Пробуждение 5. Урановый след.

Глава 1. Бессонница.

1 книга https://author.today/work/545176

10 апреля 1940 года. Москва, Ближняя дача

Сон не шёл.

Сергей встал, накинул халат и прошёл в кабинет. Зажёг лампу, постоял у окна. Темнота, сосны, где-то далеко лает собака.

Достал из шкафа старую карту мира и расстелил на столе. Привычка последних лет: не спится — разглядывай континенты.

Африка, Южная Америка, Австралия. Места, о которых он почти ничего не знал. В прошлой жизни география ограничивалась Сирией и Подмосковьем. Здесь приходилось думать шире.

Он провёл пальцем по Африке. Французы, бельгийцы, британцы. Колонии, которые тянут из континента всё ценное. Медь, алмазы, золото. И кое-что ещё.

Конго.

Палец остановился.

Странно, как работает память. Дни рождения друзей стёрлись, имена сослуживцев путались. Но некоторые вещи застряли в голове намертво. Статья в интернете, прочитанная от скуки в казарме. Документалка про атомную бомбу, которую смотрел с похмелья, засыпая и просыпаясь.

Бельгийская компания, Union Minière. Шахта с трудным названием, Шинколобве, кажется. Самая богатая урановая руда в мире.

И одна история, врезавшаяся накрепко. Директор компании, умный бельгиец, в тридцать девятом вывез руду из Африки в Америку. Сложил в портовом складе на Статен-Айленде и стал ждать. Американцы нашли эти бочки только в сорок втором. Три года руда лежала без дела, а потом из неё сделали бомбу для Хиросимы.

Сейчас сороковой. Апрель. Бочки уже там.

Сергей достал блокнот и записал: Статен-Айленд. Union Minière. Сенжье?

Имя всплыло само. Он не был уверен в написании.

Что ещё? Он попытался вспомнить, что знал про уран. Немного. Курчатов, Харитон. Имена, которые станут важными через несколько лет. Семипалатинск, полигон, где испытают первую советскую бомбу. Это в Казахстане, он помнил, потому что сослуживец оттуда рассказывал про закрытые города и странные болезни у местных.

А месторождения? Что-то было в Средней Азии, но что именно, не помнил. В Чехословакии, кажется, добывали. Яхимов? Оттуда немцы тянули руду для своего проекта, который так и не довели до конца.

Но всё это мелочь по сравнению с Конго. Там руда лежала почти на поверхности, богатая, доступная. Бельгийцы добывали её для радия, а уран сваливали в отвалы. Не понимали, что держат в руках.

Теперь понимают. Хотя бы один из них, тот, кто вывез бочки в Америку.

Сергей отошёл от карты и сел в кресло. За окном темнота начинала редеть. Не рассвет ещё, но уже близко.

Он думал о том, как устроена его память. Четыре года здесь, а закономерность так и не нашлась. Одно всплывало чётко: даты, цифры, имена. Другое размыто, обрывками. Третье не всплывало вообще, хотя должно было остаться.

Про уран он знал мало. Школьный курс физики, давно выветрившийся. Что-то про деление ядра, про цепную реакцию. Критическая масса, термин, который слышал в кино. Центрифуги, что-то связанное с обогащением, но что именно делают и зачем, не понимал.

Достаточно ли этого, чтобы запустить атомный проект?

Нет. Конечно, нет. Но физики уже есть: Курчатов, Харитон, другие, чьих имён он не помнил. Дать им задание, ресурсы. И сырьё.

Сырьё лежит в Нью-Йорке. Тысяча тонн. Бесхозное, ненужное, ждущее покупателя.

Сергей встал, подошёл к столу. Палец прочертил путь от Конго до восточного побережья Америки. Далеко. Другой мир, другие правила.

Как купить то, что не продаётся? Точнее, то, что ещё не знают, что нужно продавать?

Он вспомнил Микояна. Нарком внешней торговли умел добывать невозможное. Если кто и справится с такой задачей — то он.

Но как объяснить задачу?

«Анастас Иванович, купите тысячу тонн урановой руды в Нью-Йорке. Она лежит на складе, владелец бельгиец по фамилии Сенжье. Откуда знаю? Не важно.»

Не пойдёт.

Сергей потёр переносицу. Нужна легенда. Что-то правдоподобное, что объяснит интерес к урану, не вызывая лишних вопросов.

Радий. Уран добывают вместе с радием, точнее, радий извлекают из урановой руды. Радий нужен для медицины: лечение рака, светящиеся краски, ещё что-то. Советский Союз покупает радий за границей, это дорого. Если купить руду и наладить собственное производство, будет экономия.

Слабо, но сойдёт для начала. Микоян не дурак, поймёт, что причина не в радии. Но уточнять не станет.

Рассвет всё-таки наступил. Серый свет заполнил кабинет, лампа стала не нужна. Сергей выключил её и посмотрел в окно. Сосны, газон, охранник у ворот, маленькая фигурка в шинели.

Обычное утро. Одно из многих.

Сергей прошёл в ванную, открыл кран. Холодная вода обожгла лицо, прогнала остатки ночной усталости. Он выпрямился, взглянул в зеркало.

Лицо Сталина смотрело на него. Жёлтые глаза, оспины на щеках, седеющие усы. Четыре года он видел это лицо каждое утро. Привык, почти перестал замечать.

Но сегодня что-то было не так.

Он наклонился ближе, вгляделся. Морщина у левого глаза, глубокая, резкая. Раньше их было две. Или три? Он не помнил точно. Не следил.

Показалось, наверное. Игра света, усталость после бессонной ночи. Он провёл пальцем по коже — обычная кожа, обычные морщины. Ничего особенного.

И всё же.

Сергей отвернулся от зеркала, вытер лицо полотенцем. Глупости. Есть дела важнее, чем разглядывать собственное отражение.

Он позвонил Поскрёбышеву в восемь, когда тот уже был на месте. Голос в трубке, как всегда, ровный, без эмоций:

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Микояна ко мне. Сегодня, в два.

— Есть.

Короткие гудки. Поскрёбышев никогда не переспрашивал и не уточнял. Если сказано «в два», Микоян будет в два. Плюс-минус минута.

Сергей положил трубку и пошёл завтракать. На кухне Валентина уже накрыла: каша, чай, хлеб с маслом. Просто, как он любил. Никаких разносолов, никакого царского стола. Еда это топливо, не больше.

Ел медленно, думая о предстоящем разговоре. Нужно подготовиться. Узнать, что известно об урановых исследованиях в стране. Кто занимается, на каком этапе. Есть ли вообще программа или всё держится на энтузиазме отдельных учёных.

После завтрака позвонил ещё раз:

— Поскрёбышев. Найдите мне справку по урановым исследованиям в Академии наук. Кто занимается, какие результаты. К часу дня.

— Есть.

Три часа. Достаточно, чтобы собрать информацию.

Глава 2. Радий.

10 апреля 1940 года. Москва, Кремль

Микоян пришёл без пяти два. Сергей из окна наблюдал, как чёрный ЗИС въехал в ворота, остановился у подъезда. Невысокая фигура в тёмном пальто пересекла двор и скрылась внутри.

Через три минуты Поскрёбышев доложил:

— Товарищ Микоян прибыл.

— Пусть войдёт.

Анастас Иванович вошёл бодрым шагом, улыбаясь привычной улыбкой, которая ничего не значила и ни к чему не обязывала. Сорок четыре года, но выглядел моложе. Чёрные волосы, зачёсанные назад, смуглое лицо, тёмные внимательные глаза. Костюм отглаженный, ботинки начищены. Микоян всегда следил за собой.

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

— Здравствуй, Анастас. Садись.

Микоян сел, положил руки на стол. Пальцы спокойные, расслабленные. Человек, который умел ждать. Не торопил, не спрашивал, зачем вызвали.

Сергей помолчал, собираясь с мыслями. За годы в Кремле он научился ценить Микояна. Не друг, нет. Друзей у Сталина не было, да и Сергей не собирался их заводить. Но полезный человек. Надёжный в том смысле, в каком вообще можно говорить о надёжности в этих стенах.

Микоян торговал. Это было его призвание, его талант, его жизнь. Ещё в двадцатые, когда страна голодала, он выбивал у американцев зерно. В тридцатые тащил станки из Германии, технологии из Франции, патенты из Британии. Умел находить общий язык с капиталистами, которых презирал, и с партийными чиновниками, которых боялся.

— Есть одно дело, — сказал Сергей. — Деликатное.

Микоян чуть наклонил голову. Слушаю.

— Мне нужна урановая руда.

Пауза. Короткая, почти незаметная. Микоян не изменился в лице, только глаза чуть сузились.

— Урановая руда, — повторил он. — Сколько?

— Много. Тысяча тонн, может больше.

Теперь Микоян удивился по-настоящему. Не показал, но Сергей видел: удивился.

— Это серьёзный объём. Могу спросить, для чего?

— Радий.

Микоян кивнул медленно, обдумывая.

— Радий мы покупаем за границей. Бельгия, Канада. Дорого.

— Именно. Если купить руду и наладить собственное производство, будет дешевле.

Легенда, и оба понимали. Тысяча тонн руды для производства радия, которого нужны граммы? Не сходится. Но Микоян не стал уточнять. Принял объяснение как данность и пошёл дальше.

— Где брать руду? Своих месторождений почти нет. Среднеазиатские бедные, объёмы маленькие.

— Конго.

— Бельгийское Конго, — Микоян потёр подбородок. — Union Minière du Haut-Katanga. Они монополисты, контролируют добычу.

Сергей посмотрел на него с интересом. Микоян знал. Конечно, знал. Нарком внешней торговли должен знать, кто что добывает и где.

— Компания бельгийская, — продолжал Микоян, — но сейчас директор, кажется, в Америке. Сенжье, если не ошибаюсь. Эвакуировался, когда началась война.

— Не ошибаешься.

— И руда тоже там?

— В Нью-Йорке. На складе.

Микоян помолчал. Смотрел на Сергея, и в глазах его мелькнуло что-то новое. Не страх, не подозрение. Любопытство, может быть. Откуда товарищ Сталин знает, что урановая руда лежит на складе в Нью-Йорке?

Промолчал. Это было одно из главных достоинств Микояна: умел не спрашивать.

— Американцы, — сказал он наконец. — Нейтральная страна. Торговля идёт, но с ограничениями. Стратегические материалы они не продают.

— Уран не стратегический материал.

— Пока нет.

Сергей отметил это «пока». Микоян понимал больше, чем показывал.

— Как будем покупать? — спросил Микоян. — Напрямую через Амторг?

— Амторг под наблюдением.

— Это да. ФБР следит за каждым шагом. Но легально они нам мешать не могут. Закон на нашей стороне.

— Дело не в законе. Дело во внимании. Если СССР вдруг покупает тысячу тонн урановой руды, американцы начнут думать. Зачем? Почему? Может, русские что-то знают?

Микоян кивнул.

— Понимаю. Нужна легенда.

— Радий. Медицинские цели. Мы строим новые больницы, институты. Радиевая терапия, лечение рака. Всё чисто, всё прозрачно.

— А если спросят, зачем так много?

— Перспектива. Долгосрочная программа. Закупаем впрок, пока дёшево.

Микоян улыбнулся. Теперь улыбка была настоящая, профессиональная.

— Это можно продать. Бельгиец бизнесмен, ему нужны деньги. Война в Европе, будущее неопределённое, доходы падают. Если предложить хорошую цену и быструю сделку, согласится.

— Сколько это будет стоить?

Микоян прикинул в уме.

— Урановая руда сейчас дешёвая. Ценится радий, а урана в руде много, его некуда девать. Точной цены не скажу — на рынке она почти не торгуется. Но думаю, несколько сотен тысяч долларов, может больше. Плюс доставка — фрахт через Атлантику, потом железная дорога или ещё один корабль до Владивостока. Итого — до миллиона, может выше. Но для бюджета подъёмно.

— Через какой порт?

— Лучше Владивосток. Тихий океан спокойнее, подводных лодок нет. Атлантика сейчас опасная, немцы топят суда.

Сергей кивнул. Логично.

— Оплата?

— Через Амторг. У нас там счета, всё официально. Можно оформить как обычную торговую сделку. Радиевое сырьё, медицинское назначение. Документы чистые, вопросов не будет.

— Нужен человек для переговоров.

Микоян поднял бровь.

— У меня есть люди в Амторге. Толковые, опытные.

— Они под наблюдением. Каждый шаг фиксируется. Мне нужен человек, который не связан с Амторгом. Который придёт к Сенжье как частное лицо, договорится о цене, а потом уже подключится официальная сторона.

— Двухходовка, — Микоян понял сразу. — Сначала неофициальный контакт, потом оформление через торгпредство.

— Именно.

— И этот человек...

— Этим займётся Берия.

Микоян не дрогнул, но Сергей заметил, как тень прошла по его лицу. Берия означал разведку. Разведка означала, что дело серьёзнее, чем радий для больниц.

— Хорошо, — сказал Микоян спокойно. — Что от меня требуется?

— Подготовить схему оплаты. Найти надёжного человека в Амторге, который оформит сделку, когда придёт время. И держать рот на замке.

— Последнее само собой.

— Знаю. Поэтому разговариваю с тобой.

Микоян встал.

— Когда нужна схема?

— Завтра.

— Будет.

Он пошёл к двери, потом остановился. Обернулся.

— Иосиф Виссарионович. Можно вопрос?

— Попробуй.

— Это надолго? Урановая программа, я имею в виду.

Сергей посмотрел на него. Микоян стоял у двери, спокойный, собранный. Не боялся спрашивать, но готов был услышать любой ответ.

— Надолго, — сказал Сергей. — На много лет.

Микоян кивнул, словно это всё объясняло.

— Тогда понадобится не одна партия. Если хотите, я поработаю над долгосрочным контрактом. Не только склад в Нью-Йорке, но и поставки из Конго напрямую. На будущее.

Сергей чуть не улыбнулся. Микоян уже считал на годы вперёд. Поэтому и выжил в этом серпентарии столько лет.

— Поработай.

— Сделаю.

Дверь закрылась.

Сергей остался один. За окном апрельский день, солнце, облака.

Он достал блокнот, вычеркнул «Микоян» и добавил: «Схема оплаты — завтра. Долгосрочный контракт — обдумать».

Потом снял трубку и попросил соединить с Берией.

— Лаврентий Павлович. Зайди завтра утром. Есть разговор.

Короткие гудки.

Глава 3. Задание.

12 апреля 1940 года. Москва, Лубянка

Эйтингон вернулся из Таллина неделю назад. История с Лехтом закончилась ничем: британцы вывезли своего человека, сеть свёрнута, следы ведут в никуда. Рутина: отчёты, совещания, ожидание нового задания. Вызов от Берии пришёл утром: быть в десять, третий этаж.

Он знал этот кабинет. Бывал здесь не раз, ещё при Ежове. Тогда вызов на Лубянку мог означать что угодно: награду или арест, повышение или пулю в затылок. Теперь стало спокойнее. Не безопаснее, нет, но предсказуемее. Новый нарком ценил профессионалов и не разбрасывался кадрами без нужды.

Эйтингон прошёл через проходную, поднялся по лестнице. Коридоры пахли табаком и канцелярией. Секретарь в приёмной кивнул на дверь: ждут.

Берия сидел за столом, читал какую-то бумагу. Невысокий, плотный, в пенсне, которое поблёскивало в свете настольной лампы. Лысина, круглое лицо, маленькие глаза. Выглядел как бухгалтер или директор провинциальной фабрики. Не выглядел как человек, которого боялась вся страна.

— Садись, Наум Исаакович.

Эйтингон сел. Берия отложил бумагу, снял пенсне, протёр платком. Движения неторопливые, точные. Человек, который никуда не спешил.

— Как Таллин?

— Закончили. Сеть свёрнута, основные фигуранты установлены. Лехт в Британии, достать его пока невозможно. Каск и Лийв под наблюдением, можем взять в любой момент.

— Не бери пока. Пусть поживут.

Эйтингон кивнул. Он и не собирался. Живая сеть ценнее мёртвой. Через Каска можно выйти на других, через Лийва отследить каналы связи. Работа на месяцы, если не на годы.

— Есть новое дело, — сказал Берия. — Важное. От самого.

Эйтингон не переспросил, от кого. «Самого» в этих стенах был только один.

— Поедешь в Америку.

Америка. Эйтингон бывал там дважды. Калифорния в тридцать втором, Нью-Йорк в тридцать пятом. Работал под прикрытием, создавал агентурные сети. Знал страну, знал язык, знал правила игры.

Нью-Йорк он помнил хорошо. Жара, влажность, запах бензина и жареных каштанов. Небоскрёбы, от которых кружилась голова. Толпы на Таймс-сквер, жёлтые такси, полицейские в синих мундирах. Город, который никогда не спал и никому не верил. Там было сложно работать, но интересно. Американцы думали, что океан защищает их от мира. Наивные люди.

— Задача?

Берия встал, подошёл к окну. Смотрел на площадь внизу, на машины, на людей. Апрельское солнце било в стекло, высвечивало пылинки в воздухе.

— Урановая руда. Слышал про такое?

— Слышал. Радиоактивный металл. Используется для производства радия.

— И не только.

Берия обернулся. Смотрел на Эйтингона иначе, чем обычно. Не приказ, не угроза. Что-то похожее на доверие. Или на то, что Берия считал доверием.

— Есть мнение, что уран может стать важным. Очень важным. В ближайшие годы.

Эйтингон не стал спрашивать, чьё мнение. Ясно чьё.

— В Нью-Йорке, на Статен-Айленде, есть склад. На складе лежит больше тысячи тонн урановой руды. Самой богатой в мире, из Бельгийского Конго. Владелец — бельгиец по фамилии Сенжье, директор компании Union Minière. Сейчас живёт в Нью-Йорке, ждёт покупателя.

— И покупатель — мы.

— Да.

Берия вернулся к столу, сел. Пенсне снова на носу, взгляд снова деловой.

— Задача простая. Выйти на Сенжье, договориться о цене, организовать сделку. Официальную часть проведёт Амторг, но первый контакт должен быть неофициальным. Частное лицо, заинтересованный покупатель, представитель медицинской компании. Радий для больниц. Сенжье бизнесмен, ему нужны деньги. Война в Европе, будущее туманное. Если предложить хорошую цену, согласится.

— Американцы?

— Пока не при делах. Уран не считается стратегическим материалом, экспорт не запрещён. Но привлекать внимание не нужно. ФБР следит за нашими, любое движение фиксируется. Поэтому идёшь один, без связи с резидентурой. Легенда чистая, документы надёжные.

Эйтингон кивнул. Понятно. Один, без страховки, без связи. Если провалится, никто не придёт на помощь. Стандартные условия для такой работы.

— Какие полномочия?

— Полные. Цена, сроки, условия доставки — на твоё усмотрение. Деньги будут. Когда договоришься, передашь контакт в Амторг, они оформят сделку официально.

— Сроки?

— Чем быстрее, тем лучше. Но без спешки. Главное — результат, не скорость.

Берия открыл ящик стола, достал папку в сером картоне. Неприметную, казённую. Таких папок на Лубянке тысячи.

— Здесь всё, что мы знаем. Сенжье, его компания, адрес склада. Контакт в Амторге, на которого выйдешь после сделки. Легенда: ты швейцарский бизнесмен, представитель медицинской фирмы из Цюриха. Имя, биография, документы. Паспорт получишь завтра.

Эйтингон взял папку, открыл. Первая страница: фотография Сенжье. Пожилой мужчина с седыми волосами, усами, усталым лицом. Взгляд умный, настороженный. Глаза человека, который привык считать деньги и не доверять незнакомцам. Не простак.

— Сенжье не дурак, — сказал Берия, словно читая мысли. — Инженер, горняк, тридцать лет в бизнесе. Знает цену тому, что продаёт. И знает, что уран — не просто отход при добыче радия. К нему уже приходили французы, пытались договориться. Не получилось.

— Почему не получилось?

— Франция воюет. Деньги нужны на другое. А мы можем заплатить сразу и полностью.

Эйтингон листал папку. Карта Статен-Айленда, адрес склада. Схема порта, пирсы, подъездные пути. Справка о компании Union Minière: история, активы, руководство. Добыча меди и радия в Конго, монополия на урановую руду. Отдельный лист с биографией Сенжье: родился в 1879-м в Кортрейке, фламандская Бельгия. Левенский университет, горный инженер. Женат, двое детей, живут в Брюсселе. Сам перебрался в Нью-Йорк в октябре прошлого года. Снимает квартиру на Манхэттене, ведёт дела из офиса на Уолл-стрит.

Семья в Брюсселе. Это важно. Если война докатится до Бельгии, семья окажется под ударом. Рычаг, который можно использовать. Или не использовать, если сделка пойдёт гладко.

— Языки? — спросил Берия.

— Английский, французский, немецкий. Испанский со словарём.

— Французский понадобится. Сенжье бельгиец, предпочитает говорить на родном языке.

Эйтингон закрыл папку. Положил на колени, провёл ладонью по серому картону. Обычная папка, обычное задание. Только ставки необычные.

— Когда выезжать?

— Послезавтра. Через Берлин в Лиссабон, оттуда пароходом. Маршрут безопасный, проверенный.

Через Берлин. Германия, союзник по пакту. Транзитная виза, пересадка на вокзале, никаких проблем. Потом Лиссабон, нейтральная Португалия, ворота в Америку. Оттуда пароходы ходят регулярно, несмотря на войну. Неделя на море, и он в Нью-Йорке.

Берия встал, давая понять, что разговор окончен.

— Вопросы?

Эйтингон помедлил секунду. Вопрос был, и он знал, что не должен его задавать. Но задал.

— Один. Почему я?

Берия усмехнулся. Редкая усмешка, почти человеческая. Уголки губ дёрнулись, глаза остались холодными.

— Потому что справишься. Ты работал в Америке, знаешь страну, знаешь людей. Умеешь договариваться. И умеешь молчать.

— Это всё?

— Нет. Ещё потому, что тебе нечего терять. Семья далеко, дети выросли. Если провалишься, никто не пострадает. Кроме тебя.

Эйтингон кивнул. Честный ответ. Берия редко бывал честен, но сейчас был. Или делал вид, что был. С ним никогда нельзя знать наверняка.

— Понял. Разрешите идти?

— Иди. Завтра в девять получишь документы и деньги. Удачи.

Эйтингон вышел из кабинета. В коридоре остановился, прислонился к стене. Папка в руке, лёгкая, невесомая почти. А внутри — задание, которое может изменить многое.

Уран. Он слышал об этом металле, но не придавал значения. Радий, медицина, светящиеся циферблаты часов. Ничего особенного. Но если товарищ Сталин лично интересуется урановой рудой, значит, всё изменилось. Появилось нечто, о чём он пока не знает.

Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Апрельское утро, холодное, ясное. Москва просыпалась: трамваи, машины, люди с портфелями. Обычный день, обычная жизнь. Никто из этих людей не знает, что где-то в Нью-Йорке лежит тысяча тонн руды, которая может изменить мир.

Эйтингон пошёл к метро. По дороге думал о том, что нужно сделать до отъезда. Собрать вещи, подготовить квартиру к долгому отсутствию. Позвонить детям, сказать, что уезжает в командировку. Куда, надолго ли — не скажет, они привыкли не спрашивать.

Двадцать лет в разведке. Испания, Китай, Турция, Франция. Он видел много, делал много. Некоторые вещи снились ему до сих пор. Лица людей, которых он убил или приказал убить. Голоса, которые звучали в темноте. Он научился жить с этим, научился не думать. Работа есть работа.

Америка. Новое задание, новая легенда, новая жизнь на несколько месяцев. Ганс Фельдман, швейцарский коммерсант. Медицинское оборудование, радиевые препараты. Улыбка, рукопожатие, визитная карточка с золотым тиснением. Всё как обычно.

Только ставки выше.

Через неделю он будет в Нью-Йорке. Другая страна, другой мир. И где-то там, на складе у причала, лежит руда, за которой его послали.

Он поднял воротник пальто и спустился в метро.

Глава 4. Обследование.

14 апреля 1940 года. Москва, Кремлёвская больница

Кошкин приехал позавчера утренним поездом. Не хотел, но приказ есть приказ. Направление с подписью Сталина, пометка «Контроль лично. Приоритет». Такие бумаги не игнорируют.

В больнице его ждали. Отдельная палата, врачи в белых халатах, медсёстры с блокнотами. Обхождение как с наркомом. Кошкин чувствовал себя неловко. Он конструктор, не начальник. Руки в мазуте привычнее, чем накрахмаленные простыни.

Обследование заняло полтора дня. Анализы, рентген, осмотры. Кровь из вены, моча в баночку, дышите — не дышите. Врачи хмурились, переглядывались, что-то записывали. Кошкин ждал, курил в коридоре, смотрел в окно на весеннюю Москву. Снег почти сошёл, на газонах пробивалась трава. Апрель.

Он думал о заводе. О машинах, которые сейчас собирают без него. О проблемах, которые копятся. Коробка передач — главная головная боль. Шестерни не выдерживают нагрузки, летят после пятисот километров. Морозов обещал доработать, но Морозов молодой, горячий. Ему нужен присмотр.

И ещё башня. Тесная, неудобная. Заряжающий бьётся локтями о стенки, командир не видит поле боя. Нужна новая башня, просторнее, с командирской башенкой. Чертежи готовы, но литейщики говорят — сложно, долго, дорого. Всегда так: конструктор хочет лучше, производство хочет проще.

Кошкин затянулся папиросой, закашлялся. Кашель не отпускал с марта, с того проклятого пробега.

Пробег. Он помнил каждый километр. Харьков — Москва, семьсот пятьдесят километров по зимним дорогам. Две машины, А-34 с бортовыми номерами один и два. Дьяченко за рычагами первой, Сорокин — второй. А Кошкин в кабине тягача сопровождения, как приказал Сталин. Не за бронёй, не у рычагов. С блокнотом, слушая мотор через обшивку.

Он не спорил. После январского разговора в Кремле понял — с этим не спорят. Но легче от этого не стало. Семьсот километров смотреть, как другой ведёт его машину.

Дороги были страшные. Снег, лёд, колеи по колено. Мосты, которые трещали под сорока тоннами. На третий день у второй машины полетела шестерня — та самая, третья передача. Меняли в поле, шесть часов, в минус пятнадцать. Кошкин не выдержал, вылез из кабины, лёг под танк рядом с механиками. Руки в масле, ветер в лицо, снег забивается под ватник. Шестерню поставили. Поехали дальше.

Кабина тягача — не тёплое место. Печка не работала со второго дня. Ветер задувал в щели, брезент хлопал. Ночевали в машинах, грелись кто чем. Кошкин спал урывками, по два-три часа, остальное время записывал: вибрация на четвёртой передаче, гул в коробке после двухсот километров, люфт в рычаге.

На Красную площадь въехали семнадцатого марта. Обе машины дошли, обе на ходу. Показали комиссии, показали Ворошилову. Танк приняли на вооружение. Т-34, лучший средний танк в мире.

А он начал кашлять. Не от ледяной воды, от которой его уберегли. От холода, недосыпа и собственного упрямства, от которых уберечь невозможно. Сначала думал — простуда, пройдёт. Лежать было некогда. Серия запускалась, заводу нужен был главный конструктор. Он пил чай с мёдом, глотал порошки и работал. По двадцать часов в сутки, без выходных.

Теперь врачи говорят — пневмония. Два месяца лечения. Как будто у него есть два месяца.

Сегодня утром пришёл главный врач. Пожилой, седой, с усталыми глазами за толстыми стёклами очков. Сел напротив, положил на стол папку с результатами. Руки у него были белые, чистые — руки человека, который никогда не держал гаечный ключ.

— Михаил Ильич, новости неважные.

Кошкин кивнул. Он догадывался. Кашель, который не проходил с марта. Слабость, которую списывал на усталость. Температура по вечерам, которую старался не замечать.

— Пневмония. Двусторонняя. Левое лёгкое поражено сильнее, но правое тоже затронуто. Вы давно болеете?

— С пробега. Март.

— Полтора месяца. — Врач покачал головой. — Почему не обратились раньше?

— Работа.

— Работа. — Врач помолчал. — Михаил Ильич, буду честен. Пришли бы в марте, справились бы за две-три недели. Сейчас ситуация серьёзнее. Минимум два месяца лечения. Потом санаторий.

— Два месяца? — Кошкин нахмурился. — Это невозможно. У меня производство. Серия только началась, машины сырые, каждый день проблемы.

— Понимаю. Но если не лечиться, через полгода вы не сможете работать вообще. Через год... — Врач не договорил.

Кошкин молчал. Смотрел на свои руки, большие, рабочие. Руки, которые держали чертежи, крутили гайки, стучали по броне. Руки, которые создали лучший танк в мире.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

— Думайте. Но решение уже принято не вами.

Кошкин поднял глаза.

— Что?

— Результаты обследования отправлены в Кремль. По личному распоряжению товарища Сталина.

Сергей читал отчёт врачей, и с каждой строчкой настроение портилось.

«Двусторонняя пневмония... очаговые изменения в левом лёгком... признаки хронического бронхита... общее истощение организма...»

Он ожидал плохого. Но не настолько.

Запретил вести танк — заболел от холода в кабине. Отправил к врачам в январе — Кошкин сходил, получил бумажку и забыл. Приказал обследование в апреле — пневмония уже двусторонняя. Каждый его шаг опаздывал на полшага за упрямством этого человека.

Не смертельно, если лечить. Смертельно, если не лечить. И если не заставить.

Он снял трубку.

— Поскрёбышев. Кошкина ко мне. Из больницы, прямо сейчас.

Кошкин вошёл в кабинет настороженно. Он бывал здесь раньше, в январе, когда показывал чертежи новой коробки передач. Тогда разговор был о танках, о производстве, о сроках. Сейчас, судя по всему, разговор будет о другом.

— Садись, Михаил Ильич.

Кошкин сел. Худой, бледный, под глазами тени. Костюм висит, как на вешалке. За три месяца похудел килограммов на десять, не меньше.

Сергей смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Этот человек создал машину, которая переломит ход войны. Пятьдесят тысяч «тридцатьчетвёрок» за четыре года. Символ победы, легенда на гусеницах.

А сам конструктор, если ничего не делать, умрёт через полгода. От глупости. От упрямства. От того, что считал работу важнее здоровья.

— Читал твои результаты, — сказал Сергей. — Плохие.

— Врачи преувеличивают.

— Врачи говорят правду. Ты болен. Серьёзно болен. И если не будешь лечиться, умрёшь.

Кошкин вздрогнул. Не ожидал такой прямоты.

— Товарищ Сталин...

— Молчи и слушай. — Сергей встал, подошёл к окну. — Ты думаешь, что незаменим. Что без тебя завод встанет, танки не поедут. Так?

Молчание.

— Отвечай.

— Там много проблем, — сказал Кошкин тихо. — Коробка барахлит. Башня тесная, заряжающему негде развернуться. Гусеницы слетают на поворотах. Каждый день что-то новое. Если я уеду...

— Если ты умрёшь, будет хуже.

Кошкин замолчал.

Сергей обернулся, посмотрел на него.

— У тебя есть заместитель. Морозов. Толковый инженер, ты сам его хвалил. Есть команда, которую ты собрал. Есть чертежи, которые ты сделал. Производство запущено, серия идёт. Ты всё это создал. Теперь дай другим работать.

— Но...

— Никаких «но». Я не прошу, я приказываю. Два месяца в санатории. Потом ещё месяц восстановления. На завод вернёшься летом, когда врачи разрешат.

Кошкин сидел неподвижно. Лицо серое, губы сжаты. Человек, который привык работать по двадцать часов в сутки, которому говорят сидеть без дела три месяца.

— Я не умею отдыхать, — сказал он наконец. — Не знаю как.

— Научишься.

— А если не получится?

Сергей помолчал. Потом подошёл к столу, сел напротив.

— Михаил Ильич. Ты говоришь — Морозов справится. Допустим. С текущей серией справится. А новую башню кто спроектирует? Ты сам сказал — тесная, заряжающий бьётся локтями. Морозов это видит?

— Видит, — ответил Кошкин неохотно. — Но у него другой подход. Он упрощает, где я бы усложнил.

— Вот. А через год нужна будет машина тяжелее, с пушкой крупнее. И ещё через год — другая. Кто их будет делать? Ты. Но для этого ты должен быть живой и здоровый, а не лежать на харьковском кладбище с красивым некрологом.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Хорошо, — сказал Кошкин наконец. — Два месяца. Но потом...

— Потом вернёшься. И будешь работать.

Кошкин криво усмехнулся.

— Где санаторий?

— Крым. Ялта. Солнце, море, свежий воздух. Врачи будут рядом, но главное — отдых. Никаких чертежей, никаких телефонов. Только лечение.

— Чертежи можно? — Кошкин спросил почти жалобно.

— Нет. Книги можно. Художественные.

Кошкин вздохнул.

— Я не помню, когда последний раз читал художественную книгу.

— Вот и почитаешь. Толстого, Чехова. Отдохнёшь головой.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Поезд завтра утром. Сопровождающий будет, врач тоже. В санатории всё готово. Вопросы?

Кошкин встал, одёрнул пиджак.

— Один вопрос. Почему?

— Что почему?

— Почему вы... — Он замялся, подбирая слова. — Зачем вам, чтобы я жил? Танк уже есть. Серия идёт. Морозов справится с доработкой. Зачем вам конструктор, выжатый до нитки?

Сергей смотрел на него долго. Лихорадочный блеск в глазах, упрямо сжатые губы. Человек, который не понимал собственной ценности.

— Потому что хороших конструкторов мало, — сказал он. — Т-34 — только начало. Понадобятся новые машины, лучше, мощнее, быстрее. Кто их сделает? Морозов? Может быть. Но лучше, если ты. Вместе с Морозовым. И с другими, кого ты ещё воспитаешь.

Кошкин кивнул медленно. Не до конца понял, но принял.

— Спасибо, товарищ Сталин.

— Не за что благодарить. Лечись и возвращайся.

Кошкин вышел. Шаги в приёмной, тихий разговор с Поскрёбышевым, потом тишина.

Сергей остался у окна. Апрельское солнце, редкие облака, где-то внизу гудит автомобиль.

Сентябрь. В его памяти Кошкин не доживал до сентября. Здесь — апрель, диагноз поставлен, лечение начнётся завтра. Четыре месяца форы.

Может, хватит. Если послушается.

Сергей отошёл от окна и позвонил Поскрёбышеву:

— Кто следующий?

Кошкин вышел из Спасских ворот и остановился. Красная площадь, брусчатка, Мавзолей вдалеке. Месяц назад его машина въезжала сюда своим ходом. Дьяченко за рычагами, а Кошкин стоял у обочины и смотрел — и это было лучше любой награды. Теперь уходит пешком, с диагнозом в кармане и приказом лечиться.

Он закурил, хотя врачи запретили. Дым царапал горло, но успокаивал.

Два месяца. Крым. Санаторий.

Он пытался представить себя на пляже, в шезлонге, с книжкой в руках. Не получалось. Сорок лет он работал. Сначала на заводе, учеником. Потом институт, вечерами после смены. Потом КБ, чертежи, расчёты, бессонные ночи. Он не умел отдыхать. Не знал, что это такое.

А танк? Что будет с танком?

Морозов справится, сказал Сталин. Может, и справится. Александр толковый, упорный, схватывает на лету. Но он молодой. Не видел того, что видел Кошкин. Не понимает, зачем нужна каждая деталь, почему именно так, а не иначе.

Коробка передач. Башня. Гусеницы. Сто проблем, которые нужно решить. И он будет лежать в Крыму, читать Толстого, пока другие решают.

Кошкин докурил, бросил окурок. Закашлялся — долго, надрывно, до слёз. Прохожие оглядывались.

Ладно. Два месяца — не вечность. Вылечится, вернётся. Танк никуда не денется. А если денется — он построит новый. Лучше.

Он поднял воротник пальто и пошёл к метро. В кармане лежало направление в санаторий. Завтра поезд на юг.

Глава 5. Теоретик.

15 апреля 1940 года. Москва, Кремль

Иссерсон оказался невысоким, худощавым, с острым лицом и быстрыми глазами за круглыми очками. Полковничьи петлицы, китель не новый, но аккуратный. Сел на краешек стула, папку положил на колени. Пальцы чуть подрагивали.

Сергей помнил его по штабной игре в марте. Иссерсон командовал «синими», играл за немцев. Играл хорошо: прорвал оборону на третий день, к концу второй недели вышел к Минску. Красные проиграли, хотя у них было численное превосходство. После игры Шапошников долго молчал, а Тимошенко ушёл, хлопнув дверью.

— Читал вашу книгу, — сказал Сергей. — «Новые формы борьбы».

Иссерсон вздрогнул. Не ожидал.

— Она только вышла, товарищ Сталин. В этом году.

— Но идеи не новые. Вы писали об этом ещё до Польши. Описали то, что немцы потом сделали. Танковые клинья, глубокие операции, окружение. Почему вас тогда не слушали?

Вопрос с подвохом. Иссерсон это понял, помедлил с ответом. Снял очки, протёр платком. Близорукие глаза моргали, искали фокус.

— Мои выводы противоречили принятой доктрине. Я говорил, что танковые корпуса нужно использовать массированно, а не распылять по пехотным дивизиям. Это было... неудобно.

— Неудобно кому?

— Тем, кто писал уставы.

Смелый ответ. Сергей отметил это. Человек, который говорит правду, даже когда она опасна. Таких мало. Большинство научились молчать, кивать, соглашаться. Тридцать седьмой год был хорошим учителем.

— А теперь?

— Теперь уставы переписывают. После Польши стало ясно, что я был прав. Но это не моя заслуга. Это заслуга немцев. Они доказали.

Сказал ровно, без горечи. Учёный, не политик. Его интересовала истина, а не признание. Редкое качество в этих стенах.

— Расскажите про штабную игру. Ваши выводы.

Иссерсон надел очки, открыл папку. Листы исписаны мелким почерком, схемы, стрелки. Рука уверенная, линии чёткие.

— Мы моделировали немецкое наступление по методу, который они применили в Польше. Удар авиацией по аэродромам и штабам в первые часы. Потом танковые клинья на узких участках. Прорыв в глубину, не обращая внимания на фланги. Окружение, расчленение, уничтожение по частям.

— И красные проиграли.

— Да. На четырнадцатый день условный противник вышел к Минску. Оборона была прорвана на третий день, после этого — преследование.

— Почему проиграли?

Иссерсон снял очки снова, протёр платком. Привычка, когда думал. Сергей заметил: стёкла и так чистые.

— Три причины. Первая: связь. Красные теряли управление войсками в первые часы. Штабы не знали, где противник, не могли координировать контрудары. Приказы шли по цепочке: дивизия, корпус, армия, округ. Пока дошли до исполнителей, обстановка менялась трижды.

Он положил очки на стол, потёр переносицу.

— Вторая: резервы. Они были, но далеко. Пока подходили, фронт уже рухнул. Мы играли по довоенным планам: резервы в глубине, подтягиваются за две-три недели. Немцы за две недели дошли до Минска.

— Третья?

— Психология. Командиры не были готовы к такому темпу. Они думали в категориях Первой мировой: фронт, фланги, линия обороны. Если линия прорвана, нужно её восстановить. Любой ценой, не отступая. А немцы думали иначе: прорыв, глубина, темп. Им не нужна линия. Им нужно движение.

— Как это исправить?

Иссерсон надел очки, посмотрел прямо. Взгляд твёрдый, уверенный.

— Менять доктрину. Учить командиров действовать в условиях прорыва. Не держать линию любой ценой, а маневрировать, контратаковать, бить по флангам прорвавшихся. И связь. Без связи ничего не работает.

— Это долго.

— Да. Год, два. Если начать сейчас.

Сергей встал, подошёл к окну. Солнечный свет лежал на кремлёвских стенах, часовой мерно шагал у ворот. Мирная картина, обманчивая.

Год, два. В июне сорок первого времени не будет. Немцы ударят, и всё, что не успели сделать, станет неважным. Но Иссерсон этого не знает. Он просто говорит правду, как видит её.

— Пособие, которое вы написали с Тухачевским. Как оно продвигается?

— Черновик готов. Михаил Николаевич редактирует. К лету должны закончить.

— Кто будет читать?

— Командиры дивизий и выше. Слушатели Академии Генштаба.

— А командиры полков? Батальонов?

Иссерсон замялся. Пальцы сжали папку.

— Пособие сложное. Много теории, много схем. Для младших командиров нужна другая версия. Короче, проще. Картинки вместо формул.

— Сделайте.

— Это... — Иссерсон замялся. — Люди нужны, время. У меня кафедра, лекции, курсанты. Двадцать часов в неделю аудиторной работы.

— Получите. Что ещё нужно?

Иссерсон помолчал. Смотрел на свои руки, на папку, на стол. Думал, стоит ли говорить. Решился.

— Практика. Теория без практики мертва. Командиры могут прочитать пособие, запомнить схемы. Но пока не попробуют сами, не поймут. Нужны учения. Большие, с настоящими войсками. Не на картах, а в поле. Чтобы командир полка своими глазами увидел, как танковый клин прорывает оборону. Чтобы почувствовал, каково это — потерять связь со штабом на три часа.

— Будут учения. Летом, осенью. Что ещё?

— Противотанковая оборона. В пособии есть раздел, но он слабый. Мы знаем, как немцы наступают. Мы плохо знаем, как их остановить.

Он открыл папку, достал лист со схемой. Стрелки, квадраты, пунктирные линии.

— Вот танковый клин. Две дивизии, триста машин. Идут по шоссе, скорость тридцать километров в час. Какая плотность артиллерии нужна на километр фронта, чтобы их остановить? Как организовать манёвр противотанковым резервом? Как взаимодействовать с авиацией? Этого никто не знает. Есть теории, но нет данных. Нужны исследования, эксперименты. Стрельбы по движущимся мишеням, расчёт вероятности поражения на разных дистанциях.

— Займитесь.

Иссерсон моргнул.

— Я?

— Вы. Создадим группу при Генштабе. Противотанковая оборона, методы противодействия глубоким операциям. Вы — руководитель. Людей подберёте сами, ресурсы получите. Срок — к осени. Первые результаты — к лету.

Иссерсон молчал. Переваривал. Лицо не изменилось, но что-то дрогнуло в глазах. Не радость, скорее недоверие. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Товарищ Сталин. Я теоретик. Кафедра, лекции, книги. Я никогда не командовал войсками. Никогда не руководил исследовательской группой такого масштаба.

— И не будете командовать. Ещё один командир мне ни к чему. Нужен человек, который думает. Который видит то, чего не видят другие. Вы описали немецкий метод раньше, чем они применили его в Польше. Теперь опишите, как их остановить.

Пауза. Иссерсон смотрел на свои руки, на папку, на стол. За окном прогудела машина, часовой сделал несколько шагов вдоль стены.

— Я попробую.

— Не пробуйте. Сделайте.

Сергей вернулся к столу, сел.

— И ещё. Звание. Полковник для руководителя группы при Генштабе маловато. Подготовлю представление на комбрига.

Иссерсон поднял глаза. Не страх, не благодарность. Понимание. Он знал, что это значит. Доверие, ответственность, риск. Если группа даст результат — карьера. Если провалится — всё остальное.

— Спасибо, товарищ Сталин.

— Не за что благодарить. Работайте. Результаты доложите Шапошникову, он передаст мне. Вопросы?

— Один. Почему я?

Сергей посмотрел на него. Худое лицо, острые глаза за очками, нервные пальцы. Всю жизнь говорил неудобную правду и платил за это. Не слушали, когда нужно было слушать. Чуть не сломали в тридцать седьмом, когда арестовали половину преподавателей Академии. Выжил случайно, потому что был в командировке. Вернулся, увидел пустые кабинеты, понял, что следующим может быть он. Но не замолчал. Продолжал писать, продолжал говорить. Упрямый человек.

— Потому что вы были правы. А те, кто с вами спорил, — нет.

Иссерсон кивнул. Встал, одёрнул китель.

— Разрешите идти?

— Идите.

Он вышел. Шаги в приёмной, тихий голос Поскрёбышева, хлопок двери.

Сергей откинулся в кресле. Тихо, спокойно. А в голове — карта штабной игры, синие стрелки, рвущиеся к Минску. Четырнадцать дней.

В той истории Иссерсона арестовали в сорок первом. Статья пятьдесят восемь, пункт десять: антисоветская агитация. Пятнадцать лет лагерей. Человек, который знал, как остановить немцев, гнил на нарах, пока немцы шли на Москву. Освободили в пятьдесят пятом, реабилитировали позже. Умер в семьдесят шестом, забытый, никому не нужный.

Здесь будет иначе.

Иссерсон вышел из Кремля через Спасские ворота. Часовой козырнул, он кивнул в ответ. Машинально, не глядя.

Красная площадь была пустой в этот час. Редкие прохожие, голуби у Лобного места, очередь в Мавзолей. Обычный день, обычная Москва. Он шёл и не видел ничего вокруг.

Группа при Генштабе. Противотанковая оборона. Люди, ресурсы, полномочия. Звание комбрига.

Он не верил. Не мог поверить. Слишком долго его не слушали, слишком часто отмахивались. «Теоретик», говорили с усмешкой. «Кабинетный стратег». Словно теория — это что-то постыдное. Словно можно воевать, не думая.

А теперь Сталин вызвал его лично. Читал его книгу. Задавал вопросы. Слушал ответы. И дал задание, от которого зависит... что? Судьба армии? Исход будущей войны?

Он остановился у ГУМа, достал папиросы. Руки дрожали, спичка сломалась. Вторая тоже. С третьей справился, затянулся глубоко.

Противотанковая оборона. Он думал об этом годами. Писал статьи, которые не печатали. Спорил на совещаниях, после которых его переставали приглашать. Знал, что прав, и знал, что это ничего не значит. Правота без власти — пустой звук.

Теперь у него будет власть. Небольшая, ограниченная, но настоящая. Группа, люди, ресурсы. Возможность проверить теории на практике. Возможность сделать то, о чём мечтал.

Или возможность провалиться. Публично, громко, с последствиями.

Он докурил папиросу, бросил окурок в урну. Пошёл к метро. По дороге думал о людях, которых позовёт в группу. Свечников, артиллерист, работал над методикой стрельбы по движущимся целям. Лизюков, танкист, понимает, как танки атакуют и где у них слабые места. Ещё несколько человек из Академии, молодых, толковых, не испорченных догмами.

Глава 6. Север.

20 апреля 1940 года. Москва, Кремль

Карта Скандинавии занимала половину стены. Новая, отпечатанная на прошлой неделе, с пометками синим и красным карандашом. Синие стрелки расползались по Норвегии, как трещины по весеннему льду. Красных почти не было.

Сергей оглядел собравшихся. Шапошников у карты, с указкой в руке, лицо серое от недосыпа. Ворошилов за столом, массивный, в маршальском кителе, руки сцеплены перед собой. Тухачевский рядом, худой, подтянутый, с блокнотом. Жуков чуть в стороне — прилетел из Риги вчера, командующий Прибалтийским округом. Тимошенко у окна — вызвали из Киева, оторвали от дел.

— Начинайте, Борис Михайлович.

Шапошников кивнул, повернулся к карте.

— Девятое апреля тысяча девятьсот сорокового года. Операция «Везерюбунг». Одновременный удар по Дании и Норвегии. Сперва Дания, потому что это... показательно.

Указка коснулась южной границы маленькой страны.

— Четыре часа пятнадцать минут. Немецкие войска пересекают границу. Две пехотные дивизии, один танковый батальон. Одновременно парашютисты высаживаются у мостов через проливы — Сторстрём и Вордингборг. Задача: не дать датчанам взорвать переправы.

— Сколько парашютистов? — спросил Жуков.

— Около сотни на каждый мост. Рота. Датская охрана — взвод. Сопротивления практически не было.

Шапошников передвинул указку на север.

— Пять часов. Немецкие самолёты появляются над Копенгагеном. Не бомбят — сбрасывают листовки. «Сопротивление бесполезно. Сдавайтесь». Одновременно транспорт с пехотой входит в гавань. Прямо к причалу, в центре столицы.

— Без боя? — Ворошилов подался вперёд.

— Береговая батарея дала один залп. Мимо. Потом замолчала. Командир не получил приказа на открытие огня.

Все переглянулись.

— В шесть утра немцы уже в королевском дворце. В десять король подписывает капитуляцию. Шесть часов на всю страну.

Шапошников отложил указку, взял со стола листок.

— Потери. Немцы: двадцать убитых. Датчане: шестнадцать убитых. Тридцать шесть человек за целое государство.

— У датчан не было армии? — спросил Ворошилов.

— Была. Пятнадцать тысяч человек. Не успели ничего сделать. Приказ о мобилизации отдали в пять тридцать, когда немцы уже были на мостах. К тому времени, как резервисты добрались до казарм, война закончилась.

Сергей смотрел на карту. Дания — маленький аппендикс между Балтикой и Северным морем. Проглотили за завтраком.

— Теперь Норвегия, — продолжил Шапошников. — Здесь сложнее, но принцип тот же.

Указка двинулась вдоль норвежского побережья.

— Шесть точек высадки. Осло на юге, Нарвик на севере. Между ними — Кристиансанн, Ставангер, Берген, Тронхейм. Две тысячи километров побережья, и немцы ударили везде одновременно.

— Силы? — спросил Тухачевский.

— Первая волна — около десяти тысяч человек. Три дивизии, но не полного состава. Пехота на транспортах, парашютисты на «Юнкерсах». Поддержка: линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау», тяжёлый крейсер «Хиппер», лёгкие крейсеры, эсминцы. Всего около сорока боевых кораблей.

Шапошников постучал указкой по точке на карте.

— Ключевой момент — аэродромы. Немцы понимали: пока не захватят аэродромы, не смогут перебросить подкрепления. Поэтому главный удар — Осло-Форнебу и Ставангер-Сола.

Он взял другой листок.

— Форнебу. Главный аэродром норвежской столицы. Оборона: девять истребителей «Глостер Гладиатор». Устаревшие бипланы, но пилоты хорошие. В пять тридцать утра норвежцы подняли звено на перехват.

— Результат?

— Сбили пять немецких транспортников. «Мессершмитты» сопровождения сбили два норвежских истребителя. Остальные семь расстреляли боезапас и сели на запасные площадки. К восьми утра в воздухе над Осло не осталось ни одного норвежского самолёта.

Жуков что-то записывал в блокноте.

— А десант?

— Парашютисты должны были прыгать в шесть. Но над Осло-фьордом туман, видимость плохая. Командир группы принял решение: садимся прямо на полосу. Транспортники пошли на посадку под огнём уцелевших зениток. Два самолёта сгорели на полосе. Остальные сели.

Шапошников выдержал паузу.

— В семь тридцать на Форнебу уже была рота немецкой пехоты. В девять — батальон. К полудню — полк. Транспортники садились каждые десять минут.

— А норвежская армия? — спросил Ворошилов. — Столица же рядом. Полки, гарнизон?

— Гарнизон Осло — два батальона. Приказ о мобилизации получили в восемь утра. К тому времени немцы уже контролировали аэродром, порт и центр города. Командир гарнизона не решился атаковать без приказа сверху. Запросил штаб округа. Штаб округа запросил Генштаб. Генштаб заседал.

Ворошилов побагровел.

— Бюрократы!

— Не бюрократы. Система. Они делали то, чему их учили: ждать приказа, не проявлять инициативы, согласовывать действия. А немцы не ждали.

Тухачевский поднял голову от блокнота.

— Борис Михайлович, а что с флотом? Норвежский, британский?

Шапошников кивнул, словно ждал этого вопроса.

— Норвежский флот — береговая оборона, миноносцы, подводные лодки. Не успели ничего сделать. Большинство кораблей в базах, экипажи на берегу. Несколько миноносцев вышли в море, но их потопили в первые часы.

Указка переместилась в Северное море.

— Британцы. Home Fleet вышел из Скапа-Флоу восьмого апреля, за сутки до немецкого удара. Но шли на север, к Нарвику. Адмиралтейство думало: немцы полезут за шведской рудой, будут высаживаться в одной точке. А немцы ударили везде сразу.

— Разведка не сработала?

— Сработала. Британцы знали о выходе немецкого флота. Но не знали цели. Думали — прорыв в Атлантику, охота на конвои. Пока разбирались, немцы уже были в норвежских портах.

Шапошников отошёл от карты.

— Десятого апреля британские эсминцы вошли в Нарвик-фьорд. Бой в тумане, на короткой дистанции. Потопили два немецких эсминца, потеряли два своих. Тринадцатого вернулись с линкором «Уорспайт», добили остальные восемь немецких эсминцев. Полный разгром на море.

— Но Нарвик не взяли, — сказал Жуков.

— Не взяли. Потому что немецкий десант уже закрепился на берегу. Две тысячи горных егерей. Корабли на дне, но гарнизон держится. До сих пор держится.

Сергей встал, подошёл к карте. Нарвик — крошечная точка за Полярным кругом. Руда, порт, железная дорога в Швецию. Немцы добрались туда через всю Норвегию, через тысячу километров вражеской территории.

— Борис Михайлович. Какой вывод?

Шапошников сложил листки, положил на стол.

— Три вывода. Первое: внезапность решает всё. Норвежцы знали о немецкой угрозе. Получали предупреждения от британцев. Видели выход немецкого флота. Но не поверили, что удар будет таким быстрым и таким широким. Не привели войска в готовность. Не заминировали фьорды. Не подняли авиацию.

Он загнул палец.

— Второе: аэродромы — ключ к операции. Немцы захватили их в первые часы и после этого могли перебрасывать войска по воздуху. Флот противника становится бессилен, если пехота уже на берегу.

Ещё палец.

— Третье: скорость принятия решений. Норвежское правительство заседало, пока немцы брали столицу. Командиры ждали приказов, пока немцы занимали аэродромы. Система, заточенная на согласование, проиграла системе, заточенной на действие.

Сергей вернулся к столу.

— Климент Ефремович. Как у нас с готовностью западных округов?

Ворошилов откашлялся.

— Округа в повседневном режиме. Плановая боевая подготовка, учения по графику. Часть личного состава в отпусках, часть на хозяйственных работах.

— Если завтра в четыре утра немецкие самолёты появятся над нашими аэродромами — что произойдёт?

— Дежурные звенья поднимутся на перехват. Зенитные батареи откроют огонь.

— Сколько времени на подъём звена?

— По нормативу — пятнадцать минут.

— Это от момента объявления тревоги?

— Так точно.

— А от момента обнаружения противника до объявления тревоги — сколько?

Ворошилов замялся. Сергей видел, как он считает в уме: наблюдательный пост, доклад в штаб полка, штаб полка докладывает в дивизию, дивизия в округ...

— Зависит от организации связи. В идеале — десять-пятнадцать минут. В реальности...

— В реальности?

— Может быть дольше.

— Насколько дольше?

Ворошилов посмотрел на Тимошенко, словно ища поддержки. Тот промолчал.

— Час, — сказал Ворошилов глухо. — Может быть, час. Если связь работает штатно.

— А если не штатно?

Ворошилов не ответил.

Сергей повернулся к Жукову.

— Георгий Константинович. Вы командовали на Халхин-Голе. Как там было со связью?

Жуков поднял голову.

— Плохо. Радиостанций не хватало, проводная связь рвалась под бомбёжками. Приказы опаздывали на часы. Иногда я сам ездил в части, потому что иначе приказ не дойдёт.

— Это было в августе прошлого года. Что-то изменилось?

— Радиостанций стало больше. Но подготовка радистов слабая. Половина станций неисправна или работает с перебоями.

Сергей посмотрел на Шапошникова.

— Борис Михайлович. Цифры по связи помните?

— Потребность к июню сорок первого — восемь тысяч радиостанций. В войсках сейчас три тысячи четыреста. Из них исправна половина.

— То есть у нас меньше двух тысяч работающих станций на всю армию?

— Так точно.

Сергей прошёлся по кабинету. Тишина, только шаги на ковре. А в голове — карта, синие стрелки, транспортники, садящиеся на захваченные аэродромы.

— Хорошо. Вернёмся к аэродромам. Климент Ефремович, сколько аэродромов в западных округах?

— Около ста двадцати. Основных и запасных.

— Как защищены?

— При крупных базах — зенитные батареи. При средних — зенитно-пулемётные взводы. При мелких — караул.

— Караул — это сколько человек?

— Отделение. Иногда взвод.

— Против парашютного десанта?

Ворошилов молчал.

— В Норвегии немцы высаживали роту на аэродром, — сказал Тухачевский негромко. — Сто пятьдесят человек с автоматами и пулемётами. Отделение караульных их не остановит.

— У нас другие условия, — огрызнулся Ворошилов. — Аэродромы глубже в тылу. Немцам придётся лететь дальше.

— Дальность «Юнкерса-52» — тысяча триста километров, — сказал Шапошников. — От Кёнигсберга до Минска — триста. От Варшавы до Киева — четыреста пятьдесят. Все наши западные аэродромы в зоне досягаемости.

Ворошилов покраснел, но промолчал.

Тимошенко, до сих пор стоявший у окна, подал голос:

— Защита аэродромов — это тысячи людей. Техника. Строительство. Откуда брать?

— Найдём, — сказал Сергей. — Люди важнее бюджетов.

Он остановился у карты.

— Давайте без иллюзий. Немцы показали в Норвегии, как они будут воевать. Удар на рассвете, без объявления войны. Парашютисты на аэродромах, десант в портах, танки через границу. Всё одновременно, всё быстро, пока противник ещё спит.

Он повернулся к собравшимся.

— Если они ударят по нам так же — мы готовы?

Молчание. Долгое, тяжёлое.

— Нет, — сказал Тухачевский. — Не готовы.

Ворошилов подался вперёд, но Сергей поднял руку.

— Михаил Николаевич. Объясните.

Тухачевский встал, подошёл к карте.

— Три проблемы. Первая: мы готовимся к прошлой войне. Думаем в категориях чётырнадцатого года — угрожающий период, мобилизация, развёртывание, потом бои. А немцы показали: войны больше не объявляют. Она просто начинается. Развёрнутыми силами, внезапным ударом.

Он провёл рукой по западной границе.

— Вторая: у нас нет системы немедленного реагирования. Командир полка не может поднять полк по тревоге без приказа из дивизии. Командир дивизии — без приказа из округа. Округ ждёт Москву. Пока приказ идёт по цепочке — проходят часы. В Норвегии немцы взяли аэродромы за час. Наша система не успеет отреагировать.

Тухачевский повернулся к столу.

— Третья: мы не защищаем тыл от воздушного десанта. Аэродромы, штабы, мосты, склады — всё это охраняется символически. Рота парашютистов захватит любой наш аэродром. А захватив аэродром, немцы получат возможность перебрасывать войска по воздуху. Как в Норвегии.

— Что предлагаете? — спросил Сергей.

Тухачевский достал из папки листок.

— Три меры. Первое: система готовностей, как на флоте. Кузнецов ввёл её в ноябре — три степени, от повседневной до полной. Командующий флотом может повысить готовность сам, с немедленным докладом наверх. Нужно то же самое в армии.

Он положил листок на стол.

— Второе: защита аэродромов. Каждый аэродром в западных округах должен иметь охрану силой не меньше роты. Зенитки, пулемёты, окопы по периметру, колючая проволока. Дежурное звено истребителей в готовности номер один — не пятнадцать минут на взлёт, а пять.

— Третье: учения. Реальные, не бумажные. Внезапная тревога в четыре утра, подъём по боевому расписанию, развёртывание, марш. Засечь время: сколько пройдёт от сигнала до полной готовности полка, дивизии, корпуса. Найти узкие места, устранить.

— На штабной игре в марте синие вышли к Минску за четырнадцать дней, — сказал Сергей. — Красные проиграли. С учениями что-нибудь изменится?

Тухачевский помедлил.

— Может измениться. При жёстких учениях, при честной фиксации провалов, при реальном спросе с командиров. Но одних учений мало. Нужно менять доктрину, менять систему управления, менять психологию командиров.

— Сколько времени?

— Год. Минимум год. Если начнём сейчас.

Год. Сергей знал: у них год и два месяца. До июня сорок первого. Времени в обрез.

— Борис Михайлович. Что скажете?

Шапошников откашлялся.

— Михаил Николаевич прав по существу. Система готовностей нужна, защита аэродромов нужна, учения нужны. Вопрос в реализации. Чтобы ввести готовности в армии, нужно разработать инструкции, довести до войск, проверить исполнение. Это два-три месяца. Чтобы защитить аэродромы — нужны люди, зенитки, строительные материалы. Это полгода. Чтобы провести серьёзные учения — нужно спланировать, выделить войска, обеспечить. Это лето.

— Значит, к осени?

— К осени можем иметь систему готовностей на бумаге и частично в войсках. Аэродромы прикрыты процентов на пятьдесят. Учения проведены в двух-трёх округах.

— Мало.

— Мало. Но лучше, чем ничего.

Сергей встал, подошёл к окну. Часовой у ворот, машина у подъезда, весеннее небо.

— Георгий Константинович. Вы молчите. Есть что добавить?

Жуков встал.

— Есть. Мы говорим об обороне, о том, как отбить немецкий удар. Это важно. Но недостаточно.

— Объясните.

— В Норвегии немцы не просто ударили внезапно. Они ударили там, где их не ждали. Британский флот пошёл к Нарвику, а немцы высадились в шести местах сразу. Норвежцы ждали удара с юга, а парашютисты упали на столицу.

Жуков подошёл к карте.

— Если немцы нападут на нас — где они ударят? Мы думаем: на Украину, за хлеб и уголь. Или в Прибалтику, к Ленинграду. Но они могут ударить везде сразу. Или там, где мы не ждём. Нужно быть готовыми к любому варианту.

— Как?

— Резервы. Глубокие, подвижные. Не привязанные к конкретным направлениям. Если немцы прорвутся на одном участке — резервы должны успеть до того, как прорыв станет катастрофой. В Норвегии у норвежцев резервов не было. Каждый гарнизон дрался сам за себя, и немцы били их по частям.

— Сколько резервов?

— Минимум — армия. Лучше — две-три армии. В глубине, с транспортом, готовые к переброске в любую точку за двое-трое суток.

Ворошилов хмыкнул.

— Две-три армии в резерве? А границу кто будет держать?

— Границу не удержишь, если немцы прорвутся и некому закрыть дыру, — ответил Жуков. — Лучше иметь меньше войск на границе и больше в резерве, чем наоборот.

— Это пораженческая логика!

— Это логика войны. На Халхин-Голе я держал резерв до последнего дня. Японцы не знали, где он ударит. Это их сковывало.

Ворошилов и Жуков смотрели друг на друга. Напряжение в воздухе, два характера, две школы.

— Достаточно, — сказал Сергей. — Оба правы. Нужна и оборона границы, и резервы. Вопрос баланса.

Он вернулся к столу, взял карандаш.

— Подведём итоги. Пять задач.

Все смотрели на него.

— Первая: система готовностей для армии. Три степени, как на флоте. Командующий округом имеет право повысить готовность самостоятельно, с немедленным докладом. Проект инструкции — к маю. Ответственный — Шапошников.

Карандаш царапнул бумагу.

— Вторая: защита аэродромов. Каждый аэродром в западных округах — охрана не меньше усиленного взвода с пулемётами. Крупные базы — зенитные батареи плюс рота охраны. Дежурные звенья в готовности к взлёту за пять минут. План мероприятий — через три недели. Ответственный — Ворошилов.

Ещё одна строка.

— Третья: учения по отражению внезапного удара. Летом, в западных округах. Подъём по тревоге, развёртывание, марш. Хронометраж, выявление проблем, доклад. Ответственные — Шапошников и Жуков.

— Четвёртая: повторить штабную игру. В мае. Синие начинают с воздушного удара по аэродромам и узлам связи. Посмотрим, как красные справятся с норвежским сценарием. Ответственный — Тухачевский.

Карандаш замер.

— Пятая: резервы. Проработать вариант с одной-двумя армиями в глубине, готовыми к переброске. Не на бумаге, а реально: где стоят, как перебрасываются, сколько времени нужно. Доклад — к июню. Ответственные — Шапошников и Жуков.

Сергей отложил карандаш.

— Вопросы?

Ворошилов поднял руку.

— Товарищ Сталин. Насчёт готовности к взлёту за пять минут. Это значит, что лётчики должны сидеть в кабинах. Круглосуточно. Техники — у самолётов. Это износ машин, износ людей.

— Не круглосуточно. В угрожаемый период. Когда будут признаки того, что немцы готовят удар.

— А если признаков не будет? Если они ударят, как в Норвегии — без предупреждения?

Сергей посмотрел на него долго.

— Тогда всё, о чём мы сегодня говорили, не поможет. Но это не значит, что не нужно готовиться.

Ворошилов кивнул, отступил.

— Ещё вопросы?

Тимошенко подал голос от окна:

— Товарищ Сталин. А если немцы не нападут? Если война пойдёт на запад, против французов и англичан?

— Тогда всё, что мы сделаем, пригодится позже. Хорошая армия не бывает лишней.

— Если вопросов нет — совещание закончено. Жду докладов в указанные сроки.

Все встали. Шапошников собрал бумаги, Ворошилов тяжело поднялся, Жуков убрал блокнот. Тухачевский задержался у карты, что-то рассматривая.

Когда остальные вышли, он обернулся.

— Товарищ Сталин. Можно слово?

— Говорите.

— На игре в марте я командовал синими. Прорвался к Минску за четырнадцать дней. Это был не лучший результат — можно было быстрее.

— Почему не быстрее?

— Потому что я играл по правилам. Давал красным время на реакцию, не использовал некоторые... грязные приёмы.

— Например?

— Диверсанты в тылу. Удар по штабам в первые минуты. Дезинформация, ложные приказы по радио. Немцы в Норвегии использовали всё это. В следующей игре я тоже использую.

— Хотите показать худший сценарий?

— Хочу показать реальный. Чтобы командиры поняли: враг не будет играть честно. И мы не должны.

Сергей кивнул.

— Делайте. И ещё, Михаил Николаевич... Пособие, которое вы пишете с Иссерсоном. Добавьте раздел про противодействие воздушным десантам. Аэродромы, штабы, мосты. Как защищать, как отбивать.

— Сделаю.

Тухачевский вышел. Дверь закрылась, шаги затихли в коридоре.

Сергей остался один у карты. Норвегия. Маленькая страна на краю Европы. Немцы взяли её за два месяца, британцы не успели помочь. Теперь их подводные лодки будут выходить из норвежских фьордов, их самолёты — взлетать с норвежских аэродромов.

Он провёл пальцем по карте. От Норвегии до Мурманска — рукой подать. Северный морской путь, конвои, ленд-лиз. Всё это будет потом, если будет. А пока — синие стрелки, которые ползут на восток.

Через год — или раньше — эти стрелки повернут к России.

Сергей снял карту со стены, свернул, убрал в шкаф. Достал другую — западные округа, от Балтики до Чёрного моря. Развернул на столе.

Сто двадцать аэродромов. Три с половиной тысячи километров границы. Четырнадцать месяцев.

Он взял красный карандаш и начал отмечать точки.

Глава 7. Залп.

23 апреля 1940 года. Софринский полигон, Подмосковье

Машина свернула с шоссе на грунтовку и затряслась по колдобинам. Сергей смотрел в окно на весенний лес: берёзы в первой зелени, лужи, грязь. Апрель в Подмосковье — распутица.

Поскрёбышев сидел рядом, прижимая к груди папку с документами. Молчал, как обычно. За четыре года Сергей так и не понял, о чём думает этот человек.

На КПП проверили документы, козырнули, подняли шлагбаум. Дальше дорога пошла через редкий лесок, потом вывела на открытое пространство — поле, окружённое земляными валами. Полигон.

У дощатого барака стояла группа людей в шинелях и штатских пальто. Ждали.

Машина остановилась. Сергей вышел, огляделся. Воздух пах землёй, порохом и чем-то химическим. На дальнем конце поля виднелись мишени — фанерные щиты, изображавшие танки и пехоту. Ближе — странная конструкция на грузовике: ряды металлических направляющих, наклонённых к небу.

К нему уже спешил высокий худой человек в очках. Лицо знакомое по фотографиям в папке, которую Сергей изучал вчера ночью.

— Товарищ Сталин! — Человек остановился в двух шагах, вытянулся. — Военинженер первого ранга Лангемак. Разрешите доложить?

— Докладывайте.

Лангемак повёл его к грузовику. Остальные потянулись следом, держась на почтительном расстоянии.

— Реактивная система залпового огня, — говорил Лангемак, показывая на конструкцию. — Двадцать четыре направляющих, снаряд М-13, калибр сто тридцать два миллиметра. Дальность — до восьми километров. Время залпа — восемь-десять секунд.

Сергей обошёл машину. ЗИС-5, обычный армейский грузовик. На кузове — рама с направляющими, поднятыми под углом к горизонту. Сбоку кабина, провода, какие-то рычаги.

— Расчёт?

— Семь человек, товарищ Сталин. Командир, наводчик, водитель, четыре заряжающих.

— Время перезарядки?

Лангемак замялся.

— Пятнадцать-двадцать минут. Это... пока много. Работаем над ускорением.

Сергей кивнул. Двадцать минут — целая вечность на поле боя. Но это решаемо.

Он вспоминал то, что знал о «Катюшах». Обрывки из документалок, статьи в интернете, разговоры с дедом, который воевал. «Сталинские органы», немцы их так называли. Из-за звука — воющего, леденящего душу. Солдаты вермахта боялись этого воя больше, чем самих снарядов.

— Покажите.

Лангемак махнул рукой. Расчёт засуетился, занял места. Командир — молодой лейтенант — что-то крикнул, и направляющие начали подниматься, разворачиваясь в сторону мишеней.

— Дистанция — три километра, — доложил Лангемак. — Мишени — имитация пехотной колонны.

Сергей отошёл на безопасное расстояние. Поскрёбышев встал рядом, прикрывая папку от ветра.

— Готов! — крикнул лейтенант.

— Огонь!

Первую секунду ничего не происходило. Потом — рёв, грохот, ослепительные вспышки. Снаряды срывались с направляющих один за другим, оставляя дымные хвосты. Земля дрожала под ногами. Воздух наполнился запахом горелого пороха и раскалённого металла.

Десять секунд. Двадцать четыре снаряда.

На дальнем конце поля встала стена разрывов. Земля, дым, огонь. Фанерные мишени разлетались в щепки.

Потом тишина. Только звон в ушах и запах гари.

Сергей смотрел на дымящееся поле. Вот оно. То самое оружие, которое через год будет жечь немецкие колонны под Оршей. То самое, от которого побегут «непобедимые» панцергренадёры.

Успеют ли наладить производство? Не затянут ли испытания? Не похоронят ли в комиссиях и согласованиях?

— Впечатляет, — сказал он. — Идёмте в барак, поговорим.

Барак был холодный, пахло сыростью и махоркой. Стол, лавки, карта на стене, чертежи, разложенные веером. Лангемак сел напротив, рядом — ещё двое: Клеймёнов, директор НИИ-3, грузный мужчина с усталым лицом, и молодой человек с острым взглядом, которого представили как Королёва.

Сергей помнил это имя. Королёв. Тот, кто запустит Гагарина в космос. В другой истории его отправили бы в лагерь, сломали бы челюсть на допросе, чуть не убили бы. Здесь он сидел живой, здоровый, смотрел настороженно, но без страха.

— Рассказывайте, — сказал Сергей. — Что нужно, чтобы это пошло в войска?

Лангемак переглянулся с Клеймёновым.

— Товарищ Сталин, система ещё сырая. Направляющие деформируются после пяти-шести залпов. Точность низкая, разброс большой. Перезарядка долгая. Нужны доработки.

— Сколько времени?

— Год. Минимум год до серийного производства.

— Много. Что можно ускорить?

Клеймёнов откашлялся.

— Направляющие. Сейчас их двадцать четыре, конструкция сложная, тяжёлая. Если сократить до шестнадцати — упростим раму, уменьшим вес, повысим надёжность.

— А залп?

— Слабее на треть. Но перезарядка быстрее, и машина манёвреннее.

Сергей кивнул. Шестнадцать направляющих — так и было в реальности. БМ-13, легендарная «Катюша». Значит, они на правильном пути.

— Делайте. Шестнадцать направляющих, упрощённая рама. Что ещё?

Королёв подал голос — негромко, но уверенно:

— Снаряд. М-13 хороший, но можно лучше. Увеличить заряд, улучшить стабилизацию. Сейчас разброс большой, особенно на максимальной дальности.

— Сколько нужно времени на доработку?

— Три месяца. Если дадите людей и ресурсы.

— Дам. Что ещё?

Лангемак развернул чертёж.

— Шасси. ЗИС-5 слабоват, подвеска не выдерживает отдачу. Нужен ЗИС-6, трёхосный. Грузоподъёмность выше, проходимость лучше.

— ЗИС-6 в производстве?

— Да, но в небольших количествах. Для массового выпуска установок нужны сотни машин.

Сергей повернулся к Поскрёбышеву.

— Запиши. Связаться с Лихачёвым, обеспечить приоритетную поставку ЗИС-6 для НИИ-3. Сколько нужно для начала?

— Двадцать машин, — сказал Клеймёнов. — Для опытной серии.

— Будет тридцать. Что ещё?

Повисла тишина. Конструкторы переглядывались, не решаясь говорить.

— Люди, — сказал наконец Королёв. — Нам не хватает инженеров. Многих потеряли в тридцать седьмом, тридцать восьмом. Кто уехал, кто ушёл в другие отрасли. Работаем втроём за десятерых.

Сергей посмотрел на него. Молодое лицо, упрямый подбородок, глаза человека, который привык говорить правду.

— Кто именно нужен?

Королёв достал из кармана сложенный листок.

— Список. Двенадцать человек. Специалисты, которых переманили другие наркоматы или которые ушли сами. Если вернуть — ускорим работу вдвое.

Сергей взял листок, пробежал глазами. Фамилии, должности, места работы. Инженеры, конструкторы, математики.

— Поскрёбышев. Передай в наркоматы: содействовать переводу этих людей в НИИ-3. Приоритет — оборонный заказ.

— Есть.

Королёв смотрел на него с осторожной надеждой.

— Товарищ Сталин...

— Нам нужно оружие. Хорошее, много и быстро. Людей, которые умеют его делать, по пальцам пересчитать. Глупо разбрасывать их по ведомствам.

Он встал, прошёлся по бараку. Остановился у карты.

— Сроки. К какому месяцу можете дать опытную партию? Десять машин, полностью готовых к бою.

Клеймёнов посчитал в уме.

— К октябрю. Если всё пойдёт хорошо.

— Сентябрь.

— Товарищ Сталин, это...

— Сентябрь. Найдите способ. Ресурсы получите, людей получите. Остальное — ваша забота.

Он повернулся к ним.

— И ещё. Название. «Реактивная система залпового огня» — длинно. Солдаты так говорить не будут. Придумайте что-нибудь короткое.

Лангемак улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Рабочие на заводе уже прозвали её «Катюшей». Как в песне.

— Катюша, — повторил Сергей. Слово было знакомым, родным. Песня, которую пел дед после третьей рюмки. — Пусть будет «Катюша».

На обратном пути Сергей молчал, глядя на пробегающий за окном лес. Поскрёбышев сидел рядом, листал блокнот, делал пометки.

«Катюша». Через год эти машины выйдут на позиции. Встанут на опушках, на окраинах деревень, на просёлочных дорогах. И когда немецкие колонны пойдут на восток, их встретит огненный шквал.

Вермахт не остановит, нет. Но замедлит. Напугают. Покажут, что эта война будет другой.

В той истории первый залп дали под Оршей, в июле сорок первого. Через месяц после начала войны, когда немцы уже были под Смоленском. Слишком поздно, слишком мало.

Здесь будет иначе. К июню сорок первого — сотня машин, обученные расчёты, отработанная тактика. Не тысяча, как хотелось бы. Но сотня — уже кое-что.

Машина выехала на шоссе, тряска прекратилась. Москва была в часе езды.

Сергей достал блокнот, записал: «Катюша — сентябрь. Проверить в октябре».

Потом закрыл глаза и попытался вспомнить слова песни. Не вспомнил — только мелодию, которую напевал дед. Что-то про яблони и туманы, про берег и про любовь.

Формулы забываешь, даты путаешь. А мелодия остаётся.

Глава 8.

26 апреля 1940 года. Москва, Кремль

Карбышев приехал из Ленинграда утренним поездом. Вызов застал его на объекте, в Карельском укрепрайоне, где он инспектировал доты, построенные после финской войны. Телеграмма была короткой: «Прибыть в Москву 26 апреля. Сталин».

Карбышева Сергей помнил по январскому совещанию о дотах. Тогда разговор был общим, с Шапошниковым. Сейчас — один на один. Невысокий, крепкий, с седой щёткой усов и внимательными глазами. Шестьдесят лет, но выправка молодого офицера. Китель с тремя шпалами в петлицах — комдив. Инженер, фортификатор, человек, который строил укрепления ещё в японскую войну.

— Садитесь, Дмитрий Михайлович.

Карбышев сел. Папку с документами положил на колени, руки сложил поверх. Спокойный, собранный. Привык к высокому начальству, не нервничал.

— Читал ваши работы по фортификации, — сказал Сергей. — И отчёт по линии Маннергейма.

— Благодарю, товарищ Сталин.

— Не за что благодарить. Отчёт честный, а честность сейчас редкость. Вы написали, что наши доты уступают финским. Объясните.

Карбышев открыл папку, достал несколько фотографий. Бетонные коробки, торчащие из снега. Амбразуры, бронеколпаки, следы попаданий.

— Финские доты строились двадцать лет. Бетон марки четыреста, местами пятьсот. Толщина стен до двух метров, перекрытия до полутора. Арматура — двойная сетка, прутья диаметром двадцать-тридцать миллиметров. Выдерживают прямое попадание двухсотмиллиметрового снаряда.

Он положил фотографию на стол.

— Наши доты на старой границе строились в тридцатые годы. Бетон марки двести, местами сто пятьдесят. Стены метр-полтора, арматура одинарная. Держат стопятидесятимиллиметровый снаряд, но не больше.

— А новые? Те, что строим на новой границе?

Карбышев помедлил.

— Новые лучше. Проект пересмотрели после финской, учли ошибки. Но есть проблема.

— Какая?

— Время.

Он достал ещё один лист — таблицу с цифрами.

— Бетон набирает проектную прочность за двадцать восемь суток. Это минимум, при идеальных условиях. Плюсовая температура, постоянная влажность, правильный уход. В реальности полное твердение занимает до ста восьмидесяти суток.

Сергей нахмурился.

— Полгода?

— Да. Первые двадцать восемь дней бетон набирает примерно семьдесят процентов прочности. Остальные тридцать процентов — за следующие пять месяцев. Если нагрузить конструкцию раньше, она не выдержит расчётных нагрузок.

— То есть дот, залитый в мае, будет готов к ноябрю?

— К декабрю, если повезёт. И это при условии, что всё лето обеспечивали уход: смачивание каждые четыре часа, укрытие от солнца, защита от мороза осенью. Если уход плохой — прочность падает на двадцать-тридцать процентов.

Сергей встал, отошёл к окну. За стеклом — первая зелень на деревьях. До июня сорок первого — четырнадцать месяцев. Если начать строить доты сейчас, летние будут готовы к зиме. Осенние — к весне. А весной сорок первого заливать уже поздно: бетон не успеет набрать прочность до войны.

— Сколько дотов мы можем построить за это время?

Карбышев достал карандаш, посчитал на полях.

— При нынешних мощностях — сто пятьдесят, двести. Если мобилизовать строительные батальоны, увеличить поставки цемента и арматуры — триста, может четыреста. Но это предел.

— Мало.

— Мало, — согласился Карбышев. — Для сплошной обороны границы нужно две-три тысячи. На это уйдёт пять-семь лет.

Пять-семь лет. У них не было и полутора.

Сергей вернулся к столу, сел.

— Есть другой способ?

Карбышев кивнул. Словно ждал этого вопроса.

— Есть. Сборные конструкции.

Он достал из папки чертёж. Схема дота, разбитого на блоки.

— Идея не новая. Французы экспериментировали в двадцатых, немцы тоже. Вместо того чтобы лить бетон на месте, изготавливаем элементы на заводе. Стеновые блоки, плиты перекрытий, амбразурные узлы. Всё стандартных размеров, с закладными деталями для соединения. На месте только сборка и заливка швов.

— Преимущества?

— Три. Первое: качество. На заводе можно обеспечить идеальные условия твердения. Пропарочные камеры, температурный контроль. Бетон набирает прочность за семь-десять суток вместо двадцати восьми.

Карбышев загнул палец.

— Второе: скорость. Сборка дота из готовых блоков занимает три-пять дней. Плюс неделя на заливку швов и обсыпку грунтом. Итого две недели вместо полугода.

Ещё палец.

— Третье: массовость. Завод может выпускать комплекты непрерывно, круглый год. Один завод — десять-пятнадцать комплектов в месяц. Десять заводов — полторы тысячи дотов в год.

Сергей смотрел на чертёж. Простая идея, очевидная почти. Почему не делают?

— Недостатки?

— Два. Первый: нужны заводы. Существующие ЖБИ-комбинаты не приспособлены для таких изделий. Нужно переоборудование или строительство новых цехов.

— Сколько времени?

— Полгода на переоборудование существующих. Год-полтора на строительство новых.

— Второй недостаток?

— Транспортировка. Блоки тяжёлые, от пяти до пятнадцати тонн. Нужны специальные платформы, краны для погрузки и разгрузки. Железная дорога справится, но автотранспортом не повезёшь.

Сергей кивнул. Логистика, вечная проблема.

— А если не бетон?

Карбышев поднял бровь.

— Металл. Сварные конструкции.

— Думал об этом. — Карбышев достал ещё один чертёж. — Бронеколпаки мы уже делаем, для пулемётных точек. Но полностью металлический дот — это другое.

Схема: цилиндрическая башня, наполовину врытая в землю. Толстые стенки, амбразуры, люк сверху.

— Корабельная броня, толщина семьдесят-сто миллиметров. Выдержит всё, кроме прямого попадания тяжёлого снаряда. Вес — сорок-шестьдесят тонн. Можно перевозить по железной дороге, устанавливать краном за несколько часов.

— Производство?

— Судостроительные заводы. У них есть опыт работы с бронёй, есть оборудование. Но это значит забрать мощности у флота.

Сергей постучал пальцем по столу. Флот или доты. Линкоры строятся годами, а война начнётся через четырнадцать месяцев. Что важнее?

— Комбинированный вариант, — сказал Карбышев. — Сборный бетон для основной массы дотов. Металлические — для ключевых позиций, где нужна быстрая установка.

— Сколько металлических можем сделать?

— Если задействовать Балтийский и Николаевский заводы, без ущерба для основной программы... пятьдесят-семьдесят в год. Если с ущербом — до двухсот.

Сергей помолчал. Пятьдесят-семьдесят или двести. Разница — корабли, которые не будут достроены. Тяжёлые крейсера, эсминцы, подводные лодки.

Но корабли не остановят танковые клинья под Минском.

— Дмитрий Михайлович. Если я дам вам полномочия, ресурсы, приоритет — сколько дотов можно построить к лету сорок первого?

Карбышев задумался. Не спешил с ответом, считал.

— Сборных — четыреста-пятьсот. Если заводы заработают к осени. Металлических — сто-сто пятьдесят. Итого пятьсот-шестьсот укреплённых точек.

— Это не линия обороны.

— Нет. Это узлы сопротивления. Ключевые направления, переправы, перекрёстки дорог. Не сплошной фронт, а опорные пункты, которые замедлят противника.

— На сколько замедлят?

— Зависит от того, как будут защищать. Дот без пехотного прикрытия — мишень. Дот с пехотой, артиллерией, связью — это часы, иногда сутки задержки на каждом рубеже.

Сергей смотрел на чертежи. Блоки, схемы, цифры. Не линия Маннергейма, не линия Мажино. Но что-то. Точки, за которые можно зацепиться.

— Готовьте план. Заводы, мощности, сроки. Где ставить, сколько нужно людей и материалов. Через неделю доложите лично.

— Есть.

Карбышев встал, собрал бумаги.

— Товарищ Сталин. Разрешите вопрос?

— Спрашивайте.

— Почему такая срочность? Граница отодвинулась на запад, угроза отступила. Почему строить нужно сейчас, а не через год, через два?

Сергей посмотрел на него. Седые усы, умные глаза, прямая спина. Человек, который через год попадёт в плен и погибнет в концлагере. Замёрзнет насмерть, облитый водой на морозе. Потому что откажется работать на немцев.

— Потому что через год может быть поздно, — сказал Сергей. — Готовьте план.

Карбышев кивнул и вышел.

Сергей остался один. За окном вечерело, солнце садилось за кремлёвские башни.

Он думал о бетоне. Простая вещь, очевидная. Бетон твердеет полгода. Значит, лить на месте нельзя, не успеют. Значит, нужны заводы, сборные конструкции, металлические башни. Другой подход, другая логистика, другие сроки.

Сколько ещё таких простых вещей он не знает? Сколько очевидных проблем скрыто в планах, которые выглядят гладко на бумаге?

Танки, самолёты, пушки — это понятно. Цифры, которые можно считать, сравнивать, планировать. А бетон, который твердеет полгода? Радиостанции, которые ломаются на марше? Снаряды, которые не подходят к орудиям?

Война состоит из мелочей. Кто знает больше мелочей, тот побеждает.

Он достал блокнот, записал: «Карбышев — план по дотам. Заводы ЖБИ — переоборудование. Судостроители — металлические башни. Проверить: что ещё не успеваем?»

Потом закрыл блокнот и вызвал Поскрёбышева.

— Кто следующий?

Глава 9. Пароход.

1 мая 1940 года. Атлантический океан

Пароход назывался «Серпа Пинту». Португальский, нейтральный, один из немногих, что ещё ходили через Атлантику, не опасаясь немецких подводных лодок. Две трубы, белый корпус, восемьсот пассажиров. Половина бежала от войны: евреи из Германии и Австрии, поляки, чехи, французы. Люди с чемоданами и без надежды на возвращение.

Эйтингон стоял на верхней палубе, смотрел на воду. Океан был серый, неспокойный. Ветер трепал полы пальто, солёные брызги долетали до лица. Пятый день пути, ещё три-четыре до Нью-Йорка.

У левого борта стояла женщина с девочкой лет семи. Обе в тёмных пальто, одинаково худые, одинаково напряжённые. Девочка прижимала к груди тряпичную куклу. Женщина смотрела на горизонт так, словно ждала, что оттуда появится что-то страшное. Беженки из Вены, он слышал их разговор за завтраком. Муж остался, не успел получить визу. Или не захотел уезжать. Или уже не мог.

Эйтингон отвернулся. Чужое горе было фоном, декорацией. Он видел такое в Испании, в Китае, везде, где работал. Люди бегут, люди гибнут, люди теряют всё. Мир устроен жестоко, и его работа не делала мир добрее.

Он путешествовал под именем Ганса Фельдмана, швейцарского коммерсанта из Цюриха. Паспорт настоящий, биография продуманная до мелочей. Торговля медицинским оборудованием, поставки в Латинскую Америку, теперь расширение на американский рынок. Легенда простая, легко проверяемая. В Цюрихе действительно существовала фирма «Фельдман и сыновья», и он действительно числился её представителем. Бумаги в порядке, рекомендательные письма на бланках, визитные карточки с золотым тиснением.

На пароходе он держался особняком. Завтракал в каюте, обедал в ресторане за столиком у окна, ужинал рано и уходил к себе. Вежливый, но замкнутый. Швейцарец, что с него взять.

Соседи по столу, пожилая пара из Вены, пытались завязать разговор. Герр Розенталь, бывший адвокат. Фрау Розенталь, бывшая хозяйка дома на Рингштрассе. Теперь у них два чемодана и адрес родственников в Бруклине.

— Вы тоже в Нью-Йорк, герр Фельдман? По делам?

— По делам. Медицинское оборудование.

— О, как интересно! Мой племянник врач, он уже три года в Америке. Говорит, там нужны хорошие инструменты.

Эйтингон кивал, улыбался, отвечал односложно. Через два дня они перестали пытаться. Решили, наверное, что он сноб. Или что у швейцарцев так принято. Его это устраивало.

Вечером третьего дня он спустился в бар. Маленький, обшитый деревом, с медными светильниками и запахом табака. Десяток столиков, половина занята. Бармен-португалец протирал стаканы, радио бормотало что-то на английском.

Эйтингон сел у стойки, заказал виски. Не потому что хотел пить, а потому что человек, сидящий в баре без стакана, привлекает внимание.

Рядом устроился мужчина лет пятидесяти. Дорогой костюм, золотые запонки, американский акцент. Бизнесмен, возвращается из Европы. Таких на пароходе было немного, большинство плыли в другую сторону — из Европы, не в неё.

— Чёртово время для путешествий, — сказал американец, ни к кому конкретно не обращаясь. — Неделю просидел в Лиссабоне, ждал этот проклятый пароход.

Эйтингон повернул голову, изобразил вежливый интерес.

— Дела в Европе?

— Закрывал контору в Париже. Пока ещё можно. — Американец отхлебнул бурбон. — Через месяц будет поздно. Немцы ударят, это ясно любому идиоту.

— Вы думаете?

— Я не думаю, я знаю. У меня партнёр в Брюсселе, он на прошлой неделе видел немецкие колонны у границы. Танки, грузовики, артиллерия. Они не на парад собираются.

Эйтингон кивнул. Информация не новая, но полезно знать, что об этом говорят открыто.

— Бельгия, Голландия, потом Франция, — продолжал американец. — Линия Мажино? Ерунда. Обойдут через Арденны, как в четырнадцатом году. Французы ничему не научились.

— А Англия?

— Англия будет воевать. Черчилль не отступит. Но одна против Гитлера? — Американец покачал головой. — Им нужны союзники. Русские, например.

Эйтингон позволил себе лёгкую улыбку.

— Русские подписали пакт с Германией.

— Пакты рвутся. — Американец посмотрел на него внимательнее. — Вы швейцарец? Нейтралы всегда осторожны. Но нейтралитет — это иллюзия. Когда большие дерутся, маленьких затаптывают.

Эйтингон допил виски, положил на стойку монету.

— Приятного вечера.

Он вернулся в каюту. Разговор был пустой, но американец сказал одну важную вещь: партнёр в Брюсселе видел колонны у границы. Значит, удар близко. Неделя, две, не больше.

Сенжье. Жена и дети в Брюсселе.

Это меняло расклад. Если немцы ударят, пока он ведёт переговоры, у Сенжье появится новый мотив. Страх за семью. Желание закончить дела в Америке и вернуться. Или невозможность вернуться.

Эйтингон сел за стол, достал блокнот. Записал несколько строк, потом вырвал страницу и сжёг в пепельнице. Привычка. Ничего на бумаге, ничего, что можно прочесть.

Ночами он перечитывал папку. Выучил наизусть биографию Сенжье, вызубрил адреса, имена, даты. Склад на Статен-Айленде, портовый район, улица Ричмонд-террас. Офис компании на Уолл-стрит, одиннадцатый этаж. Квартира на Парк-авеню, дорогой район, старые деньги.

Сенжье жил один. Семья в Брюсселе. Если немцы ударят на запад — а они ударят — близкие окажутся в ловушке. Это важно. Человек, который боится за семью, будет осторожен. Не захочет рисковать, не захочет привлекать внимание. Сделка должна быть чистой и выгодной для обоих.

Инженер, горняк, практик. Не любит пустых разговоров, ценит конкретику. Значит, нужно говорить прямо: вот что мне нужно, вот сколько готов заплатить, вот условия. Никаких намёков, никаких обходных манёвров. Бизнес есть бизнес.

Радий. Легенда держится на радии. Швейцарская медицинская компания расширяет производство радиевых препаратов, нужно сырьё. Урановая руда из Конго, самая богатая в мире. Почему не купить у канадцев или чехов? Потому что бельгийская дешевле и качественнее. Содержание урана в конголезской руде в десятки раз выше. Это факт, Сенжье знает.

Цена. Берия сказал: полные полномочия. Можно торговаться, но можно и переплатить, если потребуется. Главное — результат. Амторг переведёт по первому сигналу.

Доставка сложнее. Тысяча тонн руды — десятки вагонов, несколько кораблей. Через Панамский канал в Тихий океан, потом во Владивосток. Долго, дорого, но безопасно. Атлантикой нельзя, немецкие подлодки топят всё подряд.

Эйтингон смотрел на океан и думал о том, чего не знал. Почему уран так важен? Берия сказал: «очень важен в ближайшие годы». Что это значит? Радий, медицина, светящиеся краски? Ерунда, ради этого не посылают разведчика через океан. Значит, есть другое. То, о чём ему не сказали.

Он не обижался. Привык работать с неполной информацией. Знать нужно ровно столько, сколько необходимо для выполнения задания. Остальное лишнее, опасное. Если попадёшь в руки врага, не сможешь выдать то, чего не знаешь.

Но любопытство осталось. Профессиональное, холодное. Уран. Что в нём такого?

Он вспомнил обрывки разговоров, статьи в газетах. Немецкие физики, деление атома. Эксперименты, лаборатории, научные открытия. Энергия, скрытая внутри материи. Он не был учёным, не понимал деталей. Но понимал одно: если Сталин интересуется ураном, значит, уран — оружие. Или станет оружием.

Война. Всё сводилось к войне. Германия захватила Польшу, Данию, Норвегию. Скоро ударит по Франции. Потом придёт очередь других.

Эйтингон не питал иллюзий. Пакт с Германией — бумажка, которую разорвут, когда придёт время. Гитлер не остановится. Такие не останавливаются. Значит, война будет. Вопрос только когда.

Он вспомнил Таллин. Три недели назад, другая жизнь. Серый город, серое море, человек в пальто на причале. Лехт. Несостоявшийся убийца, сбежавший к британцам. Дело закрыто, концы обрублены, но осадок остался. Где-то в Лондоне сидит человек, который знает о советской разведке больше, чем следовало бы.

Впрочем, это не его забота. Его забота — урановая руда на складе в Статен-Айленде. Тысяча тонн. Что из неё сделают — он не знал. Но чувствовал: что-то важное. Двадцать лет в разведке учат доверять таким ощущениям.

На шестой день налетел шторм. Пароход швыряло, как щепку. Волны перекатывались через нос, брызги залетали на верхние палубы. Пассажиры сидели по каютам, зелёные от качки. В коридорах пахло рвотой.

Эйтингон переносил качку легко. Желудок крепкий, вестибулярный аппарат в порядке. Он лежал на койке, слушал скрип переборок, гул машин, удары воды о борт. Знакомые звуки, он провёл на кораблях немало времени. Китай, Испания, Турция. Всегда в пути, всегда между точками.

Сон не шёл. Мысли возвращались к Испании. Тридцать шестой, тридцать седьмой, тридцать восьмой. Три года в огне. Мадрид под бомбами, Барселона в осаде, дороги, забитые беженцами. Он делал там разные вещи. Некоторые из них снились ему до сих пор.

Война меняет людей. Делает их жёстче, холоднее. Или ломает. Он не сломался, но и прежним не остался. Выучился делать то, что нужно, не задавая вопросов. Выучился не думать о последствиях.

Шторм стих к утру седьмого дня. Солнце пробилось сквозь тучи, океан успокоился. Пассажиры выползли на палубу, бледные, измученные. Женщина с девочкой снова стояла у борта. Кукла по-прежнему прижата к груди.

Эйтингон прошёл мимо, не останавливаясь. До Нью-Йорка оставалось два дня.

Он спустился в каюту, достал папку. Ещё раз перечитал справку.

Эдгар Сенжье, родился в 1879-м в Кортрейке, фламандская Бельгия. Левенский университет, горный инженер. В Union Minière с 1911 года, директор с тридцатых. Построил империю на меди и радии. Шахта Шинколобве в Катанге — самое богатое урановое месторождение в мире.

Умный человек. Ещё в тридцать девятом понял, что война неизбежна. Вывез руду из Конго в Америку, подальше от немцев. Сам перебрался следом.

К нему приходили французы. Жолио-Кюри, физик, нобелевский лауреат. Предлагал сотрудничество, говорил о военном потенциале урана. Сенжье слушал, но не соглашался. Париж воевал, денег не было, гарантий тоже.

Глава 10. Статен-Айленд.

5 мая 1940 года. Нью-Йорк

Нью-Йорк встретил его солнцем и гудками автомобилей.

Эйтингон стоял на палубе, смотрел, как пароход входит в гавань. Статуя Свободы справа, зелёная, знакомая по открыткам. Манхэттен впереди, стена небоскрёбов, упирающихся в голубое небо. Эмпайр-стейт-билдинг, самый высокий, блестел на солнце. Красивый город. Богатый город. Город, который не знал войны.

Таможня заняла два часа. Очередь, документы, вопросы. Цель визита? Бизнес. Срок? Месяц, возможно дольше. Чиновник листал паспорт, сверял фотографию с лицом. Ганс Фельдман, гражданин Швейцарии, сорок лет, коммерсант. Всё в порядке, добро пожаловать в Соединённые Штаты.

Эйтингон взял такси до отеля. Жёлтый «форд», шофёр-итальянец, который говорил без умолку. Погода, бейсбол, политика. Европа воюет, а мы в стороне, и слава богу. Рузвельт обещает, что американские парни не будут умирать на чужих войнах. И правильно делает.

Эйтингон кивал, улыбался, смотрел в окно. Улицы, машины, люди. Всё яркое, громкое, живое. Витрины магазинов, рекламные щиты, неоновые вывески. «Кока-кола», «Лаки страйк», «Дженерал моторс». Америка продавала себя на каждом углу.

Отель «Пенсильвания» оказался огромным: двадцать два этажа, две тысячи номеров. Мрамор в холле, ковры, хрустальные люстры. Портье в ливрее, мальчик с чемоданами. Эйтингон заполнил карточку, получил ключ, поднялся на пятнадцатый этаж.

Номер был хороший: гостиная, спальня, ванная с горячей водой. Окно выходило на Седьмую авеню, внизу текла река машин и людей. Шум, гудки, голоса. Город жил своей жизнью.

Эйтингон принял душ, переоделся, спустился в ресторан. Заказал стейк, картофель, кофе. Ел медленно, наблюдая за соседними столиками. Бизнесмены, туристы, семейные пары. Обычные люди, обычные разговоры. Никто не смотрел на него, никто не следил. Хорошо.

После обеда он вышел на улицу. Прошёлся по Седьмой авеню, свернул на Бродвей. Театры, рестораны, кинозалы. Афиши обещали «Унесённых ветром» и «Волшебника из страны Оз». Люди покупали билеты, ели хот-доги, фотографировались на фоне рекламных щитов.

Мирный, сытый, уверенный, что война его не коснётся.

Эйтингон дошёл до Таймс-сквер, постоял, глядя на бегущую строку новостей на здании «Нью-Йорк таймс». Немцы наступают в Норвегии. Британский флот понёс потери. Черчилль требует решительных действий. Война, но далёкая, чужая. Здесь она была просто новостями.

Он вернулся в отель, поднялся в номер. Достал папку, ещё раз перечитал адрес офиса Сенжье. Уолл-стрит, дом двадцать пять, одиннадцатый этаж. Завтра.

Спал плохо. Снился Таллин, серое море, человек в пальто на причале. Потом Испания, горящий Мадрид. Потом что-то тёмное, без формы. Проснулся в четыре утра, лежал с открытыми глазами до рассвета.

Утром шестого мая он надел лучший костюм, повязал галстук, положил в карман визитные карточки. Ганс Фельдман, «Фельдман и сыновья», Цюрих. Медицинское оборудование, радиевые препараты, международные поставки.

До Уолл-стрит добрался на метро. Подземка была шумной, грязной, переполненной. Люди читали газеты, спали, ели бутерброды. Никто ни на кого не смотрел. В Москве метро было чище и красивее, но здесь оно работало, и этого хватало.

Уолл-стрит оказалась узкой улицей, зажатой между каменными громадами. Банки, биржи, конторы. Люди в костюмах спешили куда-то, сжимая портфели. Деньги, акции, сделки. Сердце капитализма, как писали в советских газетах.

Дом двадцать пять, одиннадцатый этаж. Эйтингон поднялся на лифте, нашёл нужную дверь. Табличка: «African Metals Corporation». Никакого упоминания об Union Minière. Осторожный бельгиец.

Секретарша была молодая, светловолосая, с профессиональной улыбкой.

— Чем могу помочь?

— Ганс Фельдман, из Цюриха. Хотел бы видеть мистера Сенжье.

— У вас назначена встреча?

— Нет. Но передайте, что дело касается радия. И Конго.

Секретарша посмотрела на него внимательнее. Что-то изменилось в её глазах, профессиональный интерес.

— Подождите минуту.

Она скрылась за дверью. Эйтингон сел в кресло, положил шляпу на колени.

Минута превратилась в пять. Потом в десять. Он не торопился. Сенжье думал, оценивал, решал. Это нормально.

Дверь открылась.

— Мистер Сенжье примет вас.

Кабинет был просторный, но скромный. Письменный стол, два кресла, книжный шкаф. Ни картин, ни украшений. На столе папки, бумаги, телефон. Окно выходило на соседнее здание, кирпичную стену в десяти метрах.

Сенжье стоял у окна. Повернулся, когда Эйтингон вошёл.

Высокий, худой, седые волосы, аккуратные усы. Костюм дорогой, но не новый. Лицо усталое, глаза настороженные. Человек, который много видел и мало чему верил.

— Мистер Фельдман? — Французский, с лёгким фламандским акцентом.

— Monsieur Sengier. — Эйтингон ответил по-французски. — Благодарю, что приняли.

Сенжье указал на кресло.

— Садитесь. Моя секретарша сказала, вы хотите говорить о радии.

— И о Конго.

— Это одно и то же. — Сенжье сел напротив, сложил руки на столе. — Я слушаю.

Эйтингон выдержал паузу. Оценивал собеседника, искал подход.

— Я представляю швейцарскую медицинскую компанию. Мы производим радиевые препараты для лечения рака. Поставляем в клиники Европы и Латинской Америки.

— Швейцария, — повторил Сенжье. — Нейтральная страна.

— Именно поэтому мы всё ещё работаем. Война не затронула нас напрямую.

— Пока.

Эйтингон кивнул, принимая поправку.

— Пока. Но спрос на радий растёт. Больницы переполнены, раненых много. Нам нужно сырьё.

— Урановая руда.

— Да. И насколько я знаю, у вас есть то, что нам нужно.

Сенжье молчал. Глаза холодные, оценивающие. Глаза человека, который привык к тому, что его обманывают.

— Откуда вы знаете, что у меня есть? — спросил он наконец.

— Это не секрет. Union Minière, шахта Шинколобве. Лучшая урановая руда в мире. Содержание в десятки раз выше, чем у других.

— Вы хорошо осведомлены.

— Я делаю домашнюю работу.

Сенжье чуть улыбнулся. Первая трещина в броне.

— Допустим. Что конкретно вы хотите?

— Купить руду. Много. Сколько есть.

— Сколько есть? — Сенжье поднял бровь. — Вы понимаете, о каких объёмах идёт речь?

— Понимаю. Тысяча тонн, может больше. Всё, что лежит на вашем складе на Статен-Айленде.

Теперь Сенжье молчал дольше. Смотрел на Эйтингона по-другому, с новым интересом.

— Вы знаете про склад.

— Знаю.

— Откуда?

Эйтингон улыбнулся.

— Monsieur Sengier, вы умный человек. Вы вывезли руду из Конго в тридцать девятом, до того, как началась война. Вывезли сюда, в Америку, подальше от немцев. Разумно. Но руда лежит без дела уже полгода. Вы ждёте покупателя. Я здесь.

Сенжье встал, подошёл к окну. Стоял спиной к Эйтингону, смотрел на кирпичную стену напротив.

— Ко мне уже приходили, — сказал он, не оборачиваясь. — Французы. Жолио-Кюри, знаете такого?

— Слышал.

— Великий физик. Нобелевский лауреат. Говорил о военном потенциале урана. О бомбах, которые могут уничтожить целые города. Красивые слова, страшные идеи. Но денег у него не было. А потом Франция пала, и он замолчал.

Сенжье обернулся.

— Вы тоже будете говорить о бомбах?

— Нет. — Эйтингон покачал головой. — Я буду говорить о радии. Медицина, больницы, лечение рака. Ничего военного.

— Тысяча тонн руды для медицины?

— Долгосрочная программа. Мы планируем на годы вперёд.

Сенжье смотрел на него. Молчал. Думал.

— Вы не швейцарец, — сказал он вдруг.

Эйтингон не изменился в лице.

— Почему вы так думаете?

— Акцент. Вы говорите по-французски хорошо, но не как швейцарец. Скорее как человек, который учил язык в другом месте. В России, например.

Пауза. Эйтингон выдержал взгляд Сенжье.

— Я много где жил, — сказал он спокойно. — Детство в Женеве, учёба в Париже, работа по всей Европе. Акцент у меня смешанный.

— Возможно.

Сенжье вернулся к столу, сел.

— Допустим, я вам верю. Допустим, вы действительно швейцарский коммерсант, который хочет купить руду для медицинских целей. Сколько вы готовы заплатить?

— Назовите цену.

— Руда стоит дорого. Добыча, транспортировка, хранение. Я потратил много денег, чтобы доставить её сюда.

— Я понимаю. Назовите цену.

Сенжье помолчал.

— Доллар за фунт. Это минимум.

Эйтингон быстро посчитал в уме. Тысяча тонн, два миллиона фунтов. Два миллиона долларов. Много, но не запредельно.

— Это обсуждаемо, — сказал он. — Если условия доставки будут приемлемыми.

— Доставка ваша забота.

— Хорошо. Тогда давайте обсудим детали.

Сенжье откинулся в кресле. Смотрел на Эйтингона, и в глазах его было что-то новое. Не доверие, нет. Но интерес. Готовность слушать.

— У меня есть условия, — сказал он. — Первое: сделка официальная. Контракт, банковский перевод, все документы в порядке. Я не хочу проблем с американскими властями.

— Разумно.

— Второе: я хочу знать, куда пойдёт руда. Не конечное назначение, это ваше дело. Но страну. Швейцария?

— Швейцария, — подтвердил Эйтингон.

— Хорошо. Третье: оплата вперёд. Половина при подписании контракта, половина при отгрузке.

— Это можно обсудить.

— Это не обсуждается.

Эйтингон кивнул. Жёсткие условия, но справедливые. Сенжье защищал себя.

— Мне нужно связаться с моими партнёрами, — сказал он. — Обсудить цену и условия. Это займёт несколько дней.

— Я никуда не спешу. — Сенжье встал, протянул руку. — Мистер Фельдман, было приятно познакомиться. Надеюсь, мы сработаемся.

Эйтингон пожал руку. Крепкое рукопожатие, сухая ладонь.

— Я тоже надеюсь, monsieur Sengier.

Вышел из офиса, спустился на улицу. Уолл-стрит кипела, люди спешили по своим делам. Он шёл медленно, думая о разговоре.

Сенжье не поверил в швейцарского коммерсанта. Это было ясно. Но согласился говорить. Деньги ему нужны. Сделка возможна.

Два миллиона долларов. Дорого. Но Берия сказал: полные полномочия. Деньги найдутся.

Эйтингон свернул на Бродвей, поймал такси.

— Отель «Пенсильвания».

Теперь нужно связаться с Амторгом. Передать информацию, получить инструкции. Колесо закрутилось.

Такси нырнуло в поток машин на Бродвее. Эйтингон откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Первый раунд за ним.

Глава 11. Игра.

8 мая 1940 года. Москва, Генеральный штаб

Зал оперативного управления был тот же, что в марте. Та же карта на стене, те же стулья, тот же запах мела и табака. Но люди смотрели по-другому. Норвегия научила.

Сергей сел в углу, как и в прошлый раз. Наблюдатель. Тот, кто смотрит и делает выводы.

Тухачевский стоял у синих фишек, руки за спиной. Рядом Иссерсон с блокнотом, Баграмян с линейкой. Лица сосредоточенные, глаза горят. Они готовились к этой игре месяц. Готовились побеждать.

Шапошников у красных. Василевский, Ватутин, Ковалёв. Ворошилов сидел в первом ряду, насупленный. После совещания в апреле он понимал ставки лучше прежнего. Жуков прилетел из Риги вчера, сидел рядом с Сергеем, молчал.

— Условия, — начал Шапошников. Голос ровный, привычный. — Дата начала: раннее лето, условно. Внезапное нападение по норвежскому образцу. Авиаудар в первые минуты, одновременно переход границы. Красные применяют систему готовностей, которую мы разработали в апреле. Пособие по обороне в действии.

Он обвёл указкой карту.

— Синие действуют без ограничений. Диверсанты, ложные приказы, удары по штабам. Всё, что применяли немцы в Норвегии и Польше. Цель прежняя: линия Минск — Киев за четырнадцать суток.

— Готовность красных на момент удара? — спросил Тухачевский.

— Повышенная. Номер два. Войска в казармах, техника в парках, но экипажи на местах. Дежурные звенья на аэродромах. Штабы работают.

— Не полная?

— Признаков нападения не было.

Тухачевский кивнул. Справедливо. В реальности так и будет: враг ударит, когда его не ждут. Готовность номер два — уже успех, в марте играли с повседневной.

— Начинаем, — сказал Шапошников. — Синие, ваш ход.

Тухачевский подошёл к карте. Взял синюю фишку с буквой «Д». Диверсанты.

— Ход ноль. За сутки до основного удара.

Он расставил фишки вдоль границы. Двенадцать точек, от Балтики до Карпат.

— Диверсионные группы. По пять-семь человек, заброшены заранее. Задачи: перерезать провода, заминировать мосты, атаковать узлы связи. Некоторые группы в форме красных, с поддельными документами. Будут отдавать ложные приказы, создавать панику.

Шапошников нахмурился.

— Это... грязно.

— Это реально. Немцы делали так в Польше. Переодетые солдаты занимали мосты до подхода основных сил. В Норвегии диверсанты резали связь за час до высадки.

— Принимаю, — сказал Шапошников после паузы. — Василевский, потери связи?

Василевский открыл блокнот.

— Если группы работают эффективно... Штаб Западного округа теряет связь с четырьмя-пятью дивизиями первого эшелона. Проводная связь нарушена на шестидесяти процентах направлений. Радиосвязь работает, но с помехами.

— Ложные приказы?

— Сложнее оценить. Если диверсанты в нашей форме появляются в штабах... Путаница минимум на два-три часа. Некоторые части получат приказы отступать или менять позиции. Пока разберутся, что приказы фальшивые, пройдёт время.

Тухачевский улыбнулся. Не злорадно, скорее профессионально.

— Ход первый. Четыре ноль-ноль. Авиаудар.

Синие фишки легли на карту. Сто пятьдесят бомбардировщиков на шесть аэродромов. Истребители на подавление ПВО. Отдельная группа на штаб округа.

— Аэродромы в готовности номер два, — сказал Тухачевский. — Дежурные звенья на земле, пилоты в готовности. Сколько времени на взлёт?

Шапошников посмотрел на Ворошилова.

— Пять минут, — сказал тот. — По новому нормативу.

— Пять минут. Хорошо. Но мои бомбардировщики появляются над аэродромом в четыре ноль-три. Три минуты на обнаружение, доклад, команду. Дежурные звенья успевают взлететь?

Пауза.

— Частично, — признал Ворошилов. — Половина. Остальные накрывает первая волна.

— Потери?

Василевский считал.

— При готовности номер два, рассредоточении и маскировке... Тридцать процентов авиации. Это лучше, чем в марте.

— В марте было пятьдесят, — напомнил Иссерсон. — Прогресс.

— Но тридцать процентов — это сто двадцать машин из четырёхсот, — сказал Тухачевский. — За первые пятнадцать минут войны. Приемлемо.

Он передвинул фишки.

— Ход второй. Четыре тридцать. Артподготовка и переход границы.

Три синих стрелы двинулись на восток. Северная — из района Сувалок на Вильнюс. Центральная — от Бреста вдоль шоссе. Южная — от Люблина на Луцк.

— Состав тот же, что в марте. Три танковые группы, десять танковых дивизий, двадцать моторизованных. Пехота следом. Темп наступления — тридцать километров в сутки для танков, пятнадцать для пехоты.

Шапошников взял красный карандаш.

— Красные реагируют. Штаб округа получает доклады о переходе границы в четыре сорок пять. Связь частично нарушена, но радио работает. Командующий округом объявляет готовность номер один. Приказ уходит в войска. По новой инструкции — без запроса в Москву, с немедленным докладом.

— Сколько времени на доведение приказа?

— Радиосвязь — тридцать минут. Проводная нарушена, но дублируем по радио. К пяти пятнадцати все дивизии первого эшелона знают о нападении.

Тухачевский кивнул.

— Лучше, чем в марте. Тогда было два часа.

— Система готовностей работает, — сказал Иссерсон, записывая в блокнот. — Первый плюс.

— Но, — Тухачевский поднял палец, — мои танки уже на пятнадцать километров восточнее границы. Пока приказ дошёл, пока части развернулись, прошёл час. За час танковая дивизия проходит двадцать километров.

Он передвинул синие фишки вглубь территории.

— К шести ноль-ноль передовые части выходят к первой линии обороны. Укрепрайоны. Доты, минные поля, противотанковые рвы. Что делают красные?

Шапошников взял указку.

— Укрепрайоны занимают оборону. Гарнизоны в дотах, артиллерия на позициях. По пособию — задача продержаться минимум шесть часов, сковать противника, дать время на подход резервов.

— Шесть часов. — Тухачевский посмотрел на Иссерсона. — Сколько мне нужно, чтобы обойти укрепрайон?

Иссерсон достал карту, измерил расстояние.

— Обход с севера — тридцать километров. С юга — сорок. Два-три часа для танковой дивизии.

— То есть я не штурмую доты. Я обхожу их, оставляю пехоту для блокирования, а танки идут дальше. К девяти ноль-ноль я уже за первой линией.

Шапошников нахмурился.

— Гарнизоны укрепрайонов получают приказ держаться. Они сковывают вашу пехоту.

— Пехоту. Не танки. Танки идут вперёд.

— Но без пехоты танки уязвимы...

— В глубине, да. На первом этапе — нет. Мне не нужно удерживать территорию. Мне нужно рвать коммуникации, окружать, дезорганизовывать. Танки это делают прекрасно.

Жуков подался вперёд.

— Это правильно. Я видел это на Халхин-Голе. Японцы пытались держать линию, мы обходили. Линия ничего не стоит, если её можно обойти.

Тухачевский кивнул.

— Именно. Ход третий. Девять ноль-ноль — полдень. Прорыв завершён, танковые клинья в оперативной глубине.

Синие стрелы удлинились. Северная — к Вильнюсу. Центральная — к Барановичам. Южная — к Ровно.

— Красные? — спросил Тухачевский.

Шапошников склонился над картой.

— По пособию, при прорыве первой линии — немедленный доклад в Москву. Командующий округом запрашивает резервы. Одновременно начинается отход частей, которым грозит окружение.

— Отход?

— Да. По критериям пособия: если противник обошёл позицию с двух сторон, угроза окружения — отход на вторую линию без ожидания приказа сверху.

Тухачевский переглянулся с Иссерсоном.

— Это новое. В марте красные держались до последнего, попадали в котлы.

— Теперь не держатся, — сказал Шапошников. — Пособие работает.

— Посмотрим. Сколько частей успевает отойти?

Василевский считал, водя карандашом по карте.

— Три дивизии из восьми в полосе прорыва. Остальные пять либо связаны боем, либо отрезаны.

— Пять дивизий в окружении к полудню первого дня. Это меньше, чем в марте.

— В марте было семь.

— Прогресс. Но пять дивизий — это пятьдесят тысяч человек. Они будут сопротивляться?

— По пособию — прорыв на восток. Не сдаваться, не ждать помощи. Пробиваться к своим.

— Хорошо. Допустим, половина пробьётся. Остальные — потери. Продолжаем.

Игра шла до вечера. Ход за ходом, день за днём. Синие стрелы ползли на восток, красные огрызались контрударами, отходили, снова контратаковали.

К концу третьего дня стало ясно: лучше, чем в марте, но недостаточно.

Северный клин вышел к Вильнюсу на второй день. Центральный застрял под Барановичами — контрудар мехкорпуса задержал на сутки. Южный прорвался к Ровно, но растянулся, фланги открыты.

— Контрудар под Барановичами, — сказал Шапошников, — по пособию. Мехкорпус бьёт не во фланг клина, а в основание. Отрезает передовые части от снабжения.

— Результат?

— Танковая группа останавливается на двадцать часов. Подтягивает пехоту, расчищает тылы, возобновляет наступление.

— Двадцать часов — это много, — признал Тухачевский. — В марте такого не было.

— Пособие работает.

— Частично. Мехкорпус понёс потери?

— Шестьдесят процентов техники. Но задачу выполнил.

— Шестьдесят процентов — это разгром. Корпус небоеспособен.

— Да. Но он выиграл сутки.

Тухачевский помолчал. Смотрел на карту, на красную стрелку контрудара, на синий клин, остановленный на полпути.

— Хорошо. Принимаю. Но один контрудар не меняет общую картину. К исходу седьмого дня центральный клин выходит к Минску.

— Восьмого, — поправил Шапошников. — С учётом задержки под Барановичами.

— Восьмого. В марте было четырнадцать. Темп выше, но и сопротивление сильнее.

Сергей слушал молча. Восемь дней до Минска вместо четырнадцати. Прорыв быстрее, но и реакция быстрее. Меньше окружений, меньше потерь.

— Резервы, — сказал он. — Где резервы?

Шапошников обернулся.

— Две армии в глубине, товарищ Сталин. Как обсуждали в апреле. Одна под Смоленском, одна под Киевом.

— Когда они вступают в бой?

— Смоленская разворачивается на рубеже Минска к седьмому дню. Встречает синих на подступах к городу.

— Результат?

Шапошников помолчал.

— Бой за Минск. Город в полуокружении, но держится. Синие пытаются обойти с севера и юга, резервная армия контратакует во фланг. Тяжёлые бои, большие потери с обеих сторон.

— Город удержали?

— К исходу десятого дня — да. Синие остановлены на подступах. Центральный клин выдохся, ждёт подкреплений.

— А северный? Южный?

— Северный — под Вильнюсом. Город взят, но дальше не продвинулись. Фланг растянут, угроза контрудара из Полоцка. Южный — под Ровно, те же проблемы.

Тухачевский поднял руку.

— Я бы продолжил наступление. Перегруппировка, подтягивание пехоты, новый удар.

— Сколько времени на перегруппировку?

— Двое-трое суток.

— К двенадцатому-тринадцатому дню?

— Да. И тогда — новый удар. Минск падёт.

Шапошников покачал головой.

— К тому времени подойдёт вторая резервная армия. Из-под Киева. Плюс остатки частей, которые отошли из окружений. Плюс мобилизованные. Соотношение сил выровняется.

— Выровняется, но не изменится. У меня превосходство в воздухе, в танках, в опыте.

— Превосходство тает. К двенадцатому дню ваши танковые дивизии потеряют половину техники. Снабжение растянуто, топливо на исходе.

Тухачевский хмыкнул.

— Допустим. К четырнадцатому дню — где линия фронта?

Василевский взял карандаш, провёл черту по карте.

— Примерно здесь. От Полоцка через Минск к Ровно. В марте к этому времени синие были под Смоленском и Житомиром.

— Разница — двести километров.

— Двести километров и четверо суток, — уточнил Шапошников. — Четверо суток выигрыша для красных.

Сергей встал, подошёл к карте. Красная черта, синие стрелы. Минск не взят, фронт держится. Не победа, но и не катастрофа.

— Четверо суток, — повторил он. — За счёт чего?

— Три фактора. — Шапошников загнул пальцы. — Первый: система готовностей. Войска реагируют быстрее, потери в первый час меньше. Второй: пособие. Командиры знают, когда отходить и куда бить. Меньше окружений, меньше бессмысленных потерь. Третий: резервы. Свежая армия на рубеже останавливает противника.

— Что не работает?

— Связь. По-прежнему рвётся в первые часы. Координация контрударов слабая. И авиация. Тридцать процентов потерь в первый день — это много. Без господства в воздухе контрудары захлёбываются.

Сергей смотрел на карту. Четверо суток. В марте было ноль. Прогресс есть, но достаточно ли?

— Михаил Николаевич, — обратился он к Тухачевскому. — Ваши выводы.

Тухачевский отложил указку.

— Красные стали лучше. Намного лучше. В марте я проходил через них как нож через масло. Сейчас — как через глину. Медленнее, труднее, но всё равно прохожу.

— Почему?

— Потому что у меня инициатива. Я выбираю, где бить. Красные реагируют, но не успевают. Связь рвётся, приказы опаздывают, резервы подходят, когда уже поздно. Четверо суток — это много. Но недостаточно.

— Что нужно, чтобы остановить вас?

Тухачевский задумался.

— Два варианта. Первый: не дать мне внезапность. Красные в готовности номер один до моего удара — потери в первый час минимальны. Авиация в воздухе, войска на позициях. Я увязну сразу, не прорвусь.

— Это значит знать дату нападения.

— Да. Разведка, дипломатия, интуиция. Что угодно.

— Второй вариант?

— Больше резервов. Две армии хорошо. Пять лучше. За каждым рубежом свежая армия — я выдохнусь раньше, чем дойду до Москвы.

— Пять армий в резерве — это миллион человек.

— Да. И тысячи танков, и сотни самолётов. Вопрос в том, можем ли мы себе это позволить.

Сергей смотрел на карту. Миллион человек в резерве. Это возможно, если начать готовить сейчас. Формировать части, обучать командиров, копить технику. Год. Год напряжённой работы.

У него был год и полтора месяца.

— Георгий Константинович, — обратился он к Жукову. — Ваше мнение.

Жуков встал, подошёл к карте.

— Тухачевский прав. Резервы решают. Но не только количество. Качество. Если резервная армия необучена, она разбежится при первом ударе. Если у командиров нет опыта, они наделают ошибок. Нужны учения. Много учений. Чтобы каждый командир знал, что делать при прорыве.

— Сколько времени?

— Лето и осень. Если начнём в июне, к зиме будем готовы лучше.

— А к лету сорок первого?

Жуков помолчал.

— К лету сорок первого можем быть готовы процентов на семьдесят. Если всё пойдёт хорошо.

Семьдесят процентов. Сергей знал, что в реальности было ноль. Или близко к нулю. Армия, застигнутая врасплох, разгромленная в первые недели. Миллионы пленных, тысячи сожжённых самолётов, танки, брошенные без топлива.

Здесь будет иначе. Должно быть иначе.

— Итоги, — сказал он. — Борис Михайлович, запишите.

Шапошников взял блокнот.

— Первое: система готовностей работает. Продолжать внедрение, к осени должна быть в каждом округе.

— Записал.

— Второе: пособие работает. Критерии отхода, правила контрудара. Издать к июню, распространить до командиров полков.

— Записал.

— Третье: резервы. Две армии недостаточно. Проработать вариант с пятью. Где стоят, как комплектуются, когда будут готовы. Доклад через месяц.

— Записал.

— Четвёртое: связь. По-прежнему слабое место. Удвоить усилия. Найдёнов докладывает каждые две недели, лично мне.

— Записал.

— Пятое: учения. Летом, в западных округах. Подъём по тревоге, развёртывание, контрудары. Не на картах, а в поле. Жуков — руководитель.

Жуков кивнул.

— Шестое: авиация. Тридцать процентов потерь в первый день — много. Нужна лучшая защита аэродромов, лучшее рассредоточение, лучшая маскировка. Отдельное совещание с авиаторами.

— Записал.

Сергей замолчал. Смотрел на карту, на красную черту, удержавшую Минск. Четверо суток выигрыша. Мало, но лучше, чем ничего.

— Товарищ Сталин, — подал голос Иссерсон. — Разрешите дополнить?

— Говорите.

Иссерсон поднялся, подошёл к карте.

— Мы играли по сценарию: внезапный удар, готовность номер два. Но возможен другой вариант. Если мы знаем дату нападения, если успеваем перейти в готовность номер один за несколько часов до удара, картина меняется.

— Насколько?

— Потери в первый час сокращаются втрое. Авиация в воздухе, войска на позициях, штабы работают. Прорыв первой линии занимает не четыре часа, а двенадцать. Мы выигрываем ещё сутки. Может, двое.

— Итого пять-шесть суток вместо четырёх.

— Да. И это только начало. Если первый удар не достигает цели, темп теряется. Противник вынужден перегруппировываться, подтягивать резервы. Мы получаем время.

— Как узнать дату?

Иссерсон развёл руками.

— Не моя область. Разведка, дипломатия. Но если узнаем — шансы возрастают многократно.

Сергей кивнул. Он знал дату: двадцать второе июня сорок первого года. Четыре часа утра. Но сказать этого не мог.

— Учтём, — сказал он. — Совещание закончено. Всем спасибо.

Люди начали расходиться. Собирали бумаги, переговаривались вполголоса. Тухачевский задержался у карты, что-то измерял линейкой. Шапошников убирал фишки в коробку.

Жуков подошёл к Сергею.

— Товарищ Сталин. Можно слово?

— Говорите.

— Сегодняшняя игра... лучше, чем в марте. Намного лучше. Но меня беспокоит одно.

— Что именно?

— Мы играем против самих себя. Тухачевский знает наши планы, мы знаем его. В реальности будет иначе. Противник сделает то, чего мы не ждём.

— Например?

— Не знаю. В этом и проблема. В Норвегии немцы высадились в шести местах одновременно. Никто этого не ждал. Они сделают что-то подобное и здесь. Мы должны быть готовы к неожиданностям.

— Как?

Жуков помолчал.

— Гибкость. Не привязываться к планам. Если план не работает — менять на ходу. Это сложно, этому трудно научить. Но без этого проиграем.

Сергей смотрел на него. Жуков стоял прямо, руки по швам, взгляд твёрдый. Через год станет начальником Генштаба. Будет менять планы на ходу, затыкать дыры, спасать то, что можно спасти.

— Учтём, — сказал Сергей. — Спасибо, Георгий Константинович.

Жуков кивнул и вышел.

Глава 12. Море.

9 мая 1940 года. Крым, Ялта, санаторий «Красное знамя»

Кошкин сидел на веранде, укутанный в плед, и смотрел на море. Майское солнце грело лицо, солёный ветер шевелил волосы. Внизу, под обрывом, волны бились о камни — мерно, ритмично, как пульс самой земли.

Он дышал. Просто дышал, глубоко, медленно, как велел врач. Лёгкие ещё болели, но уже не так, как в начале апреля. Тогда каждый вдох был пыткой, каждый кашель отдавался ножом в груди.

Двусторонняя пневмония, сказали врачи в Кремлёвской больнице. Застудился на пробеге.

Третья остановка. Километров двести от Харькова, посреди голой степи. Ветер такой, что сбивает с ног. Небо серое, низкое, снег летит почти горизонтально.

Танки остановились. Из люка первого выбрался механик Гринько, молодой, в ватнике и шапке-ушанке.

— Товарищ Кошкин! Коробка барахлит. Третья не входит.

Кошкин вылез из кабины тягача. Мороз ударил в лицо, вдох резанул по лёгким. Минус пятнадцать, а с ветром все двадцать пять. Он подошёл к танку, стукнул по броне.

— Показывай.

Залез внутрь. Тесно, пахнет соляркой и горячим металлом. Двигатель работал на холостых, грел отсек. Кошкин сел на место водителя, попробовал рычаг. Третья передача входила туго, со скрежетом.

— Синхронизатор. Надо снимать крышку.

Гринько посмотрел в люк на метель.

— Сейчас? Товарищ Кошкин, может, дотянем до ночёвки?

— Дотянем, а коробка развалится. Инструмент давай.

Работали снаружи, стоя на коленях в снегу. Кошкин держал фонарь, Гринько откручивал болты. Руки мёрзли даже в рукавицах. Ветер задувал снег под воротник, забивал глаза.

— Не идёт, — Гринько дёргал ключ. — Примёрз, сволочь.

— Давай сюда.

Кошкин стянул рукавицы. Голыми пальцами ухватился за ключ. Металл обжёг холодом. Дёрнул. Болт не поддавался.

Он навалился всем весом. Кожа на пальцах прилипла к металлу. Рывок. Болт сорвался, ключ выскользнул, ударил по костяшкам. Кровь выступила чёрными каплями на побелевших пальцах.

— Товарищ Кошкин, рукавицы наденьте!

— Потом. Дальше.

Открутили крышку. Кошкин залез рукой внутрь коробки, нащупал шестерню. Масло холодное, густое. Пальцы онемели окончательно. Он работал на ощупь, как слепой.

— Вот, — он вытащил руку. В пальцах зажата тонкая пружина. — Слетела. Сейчас поставим.

Двадцать минут возились. Когда закрутили последний болт, Кошкин не чувствовал рук по локоть. Встал, пошатнулся. Гринько подхватил под руку.

— В кабину, быстро. Отморозите руки к чёртовой матери.

Кошкин добрался до тягача. Забрался внутрь, прижал руки к груди. Началась боль. Сначала жжение, потом ломота. Пальцы крутило, выворачивало суставы. Он закрыл глаза, ждал.

Через полчаса конвой двинулся дальше. Кошкин смотрел на танки сквозь заиндевевшее стекло кабины. Идут. Третья передача работает.

На следующий день поднялась температура. Ещё через два начался кашель.

Дурак, сказала бы жена. Она и сказала, когда приехала в Кремлёвскую больницу. Стояла в дверях палаты, прижимая к себе сумку с апельсинами, и молчала. Потом села на край кровати и сказала тихо, без злости: «Дурак ты, Миша». Он хотел возразить, но закашлялся, и она просто держала его за руку, пока не прошло.

Но танк дошёл. Оба танка дошли, своим ходом, без единой серьёзной поломки. На Красную площадь въехали семнадцатого марта. Показали комиссии, показали Ворошилову. Приняли на вооружение. Т-34. А его положили в больницу, и Сталин лично отправил сюда, в Крым. Два месяца лечения, сказал. Приказ. Не просьба.

Он выжил. И танк выжил.

Утром Кошкин попробовал спуститься по дорожке к морю. Врач велел гулять, дышать воздухом. Двадцать метров вниз по склону, по гравию и плитам. Раньше он бегал по лестницам цеха, таскал чертёжные доски, мог стоять у станка по десять часов.

Сейчас после десяти метров начала кружиться голова. Дыхание сбилось. В груди заныло, отдало в плечо.

Он остановился, оперся о перила. Мать честная. Месяц в санатории, а дошёл только до первой скамейки.

На скамейке сидел мужчина в расстёгнутом ватнике, курил. Лет тридцати пяти, загорелый, с перевязанной рукой. На воротнике петлицы танковых войск.

— Присаживайтесь, — кивнул он Кошкину. — Вид у вас, товарищ, неважный.

Кошкин опустился на скамейку. Пот выступил на лбу, хотя утро было прохладное.

— Танкист? — спросил мужчина, глядя на петлицы.

— Конструктор.

— А-а. Вот оно что. Капитан Лобанов, командир батальона. Был. — Он показал перевязанную руку. — Халхин-Гол. Осколок в локоть, кость задело. Лечат.

— Кошкин. Михаил Ильич.

Лобанов присмотрелся.

— Кошкин? Это вы Т-34 делали? Слышал. Говорят, на Красную площадь пригнали.

— Пригнали.

— Ну и как он? По-настоящему? Не для начальства, а для дела.

Кошкин помолчал.

— Лучше, чем БТ. Броня толще, пушка мощнее, проходимость по грязи в два раза выше. Скорость меньше, но на войне это не главное.

Лобанов затянулся, выпустил дым.

— Я на БТ воевал. Хорошая машина. Быстрая. Сорок километров по шоссе, японцы не догонят.

— Но стреляют из противотанкового ружья, и броня не держит.

— Поэтому мы первыми стреляем. Видим противника, даём по нему из сорокапятки, уходим. Не стоять же под огнём.

Кошкин посмотрел на море. Волны набегали на камни, разбивались пеной.

— А если противник не японцы? Если немцы?

— Немцы? — Лобанов пожал плечами. — У нас договор. Пакт о ненападении.

— Бумага. Немцы воюют с Францией. Разобьют французов, повернут на восток. Тогда у вас будут не БТ, а Т-34. И броня понадобится.

Лобанов докурил, бросил окурок, растёр подмёткой.

— Может, и понадобится. Но танкисту главное не броня, а умение воевать. Выбрать позицию, зайти в тыл, ударить неожиданно. У нас на Халхин-Голе один экипаж на БТ-7 три японских танка подбил за день. Лёгкая машина, а толк есть, если голова работает.

— Голова у немцев тоже работает, — сказал Кошкин тихо. — И танки у них тяжелее японских.

Лобанов встал, поправил перевязь на руке.

— Ну, поживём, увидим. Может, вы правы, товарищ конструктор. Только бумажный танк войны не выиграет. Нужен танкист в нём.

Он ушёл по дорожке вверх, к корпусу. Кошкин остался сидеть. Дыхание выровнялось, но подниматься ещё не хотелось.

Бумажный танк. Лобанов прав по-своему. Можно нарисовать идеальную машину на чертеже, но если её не сделают на заводе, если механик не научится её обслуживать, если командир не поймёт, как ею воевать, толку не будет.

Но и старый танк войны не выиграет. Даже если экипаж героический.

Море шумело внизу, и Кошкин думал о своей машине. О Т-34, который сейчас собирают без него на заводе. Серия пошла, Морозов справляется, но серия — это новые проблемы, которых не было на опытных образцах.

Коробка передач не давала покоя. Он видел, как механики-водители бьют кулаком по рычагу, вколачивая передачу. Шестерни изнашиваются за сотни километров, а танку нужны тысячи. Эскизы новой коробки, с синхронизаторами, он набросал ещё в больнице, пряча чертежи под подушкой.

И башня. Тесная, на двоих. Командир крутит её вручную, заряжает, стреляет, командует. Пока зарядишь, пока довернёшь — противник успеет выстрелить дважды. Нужен третий, заряжающий. Но для этого нужна башня побольше, а значит, новый корпус, новые чертежи...

После войны, подумал он. Если будет «после».

— Михаил Ильич!

Он обернулся. По дорожке шла медсестра Зина — молодая, румяная, с накрахмаленной косынкой, белой до рези в глазах.

— Вам письмо. Из Харькова.

Почерк Морозова, мелкий, аккуратный. Кошкин вскрыл конверт и начал читать.

Серия шла. Двенадцать машин сданы, ещё восемь в сборке. Но коробка передач по-прежнему летит после шестисот километров. Литейщики дают брак на каждом третьем корпусе. Новые станки из Швеции пришли, но наладчика нет, и руководство завода хочет ставить их в цех без калибровки. Морозов просил совета: настаивать на наладке или не задерживать серию?

Кошкин перечитал дважды. Пальцы сжали бумагу так, что замялись углы.

Настаивать, конечно. Ненастроенный станок даст шестерни с разбросом в сотые доли, а сотые доли — это ресурс коробки: пятьсот километров или тысяча. Разница между танком, который доедет до боя, и танком, который встанет на марше.

Он достал блокнот из-под подушки и начал писать ответ. Потом остановился. Посмотрел на море, на солнце, на чаек над обрывом.

Морозов справится. Он умный, упорный. Просто молодой. Не доверяет себе там, где нужно упереться и не отступать.

Кошкин дописал: «Саша, настаивай. Без калибровки станки не ставить. Если заводское начальство давит — ссылайся на меня. На Сталина, если моего имени мало. Качество важнее сроков. Мы строим не план, а танки.»

Сложил письмо, убрал в карман. Отправит с вечерней почтой.

После обеда пришёл Фридлянд. Пожилой, с седой бородкой — главный терапевт санатория. Послушал стетоскопом, постучал по спине, заглянул в горло.

— Хрипы уменьшились. Ещё две-три недели — и можно думать о выписке.

— Две-три недели? — Кошкин нахмурился. — Я нужен на заводе. Там серию запускают.

— Без вас запустят. А вернётесь раньше времени и сляжете снова — вот тогда будет беда. — Фридлянд убрал стетоскоп в карман. — Вы нужны живым, Михаил Ильич. Не героем.

Кошкин хотел возразить, но промолчал. Врач был прав. В феврале, когда готовили пробег, он работал по двадцать часов, спал урывками, ел на ходу. Организм не выдержал.

— Гуляйте, — сказал Фридлянд уже в дверях. — Дышите морским воздухом. И никаких чертежей. Я видел, что вы прячете под подушкой.

Кошкин усмехнулся.

— Это не чертежи. Записи.

— Идеи подождут. Лёгкие — нет.

Когда Фридлянд ушёл, Кошкин снова вышел на веранду. Солнце клонилось к закату, море меняло цвет — из синего в золотое, из золотого в багровое.

Он думал о письме Морозова. О коробке, которая летит после шестисот километров. О башне, где командир и заряжающий бьются локтями. О станках, которые хотят ставить без калибровки.

Двадцать машин к концу месяца. Потом пятьдесят. Потом сотни. И каждую нужно сделать не хуже опытной, но дешевле, проще, быстрее. Война покажет слабые места, противник разработает новые пушки. Нужно работать на опережение.

Он взял тот же блокнот, перевернул на чистую страницу и начал писать. Мелким почерком, экономя бумагу. Башня побольше, три человека в ней. Командирская башенка с круговым обзором. Торсионная подвеска. Радиостанция на каждую машину.

Писал, пока не стемнело. Потом спрятал блокнот и лёг.

Сон не шёл.

Кошкин лежал на спине, смотрел в потолок. Комната тихая, только море шумит внизу и ветер шевелит занавеской. В Харькове по ночам слышно, как на сортировочной станции стучат вагоны. Здесь тишина непривычная, давящая.

Он вспомнил жену. Наташа осталась в Харькове с сыном. Десять лет Вовке. Высокий, худой, в отца. Когда Кошкин уезжал, мальчик стоял на пороге, сжимал кулаки в карманах. Не плакал. Мужчиной себя считает.

«Вернёшься?» — спросил перед отъездом.

«Вернусь», — ответил Кошкин.

«Точно?»

«Точно».

Кошкин повернулся на бок. Вернуться нужно. Не ради себя. Ради них. Ради танка.

Он закрыл глаза. Представил цех. Станки гудят, пахнет соляркой и горячим металлом. Морозов стоит у корпуса, проверяет сварные швы. Литейщики заливают форму. Краны везут башни к сборочной линии.

Двадцать машин к концу месяца. Потом пятьдесят. К лету сорок первого тысяча. Если успеют. Если коробка не развалится, если литейщики перестанут давать брак, если наладят станки правильно.

Если он вернётся.

Кошкин открыл глаза. За окном темнота, только море чернеет внизу, белая пена на гребнях волн. Он сел, опустил ноги с кровати. Голова закружилась. Подождал, пока пройдёт.

Встал, подошёл к окну. Постоял, держась за раму. Крым. Санаторий. Лечение. А в Харькове завод работает без него, Морозов один разбирается с проблемами, механики бьют кулаками по рычагам передач.

Две-три недели, сказал Фридлянд. Не больше. Если не будет осложнений.

Кошкин вернулся к кровати, лёг. Натянул одеяло, закрыл глаза. Дышал медленно, считал вдохи. Врач говорил, помогает уснуть.

Не помогло. Но лежать нужно было. Отдыхать. Набираться сил.

Две-три недели. Потом домой, в Харьков. На завод, к грохоту цехов, к запаху горячего металла.

К работе.

Глава 13.

10 мая 1940 года. Москва, Кремль

Половина девятого. Через час выезд на Центральный аэродром. Смотр новых самолётов.

Телефон зазвонил. Он снял трубку.

— Товарищ Сталин, машина подана, — голос Поскрёбышева, ровный, без интонаций. — Смушкевич на аэродроме, конструкторы прибыли.

— Хорошо. Еду.

Сергей встал, надел фуражку, взял папку с запиской о характеристиках самолётов. Вышел в коридор. Охранник шагнул следом.

Спустился по лестнице, прошёл через двор. Пахудин, его водитель, стоял у машины, держал дверь открытой. Старый, надёжный. Ещё с тридцать четвёртого года возит.

— Центральный аэродром, — сказал Сергей, садясь.

— Есть, товарищ Сталин.

Машина тронулась. Москва за окном: улицы, дома, редкие прохожие. Утро буднее, город просыпается медленно. Трамваи звенят на рельсах, грузовики везут товар к магазинам.

Сергей раскрыл папку, перечитал записку. Четыре машины. И-26 Яковлева, И-301 Лавочкина, И-200 Микояна, БШ-2 Ильюшина. Скорости от четырёхсот двадцати до шестисот тридцати. Вооружение от двух пулемётов до двух пушек. Потолок от девяти до двенадцати тысяч метров.

Цифры. Характеристики. За ними люди, заводы, годы работы. И вопрос: какая из этих машин будет воевать через год?

Все. Нужны все. Современная война требует современных машин. Танки, авиация, скорость. Устаревшие самолёты не помогут, сколько их ни строй.

Машина выехала за город, поехала по шоссе. За окнами поля, перелески, деревни. Весна в разгаре, зелень яркая, свежая.

Сергей закрыл папку. Смотрел в окно. Думал о том, что видел эти поля в другой жизни. Сожжёнными, изрытыми воронками, с обломками техники и могильными холмиками. Сорок первый, сорок второй. Отступление, окружения, потери.

Не будет этого. Если успеть. Если построить правильные самолёты, обучить лётчиков, подготовить аэродромы.

Четыре самолёта стояли в ряд на бетонке, и каждый обещал что-то своё. Острый нос, тупой нос, горбатый фюзеляж. Четыре машины, четыре конструкторских бюро, четыре ответа на один вопрос: чем будем воевать через год?

Сергей шёл вдоль линейки, заложив руки за спину. Рядом — Смушкевич, начальник ВВС, невысокий, быстрый, с двумя Золотыми Звёздами на груди. За ним конструкторы: Яковлев, Лавочкин с Горбуновым и Гудковым, Микоян с Гуревичем, Ильюшин. Ветер гнал по бетону мелкий мусор. Пахло бензином и машинным маслом.

— Докладывайте, — сказал Сергей.

Смушкевич кашлянул.

— Товарищ Сталин, перед вами опытные образцы новых истребителей и штурмовика. Все прошли заводские испытания.

Первая машина — изящная, с острым носом и низким крылом. На борту «И-26».

Яковлев шагнул вперёд. Тридцать четыре года, гладко зачёсанные волосы, уверенный взгляд. Заместитель наркома по опытному самолётостроению, любимец власти. Раскрыл папку на нужной странице и начал говорить, не сверяясь с бумагами.

— Недостатки? — спросил Сергей.

Яковлев переложил папку из одной руки в другую.

— Шасси. При посадке бывают поломки стоек. Три-четыре на сотню.

— Много. Что ещё?

— Обзор назад ограничен. Пилоты жалуются.

— Истребитель с плохим задним обзором, — сказал Сергей. — Это как часовой с повязкой на глазах. Исправить.

Яковлев кивнул, записал в блокнот. Рука не дрогнула, но желваки обозначились чётче.

Следующая машина — угловатая, с толстым фюзеляжем. «И-301». Лавочкин был старше, сорок лет, плотный, с залысинами.

— Шестьсот пять километров в час. Конструкция цельнодеревянная, из дельта-древесины.

— Почему дерево?

— Экономия алюминия. Дерево есть, алюминий — дефицит.

Сергей кивнул.

— Недостатки?

— Вес. Машина тяжёлая, манёвренность хуже, чем хотелось бы. Время виража — двадцать две секунды. У «Мессершмитта», по нашим данным, — двадцать.

Сергей помолчал.

— Работаем, — сказал Лавочкин, не дожидаясь вопроса. — Облегчаем конструкцию, меняем профиль крыла.

Микоян и Гуревич стояли у «И-200». Молодые, нетерпеливые.

— Шестьсот двадцать восемь, — сказал Микоян. — Самый быстрый из представленных. Мотор АМ-35А, тысяча триста пятьдесят сил. Машина рассчитана на перехват бомбардировщиков на больших высотах. Потолок — двенадцать тысяч.

Сергей посмотрел на конструкторов.

— На малых высотах как себя ведёт?

Микоян и Гуревич переглянулись.

— Хуже, — признал Гуревич. — Мотор оптимизирован под высоту. Внизу теряем в мощности.

— Война будет не в стратосфере, — сказал Сергей. — Доработать. Вариант с мотором для малых высот.

Четвёртая машина стояла в стороне. Не истребитель — штурмовик. Тяжёлый, горбатый, с бронированной кабиной и пушками под крыльями. Ильюшин, старше всех — сорок шесть. Спокойный, основательный, с крупными руками мастерового.

— БШ-2, бронированный штурмовик. Двухместный, по вашему указанию. Скорость — четыреста двадцать.

— Медленно.

— Зато живучий. Броня четыре-семь миллиметров вокруг мотора и кабины. Выдерживает пули и осколки. Две пушки, два пулемёта, шестьсот килограмм бомб или восемь реактивных снарядов.

Реактивные снаряды. Сергей вспомнил Софринский полигон, залп «Катюши», горящие мишени.

Сергей кивнул.

— Стрелковая установка работает?

— Испытания пройдены.

Сергей остановился у И-26, обошёл машину кругом. Изящная, лёгкая, крыло тонкое. Постучал костяшками по обшивке. Дюраль звенел глухо.

— Можно посмотреть, как летает?

Смушкевич и Яковлев переглянулись.

— Конечно, товарищ Сталин, — сказал Смушкевич. — Испытатель на месте.

Он махнул рукой механику. Тот подбежал к самолёту, полез в кабину. Через минуту мотор чихнул, закашлялся, заработал ровно. Винт закрутился, задул воздухом, поднял с бетона пыль и мусор.

Из ангара вышел лётчик. Молодой, лет двадцати пяти, в кожаной куртке и шлеме. Подошёл к Смушкевичу, козырнул.

— Капитан Пионтковский. Готов к вылету.

— Демонстрационный полёт, — сказал Смушкевич. — Фигуры высшего пилотажа. Покажите, что машина умеет.

Пионтковский кивнул, побежал к самолёту. Забрался в кабину, пристегнулся. Фонарь закрылся. Мотор взревел громче.

И-26 покатил по бетонке, развернулся к взлётной полосе. Постоял секунд десять, мотор ревел на форсаже. Потом рванул вперёд.

Разбег короткий, метров двести. Нос задрался, шасси оторвалось от земли. Самолёт пошёл вверх круто, почти вертикально. Набрал метров пятьсот, развернулся, прошёл над полем на бреющем.

Сергей следил за машиной. Быстрая. Манёвренная. Виражи получались плавные, без срыва в штопор.

Пионтковский сделал петлю, бочку, иммельман. Потом снизился, прошёл вдоль взлётной полосы вверх ногами. Перевернулся, сел. Пробег метров сто пятьдесят, тормоза взвизгнули.

Самолёт подрулил к ангару. Мотор заглох. Фонарь откинулся. Пионтковский вылез, снял шлем, подошёл к Сергею.

— Ваше впечатление? — спросил Сергей.

Лётчик помолчал. Вытер пот со лба.

— Хорошая машина, товарищ Сталин. Лёгкая, послушная. Набор высоты быстрый, виражи чистые. Но есть проблемы.

— Какие?

— Обзор назад плохой. Вижу только вперёд и по бокам. Сзади мёртвая зона. В бою это смерть. И шасси. Стойки слабые, при жёсткой посадке ломаются.

Яковлев стоял рядом, лицо каменное. Записывал в блокнот.

— Вооружение? — спросил Сергей.

— Пушка ШВАК бьёт хорошо. Пулемёты тоже. Но перезарядка долгая. Пока меняешь магазин, противник уходит.

Сергей кивнул.

— Спасибо, капитан. Свободны.

Пионтковский козырнул, ушёл к ангару.

Они отошли от самолётов, встали у ангара. Сергей закурил. Смушкевич достал папку.

— По срокам серийного производства: И-26 — к октябрю, И-301 — к декабрю, И-200 — к ноябрю, штурмовик — к началу следующего года. Всего к июню сорок первого — около тысячи новых истребителей и триста-четыреста штурмовиков.

Тысяча триста машин. У немцев — тысячи «Мессершмиттов», и каждый месяц с конвейеров сходят новые.

— Мало. Удвоить.

— Товарищ Сталин, заводы на пределе...

— Значит, расширить. Построить новые. Подключить смежников. Война не будет ждать.

Смушкевич молчал. Он понимал.

Сергей повернулся к конструкторам.

— Вопрос ко всем. Радиостанции.

Переглянулись. Неловкая пауза.

— На командирских — приёмо-передатчик, — сказал Яковлев. — На рядовых — только приёмник. Или ничего.

— Почему?

— Вес. Станция — двадцать килограммов. Антенна, провода — ещё пять.

Та же история, что с танками. Машины глухие, пилоты не слышат команд.

— Немецкие истребители имеют рации?

— По нашим данным — да, — ответил Смушкевич. — На каждой машине.

— Разберитесь. Найдите их станции, изучите. Истребитель без связи — не боевая единица, а мишень.

Он помолчал.

— И ещё. Бронеспинки.

Снова переглянулись.

— Не предусмотрено, — сказал Микоян. — Это же вес...

Сергей не повысил голос. Но что-то изменилось в интонации, и конструкторы это почувствовали — выпрямились, подобрались.

— Вы экономите десять килограммов. Пилот получает пулю в спину — гибнет. Самолёт потерян. Лётчик, которого учили два года, потерян. Это экономия?

Тишина. Конструкторы смотрели в землю.

— Бронеспинки на всех машинах. Обсуждению не подлежит.

Сергей отошёл в сторону. Смушкевич подошёл, встал рядом.

— Разрешите вопрос?

— Спрашивай.

— Вы сказали — война не будет ждать. Есть информация о сроках?

Сергей смотрел на лётное поле. Где-то вдалеке ревел мотор на прогреве.

— Война идёт. Скоро повернут к нам. Времени мало.

Смушкевич побледнел.

— Через год?

— Примерно.

— Мы не успеем.

— Успеем. Если будем работать, а не рассуждать о весе.

Он бросил папиросу, растоптал.

— Подготовка лётчиков. Сколько часов налёта у выпускника лётной школы?

— Сорок-пятьдесят.

— А у немецкого?

— Двести и выше.

В четыре-пять раз больше. Немецкий пилот умеет то, чему наш ещё не научился: стрелять с упреждением, маневрировать под огнём, ориентироваться в бою.

— Увеличить до ста. Минимум.

— Не хватит бензина. Не хватит инструкторов.

— Найти. Лучше меньше лётчиков, но подготовленных, чем много — но неумелых.

Смушкевич достал блокнот.

— И последнее, — сказал Сергей. — Тактика. Наши летают звеньями по три. Немцы — парами. Изучить. Если пары лучше — перейти. Традиция — не аргумент, когда речь о жизнях.

Он посмотрел на часы.

— Доклад через месяц. Бронеспинки, рации, налёт, тактика. Конкретные цифры и сроки.

В машине Сергей откинулся на спинку. За окном проплыли ангары, стоящие в ряд самолёты, взлётная полоса.

Тысяча триста машин к июню. Мало. Но если удвоить, если успеть с моторами, с заводами, с лётчиками.

Тринадцать месяцев. Можно успеть.

Нужно.

Глава 14. Глаза.

11 мая 1940 года. Москва, Кремль

На столе лежал доклад Шапошникова. Сорок три страницы машинописного текста, карты, схемы. Сергей перелистывал, читал, делал пометки карандашом.

«Операция Везерюбунг. Вторжение в Данию и Норвегию. 9 апреля 1940 года».

Дания капитулировала за шесть часов. Норвегия держалась два месяца, но итог был предрешён с первого дня.

Сергей остановился на странице с картой. Шесть точек высадки, отмеченных красным: Осло, Кристиансанн, Ставангер, Берген, Тронхейм, Нарвик. Линии от каждой - маршруты кораблей. Стрелки вглубь страны - направления наступления.

Он перелистнул. Таблица времени высадки. Осло: 5:20. Кристиансанн: 5:10. Берген: 5:15. Ставангер: 5:25. Тронхейм: 5:30. Нарвик: 5:15.

За двадцать минут шесть городов на протяжении тысячи трёхсот километров береговой линии. Немцы ударили везде одновременно.

Сергей достал блокнот, записал: «Синхронизация. Как обеспечили?»

Следующая страница. Состав сил по группам. Осло: крейсер «Блюхер», два лёгких крейсера, четырнадцать транспортов. Две тысячи солдат первого эшелона, парашютный батальон на аэродром Форнебу.

Он пробежал глазами дальше. Берген: четыре крейсера. Тронхейм: крейсер, эсминцы. Нарвик: десять эсминцев, горные егеря. Везде одна схема: удар с моря, десант на аэродром, захват порта и города до того, как защитники организуют сопротивление.

Парашютисты. Сергей задержался на этом разделе. Форнебу под Осло: сто десять транспортных самолётов Ю-52, батальон парашютистов. Взлёт в 4:50 из Гамбурга, сброс в 6:00, захват аэродрома к 6:20. К семи утра на аэродром сели транспорты с пехотой. К девяти немцы контролировали все дороги к столице.

Норвежские войска среагировали в половине восьмого. Первые распоряжения штаба - в восемь. К этому моменту немцы держали все аэродромы и порты южной Норвегии.

Синхронизация. Координация. Связь.

Он перевернул страницу. Раздел «Применение авиации».

Люфтваффе начало бомбардировку за час до высадки. Первые удары - в 4:30 утра. Аэродромы Форнебу, Сола, Ваернес. Пикировщики Ю-87 выходили из-за облаков, били по рулёжным дорожкам, ангарам, стоянкам. Норвежские истребители «Гладиатор» горели, не успев взлететь.

Одновременно - удары по штабам, узлам связи, казармам. Хе-111 шли эшелонами, сбрасывали бомбы по координатам. Казарма в Осло: прямое попадание. Штаб ПВО в Бергене: разрушен. Радиостанция в Кристиансанне: сгорела вместе с оборудованием.

Сергей остановился на таблице потерь. Норвежские ВВС на 9 апреля: сорок два самолёта. Уничтожено в первый день: двадцать восемь. Из них двадцать три - на земле, не взлетев.

Первые норвежские истребители поднялись в 7:15. К этому времени немецкие парашютисты уже держали аэродромы. Транспорты Ю-52 садились на захваченные полосы, выгружали пехоту.

Два часа сорок пять минут. От первого удара до полной потери контроля над небом.

А немцы знали всё. Где норвежские аэродромы, где батареи береговой обороны, где штабы, где склады. Били точно, быстро, без промахов.

Сергей отложил доклад. Встал, прошёлся по кабинету. Остановился у окна.

За стеклом кремлёвский двор. Часовой у ворот, весеннее небо, голуби на крыше. Мирная картина.

А в Европе война. Норвегия была репетицией. Теперь Франция. Та же тактика, только масштабнее. Парашютисты на мосты. Пикировщики на колонны. Танки через Арденны.

И везде одно: внезапность, скорость, точность.

Как немцы это делают?

Разведка? Агентура? Да, конечно. Но агент не успеет передать координаты колонны, которая движется по шоссе. Наблюдатель на земле не увидит эскадрилью за облаками на высоте трёх тысяч метров.

Нужно что-то другое. Глаза, которые видят дальше человека. Уши, которые слышат мотор за горизонтом.

Сергей вернулся к столу. Взял карандаш, записал в блокнот: «Радиообнаружение. Срочно».

Он вспомнил документалку про Битву за Британию. Летом сорок первого британцы отбились. Меньше истребителей, слабее промышленность, но победили. Почему?

Радары. «Чейн хоум». Цепь станций на побережье. Двадцать минут форы: операторы видели немецкие бомбардировщики над Францией, истребители поднимались до того, как враг пересекал Ла-Манш. Встречали на подходе, не давали прорваться к аэродромам.

А что у нас?

Сергей снял трубку.

— Поскрёбышев. Кто у нас занимается радиообнаружением?

Шелест бумаг.

— Радиолокация, товарищ Сталин. НИИ-9 Наркомата электропромышленности. Руководитель — Берг Аксель Иванович. Контр-адмирал в отставке. Арестовывался в тридцать седьмом, освобождён два месяца назад, восстановлен в звании.

Арестовывался. Освобождён. Знакомая история.

— Ко мне. Сегодня, в три. И досье на него.

— Есть, товарищ Сталин.

Через десять минут Поскрёбышев принёс папку. Тонкая, не больше десяти листов. Сергей открыл.

«Берг Аксель Иванович. 1893 года рождения. Контр-адмирал. Радиоинженер. Образование: Петербургский электротехнический институт, 1914. Служба: Балтийский флот, 1915-1922, радиоофицер. 1922-1934 — преподаватель Военно-морской академии. 1934-1937 — руководитель работ по радиолокации в НИИ-9».

Дальше: «Арестован 11 августа 1937 по обвинению в шпионаже в пользу Великобритании и вредительстве. Обвинение: передача секретных сведений о радиолокационных работах британской разведке через сотрудника Амторга Левина М. Я.»

Сергей прочёл дальше. Показания Левина: «Берг передавал мне сведения о дальности радиолокационных станций, длинах волн, принципах работы». Экспертиза: «Переданные сведения могли быть использованы для создания аналогичных систем в капиталистических странах».

Показания самого Берга: «Виновным себя не признаю. Никаких сведений Левину не передавал. Встречался с ним один раз на конференции по радиотехнике в 1936 году».

Следствие велось восемь месяцев. Берг не признался. Левин показания изменил: «Путаю, возможно, с другим человеком. Берга точно не помню».

Освобождён в марте 1940. Реабилитирован. Восстановлен в звании и должности. Заключение Берии: «Доказательства вины отсутствуют. Обвинение построено на непроверенных показаниях».

Сергей закрыл папку. Два с половиной года. Бутырская тюрьма, допросы, камера. За ничто.

Таких, как Берг, были тысячи. Инженеры, конструкторы, учёные. Арестованные, сломленные или выжившие. Сколько из них могли дать стране радары, танки, самолёты?

Ежов арестован. Его люди тоже. Но время не вернуть.

В два пятьдесят Поскрёбышев позвонил снова.

— Товарищ Сталин, контр-адмирал Берг прибыл.

— Пусть подождёт пять минут. Потом проводи.

Сергей встал, подошёл к окну. Пять минут. Стандартный приём перед встречей. Дать человеку время подумать.

За окном кремлёвский двор. Весеннее солнце, часовой у ворот, голуби на мостовой. Мирная картина. А в приёмной сидит человек, которого два года держали в тюрьме ни за что. Сейчас войдёт. Что скажет? Что подумает?

Два года Берг провёл в камере. Потом реабилитация, возвращение. Формально - справедливость восстановлена. Но время не вернуть. Здоровье не вернуть. Можно ли после этого работать?

Берия говорил, Берг держался. Не признался, не оговорил никого. Характер есть. Но хватит ли сил на работу? На строительство радиолокационной сети для всей страны?

Сергей посмотрел на часы. Четыре минуты. Ещё одна.

Он вернулся к столу. Открыл блокнот, записал вопросы: «Сколько станций нужно? Сроки? Кадры? Производство?»

В дверь постучали. Тихо, два раза.

— Войдите.

Берг вошёл. Высокий, сухощавый, седые виски. Штатский костюм висел на нём мешком. Костюм новый, но сидел плохо. Сшит наспех, не по фигуре. Или фигура изменилась.

Запавшие щёки, глубокие морщины от носа к подбородку. Но взгляд живой. Цепкий. Глаза моряка, привыкшего смотреть вдаль.

Он остановился в трёх шагах от стола. Спина прямая, морская выправка. Руки по швам, но не по стойке смирно. Спокойно, без показного рвения.

— Контр-адмирал Берг. По вашему вызову, товарищ Сталин.

Голос ровный. Не дрожит. Сергей смотрел на него несколько секунд. Оценивал. Человек, который два года был врагом народа, теперь снова контр-адмирал. Как он это переживает?

Берг стоял спокойно. Ждал. В глазах ни страха, ни надежды. Просто ждал.

— Садитесь, Аксель Иванович.

Берг сел. Положил на колени папку. Руки спокойные, не дрожат. Но запястья худые, кости выступают. Два года на тюремном пайке.

— Расскажите мне о радиолокации, — сказал Сергей. — Простыми словами.

Берг открыл папку, вытащил схему. Простой рисунок: антенна, волны, самолёт.

— Передатчик излучает импульс, импульс отражается от цели и возвращается к приёмнику. По задержке определяем расстояние, по направлению антенны — азимут.

— Что у нас есть?

Берг помедлил. Лицо не изменилось, но что-то дрогнуло в глазах.

— РУС-1, «Ревень». Принята в прошлом году. Дальность — до семидесяти километров.

— Это много или мало?

— Для тридцать девятого неплохо. Для сорокового уже мало. Британцы, по нашим данным, имеют станции дальнобойнее. Но главная проблема не в дальности.

— То есть мы знаем, что враг приближается, но навести истребители не можем?

— Приблизительно можем. Поднимаем, они летят на запад, ищут визуально. Если повезёт — находят.

— А британцы?

— Система «Чейн хоум» даёт азимут, дальность, приблизительную высоту. Оператор видит группу на экране: сколько машин, на какой высоте, с какой скоростью. Истребители наводятся точно.

— Почему у них лучше?

Берг помолчал. Потёр переносицу, собираясь с мыслями.

— Начали раньше. Государственная программа с тридцать пятого года, большие деньги, лучшие специалисты. Мы начали в тридцать четвёртом, но масштаб другой. Один институт, три лаборатории, полтора десятка инженеров.

— Сколько станций «Ревень» у нас?

— Около сорока. Ленинградский, Московский округа, частично Дальний Восток.

Сорок станций на всю страну. Граница — три с половиной тысячи километров.

— Что в разработке?

Берг оживился. Взял новые листы.

— РУС-2, «Редут». Круговой обзор, дальность до ста пятидесяти, определяет азимут и дальность. Опытный образец на испытаниях. Серия — с конца года. К лету сорок первого — пятьдесят-шестьдесят станций. Если расширить производство — до ста.

Сто станций. Уже лучше. Но всё равно — один радар на тридцать пять километров границы.

— А что-то проще? Для прикрытия аэродромов, мостов, штабов?

— Есть проект малой станции, «Пегматит». Дальность тридцать-сорок километров, мобильная, на грузовике. Но до серии — год, может больше. Нет людей, нет оборудования. Радиолампы делает один завод в Ленинграде, кварцевые резонаторы — триста штук в месяц, а нужно втрое больше.

Та же картина, что со связью. Страна, строящая танки тысячами, застопорилась на радиолампах.

Сергей посмотрел на Берга.

— Аксель Иванович, война начнётся через год. Может, раньше. К лету сорок первого нам нужна радиолокационная сеть на западной границе. Ленинград, Минск, Киев, Одесса — прикрыть радарами. Аэродромы, порты, штабы. Сколько станций нужно?

Берг задумался. Достал карандаш, начал считать на полях схемы.

— Западная граница — от Балтики до Чёрного моря, две тысячи километров. «Редут» с дальностью сто пятьдесят может прикрыть участок в триста километров по дуге. Нужно семь-восемь станций для сплошного прикрытия. Но это только первая линия. Вторая линия — вглубь территории, для дублирования. Плюс малые станции на аэродромах. Итого — минимум двадцать больших станций, пятьдесят малых.

— Сроки?

— При нынешних темпах — невозможно. Нужно расширять производство радиоламп, кварца, антенных мачт. Нужны инженеры, операторы. Обучение — полгода минимум. Если дадут ресурсы — год, полтора. Если нет — три года.

Три года. А война начнётся через тринадцать месяцев.

Сергей закрыл блокнот.

— Вам дадут всё, что нужно. Заводы, людей, деньги. Приоритет высший. Через месяц — подробный план: что нужно, сколько, откуда взять. Понятно?

— Понятно, товарищ Сталин.

Берг собрал бумаги, встал. Спина снова прямая, взгляд живой. Два года в тюрьме не сломали. Может, и построит радары.

— Идите. Работайте.

Берг кивнул и направился к двери. Рука уже легла на ручку.

— Аксель Иванович.

Берг обернулся. Рука опустилась.

— Допустим, война летом сорок первого. Внезапный удар на рассвете. Сколько времени у нас от обнаружения до удара?

Берг вернулся, сел. Смотрел на свои руки.

— При нынешнем положении мы можем вообще не обнаружить. Станции расставлены редко, немецкие бомбардировщики пройдут между ними. А если пройдут через зону — «Ревень» засечёт за семьдесят километров. Двадцать минут полёта. Минус обработка сигнала, доклад, решение. В лучшем случае — десять-пятнадцать минут.

— Истребитель успеет?

— Взлететь — да. Набрать высоту, выйти на перехват — не всегда.

Пятнадцать минут. На штабной игре три дня назад Ворошилов говорил о пяти минутах на взлёт дежурного звена. Плюс десять на набор высоты. Впритык.

А если радар не засечёт?

Тогда первым предупреждением будут взрывы на лётном поле.

— Другой вопрос, — сказал Сергей. — Противник тоже использует радары. Как их подавить?

Берг впервые улыбнулся. Коротко, одной стороной рта.

— Два способа. Первый — активные помехи. Передатчик забивает вражеский радар шумом. Проблема — нужно знать частоту.

— Второй?

— Пассивные помехи. Отражатели.

Что-то щёлкнуло в голове. Дипольные отражатели. Полоски фольги. Он помнил.

— Подробнее.

— Если сбросить с самолёта облако металлических полосок, радар увидит множество ложных целей. Оператор не отличит настоящий самолёт от помехи. Длина полосок зависит от волны радара. Алюминиевая фольга, нарезанная лентами.

— Дёшево?

— Копейки. Фольга и ножницы.

Сергей откинулся в кресле. Фольга и ножницы. Союзники и немцы будут забрасывать друг друга этими полосками всю войну.

— Почему не используем?

— Не было задачи. Наши военные не верили, что радары станут массовым оружием.

— С сегодняшнего дня — официально. Радиопротиводействие — отдельная тема, отдельное финансирование. Что нужно?

Берг выпрямился. Глаза заблестели.

— Люди — минимум двадцать инженеров. Оборудование — осциллографы, генераторы, тысяч на пятьдесят долларов. Образцы вражеской техники, без них работаем вслепую. И полигон — свой, не в очередь с артиллеристами.

— Будет. Сроки?

— Отражатели — за месяц. Активные помехи — если разведка добудет частоты, передатчики к концу года.

— Радары на корабли?

— Морская версия «Редута» к осени. Но это серьёзное расширение производства.

— Черноморский и Балтийский флоты. Каждый крейсер, каждый эсминец.

— Если дадите людей и заводы — справимся.

— Дам.

Сергей встал, давая понять, что разговор подходит к концу. Но Берг не двинулся.

— Товарищ Сталин. Разрешите спросить?

— Спрашивайте.

— Почему сейчас? Я занимаюсь радиолокацией пятнадцать лет. Докладывал, просил ресурсы. Мне говорили: «интересно», «перспективно». Потом — арест, тюрьма, два с половиной года. И вдруг — Кремль.

Сергей смотрел на него. Седые виски, торчащие скулы, прямая спина. Человек, который верил в своё дело, когда никто не верил.

Что изменилось? Всё. Но сказать этого он не мог.

— Норвегия, — сказал он. — Немцы показали, как будут воевать. Без средств обнаружения мы слепы. Я не хочу, чтобы наши аэродромы горели, как норвежские.

— И ещё, — Сергей помедлил. — Вы пострадали безвинно. Это ошибка, которую нельзя исправить. Но можно сделать так, чтобы ваша работа не пропала зря.

Берг молчал. Потом сказал тихо:

— Спасибо.

— Не за что. Работайте. Через месяц — доклад.

Берг поднялся и направился к выходу. У двери обернулся.

— Англичане впереди на три-четыре года. Если бы удалось наладить сотрудничество...

— Пока нет. Но если Германия ударит по Франции, Англия останется одна. Тогда им понадобятся союзники. И тогда, возможно, они станут сговорчивее.

Берг кивнул и вышел. Шаги затихли в коридоре.

Сергей сел за стол, записал в блокнот: «Берг — доклад через месяц. Радары — приоритет. Разведка — немецкие частоты». Потом отложил карандаш и откинулся в кресле.

Сорок станций на всю страну. Полоски фольги, которые стоят ничего и ослепляют радар. Человек, который пятнадцать лет бился в стену и не сломался.

С этого можно начать.

Глава 15. Сделка.

12 мая 1940 года. Нью-Йорк

Прежде чем покупать, нужно видеть товар. Паром на Статен-Айленд отходил от Бэттери-парка каждые полчаса. Эйтингон стоял на верхней палубе, облокотившись на леер. Ветер с залива пах солью и мазутом. Чайки кричали над водой, кружили за кормой в надежде на объедки.

Адрес склада он нашёл в портовых реестрах: Ван-Пелт-стрит, промзона у западного берега. Сенжье арендовал его через подставную компанию, но бумаги вели к African Metals Corporation. Не так уж трудно, если знать, что искать.

Паром причалил в Сент-Джордже. Эйтингон сошёл на пирс, взял такси.

— Ван-Пелт-стрит. Промышленный район.

Шофёр, пожилой ирландец с красным носом, покосился в зеркало.

— Там ничего нет, мистер. Склады да пустыри.

— Мне туда.

Ехали минут двадцать. Улицы становились ýже, дома ниже. Кирпичные фабрики, заборы с колючей проволокой, ржавые рельсы, врезанные в асфальт. Рабочие в комбинезонах курили у ворот. Грузовик с надписью «Standard Oil» обогнал их, обдав выхлопом.

Такси остановилось у длинного склада из серого кирпича. Крыша просела посередине. Ворота заперты, окна забиты фанерой. На стене выцветшая вывеска: «Morrison & Co. Storage». Ни охраны, ни людей.

Эйтингон расплатился, подождал, пока машина скроется за поворотом. Обошёл здание. С торца нашлась дверь поменьше, на висячем замке. Он достал из кармана связку отмычек. Минута работы, замок щёлкнул.

Внутри пахло пылью и чем-то химическим, едким, незнакомым. Свет падал сквозь щели в крыше косыми полосами. Бетонный пол, деревянные балки, паутина в углах.

И бочки.

Сотни бочек, рядами, штабелями. Стальные, с облупившейся краской. Жёлтые, зелёные, ржавые. Некоторые лежали на боку, другие стояли ровно, как солдаты на плацу.

Эйтингон подошёл ближе. Провёл пальцем по крышке. Пыль толстая, мягкая. Здесь давно никого не было. Надпись на боку, трафаретом: «Union Minière du Haut Katanga. Shinkolobwe. 1938».

Он присел, осмотрел бочку. Швы крепкие, ржавчина только снаружи. Попробовал качнуть, не сдвинулась. Тяжёлая.

Прошёл вдоль рядов. Бочки уходили вглубь склада, терялись в полумраке. Сколько их здесь? Сотни. Может, больше тысячи.

В дальнем углу, у стены, несколько бочек с другой маркировкой. Буквы едва читались под слоем грязи: «Radium — Handle with care». Бочки поменьше, крышки запаяны. Он не стал их трогать.

Постоял, оглядывая склад. Пыль висела в воздухе, золотилась в лучах света. Тихо, только где-то капала вода.

Всё здесь.

Он вышел тем же путём, защёлкнул замок. На остановке у перекрёстка поймал попутный грузовик до парома.

Два дня он не звонил Сенжье. Гулял по Манхэттену, читал газеты в кафе, ужинал в ресторане отеля. Ждал. Бельгиец нервничает, это было видно на прошлой встрече. Руки, голос, взгляд. Нервный человек торопится продать. Не давить. Дать созреть.

Четырнадцатого мая, в девять утра, он позвонил в офис на Уолл-стрит.

— African Metals Corporation, — ответил знакомый голос секретарши.

— Ганс Фельдман. Могу я говорить с мистером Сенжье?

Пауза. Шорох бумаг, приглушённые голоса.

— Мистер Сенжье сейчас занят.

— Передайте, что я звоню по поводу нашего разговора. У меня есть предложение.

Тишина. Щелчок.

— Мистер Фельдман? — Голос Сенжье, хриплый, усталый. — Приходите сегодня. В три.

Трубка легла. Эйтингон посмотрел на часы. Шесть часов до встречи.

В три он поднялся на одиннадцатый этаж. Секретарша кивнула, не улыбаясь, указала на дверь.

Кабинет изменился. На прошлой встрече, восемь дней назад, стол был чистый, бумаги в стопках. Сейчас папки, газеты, пепельница, полная окурков. На подоконнике стакан с остатками виски. Занавески задёрнуты, горела настольная лампа.

Сенжье сидел за столом, опустив голову. Поднял глаза, когда Эйтингон вошёл.

Лицо серое, мешки под глазами. Пиджак помят, галстук ослаблен. Он выглядел на десять лет старше.

— Садитесь.

Эйтингон сел в кресло напротив. Сенжье встал, отошёл к окну. Достал из кармана пачку сигарет, закурил. Пальцы чуть подрагивали, когда подносил спичку.

— Вы пришли с предложением. Говорите.

— Мы готовы купить всю руду на вашем складе.

Сенжье затянулся, выпустил дым.

— Всю.

— Тысячу двести пятьдесят тонн. По доллару за фунт.

— Это почти три миллиона.

— Два миллиона семьсот пятьдесят тысяч. Мы готовы округлить до двух с половиной за быструю сделку.

— Скидка в четверть миллиона за скорость?

— За скорость и отсутствие бумажной волокиты.

Сенжье подошёл к столу, затушил сигарету. Сел напротив, сложил руки перед собой. Молчал, глядя на Эйтингона.

— Кто ваши партнёры, мистер Фельдман?

— Люди, заинтересованные в радии. Для медицинских целей.

— Два с половиной миллиона долларов на радий для больниц?

— Долгосрочная программа.

Сенжье усмехнулся. Коротко, без веселья.

— Вы не швейцарец. Я знал это с первой встречи. Акцент, манеры, взгляд. Вы из другого мира, мистер Фельдман. Или как вас на самом деле.

Эйтингон промолчал.

— Мне всё равно. — Сенжье откинулся в кресле. — Сейчас всё равно. Руда на Статен-Айленде единственное, что у меня осталось. Я вывез её в прошлом году, когда понял, что война неизбежна.

— Вам нужны деньги.

— Мне нужны деньги в Америке. На счёте, который никто не заморозит.

Он замолчал. Потом:

— Два с половиной миллиона. Половина при подписании, половина при отгрузке. Оплата на американский счёт.

— Согласен.

— Контракт официальный. Покупатель ваша швейцарская компания. Я не хочу знать, кто за ней стоит.

— Разумно.

— И доставка ваша забота. Я продаю руду на складе, как есть.

Эйтингон кивнул. Сенжье достал из ящика стола визитку, протянул.

— Мой юрист. Позвоните ему завтра утром, он подготовит контракт.

Контракт подписали пятнадцатого мая в три часа дня.

Кабинет юридической фирмы на Мэдисон-авеню, шестой этаж. Приёмная с кожаными диванами, секретарша за стойкой, запах кофе и сигарного дыма. Портреты основателей на стенах, бородатые старики в чёрных костюмах.

Юрист оказался молодым, лет тридцати пяти, с аккуратным пробором и золотыми запонками. Говорил быстро, чётко, без лишних слов. Контракт лежал на столе, пятнадцать страниц, плотный шрифт.

Сенжье читал каждую страницу. Медленно, водя пальцем по строчкам. Останавливался, задавал вопросы. Юрист объяснял. Эйтингон ждал.

Час. Полтора. Два.

За окном темнело. Секретарша принесла кофе, потом ещё.

— Руда радиоактивна, — сказал Сенжье, не поднимая глаз от страницы. — Специальные условия хранения и транспортировки. Если что-то случится в пути, ваша ответственность.

— Понимаю.

— И берёте как есть. Без проверки качества, без анализа содержания.

— Согласен.

Сенжье дочитал последнюю страницу. Отложил контракт, посмотрел на Эйтингона.

— Последний вопрос. Куда пойдёт руда?

— В Швейцарию. Через Тихий океан.

— Через Тихий океан в Швейцарию?

Эйтингон не ответил. Сенжье усмехнулся.

— Вы хороший лжец, мистер Фельдман. Но не настолько.

Он взял ручку.

— Мне всё равно. Вы платите, я продаю.

Три экземпляра, три подписи. Юрист заверил печатью, расписался как свидетель. Пожали руки. Рукопожатие Сенжье было крепким, ладонь холодная.

— Удачи, мистер Фельдман. Кем бы вы ни были.

У двери Эйтингон обернулся.

— Если понадобится помощь с чем-нибудь, у меня есть люди. В Лиссабоне, в Испании.

Сенжье смотрел на него молча.

— Сделка состоялась. Мы партнёры. А партнёрам помогают.

Сенжье кивнул коротко.

Вечером Эйтингон вошёл в здание Амторга через боковую дверь. Третий этаж, кабинет 314. Постучал дважды, пауза, трижды.

— Войдите.

Человек за столом был невысокий, полный, с круглым лицом. Костюм советского покроя, галстук в полоску.

— От тёти Клавдии, — сказал Эйтингон.

Человек кивнул, указал на стул. Эйтингон сел, достал из внутреннего кармана конверт. Положил на стол.

— Передать в Москву. Срочно.

Человек взял конверт, не открывая. Убрал в ящик стола.

— Что-то ещё?

— Нужен корабль. Сухогруз, нейтральный флаг. На полторы тысячи тонн. Маршрут: Нью-Йорк, Панама, Владивосток.

— Когда?

— Чем скорее, тем лучше.

Человек записал что-то в блокнот.

— Свяжусь.

Эйтингон оставил номер отеля и вышел.

Глава 16. Прогулка.

16 мая 1940 года. Москва, Кремль

Утро выдалось тёплым. Сергей проснулся рано, в шестом часу, и лежал, глядя в потолок. За окном светлело. Птицы пели, много, громко. Весна.

Он встал, умылся, оделся. Китель, сапоги, всё как обычно. Завтракать не хотелось. Выпил чаю, стоя у окна. Кремль просыпался. По двору прошёл солдат с винтовкой, сменился караул у ворот. Женщина в белом переднике несла куда-то стопку полотенец.

В девятом часу он вышел из корпуса.

Охранник у двери вытянулся, козырнул. Молодой, лет двадцати, с розовыми от утреннего холода щеками.

— Вольно, — сказал Сергей.

Пошёл по дорожке вдоль Арсенала. Гравий хрустел под ногами. Воздух пах сиренью, где-то её высадили, он никак не мог найти где. Уже вторую весну ловил этот запах и не мог определить источник.

Кремль в мае был хорош. Газоны зеленели, на клумбах распустились тюльпаны, красные и жёлтые. Дворники в серых фартуках сгребали прошлогоднюю листву из-под кустов. Один поднял голову, увидел его, замер с метлой в руках. Сергей махнул ему и прошёл мимо.

Он свернул к Царь-пушке. Постоял, разглядывая чугунные ядра у лафета. Ядра декоративные, стрелять ими нельзя. И пушка никогда не стреляла. Памятник, который притворяется оружием.

Голуби ходили по брусчатке, клевали что-то между камнями. Один, сизый, с зелёным отливом на шее, подошёл к его сапогу, посмотрел снизу вверх. Ничего не получил, отошёл.

Двое военных прошли мимо, отдали честь. Он ответил, двинулся к собору.

У Успенского остановился. Белые стены, золотые купола. Солнце било в глаза, пришлось прищуриться. Собор стоял закрытым, службы не шли давно. Он как-то спросил Поскрёбышева, что внутри. Тот ответил уклончиво, музейные фонды.

Сергей обошёл собор, разглядывая стены. Старый кирпич, местами выщербленный. Окна узкие, забранные решётками.

За собором, в тени, стояли леса. Реставраторы работали на южной стене, счищали что-то с кирпичей. Один из них, пожилой, в брезентовом фартуке, спустился по лестнице, закурил. Увидел Сергея, выронил папиросу, вытянулся.

— Работайте.

Пошёл дальше. За спиной слышалось негромкое переговаривание, стук инструментов.

На скамейке у Грановитой палаты сидела женщина в белом переднике, кормила голубей хлебными крошками. Из столовой, судя по фартуку. Перерыв. Голуби толпились у её ног, толкались, хлопали крыльями. Женщина бросала крошки равномерно, никого не обделяя.

Увидела его, вскочила, прижала руки к груди. Хлеб выпал, голуби набросились.

— Сидите, сидите.

Женщина застыла. Он махнул рукой, свернул к саду.

Тропинка вела к Тайницкому. Здесь было тише, людей меньше. Старые липы смыкали кроны над дорожкой, создавая зелёный тоннель. Скамейки стояли пустые, песок на дорожках был ровный, чистый. Утренняя уборка.

Яблони цвели. Бело-розовые лепестки усыпали траву, лежали на скамейках, плавали в луже у водостока. Пахло сладко, терпко. Яблоневый цвет, медовый, густой.

Сергей сел на скамью, вытянул ноги. В кармане лежала трубка, но доставать не хотелось. Просто сидел, смотрел на деревья.

Пчела прогудела мимо, села на цветок. Покрутилась, залезла внутрь, вылезла, полетела к следующему.

Воробей спрыгнул с ветки, поскакал по дорожке. Остановился, склонил голову, разглядывая человека на скамейке. Маленький, серый, с тёмным пятном на груди. Постоял, вспорхнул, исчез в листве.

Где-то за стеной гудели машины. Москва просыпалась, торопилась по делам. Трамваи звенели, грузовики рычали. А здесь, в саду, было тихо. Только птицы, ветер в кронах, далёкий звон часов на Спасской.

Он просидел полчаса. Может, больше.

Потом встал, отряхнул китель, пошёл обратно.

На обратном пути заглянул к Потешному дворцу. Сирень росла здесь. Три куста, высоких, густых, усыпанных фиолетовыми гроздьями. Он подошёл, наклонился, вдохнул. Запах ударил в голову, сладкий, густой, почти осязаемый.

Рядом стоял садовник, подвязывал ветку.

— Хорошая сирень.

Садовник обернулся. Пожилой, с обветренным лицом и руками в земле.

— Стараемся, товарищ Сталин. В том году высадили, прижилась.

— Откуда саженцы?

— Из Ботанического. Сорт старый, ещё дореволюционный. Крупная, душистая.

Сергей сорвал одну гроздь, поднёс к лицу. Маленькие цветки, четыре лепестка на каждом.

— Спасибо, — сказал он садовнику.

У Царь-колокола столкнулся с Молотовым. Тот шёл быстро, папка под мышкой, очки сползли на нос. Галстук чуть набок, пиджак застёгнут на все пуговицы, несмотря на тепло.

— Доброе утро, Вячеслав.

Молотов остановился, поправил очки. Лицо озабоченное, под глазами тени.

— Иосиф Виссарионович. Я как раз к вам.

— Срочное?

— Телеграммы.

— Подождут полчаса.

Молотов моргнул.

— Пройдёмся, — сказал Сергей.

Они пошли вдоль стены, мимо Арсенала. Молотов молчал, поглядывал искоса. Папку прижимал к себе, как спасательный круг. Шаг у него был короткий, торопливый, приходилось подстраиваться.

— Хорошее утро.

— Да, — согласился Молотов. — Тёплое.

Шли молча. Караульный у ворот отдал честь, они прошли мимо.

— Сирень нашёл, — сказал Сергей. — У Потешного дворца.

— Я говорил.

— Говорил. А я не поверил, пошёл проверять.

Молотов позволил себе улыбку. Короткую, едва заметную.

— Доверяй, но проверяй.

— Именно.

Они обогнули угол, пошли вдоль здания Сената. Окна блестели на солнце. За одним из них, на втором этаже, кто-то стоял, смотрел во двор. Увидел их, отступил в глубину комнаты.

— Как Полина Семёновна?

Молотов чуть сбился с шага.

— Спасибо, хорошо. Работает много.

— Всё по текстильной части?

— Да. Новую фабрику запускают в Иваново. Ездит, проверяет. Станки из Америки пришли, наладка.

— Сама вызвалась?

— Сама. Говорит, на месте виднее.

— Когда вернётся?

— К двадцатому обещала.

— Передавай привет.

— Передам.

Помолчали. Впереди показался вход в корпус.

— Завтракал?

Молотов замялся.

— Чай пил. Утром некогда было.

— Некогда ему. Пойдём, накормлю. Заодно телеграммы посмотрим.

Молотов качнул головой. Напряжение в плечах чуть спало.

Они дошли до входа. Часовой открыл дверь, вытянулся. Из коридора тянуло прохладой и запахом паркетной мастики.

Сергей остановился на пороге, оглянулся. Кремль лежал под солнцем, зелёный, золотой, тихий. Облака плыли над куполами.

— Хороший день, — сказал он.

И вошёл в здание.

Глава 17. Завтрак.

16 мая 1940 года. Москва, Кремль

Коридор был длинный, с высокими потолками. Паркет поскрипывал под ногами, отражая шаги гулким эхом. Стены обшиты дубовыми панелями, через каждые десять метров бра с матовыми плафонами. Свет падал мягкий, приглушённый.

Молотов шёл рядом, чуть позади. Папку переложил под другую руку. Молчал.

Они миновали приёмную Поскрёбышева. Дверь была открыта, внутри стучала пишущая машинка. Секретарша, немолодая женщина в строгом платье, подняла голову, увидела их, привстала. Сергей махнул рукой, мол, сидите.

За поворотом начинался другой коридор, поу|же. Здесь пахло иначе, не мастикой, а чем-то съедобным. Хлеб, масло, что-то жареное.

Столовая располагалась в конце, за двустворчатой дверью. Небольшая комната, окна во двор. Стол на шесть человек, накрытый белой скатертью. Буфет у стены, в нём посуда за стеклом. На подоконнике герань в горшке, красная, с крупными листьями.

У двери стоял официант в белой куртке. Молодой, с прилизанными волосами. Увидев Сергея, вытянулся.

— Завтрак на двоих. Что есть?

— Яичница, товарищ Сталин. Каша гречневая. Творог. Сосиски. Хлеб белый и чёрный. Чай, кофе.

— Неси всё.

Официант исчез. Сергей сел к окну, Молотов напротив. Положил папку на соседний стул, расстегнул верхнюю пуговицу пиджака. Огляделся, будто впервые видел эту комнату.

— Давно здесь не был, — сказал он.

— Давно?

— Месяца три. Обычно у себя ем, в наркомате.

— Бутерброды небось. Чай из стакана.

Молотов пожал плечами.

— Времени нет нормально поесть.

— Времени у всех нет. А есть надо.

Официант вернулся с подносом. Расставил тарелки, приборы, чашки. Яичница шкворчала, масло ещё пузырилось. Гречка дымилась, рядом плошка со сметаной. Творог белый, зернистый, с изюмом. Сосиски толстые, румяные, по три штуки на каждого. Хлеб нарезан ровными ломтями, на отдельной тарелке масло в фарфоровой маслёнке.

— Чай или кофе?

— Чай, — сказал Сергей.

— Мне тоже, — Молотов.

Официант налил из большого фарфорового чайника, отступил к двери. Сергей посмотрел на него.

— Свободен. Позову, если нужно.

Остались вдвоём. Сергей взял вилку, подцепил яичницу. Желток растёкся по тарелке, яркий, оранжевый. Деревенские яйца, не фабричные.

Молотов ел аккуратно, отрезая маленькие кусочки. Вилку держал в левой руке, нож в правой. Европейские манеры, ещё с молодости.

Помолчали. Ели. За окном чирикали воробьи.

— Светлана как?

Молотов поднял глаза.

— Хорошо. Учится.

— В каком классе?

— В четвёртом. В сентябре в пятый пойдёт.

— Отличница?

— Почти. По арифметике четвёрка, остальное пятёрки.

— Арифметика. — Сергей хмыкнул. — Сложная наука.

— Торопится. Ошибки по невнимательности.

— Это пройдёт. Повзрослеет, научится.

Молотов намазал хлеб маслом, откусил. Жевал медленно, задумчиво.

— Она на Полину похожа, — сказал он. — Характером. Упрямая, настойчивая. Если что решила, не свернёшь.

— Это хорошо.

— Не всегда. Вчера два часа спорила, почему нельзя на велосипеде в парк. Одной. В десять лет.

— И почему нельзя?

— Охрана. Положение. Объяснял, не понимает.

— Понимает. Просто не хочет мириться.

Молотов вздохнул.

— Наверное.

Сергей отодвинул пустую тарелку из-под яичницы, придвинул гречку. Добавил сметаны, размешал.

— Ты сам в детстве на велосипеде катался?

Молотов моргнул. Вопрос его удивил.

— Нет. Велосипедов не было. Бегали, в лапту играли.

— Вот и она хочет. Нормально для ребёнка.

— Нормально, — согласился Молотов. — Но мы не нормальная семья.

— Это точно.

Снова замолчали. Сергей ел гречку, Молотов ковырял творог. За окном прошёл караульный, мелькнула серая шинель.

— Дачу достроили?

Молотов выпрямился, руки легли на стол ровнее.

— Почти. Веранду закончили на прошлой неделе. Крышу перекрыли. Осталось внутри довести, покрасить.

— К лету успеете?

— Должны. Бригада хорошая, работают быстро.

— Сам проект делал?

— Архитектор. Но я смотрел, правил. Полина тоже. Она по мелочам придирчивая, каждую дверную ручку обсуждала.

— Женщины так устроены.

— Да.

Молотов допил чай, отставил чашку. Посмотрел на папку, лежавшую на стуле. Сергей заметил взгляд.

— Успеется, — сказал он. — Ешь.

— Я наелся.

— Тогда сиди, жди. Я ещё не закончил.

Молотов откинулся на спинку стула. Очки снял, потёр переносицу. Без очков лицо казалось мягче, моложе.

Сергей доел гречку, взялся за сосиски. Разрезал одну вдоль, макнул в горчицу из маленькой плошки, которую не заметил раньше.

— Горчица хорошая. Острая.

— Не люблю острое.

— Зря. Для желудка полезно.

Молотов не ответил. Смотрел в окно, на двор, на солнечные пятна на брусчатке.

— Ты когда последний раз в отпуске был?

Молотов повернулся.

— В августе. Прошлом.

— Девять месяцев назад.

— Работы много.

— Работы всегда много. А человек не машина.

Молотов пожал плечами.

— Я привык.

— Привык он. — Сергей отложил вилку. — В июне возьми неделю. Съезди на дачу, отдохни. С Полиной, со Светланой.

— В июне сложно. Переговоры, комиссии...

— Найдёшь время. Это приказ.

Молотов усмехнулся.

— Хорошо, Иосиф Виссарионович.

— Вот так.

Сергей взял вторую сосиску, съел без горчицы. Запил чаем. Чай уже остыл, но всё равно был хорош. Грузинский, крепкий, с лёгкой горчинкой.

В дверь постучали. Официант заглянул.

— Ещё чаю, товарищ Сталин?

— Давай.

Официант забрал чайник, вышел. Через минуту вернулся с новым, горячим. Разлил по чашкам, снова исчез.

Сергей обхватил чашку ладонями. Тепло приятно грело пальцы.

— Как твой заместитель, Лозовский?

Молотов замер с чашкой на полпути ко рту. Поставил обратно.

— Работает. Справляется.

— Справляется — это как?

— Исполнителен. Точен. Делает, что поручают.

— Но?

Молотов помедлил.

— Инициативы мало. Ждёт указаний.

— Это плохо?

— Для заместителя — нормально. Для самостоятельной работы — не годится.

— Значит, пусть остаётся заместителем.

Молотов кивнул. Сергей не стал развивать тему. Не за тем позвал.

— Ладно, — сказал он. — Давай папку.

Молотов взял папку, протянул через стол. Сергей открыл, пролистал. Телеграммы на тонкой бумаге, машинописный текст. Штампы, номера, даты.

Читал молча. Молотов ждал, сложив руки на столе.

Телеграмм было семь. Париж, три штуки. Лондон, две. Берлин, одна. Рим, одна.

Сергей закрыл папку, отодвинул.

— После обеда обсудим. С Шапошниковым.

— Хорошо.

— Что ещё на сегодня?

Молотов достал из внутреннего кармана блокнот, раскрыл.

— В одиннадцать приём болгарской делегации. В два совещание по углю. В четыре Микоян хотел зайти, по торговым делам.

— Болгары надолго?

— Полчаса, не больше. Протокольный визит.

— Что хотят?

— Ничего конкретного. Подтвердить дружеские отношения.

— Ясно.

Сергей допил чай, поставил чашку на блюдце. Посмотрел на часы на стене. Половина одиннадцатого. Полчаса до болгар.

— Пойду переоденусь, — сказал он. — Китель помялся.

Молотов встал.

— Я в наркомат. К одиннадцати вернусь.

— Давай.

Они вышли из столовой. В коридоре разошлись, Молотов налево, к выходу, Сергей направо, к жилым комнатам.

Комната была небольшая, с одним окном во двор. Кровать застелена, на столе стопка бумаг, которые он вчера не дочитал. Шкаф у стены, тяжёлый, дубовый, с резными дверцами.

Сергей открыл шкаф, достал свежий китель. Переоделся, поправил воротник перед зеркалом. Провёл щёткой по плечам, смахнул невидимую пылинку.

Глава 18. Болгары.

16 мая 1940 года. Москва, Кремль

Приёмная Поскрёбышева была полна народу.

Сергей остановился в дверях, оглядел комнату. Три человека на стульях у стены, ещё двое стоят у окна, тихо переговариваются. Все в штатском, костюмы хорошие, но не новые. На столе секретарши папки, бумаги, телефон. Сама секретарша, та самая немолодая женщина в строгом платье, что-то печатала, не поднимая головы.

Поскрёбышев сидел за своим столом, в углу. Увидел Сергея, встал.

— Товарищ Сталин. Болгарская делегация прибыла, ожидает в приёмной наркомата.

— Сколько их?

— Четверо. Посланник Стаменов, советник Драганов, ещё двое — атташе.

— Переводчик нужен?

— Стаменов говорит по-русски. Учился в Петербурге до революции.

— Хорошо. Молотов?

— Звонил, выехал. Будет через десять минут.

Сергей глянул на часы. Без пятнадцати одиннадцать.

— Пусть подождут. Начнём ровно в одиннадцать.

Он прошёл в кабинет, сел за стол. Кабинет был большой, с высокими окнами, выходившими на Ивановскую площадь. Стол тяжёлый, дубовый, покрытый зелёным сукном. На столе чернильница, пресс-папье, стопка бумаг. На стене портрет Ленина, карта СССР, часы с боем.

Он открыл верхнюю папку, пролистал. Справка по Болгарии, подготовленная наркоматом. Царь Борис III, премьер-министр Филов, внешняя политика. Нейтралитет, балансирование между Германией и западными державами. Торговля с рейхом растёт, но дипломатические отношения с СССР поддерживаются. Ничего нового.

В дверь постучали.

— Да.

Вошёл Молотов. Тот же костюм, что утром, но галстук поправлен, очки протёрты.

— Приехал.

— Вижу. Садись.

Молотов сел напротив, положил на стол свою папку. Тоньше, чем та, что с телеграммами.

— Что у тебя?

— Тезисы для разговора. Торговля, культурный обмен. Ничего политического.

— Правильно.

Сергей закрыл справку, отодвинул.

— Что им нужно на самом деле?

Молотов пожал плечами.

— Показать, что отношения с Москвой важны. Немцы давят, болгары хотят продемонстрировать, что у них есть альтернатива. Обычная балканская игра.

— Борис хитрый.

— Очень. Он со всеми дружит и никому не верит.

— Разумная политика.

— Для маленькой страны — единственная возможная.

Часы на стене пробили одиннадцать. Сергей встал.

— Пойдём. Примем гостей.

Приёмный зал располагался на первом этаже, в другом крыле. Длинная комната с колоннами, паркет ёлочкой, хрустальные люстры. Портреты на стенах, красные ковровые дорожки. Парадное место для парадных встреч.

Болгары уже ждали. Четверо мужчин в тёмных костюмах стояли у окна. При виде Сергея выпрямились, шагнули навстречу.

Впереди шёл Стаменов. Невысокий, плотный, с круглым лицом и аккуратными усами. Глаза внимательные, цепкие. Одет хорошо, но без щегольства.

— Господин председатель. — Стаменов поклонился, протянул руку. — Благодарю за честь принять нас.

Сергей пожал руку. Рукопожатие крепкое, ладонь сухая.

— Добро пожаловать, господин посланник. Рад видеть представителей дружественной Болгарии.

Стаменов представил остальных. Драганов, советник посольства, высокий, худой, с вытянутым лицом. Двое атташе помоложе, один военный, другой коммерческий. Имена скользнули мимо, Сергей их не запомнил.

Расселись за длинным столом. Сергей во главе, Молотов рядом. Болгары напротив, Стаменов в центре. На столе графины с водой, стаканы, блокноты.

— Как доехали? — спросил Сергей.

— Благодарю, хорошо. Поезд из Софии комфортный, границу прошли без задержек.

— Погода в Москве вас устраивает?

— Прекрасная погода. В Софии сейчас жарко, здесь приятнее.

Стаменов говорил по-русски чисто, почти без акцента. Только иногда проскальзывало мягкое болгарское «л».

— Его Величество царь Борис передаёт вам наилучшие пожелания, — сказал Стаменов, переходя к делу. — Болгария высоко ценит добрососедские отношения с Советским Союзом.

— Мы тоже ценим дружбу с Болгарией, — ответил Сергей. — Наши народы связывает многое. История, культура, общие славянские корни.

Стаменов кивнул.

— Именно так. Болгария помнит, кто освободил её от османского ига. Русско-турецкая война, Шипка, Плевна. Это не забывается.

— Хорошо, что помните.

Молотов открыл свою папку, достал лист.

— Господин посланник, мы подготовили предложения по расширению торгового сотрудничества. Болгарский табак, розовое масло, вина. Взамен мы можем предложить нефть, машины, оборудование.

Стаменов взял лист, пробежал глазами.

— Интересные цифры. Наше министерство торговли изучит их с вниманием.

— Мы готовы к переговорам в любое удобное время.

— Благодарю.

Разговор потёк дальше. Торговля, культурный обмен, визиты делегаций. Драганов что-то записывал, атташе молчали. Стаменов говорил много, но ничего конкретного. Общие фразы, общие обещания.

Прошёл час. За окнами солнце поднялось выше, тени на полу укоротились. Графины опустели, их заменили новыми.

— Господин председатель, — сказал Стаменов, когда разговор начал иссякать. — Позвольте задать вопрос личного характера.

— Задавайте.

— Как вы оцениваете события в Западной Европе?

Сергей выдержал паузу. Вопрос не случайный. Болгары хотят знать, на чьей стороне будет Москва.

— Война — это трагедия для всех народов, — сказал он медленно. — Советский Союз придерживается политики нейтралитета. Мы не вмешиваемся в конфликты между капиталистическими державами.

— Мудрая позиция.

— Болгария, как я понимаю, тоже нейтральна.

— Да. Его Величество твёрдо намерен сохранить мир для болгарского народа.

— Это достойно уважения.

Стаменов чуть наклонил голову.

— Мы надеемся, что великие державы поймут наше положение. Болгария — маленькая страна. Мы не можем влиять на ход истории. Но мы можем сохранить свой народ.

— Сохраняйте.

Разговор завершился. Встали, обменялись рукопожатиями. Стаменов снова благодарил за честь и внимание. Сергей говорил правильные слова. Молотов улыбался своей официальной улыбкой.

Болгар проводили до выхода. Чёрные автомобили ждали у крыльца, шофёры в форме открыли двери. Стаменов обернулся на пороге, поклонился ещё раз. Машины уехали.

Сергей и Молотов остались в приёмном зале. Тишина после ухода гостей казалась густой, почти осязаемой.

— Что скажешь? — спросил Сергей.

Молотов снял очки, протёр платком.

— Разведка боем. Стаменов ничего не обещал и ничего не попросил. Приехал посмотреть, понюхать воздух.

— И что он понюхал?

— Что мы не агрессивны. Не давим. Готовы торговать и разговаривать.

— Это передаст Борису.

— Передаст. А Борис передаст немцам.

Сергей хмыкнул.

— Пусть. Немцы и так знают нашу позицию.

Они вышли из зала, пошли по коридору. Ковры глушили шаги, на стенах мелькали портреты.

— Что дальше по расписанию? — спросил Сергей.

— В два совещание по углю. Полтора часа свободных.

— Пообедаем?

— Я не голоден.

— А я голоден. Пойдём.

Вернулись в столовую. Та же комната, тот же стол с белой скатертью. Но теперь на окнах шторы задёрнуты, солнце било слишком ярко. Официант, тот же молодой парень с прилизанными волосами, появился мгновенно.

— Обед, товарищ Сталин?

— Что есть?

— Щи, котлеты, пюре. Компот.

— Давай.

Молотов заказал только чай. Сидел напротив, смотрел в окно. Лицо усталое, под глазами тени стали заметнее.

— Не выспался? — спросил Сергей.

— Работал до трёх. Телеграммы из Лондона, нужно было срочно.

— Что в Лондоне?

— Черчилль давит на Рузвельта. Хочет втянуть Америку в войну.

— Рузвельт не поддастся. У него выборы в ноябре.

— Пока не поддаётся. Но если Франция падёт...

Молотов не договорил. Официант принёс щи, поставил на стол. Тарелка глубокая, суп дымился, пах капустой и мясом.

Сергей взял ложку, попробовал. Хорошие щи, наваристые. Мясо разваренное, мягкое.

— Если Франция падёт, — сказал он между ложками, — расклад изменится. Германия станет хозяином Европы.

— Британия останется.

— Британия — остров. Без континентальных союзников она не угроза.

Молотов молчал. Пил чай маленькими глотками.

— Ты думаешь, Франция падёт? — спросил он наконец.

— Думаю, да. Быстрее, чем все ожидают.

— Почему?

Сергей отложил ложку.

— Потому что немцы воюют по-новому. Танки, авиация, скорость. Французы готовились к прошлой войне. К траншеям, к позиционным боям. А война изменилась.

— Наши военные говорят то же самое.

— Наши военные правы.

Официант принёс котлеты. Две штуки, большие, румяные. Пюре горкой, сверху кусочек масла тает. Сергей взял вилку.

— Нам нужно учиться, — сказал он. — Смотреть, что делают немцы. Как воюют, чем воюют. И готовиться.

— Штабные игры показали...

— Я знаю, что показали штабные игры. Минск за четырнадцать суток. Мало времени.

— Рубежи дадут ещё неделю.

— Неделю. — Сергей разрезал котлету. — Неделю, Вячеслав. Это ничто.

Молотов не ответил. Сергей ел, не глядя на него. Котлеты были хорошие, сочные. Пюре правильной консистенции, не водянистое.

— Радары, — сказал Сергей. — Берг готовит доклад. Через месяц будет план. Если успеем построить сеть, будем видеть врага за сто километров. Двадцать минут форы.

— Двадцать минут — это много?

— Для авиации — да. Успеть поднять истребители, встретить бомбардировщики на подходе.

— А танки?

— Танки — сложнее. Но если знаем, где ударят, можем подготовиться.

Молотов поставил чашку.

— Ты веришь, что война будет?

Сергей поднял на него глаза. Долго, внимательно.

— Война будет, — сказал он. — Вопрос только когда.

— Пакт...

— Пакт — это время. Мы купили время. Два года, может три. Но не больше.

— Гитлер не дурак. Воевать на два фронта...

— Гитлер не дурак. Поэтому он сначала разберётся с Западом. А потом повернётся к нам.

Молотов молчал. На лице ничего не отражалось, но пальцы, сжимавшие чашку, побелели.

— Что делать? — спросил он тихо.

— Готовиться. Строить танки, самолёты, радары. Учить людей. Делать всё, что можем, пока есть время.

— Времени мало.

— Мало. Поэтому каждый день на счету.

Официант принёс компот. Стакан, полный тёмной жидкости с ягодами на дне. Сергей отпил, поморщился. Сладкий, слишком сладкий.

— Сахара много, — сказал он официанту. — В следующий раз меньше клади.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Парень исчез. Сергей допил компот, отодвинул стакан. Взглянул на часы.

— Половина второго. Полчаса до совещания.

Молотов встал.

— Мне нужно подготовить бумаги. По углю.

— Иди. Встретимся в зале.

Молотов вышел. Сергей остался один. За окном двор, брусчатка, караульный у ворот. Солнце в зените, тени короткие.

Он встал, одёрнул китель. Пошёл к выходу.

Зал заседаний был на втором этаже. Большой, с овальным столом посередине. Стулья с высокими спинками, на каждом месте блокнот и карандаш. На стене карта угольных бассейнов СССР, утыканная флажками.

Люди уже собрались. Человек двенадцать, в основном наркомы и их замы. Каганович, нарком топливной промышленности, сидел справа от председательского места. Рядом с ним незнакомый человек в инженерной форме, наверное, кто-то с шахт.

Сергей вошёл, все встали. Он махнул рукой, сел.

— Садитесь. Начинаем.

Каганович открыл папку.

— Товарищ Сталин, позвольте доложить о текущем состоянии угледобычи.

— Докладывай.

— План первого квартала выполнен на девяносто четыре процента. Донбасс — девяносто шесть, Кузбасс — девяносто два, Караганда — восемьдесят девять.

— Почему Караганда отстаёт?

— Проблемы с оборудованием. Три врубовые машины вышли из строя в феврале, запчастей нет. Заказали в Америке, ждём.

— Долго ждёте?

— Два месяца уже. Обещают к июню.

Сергей нахмурился.

— Два месяца шахта стоит без машин?

— Не стоит. Работают вручную. Но производительность упала.

— Вручную. В сороковом году.

Каганович промолчал. Знал, что оправдания не помогут.

— Продолжай, — сказал Сергей.

— По второму кварталу план увеличен на восемь процентов. Донбасс должен дать сто двенадцать миллионов тонн в год, Кузбасс — шестьдесят миллионов.

— Дадут?

— Донбасс — да. Кузбасс под вопросом. Не хватает рабочих рук.

— Набирайте.

— Набираем. Но людей нужно учить. Шахтёр — это не землекоп, за неделю не научишь.

Человек в инженерной форме поднял руку.

— Разрешите, товарищ Сталин?

— Кто вы?

— Иванов, главный инженер комбината «Кузбассуголь».

— Говорите.

Иванов встал. Невысокий, коренастый, лицо обветренное, руки большие.

— Проблема не в людях. Людей найдём. Проблема в жилье. Бараки переполнены, новых строить некому. Рабочие спят в три смены, на одной койке по очереди. Текучка страшная. Приезжают, месяц работают, уезжают. Потому что жить негде.

— Что нужно?

— Дома. Нормальные дома, с комнатами, с печами. Хотя бы пятьсот квартир к осени. Тогда люди останутся.

Сергей повернулся к Кагановичу.

— Слышал?

— Слышал. Но строительных мощностей нет. Всё идёт на заводы.

— Найди мощности.

— Товарищ Сталин...

— Найди. Люди важнее заводов. Без людей заводы не работают.

Каганович записал что-то в блокнот. Лицо каменное, но уши покраснели.

Совещание тянулось два часа. Цифры, планы, проблемы. Оборудование, кадры, транспорт. Вагонов не хватает, паровозов не хватает, рельсы изношены. Каждый вопрос тянул за собой десять других.

Сергей слушал, спрашивал, приказывал. Голова гудела от цифр. Миллионы тонн, тысячи рабочих, сотни машин. Всё это нужно свести воедино, заставить работать.

К четырём часам закончили. Люди расходились, унося папки и блокноты. Каганович задержался.

— Товарищ Сталин, по жилью в Кузбассе...

— Что?

— Я посмотрю, что можно сделать. Может, перебросить бригаду с Магнитки, там стройка заканчивается.

— Посмотри. И доложи через неделю.

— Слушаюсь.

Каганович вышел. Сергей остался один в зале. Сидел, разглядывал карту с флажками. Донбасс, Кузбасс, Караганда, Воркута. Без угля нет стали, без стали нет танков.

В дверь постучали.

— Да.

Поскрёбышев.

— Товарищ Сталин, Микоян просит принять. Говорит, срочно.

— Пусть войдёт.

Микоян вошёл быстро, почти вбежал. Невысокий, черноволосый, с острым носом и живыми глазами. В руках папка, тонкая.

— Иосиф Виссарионович, по станкам из Америки.

Сергей сел за стол.

— Садись. Рассказывай.

Микоян сел напротив, открыл папку.

— Амторг сообщает: заказ на шлифовальные машины для авиазаводов готов к отгрузке. Могут отправить в июне, если подтвердим оплату.

— Сумма?

— Полтора миллиона долларов.

— Подтверждай.

— Это большие деньги, Иосиф Виссарионович. Валютный резерв...

— Подтверждай. Самолёты важнее денег.

Микоян записал в блокнот.

— Ещё по закупкам. Предлагают партию алюминия, триста тонн. Цена хорошая, ниже рынка.

— Почему ниже?

— Канадцы. Хотят выйти на советский рынок, демпингуют.

— Бери.

— Понял.

— Что ещё?

— Пока всё.

— Тогда иди. И по станкам — проследи лично. Чтобы в июне были на заводах.

— Слушаюсь.

Микоян вышел.

Тени в кабинете удлинились, солнце садилось. Сергей встал, собрал бумаги. Пора на дачу.

Глава 19. Связь.

25 мая 1940 года. Москва, Кремль

Найдёнов докладывал каждые две недели, как было приказано. Цифры росли: три тысячи четыреста в апреле, четыре тысячи двести к середине мая. Завод на Урале строился, школы радистов работали. Всё шло по плану.

А потом пришёл Пересыпкин и попросил о встрече. Нарком связи, не военный. Сергей тянул неделю, но Пересыпкин настаивал. Значит, что-то не так.

Совещание назначили на десять. Пересыпкин пришёл не один. С ним Шапошников, Найдёнов, двое военных из Генштаба и человек в штатском, которого Сергей не знал. Худой, лысоватый, в очках с толстыми стёклами. Сел в углу, папку положил на колени.

— Начинай, — сказал Сергей Пересыпкину. — Коротко. Что не так?

Пересыпкин встал.

— Лампы, товарищ Сталин.

— Лампы?

— Радиолампы. Станций стало больше, Найдёнов докладывал. Четыре тысячи двести в войсках. Но работает меньше половины. В апреле работало полторы тысячи, сейчас — тысяча восемьсот. Прибавка есть, но медленная. Лампы выходят из строя быстрее, чем поступают новые.

Сергей посмотрел на Найдёнова.

— Ты знал?

Найдёнов встал. Невысокий, плотный, с упрямым лицом.

— Знал, товарищ Сталин. Докладывал в прошлый раз: производство раций растёт, но узкое место — комплектующие. Думал, справимся своими силами. Не справились.

— Почему?

— Лампы делает гражданский завод, «Светлана» в Ленинграде. Я туда писал, звонил. Обещают, не дают. Нужен приказ сверху.

Сергей повернулся к человеку в штатском.

— Вы кто?

Человек вскочил.

— Горшков, директор завода «Светлана», товарищ Сталин.

— Почему не даёте лампы армии?

Горшков побледнел.

— Даём всё, что можем. План — сто двадцать тысяч в год. Выполняем на шестьдесят процентов. Не хватает сырья.

— Какого сырья?

— Вольфрам. Вольфрамовая проволока для нитей накаливания. Поставки из Китая сократились вдвое. Внутренняя добыча не покрывает.

— Сколько нужно?

— Ещё двести тонн в год. Минимум.

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

— Значит, мы наращиваем производство раций, а они молчат, потому что нет ламп. А ламп нет, потому что нет вольфрама.

— Так точно, — сказал Пересыпкин. — Поэтому я и просил о встрече. Найдёнов решает военную часть, но вольфрам — это внешняя торговля, это Микоян. Нужно ваше решение.

Сергей остановился у окна.

— Что ещё нужно, кроме вольфрама?

Горшков открыл папку, достал лист.

— Три вещи. Первое — вольфрам, двести тонн. Можно закупить в Америке.

— Микоян.

— Второе — никель. Норильск даёт с перебоями, транспорт. Нужен приоритет по вагонам.

— Каганович.

— Третье — люди. Квалифицированные стеклодувы. Лампы делают вручную, каждую. Обучение занимает полгода.

— Где взять?

— Есть артели в Гусь-Хрустальном, во Владимире. Мастера по художественному стеклу. Можно переучить.

— Сколько нужно?

— Сто человек. Лучше двести.

Сергей вернулся к столу, сел.

— Завод на Урале?

— Строится, — ответил Найдёнов. — Корпуса готовы наполовину. К осени начнём выпуск. Но лампы всё равно нужны из Ленинграда.

— Почему не строим ламповый завод на Урале?

Горшков переступил с ноги на ногу.

— Строим, товарищ Сталин. В Москве, на базе Электролампового. Но это год, может больше. Оборудование сложное, специалистов мало.

— Год.

— Да.

Сергей побарабанил пальцами по столу.

— Хорошо. Вольфрам закупим, вагоны дадим, людей найдём. Сколько времени нужно, чтобы выйти на полный план?

Горшков задумался.

— Если всё получим к июню... К осени выйдем на сто процентов. К зиме — на сто двадцать, с запасом.

— К лету сорок первого?

— Будет достаточно ламп для всех станций. И резерв.

— Это обещание?

Горшков выдержал взгляд.

— Это обещание, товарищ Сталин.

Сергей повернулся к Шапошникову.

— Борис Михайлович, что по обучению? Станции будут, а люди?

Шапошников поднялся.

— Школы работают. В апреле выпустили четыреста радистов, в мае будет ещё триста. К осени — две тысячи подготовленных. Но есть другая проблема.

— Какая?

— Командиры. Радистов учим, а командиры рации не используют. На учениях в Белорусском округе из двадцати комбатов рацию включили пятеро. В декабре было двое.

— Прогресс, — сказал Сергей.

— Медленный.

— Почему не используют?

— Привычка. Недоверие. Говорят: сложно, немцы перехватят.

— А приказ?

— Приказ есть. Выполняют не все.

Сергей помолчал.

— В декабре я велел переписать уставы. Раздел по связи. Где он?

— На согласовании. Будет готов через неделю.

— Через три дня. И сразу в войска. Не на полку, в руки командирам. Кто не выполняет — на переподготовку.

— Понял.

— Найдёнов.

Найдёнов вытянулся.

— Продолжай докладывать каждые две недели. Но теперь с разбивкой: сколько станций, сколько работает, сколько молчит из-за ламп. Отдельной строкой.

— Слушаюсь.

— Горшков, завтра ко мне. Подробный план: вольфрам, никель, люди. С цифрами, с датами.

Горшков кивнул, лицо бледное.

— Все свободны.

Люди потянулись к выходу. Шапошников задержался у двери.

— Товарищ Сталин, разрешите?

— Говори.

— Немцы.

— Что немцы?

— Их радиосвязь. По данным разведки, у них рация в каждом танке, в каждом самолёте. У нас — одна на батальон, и та часто молчит.

— Знаю.

— Год — мало времени.

— Год — это всё, что есть. Поэтому сегодняшнее совещание. Поэтому Горшков здесь, а не на заводе. Поэтому Микоян будет искать вольфрам в Америке.

Шапошников кивнул.

— Понимаю.

— Работай.

Он вышел. Сергей остался один.

За окном солнце поднялось выше. Май заканчивался, лето на пороге.

Он вернулся к столу, открыл папку. Следующее совещание через час. Авиация.

После обеда пришёл Берия.

Сергей сидел в кабинете, читал отчёты. Стук в дверь, Поскрёбышев заглянул.

— Товарищ Берия просит принять.

— Пусть войдёт.

Берия вошёл мягко, почти бесшумно. Невысокий, плотный, в пенсне. Папка под мышкой, как всегда.

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

— Садись. Что у тебя?

Берия сел, положил папку на стол. Не открывал, смотрел на Сергея.

— Новости из Нью-Йорка.

Сергей отложил отчёт.

— Докладывай.

— Сделка закрыта. Контракт подписан пятнадцатого мая. Тысяча двести пятьдесят тонн руды, два с половиной миллиона долларов. Первый транш переведён.

— Отгрузка?

— Началась позавчера. Корабль «Санта-Мария», панамский флаг. Маршрут: Нью-Йорк — Панама — Владивосток. Расчётное время прибытия — середина июля.

— Охрана?

— Трое наших на борту. Официально — представители покупателя. Вооружены, подготовлены.

— Хорошо. Что ещё?

— Эйтингон выехал из Нью-Йорка. Возвращается через Мексику, будет в Москве в июне.

— Молодец Эйтингон.

Берия позволил себе лёгкую улыбку.

— Справился.

Сергей встал, подошёл к карте на стене. Провёл пальцем по маршруту: Нью-Йорк, Карибское море, Панама, Тихий океан, Владивосток. Долгий путь.

— Когда корабль будет в Панаме?

— Через две недели. Там пересечёт канал, дальше в Тихий океан.

— Слабое место.

— Понимаю. В Панаме встретят наши люди. Проведут через канал, проследят.

— Американцы не вмешаются?

— Не должны. Груз официально — руда для медицинских целей. Документы чистые.

Сергей вернулся к столу.

— Следи за кораблём. Каждые три дня — доклад. Где находится, что происходит.

— Слушаюсь.

— Что-то ещё?

Берия помедлил. Открыл папку, достал второй лист.

— Ещё одно, Иосиф Виссарионович. По другой линии.

— Говори.

— Наши источники в Берлине сообщают: немцы активизировали работы по урану. Создан специальный комитет, привлечены физики. Гейзенберг, Вайцзеккер, другие.

Сергей сел.

— Что именно делают?

— Пока непонятно. Теоретические исследования, эксперименты с расщеплением атома. Практических результатов нет.

— Но работают.

— Работают. И финансирование увеличили.

— Значит, мы не одни.

— Не одни.

Сергей побарабанил пальцами по столу.

— Когда руда прибудет во Владивосток, её нужно доставить в Москву. Тихо, без огласки.

— Подготовлю.

— И найди мне физиков. Кто в СССР занимается ядром? Курчатов, кажется?

— Курчатов, Харитон, Флёров. Есть и другие.

— Подготовь справку. Кто чем занимается, где работает, что сделал.

— Сделаю.

— Когда руда придёт, начнём серьёзный разговор. А пока пусть думают, что это радий для больниц.

Берия кивнул.

— Понял.

— Всё?

— Всё.

— Тогда иди. И помни: про руду никто не знает. Никто.

Берия встал, забрал папку.

— Буду нем как рыба.

Глава 20. Париж.

14 июня 1940 года. Москва, Кремль

Телеграмма пришла в шесть утра.

Сергей ещё спал, когда Поскрёбышев позвонил на дачу. Валечка подняла трубку, постучала в дверь спальни.

— Иосиф Виссарионович, Москва.

Он спустился в халате, взял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ Сталин, срочное из Парижа. Немцы вошли в город. Французское правительство бежало в Бордо.

Сергей помолчал.

— Когда?

— Сегодня на рассвете. Войска вермахта прошли по Елисейским Полям. Сопротивления не было.

— Понял. Буду через час.

Он положил трубку. Постоял, глядя в окно. За стеклом светало, сосны чернели на фоне серого неба.

Франция пала. Тридцать пять дней. Меньше, чем он думал.

Он поднялся в спальню, оделся. Китель, мягкие сапоги. Спустился вниз, машина уже ждала у крыльца. Шофёр завёл мотор, охранник открыл дверь.

— В Кремль.

Ехали быстро. Дороги пустые, раннее утро. Москва ещё спала, только дворники мели тротуары, да молочницы тащили бидоны.

В Кремле его ждали. Молотов, Ворошилов, Шапошников. Стояли в приёмной, лица серые от недосыпа.

— В кабинет, — сказал Сергей.

Расселись. На столе уже лежала карта Франции, утыканная флажками. Красные — немецкие войска, синие — французские. Красных было больше, и они стояли повсюду.

— Докладывайте, — сказал Сергей.

Шапошников встал, взял указку.

— Хронология событий. Десятого мая немцы начали наступление через Арденны. Танковые группы Гудериана и Клейста прорвали фронт у Седана. Тринадцатого мая вышли к Ла-Маншу, отрезали северную группировку союзников.

Он провёл указкой по карте.

— Дюнкерк. С двадцать шестого мая по четвёртое июня англичане эвакуировали триста тысяч солдат. Бросили всю технику, но людей вывезли.

— Французы?

— Частично эвакуированы, частично попали в плен. Северная армия разгромлена.

Шапошников передвинул указку южнее.

— Пятого июня немцы начали второй этап. Удар на юг, к Парижу. Французы пытались держать линию на Сомме, не удержали. Десятого июня Италия объявила войну Франции. Вчера правительство Рейно покинуло Париж. Сегодня утром немцы вошли в город.

— Что дальше?

— Капитуляция. Вопрос дней, может часов. Петен уже ведёт переговоры.

Сергей смотрел на карту. Красные флажки заполнили всё пространство от Ла-Манша до Луары. Синих почти не осталось.

— Тридцать пять дней, — сказал он. — Самая сильная армия континента разбита за тридцать пять дней.

Шапошников опустил указку.

— Так точно.

— Почему?

Молчание. Шапошников переглянулся с Ворошиловым.

— Говорите, — сказал Сергей. — Мне нужен анализ, не оправдания.

Шапошников откашлялся.

— Несколько причин. Первое — стратегия. Французы строили оборону по опыту прошлой войны. Линия Мажино, укреплённые позиции, позиционная оборона. Немцы ударили там, где не ждали, через Арденны. Считалось, что танки не пройдут через леса. Прошли.

— Дальше.

— Второе — тактика. Немцы применили новую доктрину. Танковые клинья, авиаподдержка, быстрое продвижение. Не штурмуют укрепления, обходят. Режут коммуникации, окружают, уничтожают по частям.

— Блицкриг.

— Да. Молниеносная война. Скорость, манёвр, концентрация сил.

— Третье?

Шапошников помедлил.

— Связь.

Сергей поднял глаза.

— Связь?

— Французские штабы потеряли управление войсками в первые дни. Телефонные линии перерезаны, посыльные не успевали. Немцы двигались быстрее, чем французы успевали реагировать. Приказы опаздывали на сутки, на двое. Части действовали вслепую.

— А у немцев?

— Рации в каждом танке, в каждом самолёте. Командиры на поле боя связаны со штабами напрямую. Решения принимаются за минуты, не за часы.

Сергей откинулся на спинку стула.

— Вот почему мы говорили о связи.

— Да, товарищ Сталин.

Молотов поднял руку.

— Разрешите?

— Говори.

— Политический аспект. Французское правительство было расколото. Одни хотели сражаться, другие — договариваться. Петен и Лаваль с самого начала искали способ выйти из войны. Когда стало плохо, пораженцы взяли верх.

— У нас такое возможно?

Молотов замялся.

— У нас другая система.

— Это не ответ.

Молотов снял очки, протёр.

— У нас единоначалие. Решения принимаете вы. Споров о том, сражаться или сдаваться, быть не может.

— Если я ошибусь?

Тишина.

— Если я ошибусь, — повторил Сергей, — кто меня поправит?

Никто не ответил. Ворошилов смотрел в стол. Шапошников — в окно. Молотов — на свои руки.

— Ладно, — сказал Сергей. — Это риторический вопрос. Вернёмся к делу. Что означает падение Франции для нас?

Шапошников выпрямился.

— Германия стала хозяином Европы. Франция, Бельгия, Голландия, Дания, Норвегия — всё под контролем. Остаётся Англия, но она на острове и без армии.

— Гитлер нападёт на Англию?

— Возможно. Операция «Морской лев», высадка на побережье. Но для этого нужно господство в воздухе. Люфтваффе против Королевских ВВС.

— Шансы?

— Пятьдесят на пятьдесят. Англичане будут драться над своей территорией, это преимущество.

— А если Гитлер не справится с Англией?

Шапошников положил указку.

— Тогда он повернётся на восток.

Слова повисли в воздухе. Никто не двигался.

— Когда? — спросил Сергей.

— Не раньше весны сорок первого. Нужно время перегруппировать войска, подготовить логистику. Война с Англией отвлекает ресурсы.

— Значит, год.

— Примерно.

Сергей встал, подошёл к карте. Провёл пальцем по границе СССР. Длинная линия от Балтики до Чёрного моря.

— Что нам делать?

Шапошников подошёл ближе.

— Учиться на чужих ошибках. Французы проиграли, потому что готовились к прошлой войне. Мы не должны повторить.

— Конкретнее.

— Первое. Подвижные соединения. Танковые корпуса, способные действовать автономно. Не размазывать танки по пехотным дивизиям, а собирать в кулак.

— У нас есть такие корпуса?

— Формируем. Но медленно.

— Ускорьте.

— Второе. Авиация. Немцы господствуют в воздухе с первого дня. Бомбят дороги, мосты, штабы. Без истребительного прикрытия армия беззащитна.

— Новые истребители в серии?

— И-26 пошёл в серию в январе. И-301 — в марте. Но их мало, пилотов не хватает.

— Сколько нужно?

— Минимум три тысячи машин к лету сорок первого. Сейчас есть шестьсот.

Сергей нахмурился.

— Пятикратное увеличение за год?

— Иначе повторим судьбу Франции.

— Заводы справятся?

— Если дадите приоритет.

— Дам. Что ещё?

— Третье. Связь. Мы уже говорили. Без связи нет управления, без управления нет армии.

— Пересыпкин работает.

— Нужно быстрее.

Сергей вернулся к столу, сел.

— Хорошо. Подготовьте план. Что нужно сделать за год, чтобы не стать второй Францией. По пунктам, с цифрами, с ответственными. Через неделю жду на столе.

— Слушаюсь.

— Все свободны. Кроме Молотова.

Ворошилов и Шапошников вышли. Молотов остался сидеть, крутил очки в руках.

— Вячеслав, — сказал Сергей. — Нужно поздравить немцев.

Молотов вскинул голову.

— Поздравить?

— С победой. Официально, от имени советского правительства.

— Это... — Молотов замялся. — Это будет странно выглядеть.

— Это будет выглядеть нормально. Мы нейтральная страна, у нас пакт с Германией. Победа союзника — повод для поздравлений.

— Франция не была нашим врагом.

— Франция была союзником Англии. Англия нам не друг.

Молотов надел очки.

— Понимаю.

— Подготовь текст. Сдержанный, официальный. Без восторгов, но и без холода.

— Сделаю.

— И ещё. Нужно встретиться с немецким послом. Шуленбург. Пусть видит, что мы рады. Пусть передаст в Берлин.

— Когда?

— Завтра. Обед, неформальная обстановка. Поговорим о торговле, о поставках. Покажем, что пакт в силе.

Молотов записал в блокнот.

— Что-нибудь ещё?

— Да. Литва, Латвия, Эстония.

Молотов замер.

— Прибалтика?

— Пока немцы заняты на западе, нужно закрыть вопрос на востоке. Прибалтийские государства — наша сфера влияния по пакту. Пора это оформить.

— Вы хотите...

— Я хочу, чтобы к осени эти страны были в составе СССР. Добровольно или не очень.

Молотов снял очки, снова протёр.

— Это серьёзный шаг.

— Падение Франции — серьёзный шаг. Мир изменился, Вячеслав. Старые правила больше не работают. Кто не успел, тот опоздал.

— Англичане будут протестовать.

— Англичанам сейчас не до протестов. Они думают, как выжить.

— Немцы?

— Немцы согласились в августе. Пакт подписан, протоколы в силе.

Молотов убрал блокнот.

— Я подготовлю план.

— Хорошо. Иди.

Молотов вышел. Сергей остался один.

Он подошёл к окну, посмотрел во двор. Солнце поднялось, день обещал быть жарким. Обычный июньский день.

Он вернулся к столу, сел. Открыл папку с документами. Отчёт по авиазаводам. Цифры, графики, имена.

Шестьсот истребителей. Нужно три тысячи.

Он взял карандаш, начал делать пометки на полях.

Днём приехал Тимошенко.

Новый нарком обороны, назначенный в мае вместо Ворошилова. Высокий, грузный, с тяжёлым лицом. Командовал финской кампанией, знал, что такое война.

Сергей принял его в кабинете.

— Садись, Семён Константинович. Слышал про Францию?

— Слышал. — Тимошенко сел, положил фуражку на колено. — Плохие новости.

— Почему плохие?

— Потому что теперь наша очередь.

Сергей усмехнулся.

— Прямо говоришь.

— Вы сами учили: говорить правду, даже неприятную.

— Учил. Что думаешь делать?

Тимошенко достал из папки несколько листов.

— Вот предложения. Если коротко: нужно перестраивать армию. Сверху донизу.

— Начинай сверху.

— Штабы. Сейчас громоздкие, медленные. Принятие решений занимает дни. Немцы принимают за часы. Нужно сокращать, упрощать, давать больше полномочий на места.

— Дальше.

— Командиры. Многие выросли на гражданской войне, мыслят категориями тачанок и кавалерийских атак. Нужно переучивать. Академия, курсы, стажировки.

— Время есть?

— Мало. Но если начать сейчас, к лету сорок первого что-то успеем.

— Что-то — это сколько?

Тимошенко положил листы на стол.

— Вот расчёты. Если форсировать подготовку, к июню сорок первого будем готовы на шестьдесят процентов.

— Шестьдесят.

— Лучше, чем сейчас. Сейчас — тридцать.

Сергей взял листы, пролистал. Цифры, таблицы, графики. Танки, самолёты, артиллерия. Люди, техника, снаряжение.

— А немцы?

— Немцы готовы на сто процентов. Они воюют два года, армия обкатана в боях. Офицеры опытные, солдаты обстреляны.

— Значит, мы проиграем?

Тимошенко выдержал взгляд.

— Если они нападут завтра — да. Если через год — есть шанс.

— Какой?

— Выстоять первый удар. Не дать разгромить себя в приграничных сражениях. Отступить, измотать, контратаковать.

— Как в восемьсот двенадцатом?

— Примерно. Только быстрее. Пространство — наше преимущество, но отступать до Москвы нельзя.

— Почему?

— Промышленность. Половина заводов в европейской части. Если отдадим Украину, Белоруссию — потеряем производство. Нечем будет воевать.

Сергей отложил листы.

— Значит, нужно держать границу.

— Нужно. Но не жёстко. Гибкая оборона, подвижные резервы. Дать противнику втянуться, потом бить во фланги.

— Это против доктрины.

— Доктрина устарела. Французы тоже держали границу. Линия Мажино, несокрушимая стена. Немцы её обошли.

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

— Что предлагаешь?

— Три линии обороны. Первая — приграничная, задержать и измотать. Вторая — по старой границе, остановить. Третья — по Днепру и Западной Двине, на крайний случай.

— Строить?

— Уже строим. Но медленно. Нужно больше людей, больше бетона.

— Сколько?

— Для полноценных укреплений — ещё год. Которого нет.

— Делайте что можете. Главное — вторая линия. Если первую прорвут, должно быть куда отступить.

— Понял.

— И ещё. Мобилизационные планы. Пересмотреть. Ускорить развёртывание, упростить логистику.

— Работаем.

— Хорошо. Что-то ещё?

Тимошенко помедлил.

— Есть одна идея. Необычная.

— Говори.

— Учебные бои. Красные против синих. Отработать на практике, как действовать против немецкой тактики.

— Манёвры?

— Больше чем манёвры. Реальные бои, с боевыми патронами. Ну, почти реальные. Чтобы командиры почувствовали, что такое блицкриг.

Сергей подошёл к карте на стене.

— Где?

— Белоруссия. Там местность подходящая, войска есть.

— Когда?

— Август-сентябрь. Два месяца на подготовку.

— Делай. И пригласи наблюдателей. Немецких.

Тимошенко удивлённо поднял брови.

— Немецких?

— Пусть смотрят. Пусть думают, что мы слабые. Пусть недооценивают.

Тимошенко медленно кивнул.

— Понял.

— Всё?

— Всё.

— Тогда работай. И помни: год. Может, меньше.

Тимошенко встал, надел фуражку, козырнул.

— Сделаем всё возможное, товарищ Сталин.

— Сделай невозможное.

Тимошенко вышел. Сергей вернулся к столу.

Он взял карандаш и продолжил делать пометки в отчётах.

Вечером, на даче, он сидел на веранде с трубкой.

Звёзды высыпали на небо, сосны шумели на ветру. Трубка давно погасла, чай остыл. Где-то далеко лаяла собака.

Он встал, вошёл в дом. Поднялся в спальню, лёг.

Закрыл глаза и заставил себя уснуть.

Глава 21. Сеть.

16 июня 1940 года. Москва, Кремль

Берг пришёл ровно в десять.

Сергей видел его в окно: невысокая фигура в морской форме пересекла двор, скрылась под козырьком подъезда. Через минуту Поскрёбышев доложил.

— Товарищ Сталин, контр-адмирал Берг.

— Пусть войдёт.

Берг вошёл, остановился у порога. Худощавый, подтянутый, седина на висках. Под мышкой папка, в руках свёрнутые в трубку чертежи.

— Здравствуйте, товарищ Сталин. Разрешите доложить?

— Садись, Аксель Иванович. Чаю хочешь?

Берг моргнул. Не ожидал.

— Благодарю. Не откажусь.

Сергей кивнул Поскрёбышеву. Тот исчез, вернулся через минуту с подносом. Два стакана в подстаканниках, сахарница, блюдце с сушками.

Берг сел напротив, положил папку на колени. Чертежи прислонил к ножке стула. Взял стакан, отпил. Руки чуть дрожали.

— Волнуешься? — спросил Сергей.

— Есть немного.

— Не надо. Рассказывай как есть. Без приукрашивания, без страха.

Берг поставил стакан, открыл папку.

— Месяц назад вы поручили подготовить план развития радиолокации. Вот что получилось.

Он достал первый лист, положил на стол. Карта европейской части СССР, от Балтики до Чёрного моря. Вдоль границы — красные точки, десятки точек.

— Это предлагаемая сеть радиолокационных станций. Сто двадцать объектов. Три линии: первая — вдоль новой границы, вторая — по старой границе, третья — в глубине территории.

Сергей наклонился над картой.

— Зачем три линии?

— Резервирование. Если первую линию уничтожат, вторая продолжит работать. Третья — для прикрытия Москвы, Ленинграда, крупных городов.

— Дальность обнаружения?

— РУС-2, наша основная станция, видит самолёты на сто пятьдесят километров. При хороших условиях — до ста восьмидесяти.

— Это сколько времени?

— Бомбардировщик идёт со скоростью триста километров в час. Сто пятьдесят километров — тридцать минут. Достаточно, чтобы поднять истребители и навести их на цель.

Сергей выпрямился.

— Сколько станций сейчас?

— Двенадцать. Все опытные, ручной сборки. Работают под Ленинградом, на Балтике.

— Двенадцать. А нужно сто двадцать.

— Да.

— За год.

Берг помедлил.

— За год — нереально. Если форсировать производство, к лету сорок первого будет сорок-пятьдесят станций. Первая линия и часть второй.

— Что мешает?

Берг достал второй лист. Таблица: компоненты, поставщики, объёмы.

— Несколько узких мест. Первое — магнетроны. Сердце радара. Сейчас их делает один завод в Ленинграде, штучное производство. Нужно расширять, строить второй завод.

— Где?

— Предлагаю Горький. Там есть электротехнический завод, кадры, инфраструктура. Можно перепрофилировать часть мощностей.

— Понятно. Что ещё?

— Второе — антенны. Большие, сложные конструкции. Нужен металл, нужны специалисты. Сейчас каждую антенну собирают вручную, месяц на штуку.

— Как ускорить?

— Стандартизация. Типовые проекты, серийное производство. Отдать заказ на судостроительные заводы, у них есть опыт работы с крупными металлоконструкциями.

— Третье?

— Люди. Радар — сложная техника. Оператор должен уметь читать экран, различать помехи, определять расстояние и направление. Сейчас таких специалистов — человек сорок на всю страну.

— Сколько нужно?

— Минимум пятьсот. По четыре-пять человек на станцию, плюс резерв.

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

— Значит, магнетроны, антенны, люди. Что ещё?

— Связь.

Сергей остановился.

— Связь?

— Радар бесполезен, если данные не доходят до командования. Нужна сеть связи между станциями и штабами ПВО. Телефон, радио, желательно телетайп.

— Пересыпкин занимается связью.

— Знаю. Но радарная сеть требует отдельной системы. Выделенные линии, приоритетная передача. Секунды решают всё.

Сергей вернулся к столу, сел.

— Покажи, как это работает.

Берг развернул чертежи. Схема: радарная станция, линии связи, командный пункт, аэродром.

— Вот цепочка. Станция обнаруживает цель, оператор определяет координаты. Данные передаются на командный пункт ПВО. Там офицер принимает решение, какие истребители поднять. Команда идёт на аэродром. Пилоты взлетают, получают наведение по радио.

— Сколько времени?

— Сейчас — пятнадцать-двадцать минут от обнаружения до взлёта. Много. Нужно сократить до пяти-семи.

— Как?

— Автоматизация. Прямая связь между радаром и аэродромом, минуя промежуточные звенья. Стандартные протоколы, кодовые сигналы. Пилоты должны знать, что означает каждый код, и действовать без лишних вопросов.

Сергей взял чертёж, разглядывал.

— Англичане так делают?

Берг кивнул.

— Англичане впереди всех. Их система «Чейн Хоум» работает с тридцать восьмого года. Сеть станций вдоль побережья, единый командный центр, отработанное взаимодействие с авиацией.

— Поэтому они держатся против Люфтваффе.

— Именно. Без радаров немцы бы их раздавили. А так каждый налёт встречают истребители. Потери бомбардировщиков растут, эффективность падает.

Сергей отложил чертёж.

— Что нам нужно от англичан?

Берг замялся.

— Технологии. Их магнетроны лучше наших, мощнее. Резонансный магнетрон, новая разработка. Если бы получить образец...

— Это возможно?

— Сложно сказать. Сейчас англичане одни против Гитлера. Им нужны союзники. Может, пойдут на сотрудничество.

— Подумаем. Что ещё по плану?

Берг достал третий лист. Сроки, этапы, ответственные.

— Предлагаю разбить на три этапа. Первый — до конца сорокового года. Развернуть двадцать станций вокруг Ленинграда и Москвы. Отработать взаимодействие с ПВО.

— Второй этап — первый квартал сорок первого. Ещё двадцать станций, западное направление. Минск, Киев, Одесса.

— Третий?

— Весна-лето сорок первого. Завершение первой линии, начало второй. Всего пятьдесят-шестьдесят станций к июню.

— Не сто двадцать.

— Не сто двадцать. Но лучше, чем ничего.

Сергей взял карандаш, постучал по столу.

— Ресурсы?

Берг перевернул лист. Цифры, столбцы.

— Для первого этапа: пятьдесят миллионов рублей, три тысячи человек, приоритет по материалам. Для всей программы до июня сорок первого — двести миллионов, десять тысяч человек.

— Много.

— Много. Но авианосец стоит триста миллионов. А радарная сеть защитит всю страну.

Сергей усмехнулся.

— Умеешь считать.

— Приходится.

Сергей встал, отошёл к окну. Внизу двор, машины, караульный.

— Аксель Иванович, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты понимаешь, что будет, если мы не успеем?

— Понимаю.

— Франция пала за месяц. У них была сильнейшая армия в Европе. Линия Мажино. Союз с Англией. Ничего не помогло.

— Я читал сводки.

— У них не было радаров. Немецкие бомбардировщики приходили, когда хотели. Бомбили дороги, мосты, штабы. Французы не успевали реагировать.

— У нас будут радары.

Сергей обернулся.

— Будут?

Берг встал.

— Если дадите ресурсы — будут. Я отвечаю.

— Головой отвечаешь?

— Головой.

Сергей смотрел на него. Худощавый моряк, седина на висках, спокойные глаза. Не боится. Или умеет не показывать страх.

— Хорошо, — сказал Сергей. — План утверждаю. Ресурсы получишь. Первый этап — к Новому году. Двадцать станций, работающих.

— Слушаюсь.

— И найди способ связаться с англичанами. Через разведку, через дипломатов, как угодно. Нам нужны их магнетроны.

— Понял.

— Вопросы?

Берг чуть склонил голову.

— Один. Кому я подчиняюсь?

— Мне. Напрямую. Если кто-то будет мешать — наркомы, генералы, кто угодно — звони Поскрёбышеву. Разберёмся.

— Спасибо.

— Не за что. Работай.

Берг собрал бумаги, откозырял. Вышел. Дверь закрылась мягко, без стука.

Сергей остался один. Сел за стол, посмотрел на карту, которую оставил Берг. Красные точки вдоль границы. Сто двадцать станций. Пятьдесят к июню.

Он убрал карту в ящик стола. Открыл следующую папку. Отчёт по авиазаводам, который читал вчера. Пометки карандашом на полях, вопросы без ответов.

После обеда пришёл Смушкевич.

Командующий ВВС, дважды Герой Советского Союза. Невысокий, крепкий, с резкими чертами лица. Воевал в Испании, в Монголии. Знал, что такое воздушный бой.

Сергей принял его в том же кабинете.

— Садись, Яков Владимирович. Как дела в авиации?

Смушкевич сел, положил фуражку на колено.

— Работаем, товарищ Сталин. Новые машины осваиваем.

— И-26?

— Да. Хорошая машина, быстрая. Пилотам нравится.

— Проблемы есть?

Смушкевич чуть сдвинул брови.

— Есть. Мотор капризный, перегревается. На высоте больше пяти тысяч теряет мощность. Вооружение слабое, один пулемёт и одна пушка.

— Немецкие истребители лучше?

— «Мессершмитт» — да. Сто девятый. Мощнее, выше потолок, лучше вооружён. Но мы догоняем.

— Догоняем — это не перегоняем.

— Пока нет. Но И-26 — только начало. И-301 ещё лучше, цельнодеревянный, живучий. К осени пойдёт в серию.

Сергей открыл папку на столе.

— Смотри. Отчёт по заводам. Завод двадцать один даёт пятнадцать И-26 в месяц. Завод сто пятьдесят три — десять. Итого двадцать пять новых истребителей. Завод тридцать девять готовится к И-301, к осени обещают ещё двадцать.

— Мало.

— Мало. А нужно сколько?

Смушкевич достал из кармана блокнот, полистал.

— Чтобы противостоять Люфтваффе на западном направлении — минимум три тысячи истребителей. Новых, современных. Сейчас у нас тысяча двести, из них новых — двести.

— Тысячу сделать за год?

— Если удвоить производство — можно. Но это значит новые цеха, новое оборудование, новые рабочие.

— Станки из Америки идут. Микоян занимается.

— Знаю. Но станки — это полдела. Нужны люди, которые умеют на них работать.

Сергей отложил папку.

— Что предлагаешь?

Смушкевич выпрямился.

— Три вещи. Первое — ускорить подготовку пилотов. Сейчас лётная школа — два года. Нужно сократить до года, без потери качества.

— Возможно?

— Если убрать лишнее из программы — да. Меньше теории, больше практики. Меньше строевой, больше полётов.

— Хорошо. Второе?

— Тактика. Наши пилоты учатся по старым уставам. Звено из трёх самолётов, жёсткий строй, атака в лоб. Немцы воюют иначе. Пары, свободный манёвр, удар сверху из солнца.

— Откуда знаешь?

— Испания. Я там видел, как они дерутся. И в Монголии японцы переняли их тактику.

— Школа воздушного боя работает?

— Работает. Через неё прошло триста человек с января. Лучшие пилоты, командиры звеньев и эскадрилий. Учим новой тактике: пары вместо троек, вертикальный манёвр, эшелонирование по высоте.

— Результаты?

— Те, кто прошёл школу, летают иначе. Понимают, что к чему. Но их мало. В строевых частях — тысячи. И там сопротивление. Старые командиры не хотят переучиваться. Говорят: «Мы в гражданскую победили, и сейчас победим».

— А ты что говоришь?

— Говорю: гражданская война — это не война с немцами. Другая техника, другая тактика. Кто не перестроится — погибнет.

— Слушают?

— Не все.

Сергей встал.

— Напиши рапорт. Кто сопротивляется, кто мешает. С именами, с должностями. Разберёмся. И расширяй школу. Сколько сейчас инструкторов?

— Двенадцать. Все из Испании или с Халхин-Гола.

— Удвой. Пропускную способность — тоже. К концу года через школу должна пройти тысяча человек.

— Слушаюсь.

— Третье что?

— Радары.

Сергей остановился.

— Что радары?

— Связка. Радар видит противника, наводит истребители. Без радара мы слепые. Немцы придут, разбомбят аэродромы на земле, как в Польше. Самолёты сгорят, не взлетев.

— Берг был утром. План готов.

— Хорошо. Но нужно отработать взаимодействие. Радар — это одно, истребители — другое. Между ними должна быть связь, понимание, скорость.

— Что предлагаешь?

— Учения. Настоящие, с радарами. Пусть операторы учатся наводить, пилоты — выполнять команды. Чтобы к лету всё было отлажено.

Сергей вернулся к столу.

— Организуй. С Бергом договорись, с ПВО. Первые учения — в августе. Доклад мне лично.

— Слушаюсь.

— Что-то ещё?

Смушкевич переступил с ноги на ногу.

— Одно. Не по теме.

— Говори.

— Франция пала. Англия одна. Если Гитлер добьёт англичан...

— Он не добьёт.

Смушкевич поднял брови.

— Уверены?

— Уверен. Англичане будут драться. У них радары, у них истребители, у них Ла-Манш. Немцы завязнут.

— А потом?

— Потом Гитлер повернётся к нам. Но это будет через год. Может, полтора.

— Полтора года — это мало.

— Это всё, что есть. Работай.

Смушкевич встал, надел фуражку.

— Сделаем, товарищ Сталин.

— Сделай.

Смушкевич вышел. Свет в кабинете стал мягче, тени потянулись к восточной стене.

Сергей посмотрел на часы. Шестой час.

Собрал бумаги, убрал в сейф. Вышел из кабинета, кивнул Поскрёбышеву.

— На сегодня всё. Если срочное — звони на дачу.

— Понял, товарищ Сталин.

Машина ждала у подъезда. Сергей сел, откинулся на сиденье. Шофёр тронул, машина покатила через Кремль, к воротам.