Пробудись, лето

Глава 1

Пробудись, лето

Сегодня я просыпаюсь на рассвете, небо еще серое, не окрашено лучами восходящего солнца, краски пока еще размыты, как растекающаяся акварель непонятного цвета. Хочется выпрыгнуть через окно в густую, высокую траву, дойти до того места, где начинается сеновал и втянуть носом запах влажного сена, намокшего от ночной росы и лишь недавно рассеявшегося тумана.

Но вот незадача, я точно знаю, что это бессмысленно, ведь вот уже неделя, как не было дождя, и тумана под утро тоже нет, а на листочках деревьев нет капелек росы.

Сено совершенно сухое, и ничем, почти, не пахнет. Только коровьим потом, и, я знаю, если принюхаться, со стороны стойла потянет горячим молоком… коров недавно доили.

Можно напроситься к доярке в гости, она угостит парным молоком. Оно такое густое, с пенкой, липнущей к губам.

В детстве я не любила эту самую пенку, она казалась мне такой противной на вкус, вязкой, клейкой. Сейчас не так. Теперь я обожаю пенку, слизываю ее, и только потом начинаю пить молоко.

Доярка, Мила, отзывчивая, и всегда наливает мне кружку молока совершенно бесплатно. Потом, под вечер, я приношу ей разные вещицы, чтобы она могла заняться шитьем.

Недавно она расшила мелким бисером обычный дешевенький платок. Я купила десяток за бесценок на нашем сельском рынке у какой-то девушки, которая смотрела на меня, как на воровку, пока я доставала деньги.

Мне Мила тоже расшила платок, и его я ношу теперь каждый вечер. Бисером Мила создала на зеленом фоне прекрасного феникса.

Я знаю, кому особенно нравится мой платок (боюсь подумать, что нравлюсь я, не хочу тешить себя ложной надеждой). Даник из дома напротив погладывает на мой платок всегда, когда я прохожу мимо их дома.

Но внимание Даника к моему платку греет душу сильнее, чем солнце в разгар самого засушливого лета.

— Эй, Лето, когда ты уже наконец пробудишься и почтишь нас своим вниманием? — слышу я голос Даника за своей спиной.

Давным-давно, когда я была еще маленькой, мама шила мне яркие платья, и мальчишки дразнили меня, придумывая обидные прозвища, и только Даник стал звать меня Лето.

— Сама не знаю, — отвечаю ему, обернувшись.

Его губы трогает улыбка, а мое сердце замирает, как бабочка, севшая на одуванчик, складывает крылья, пока пьет нектар.

Даник продолжает улыбаться, так, как не улыбался мне до этого ни разу. Одновременно по-взрослому, отчего и замирает сердце, и по-мальчишески задорно.

— Пробудись, Лето! — повторяет он так, будто действительно хочет пробудить во мне всё то забытое, что окрашивало собой наши с ним игры в детстве – беззаботность, беспричинную радость, безбашенное счастье, абсолютную пьянящую свободу.

Я точно знаю, что хотела бы позвать его с собой пить у Милы парное молоко с пенкой, но время уже ушло… Только если завтра до рассвета.

Но также я знаю, что Даник любит поспать… хотя помню, как мы раньше валялись на сеновале после того, как пили молоко, и Даник клал мне голову на плечо, а я слушала его сопение, потому что я жаворонок, а он сова… Мама говорит, что сове и жаворонку общаться не стоит, не сладится дружба… Странно, у нас ведь ладилась… Но это было давно.

— Давно я тебя не видел. Ты похорошела, Лето! А пойдем сегодня ночью в чащу слушать соловьев? Помню, тебе нравилось…

— Это было…

— В детстве. Ну да. Теперь мы выросли. Нельзя?

И тут что-то новое словно действительно пробуждается во мне, и я кричу ему:

— Можно!

А потом добавляю, краснея:

— И книжку взять можно с собой. Хочешь?

Тут же я чувствую себя такой дурой. Ну какие книжки, когда мужчина улыбается тебе вот так…

— Нужно! — кричит он также, как я кричала «можно» минуту назад. — Знаешь, я ведь хотел сказать тебе вовсе не «пробудись, Лето», а «пробуди лето»…

Понимаешь, — продолжил он, подойдя ко мне и взял мою ладонь в свою, заглядывая в глаза, — вокруг вот зелень, птицы поют, жизнь гремит живая, колокольчики на поле и колокола там, за деревней, в церкви, а у меня вот тут, — он положил мою ладошку себе на грудь, — зима, понимаешь? С тех пор, как мама… умерла, там поселилась стужа. Смирился, и с нею жить внутри – научился.

А сейчас вот увидел тебя, и улыбнулся… Вот веришь, впервые за пять лет.

Его глаза стали влажными, и я заметила слезинки, которые блестели в темных пушистых ресницах.

— Зима в душе, это ужасно, — тихо подтвердила я. — Ты Кай, я – Герда, а горе – это Снежная Королева…

— Лето, — повторил он и погладил меня по волосам. — Знаешь, так странно, солнце еще не греет, а волосы у тебя теплые.

Обними меня, как в детстве.

И плевать мне стало в тот момент на робость. Миг и мои руки обвили его шею. Теперь это гораздо сложнее стало сделать, чем в детстве, когда мы были примерно одного роста. Теперь мне пришлось тянуться вверх и встать на цыпочки.

Так мы и стояли молча, и внезапно время словно повернулось вспять. Я прижимаю к себе лучшего друга, которому нужно мое участие. Не больше, не меньше, ничуть не сложнее, чем то, что ему необходимо сейчас. А ночью мы будем слушать соловьев и читать Маленький Принц при свете старенького фонарика, Луны и звезд.

Сейчас мы снова друзья, или брат с сестрой, но одновременно что-то шепчет мне на ухо, что он мне еще и самый-самый дорогой…

Наверное, это лето.

Так мы и стоим, людей вокруг нет, а даже если бы и было, им-то что…

Солнце медленно садится на западе, посылая последние лучи позолоченному полю ржи, и отражаясь в куполах, которых не видать отсюда.

Молчим. Молчание наше прерывает он:

— А знаешь, Лето, вот они, последние лучики заходящего солнца, а ведь где-то сейчас рассвет…

— Да, — киваю, не размыкая рук, — но мне больше нравится закат. Знаешь, почему?

— Знаю. Раз закат, значит, вечереет, сумерки ложатся на землю и лес, и мы с тобой, держась за руки, пойдем на наше место, и там скоро будем слушать соловьев… У меня там фонарик, батарейки только недавно менял…

Сама не знаю, что на меня нашло, но захотелось шепнуть ему на ухо, «Какой же ты еще мальчишка!»

— И книгу недавно перелистывал, — добавил Даник и снова указал на сумку, которая лежала на пеньке рядом с калиткой. — Ждал тебя, Лето, и перелистывал.

И снова намертво перехватило дыхание. Разве сестре или подруге говорят такие вещи…

— Твой феникс на платке пламенеет, а мне бы прижать тебя к себе покрепче, украсть, увезти, далеко, чтоб не нашли. Тогда в наших местах меня запомнят навсегда как похитителя Лета!

— Даник, я…

Он касается ладонью моей щеки.

— У тебя пылают щеки, Лето моё ненаглядное, Лето!

Нет, мы уже не дети, и его дыхание обжигает кожу.

— Пойдем, уже можно, скоро совсем стемнеет. Хочешь, я тебя на руках понесу? Ты только скажи, хочешь?

Открываю рот, чтобы ему ответить, и слышу его шепот, «Не говори мне «нет», Лето!» И чувствую себя рыбой, выброшенной на берег. Ни говорить не могу, ни дышать, ни звука издать.

— Нет, ну вы посмотрите, они уже милуются среди бела дня! — внезапно слышу голос слева от нас.

И я очень хорошо его знаю. Даник всегда защищал меня от него, и в раннем детстве, и в школе. Когда Даник звал меня Лето, Юрик кричал мне в след, «У тебя косички как у пеньковой куклы, и одежка старая! Тоже мне, лето!» Он не упускал ни одной возможности задеть меня.

Похоже, что, и став старше, станет вести себя также.

— А тебе-то что, Чебрец? — зло огрызнулся Даник, не поворачивая в его сторону головы.

Услышав старое школьное прозвище, Юрец разразился трехэтажным матом, а Даник ласково прикрыл мне ладонями уши.

— Не слушай его, Лето, он просто смириться никак не может, с тем, что ты – моё Лето, а у него даже зимы, и той нету.

Мне захотелось засмеяться, звонко, но в тот же миг я услышала тихий девичий голос:

— Да ну их, Юрочка, пошли на реку, искупаемся…

Повернув голову в их сторону, я убедилась, что не ошиблась. Рядом с Чебрецом стояла Нина, на семь лет нас всех моложе. Ей должно быть сейчас от силы пятнадцать лет, и ростком совсем не вышла, Чебрецу от сила до подмышки, серенькая, невзрачная, с печальными серыми глазами, сама чем-то напоминает мышку.

С раннего детства смотрит Чебрецу в рот, а его бесит малолетка.

Раньше мне казалось, что Нина просто глупая маленькая девочка, и вдруг поняла, что это не так.

То, как она держала его ладонь двумя маленькими руками, то, как смотрела на него, вдруг перевернуло всё внутри.

Не размыкая рук, прижимаясь к Данику теснее, я сказала, обращаясь к Юрию и к Нине:

— А пошли с нами слушать соловьев. Тебе, Нин, понравится. А еще мы сказку красивую при свете фонаря читать будем. Всем будет тепло. Сейчас же лето!

— Ступай домой, малая! — шуганул Юрий Нину, но руку почему-то не попытался высвободить.

Нина стояла рядом, а в ее больших глазах блестели слёзы.

Решительно разомкнув руки, я шепнула Данику на ухо:

— Я сейчас вернусь.

Несколько шагов до вечно пытавшегося задеть меня паренька, и девушки, которая любит его.

Положа руку ей на плечо, шепнула быстро:

— Стань для него Летом!

Потом положила другую ему на плечо:

— Не пропусти лето, гоняясь за весной. Ей может, мало лет, но она тебя согреет как никто другой. У всякого человека должно быть Лето. Я Данику Лето, а у тебя, Юрка, уже есть другое. Свое Лето.

Вон, смотри, сколько тепла рядом с тобой ходит.

Не убегай от нее, пожалеешь.

И в полной воцарившейся на сельской тропке тишине я возвращаюсь к любимому мужчине.

Легко подцепив сумку с фонариков и книгой, Даник подхватывает меня на руки.

— Вперед, на наше место, моё Лето! Там наступит пробуждение!

— Да! — смеюсь я, чувствуя себя пробуждающимся летом.

А за нашими спинами тишина. Надеюсь, соседка Даника от подружки сегодня не вернется, а то ведь Чеб… Юрочке с его Летом объясниться нужно. Странные открытия таит в себе лето.

Две тени проносятся мимо, в сторону реки, Даник качает головой, а я улыбаюсь и шепчу:

— Не будь ханжой, возраста нет у Лета, а ему сейчас без ее тепла смерть. Ты же понимаешь, да?

— Я-то? Понимаю…

— Вот и хорошо. Слушай, а на утро, после того, как мы с тобой у Милы молочка попьем, ты мне расскажешь, что там случилось, у…

— У Юрки-то? Расскажу. Хотя я не все знаю, там Нина более в курсе.

— Совсем ему холодно было?

Даник кивает.

— Ага.

— Ну ничего, — вздыхаю, — теперь уже не замерзнет.

Даник кивает снова. И вдруг спрашивает:

— А одно пробудившееся Лето всегда другое такое же узнает?

Мне нужна минута, чтобы подумать.

— Думаю, что да, — отвечаю ему и снова крепче к нему жмусь.

— Остановись на минутку, — неожиданно даже для самой себя прошу я, — только не спускай меня с рук, пожалуйста, — добавляю сразу, до того, как Даник расстроится, ведь я чувствую, он не хочет отпускать меня, словно боится, что я, как бабочка, улечу на волю. — Смотри вперед, видишь? Такая большая, так близко, словно вот сейчас протянешь руку, и можно будет ощутить, какая она на ощупь… Луна. Как ярко светит.

— Как думаешь, Маленький Принц прилетел на Землю именно с Луны? — спросил Даник, и мне показалось, что его глаза заулыбались, как в детстве, когда что-то приходило ему в голову.

— Не знаю, но если и так, то на Луне у него наверняка было много друзей.

Даник смотрит на меня с нежностью.

— Значит, точно не с Луны. А знаешь, что я подумал. Вот Солнце, это звезда, и поэтому горит. Горит, не сгорает, нас согревает. А если бы Земля была ближе к Солнце, но она бы сгорела.

А вот Луна просто отражает солнечный свет, поэтому Луна светится в темноте, а пока светит Солнце, ее не видно.

Как думаешь, отражая свет Солнца, Луна мечтает стать не спутником Земли, а…

— Другой Землей?

— Собой. Жилой планетой и живой.

Как же я в детстве любила вот так, просто, фантазировать вместе с Даником, доставая эти фантазии из себя как из кованного железом старинного сундука, заполненного до самых до краёв сказками, мечтами, образами… У Даника, я знаю, тоже есть такой сундук, и он в отличие от моего, бездонный.

— Знаешь, думаю, она этого хотела бы. Но с другой стороны разве это не прекрасно, быть Луной, вдохновляющей людей на поэмы, мифы, сказки, романы и рассказы, картины и скульптуры…

— Прекрасно!

Его глаза ласкают моё лицо, а Луна все висит в небе, и вокруг много-много звёзд. И, если ненадолго задержать дыхание, можно услышать, как стук наших сердец заполняет Вселенную.

— Знаешь, у меня есть одна мечта…

— Какая?

Мне так хочется погладить егл по волосам.

— Сварить летом вино из одуванчиков.

— Сварим! У меня тоже есть мечта…

— Какая?

— Танцевать с любимым под летним дождем.

— И целоваться? — спросил Даник, не скрывая надежду в своем теплом и ласковом голосе.

— Ну конечно, и целоваться под дождем. Разве не так пробуждается лето?

Мы замолкаем, внезапно, оба. Эхо разносит через поле звук того, как плещется вода, смеется парень, и его Лето дарит ему первый поцелуй.

Мне даже кажется, я это вижу. Теплое, ласковое, нежное соприкосновение губ. Таинство, обоюдное признание… Истинное пробуждение лета.

А потом ночь все также внезапно опускает перед нами занавес. Лишь падающая звезда пересекает небо, и в ответ ей начинают стрекотать сверчки.

— Ты успела? Желание загадать? — спрашивает Даник, а мне почему-то одновременно весело и как-то грустно.

— Нет. Зачем? Мой волшебник уже со мной. И исполнит любое мое желание.

— Я?

— Ну конечно ты!

Лицо Даника начинает светиться ярче чем Луна.

— Значит, желания мы оставим им.

— Да, только почему-то мне думается, она ответит ему также как я на вопрос, загадала ли желание она.

— Думаю… ты права. Ну что, на наше место?

— Да!

Оказавшись на полянке, которую полюбили в детстве, Даник и Вера уютно расположились там.

Даник снял рубашку, постелил ее на траву, потом снова взял Веру на руки, и вместе с нею опустился на землю.

Теплая земля, впитавшая за день солнечный свет, сейчас с радостью делилась своим теплом с двумя так незаметно для них самих повзрослевшими детьми, всё ещё до конца не смевшими принять то чудо любви, которое было даровано им просто за то, что они созданы друг для друга.

Достав из сумки книгу, любимую с детства, и фонарик, Вера спросила своего единственного близкого человека:

— Начнем читать с начала, или с нашего любимого места?

Даник удивленно посмотрел ей в глаза:

— Ты серьезно? Ты помнишь…?

Вера хотела засмеяться, но печаль в глазах Даника заставила ее ответить ему серьезно и ласково:

— Я всё помню. «Сначала ты должен приручить меня». Знаешь, мы с тобой тогда были детьми, но я чувствовала… связь. И скажу тебе вот что… только ты сначала руку мне дай.

Вот так.

Она крепко сжала его ладонь обеими руками.

— Ты мой лучший друг, с которым мы бегали, забавлялись, играли. Но когда от всего мира мы с тобой прятались тут и читали сказку про одинокого ребенка, нуждавшегося в одном друге и одной розе, я чувствовала, что хочу быть тебе этим другом и этой розой. Чувствовала, но не отдавала себе отчёт осознанно…

Только стоило тебе окликнуть меня сегодня, и я действительно пробудилась ото сна и ожила.

Понимаешь?

— Понимаю… кажется. Мы уже не дети…

Вера помолчала и вдруг поцеловала его ладонь.

— По-хорошему, только дети способны на самую искреннюю любовь и дружбу. Но да, я с тобой хочу гораздо… большего.

Последнее слово они произнесли шепотом и вдвоем.

А на реке другой молодой мужчина, чья душа постепенно и внезапно начала оттаивать и приходить в себя, стоя по пояс в прохладной воде, держал на руках девочку-подростка, в которой неожиданно разглядел своё Лето, а Луна омывала своим светом их обоих.

— Спасибо Вере за твоё доверие, — неожиданно шепнула Нина Юре на ухо, и ее дыхание защекотало его шею.

Он вздрогнул и Нина мгновенно на это отреагировала:

— Пойдем на берег, водица еще холодная, студеная, не дай Бог, простудишься…

— Прости, Лето, тебе зябко… Идём, идём, — шепнул Юра в ответ, и вздрогнул снова. — Я не понял, тебе холодно, или…

В его голосе отчетливо была слышна надежда, а Нине захотелось плакать. Почему людей, так нуждающихся в заботе и любви, так часто жизнь лишает именно того, без чего они жить не могут?...

— Или. Ты вздрогнул, я думала, замёрз, а всё ради меня… я тебя в реку заманила… как та русалка-эгоистка…

Карие глаза Юрия смотрели ласково, но все ещё немного испуганно.

— Ты не эгоистка. И вода не холодная. С тобой тепло. Лето. Ты не уходи только… ладно?

Сердце девичье словно стиснули, так ей за него больно стало. А как ответить? Одним словом? Мало. Неубедительно. Страшно, что он не поверит ей.

И тут вековая женская интуиция подсказала ей, что нужно делать.

Тут же ласково погладила его по щеке, по волосам, а потом, отдавшись полностью своему желанию помочь любимому, прижалась губами к его губам.

Первый поцелуй, если по любви, волшебством станет, таинством, мгновением абсолютного доверия.

И на этот раз любви не испугались оба.

Мила, доярка, проснулась, как всегда, до рассвета. Потянулась, встала, опустив босые ноги на пол, подошла к окну, распахнула его настежь:

— Заходи, лето, входи, родное!

Потом окатила себя водицей колодезной во дворе, засмеялась, растирая тело полотенцем.

Накинув рабочую одежду, пошла в коровник, достала ведра, стала корову доить, та мычала благодарно.

Одно ведро с молоком отставила, подозвала теленка, он стал сосать, корова кивала, жевала свежую траву, и казалось, улыбалась.

Достав четыре кружки, Мила улыбнулась. Знала, что к ней скоро четверо прибегут, за парным молочком. Грех с них, с любящих, деньги брать.

— Ешь, дорогая, кушай, молочком твоим сегодня пробудившихся поить стану. Мой жених тоже из города приедет позже. Завтра и его напою.

«Лето в воздухе витает, сердце моё пробуждает», — пропела Мила и засмеялась, звонко и радостно.

На полянке ее смех эхом повторила Вера, а на реке – Нина.

Мы только что закончили читать по очереди любимый отрывок из «Маленького Принца», погасили фонарик, Даник убрал его в сумку, и неожиданно сказал:

— Сейчас Луна отражается в твоих глазах.

Мне захотелось засмеяться, но я не посмела.

Слишком уж серьезно прозвучали его слова.

— Скажи, а какие у тебя планы на лето? — вдруг спросил он, словно меняя тему.

— Планы?

Я сморщила нос, давая понять, что до сих пор ненавижу это слово.

— Ненавидишь планировать, как прежде? — уточнил мой друг детства, и самый дорогой человек.

В ответ я лишь кивнула.

— А ты? Всё также обожаешь всё планировать и не любишь неожиданностей и сюрпризов?

— Почему же, с некоторых пор я обожаю неожиданности и сюрпризы, и точно знаю, что счастье приходит в 6нашу жизнь тогда, когда само этого захочет.

Я понял это сегодня, или уже вчера, когда увидел тебя снова, и платок на твоей спине, и твою шею… Знаешь, я звал тебя в детстве и сегодня Лето, и повторял, «Пробудись, Лето!» И только теперь я понял, что значит пробуждение к жизни.

Знаешь?

— Знаю, — ответила я, краснея. — Но ты все-таки расскажи.

— Любовь. Пробуждение к жизни, это любовь, ты согласна?

Вот теперь я готова улыбаться всю жизнь и дольше, гораздо дольше, до самого конца бесконечного пути.

— Согласна! Я так рада, что тебя привлек…

— Феникс? Нет, феникс непричём. Главное, что этот платок сегодня надела ты.

А о планах я тебе расскажу, но не на лето, а на всю жизнь.

Сейчас я осмелею и возьму тебя сначала снова за руку, потом на руки, и поцелую в губы, глядя в твои глаза.

Потом я позову тебя замуж, чтобы Лето пробуждалось рядом со мной и засыпало тоже только рядом.

Понимаешь, Вера, я тебя люблю…

— Продолжай, — прошептала я, сама не зная, как смогла произнести хоть что, утопая в потоке собственных чувств.

— Так вот… У нас будут дети, и с ними мы не будем спать ночами, а по утрам будем такие уставшие, но счастливые.

Будем водить их в ясли, в садик, в школу, будем участвовать в их жизнях. А потом и в жизнях внуков. Если повезет, то и правнуков.

И старость мы встретим вместе, бок о бок. И каждое лето будем до самой смерти купаться нагишом в речке, смеяться, танцевать и целоваться под дождем, как ты мечтаешь.

И никто никогда не разлучит нас. Представляешь, Лето?

Вот ты не любишь планировать, но…

— Мне безумно по душе эти планы и я сделаю всё, что осуществить их!

Странное дело, но теперь мне кажется, что планы и мечты не так уж разнятся между собой.

— Интересно…

Я осекаюсь. Всё-таки это неуместно, говорить сейчас не о нас.

— Что?

Даник улыбается, подбадривает меня.

— Что? Интересно, какие планы у Юрия с Ниной? Думаю, не ошибусь, если скажу, шепну, что у него на нее те же виды и те же планы, что у меня есть на тебя. Уж ты себя не тревожь, у них тоже всё будет правильно.

Знаю, что Нина мечтала научиться рулить автомобилем. Думаю, этим летом её научат.

Еще она хотела заказать себе в райцентре платье, такое, чтоб глаз нельзя было отвести.

Готов биться об заклад, что платьев у нее будет на заказ столько, сколько она захочет.

А еще она мечтает о коте. Угадай, кто ей его подарит?

Мне и гадать не надо. У нее свой волшебник, осуществляющий мечты, а у меня свой.

— Знаешь, а есть у меня одна мечта этим летом, — шепчу я лукаво.

— Какая?

Даник копирует мою улыбку.

— Да простая. И она в общем-то уже сбылась. Я мечтала в сердце другого человека пробудить лето.

Ласково я касаюсь ладонью его груди.

— У меня получилось?

— Да!

Луна только что поблекла, а это значит, что вот-вот начнется рассвет, солнце начнет вставать на востоке, отбрасывая на всё желтую тонкую паутинку своих лучей.

— Ну что, пойдем к Миле, попьём парного молочка? — спрашиваю Даника с улыбкой. — Помнишь, как в детстве я ненавидела пенку, всегда ложкой убирала её?

— Помню, — ответив мне улыбкой, кивнул Даник.

— А ты представь, вчера на рассвете пришла к Миле, взяла из рук доярки кружку, смотрю – пенка. И так на душе тепло стало, ммм… И так вкусно…

— Ага. А я в детстве на молоко смотреть не мог, а теперь кажется, сам бы пошёл доить корову, чтобы попить молока.

Идём.

И он легко, словно листочек, подхватил меня на руки и понёс из леса, с нашей полянки, туда, где уже в своём доме не спала доярка, общалась со своей бурёнкой, доставала ведро, смазывала маслом коровьи соски и свои руки. Скоро ее руки станут пахнуть парным молоком. Раньше руки моей матери пахли также по утрам.

— И моей тоже, — шепнул Даник, словно эхом были его слова на мои мысли.

Мила и на этот раз не взяла с нас денег. Только Даник подарил ей небольшую брошь, бабочку. Сердцевина малахитовая, а крылышки серебрянные. Доярка с улыбкой приняла подарок, и рассказала нам, что скоро ее жених приезжает.

Как счастье девичье лицо украшает, подумала я, глядя на Милу.

— Как счастье девичье лицо украшает, — заметила Мила, глядя на меня.

Тут в дверь коровника постучали. На пороге стояла Нина, протягивала хозяйке монетки за две кружки парного молока.

Вот уж действительно видно, когда в девушке пробуждается Лето. Невооруженным взглядом видно, как все мы втроем светимся.

Мой Даник со мной пришёл, а Юрка в коровник войти не решился, встал подальше, с ноги на ногу переминается, трет ладонь о ладонь, нервничает.

В детстве он всех местных девочек задирал. Не только меня, Милу тоже. Иной раз так за косичку дернет, что хотелось руки ему оторвать.

А теперь мнется, глаза прикрыл, побледнел, себя стыдится.

Мила денег не взяла, положила Нине обратно в карман сарафана.

— Ступай, напои чудо своё. Он в тебе пробудил лето, ты в нем – счастье. Иди. Ему сейчас тепло необходимо. Напои тело, согрей душу. И передай, что я давно зла не держу. Кто ж виноват, что отец при нем мать всё его детство за косы таскал, бил…

Нина вздрогнула, забрала кружки, поблагодарила Милу, и словно тень, ускользнула наружу.

Допив молоко, мы снова поблагодарили Милу, и тихонечко ушли. Заря только-только заниматься начала.

Шли к моему дому рука в руке, не оглядывались по сторонам. Знаю, что Нина с Юрой снова на реку ушли. Побыть наедине, поговорить им надо без свидетелей, без лишних ушей.

Долго не решалась я, ведь, как ни крути, а не моё то дело, что с Юркой приключилось, и даже почти уже задушила я своё женское любопытство, как Даник сказал:

— Хочешь знать, почему Юрка в детстве всех девчонок тут задирал? Да история та стара как мир. Отец его жестокий был, женщин всех бабами звал, презирал. Но более всех свою жену, мать Юрия. Мы не любили мимо их дома ходить, а то, что ни пройдешь, всё скандал… с оскорблениями, с побоями. Она, мать Юры, всё с синиками и ссадинами ходила. Залысины платком прикрывала. Даже летом открытых платьев не носила, стыдилась того, что муж бьёт.

А он по любому поводу распускал руки. Наш участковый всё побуждал её написать заявление, а она отнекивалась.

Юрка тогда в школе копировал поведение отца, а вот дома плакал и просил папу не трогать маму.

Так вот, однажды мудак совсем озверел, начал мать колотить, Юрка его и огрел ремнем по спине.

Тогда отец стал избивать мальчика. Мать в свою очередь заступилась, а отец так увлекся, что убил мать…

Я иду и плачу. Бог мне свидетель, я ж ничего этого не знала, а мы в старших классах его все Чебрецом дразнили, издевались не меньше… если не больше.

А Даник продолжал говорить:

— Мать похоронили, отца посадили, и там же и прибили месяца через два. Остался Юрка сиротой, и чтоб его в детдом не определять, вызвали сюда письмом его бабушку, по матери.

— Хоть она его любила? — с надеждой спросила я.

— О чём ты, Лето? Она его не то, что не любила, а ненавидела люто, винила в смерти дочери. Била не меньше, чем отец бил. А он шёл в школу и свою боль на всех срывал.

Но ты ему и правда нравилась. Ты чем-то на его мать похожа.

Несколько лет назад последняя его мучительница умерла. Тебя, Лето, тут тогда уже не было.

Нина, хоть и младше нас, а ее семья его соседи были. Год назад на реке с её родителями беда случилась. Осталась и Нина одна. Но вместо того, чтоб закрыться да озлобиться, всё Юрку своего отогреть пыталась.

А он шугался от неё. Боялся привязаться к другому человеку. Нина же не просто жалеет, любит его.

Я кивнула.

— Это я хорошо вижу. Повезло ему наконец-то, хоть кто-то любит. Отогреет его его Лето, спасёт. Он был без неё не выжил…

— Или закончил бы, как его отец…

Я над этим задумалась, остановилась. Потом вдруг решительно отрицательно покачала головой.

— Он не такой. Просто не умел иначе привлечь к себе внимание. Его же самого всё время били, вот и думал он, что это в порядке вещей.

Ну дернул за косу, что такого…

Так мне Юрочку жаль стало, до слёз. А солнце всё выше поднимается и выше. Прижалась я к Данику, а он мне на ухо шепчет:

— Ты по Юре не плач, ему повезло, его пробудившееся лето его согреет так, как не смогли бы и три солнца, вместе взятые, что на небесах.

А у меня есть ты. Я быстро.

Поцеловал меня в щёку и был таков, к себе убежал, мыться.

Я у себя освежилась, платье сменила, а платок с фениксом снова накинула.

Вышла из дома, а тут Даник стоит и смотрит.

— Пробудившееся Лето, пойди сюда!

И руки ко мне тянет. Теперь у нас с ним круглый год будет лето!

И еще у четверых тоже. Это ли не счастье!

Стоит мне дойти до него, ласковая ладонь ложится на мою щеку. Что же, я знаю, чего он хочет, и чего хочу я. От нежности снова перехватило дыхание, а аромат его дыхания дарит мне ощущение бесконечной радости. Первый поцелуй длится и длится, и я чувствую себя Фаустом. Зато моё мгновение ни от кого более не зависит.