуя их романтическими восходами, эротическими заходами, довольно жаркими днями, которые располагали к обоюдному купанию в океане, и чувственными ночами, сделанными как будто на заказ – для любви и секса.

Пропитанные страстью знойные, темно-лиловые сумерки толкали в объятия упрямых людей с горящими глазами. Но напрасно золотой месяц обливал их нежным светом, от которого хотелось плакать и верить в вечную любовь. Плакать Насте действительно иногда хотелось, в особо провоцирующие ночи. Но не от счастья и не от веры в вечную бесконечную любовь-злодейку. От одного взгляда на злую спину молчаливого капитана гасли все звезды на ночном небе, месяц начинал дрожать и покрываться слезной пеленой. В лиловые, развратные сумерки хотелось плюнуть шипящей слюной на спину молчащего капитана. Зачем нужны романтические декорации, если актеры упрямо и даже с упоением разыгрывают суровую драму, без всякого намека на «счастливый конец»?

Жизнь на молчащем плоту становилась совсем невыносимой. Напряжение росло с каждым новым взглядом, брошенным как острый нож: сильно, метко, прямо во вражеский зрачок, откуда боль быстро расходилась по всему телу, надолго застревая в самом ранимом месте. Ежедневные упражнения в метании ножей-взглядов привели к тому, что соседи достигли совершенства в этом кровавом виде спорта. Часто бывало, что даже затылок или спина чувствовали согревающий взгляд врага. «Долго так продолжаться не может, - паниковала Настя, не зная как выпутаться из паутины взаимной ненависти. - Плот не выдержит двоих. Или я или он. Лучше я… Но зачем?»

Вмешался шторм, который нарушил природную идиллию, так и не сумевшую примирить влюбленных недругов.

Началось с того, что небо нахмурилось. Оно злилось несколько дней. Потом сгустившиеся тучи грозились и сыпали молнии. А потом словно с цепи сорвался ветер, налетел на связку бревен и начал ее трепать, швырять, раскачивать. Ветру хотелось разметать бревна по океану и утопить двух гордецов, убивающих в себе любовь. Вода и ветер обрушились на плот. Его то и дело заливало по самую мачту, за которую держались Настя и Алексей. Анастасию, так и не научившуюся плавать, капитан привязал к мачте, а сам еще как-то пытался бороться со штормом, поворачивая плот носом к волне.

Но скоро плавучий якорь оторвало, а весло, служившее рулем, вырвало из уключины. Плот стал бесполезен и неуправляем. Плот превратился в щепку, летавшую по волнам легко и непринужденно, он как будто резвился на крутых гребнях. Ему было весело.

Зато тех двоих, что прилипли к мачте, тошнило от страха. Даже ничего не боящегося капитана мутило от страха за такую хрупкую Настину жизнь. Что станет с ней, так и не научившейся плавать, когда его, сильного и опытного моряка смоет волной? Кто будет следить за тем, чтобы она не оказалась в воде? Кто будет вытаскивать ее, захлебывающуюся, орущую из мокрых, удушливых лап океана? Кто, наконец, доставит ее в целости и сохранности на приветливый берег пиратской вольницы? И что самое противоестественное, кто позаботится о ее удачном замужестве? Кто подберет ей достойного мужа: чтобы не сильно стар, совсем не беден и, хорошо бы, уважал невесту (любви капитан не хотел – это уж слишком! достаточно одного уважения). Ну, так кто высадит ее на гостеприимный берег, и до самого счастливого замужества будет оберегать от сотни похотливых, жадных мужчин, желающих одинокую беззащитную девушку? Значит надо выжить! Надо остаться на плоту и удержать Настю в деревянных, от напряжения, руках.

Следом за решением капитана выжить любой ценой, океан, как будто доказывая свое превосходство погнал волну, способную разрушить все планы благородного пирата. Волна падала на плот тяжелой лавиной, давила на плечи, отрывала пальцы от деревянной мачты, которая хрустела под напором океанской силы. Вода не кончалась так долго, что Алекс подумал – конец.

Настя вообще ничего не могла думать. Мысли затопило водой и ужасом: кругом темно, в ушах что-то булькает с шумом и хочется дышать. До ужаса хочется дышать…

Но это был еще не конец. Волна иссякла, когда воздуха в легких почти не осталось, и людям пришлось бы открыть рот в судорожном вздохе...

Вода ушла. Вернулся воздух. Люди дышали взахлеб, жадно, на будущее, про запас.

И снова все сначала: плот шатался, ухал в пропасть и взлетал в черное небо, где безумствовал ветер, выводя свистящие разбойничьи трели.

У Насти громче ветра орало в ушах: «Я не выживу! Я не выплыву! Он привязал меня!!!»

Алекс стоял рядом, подстраховывая Настю руками, защищая телом от колючего ветра, бьющего больно, хлестко, как розгами. Он защищал ее от бьющей сильнее ветра свинцовой волны, которая сотрясала мягкое Настино тело с какой-то угрюмой яростью, как будто имело к ней давнюю, сильную обиду. Каждый удар Настя терпела безропотно. Она сдалась. Могучий дар заглушило ветром, затопило ревущей водой, его огонь погас в тускло-голубых глазах.

Алекс терпеть не мог людей, особенно слабых и беспомощных. Однако для Насти было сделано редкое исключение. Он продолжал любить ее слабую и беспомощную, мокрую и дрожащую. Он любил ее потухший взгляд, в котором больше не было той искры, зажигающей в ожесточенном сердце пирата лесной пожар, когда огонь летит по верхушкам смолянистых сосен, стремительный, слепой, злой. И только треск сухих веток и прозрачная зыбь раскаленного воздуха. Не было больше той искры, не было пожара. А он все равно продолжал любить ее и прощать ей все: мужчину по имени Иван, который крепко засел в ее сердце; прощал долгое напряженное молчание и непонятно за что – острый как штык, полный ненависти и страха взгляд, после спасения ее от большой и белой акулы.

У бессердечного Алексея заныло сердце от тоски и от любви, кто-то брал его неосторожно шершавой рукой, и наверное, из любопытства давил пальцем, проверяя упругость «каменного сердца».

Занемевшие пальцы Алексея все чаще разжимались,мышцы требовали хотя бы кратковременного отдыха. Но не отдохнуть, ни привязать себя веревками к мачте он не мог. Кто будет нырять за Настей, если ее все-таки смоет с расшатанного плота или он вообще перевернется?

Океан злобствовал и непременно хотел, чтобы ему принесли какую-нибудь жертву, хоть какую, лишь бы уважили и показали в очередной раз, кто в этом доме настоящий хозяин.

Руки устали. Руки онемели. Руки уже не чувствовали холода и мелко трясущегося Настиного тела. Они чувствовали, что скоро отпустят скользкое бревно…

«Прости, Настя… любимая…» - чуть слышно выдавили непослушные губы волка-одиночки, загрубевшего пирата и безжалостного убийцы. Он так не хотел попасть в плен нежного чувства! Он так боялся попасть в рабскую зависимость от любимого взгляда! Боялся он, как видно, совершенно зря. Все равно попал - и в плен, и в зависимость. И в обман. Во всяком случае, капитан был уверен, что Настя любит своего ненаглядного Ивана, мечтает и грезит о нем даже во время близости с ним. А он, доверчивый и влюбленный нужен ей только как защита: вначале от злых пиратов, теперь – от всего, что осложняет ее жизнь.

Ну что ж, покорный раб будет защищать. Покорный раб уже согласен любить безответно. Но только Настя об этом не узнает.

«Я люблю тебя…» - чуть слышно шептали властные губы. Волшебные слова застревали в горле как рыбьи кости: кололись, впивались, причиняя боль. Но, как только они вырывались на свободу, боль растворялась в горячей волне нежности и замученного счастья. Суровому капитану хотелось невероятного. Ему хотелось плакать! От счастья, которого не будет никогда, от острого приступа нежности к маленькой, слабенькой, испуганной синеглазке. Ему хотелось плакать оттого, что эти волшебные слова никогда не будут произнесены вслух, и Настя никогда их не услышит. Он продолжал шептать еле слышное «Я люблю…» мучаясь от боли и наслаждаясь новым, странным вихрем ощущений, чередой «счастье» - «боль». Чередовал до тех пор, пока не перехватил Настин взгляд, равнодушный и холодный, неприязненный... И пропала волшебная сила слов.

«Молится…» - ядовитой змеей проползло в, отупевшем от страха, мозгу Анастасии.

Капитанские губы плотно сжались. От чувственной нежности не осталось следа: жестко обозначился властный изгиб, а нижняя челюсть окаменела от ярости, быстро сменившей новые, странные ощущения. Губы воина, а не любовника отказывались от своих слов.

Перемены в лице капитана не испугали Настю, она их просто не заметила. Она устало следила за тем, как приближается очередная волна. Вот она вставала на дыбы, нависала высоко над головой. И снова падала, давила, топила, душила, отрывала от треснутой мачты. А Настя уныло боялась, измученная бесконечными одышками.

Это погружение показалось ей особенно долгим. Она даже успела подумать, не сильно огорчаясь: «Ну, всё, что ли?!

Однако это было далеко не все, чем мог удивить ощерившийся океан. Вода ушла. И вот тут Насте стало по-настоящему страшно. Настя одна стояла возле мачты! Ненавистного и любимого капитана унесла волна!!!

Страх, а следом за ним боль и раскаяние, и жалость к себе и Алексею, и любовь, которая вырвалась на свободу, закричав страшным голосом: «Алеёшаааа!!!»

И так же страшно ревел в ответ океан, укравший у Насти ее любовь.

Глаза затянуло черной пеленой. По венам, по самым главным каналам бежал огонь. От ладоней посыпались искры. Ведьма пробуждалась. Гнев ведьмы вырвался из закрытых потаённых подвалов. «Верни мне его», - тихо приказала повелительница стихий.

Океан дико ревел в ответ. Капитан казался маленьким и ничтожным по сравнению с огромными волнами, в которых он барахтался. Маленький капитан проиграл сражение. Волна быстро росла, превращаясь в гору, которая накроет и успокоит.

Настя освободилась от веревок одним взглядом. Огонь, как лезвием ножа, разрезал канаты, которыми Алексей привязал Настю. Ведьма подняла руки вверх, широко расставила ноги на шатком плоту. Вернулся бешеный блеск темно-синих глаз. Губы шептали заклинание, как приговор, который будет исполнен. «Да будет так»…

Она не думала о том, что это невозможно. Она знала, что будет так. Сейчас волна, как ручная, принесет ей на своих ладонях любимого мужчину. Любимого настолько, что заставил ее поверить в чудеса, в то невозможное, что всегда мешало Жене выйти из тела и отправиться в полёт.

«Я вода. Во мне сила твоя». Сила волны, которая хотела утопить Алексея, стала единой с Анастасией. И теперь сила ее была направлена на спасение Алексея. «Я вода. Во мне сила твоя», - заклинала Настя, принуждая волну-убийцу поднять пирата на свой гребень и тихо, ласково вернуть на плот, откуда она его опрометчиво смыла. Сила ведьмы повелевала. Волна слушалась и выполняла.

Алексей даже не удивился своему волшебному спасению. Но как он разозлился, когда увидел, что Настя отвязалась, и теперь в любую минуту может оказаться там, где только что был он.

- Черт тебя подери, ты зачем отвязалась от мачты?!!! Я для чего тебя привязал?!

У Насти заблестели глаза от слёз. Ни так она хотела встретиться. Ни то, хотела слышать. Сила уходила, и Настя превращалась в простую, обидчивую и ранимую девушку, которая страдала и плакала от непонимания, от грубости, от безразличия.

Шторм стихал. Сохли слёзы. Сохли под пробивающимся солнцем сильные чувства: любовь и ненависть.

После бури наступила благодать. Солнце засияло над головами несчастных мореплавателей, как ни в чем не бывало - весело, непринужденно, будто и не отсиживалось трусливо за тучами больше суток. Но золотому шару, осветившему послештормовой день никто не был рад. Напрасно разбрасывало оно свои жаркие лучи, согревая и без того раскаленные от злости тела. Напрасно несло оно свет и тепло. Люди хотели прохлады и пресной воды.

На расшатанном бурей плоту не было ничего: ни веры, ни надежды, ни любви, ни еды, ни воды. Только расплывчатый образ тетки с косой, которая упрямо тащилась за Настей, то отставая, то приближаясь так близко, что Настя слышала ее сиплое дыхание, и студеный холод пробирал спину.

За время бешеных скачек по крутым волнам плот растрепало так, что держался он на одном только честном слове. Ничто другое его уже не держало. В некоторых местах бревна разошлись настолько, что худенькая Анастасия легко могла проскочить сквозь щель.

Все складывалось как нельзя хуже. Грустный конец был очевиден. И все-таки…

Всходило солнце медленно и важно, без суеты, без спешки, как на праздник. Океан, приготовил покорительнице стихий свой волшебный подарок. Остров - теплый и уютный, как пуховое одеяло, сочный и ароматный, как вишня. Сказочный остров проплывал всего в нескольких метрах от разбитого плота.

Алексея как будто черт толкнул в затылок, а может звериное чутье. Открыл глаза. Осмотрелся по сторонам. Увидел остров. Зверь ожил. Мышцы напряглись. Мы спасены!!!

Глава 3. Райский остров

Настя, свернувшись в жалкий клубочек, спала на плоту и тряслась во сне. В порыве радости не рассчитав силы, Алексей чуть не столкнул Анастасию обратно в воду. Она распахнула недовольные глаза и в них, как в калейдоскопе замелькали самые разные эмоции. Вначале недовольство, гнев на Алексея. Потом удивление и хмурое недоверие. А уж потом радость захлестнула ее всеми красками калейдоскопа чувств! Остров переливался всеми красками живого, растительно- зеленого. Эти веселые цвета дают гарантию жизни. Да, чудесный остров был прекрасен как мираж! И, тем не менее, он не был миражем. Он был доступен как женщина легкого поведения. Он и завлекал так же просто и бесхитростно, выставляя напоказ все свои прелести. А показать в данном случае было что! Остров мог очаровать не только тех, кто терпит бедствие. Турист, взыскательный и респектабельный стоял бы в длинной очереди с одним желанием -попасть при жизни в этот рай!

А получалось так, что первыми эту утомительную очередь отстояли Настя и Алекс Горн, известный пират и убийца, которому дорога была на совсем другие острова.

Во все глаза смотрела Настя на появившийся посреди океана зеленый рай. Смотрела затаив дыхание, боясь, что вот сейчас неосторожный вздох прогонит волшебное видение и всё станет как прежде: океан, голод, жажда, шторм, смерть.

Капитан Горн не тратил время на женское, сомнительное «верю-не верю». Он видел, а значит верил. Поэтому очень уверено и энергично толкал плот к берегам земли обетованной.

Земля приближалась и увеличивалась. А вместе с землей в Насте росла уверенность, что это не сон, не бред и даже не мираж. По мере приближения к острову менялся Настин взгляд, он наполнялся благодарностью и счастьем. Синие глаза прояснялись, приобретая цвет безоблачного неба в самом начале лета, яркого, свежего, еще не уставшего от горячего солнца. Настя чувствовала себя на пороге рая, готовая любить всё и прощать всех. Ну, или хотя бы того, кто был рядом с ней.

Алекс тем временем подогнал плот к пологому, золотисто-песочному берегу острова Любви. В то, что остров оправдает своё название, Настя хотела верить изо всех сил. Она и назвала его так, прося быть союзником и помощником.

Мелкая рябь нежно лизала прибрежные камни, обласканные прибоем, согретые солнцем, нетронутые человеком. Томно обмахивались веерными листьями красавицы-пальмы. А между пальмами, как разноцветные конфетти в Новогоднюю ночь, порхали гигантские бабочки: черно-зеленые, желтые и пестрые, кричащие, словно цыганская шаль. Земля была укрыта сплошным ковром из мха и папоротника, это было самое первозданное и самое мягкое ложе любви. Здесь не будет печали, не будет забот. Здесь дни и ночи - гармония и наслаждение, которые надо только уловить, почувствовать их прелесть и отдаться в их нежную власть.

Люди вышли на берег, радуясь по-одиночке: Алекс скупо, по-мужски, где-то глубоко внутри. Было у него вполне естественное желание обнять Настю, заорать во всё горло: «Мы спасены!!!» Потом назвать ее по имени, нежно и тихо. Потом заглянуть в глаза и, умирая от любви, целовать послушные губы, которые шептали бы сквозь поцелуи: «Я люблю...» Но Алекс Горн не позволял себе мечтать о высоком и несбыточном. Не позволял расслабляться и вновь становиться тем юнцом, которого любая баба может взять в плен, обмануть, задурить и вить веревки, себе на радость. Нет, он больше не хотел быть Алексеем Тимофеевым, человеком с душой и сердцем. Но он уже не мог быть морским волком- Алексом Горном, потому, что пустил что-то нежное в своё сердце. И волку было очень неуютно в волчьей шкуре.

Они почти враги. Особенно в последние месяцы как снежный ком росла их ненависть. Любовь боролась за себя из последних сил. И вот они на острове Любви... И тихо радуются поодиночке.

Впрочем, Настя уже еле сдерживала рвущиеся наружу эмоции. Она не была суровым морским волком, легко переносящим долгую разлуку с землей, травой и бабочками. Она не была Алексом Горном, убивающим в себе человека. Она была женщиной, которая пьянела от влажного тропического воздуха, настоянного на ароматах жизни, страсти и любви. Давно забытые запахи волновали ее и разбавляли собой уже сильно надоевший аромат морской свежести. Новый букет валил с ног прямо в прибрежный песок, под мягкие удары соленой волны, разрешая ей слизывать пот с горячих тел.

Однако капитан держался. Его одними запахами не свалить. Расправив плечи, он упруго шагал по песку, оставляя на нем четкие «волчьи» следы. Настороженным взглядом хищника он впивался в спутанную зелень дождевого леса. Пока ничего подозрительного, ничего угрожающего. Листва шепчет приветливое «Здравствуй!»

Но капитан все равно не расслабляется, острый нож зажат в правой руке. Левая ладонь превратилась в кулак, твердый как камень, резкий и меткий как пуля.

Разомлевшая Настя бредет следом за капитаном, разглядывая обнаженную по пояс фигуру и не понимая, что мешает им упасть в прибрежный песок... Мышцы упруго ходят под смуглой кожей, дразнят, зовут, провоцируют. А пират даже не оглядывается назад. И Настя молча, в одиночку переживает радость и любовь.

Из девственного леса на приближающихся людей внимательно смотрел красно-зеленый ара. Старый попугай был любопытен и почти ничего не боялся. Во всяком случае, эти два экземпляра неизвестной фауны не внушали ему никакого опасения за свою жизнь.

Молчаливая процессия была уже на опушке леса, когда Настя заметила, что идет по твердой земле как-то особенно, неуверенно, не так как шагает Алекс: кладет ступню смело, не боясь провалиться. А Настя шла по песку точно по тонкому льду. Страх, месяцами сидевший в подсознании и формировавший походку, не отпускал даже там, где уже не было опасности провалиться сквозь деревянную палубу в черную сырую бездну. Инстинктивный страх сухопутного червя, так и не ставшего морским волком, изменил Настину походку, изменил характер, принуждая жить в постоянном страхе. Для Насти это откровение послужило толчком. Она больше не могла молча и в одиночку терпеть радость избавления от смерти, избавления от постоянного страха. Она больше не могла держать в себе счастливых слез! Ее сердце больше не давит страх. Оно открылось для любви! Оно хочет любить всех: этот надежный золотой песок, по которому можно ходить, бегать, прыгать, не боясь, что он уйдет из-под ног. Она хочет любить это голубое небо над зеленым шатром, дающим тень и влажную прохладу, дающим пение райских птиц. Настино сердце любило ковер из мягких изумрудных трав, которые могли быть мягче пуха, если упасть на них вдвоем. Настя любила всё и всех. Но особенно его! Он смуглый, он сильный, он мужественный и злой. Он недоступный и далекий. Но без него нельзя. Он столько раз спасал ее. И столько раз причинял ей боль... Но без него уже нельзя.

Настя хотела обнять пирата за плечи. Но разве он позволит? Настя хотела рассказать, как любит и временами ненавидит его. Но разве он станет слушать? Она хотела объяснить, почему у нее на глазах слезы благодарности к острову избавителю. Но разве ему интересно? На все вопросы Настя отвечала сама за Алексея - нет, нет, нет. Уверенно, без колебаний, без сомнений. Она могла обнять только пальму. Тропическое дерево позволит, оно не оттолкнет. Только ему могла выплакать Настя свою благодарность за то, что есть на свете такой остров. Ему, дереву, в порыве откровения она может признаться, как болит сердце от любви и ненависти, засевших словно две занозы. И не вытащить из бедного сердца ни ту, ни другую занозу, не избавить бедное сердце хотя бы от одной боли.

Шершавый ствол кокосовой пальмы Настя обнимала как Алексея. Равнодушная пальма впитывала соленую влагу Настиных слез, не понимая причины трагедии: «Как у людей всё сложно. Вы живы, здоровы, вместе. Чего ж вам еще надобно? Откуда берутся ваши беды, двуногие страдальцы? По-моему все ваши беды от слишком развитых мозгов. Попроще надо быть, попроще...»

Вначале Алекс почувствовал неловкость - женщина плачет. Что делать? Капитан терпеть не мог женских слез. Он знал, что бабы ревут с определенной целью: добиться чего-то или для привлечения внимания, или чтобы вызвать жалость. Именно эти лисьи уловки больше всего и раздражали прямолинейного пирата, не делающего скидок по половому признаку.

Но сейчас неловкость почему-то быстро прошла, улетучилась, словно и не было у капитана Горна многолетней привычки обрывать бабий плач точным выстрелом -капитан не волновался, рука не дрожала, баба не мучилась, подстреленная как попало.

В Настю стрелять не хотелось, хотя плакала она ничуть не лучше, чем предыдущие бабы. Те же всхлипы с еле слышным подвыванием, так же сморщено лицо, такой же припухший нос и красные глаза. Но в плачущую Настю стрелять почему-то не хотелось...

Не зная, что говорить в таких идиотских случаях, капитан молчал, полагаясь на то, что сердце само подскажет слова и действия.

Для начала сердце подсказало подойти к плачущей Насте, вызывающей жалость, и видимо чего-то добиваясь. Алексей сделал всё, как подсказало сердце - встал у Насти за спиной. Просто встал, даже не касаясь ее. Но через расстояние, через одежду Настя почувствовала тепло, которое вмиг разволновало, согрело и высушило слезы. Но Насте тоже не чужды были женские уловки. И чтобы добить пирата, она всхлипнула еще раз, чрезвычайно жалобно, как котенок, которому отдавили лапку. Пират обнял ее вместе с пальмой, крепко прижав к стволу.

Больше Настя не плакала. Ни настоящие, ни ложные всхлипы больше не вырывались из ее груди, плотно прижатой к шершавому стволу. Она затаилась, замерла в ожидании таком остром и томительном, как будто Алексейвпервые прикоснулся к ней. Как будто не было у них сексуального знакомства после шторма, как будто не было той ослепительной близости, которая вначале сблизила тела, а потом отдалила души.

Как будто в первый раз - наслаждение и страх в объятиях хищного зверя, в повадках которого она так и не научилась разбираться. Она не знала, чего ожидать от капитана? Но с замиранием сердца ждала одного - Алекс не выдержит, сорвется, превратится в самца, остро нуждающегося в самке. А уж ее задача постараться привязать самца к себе, хотя бы с помощью этой примитивной нужды, пока хотя бы так! Но потом он должен полюбить ее как человек.

- Чего ты ревешь? - вопрос прозвучал и грубо и мягко. И это невозможное сочетание, и низкий шепот прямо в ухо, и горячее дыхание на щеке заставили Настю забыть все ухищрения и первой превратиться в самку, остро нуждающуюся в сексуальном самце. Она хотела его! Она очень хотела его! И не понимала, что держит капитана в рамках приличия, что мешает ему прямо сейчас примять траву?

Ее спина выгибалась как у кошки, и грудь твердела в ожидании его рук. Она уже не помнила, о чем плакала тропической березе. И плакала ли вообще? Ее глаза горели сухим огнем желания. В них не было ни капли грусти по неразделенной любви.

Алекс не видел ее пылающих глаз, но тело ее говорило откровенно: «Я хочу!»

Еще немного и земля обетованная начнет плавиться под горячими телами, катающимися по траве в любовной лихорадке. Еще немного и капитан не устоит перед желанием самца, остро нуждающегося в сексуальной самке. Настя чувствовала это поясницей... Еще немного и Настя прошепчет измученно и утомленно - «Победа»!

Но капитан привык жить на свободе. Он не променяет ее на сладкий, сексуальный плен дикого острова Любви. Не побежденный капитан, не зависимый, не скованный цепями любви. Он был доволен жизнью и собой. Он слишком много знал о жертвах, на которые идут влюбленные зависимые мужики.

Им не хватило совсем немного. Суровый капитан Горн не дал любви вырваться наружу. Он раздавил ее как змею - тяжелым сапогом - поглубже в землю, чтобы не поднимала голову, чтобы не пыталась ужалить в разомлевшее сердце. Когда-то давным-давно юный Алёша Тимофеев не придавил любовь, и она змеей вползла в доверчивое сердце. Ради Настеньки, дочери помещика, он украл из кассы отчима всю выручку. Как они веселились не по-детски с юной барышней, обещавшей быть с ним вечно! А когда монеты закончились, Настенька вернулась в родительское гнездо, где ей всё простили и забыли. А отчим посадил Алешку на хлеб и воду. Он не простил и не забыл. Тогда волчонок впервые показал клыки, за что был жестоко бит. Пришлось волчонку бежать из дома, где жить стало невмоготу. Вначале бродяга, потом юнга, потом пират. Потом гроза морей. Спасибо Настеньке, он доволен своей жизнью. Но как бы он хотел вернуть назад то время и не красть монет из кассы отчима.

- Ну, всё, успокоилась? - спросил он голосом друга, который никогда, ни при каких условиях не станет любовником.

- Успокоилась, - выдавила Настя сквозь зубы.

Она врала. И даже не пыталась это скрыть - слишком уж велико разочарование, слишком уж возбудилось тело, слишком горька обида отвергнутой девушки. Ей хотелось нахамить мерзавцу. Но ничего кроме заезженного и не очень подходящего к теме «иди ты к черту» в ее разгоряченных мозгах не находилось.

- Ну, раз успокоилась - пошли обживать остров.

И ни следа волнения на капитанском лице, будто и не стоял он на краю пропасти, на дне которой его терпеливо поджидала безумная любовь и страсть. Серые глаза смотрят пронзительно, видят насквозь, и Настя готова провалиться сквозь землю, она хочет спрятаться от прокурорского взгляда... у прокурора на груди.

Они снова шли по острову одинокие и молчаливые, как всегда. Но понемногу очарование тропического леса вновь поднимало в Настиной душе волну тихой радости. Перед ней как будто открывалась великая тайна природы. Только ей одной и только сейчас, пока она идет по земле открытая и чистая, как самый первый человек, живущий в гармонии с природой. Она знала, что на зеленом острове у нее будет всё: и стол, и кров... и любовь, рано или поздно.

Потревоженные птицы спокойно, без паники перелетали с нижних веток чуть-чуть повыше. Они еще не боялись людей, не знали насколько человек всеяден: от птиц до птичьего корма, т.е. зерна и насекомых. Не брезгует он и не рожденными птенцами; тянет из коров их молоко, наравне с телятами. А напившись коровьего молока закажет отбивную с кровью, похрустит свежей зеленью, вырвет из земли все корнеплоды, выудит из воды всё водоплавающее и водоползающее. Отберет у природы всё, что можно, и даже не допустит мысли, что когда-то взять из этих кладовых будет нечего. Заурчит тогда голодное брюхо, запоздало покается человек, бродя между пеньков вырубленного леса, ища там ягод-грибов или бегающего мяса. А невдалеке другой человек будет торопливо вычерпывать ладошкой нефтяную жижу из бывшего хрустального озера, где теперь качаются брюхом вверх несъедобные, вздутые рыбы. А на потрескавшихся каменных полях пасутся смешные мутанты - плоды мирного атома.

Но эти ужасы цивилизации в далеком-предалеком будущем. И пока тропический мир живет да радуется, не зная человека с его прожорливостью и стремлением поскорее подмять под себя зеленую планету. Лес, напоенный теплыми дождями, согретый жарким солнцем разрастался с невероятной скоростью. Огромные листья тянулись к свету, перегоняя друг друга. Лианы крепко обвивали мощные стволы деревьев и по ним выбирались из полутемного царства тишины, куда редко добирался солнечный луч, теряясь в густой листве тропических великанов.

Словно изумрудные струи дождя свисали с неба молодые стебли лиан. Они вставали непроходимой стеной на пути новых жителей острова. Алекс расправлялся с преградой грубо, по-пиратски - рубил направо и налево, Настя - осторожно, с замиранием сердца пробиралась сквозь узкий проем.

Нарушая гнетущее молчание, Настя идет на сближение с помощью невинной фразы:

- Чудесный остров! Правда?

- Правда, - нехотя соглашается капитан.

Пока он не нашел то, что может стать для них надежным домом-крепостью - остров, как ни старайся, чудесным может быть с большой натяжкой.

«Попробую сменить тему», - решает упрямая Настя, не понимая, что же мешает капитану наслаждаться жизнью на чудесном острове? Здесь нет людей - ни своих, ни чужих, не кому осуждать, завидовать, строить козни и отвлекать. Они одни в своем маленьком мире. И жизнь их может быть неожиданной короткой: чья-нибудь хищная пасть в один момент и без особого труда возьмет и перекусит тонкую нить, связывающую их с этим маленьким зеленым раем. А может и не хищная, а просто ядовитая, но с тем же результатом. Вариантов множество. О многих, по незнанию Настя даже и не подозревала. Так зачем тратить отпущенное время на вражду?

- Ты что-то ищешь? Посвяти меня в свои планы. А то я иду за тобой тупо, как теленок.

- Наконец-то заинтересовалась. А я уж и не надеялся, что спросишь, - немного оживился Алексей. - Я ищу гостиницу или хотя бы постоялый двор. Должны же мы куда-то прислонить свои старые кости...

- Я протестую!

- Против чего? - Алексей остановился и даже обернулся на мало что решающий голос протеста.

- Против старых костей. Не знаю, как твои, спорить не буду. А вот мои - еще довольно свежи и хороши собой, - игриво похвалилась Анастасия.

Она резко меняла тактику завоевания. Она меняла свою собственную линию поведения, сложившуюся давно и не совсем правильно. Она уже сама порядком устала от образа сухой и неприступной леди, не опускающейся до флирта с мужчиной, который не хочет полюбить ее так, как любит его она.

«Не хочет -заставим. Не может - научим», - решила Настя и начала заставлять и учить любить себя.

Капитан улыбнулся очаровательной улыбкой и поддержал непринужденную беседу о старых и молодых костях.

Идти стало веселей, Настя уже не плелась позади пастуха как тупой теленок. Они шли рядом и говорили о пустяках.

Ничего, даже отдаленно напоминающего гостиницу или постоялый двор на славном острове не попадалось. Алекс уже «согласен» хотя бы на одну надежную стену из отвесной скалы, к которой можно пристроить три деревянных и ненадежных. Построить дом он хотел подальше от берега, где штормовое море и случайные корабли.

- У нас среди людей по-моему друзей нет. Во всяком случае, у меня, - ничуть не расстраиваясь по этому поводу сообщил Алексей. - Мы не будем дежурить на берегу в ожидании паруса. Он нам ни к чему. Я заочно приговорен к казни. Ты, думаю, тоже, - спокойно, как о чем-то скучном, будничном рассуждал заочно казненный.

Насте решительно не понравилась уверенность пирата относительно ее незавидной доли, но начинать споры по этому вопросу не стала. В конце концов, ни ему решать кого казнить, кого миловать на Большой земле. Это на своей «Акуле» он был судья и палач. А в любом, даже самом захудалом портовом городишке его место не в судейском кресле, а на жесткой скамье. Если ему вообще повезет на ней оказаться.

- Мы доживем остаток своих дней где-нибудь в глубине острова, тихие и печальные, как кающиеся грешники, - мечтал Алексей.

Ох, как не похож был ухмыляющийся смуглый красавец на кающегося грешника. Ах, как любила его Настя за дерзкий взгляд, за силу, за отчаянную смелость, за разбои, грабежи, убийства, за все его грехи, в которых он не собирался каяться.

Алекс с увлечением продолжал рисовать радужные перспективы прозябания на острове:

- Мы наловим попугаев и научим их разговаривать, они нам будут вместо друзей-товарищей: поболтать, посплетничать, поругаться...

Настя прервала его речь неожиданным вопросом - хотела услышать правду, а потому применила один из спецприемов опытных дознавателей:

- А ты любил когда-нибудь?

Подействовало. Капитан оборвал беззаботную речь. Задумался. Прислушался как бы к своему сердцу. Сделал чуткое лицо и спросил:

- Ты слышишь?

Вот сейчас, думала Настя, капитан наконец раскроется: «ты слышишь... как стучит мое сердце?» продолжит он. Или что-то вроде этого, традиционного, пронзительного. И Настя с удовольствием послушает, как стучит влюбленное сердце. Потом предложит послушать свое, бешено колотящееся, сгоревшее от любви. А потом...

- Ручей журчит. Где-то недалеко. Слышишь? - открылся капитан.

Настя поспешно отвернула лицо, как будто ища тот ручей, который зажурчал, собака, так ни кстати. Но все-таки разочарование было недолгим - любовь любовью, а пить-то хочется всегда. «Играет со мной, как кошка с мышкой. Голову даю на отсечение, - страшно клялась Настя, уверенная в своей правоте, - он специально смастерил такую сладенькую мину - «Я так любил! Я так любил! А уж как сейчас люблю, вы даже представить себе не можете». Молодец, подловил, радуйся... «Слышишь, как ручей журчит!»

Осечка со спецприемом была очень обидной, но звонкое журчание ручейка с чистой водой, без примеси соли или крови быстро растворяло обиду.

Радостные и жаждущие шли они на голос ручья. И скоро пили прохладную водицу взахлеб, как животные, пережившие долгую засуху в пустыне.

Настя смывала противную белую соль с лица, с рук, с полуобнаженной груди. Смывала с ног, красиво, грациозно, напоказ, обнажая ноги до самых бедер. Но капитан не обращал внимания на ее старания.

Напившиеся, умывшиеся, освеженные и почти счастливые (как мало бывает нужно человеку для счастья!) они пошли вдоль животворного ручья, искать подходящее место для хижины.

И скоро им повезло в очередной раз. Остров Любви был настроен к ним весьма дружелюбно: хотите пить -пожалуйста; хотите дом - «на блюдечке». Алекс просил хотя бы одну стену из надежного камня - нашел целых три стены. И таких надежных, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Подали им пещеру, да еще с таким безопасным узким входом, который достаточно завалить камнем и готова избушка, в которую без приглашения уже не войти.

А Насте пещера понравилась еще и своими размерами: соблазнительно маленькими, сексуально тесными, принуждающими спать в возбуждающей близости друг от друга.

«Ну держись, капитан «Нехочуха», ночью я буду к тебе приставать, - пугала Настя Алексея. Но не успела она закончить довольно циничную угрозу, как стало ей очень грустно. - Должно быть я ему ужасно «нравлюсь», особенно в виде женщины! Осталось теперь добить его ночными приставаниями и он мой!... Да, я, кажется, совсем сдурела от любви».

Поляна возле «дома» поросла свежей травой - совсем недавно по поляне прошелся огонь - еще не зарос зеленью обугленный ствол, отмеченный молнией, и в молоденькой траве валялись его обгорелые останки.

Как нищий на свалке шарился Алексей в траве, подбирая всё, что может пригодиться в хозяйстве: жухлую солому, палочки для добывания огня и палочки для поддержания огня, если его всё-таки получится добыть.

Настя быстро догадалась, что ищет Алексей и, горя энтузиазмом, отправилась на подмогу. С ее помощью они насобирали столько сена, что можно было бесперебойно кормить весь год толстую корову с печальными глазами и здоровым аппетитом. Капитан Горн с пониманием наблюдал за трудовым подвигом Анастасии. Всё что насобирали - отнесли ко входу в пещеру. У Насти быстро разгорался аппетит в предвкушении горячего обеда на свежем и вольном воздухе, да еще в приятной компании. Настолько приятной, что Настя хмелела, словно от легкого дамского вина, представляя, как интимно, по-семейному сядут они вокруг костра, где жарится принесенная охотником дичь. Они будут пить свежую воду, прямо из ручья, журчащего возле их дома, надежного каменного, с мягким полом из душистых трав... Потом они упадут в эту траву - Настя на спину, Алексей плотно придавит ее к траве... Такая сладкая мечта! Так хочется ее скорей осуществить!

Зеленый остров вполне мог претендовать на звание «Зеленого рая». Всё упиралось в Алексея, не желающего награждать приветливый остров громким титулом.

Через полчаса капитан сложил вполне приличный очаг из камней, найденных в окрестностях «дома».

За первый день обитания остров дал им всё, о чем мечтают вновь прибывшие Робинзоны. Легко, без малейших усилий идут они по острову и получают подарки, от которых зависит их жизнь. Подарки появляются так часто, что одариваемые даже не успевают кланяться и говорить «мерси».

Но без любви капитана Настя все равно не назовет прекрасный остров «зеленым раем», как бы он ни старался угодить.

Довольный своей работой, Алексей приветливо улыбается Насте, он заметно повеселел, как после удачного разбоя: глаза горят и обжигают искрами, нескромными, дразнящими, как в первый день знакомства, когда он смотрел, а Настя ежилась. Но прошли те стыдливые времена, теперь не «съежить» Настю откровенным взглядом - расправив плечи, выгнув грудь таким же взглядом говорит она в ответ: «Смотри! Бери!»

«Попробовать, что ли? - уже начинает сомневаться капитан, в своем твердом решении прожить остаток дней без любви. - От нее тут ни куда не денешься. Рано или поздно я сорвусь... А девочка, кажется, этого здорово хочет».

И вот он уже чувствует, как зашевелилась полудохлая любовь, подслушав его мысли. Смело подняла голову, зовя в союзники заботу, жалость, ответственность... и зависимость. Всё то, отчего 6 лет назад с большим трудом избавился доверчивый теленок - Алеша Тимофеев.

- Я оценил твои прелести, - похвалил он тоном, предназначенным для портовых шлюх.

И Настя сразу съежилась, как в первый день знакомства на «Анастасии». И даже чуть сильнее - он оценил, но даже не польстился.

Остров быстро терял романтическую окраску, рискуя получить какое-нибудь неприличное название, данное Настей сгоряча.

Настроение у обоих - самый раз для добывания огня. Этим они и занялись, мучая палочку, как будто она во всем, скотина, виновата. Мучили долго, мучили непрерывно. Уставал Алексей -подключалась Настя. Немели руки у нее- разогретую палочку перехватывал Алексей.

Палка разогрелась, даже обуглилась на конце. Но огонь не давала. Настя начала тихо проклинать всё, что имело хоть какое-то отношение к этой проклятой палке: ее саму, конечно, в первую очередь; потом дерево, которое породило эту проклятую палку; потом остров, на котором выросло дерево, породившее эту проклятую палку; потом солнце, которое согревало то самое дерево, породившее проклятую палку, а сейчас нагревало ее раскаленную голову.

У Насти временами плыли разноцветные круги перед глазами, но она всё терла и терла горячую палку, не желающую давать огонь.

Подарки острова, похоже, резко прекратились.

Добывающие огонь работали молча, быстро сменяя друг друга, не тратя силы на бесполезные эмоции, не давая упрямой палке ни секунды отдыха.

У Насти кончились проклятия, кончились силы, но она тупо, уже ни думая ни о чем, терла в ладонях волшебную палочку. Есть стало казаться, что они трут ее вечность. Что было до этой палки - уже и не вспомнить! Наверное, так было всегда: согнутая спина, вытянутые вперед руки и между ладоней вертящаяся палка, уже отполированная до блеска.

Насте хочется плакать, а по щекам текут соленые ручьи пота. Она уже не верит, что этот остров может подарить огонь... Тем более- любовь.

Проклятая палка тлеет, дымится, но не горит!!!

Боль в руках становится почти невыносимой - кажется, что палочка горит в руках. Но это только кажется. Настя стискивает зубы -от боли, от злости, от отчаяния. Всё зря! Она не загорится!

Кровавая мозоль лопается, и Настя, шаркнув по ней палкой, вскрикивает от острой боли - по обнаженным нервам горячей палкой! У Насти трясутся губы, она еле держится, что бы не заорать во всё горло. И молча протягивает Горну вспухшие, окровавленные ладони, предупреждая обреченно: «Я вышла из строя. Прости...»

Капитан смотрит на нежные ладошки девушки-белоручки, все в багровых пузырях и потеках крови... И чувствует, как горло сжимает теплая лапа жалости. Жмет и жмет... И слабеют его руки, и хочется выбросить к черту эту проклятую палку, на которой ее кровь. Хочется взять маленькие, измученные ладошки в свои - большие и тоже измученные, прикоснуться к ним осторожно губами, заглушить боль. Взять на себя ее боль...

Но капитан без лишних эмоций хватает проклятую палку и, не разрешая ей остыть, трет ее с такой яростью, что палка всё же задымилась. Она дымилась. Но не горела. Это была очень упрямая палочка.

Настя сидела рядом с Алексеем и уже как-то отстраненно, словно из далека, наблюдала за его тщетными попытками добыть огонь.

«Хорошо бы сейчас залезть в пещеру, заснуть там сладко-сладко... А проснуться от запаха жареного мяса».

Солнце било Настю по голове, и она уже не мечтала, она бредила, чтобы так всё и было, как в сказке. Или как в детстве. Всё равно в чем, лишь бы всё было именно так: она уползает с раскаленной поляны, засыпает, просыпается и всё плохое остается по ту сторону сна. А всё хорошее сделал он... ее любимый смуглый пират.

Алексей изо всех сил старается сделать именно так, как хочет Настя. Но он не волшебник. Его спина блестит от пота, по лицу текут едкие ручьи, заливая глаза и упрямо сжатый рот - кто кого?!

«Конечно я!» - утверждает палка и сдирает вздутую кожу с кровавых мозолей.

Капитан морщится, еще упрямее сжимает рот, стискивает зубы и еще яростнее трет горячей отполированной поверхностью по обнаженным нервам. Ему больно так, что хочется орать во всё горло! Ему хочется расщепать проклятую палку на тысячу тонких, как занозы, щепок!

Но он продолжает сдирать кожу с рук, бледнея от невыносимой боли, которую оказывается можно вынести. Если попросит любовь. Он мог бы жрать как зверь сырое мясо. Но Настя этого не сможет. Она барышня нежная и утонченная.

По палочке для добывания огня стекает кровь. Настя замечает ее и замирает в болезненном напряжении - она помнит, как невыносимо шаркнула палка по обнаженным нервам! Она не понимает - как терпит капитан?! Она переводит взгляд на его бледное, перекошенное лицо и еще сильнее не понимает, как можно терпеть?! Она почти реально чувствует его боль. Она помнит эту боль! Ее обнаженные нервы кричат от этой боли! Она не смогла терпеть и ни секунды!

Настя не может смотреть на добровольную бессмысленную пытку. Ей хочется уползти в пещеру, забыться там сладким-сладким сном. А когда она проснется -чтобы не было этой проклятой кровавой палки!

Но ей нельзя уползать в пещеру - капитан, разжав зубы коротко приказывает:

- Вытирай кровь!

Настя только успевает стирать кровь, которая увлажняет сухое дерево и хочет добраться до обугленного конца, чтобы потушить еле заметный дым.

«Так значит эта боль ради меня?!» - неожиданная догадка оглушает как удар по голове чем-то мягким, ватным - толчок, и всё мешается, плывет в сознании...

Не верит Настя в свою догадку. Не верит в то, что можно терпеть такую боль! Тем более терпеть ради нее.

И еле успевает стирать с разгоряченной палки кровь.

Солнце лупит по чугунным головам, путая мысли, угнетая сознание. Добровольная пытка Алексея продолжается: ладони, лишенные кожи всё трут и трут окровавленную палку, добывая для Насти огонь. Но только дым вяло клубится на почерневшем конце...

У Насти нет сил смотреть на пытку Алексея и чувствовать его боль. Она готова крикнуть: «Брось ее! Не надо!!!» Она уже сама готова объявить себе смертный приговор, лишь бы прекратить его мучения.

У капитана занемела спина, и рукиотказывались выполнять простые движения: туда-сюда, туда-сюда по острой терке. Рвутся нервы, скрипят зубы, Алекс сдавлено рычит. Но не сдается.

Он не думает о высоком: о любви и о том, как она, мерзавка, над ним издевается. Он думает о том, что ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю он не сможет взять в ободранные руки палочку для добывания огня. Он не сможет добыть даже дыма. Его изодранные ладони не могут извлечь из проклятой палочки искру.

Сейчас или никогда!!! Зачем ему огонь через 2-3 недели, когда руки подживут для новой попытки? Что будет с Настей через 3 недели? С ней уже не будет ничего... Она умрет от голода «Сейчас!Сейчас! Сейчас!» - визжали изодранные нервы. «Сейчас! Сейчас! Сейчас!» - скрипели зубы. «Сейчас! Сейчас! Сейчас!» - туманя сознание, стонала боль.

Не выдержала Настя, закричала в небо:

- Огня!!! Дай мне огня!

Из глаз молнии, из ладоней искры. От ветра качнулись вековые деревья.

Капитан в изумлении смотрит на Настю. Что это?!! Но тут упрямая палка сдалась - огонь заплясал свой победный танец.

Они кричали как сумасшедшие! И дули на огонь! И сталкивались лбами! Они кормили травой новорожденный огонь и радовались, видя, как быстро растет их долгожданный, выстраданный «малыш».

Вот он вырос, окреп, измученные родители ему больше не нужны. Сухие ветки громко трещат в огненной пасти, нагревая воздух, бросаясь искрами зло, агрессивно.

«Пытка кончилась!» - радовалась Настя. Она радовалась этому даже сильнее, чем рождению огня. Она повернулась к Алексею, стоящему у нее за спиной - руки напряженно опущены ободранными ладонями наружу, сквозь боль, измученная улыбка.

«Я люблю тебя!» - кричат Настины глаза. «Я люблю тебя», - тихо шепчут Настины губы.

Капитан вздрагивает. Ему показалось... но нет, решает он, ему показалось.

Он смотрит изумленно, как Настя поднимает руки... Он замирает - ее руки обнимают его! «Этого не может быть», - не верит упрямый капитан Горн. Он ищет Настины глаза, чтобы в них увидеть обман, насмешку, выгоду.

Ее глаза - два синих озера, чистых, родниковых, блестящих от слез. Они повторяли вслед за губами: «Я люблю тебя».

- Настя... - строго начал капитан, но больше ничего не смог сказать.

Он обнял ее, крепко прижал к себе и забыл о боле, о долгой борьбе за огонь, о долгой борьбе с ненавистной любовью. Он почувствовал, как счастливо забилось измученное сердце, как вмиг ожила любовь, дождавшись своего часа. Она подняла голову, расправила крылья и сказала себе: «Лети!» Она вырвалась из плена и теперь ее уже не поймать, не задавить капитанскими запретами и недоверием, однажды обманутого Алеши Тимофеева.

Любовь вырвалась на свободу, и теперь она будет кружить над головами, укрывая от бед, согревая волнующим теплом, обжигая сексуальным огнем.

Алексей целовал Настино лицо, мокрое от пролившихся слез и умирал от счастья, слушая тихое: «Я люблю...»

- Настенька... Настя, - шептал он в ответ, и в голосе его разбойничьем и грубом появлялась не свойственная «морским волкам» любовь и нежность.

Всем телом Настя прижималась к Алексею, всеми телами. И тем, астральным, которое так крепко приросло к физическому телу, истосковавшемуся в разлуке, в нелюбви, в одиночестве. Как плохо ей было без него! И как хорошо ей рядом с ним! Хорошо как в сказке, как во сне, как в эротических мечтах об острове и смуглом пирате.

Они совсем забыли о костре, который дымился еле-еле, давно сожрав набросанные в него дрова. Огонь голодал. Еще немного и праздник новорожденного огня можно будет считать не состоявшимся.

От капитана пахло здоровым и сильным мужчиной, хорошо потрудившимся ради своей женщины. Настя уткнулась лицом в его влажную грудь и слезы понемногу высыхали на ее горячих щеках.

Под продубленной морской кожей напрягались стальные мышцы, готовясь к новой, но уже приятной работе, и не только для своего удовольствия. Его мышцы будут теперь работать для того, чтобы хорошо было ей, любимой женщине капитана Горна - побежденного пирата, не сумевшего убить любовь.

Его рука ложится Насте на плечо и медленно тянет платье вниз. Алексей заворожено следит как обнажается чуть загорелая кожа, отмеченная солнцем на вольной «Анастасии», где барышня жила по своим законам. На платье, на голом плече остаются багровые пятна его крови. Но капитан почти не чувствует боли - в крови бурлит отличный анальгетик: любовь и страсть. Эта смесь творит чудеса. Трещит тонкая ткань, рвется в сильных руках, у которых нет терпения, чтобы раздеть Настю аккуратно, не спеша. Капитан слишком долго шел к этой минуте, не позволяя о ней даже мечтать. Он сдирает с Насти платье с таким же ожесточением, как только что сдирал с горящих ладоней кожу ради Насти. Такое же нестерпимое жжение и так же хочется кричать от дикого желания скорее закончить пытку: войти, порвать, излить...

Но любовь уже машет белым крылом, остужая лихорадящий мозг, напоминая, что отныне - всё ради нее - маленькой женщины с голубыми озерами вместо глаз, в которых он увидел настоящее, искреннее «Я люблю...»

И капитан послушно усмиряет похотливое животное, и покорно продлевает сладкую пытку, предвкушая, как будет целовать, обнимать, возбуждать, развращать самыми интимными ласками, которые подскажет ему любовь.

Он не торопиться упасть с Настей в мягкую траву, измять и Настю и траву, и сделать то, что делал с женщинами много раз. С Настей все будет совсем не так, с ней будет очень интимное признание в любви, признание ее нежной власти и господства над его телом и душой.

Под голубым небом, на зеленой траве стояла обнаженная девушка с бело-облачными волосами, небесно-голубыми глазами, горящими от наслаждения и любви.

Алекс любовался ей, лаская только взглядом, слушая музыку ветра, который путался в ее волосах, развевая их, как рваные паруса «Летучих голландцев», таких же опасных, нереальных, что и любовь грозного пирата.

«За это можно умереть», - мог бы подумать кровожадный пират, если бы его рваные, восторженные мысли оформились в слова. Но он уже не мог думать, и уже почти не мог терпеть эту звенящую, сладкую боль, скопившуюся в одной точке. Пришло время на деле показать Насте, как он ее любит.

- Иди ко мне, - просит капитан немного хриплым голосом.

От его голоса Настя очнулась, открыла глаза и не узнала тропического острова. Она в сказочной стране Эльдорадо! Только там могло случиться такое чудо: нет больше холодного разбойника с волчьими глазами, потерявшего в океане крови собственное сердце. По его взгляду поняла Настя, что матерого волка больше нет. И никогда уже не будет... Как согревал ее этот новый, обволакивающий взгляд, такой мягкий и теплый, перед которым совсем не стыдно стоять обнаженной, потому что больше не резал он холодной сталью равнодушия и отчужденности. Вроде всё те же серые глаза... и совсем не те - исчезла страшная сила, о которой так много говорили с опаской, с почтительным придыханием, с ненавистью, с завистью, со страхом. Обыкновенные глаза влюбленного мужчины. А в них смотрели обыкновенные глаза влюбленной женщины. Но когда встречались два обыкновенных взгляда - начиналась взрослая сказка, где всё так необыкновенно, все так волнующе, тревожно, где чувства обостряются, как будто их лишили толстой кожи, и обнаженные, открытые они хмелеют от счастья, которое вдруг изменило мир.

Под голубым небом, на зеленой траве Алексей признавался Насте в любви. А она ему признавалась в ответ, нетерпеливо, без стыда, распахиваясь как цветок, открывшийся навстречу солнцу.

Они вместе ворвались в ту черную бездну наслаждения, где нет ничего, только они и слабое мерцание гаснущих звезд, затухающих вместе со вспышкой оргазма.

Звездная пыль и черная бездна понемногу растворялись. Солнечный свет уже пробивается сквозь закрытые глаза - Настя жмурилась и счастливо улыбалась, Алексей все так же нежно обнимал ее. Он никуда не исчез и не превратился обратно в грубого пирата, как уже было однажды на «Черной акуле».

Над волшебной страной Эльдорадо катилось солнце, катилось на заход. Нежная пена качалась на волнах и обрамляла прекрасный остров белым пенным кружевом.

Солнце подбиралось к воде. Скоро начнется его погружение. А потом на остров опустится теплая тропическая ночь, с оглушительным стрекотанием сверчков, сквозь который будет слышен отрывистый рев ягуара, вышедшего на ночную охоту и заунывный плач ревунов, жалующихся на свою обезьянью долю. Зажгутся земные звезды - светлячки, летающие в густой и пряной темноте. Райский остров – это их дом. Теперь в их дома поселились то ли гости. То ли хозяева.

Пока не наступила темная ночь, влюбленные островитяне спустились к морю .

Солнце ласкало широкие плечи, мускулистую грудь любимого мужчины, гладило черные волосы, завязанные в пиратский хвост. И Настя ревновала его даже к солнцу: «Не трогай! Он мой!»

- Не трогай его - он мой! - предупредила Настя соперницу и загородила Алексея от солнца. - Он мой, мой... - ласкала она широкие плечи и мускулистую грудь, гладила черные волосы, завязанные в пиратский хвост. Одинокий и свободный морской волк не спорил. Он в первый раз соглашался быть чьим-то. И это состояние несвободы ему чертовски нравилось. Он был согласен умереть с этим новым ощущением несвободы. Крепкие ноги уверенно стояли на зыбком песке неподвластного ему острова, точно так же как и на палубе собственной «Акулы». Он был уверен, что победит. И был уверен, что не зря. Он мало видел красоты, совсем не видел доброты, сплошная кровь, кишки, мозги. И деньги. Много денег. Все это ради власти и свободы. И вот теперь он с радостью отдает всё это ради возможности смотреть в ее глаза, в обычные женские глаза. Но с пиратом происходили какие-то чудеса, когда он заглядывал в волшебную синь, пропитанную любовью к нему. Забывая о власти, о деньгах, свободе, он нырял в бездонное синее море и поднимался в голубое небо. И это море, и это небо стали для него дороже всех сокровищ, которые он мог бы награбить, если бы ни Настя.

- Не будем беречь силы? - спрашивает Алексей, прижимая Настю к себе. Он чувствует, как дрожит ее тело, как хочет оно тратить силы на близость, которая заберет силы, но даст наслаждение, ради которого можно умереть...

Они выбрали наслаждение. Прямо на берегу океана, на теплом песке, залитым мягким вечерним светом. Они без сожаления меняли силы на наслаждение.

Он и она на пламенеющем прибрежье, не жалея себя объяснялись в любви как в последний раз.

Солнце добралось до воды, устало вздохнуло и отправилось спать. Сразу стало темно. Песок остывал и холодил разогретые любовью тела. День окончен, можно вслед за солнцем отправляться спать.

Даже в полной темноте хозяева острова без труда нашли дорогу к дому - ручей вел их сквозь густые заросли ночного леса, журча тихо и жалобно, забиваемый ревом, стрекотанием, мяуканием, рычанием ночных обитателей чудесного острова.

Мужчина и женщина шли спокойно, не озираясь пугливо по сторонам, не прижимаясь к земле от грозного рычания голодного хищника. Капитан не боялся, потому что бороться и проливать кровь он умел не хуже хищников. А Настя так просто не боялась - рядом с ней сильный, смелый, опытный мужчина, хорошо умеющий убивать. Теперь ее страхи могут отдыхать, прошло то время, когда она в одиночку билась за свою жизнь. Жаль месяцев, проведенных в междоусобной войне. Но ощущение счастья все равно было сильнее всех остальных, противоположных ощущений. Ни жалость к себе, ни страх перед рычащей темнотой, ни даже зверский голод не заглушали ликующего: «Я счастлива!!!»

Так же счастлив, только более сдержанно, по-мужски был и пират, не верящий в любовь.

Они шли по ночному лесу как хозяева, не обращая внимания на угрожающие звуки джунглей. От людей не летели волны страха перепуганных жертв. Возможно, поэтому они добрались до дома живые-здоровые, ни кем не укушенные.

Всего за один день пребывания на острове Настя полюбила его так, как не любила родной Петербург. Она полюбила песчаный берег океана и пальмовую рощу, и спутанный лианами лес, и этот прозрачный ручей, и поляну у «дома», где смятая трава, и очаг, в котором есть огонь, и эту уютную пещеру, где она будет спать в обнимку со своим пиратом. У Насте было такое чувство, что они вернулись домой. Ложное чувство Родины было очень сильным, и Насте хотелось его еще сильней усилить, прожив на острове с любимым мужчиной хотя бы год, хотя бы месяц...

После бурного секса на свежем воздухе разыгрался зверский аппетит. Голодные хозяева острова не отказались бы и сами поохотиться на какое-нибудь доброе и глупое копытное. Но охотничий инстинкт нужно отложить до утра, до светлого время суток, когда из хищников будет только Алекс Горн.

Голод утолили водой из прохладного ручья, залив пустой желудок до отказа. После легкого ужина, Алекс так же легко намекнул:

- Если ты больше ничего не хочешь - пошли спать.

- Я много чего хочу... Но здесь этого нет.

Настя вспомнила последний ужин на «Черной акуле». Слюнки потекли. И все-таки счастье вытеснило и голод и застольные видения. Ночь вдвоем, тихая, спокойная... в маленькой пещере, наполненной пряными ароматами диковинных трав... Доносящийся издалека шепот прибоя и ровное дыхание - одно на двоих. И два сердца, бьющихся в унисон. Ее голова лежит на загорелом плече. Они засыпают вместе. И даже сны у них будут одни на двоих, у них очень мало времени, им нельзя расставаться даже во сне.

Новый день начался с голодных спазмов. Ни о чем другом, кроме еды Настя думать не могла. Слабым голосом, со слабой улыбкой она поинтересовалась:

- Нет ли у тебя чего-нибудь вкусненького на завтрак? Алексей просиял – как приятно делать что-то приятное для любимой женщины. Это совсем не то, что грабить для себя и своей команды.

Пират отправился к морю, ловить всё, что сможет забрать у океана к их первому завтраку на острове Любви.

Время шло, а Алексей, наоборот, не шел. Голод подступал близко-близко, демонстрируя свою власть над живым организмом. Из Насти он намеревался сотворить животное, все равно какое, лишь бы сотворить. Тревожное эхо доносилось из пустого желудка, мысли непроизвольно раздражали его разными кулинарными изысками из времен сытных, но несчастливых. Больше всего желудок раздражался на кусок мяса, нежного, телячьего, обязательно поджаренного до золотистой корочки и политого яблочным соусом. Слюни, густые как соус, копились во рту. Настя разбавляла их водой из ручья. Но эта уловка мало помогала. Есть хотелось все сильней! И уже не просто есть, а жрать, запихивая жадно в рот большие съедобные куски!

Настя мерзла в 30-ти градусную жару и теряла силы, которые вчера так беспечно тратила на наслаждение.

А капитан всё не шел.

Морские черепахи возле острова Любви оказались на редкость озорными. Они ни за что не хотели идти в руки голодному ловцу. Они, весело смеясь, изматывали Алексея игрой в «догонялки». Пират злился, ругался страшными словами, но охоту не прекращал - его женщина попросила вкусного на завтрак. Пусть к завтраку не получается, так хоть к обеду.

Примерно к этому времени и была поймана старая, видимо, безнадежно больная черепаха, которая и так собиралась в мир иной, ни сегодня, так завтра. Капитан нёс добычу как герой.

Настя ела горячее мясо черствой черепахи как кусок нежной, прожаренной телятины в яблочном соусе. Торопливо ела и жмурилась от счастья и благодарности.

- Иди ко мне, Настенька.

И она забывает обо всем. И сразу жестановится тепло от горячей волны, которая обливала тело, кружила голову и прогоняла все мысли. И качала-качала в зыбкой колыбели... Как хорошо ей было в сильных разбойничьих руках, блуждающих по спине, по опустившимся плечам, по спутанным волосам, цвета выгоревшей травы. Руки убийцы дарили счастье той, которая не побоялась любить кровавого пирата.

Жизнь на зеленом острове была похожа на цыганский праздник, шумный, яркий, нескромный: веселые песни, гортанные крики, мелькание разноцветных одеяний, красивых и безвкусных. И никаких проблем: «Один раз живем! Гуляйте, пейте, ешьте, ромалы!»

И местные «ромалы» пили-ели вдоволь, а потому жизнь на острове действительно казалась им бесконечным праздником. И вновь прибывшие «ромалы» были с ними во всём согласны.

Над синим морем плыли чуть порозовевшие молочные облака. На песчаный берег лениво катилась длинная волна с такими же облаками соленой пены. Остров любви был создан для влюбленных.

- Я на охоту, надо запастись немного впрок, - резко сказал Алексей, и Насте послышалось грозное рычание хищника.

Праздник жизни на красивом острове не затихал ни на минуту. У «морского волка» рябило в глазах от тропического разноцветья; горласные попугаи, наклевавшись чего-то съедобного, орут как пьяные бендюжники. Хорошо им всем - сытым и уверенным в завтрашнем дне.

На орущей опушке стоял какой-то резкий и невыносимо радостный визг. Алекс свирепо озирается по сторонам, ища безумное животное, сходящее с ума от радости.

Алекс нашел большой камень, вдумчиво взвесил его на руке - тяжелый! отвел руку назад, готовясь к метанию.

- Эй, ну кому там так весело?! - с хорошей долей злорадства, осведомился он у ревущей опушки.

Ему никто не ответил - людей тут не знали, не уважали и еще не боялись. Тогда Алексей сам начал шарить налитыми злобой глазами по верхушкам деревьев, откуда неслось пищание, визжание и смех.

Визг, писк и дурацкий хохот издавала стая жизнерадостных человекообразных обезьян.

Веселые обезьянки кушали бананы! Алекс смотрел на визгливых предков с чувством такого же дикого, первобытного восторга. Ему хотелось прыгать по-обезьяньи, кричать от радости на их пронзительном языке. Не возможно было выразить словами внезапную радость! Справиться с нахлынувшим счастьем суровый пират не смог, и девственный лес встрепенулся от его зычного крика.

Обезьянки изумленно замолчали, перестав кусать бананы; птицы замертво попадали с веток. А клыкастые хищники вопросительно переглянулись.

Крик оповестил, что на острове появился хозяин. Отныне все обитатели местечка, кто в большей степени, кто в меньшей почувствуют на собственной шкуре, (или оперенье, панцире, чешуе) что значит жить по соседству с человеком.

Услышала и Настя мощный клич ликующего «Тарзана».

Из полумрака таинственного на опушку вышла большая кошка. Солнце ласково гладило блестящий мех, заглядывало в глаза молодому оцелоту, отчего тот жмурился добродушно, как обыкновенный кот Васька, гуляющий на хозяйском дворе. Зверь был юн, любопытен и еще не пуган.

«Что за чудо-юдо?» - думал он, наверное, внимательно разглядывая незнакомое животное. Таких удивительных особей он еще не встречал на своем коротеньком веку: ходит особь на задних лапах, шерсть длинная только на голове, передние лапы совсем голые. А чем покрыто все неуклюжее тело - даже и не понять. Звериное чутье подсказало - это не хищник, бояться не стоит. И кошка, величиною со средних размеров собаку, смело двинулась на Настю. Настя испугалась кошки с замашками хищника.

- А ну, пошла! Пошла отсюда! - не очень уверенно гнала девушка дерзкую кошку, которая плевать хотела на ее приказы, а так же на то, как смешно пыталось «чудо-юдо» остановить врага с помощью магической силы человеческого взгляда.

Но кошка не отворачивалась, не убегала и даже не пищала жалобно: «Ну, не смотри же, не смотри на меня!» Желтые глаза с узкими зрачками впивались плотоядно, и Настя чувствовала, как неприятно стягивается кожа где-то на затылке. «Она может меня укусить! Она может меня... съесть!» И уже вся кожа пищит и съеживается от страха. Ей страшно! Настя не хочет, чтобы в нее впивались эти острые клыки. Она не хочет, чтобы они добирались до мяса, рвали мясо, дробили кости. Ее мясо! Ее кости!

- Пошла отсюда! - уже просит и умоляет она дикую кошку, а сама пятится назад, к пещере.

Кошка оскалилась и сделала шаг вперед.

От Насти полетели волны панического ужаса.

Кошка их перехватила и вздыбила шерсть.

«Только не бежать! Только не бежать! И не поворачиваться к ней спиной!» - уговаривала себя Настя и путала от страха инструкцию «Как вести себя, если на вас напал дикий зверь» с инструкцией «Как вести себя, если на вас напал морской призрак».

Пушистый хвост нервно подергивался - оцелот готовился к нападению. Глаза ведьмы налились тёплом, любовь ко всему живому излучали все тела девушки, живущей в гармонии с Природой. «Мы с тобой одной крови. Одной плоти. Одной силы»

- Иди ко мне, я не обижу, - сказала Настя, протягивая руку, отрытой ладонью вверх.

«Ого, - подумал оцелот, - Вот это да! Ну, раз такой поворот – давай дружить».

- Как зовут тебя. Чудо природы, - спросила Настя, и не дожидаясь ответа, нарекла, - Будешь Пятницей.

Острой болью отозвалось воспоминание. Но слова выскочили сами, без раздумий.

Вновь нареченный приветливо заулыбался. Еще немного и он завилял бы хвостом, как тот, погибший Пятница.

Что-то отвлекло юного, непоседливого оцелота, и он побежал в лес, обещав Насте, что теперь они будут дружить.

Скоро вернулся Алексей, в руках у него была кисть самых спелых, самых желтых бананов, самых вкусных, самых желанных бананов, какие только бывают на свете! Желтый цвет, цвет жизни и солнца.

На остров осторожно ложились сиреневые сумерки. Потухал еще один день - для кого-то счастливый, для кого-то последний... Вдоль журчащего ручья разметаны клочья красновато-желтого меха молодого и очень непоседливого оцелота, недавно подружившегося с Анастасией. Ему всё было интересно, ему сам черт ни брат, и ягуар ни враг. Вот только самка ягуара думала иначе. Она сильно устала, похудела - три малыша дались ей нелегко. Это были ее первые котята, она их очень берегла, не отходя от выводка ни на шаг. Какая уж тут охота. Потом была неудачная вылазка, после которой молодая самка никак не могла отправиться от укуса змеи. Кормить ее было некому, да она и не хотела ничего. Яд не убил сильное животное, зато здоровье он ей испортил основательно. Когда всклокоченная, отощавшая самка ягуара смогла вновь выйти на охоту, она была ужасно голодна, озлоблена и неразборчива в еде, ей все едино - что оцелот, что колючийеж.

Сиреневые сумерки осторожно ложились на маленький остров, и в человеческой пещере, и в логове ягуара все были сыты и довольны жизнью.

А маленький остров жил своей жизнью: он засыпал и пробуждался, радовался и плакал, рождался и умирал. И вот пришли люди. Им было суждено надолго стать его самыми разумными обитателями. И самыми счастливыми.

Утро ворвалось в сонную пещеру с безумными песнями птиц, со звонким журчанием ручья, и с витавшем в воздухе ощущением неземного счастья. Насте казалось страшным сном то время, когда она не могла сказать Алексею: «Я люблю!!!» Прекрасные слова тогда застревали в горле. Зато легко, без запинки вылетали, словно пули, слова-обвинения, слова-оскорбления. И чем сильнее они ранили, тем больше удовольствия доставляли стрелку. Теперь в это нельзя поверить. Но так было.

- Я люблю тебя... - прошептала Настя, извиняясь за прошлое, наверстывая упущенное, не сдерживая красивые слова-признания.

От Настиного шепота и от ее горячего дыхания, которое обожгло колючую щеку, Алексей проснулся. Проснулся, потянулся, телом почувствовал Настину близость, ее любовь, ее желание. У них опять есть силы для того, чтобы без слов рассказывать о своей любви. И они мяли безжалостно листья, разбросанные по пещере. Они безжалостно мяли одежду. А потом срывали ее, не слыша, как трещит просоленная морем измятая ткань. Не слышали птиц и журчащего ручейка. Не слышали собственных стонов и громкого стука галопирующих сердец. Они снова в той сказочной стране желания, где счастье эфемерно и всегда одно на двоих. И те, кто хоть однажды побывал в той волшебной стране - будут стремиться туда вновь и вновь, становясь пленниками острого, как бритва и сладкого, как мед волшебного чувства, рожденного причудливой игрой человеческих гормонов.

Полуденное солнце заглянуло в притихшую пещеру... и зажмурилось стыдливо - как откровенно! И как красиво...

А Настя всё плыла в облаках из розовых лепестков, такая же нежная и такая же невесомая, опьяненная арматами роз, счастья и любви. Иногда облака как будто разжимали свои воздушные объятия, и Настя летела вниз с приятным холодком в груди, и сердце сладко замирало: «Неужели это всё мне?!»

А было у нее ужасно мало.

И бесконечно много.

На ней единственный наряд - измятое, изорванное платье. Но оно еще помнит натиск ЕГО страсти, а потому дороже самых дорогих, самых изысканных нарядов. У нее нет драгоценностей, блестящих, холодных, неживых. Но у нее есть солнце, знойное и ласковое. У нее есть манящий диск луны, вышитый серебром на черном шелке неба. У нее есть драгоценные россыпи звезд, которые мерцают как светлячки и зовут к далеким, неизведанным мирам, к таинственным вершинам Космоса... И уже совсем не важно, что нет и никогда не будет у нее роскошных апартаментов. Или хотя бы скромных, но благоустроенных апартаментов, где по привычке живут люди ее круга. Нет и не надо. Зато был у нее целый остров Любви, и жаркая пещера с ковром из пряных листьев, пропитанных соком их любви. Была у нее голубая лагуна, окруженная кольцом коралловых рифов, и песчаный пляж, как золотая граница между зеленым изумрудом леса и голубым сапфиром океана.

Да, это было всё её! Но это всё ничего не значило без смуглого пирата. И только любовь Алекса Горна превращала пусть очень красивый, но самый обыкновенный остров в райский сад. А в раю Насте не нужные богатые наряды, редкие драгоценные камни и каменные строения с колоннами и башенками. Она будет просыпаться счастливой, с улыбкой на зацелованных губах в каменной пещере, лишь только потому, что он есть! Он рядом. Он любит.

Солнечный зайчик скользит по загорелой коже, подсвечивая нежный завиток за ухом. И скоро все волосы загораются золотистым огнем.

«Как я мог терпеть?!» - удивляется Алексей и, не собираясь больше вступать в борьбу с самим собою, прижимается губами к золотистому завитку, к маленькому ушку, к нежной, как у ребенка, коже. Он закрывает глаза от наслаждения. Пират-убийца счастлив.

Сколько раз он видел этот завиток и это ушко и эту, почти младенческую кожу, которая пахнет молоком и нежностью. И ровно столько же раз он приказывал себе - не смей, не раскисай! Как мог он наступать себе на горло? Как мог слушать зверя, который выгрыз из него всё человеческое? Но, видно, выгрыз не до конца. Как мог?! Выходит - как-то мог.

Бананы, которые остались после вечерней трапезы, были съедены Настей с огромным удовольствием. И без всякого дележа. Алекс галантно отказался от завтрака, заявив, что уже сыт. Чем сыт, и когда успел насытиться, Настя не стала уточнять. Она испытывала райское наслаждение. Три раза. По количеству оставленных на завтрак бананов.

А когда с обезьяньим завтраком было покончено - Настя не затряслась от страха в ожидании нового приступа голода, она взяла Алексея за руку и, голосом малолетнего хулигана, предложила:

- Пойдем разорять обезьяньи гнезда!

- Пойдём, моя милая разорительница, - радостно согласился влюбленный пират.

Алексей разомлел от счастья, которому не было объяснения, и позволил Насте взять себя за руку, и позволил идти так, ведомый ею, совсем как робкий юноша без опыта в руках прекрасной совратительницы.

За ручку с барышнями Алексей не ходил с тех самых пор, как Анастасия «номер один» подложила ему большую, дурно пахнущую свинью.

От воспоминаний проснулся зверь, которого Алексей взрастил в ответ на предательство любимой девушки. Зверь проснулся, тяжело поднял голову: налитые кровью глаза искали врага. Нашли врага. Вот он идет - хитрый, продажный враг. Такой же красивый и продажный как и тот, первый... Как же ей не любить сейчас пирата и убийцу, когда он для нее буквально всё: и еда, и защита от дождя, от диких животных, от ночной прохлады и полуденного зноя, от одиночества. Наконец, он ее единственная надежда на возвращение домой или хотя бы к людям. Ох, как он ей тут нужен! И сразу же в глазах продажных появилась нежность, нашлись слова, от которых у доверчивого Алеши запрыгало сердце. А эта близость! Она, вообще, свела его с ума.

Все ясно - он ей просто нужен! Зверь проснулся, оскалился на продажную тварь и закрутил давно забытую шарманку. Слова знакомой песни на этот раз вызывали раздражение и несогласие. Алекс спорил сам с собой, от этого сильнее хмурился - лицу возвращалось первоначальное выражение пирата-убийцы. Рука, в которой лежит Настина ладонь постепенно напрягается. А Настя не замечает перемены, она блуждает взглядом по пышным тропическим зарослям с чувствами удивления, восторга и счастья.

Зверь в Алексее огрызался: «Не верь! Не верь!» Но что-то случилось с жестоким недоверчивым пиратом. Удивительное время, проведенное на острове изменило морского волка: он совсем не узнавал себя, он спорил с собою, он верил ей... и шел, держась за ручку.

Зверь взбешен, он лязгает зубами в бессильной ярости откусить ту ручку: «Ну, все, моряк, раскис как баба. И согласился быть вторым после Ивана... Что-то давно его не зовет, стала осторожней, прикусила язычок на время». Рука пирата задеревенела. И освободилась от Настиной руки. А Настя продолжала пребывать в восторженных чувствах, и снова не заметила борьбу Алексея с ожившим зверем.

А между тем второе, звериное эго Алексея уже почти праздновало победу.

- Ой, какой красивый цветочек! - прокричала Настя в самое ухо Алексею.

Алекс недовольно поморщился. И вспомнил, что еще в самом начале пиратской карьеры, когда он был простым матросом, не любил кричащих женщин. После, когда стал капитаном и мог сам распоряжаться чужими криками – громко кричащие первыми летели за борт. Без сожаления. А почему тогда он терпит Настин громкий крик?

Настя, бросив Алексея, побежала рассматривать «красивый цветочек» орхидею, который рос на стволе дерева. Его воздушные корни серебристо-белыми нитями свисали с дерева и раскачивались от легкого дуновения ветерка.

Возле цветка Настя стояла чуть дольше, чем положено любоваться чудесами тропической фауны.

А в это время Алексей собирался вступить в последний решающий поединок со зверем, нападающим на любовь. Иван... Соперник Иван, терзал любовь в союзе со зверем. Невидимый соперник занимал довольно выгодное положение: он может бить, его - нельзя. Не достать. Вот, если бы встретиться с ним с глазу на глаз. Тут уж Алексей был уверен в своих силах: бои без правил, которыми он увлекался по необходимости, стали хорошей школой мастерства. Без оружия, одними кулаками Алексей мог сделать из противника рыхлую отбивную. А уж из Ивана он готов был сделать фарш! Вот только нет его под рукой, прячется где-то купчишка поганый, закрылся в дубовом тереме и ковыряет душу оттуда.

Алексей был склонен видеть своего конкурента именно таким: толстеньким, сытеньким, ухоженным торгашом, которых он с большой охотой грабил на морских дорогах.

«Или сейчас или никогда», - приказывает себе Алексей и идет к Насте, чтобы задать ей пошлый вопрос.

- Настя, ты любишь Ивана? - давит из себя Алексей, теряя суровое лицо морского волка.

Настя была счастлива, настроение у нее было прекрасное, она была игрива и хотела шутить и веселиться.

- Какого Ивана? Разве есть тут кто-то кроме тебя? А давай мы поищем твоего конкурента. Где он тут прячется? - резвилась она от избытка хорошего настроения, думая, что этой шуткой развеселит отчего-то хмурого Алексея.

«Что за бред?! Она так тупо уходит от ответа? Или издевается?!»

Алексей берет Настю за плечо, поворачивает к себе и легонько встряхивает, чтобы разложить ее мозги по полочкам.

- Ты слышишь меня? - спрашивает он строго. - Я хочу знать, ты его любишь?

Настя мотнула головой, как будто хотела стряхнуть пыль воспоминаний и, честно смотря в холодные рентгеновские глаза, ответила:

- Я вообще такого не знаю. Я тебе уже говорила– мужа звали Владимир... И вот опять. Ничего не понимаю, почему ко мне с таким вопросом?

Взгляд просвечивал холодно и беспристрастно. Ложь не обнаружена. Взгляд потеплел.

«Она могла бы придумать красивую историю о том, как соблазнил да бросил, и как она сейчас ненавидит своего «купчишку» и вспоминает о нем в минуты близости или опасности. Или что-нибудь подобное, но тоже со слезой. Зря, что ли они читают дамские романы?» - так думал Алексей.

Настя ничего не думала и не придумывала, она даже не испугалась пронзающего взгляда и вопроса в лоб. Капитан Горн начинал верить женщине.

- Ну, так зачем ты зовешь какого-то Ивана когда... тебе очень хорошо... - добавил он, имея ввиду секс с ним.

Настя смотрела на Алексея как на чужестранца: лопочет что-то на непонятном языке, старается, волнуется. А что лопочет - не понять. И Настя поднимает плечи, поднимает брови. Она сплошной вопросительный знак.

Тут раздосадованный «чужестранец» переходит с тактичного иностранного на конкретный бандитский:

- Помнишь, после того шторма мы оказались в одной постели. Тогда ты его звала. Согласись, не самый подходящий момент. Теперь ты ничего о нем не знаешь, не помнишь его и больше звать не хочешь?

Настя опустила плечи, опустила брови - вопрос понятен, наконец-то. Вот только - как на него ответить? Если все так и было на самом деле - то Насте и самой хотелось бы узнать, что это за мифический герой, которого она зовет в самый сокровенный момент.

- Хоть пытай меня, хоть казни - не знаю, кого звала! Мужа моего зовут Владимир. Но я бы и не стала его звать... Не знаю почему... - пыталась она разобраться в загадочной ситуации. Но тут до нее дошло, что говорит она не то и не так. Не обязательно ворошить память, ища там отгадку на нелепую загадку. Все равно не докопаться до ответа. «Он столько времени жил с мыслью, что я люблю другого!!! Того, которого зову... Он столько времени молчал. И мучился, наверное».

Настя посмотрела Алексею в глаза, они из стали -холодные, непрозрачные. Сквозь них нельзя было пробраться в душу, что бы узнать наверняка - так мучился или нет?

«Суров», - думает Настя.

А пауза всё тянется.

Истолковав молчание по-своему, суровый флибустьер, простившись с пиратской гордостью и честью, хватает Настю за плечи и давит, давит из себя:

- Измучила ты меня... Хуже той...

И Настя не узнала его глаз: из них хлынула боль, легко пробивая стальную броню многолетнего равнодушия к женщине. Подтаял в холодных глазах многолетний лед ненависти ко всему живому. Сквозь крошечную полынью рвалась душа. И стало видно - как она страдала. И сразу же у Насти нашлись нужные слова:

- Алеша, милый мой... родной... любимый! Как жалко! Как жалко - мы столько времени потеряли из-за какого-то дурацкого имени, которое выскакивает неизвестно почему! Я люблю только тебя.

Во время исповеди Алексей гладил Настю по голове, веря и соглашаясь со всем, что она говорит, постепенно освобождаясь от тяжелого камня, который давил его с тех пор, как он услышал это ненавистное: «Иван!» Камень рос и давил всё сильней. И капитан привыкал жить с этой болью и с сознанием того, что есть где-то горячо любимый Ванечка, о котором грезит в минуты особые ненаглядная, ускользающая предательница-Настя.

- Я представляю, Алеша, как неприятно тебе было тогда... ну, после шторма. Но я клянусь - я ничего не помню. Мне было хорошо с тобой, очень... А может тебе показалось, что я назвала то имя? А может в прошлой жизни я была влюблена в рыцаря по имени Иван?

От недостатка версий Настя ухватилась за самую бредовую, внезапно к ней пришедшую. И оказалась так недалека от правды, с той лишь разницей, что не в прошлой жизни, а в будущей, и совсем не в рыцаря.

- А я тогда почувствовала, что ты злишься на меня, но, конечно же, не поняла, за что. И начала злиться на тебя в ответ. А это самый «верный» ход - молчать и злиться. И столько времени потеряно!

- Мы наверстаем, что потеряли, - успокоил Алексей, и руки его прошлись по Настиной спине, пересчитали позвонки, опустились на бедра...

Стройные ноги обнимали пирата за талию, нежные руки обнимали за шею, а пират резкими толчками наверстывал, то, что они потеряли.

А Настя всё шептала ненасытно:

- Еще! Еще! Еще!

Когда ей стало достаточно - она увидела в черной космической дымке, сквозь туман и звездную пыль странную комнату, похожую на зал для тренингов, и очень близко от себя лицо... Ивана. Видение длилось всего секунду. Мутное, неясное видение, обдающее кипятком тревожно-волнующих воспоминаний, застрявших где-то в глубинах подсознания. Так глубоко засело, что не выдрать, как ни старайся. Они сидят осколками из чужих воспоминаний и морочат Анастасии голову, не понимающей ровным счетом ничего. А Настя уже, попутно, морочит голову влюбленному в нее пирату.

Выражение Настиного лица не соответствовало выражению лица полностью удовлетворенной женщины. Был у нее один маленький неудовлетворенный интерес: лицо Ивана, было очень похоже на лицо Алёши.

Сознание Насти как будто раздвоилось, она физически ощущала раздвоение: одна половинка здесь, сейчас, с Алексеем. Другая - там, в том зале, обставленном непонятной мебелью, с мужчиной, которого не знала... но помнила запах его любимого тела.

Боясь встретиться глазами с Алексеем, боясь его прямого вопроса: «Что-то не так?», Настя искала повод скорее уединиться со своими мыслями. И, если не разобраться с ними, то хотя бы успокоить их, пригасить ненужные эмоции. «Выходит, что он все-таки существует, этот мужчина по имени Иван?!» Факт его существования она приняла как нечто чудесное, не требующее доказательств. И как всякое чудо оно пугало и манило одновременно.

Наслаждение закончилась, и Алексей с Настей продолжили поиски обезьяньих гнезд, чтобы разорить их все, до основания.

Вторую часть пути Настя пребывала в рассеянной задумчивости: лицо Ивана не давало ей покоя. Она с ужасом поняла, что любит его! Она хочет туда, в тот странный зал, из окна которого видны какие-то серые дома и серый асфальт.

А здесь мох под ногами, как дорогой персидский ковер из дворца падишаха: заглушает шаги, ласкает босые ноги, стелется без конца и края, вытканный самой природой из живых нитей.

Веселый ветер гулял по веткам, тихо трогал листья и разгонял по лесу дразнящие ароматы невиданных цветов.

Опьяненная ароматами, одурманеннаяшепотом ветра шла Настя по диковинному лесу, среди высоких кустов и исполинских деревьев, с восторгом впитывая в себя красоту и мощь заморского чуда природы. И, обмирая от радости, чувствовала, что эта сказка самая волшебная и самая красивая в ее жизни!

Вот только смутное ведение всё плелось и плелось за ней, нагоняя тоску и укоряя обманом.

Лиана-душительница врезалась в кору фикуса, раскинувшего свои ветви в последнем вздохе. Гибкий прутик скоро свалит гиганта, который толще его в десятки раз. А пока это не произошло Настя, прыгает на импровизированные качели из лианы-душительницы - и простые движения: грудь вперед, ноги - с силой назад. Через три минуты Настя свистящим маятником пролетала мимо Алексея, с любовью смотрящего на озорного бесенка, на голые ноги озорного бесенка, мелькающие среди блестящих листьев фикуса.

Настя дразнила. Она опять была далека и недоступна, и как будто ускользала в свой, настоящий мир, откуда случайно, вихрем времени была заброшена в другие времена, в объятия мужчины, так похожего на...

- Ну, хватит деревья ломать. Пошли уже, - неизвестно отчего занервничал Алексей. Настя дразнила. Она была далека. Она ускользала... Его сердце сжалось от тоски.

А Настя летела мимо невероятного сплетения и буйства зеленых красок. И в глазах у нее все сливалось в сплошную зелено-изумрудную-болотную картину с редкими вкраплениями красно-желтой акварели. Она как птица. И такой восторг в душе!

Бывший разбойник занялся делом совершенно незнакомым и делом, совершенно не свойственным «птицам» его полета. Он занялся строительством. Вначале он решил огородить поляну, а потом соорудить навес перед входом в пещеру, чтобы в дождливые дни сидеть в сухости и тепле перед дымящимся очагом и жарить на вертеле аппетитную тушку, и смотреть как в костер капает жир, и как подрумяниваются блестящие бока. И не зависеть от капризов природы. И быть хозяином на острове Любви.

А Настя занималась заготовкой бананов впрок, из всего многообразия вариантов ей оставалась только сушка-вялка под обжигающим тропическим солнцем. На поляне возле «дома» лежали лишенные кожуры бананы и усыхали прямо на глазах. А Настя ходила между ними и аккуратно тормошила палочкой, чтобы вялились как надо, равномерно и насквозь.

Стараниями поселенцев, дикая поляна возле пещеры приобрела вполне цивилизованный вид: перед входом в дом появился навес из пальмовых веток и подобие скамейки, и семейный очаг, обмазанный толстым слоем глины. Почти все как у нормальных людей.

Время шло, и поселенцы жили как Адам и Ева: одни, счастливые, в раю. Одежда их износилась, особенно у Насти, ее платье из тонкого муслина не было приспособлено к прогулкам по густым зарослям, к лазанию по деревьям и к бурному сексу, когда нежный муслин и мяли, и комкали, и рвали. Бедное платье расползалось по швам, цеплялось за ветки и с треском рвалось, превращаясь в лохмотья. И в конце концов Настя отказалась от него, оставив только две полоски ткани: на бедрах и груди.

Тело белокурой дикарки быстро покрылось бронзовым загаром, что очень отвлекало Алексея от строительства изгороди, защищающей усадьбу от непрошенных гостей. Бывший морской разбойник теперь не сидел сложа руки, по локоть измазанные в крови, работы было много: обнес забором участок, занялся гончарным ремеслом, лепил из глины смешную посуду и ставил ее на солнышко, сушиться. Пить-есть из сырой посуды еще нельзя, но она уже создавала атмосферу сельского дома, где работящий хозяин и хлопотливая хозяйка живут душа в душу, ни о чем не печалясь, ни в чем не зная нужды.

Любовь, лишенная всех препятствий, постепенно менялась. Из огненного чувства, пламя которого поднималось до небес, она превращалась в любовь, похожую на воздух: к нему уже привык, его не замечаешь, но без него нельзя. В отношениях пирата и его бывшей пленницы наступала полная гармония, которую не мог нарушить даже соперник Иван, являющийся к Насте в самые неподходящие моменты.

Жизнь казалась сном упоительным и вечным праздником под голубым высоким небом, которое купалось в синем море-океане. В новеньком очаге метались красные языки пламени, по-домашнему трещали дрова и аппетитно пахло жареным мясом. А с крыши навеса шумно стекала вода, лес потерялся за мутной пеленой дождя, залившего маленький остров. И лишь под навесом было тепло и сухо, там отмечали очередной семейный праздник. В жертву ему был принесен сонный ленивец, добытый Алексеем довольно быстро: спящее животное висело на ветке вниз головой, совершенно мокрое и недовольное жизнью - у него же не было такого чудесного навеса, который смастерил себе бывший пират.

Теперь ленивцу было сухо и жарко. А чтобы он не злился на жизнь и не пригорал - Алексей заботливо крутил его на вертеле.

Вначале Настя расстроилась за судьбу несчастного ленивца, уснувшего вечным сном, ей было жаль это сонное безвредное чудовище.

- А там не было чего-нибудь другого? - спросила Настя так, будто Алексей пришел из магазина, где на прилавках чего только нет: ленивцы-сопливцы, трудоголики-алкоголики, перепелинные яйца и неаппетитные жуки-навозники.

- Чего именно?

- Того, чего не так жалко, например - летучих мышей, - не задумываясь предложила Настя. Этих мерзких ночных тварей ей было совсем не жалко, хотя есть бы она их не смогла, даже с фантастически вкусным гарниром.

- Мышей разобрали, Настенька, осталось только это, - улыбаясь, сообщил пират. Он был совсем домашний и уже не злой разбойник.

Ну если ничего другого не оказалось, пришлось Насте немного огрубеть душой и кушать то, что есть.

- Ну, что ж, прости, дружище - тебе сегодня не повезло, - сказала Настя короткую речь.

Остров Любви, как радушный хозяин исполнял все пожелания гостей. Всё шло гладко, без заминки, без сучка, без задоринки: лихорадка гостей не косила, насекомые их не донимали, крупные животные обходили стороной, а мелкие сами шли в руки. Гостям жилось неприлично комфортно и спокойно. А это сильно настораживало.

В который раз на остров опускалась звездная тропическая ночь, напоенная нежностью и страстью: ветер с моря и аромат цветущего жасмина, далекий шум прибоя и звенящая песня цикад, светящиеся маяки неоновых жучков, и низко, у самого горизонта, сияние звезд Млечного Пути.

Мужчина и женщина сидели обнявшись, сытые, счастливые, умиротворенные, немного пьяные от расслабляющего действия тропической ночи. Их не пугал резкий крик каймана или утробный рев ягуара, всё это только добавляло остроты и лишний раз напоминало - они хозяева на диком острове своей Любви, на острове, где всё для них: и эта ночь, и новый день. Они сидели на скамейке, возле своей пещеры и зачарованно наблюдали как по черному небосводу, усыпанному мерцающими звездами, медленно катилась белая луна, торжественно и чуть печально, поливая землю холодным серебристым светом, притягивая океан и взгляды. Там, на лунных просторах тихие долины, моря, где не шумит прибой, там солнце выжигает день, а ночь звенит и стынет в плену космической зимы. Там всё ни так, как на Земле, там не возможно жить... Но можно помечтать... И Настя мечтала, облитая лунным светом о чем-то неясном, далеком, неведомом, где всё ни так, как на Земле... Одна ее мечта уже сбылась - вот он эротический остров и ее смуглый пират.

Вдалеке, на черном фоне неба грозно красовался уснувший вулкан. По склонам его, как отблески бегущей лавы, струился лунный свет. И вдруг Насте показалось, что на вершине вулкана свет ни такой холодный как всегда, и не похож на лунный. Гора как будто потеплела, напряглась. Или это ей только показалось? Во всяком случае - сколько не приглядывалась Настя к опасной горе - ничего более подозрительного она не заметила.

«Обман зрения», - решила Настя и не стала больше думать о плохом, ведь страстная ночь еще только в самом начале и надо прожить ее так, как будто эта ночь последний подарок страстного острова.

Настя глубоко вздохнула: «Неужели так будет всегда?» Счастье и сладкая тоска переплелись между собою так крепко, что отделить одно от другого было невозможно - получалось какое-то новое чувство, балансирующее на грани тоски и счастья. Всегда одни. Всегда вдвоем. Но зачем им кто-то еще? Но зачем ей чужие лица? Неужели так будет всегда?! Зеленый лес, песчаный берег, красавец-океан? Но зачем ей пыльные мостовые, пьяные трактиры, промозглый холод Петербургской зимы и печаль золотого листопада?

О чем-то похожем думал бывший капитан: «Неужели это навсегда?!»... любимая женщина, которую он не только любит, желает, но и которой уже доверяет; красивый остров, пышная природа, еды в достаточном количестве. Чего еще желать? И такая же сладкая тоска терзала душу пирата, лишенного корабля, продажной команды, золота и крови. Пока еще терзала еле-еле, почти играючи. После бурного секса Алексей быстро засыпал и видел во сне свой парусник, продажную команду, жестокий бой за чужое добро и еще много чего приятного из своей прежней жизни. Но по-утру он просыпался рядом с Настей и был на удивление счастлив.

- Неужели так будет всегда?! – не удержалась Настя и выдохнула ту смесь тоски и счастья.

Алексей как будто ждал от нее именно этого вопроса:

- А ты сможешь так всегда?

- Смогу, - не задумываясь, ответила Настя.

Но именно эта поспешность выглядела не очень убедительно. Не дожидаясь пока Настя, как и положено, в таких задушевных беседах, спросит: «А ты?», Алексей погружается в свое личное, засекреченное прошлое. Оно интересовало Настю с такой же силой, как и военного шпиона интересовала дислокация войск противника. И Алекс начал свои откровения:

- Меня, как грубого мужлана не может «радовать» тот факт, что женщины - эти нежные, кисейные создания, ни способные практически ни на что серьезное, уже во второй раз ломают мне хребет.

Настя навострила ушки - сейчас она, наконец-то, узнает хоть что-нибудь из темного прошлого любимого разбойника. До сих пор любопытство ее безмерно страдало от информационного голода.

- Ну, первый раз - ладно: наивный юнец попался на красивое тело...

- Ты ее любил? - не могла Настя удержать язык за зубами.

- Вот вам непременно надо знать - любил ли ваш рыцарь кого-нибудь до вас!

Слово «рыцарь» прозвучало довольно грубо и презрительно, чувствовалась многолетняя война - идеологическая и война обыкновенная, примитивная, с грабежами и убийствами. Тут Настя промолчала, не вступила в полемику, боясь увести разговор в другую сторону - о рыцарях, о доблести, о чести. Тема эта, безусловно, интересная, развить можно, но хотелось бы всё-таки о той, о первой, сломавшей хребет - любил или не любил?

- В двух словах, если можно, - попросила Настя, и глазки сделала такие хитрые, типичная лиса из басни Крылова.

На эту тему Алексея ни раз пытались вывести пьяные матросы, до тех пор, пока он не перебрался из шумного, храпящего кубрика в капитанскую каюту. Тогда от него отстали, но длинными, пустыми вечерами, когда надоедали карты и драться было лень, у пиратов просыпалась бабья страсть ко всяким сплетням и житейским историям, которые большей частью были выдуманы тут же, за пьяным столом и подавались с пылу, с жару в сопровождении стандартных заверений: «Лопни моя селезенка, если я вру!» Чудес не случалось - разбухшая селезенка не лопалась с громким плюхом, как наступивший на мину лягушонок, а, следовательно, все небылицы глотали с удовольствием, верили на слово, а потом до хрипоты удивлялись - бывает же такое?!

Но громче всего орали пьяные пираты, когда речь заходила о бывшем юнге - скрытном, злобном волчонке, который так не по-детски подмял под себя взрослую команду. О его прошлом никто ничего не знал. И с каждым новым обсуждением высказывались версии одна смелее другой. Не возможно было поверить в то, что Алексей Тимофеев - это обычный паренек из обычной семьи, сирота, обижаемый отчимом, бродяжка, которого часто и жестоко били, и неудачный любовник, преданный любимой женщиной. Пираты не могли поверить в это, пусть даже Алекс Горн в приступе откровения отчитался перед ними за прожитые годы.

Капитан Горн не мог родиться от обычных людей, его родила волчица. Или хотя бы воспитала с самого раннего детства. Ну, или хотя бы - укусила. Тут уж как ни крути, а без волков не обошлось. Иначе - откуда такое сходство и это приросшее намертво прозвище - «волчонок», с годами сокращенное до короткого, злого - «волк»?

И пираты воодушевленно врали о том, как довелось им увидеть однажды подтверждение их страшной догадки, не забывая, как всегда клясться своей единственной и незаменимой селезенкой. Капитана Горна «видели» по всякому, и чем сильнее были залиты очи - тем яснее видели они капитана-оборотня с клыками и в серой шкуре волка.

И даже проститутки в порту, где Алекс Горн справлял плотскую нужду, приставали к нему с расспросами - расскажи да расскажи, кто ты таков, откуда родом и с чем тебя «едят»?

Но Алексей молчал, не изливая душу ни в кубрике, и ни в порту.

И вот чего ни смогли добиться от Алексея ни пираты, ни проститутки - легко добилась Настя, всего лишь смастерив сладкое личико и распахнув пошире глазки.

«Кажется, я превращаюсь в бабу, - не в первый раз испугался Алексей... и начал с превеликим удовольствием изливать душу. Двух слов, о которых просила Настя, ему не хватило - молчание длинною в 16 лет было прервано, а раз так - то надо излить всё, что накопилось, что сидело в душе как заноза, которую нельзя выдернуть, хотя уже вроде и размякла и отболела, а все равно - мешает. И так приятно, сейчас ее, проклятую, тащить за мягкий, почерневший кончик и чувствовать, что без нее гораздо легче. Да, обижали меня, да, предавали меня. Да, выживали из дома и били меня. И опять били, издевались и снова били. А я вот, назло всем чертям выжил, не сдох, не сгнил, преданный всеми, в помойной яме. Выбился в «люди», заматерел, озверел, разбогател. И снова о грустном: били меня, сироту, обижали, предавали... Пират каялся и обвинял, пугал подробностями о злодеяниях своих и над ним - еще слабым волчонком. Он так хотел, чтобы Настя поняла его, простила и... пожалела! Его никто и никогда не жалел, ему не надо было жалости в те нежные, юные года. Он хотел жалости сейчас. Как одержимый хотел он жалости, как слабак!

Он добился своего довольно быстро. Его любимая женщина ни зверь, ни леопард какой, она и с букашкой-таракашкой могла быть жалостливой и не давить букашку-таракашку, если та не сильно донимает. А уж человека да еще горячо любимого жалела с удовольствием. Тем более - она давно мечтала услышать нечто подобное. Не из садистских побуждений, а только ради оправдания любимого разбойника, прежде всего - в своих глазах.

Она хотела, но не могла поверить, что именно так все и было в жизни Алексея. Она так рада, что они во всем сами виноваты! Они сами довели его до зверства, и пусть не упрекают теперь что, грабит, топит, убивает. И вот уже оправданный преступник вызывает жалось. А его жертвы - не вызывают ничего.

Для полной ясности и счастья Насте нужно уточнить еще одну маленькую деталь. Она понимает, что залезла и так слишком глубоко, но удержать себя не может. Ей надо знать! Она безумно ревнует Алекса к Наське-поганке, которая имела такую власть над сильным, гордым, своенравным ЁЁ мужчиной.

- Ты любил ее сильнее, чем меня? – волнуясь, задает она вопрос, который традиционно терзает всех последующих избранниц.

По всем правилам хорошего тона следует тут же, не задумываясь успокоить даму словами: «Конечно, нет, любимая! Как можно?!» Алексей был правдивым, был хамом, он плевал на правила и поступал, как считал нужным. И он медлил с ответом, как будто тщательно взвешивая на весах двух женщин. А Настя нервничала и боялась услышать, что первая навсегда останется первой, лучшей, незабываемой. А Настя «номер два» всего лишь жалкая замена. От правдивого и нетактичного пирата она могла услышать что угодно. Ей даже захотелось, что бы он на время превратился в светского лгунишку.

- Не знаю, - начал капитан сердито, его растревожили воспоминания о первой любви. Или не любви, а страсти? Но ковыряться в глубоких чувствах ему вдруг стало не приятно, как будто скальпель хирурга полоснул по недостаточно замороженному нерву. - Я хотел ее сильно... как женщину. А любил? Не знаю, сейчас мне кажется, что нет, - он оторвался от созерцания лунной долины и перевел на Настю свой взгляд, полный злодейского очарования. - Тебе понравился ответ?

- Еще бы! - обрадовалась Настя. Она узнала в этот вечер очень много, и главное, что все новости со знаком «плюс». Её любовь, забитую угрызениями совести, можно смело выпускать из темницы, где она отбывала срок за преступления против человечества. Отбывала за разбойника Алексея и за Настю, не устоявшую перед обаянием смуглого бандита. Еще совсем недавно Настя ненавидела его за зверства на морских дорогах. Потом боролась с любовью и ненавидела себя за неправильное чувство. Но вот теперь она нашла целую сотню виноватых людей. Вот пусть они и отвечают на появление на свет зверя по имени Алекс Горн. Любовь оправдали. Ее выпустили из грязной, холодной камеры, где сидят воры, убийцы и проститутки. Любовь чиста, и больше не висит на ней позорная табличка: «Преступная любовь».

«Он не виноват! - закричала любовь. - Его били! Над ним издевались! Его предавали! Его не любили!» - плакала любовь... и Настя. И всё понимающая, и всё прощающая любовь расправила белые крылья и рванулась к далеким звездам, к холодной луне, чтобы кричать, чтобы рассказать на весь мир, как он не виноват! А когда в Алексея полетят камни-обвинения от его несчастных жертв - птица-любовь, не раздумывая, прикроет убийцу своими нежными, белыми, хрупкими крыльями.

Любовь летела к звездам, а вслед за ней рвалась душа. Она подкатывала к горлу каким-то мягким, тоскливым комком и просила выпустить ее хотя бы в виде слез:

- Я без тебя не смогу, - плакала Настя от счастья. И от тоски, хватавшей за горло. Откуда взялась она, противная, вязкая, тягучая как смола? Она уже чует беду? Или это всего лишь дамская слезливость от избытка чувств?

Алексей смотрел на изменившуюся Настю и ровным счетом ничего не понимал - зачем слезы? что случилось? Приятно, конечно, что она не сможет без него, но разве она куда-то собралась уходить с этого острова? У нее в бухте стоит маленький корабль? А может плот? Так нет ничего, зачем прощаться?

- Что случилось, малыш?

И от слова «малыш» Настя стала плакать еще сильней. Как давно она хотела стать слабой и защищенной.

- Ну, прости... - и не удержавшись, еще раз сказал, - малыш.

После этих слов с Настей случилась истерика. А он молчал, боясь сказать что-нибудь не то, и только нежно гладил ее по светлой голове, по вздрагивающим плечам, по спине, на которой от тревог и недоедания резко обозначились позвонки. «Бедный мой, плачущий малыш», - думал Алексей с нежностью и жалостью. И взрослый мужчина впервые в жизни чувствовал, как щемит сердце от чужих слез, от парадоксального желания принять на себя чужую боль. Алекс Горн уже смирился с тем, что превратился в «бабу». Его прежние, бойцовские качества, как видно, больше не понадобятся. Теперь его враги- дамская истерика, слезы, сопли, обиды, капризы, недомолвки. Теперь с ними будет биться «обабившийся» пират.

- Всё, всё, вытри слезы, успокойся. Я здесь. Я с тобой. Всегда. Давай мне все твои печали-горести, я буду сам с ними разбираться. Ну, хватит плакать, - он говорил с ней как заботливый родитель, утирающей слезы соплюхе-дочке, страдающей от глупостей переходного возраста. На Настю этот новый образ капитана подействовал сильнее оплеухи, которая способна оборвать любую истерику. Настя давно мечтала (так давно, что даже и не помнит с каких пор) переложить все свои проблемы на другие плечи- сильные и мужские, специально приспособленные для ее проблем.

- Ну, что за причина слез? - повторил чуть строже новый опекун.

Ее ответ был обтекаем и приятен для мужского уха:

- Я очень, очень боюсь потерять тебя. У нас все так не стабильно, живем как на вулкане, - привела Настя нехорошее сравнение. И поспешила скорее заговорить его, закидать как камнями другими словами, которые не смогут потревожить спящую гору. - Просто я расстроилась немного, не знаю почему. Мне так тебя жалко... и теперь я знаю, что ты не виноват. Если бы со мной с самого детства поступали так же... я... я даже не знаю, чтобы из меня получилось! Я бы им всем устроила.

Алекс вздохнул с облегчением, правда, глубоко в душе, дабы не обидеть Настю несерьезным отношением к ее маленькой трагедии: «Обычные дамские штучки».

«Одна Настенька сделала из меня зверя. Другая - кажется, делает из меня человека. А хорошо ли это?» Алекс не торопился назад, в тонкую, ранимую кожу человека. Он жутко отвык от нее, она жала моральными запретами, гражданскими законами и прочими человеческими «нельзя», потому что...

Настя дремала, положив вою головуАлексею на колени, как на плаху. Ночная прохлада подступала к поляне, освещенной теплом человеческого жилища. А на поляне, в лунном свете танцевали волшебные эльфы, прилетевшие поздравить ведьму с победой.

Сквозь дрему Настя не могла понять - кто водит хоровод в струях расплавленного серебра. Веки ее слипались, сон забирал в сказочное царство Морфея, и засыпалось ей легко - теперь есть плечи, готовые принять все ее беды и проблемы. Теперь есть руки крепкие сильные заботливые. Настя вновь становилась субтильной барышней, живущей под опекой. И эта новая опека ей безумно нравилась.

У горизонта начинало понемногу розоветь, совсем немного - всего лишь слабый намек на место, где ночевало солнце.

А влюбленный пират боится потревожить спящую красавицу и даже не замечает, что ноги его занемели - своя ноша не тянет. Он уже без страха принимает данность - он не только превратился в бабу, он превратился в бабу-няньку. Крепкая, жесткая рука гладит немного спутанные светлые волосы - так гладит материнская рука уснувшего младенца, нежно, осторожно и замирая от блаженства. Рука, привыкшая убивать теперь училась защищать, оберегать, ласкать, и не обязательно в порыве страсти. «Она будет счастлива. Всё, что зависит от меня - я сделаю. Пусть время, отпущенное нам вулканом, станет самым счастливым в ее жизни... господи! такой короткой!!!»

Он нежно гладил Настю по голове и с холодной, лютой ненавистью смотрел на оживающий вулкан, гипнотизируя его, приказывая, умоляя подождать! Дать время Насте залечить душевные раны, дать время насладиться жизнью на сладком острове и хоть немного утомиться его любовью...

Зловещая гора как будто дышала - из кратера вулкана ритмично вырывались клубы пара и растворялись в черном небе. Какое-то время казалось, что всё! это был последний вздох - вулкан опять уснул. На его вершине все тихо и спокойно, безмятежно, лишь слабый-слабый свет зари над срезанной макушкой, где не ночевало солнце.

«Заткнись! Потухни!» - яростно просил Алексей.

Но новый вздох. И ярче свет. Надежды нет...

Алексей не стал рассказывать Насте о том, что увидел ночью. Он не хотел расстраивать ее. Зачем? Эта беда сама расскажет о себе, когда настанет время. А пока Настя должна быть счастлива.

Утром он передвинул скамейку на новое место, так, чтобы зловещее дыхание просыпающегося вулкана не омрачало последние годы(?), месяцы(?), дни (?) жизни в райском саду. Теперь они будут любоваться вечерним купанием солнца в океане: теплый свет не напоминал о грозящей катастрофе, раскаленные брызги далекой звезды не сожгут райского острова.

Единственные зрители на острове могли позволить себе невиданную роскошь - ежевечерне наблюдать удивительную, ни разу не повторяющуюся картину захода солнца взглядом чистым, не затуманенным заботой, суетой Большой земли. Природа восхищала их новым, гармоничным сочетанием цветов, причудливой игрой теней и света, рождением неожиданных нюансов. Она как вдохновенный художник творила под настроение, имея на мольберте довольно скудный набор красок. Азартно смешивала их, и, не боясь экспериментировать, пронизывала алым или золотистым плывущие по небу облака. Если облака были серые, свинцовые - рисовался грозный пейзаж. Чуть посветлее тучи - и солнца луч меняет краски, и настроение творца меняется на нежно-печальное, будто кем-то обиженное. Но обида не вечна, ее сменит чистый закат на безоблачном небе, отраженный в океанском зеркале: желтое солнце погружается в расплавленное золото и только по краям немного лазури. Всего два цвета. Но гармония их - как эликсир любви для тех, кто видит в безоблачном закате намного больше, чем закат. Потом опять гроза. Потом печаль. Любовь... Неповторяемо. Непредсказуемо.

А днем у «робинзонов» другие развлечения: они купаются в океане, лежат на берегу, сидят в тени тропического сада, изредка - едят, то, что Алексей добудет на охоте. Они не читают газет и умных книг, не отправляются на службу, не ходят по магазинам, ресторанам, не приглашают гостей и не наносят ответных визитов, не мародерствуют, не грабят. И убивают теперь лишь только на охоте. Их жизнь могла быть очень ограничена и невыносимо скучна... если бы не любовь. Любовь наполняла смыслом и насыщала однообразные будни неповторимыми, восхитительными событиями.

Домашнего хозяйства они больше не вели: горшков не обжигали, не шили новых нарядов из шкур, не занимались поисками злаков, для того чтобы посеять и пожнать; строительство остановилось. Мрачный дым над горой напоминал - ничто не вечно под луной, и скоро луна не досчитается одного маленького зеленого островка с дымящейся горой в самом сердце. Как скоро - ни знал никто: ни луна, ни Алексей, ни Настя, ни сам вулкан. Пока у него было недостаточно сил, чтобы взорвать себя, а вместе с собой и двух влюбленных, не желающий убегать с обреченного острова. Раза 3-4 влюбленные видели белые паруса, плывущие по линии горизонта, но они не бежали, сломя голову, на песчаный берег, чтобы там размахивать руками и кричать, во все горло: «Спасите!!! Помогите!!! Мы тут!» Они не жгли сигнальных костров и не ревели в отчаянии, когда белый парус таял в голубой дали. Им было хорошо на острове Любви, так хорошо, что они согласны были умереть на нем. Потому что нигде, на всей Большой земле им места нет.

Несчастные и счастливые одновременно, они оказались между двух огней. Один огонь - возмущение, ненависть законопослушных граждан, которые в праве казнить пирата и его подругу. Другой огонь - «береговое братство», которое не знает жалости к бывшим орлам, летавшим так высоко. Пока капитан Горн был крепок, как скала - он намеренно или случайно сумел обидеть многих. Их приговор упавшему орлу будет таким же - голову в петлю, и нет обид. С его красивой подругой еще возможны варианты. Но один ужаснее другого.

Была у Насти и еще одна, очень веская причина, которая держала ее на острове сильнее, чем кандалы и цепи держат измученного каторжанина - она любила. Под действием ее любви характер Алексея менялся прямо на глазах - его всё сильнее волновала Настина судьба. Он был с ней счастлив. Она, похоже, тоже. Но она должна жить! Алексей не может оставить ее на острове, чтобы гореть вместе с ней в адском огне взорвавшейся горы. Он согласен на любые жертвы ради своей Анастасии.

- А я ведь еще в самом начале, как только услышал твою пьяную песню на дрейфующей «Анастасии», тогда уже почувствовал, что ты здорово изменишь мою жизнь. Почувствовал, а всё равно полез. Потому, что тогда еще я не верил всякой ерунде, вроде предчувствий, предзнаменований, предначертаний... И вот теперь я здесь...

Алексей рассуждал спокойно, без надрыва, не сожалея о былой славе, не пробивала его приятная дрожь, когда в памяти оживали картины удачных нападений, дележа добычи и прочих пиратских радостей. Был жаркий полдень. У «робинзонов» - полуденный отдых. Они лежали в ажурной тени кокосовых пальм и пили кокосовое молоко, лениво обмахиваясь листом папоротника, глядя в высокое небо, цвета морской волны, по которому, словно взбитая штормом пена катились легкие белоснежные облака. Разговор был такой же легкий и воздушный: он говорил, она задумчиво молчала. Когда мужчина замолкал - разговор плавно подхватывала женщина, тем же тихим, задушевным тоном, каким облака объясняются между собой.

- Ты не жалеешь? - спросила Настя, беря в руки продырявленный орех.

- О чем жалеть? Жил, как скотина, с такими же скотами... Но след в истории оставил. Пускай кровавый след, но есть, что вспомнить. И обо мне еще долго будут вспоминать...

- Да уж... - спокойно согласилась Настя, попивая экзотическое молочко.

- И все равно, лучше, чем какой-нибудь купчишка - трясет своим барахлом да барыши пересчитывает, как баба... Тоска!

- Тоска, - подхватила Настя.

Других мирных профессий для них как будто не существовало.

Пустые кокосы летели как ленивые снаряды, вяло, недалеко, падая в рыхлый песок и укладываясь там поудобней.

Настала очередь Анастасии вспоминать о морском прошлом, о своем капитанстве на одноименной шхуне:

- Мне часто снится моя славная «Анастасия», которую ты, шутки ради, потопил, - беззлобно укорила Настя. - Чем больше времени проходит, тем больше забывается всё плохое. Хотя его там было предостаточно. Но я его уже почти забыла... А вот хорошее... - она мечтательно задумалась и сладко улыбнулась, - я летала как птица на носу корабля! Такие ощущения! Сейчас вот вспоминаю - и дух захватывает.

И, правда - щеки Настины порозовели даже сквозь плотный загар, в глазах появился адреналиновый блеск. Она отложила сосуд с растительным молоком и приняла позу, удобную для долгих воспоминаний: руки под голову, спиной - на теплый мох, загорелые ноги вытянула и уперлась ими в шершавый ствол. Для барышни пуританского времени поза не совсем приличная, тем более - стройные ноги больше не прикрывала юбка до пят. От платья осталось совсем мало: две узкие полоски на бедрах и на груди. Все остальное тело было открыто для глаз темпераментного мужчины и для лучей тропического солнца, которое сделало из Насти мулатку с выгоревшими волосами.

Алекс не мог смотреть на Настю спокойно, без эротических эмоций и желаний. Он находился в постоянном возбуждении души и тела, что в прочем не мешало ему ходить на охоту, есть, спать, вести беседы на отвлеченные темы, как например, сейчас. Они предавались сладким воспоминаниям как списанные на берег капитаны. И Настя начала дразнить корсара не только телом, но и рассказами о безобидных развлечениях одинокой девушки на «корабле нескромных фантазий».

- А ты знаешь, на что я тратила пресную воду?

Алекс не знал и даже не догадывался.

- Я выходила на палубу, снимала с себя всё. Абсолютно! И на ветру, под солнцем обливалась пресной водой. Я называла это - рукотворный дождь... Корабль плыл, дул теплый ветер, а струйки - по волосам, по груди... и дальше, ниже, - дразнила Настя.

- Какая бессовестная девушка! - восхищался смуглый пират из ее тогдашней мечты.

- О! Это еще ничего! - хвалилась бессовестная девушка. - Я вытворяла там с собой такое! Прямо на палубе...

Алексей не отстал от нее до тех пор, пока она не рассказала, что именно она вытворяла. А когда рассказала - он попросил повторить эти ласки при нем. И в результате - они опять катались вдвоем по зеленому ложу, сгорая от нетерпения и страсти, как будто в первый раз.

- Я мечтала о тебе, там, на своем корабле, - раскрыла Настя последнюю тайну, как только их тела устали от страсти.

Невдалеке шумел прибой. Жара спадала, можно было выйти из тенистого укрытия и предаться священному обряду омовения после очередного познания всех таинств любви.. Для этой цели они использовали океан. Роскошная ванна всегда была готова: нагрета до приятных телу температур, чуть прохладнее воздуха, чтобы погружаясь в атлантическую ванну купальщики остужали тела, разогретые солнцем и любовью.

Пологая волна катилась незаметно. И лишь у берега немножко дыбилась, взбивая пену.

- Как я люблю тебя! - призналась ей благодарная купальщица, погружаясь в шипящую пену.

Впрочем, любовь у них была взаимной.

В глубоких водах Атлантики были не только минеральные соли и безобидный фитопланктон: мрачным, серым приведением в опасной близости от Насти проплывал скат, с ядовитым шипом на хвосте. Этим шипом он колол всех без разбора, потому что характер имел довольно скверный, раздражался по любому пустяку, и тогда летели в несчастных жертв зазубренные шипы, пропитанные ядом. Как пестрые ленты скользили морские змеи, такие же недобрые и ядовитые, что и земные змеи. И, конечно, были в водах Атлантики акулы - этот ужас морей.

А Настя беззаботно резвилась в океане - никто ее не обижал и даже не пугал. Местные монстры как будто избегали встречи с ней, боясь не сдержаться и по привычке причинить какой-нибудь вред. А ведь потом придется держать ответ перед русоголовой ведьмой.

В любую погоду: в шторм и в безветрие Настя чувствовала себя в океане как дома. Откуда у нее появилась эта уверенность - она не знала, просто в какой-то момент она четко осознала – она вода. Вода не причинит вреда.

Настя плавала не хуже «морского волка». А он только удивлялся, глядя на то, как еще совсем недавно сухопутная Настя уверенно входит в океан. Соревнуясь друг с другом, они часто уплывали далеко от берега, гребя только вперед, никуда не сворачивая, оставляя за спиной всё уменьшающийся клочок земли, любезно приютивший их на неопределенное время. Именно оттуда, с середины океана был хорошо виден оживающий вулкан. Возвращаясь однажды из дальнего плавания, Анастасия заметила его, дымящегося уже как паровоз, а не скромно покуривающего, каким она увидела его в первый раз. Но к этому времени у Алексея уже готова была успокаивающая лекция по сейсмологии. Он очень убедительно врал о том, как по цвету вырывающегося пара, по его завитушкам и колечкам он определил так называемую «фазу затухания».

- Еще немножко попыхтит и уснет на веке. Уже сейчас процесс идет только у самой поверхности, а в глубоких слоях все потухло и затвердело. Совсем скоро вместо вулкана образуется безобидный холм, поросший густой травой.

Лекция растянулась минут на 20, звучала она убедительно, подкреплена была заковыристыми терминами и производила впечатление, что читает ее знаток вулканолог. А Настя в этой области была удивительно слаба. Поэтому обмануть ее было просто, тем более - она хотела обмануться.

Заканчивались научно-познавательные чтения сакраментальной фразой:

- Да плюнь ты на него!

С недавних пор Настя стала очень послушной девочкой - раз велено плевать, так она и будет плевать, не важно на что. Влияние Алексея усиливалось очень быстро, Настя открыла ему свою душу, перестала выставлять защитные колючки и одевать броню. Она перестала видеть в нем зверя и врага. Алексей стал для нее всем: другом, любимым мужчиной, защитником, подругой, исповедником, опекуном. Она сама наделила его безграничной властью над собой, уверенная в том, что не навредит, не предаст, не допустит беды. Поэтому сказка о затухающем вулкане была принята Анастасией за научно-популярную быль, причем быль довольно жизнеутверждающую, она вселяла оптимизм и веру в то, что всё будет просто прекрасно на этом чудном вечном острове.

Настал сезон дождей. Унылая пора. Тоска для тела, глаз, души. Без конца, и днем и ночью хлюпающие звуки, утопившие в себе все остальные звуки джунглей. Серая расплывшаяся муть перед глазами, и влажность, от которой можно было спастись только в одном месте - возле дымящегося костра. По вечерам от сырости у Насти ломило кости, ныла спина и говорила она «в нос», по-французски, совсем как чопорная тетушка из города белых ночей. Но хуже всего приходилось Насте, когда Алекс уходил на охоту. Она оставалась совсем одна на промокшей поляне и начинала впадать в жуткую хандру.

Дожди всё не кончались. На теле Насти стали появляться мокнущие язвы:

- Сиди у костра, сушись. Только смотри - не пригори, и не выходи из-под навеса.

И после коротких наставлений он уходил в дождь. Настя смотрела ему вслед с такой же безнадежной тоской, как когда-то смотрела в бесконечную океанскую даль. Сейчас она снова чувствовала себя пленницей. Тюрьма ее была без толстых стен, без маленьких зарешеченных окошек, без тяжелых лязгающих замков. Но выйти из нее она не могла. Серые стены дождя и размокшая кожа держали ее надежно. Но долго в одиночестве ей скучать не приходится: на опустевшую поляну змеей вползает желчная подруга и начинает поиск и бичевание правых и виноватых.

В один из таких унылых дней, когда Алексей только что возвратился с охоты, они сидели, обнявшись, и тупо смотрели в серую океанскую даль. За спиной трещали дрова, и вкусно пахло жареным мясом.

На прямых, словно натянутых струях дождя кто-то невидимый выводил заунывную песнь вселенской печали и тоски. Кто-то невидимый опять хотел от Насти слез. Он упрашивал, тихонько хлюпая по лужам: «Ну, пожалуйста, поплачь...» И брал на мокрых струнах новую пронзительную ноту, еще печальней, еще тоскливей.

Настя протяжно вздохнула. Хотелось плакать. И вскоре на ее щеке заблестела ни то слеза, ни то дождинка, занесенная ветром.

Ни то слезу, ни то дождинку увидел Алексей. Он уже открыл рот, чтобы узнать причину, если это все-таки слеза. Но боковое зрение уже давно раздражал какой-то новый неясный предмет. Он все-таки отвлёк внимание Алексея от Настиной щеки. И ему тут же стала понятна причина ее слез. Сквозь молочную мглу, над затуманенным и залитым дождем океаном маячил парус. Он манил, он соблазнял последней надеждой. Алексей по-своему объяснил Настины слезы. И принял решение, от которого ему самому захотелось заплакать или хотя бы завыть по-волчьи, протяжно и надрывно, выдыхая вместе с воем отчаяние и боль, растущую с каждой секундой. Он опять становился одиноким волком. На этот раз волком, попавшим в капкан: раздробленную лапу заливает кровью, сознание мутится и боль нарастает... И эта боль останется с ним навсегда - слишком крепко сомкнулись железные тиски, слишком кровожадна эта прекрасная и хрупкая птица Любовь, которая прятала их под своим крылом. Измученный волк готов отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться из капкана. И он готов перегрызть себе глотку за то, что нарочно показывал Настю морякам, впоследствии отпущенным на свободу ради преумножения свой кровавой популярности. Он готов был перегрызть себе глотку, но только это ничего уж не исправит.

- Корабль идет к берегу... и если на нем не будет пиратского флага... - Алексей замолчал, что-то случилось с голосом, он его не слушался, он не хотел озвучивать тех слов, которые должен сказать умирающий от боли влюбленный волк. Проталкивая сквозь онемевшее горло страшные слова, он с трудом продолжил, - ты уйдешь на этом корабле.

Всё. Сказано. Убедительно и, кажется, без дрожи в голосе. Но слова не затихали - стучали в висках, оглушая поминальным звоном: «Прощай! Прощай! Прощай!» Сердце давилось в невыплаканных слезах, которые совсем не к лицу суровому пирату.

- Ну почему? Почему? - пытала его Настя.

Он плохо слышит ее вопрос. Вопрос бесполезный и ничего нерешающий. Он все решил сам: она еще почти ребенок, ей жить да жить. А он проводит ее... глазами. Потом... есть много способов... зачем ждать пока проснется вулкан? Пусть огненный дракон сожрёт весь остров, но только Настя ему не достанется. А одинокому волку уже будет все равно...

Настя требовала ответа. Скупая слеза меланхолии уже давно высохла на ее пылающих щеках. Настя боролась за свою любовь и не понимала, за что ее прогоняют.

- Так будет лучше для тебя, - заговорил Алексей чужим, каким-то металлическим голосом.

- Да чем же лучше?!

- Там люди, твои родственники. Там жизнь.

- Ты сам говорил, что нам нет дороги назад! Ты сам говорил, что нас вздернут на виселице в первом же порту! Или не дожидаясь порта - прямо на рее! - кричала Настя, спасая свою любовь.

А капитан твердил упрямо, глядя куда-то сквозь Анастасию:

- Нас двоих - вздернут. Тебя одну - нет.

- Да почему же- одну нет?

Сейчас Насте очень хотелось, что бы и ее с нетерпением поджидала виселица или хотя бы рея.

- Потому что вдвоем мы - пират Алекс Горн и его боевая подруга. А ты одна - никто. Можешь быть Настей, можешь быть Анфисой, кем угодно. Тебя в лицо могут узнать не больше десяти человек. И эти десять вряд ли еще когда-нибудь пересекутся с тобой...

- Но зачем?! - недоумевала Настя и снова боялась жесткого и решительного пирата, задумавшего избавиться от нее, - Я не хочу! Я не хочу отсюда уходить!!!

- Но ты же... плакала... Ты смотрела на парус и плакала. Почему?

Теперь хотя бы Насте стало понятно, из-за чего Алексей гонит ее с острова. Но это полбеды, вторая половина в том, что Настя не может рассказать Алексею, о чем плакали ее глаза. Она слушала тоскливую музыку дождя и возможно ей вспомнилась яблоня, что цвела весной под ее окном, пробуждая неясные мечты о неизведанной любви, такой же красивой и чистой, как лепестки яблоневого цвета. А может ей пригрезилась тетушкина гостиная, где громко трещали сухие! дрова в камине, вдоль стен стояли стулья, диваны, а на сухом! не земляном полу лежал ковер. А может ее кожа вспомнила о шелковом белье, которое не колется, а ласкает прикосновением, изысканным и нежным.

Если обо всем этом поведать Алексею - он выгонит ее с острова, насильно, из лучших побуждений. А то, что эти слезы - «вода дождевая» по сравнению со счастьем, которое подарил ей этот остров - для заботливой няньки-пирата не значит ровным счетом ничего. Когда речь заходит о Настиной судьбе - он снова становится жестким и непреклонным.

- О чем ты плакала? Молчишь? Так я скажу за тебя... Осточертело тебе здесь, на острове, к людям хочешь, домой. Но только не можешь себе пока, заметь - пока! в этом признаться. Когда сможешь - не знает ни кто. Даже ты. Но когда признаешься - проклянешь остров, меня и себя заодно... И не пытайся меня в этом разубедить! - рявкнул Алексей в завершение довольно спокойной речи. Он побоялся, что Настя сможет его разубедить... она всё может. И тогда вулкан сожрет двоих: его и юную пленницу со шхуны «Анастасия», которую он не пожалел тогда... Но он пожалеет ее сейчас, правда очень и очень запоздало.

Корабль подходил к берегу. На грот-мачте развевался мирный португальский флаг. На воду были спущены две шлюпки. Долгожданной встречи Насти с людьми не избежать. Но она сопротивляется с ожесточением дикой кошки:

- Откуда ты можешь знать за меня?! Надоело или надоест! Надо же - предсказатель! Да я и не плакала сейчас. Видишь - дождь, вода кругом, мне капля попала на лицо. Вон, видишь - дыра в навесе, - вдохновенно сочиняла Настя. Она была на грани настоящих слез отчаяния. Ей нельзя покидать этот райский остров! Ей нельзя расставаться с Алексеем! И сейчас ей предстоит объяснить - почему. Но так не хочется говорить по душам именно сейчас, когда они оба на нервах, когда любимый мужчина решил отделаться от нее, ради её же блага.

Чтобы не размякнуть от Настиного жалобного взгляда, Алексей прекращает словесные убеждения и переходит к убеждениям физическим: Настю в охапку и - вниз, к берегу, к людям, к «большой земле», где она, возможно, еще будет счастлива. Но только с другим...

Но Настя отчаянно не хотела туда, где по мнению капитана и опекуна она возможно будет счастлива. Она хваталась за ветки, вырывалась из любимых объятий, колотила Алексея по спине маленькими злыми кулачками. В таком состоянии совсем не получалось завести речь о сладком «десерте», о котором она хотела поведать как только развеется тоска-печаль осенних дней.

- Пусти меня! Ну, пусти же, я что-то тебе должна сказать! Черт побери, Алекс Горн, поставь меня ноги!

Подействовало.

Нет конечно, в таком состояние не возможно произнести то волнующее признание.

Но Алекс нетерпеливо ждет, торопит. Он дал ей только передышку и не поменял своего решения.

Дождь заливал Настино лицо, смешивая два ручейка - соленой и пресной воды. Теперь ей можно не прятать своих слез, теперь есть веская причина плакать.

И кто-то невидимый заликовал: «Она плачет! Она снова плачет». И победно грохнуло небо, расколотое молнией на две половины - Он и Она... От неожиданности Настя испугалась, прижалась к Алексею, который был ее единственным защитником от всех и вся. На его мокрой груди, родной и пахнущей так знакомо, так волнующе и даже сейчас - так возбуждающе, Настя отмякла, сцепила руки у Алексея за спиной и собралась сказать то, что хотела отложить на сладкий «десерт», на сухой и теплый вечер, когда на небе мерцают звезды загадочно и романтично, как будто таинственные ветра Вселенной легонько задувают их огни, донося до Земли еле уловимое дыхание Космоса.

Сейчас совсем не то. И всё совсем ни так, как запланировала Настя. Но выбора нет: или сейчас - торопясь, под дождем, без признаков романтики, глотая слова и слезы или уже никогда.

Настя открыла рот, чтобы угостить Алекса преждевременным десертом. Но у Алексея тоже было припасено для Насти кое-что, ни десерт, а скорее - горькая пилюля.

- Подожди, - закрыл он рот Анастасии, - я сейчас сам тебе скажу кое-что, - собрался с духом и, чтобы отрезать дорогу назад, выдал страшную тайну, которую так долго и тщательно скрывал. - Ты помнишь, я убил полдня, сочиняя рассказ о том, как затухает наш вулкан. Помнишь?

Настя утвердительно мотнула головой и замерла в нехорошем предчувствии.

- Так вот - я всё врал для того, чтобы успокоить тебя. Если погасить его не в моих силах - в моих силах сделать так, чтобы ты его, по крайней мере, не боялась. Признайся - у меня же это получилось?

Настя опять утвердительно мотнула головой, а нехорошее предчувствие оформилось в, ясное как день, ожидание большой беды.

- Я не знаю, сколько он еще продержится, я не знаток по «затухающим» вулканам. Но взрыв будет обязательно. Ни о какой фазе затухания речи и быть не может.

Алексей выдавал страшную тайну с прямотой раскаявшегося преступника. Ему надо напугать Анастасию так, чтобы она сама бежала к берегу, сверкая босыми пятками, не оглядываясь назад, не сожалея о прошлом. И не мучила его бесполезными уговорами. У него еще будет время помучиться и стиснуть зубы от жуткой боли.

Для Насти эта новость была страшным ударом. Страшным вдвойне. Но с ним надо было как-то мириться. С ним надо было как-то жить. И жить, не смотря на просыпающийся вулкан.

Страшная тайна, выданная Алексеем, не погнала Анастасию на берег океана, поближе к белому парусу спасения. Она заставила Анастасию еще крепче прижаться к Алексею, еще острее почувствовать любовь.

Пират ждал реакции. Но, ни такой. Он ничего не понимал - остров обречен, а Настя не торопится его покинуть. Почему?! Пират не мог поверить в то, что Настя готова умереть вместе с ним. Он не мог поверить в то, что Настю на взрывоопасном острове держит только любовь. Он не мог поверить в это разумом! Но уже начинал верить сердцем.

- Ну чего ты ждешь?! Они уже наверно подплыли к берегу. Иди... зачем тянуть?

Голос у Алексея глухой, грубый, скрывающий неуверенность. У Насти наоборот - решительный, звонкий.

- Я никуда не пойду! Я останусь с тобой... до конца. Я лучше знаю, что для меня хорошо, а что плохо. Там, на Большой земле я умру от тоски скорее, чем взорвется наш вулкан, - Настя остановилась, перевела дыхание, и чуть смягчив тон, подала десерт. - Я беременна...

Алекс вздрогнул, как будто услышал выстрел.

- Я хочу родить здесь. И с тобой... и для тебя. Я хочу, чтобы наш ребенок рос на нашем острове Любви, чтобы его окружала наша любовь. Столько, сколько нам суждено.

Этот «выстрел» Алексей выдержать уже не мог. Этот «выстрел» пришелся прямо в цель. Цель находилась в сердце. Чтобы вырвать из сердца Анастасию - ему приходилось рвать по-живому. Но чтобы вырвать оттуда еще и ребенка - кровоточащее, истерзанное сердце пирата надо вырывать из груди и топтать, топтать его ногами...

- Не могу!!! Не могу... Будь всё проклято!!! - стонал пират, сжимая зубы от любовной боли.

Он, который так часто и так легко отнимал чужие жизни - дал новую жизнь!!! Мысль о том, что в Насте живет часть его и часть её - раздавила его в лепешку. Он никогда не задумывался о последствиях их телесной близости, рассматривая ее лишь как продолжение близости духовной. И вот что получилось! Получилось чудо!

Пират хмелел от счастья... Пират становился отцом. Он свернет горы! Он заткнет глотку дымящему вулкану! Он вырвет у хищников зубы, и ядовитые жала у змей! Он сделает остров детским, солнечным и безопасным.

Сон-исполнение скрытых мечтаний Завлекает сладкой истомой своей. Атака на храм недоступных желаний Наяву разобьется прибоем морей. Пересохшая глотка не выдавит крика. Из рук ослабевших выскользнул меч. Суровость со слезою скатилась с лика... Теперь ты хранитель, муж и отец

Он сделает всё и даже чуть больше! Он будет надежным щитом от дождя и от бед. И... он больше не гонит Анастасию с острова их скрытых желаний... Он побежден, из рук ослабевших выскользнул меч.

Он больше не гонит Анастасию с их острова Любви. А дождь все так же уныло полощет лес. Вулкан, даже сквозь пелену дождя дымит зло, угрожающе. Недалеко от берега качается на волнах корабль - последняя надежда.

Алекс не гонит Настю со взрывоопасного острова, он не желает ей личного счастья на Большой земле. Он оказался слабым. Он не может отказаться от своего личного счастья.

И он уводит Настю под навес, подальше от корабля и от надежды на спасение. Настя вся промокла, накидка из ленивца напоминала болотную траву, а Настя печального и трогательного водяного, которому предстоит рожать на взрывоопасном острове.

«Ее надо беречь, - по-новому, с еще большей любовью думает о Насте Алексей. И тут же поспешно поправляется. - Их надо беречь».

И от этого волнующего, нового «ИХ» происходят с давно уже ни кровавым пиратом еще более трепетные перемены: теплеет уже совсем ни волчий взгляд, он не может теперь резать так же больно, как настоящий клинок, как умел резать непобедимый и легендарный Алекс Горн. Твердо очерченный волевой рот смягчил форму: от частых улыбок, от постоянных поцелуев губы стали чувственными и нежными. Они больше не выплевывали ругательства и приказы: «На абордаж!», «Вздернуть на рее!» или «Всех за борт!» Губы готовятся «агукать» и «сюсюкать» над беззащитным малышом. И они станут еще нежнее, как только коснутся теплой кожи малыша. За пять месяцев безгрешной жизни у пирата почти отмылись руки от чужой крови. Пять месяцев они охотились, работали, ласкали, любили женщину. Они уже почти очистились для того, чтобы дотронуться до малыша, не запятнав его грехами прошлых лет. Красавец Алекс Горн был тот и уже совсем не тот: не сгорбился, не облысел, не посидел и не покрылся сетью мудрых морщин. Вроде как прежде: высокий, поджарый, все мышцы в тонусе, блестящие черные волосы забраны в пиратский хвост. Внешних перемен как будто нет. Но дикий серый зверь, сидевший в нем с юных лет - издох. Ничего не осталось от волка, которой рос в нем и вместе с ним. Нет больше серого хищника, чьи острые зубы и крепкие когти, чья дикая жажда жизни и свирепость сделали из вечно битого Алеши Тимофеева человека-легенду. Его боялись, его знали во всех странах, имеющих выход в Атлантический океан. Капитан Горн вселял ужас и уважение, ненависть и даже, как это ни парадоксально, любовь. А вот Алеша Тимофеев терялся в тени прославленного капитана, внутри Алешки не затаился зверь, Алешка был одним из миллионов.

Обратные метаморфозы происходили постепенно: день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, так плавно и незаметно, без резких границ и скачков, что Настя не видела разницы между Алексеем сегодняшним и Алексеем двухнедельной давности. А вот каким он был 3-5 месяцев назад - она смутно помнила.

Жизнь с новым, измененным Алексеем уже сейчас была легкой и комфортной, а обещала стать еще легче и приятней.

Алекс нес Настю на руках, назад, под навес, к их семейному очагу. Изгнание Настеньки из рая не состоялось. Не состоялась ее встреча с добрыми португальскими моряками и седобородым капитаном, вокруг глаз, которого лучилось множество добрых морщинок. Его матросы отправились на остров, чтобы пополнить запасы пресной воды.

- Эге, смотри, кажись вулкан вон там дымится, - заметил рыжий морячок с бородкой реденькой, как у козла или у дьяка, - Шустрее надо, братцы, как бы не ухнуло... не ровен час.

И семь мужичков не робкого десятка, закаленные штормами, пиратами и иными тяготами морской житухи спешно заполняли бочонки, кое-как, ни до горлышка, а так, лишь бы что-то плескалось.

- Скорее, скорее, поспешайте! - торопили они друг друга.

- Ежели камушки полетят, то и кораблю может достаться, - почесав бороду, мрачно изрек, рыжий.

Моряков не обмануть так называемой «фазой затухания», они хотя и не сейсмологи по образованию, но опасность чуют носом.

Непрошенные гости скоро удалились, остались только не боящиеся вулкана будущие родители маленького островитянина, если конечно чадо успеет народиться до часа «Х». А то может и напрасно начнет Алексей мастерить кроватку детскую, игрушки деревянные и пристраивать к навесу три стены из ровного бамбука. В нем опять проснулся строитель, который свято поверил в мифическую «фазу затухания». Счастье его было огромное и бесконечное, как океан. Но где-то в черной бездне острова Любви таилось зло, готовое в любую минуту вырваться наружу и закидать горячими камнями счастье капитана, его любовь, его самого, его невенчанную жену и, возможно, его несчастного ребенка. И чтобы не сойти с ума от страшной правды, фаталист Алекс Горн усилием воли спешно перевоплотился в утописта, сознательно нацепившего очки с розовыми стеклами.

До Насти правда о вулкане доходила постепенно, небольшими дозами. Вначале страх ее был какой-то азартный, как у бойца в пылу сраженья: пули свистят, сабли звенят, головы летят! Жуть! Да только умирать не страшно за Викторию!

А как стихли безумные крики и свист пуль, и звон металла - над полем битвы нависла тишина. Вот когда стало по-настоящему жутко! В этой тишине, без боевого задора, без эйфории от вида ран и крови своих врагов прозвучали безжалостные и безнадежные слова: «Взрыв будет обязательно...»

Настя победила, она осталась с Алексеем на умирающем острове. Она хотела остаться! Она хотела победить! И в тот момент ее, отчаянно безрассудного бойца ничто не могло остановить. Она добилась своего...

«Уходит...» - смотрела она вслед кораблю, и страх обычный, не бойцовский, не азартный, бесцеремонно лапал замирающее сердце. И Алексей уже спешит на помощь запаниковавшему бойцу, который сам хотел такой «виктории».

- Ну что ты, Настя, всё ни так уж плохо.

«Всё гораздо хуже», - подумала Настя-победитель.

- Мы здесь уже почти полгода. И до нас наверно ни один год прошел без извержения. Посмотри, какие деревья-великаны успели вырасти! - наскоро сочинял Алексей очередную утопическую лекцию о безобидности просыпающегося вулкана. - И потом, без дела я сидеть не буду: сегодня же начну строить плот, на котором мы переждем извержение, если вулкан все-таки надумает взорваться... в ближайшие 50 лет.

- Правда? - повеселев, спросила Настя.

Серая пелена страха стала понемногу сползать с ее лица. Щеки розовели, глаза загорались, она опять верила в добрую сказку великого сказочника.

И чтобы сказочка смотрелась как оптимистическая быль, Алексей в этот же день начал нещадно тупить нож, сооружая спасительный плот, на котором можно переждать кончину острова, имеющего вулканическое происхождение. Повсеместные залежи пемзы и вулканических бомб красноречиво говорили о силе предыдущего извержения. Вулкан не будет аккуратно брызгать лавой, стараясь нанести как можно меньше вреда цветущему острову. Он зальет его весь - от макушки до краев. Выжжет раскаленным жидким камнем всю жизнь и красоту на острове, а сверху засыплет толстым слоем пепла. И превратиться цветущий остров Любви в пустынный каменистый черный остров Зла.

Об этом как-то не подумала доверчивая Настя. А капитан не стал пугать ее воображение мрачными картинами правдивых зарисовок о том, что бывает с маленькими островами во время большого вулканического извержения.

Вместо корабельной каюты, где Настя могла бы уснуть сегодня вечером - она опять засыпала в пещере, больше похожей на звериное логово. Но засыпала опять с надеждой. И с любовью. И с неизменной счастливой улыбкой на детских капризных губах. И только на лбу ее не до конца разглажена скорбная складка, это отпечаток страшной правды о затухающем вулкане.

На утро о белом парусе надежды никто и не вспоминал, как будто он был сном, приснившимся обоим сразу.

Для Алексея настали жаркие денечки, ему надо было успеть сходить на охоту или на рыбалку; выделать шкуры убитых пушистых животных; постолярничать с помощью ножа и примитивного каменного долота; помочь Насте приготовить обед: ободрать шкуру с тушки, удалить кишки и прочий ливер, порезать мясо на куски, насадить на шампур и отгонять от Насти едкий дым, пока она следит за жаркой. Всё остальное Настя брала на себя: крутить шампур; подставлять под капающий жир смешную деревянную лопатку и слизывать со смешной лопатки ароматный сок. Еще в обязанности кухарки входило громко кричать: «Обед готов! Прошу к столу!» Стол у Насти всегда накрыт в изысканно-тропическом стиле. Богатство природы помогало скрывать убогость дикарской сервировки. В Настиной сервировке был даже какой-то особый шик зажравшегося буржуя, уставшего от блеска столового золота-серебра и решившего для возбуждения аппетита разок-другой откушать на природе «запросто», украсив стол лишь тем, что даст сама природа.

Наблюдая за тем, как быстро преображается их усадьба, Настя опять начинала верить Алексею и надеяться на лучшее. Очень уж грандиозную деятельность развил бывший пират, собираясь, как видимо, пережить вулкан. Очень уж равнодушно поглядывал он на дымящуюся гору. Еще равнодушней отвечал на Настины вопросы.

- Тебе не кажется, что по вечерам гул какой-то слышится? - спрашивала Настя, заглядывая ему в лицо.

- Нет, не кажется. Дождь лупит по крыше такой, что я в последнее время ничего, кроме него не слышу.

И легкий акцент на слове «дождь», как будто оно ключевое, а совсем не «гул».

Дождь пока донимает Настю сильней, чем еле слышный шум из-под земли. Зануда-дождь не пускает ее в лес погулять, в океан поплавать и под кустом с Алексеем поваляться. От дождя язвится кожа и слезятся глаза, опять глядящие с тоской в размазанную серую даль. Казалось Насте, что дождь уже никогда не кончится, вечная сырость и монотонный стук по крыше. И никакой прорехи на плотной, темно-серой, местами грязно-синей пелене, закрывшей от Насти высокое синее небо, мерцание звезд, притягивающий свет луны и солнце с картинами восходов и закатов, с полуденной расслабляющей жарой и ярким светом, дающим жизнь.

Дождь кончился внезапно, без всяких предпосылок и намеков. Лил, лил, хлюпал, хлюпал. И вдруг заглох, как будто кто-то наступил на шланг, откуда лилась небесная вода. В грязно-серой пелене образовалась аккуратная дырочка, через которую робко протиснулся золотой луч. А через полчаса на хмурый остров возвратился похищенный рай. Как его ждали птицы, звери и уж, конечно, люди!

Влажная земля ароматно парила и птицы дружно приветствовали возвращение украденного солнца.

Настя щебетала громче и веселее птиц: закончилось ее заточение в сырых и серых стенах! На волю! На волюшку!

А вечером счастливые островитяне наблюдали удивительно чистый закат без облаков. Только два цвета: золото и бирюза соединялись в волшебный эликсир любви, который с наслаждением пили мужчина и женщина, обнявшись крепко, как перед разлукой. Потом на звездном небе, как обычно, появился месяц. Всё вернулось на свои места. Настя больше не жалела о том, что не сбежала на быстроходном многомачтовом паруснике подальше от вулканического острова залитого пока только дождем. Не лавой!

Уже под утро, в предрассветной тишине, когда умолкли все звуки ночи, а до пробуждения первых птиц еще оставалось несколько минут, вот в эту умиротворенную утреннюю тишину ворвался предупреждающий хлопок, как будто вылетела пробка из огромной бутылки. Хлопку предшествовал глухой, утробный рев откуда-то из-под земли - чудовище проснулось, зарычало, зашевелилось и уже готово вырваться на белый свет, чтобы засыпать его серым пеплом.

Испуганно заголосили разбуженные птахи; жалобно замяукали дикие кошки; протяжно завыли псовые, как перед большой бедой; пронзительно визжали обезьяны, прыгая по веткам в страшном возбуждении. Проснулась и Настя, резко, как по тревоге, открыв глаза, без традиционных утренних потягиваний и сладких позевываний.

- Что это было?!!

Алексей уже не спал, лицо его было нарочито равнодушное, таким лицом обычно выражают свое равнодушие плохие актеры у плохих режиссеров.

- Не знаю, - позевывая через силу, протянул Алексей, - может камень свалился со скалы, может дерево рухнуло... мало ли что в лесу может упасть. А-а, да это гром, дождь поди возвращается.

Настя выглянула из-под крыши навеса, который стараниями Алекса стал обрастать бамбуковыми стенами. Небо чистое, как никогда. На таком безоблачном небосводе не может ничего громыхать.

Странный хлопок больше не повторился. Птицы-звери понемногу успокаивались и начинали переходить на нормальный тон общения. Вслед за ними успокаивалась и Настя. А после завтрака уже перестала прислушиваться, приглядываться, анализировать и искать причину непонятного хлопка.

На охоту в этот день они пошли вдвоем. Алекс сам настаивал на этом, хотя знал, что Настя будет только мешать своими жалобными просьбами: «Ну, пожалуйста, ну не надо убивать эту лапочку! Ну, давай найдем кого-нибудь другого». Одному охотиться было намного проще, но Алекс не хотел оставлять Настю одну. Он знал, что этот странный хлопок ознаменовал начало конца. Вулкан набирал силу - это уже не сонное покуривание. Уже открыт канал, по которому скоро вырвутся горящие камни и жидкая лава. Сегодня утром настала очередь скопившегося газа пробить себе дорогу. Что он и сделал, перебудив и напугав всех обитателей острова-вулкана. Черное облако постепенно таяло над кратером. И снова, знакомый легкий дымок заклубился на вершине горы, не пугая никого своим привычным мирным видом.

Сегодня вечером завершилось строительство веранды без окон, без щелей, с надежной дверью от непрошенных гостей.

Поужинали на новой веранде, в темноте. В темноте легли спать. Уставший Алексей не захотел смотреть на лунные долины и океан, укрытый звездной ночью, тем более смотровая скамейка оказалась по эту сторону бамбуковой стены.

- Завтра у входа сделаю еще одну скамейку, - пообещал хозяйственный пират-строитель.

Он не хотел лишать Анастасию романтических посиделок на закате, которые начинались просмотром картин затухающего дня и заканчивались яркими вспышками оргазмов, идущих один за другим.

Алексей уже давно потерял первоначальный интерес к красивым закатам, к лунному притяжению и мельканию светлячков в поющей темноте. Ему, как суровому мужчине хотелось одного. Одно оставалось ему не безразлично - тепло Настиного тела, когда она прижималась к нему во время этих ежевечерних посиделок.

- Неделя будет рыбной, - объявил хозяин и добытчик, когда пришло время вновь идти на охоту.

…Атлантика не вздохнула свободно, лишившись капитана Горна. Появился новый легендарный пират с повадками зверя, любимчик фортуны, красавец-мужчина, с грубым шрамом на смуглом лице. Сейчас он как раз разбойничал на торговом судне, на который со слезами на глазах смотрела Настя, где капитаном седобородый португалец, с добрыми морщинками возле глаз.

- У меня что-то с ногами... я их не чувствую, - пожаловалась Настя на свою беду. Алексей сразу же прекратил рыбалку и подбежал к Насте.А потом ей стало еще хуже. Ног Настя по-прежнему не чувствовала, зато чувствовала как стремительно нарастает боль внизу живота. Только что не было никаких ощущений, потом небольшой дискомфорт. И вот уже разрывает внутренности острыми зубами, не уступая в жестокости хищному зверю.Сердце заколотилось бешено, Настю пробил холодный пот. А потом ее начало трясти как сухой осенний лист на пронизывающем ветру.- Что такое со мной?! - не понимала Настя. А когда поняла - испугалась еще сильней. Сердце забилось в два раза быстрей, пот прошиб, и затрясло как будто началось оно… землетрясение. Ребенок пробивался к выходу намного раньше срока. Насте становилось еще хуже. Ей казалось, что кто-то из них двоих сейчас умрет. «Я или он?!» - гадала она, кусая побелевшие губы.- Что с тобой? - пытает ее Алексей, и его голос слышится откуда-то издалека.И в перерыве между спазмами Настя разжимает зубы:- Живот...Он понял. Отсутствие знаний по акушерству сполна компенсировала любовь, обострившая интуицию до уровня повитухи. Вначале Алексей услышал далекий шум водопада, а потом ясно, как будто на яву, увидел Настю, купающуюся в этой бурлящей, прохладной энергии жизни. Он не стал тратить время на толкование странного видения. Он видел только Настю, которая держала руками живот, где мучился их ребенок, платя за грехи отца и безрассудство матери... еще он видел, как купается Анастасия в бурлящей воде.А боль не знала жалости, как не знала и пределов. У Насти свело челюсти, она не могла даже шептать традиционное заклинание, обращенное к Алексу: «Сделай что-нибудь!», Настя ерзала по траве, ища положение, в котором можно жить, временами проваливаясь в какую-то черную яму бессознания.Сильные руки поднимают ее с примятой травы и прижимают к сильному телу. Контакт с сильным и любимым телом немного успокаивает - она уже не одна против злобного зверя, рвущего ее изнутри, голодного и жестокого зверя, который никак не мог насытиться и всё рвал и рвал острыми клыками Настин живот, где еще жил их испуганный малыш. Теперь она не одна против ужасной боли - Алекс прижимает ее к себе и шепчет успокаивающе: «Потерпи, Настенька, потерпи чуть-чуть...»И она терпит, ей уже легче от его заговаривающих, магических слов: «потерпи чуть-чуть». Ей легче оттого, что он несет ее куда-то быстро и целеустремленно, как будто знает средство от боли, как будто знает то место, где голодный зверь оставит их в покое. Она ничего не спрашивает, а терпеливо ждет, ждет, ждет... и кусает губы, чтобы не выть громко, на весь лес, не пугать Алексея, себя и того маленького перепуганного дикаря - Родина которого необитаемый остров, затерявшийся в океане, вдали от торговых путей.Шум падающей воды становился все ближе, все отчетливей. И скоро шум превратился в грохот - они вышли к водопаду. С высоты 18-ти метров лавиной шла вода, белая как снег. Она врезалась в блестящую зыбь изумрудной реки, взбивая ароматную пену из бодрости, свежести, силы и восторга.В царстве бурлящей воды дышалось легко, в нем легче жилось и по-другому чувствовалось. Несмолкающий шум падающей воды глушил все звуки вокруг, подавлял своей мощью и возбуждал непреодолимое желание встать под лавину, принять на себя живительный удар и родиться заново.Сюда, а эту природную бурлящую купель нес Алексей свою невенчанную беременную жену, чтобы спасти ее от боли и очень преждевременных родов. Он поверил в мимолетное видение сразу и безоговорочно, слепой верой фанатика-идолопоклонника, который не будет анализировать, сомневаться, требовать доказательств и научных объяснений творящихся чудес. Пират был уже совсем не тот - циничный скептик, берущий под сомнение любой непроверенный факт. Прежний Алекс Горн не любил гадалок, волшебников и прочих хиромантов, которые видят мир не так как все, а намного яснее. Он не любил их гораздо сильнее, чем обычных людей. А ведь всех обычных он без жалости топил в глубоких водах Атлантики. И вот теперь сам, влекомый необъяснимым видением, верил в чудо, верил в то, что пена водопада остановит схватки, погасит боль, успокоит Настю и того, кто в ней живет.Настя тоже верила в чудо. И еще она верила в то, что ее всесильный мужчина спасет ее и на этот раз. Он спасал ее всегда, даже когда был врагом. Так было всегда. И так будет всегда. Хотя участившиеся схватки вступали в борьбу с Настиными убеждениями относительно могущества Алексея.Он нес ее в самое сердце водопада, шагая уверенно по скользким камням, как по палубе своей «Акулы». С камня - на камень, ловкий и сильный, со стонущей ношей на руках.Тонны воды летели с неба. Прохладная, но как будто кипящая мелкими пузырьками вода, насыщенная энергией жизни щекотала, покалывала и возбуждала не только кожу. Энергия проникала внутрь, туда где сидел жестокий зверь и выгрызал Настины внутренности всё яростней, сокращая минуты и без того коротких передышек. Схватки учащались, Настя кусала губы и насыщалась энергией жизни. « Я вода… Во мне сила твоя», - стуча зубами от боли шептала Настя. Она старалась дышать глубоко, ловя ртом заряженный, колючий воздух. Закружилась голова. Тело становилось воздушным и лёгким.Алекс и Настя не разговаривали, хотя стояли рядом. Алекс развернул ее лицом к водопаду, спиной - к себе, а руки - на ее живот, где жила боль и жил их страдающий малыш. Он не видел её лица. И это хорошо. Потому что лицо менялось, взгляд наливался силой, зрачки превращались в черные угольки, в которых полыхал огонь ведьминой Силы. Смотреть в такие глаза простым смертным не рекомендуется. Вся в белой пене, похожая на Афродиту, стояла Настя в бурлящей воде и чувствовала, как она растворяется в целебной пене. В пене понемногу растворялась и боль. Схватки как будто размокали, становились ни такими жесткими и резкими. И внимание Настино плавно перетекало от истерзанного живота к вещам более приятным. Она отвлекалась от боли и любовалась, восхищалась, погружалась в водный мир. И растворялась в нем... И уже сама стала частью той волшебной исцеляющей воды.Она даже не заметила ту грань, за которой остались боль и страх. Граница прошла плавно, почти незаметно для нее. Но зато Алексей отмечал каждое движение Настиного тела, каждый спазм, каждое болезненное напряжение мышц. Он с невыразимой радостью отмечал, что любимое тело всё реже и реже напрягалось от боли. Тело становилось гибким и мягким. И вновь соблазнительным. Его руки, лежащие на Настином животе больше не чувствовали болезненных сокращений. В ее животе, мягком и спокойной спал мирным сном убаюканный малыш. Случилось чудо, в которое так сильно верил изменившийся пират и скептик. Еще немного, и чудное видение - купающуюся Анастасию, он увидит на яву. Пока он видел Анастасию стоящую по пояс в бурлящей воде. До полного сходства с видением не хватало самой малости.Боль ушла, не оставив даже следа, как будто и не было её. И в порыве благодарности Настины руки взлетают вверх, навстречу исцеляющей воде. Губы шепчут какие-то непонятные слова на непонятном языке. От них дрожь по телу. Алекс старается их не слушать. Ведьма пробуждалась. Как только Настя оторвала руки от измученного живота - Алексей вздохнул глубоко и облегченно, будто он сам только что перенес эти пытки. Пират не знал богов, которым надо говорить спасибо за спасение ребенка, за то видение, в которое поверил сразу, а не отмахнулся презрительно, как и положено грубому пирату.Его руки по-прежнему обнимали Настин живот, а лицом он уткнулся в ее затылок. Мокрые волосы пахли родным, волнующим, любимым, легкий аромат жасмина и чистой кожи, только ее, Настин, неповторимый запах. Запах любимой женщины. Алексей зажмурился. Он глубоко дышал, стараясь остановить колючие мужские слезы. Кровавый пират плакал от радости и облегчения. Плакал потому, что не плакать не мог. И уже не грыз его мозг серый волчара, привычно оскорбляя: «Да ты совсем раскис, приятель. Ты стал смешнее бабы. Ты тряпка». В этот раз пират действительно совсем раскис - он понял, как дорога ему эта маленькая светловолосая женщина. Еще он понял, как дорого и незаменимо то крохотное подобие человека, которое живет в дорогой и незаменимой женщине. Как много у него теперь есть! И как много он может потерять!На Настю опять обрушилось Вселенское счастье: найдено волшебное место, где боль уходит, спазмы прекращаются, а настроение улучшается. Именно этому радовался и заботливый нянка-пират и будущий отец: «Принести ее сюда я всегда успею. Главное - я теперь знаю, что делать!»А потом Анастасия подумала о том, как было бы здорово искупаться сейчас обнаженной в молочно-белой взбитой пене. «Как Афродита» - подумала она.- Я обязательно приду сюда рожать. Она даже представила, как это будет красиво, почти легенда: Афродита, рожденная из пены морской, легко и грациозно рожает своего первенца в пушистой, мягкой пене водопада... Уже похоже на легенду, которую, немного приукрасив, можно передавать из уст в уста, из века в век.Она убрала с живота руки Алексея, скинула с себя две полоски - весь ее местный наряд и прыгнула с камня в нижний пузырящийся слой воды. Там тоже было шумно, но по-другому: таинственно и приглушенно, как в самом настоящем подводном царстве: в темно-зеленую непрозрачную глубину врезались тысячи белых струй, похожих на крошечные метеориты, летящие на землю и оставляющие за собой длинные хвосты. И так же, как за не прошенными гостями из Космоса, за водяными «болидами» тянулся белый след. Сходство с ведением стало стопроцентным. Скоро начались глобальные изменения во внешности, в поведении, в настроении и в ласках. Настя готовилась стать матерью, и это было заметно по ее располневшей фигуре, по округлившемуся животу, по изменившейся, ковыляющей походке.Настя находила все эти изменения ужасающими. Алексей умилялся до слез, глядя на любимую женщину, вынашивающую его ребенка. Он прижимался к кругленькому животу и разговаривал с младенцем на детском языке. Он менялся в лице, когда прикасался к теплой растянутой коже и чувствовал там, за тонкой живой перегородкой частицу Насти и себя, соединенную в одну новую, еще незнакомую, но уже горячо любимую жизнь.Алексей берег Настю как зеницу ока, как Кощей - иглу, на конце которой его жизнь. Он берег ее так, что измучил контролем, постоянным наблюдением и множеством ограничений, которые были продиктованы великой заботой. По вечерам они все так же сидели на скамейке у дверей столовой и дружно провожали еще один прожитый день. По вечерам, обнявшись, они мечтали о странном будущем своего ребенка. Они старательно не замечали странностей будущего маленького дикаря, они усердно избегали тему воспитания, образования, службы, брака. Они, как и все молодые родители мечтали о ребенке, не забивая голову проблемами, которые их поджидают за той чертой, за чертой отцовства-материнства. Одурманенные сладкими мечтами наивно верили они - плохое рассосется, хорошее наоборот сгустится, трудности превратятся в радости, и счастье будет упрямо тащиться следом, наступая на пятки.Так думала Настя и поглупевший от счастья пират. Всё рассосется как раз к тому времени, когда дитя немного подрастет и ему понадобятся знания, друзья и мощёные улицы вместо звериных троп.Пират мечтал о старости, которая слегка изменит их лица. Мечтал о том, как пройдут годы и люди забудут легенды о жестоком капитане Горне и о его не менее жестокой боевой подруге. Мечтал о том, что два одичавших старика с хорошеньким, но тоже одичавшим чадом не вызовут удивлений, подозрений и ассоциаций с некогда известным капитаном «Черной акулы».Однообразно-счастливые тянулись дни на острове Любви. Всё сильнее портилась фигура Анастасии. Всё тяжелее походка, всё тяжелее ноша. Алексей из кожи лез, стараясь уберечь, угодить, облегчить, развеселить. Он, как и обещал себе, делал всё и даже больше для того, чтобы Настя была с ним счастлива в вечной ссылке.Больше года прошло с тех пор, как они злые и чужие ступили на берег острова Любви, круто поменявшего их отношение друг к другу. Ни Насте, ни Алексею уже не верилось, что они были знакомы до этого чудесного острова. И уж совсем не верилось, что прежнее знакомство носило явно враждебный характер.- Ну что, Настенька, пора? - волнуясь намного сильнее Насти, спросил будущий отец.- Теперь, кажется, да.За всю беременность у Насти было несколько ложных «вызовов», но водопад каждый раз гасил схватки, давая дикарю шанс появиться на почти необитаемом острове.К Настиным родам Алексей подготовился заранее: из остатков Настиного платья он сплел тонкую веревку, которая отмокала в соке одного очень фитанцидного растения; этим же соком он обработал лезвие ножа; этим же соком собирался протирать обрезанную пуповину. Меры борьбы с инфекцией не хуже, чем в клинике для богатых пациентов. Всё остальное сделала природа: вода и воздух подогрет; водопад бурлит, солнце излучает ультрафиолет.До «родовой палаты» Алекс нес Настю на руках. Она тихонечко постанывала, охала и ахала, но больше для порядка, чтобы вызвать жалость. Боль была нормальная, ожидаемая. Такую боль можно потерпеть. Тем более терпеть уже недолго. Сейчас, сейчас их станет трое!!! Для маленького острова с населением в два человека - это существенное прибавление. А если эти два человека еще и любят друг друга - то это радостное прибавление.Настя мучилась недолго. На каменном ложе, которое Алексей соорудил заблаговременно, в пене, в реве водопада, заглушавшего хриплые стоны, Настя родила девочку. Новорожденная плавно перешла из одной водной среды в другую, в ее легкие, с первым криком хлынул колючий влажный воздух дикой природы. Мягкая пена укутала нежно и заботливо, и первые минуты жизни маленькой дикарки не отразились на ней шокирующими переменами. Забота, нежность водопада и рук молодого отца - вот что почувствовала улыбающаяся малышка, рожденная на острове Любви.Их первый день втроем был прекрасен. Трудности превратились в радости. Улыбающееся чудо сводило с ума от счастья.У молодых родителей вошло в привычку ежедневно гулять до водопада, купаться в нем втроем, пьянеть от счастья и кормить малышку там, где шум и пена, чистота и водяная пыль, где был им презентован последний и самый дорогой подарок безжалостного острова Любви.Рождению Женечки радовалась природа, птицы пели ей свои песни; океан шептал сказки, старые и добрые, как он сам. Солнце ласково касалось нежной кожи через зеленое кружево тропической флоры. От молодых родителей летели волны счастья, цунами счастья, рождавшего надежду на лучшее, на бесконечное счастье втроем на маленьком вулканическом острове Любви.Один только дымящийся вулкан не радовался вместе со всеми рождению аборигена. Он долго молчал, набирая силы для удара, от которого взорвется остров совсем ни его Любви. Нервной дрожью забилась земля. От первого толчка проснулись чутко спящие родители маленькой дикарки. Надежда умерла. Спала с глаз ослепляющая счастливая пелена.- Началось... - белыми губами прошептала Настя. В лицо вонзилась сотня колючих игл. В глазах темно и только мерцание далеких желтых звезд...- Прости, малыш, - запоздало извинялась Настя за эгоизм, легкомыслие, напрасно подаренную жизнь.Но когда в них полетели горящие камни, когда пепел стал забивать горло и разъедать глаза, вместе с вулканом проснулась ведьма. Пробуждение началось. Плачущую малышку - капитану в руки. Взгляд – полыхающий огонь, который останавливал горящие камни. Из ладоней, поднятых к небу, летели искры. Волосы чернели и превращались в струи горящей смолы, от которых шел жар и Сила. Ведьма пробудилась. Ручными молниями она обрисовала круг.- За круг не выходи, - приказала Настя капитану Горну. Именно приказала. Капитан оторопел от превращений своей белокурой неженки. Но всё происходило стремительно. Вот уже три человека за огненным кругом прячутся от падающих невдалеке раскаленных камней. Камни не пробиваются сквозь защиту. Но лава… Она вышла из берегов. Скоро она подберется к загадочному кругу. Заклинание читала Настя уверенно, как будто выжигая слова огнем на камне. Черные волосы развивались на ветру, и двери в потайные знания открывались с шумом, как будто их срывало с петель. Она всё знала! Вся сила огня, вся сила воды, вся сила ветра, вся сила земли пришли на помощь. Могущество и знания. - Дай руку, - спокойно приказала Ведьма. Алекс завороженный, протянул руку, - Мы улетаем.Воздух стал дрожать и плавиться. Пласты времени смещаться. Портал открылся. В нём узенький канал - спасение с обреченного острова Любви. 888888888888888 - Как долго ты летала, - сказал наставник, очнувшейся Жени.- Где Иван?!!!- Да тут он.Алексей или Иван подходит к Жене, нагибается… Сейчас будет волшебный поцелуй…- Привет, ты как? – спросил он голосом друга, который никогда, ни при каких условиях не станет любовником. И не дожидаясь ответа, закончил, - Ну ок, встретимся на тренировке.