Проблема выбора

Глава 1

— М-да, красотища-то какая, глаз просто не оторвать, — я натянул поводья, и конь остановился прямо перед крыльцом Большого Меншиковского дворца, ведущего прямо к тяжелым входным дверям. Само здание, состоящие из трех корпусов: центральный был трехэтажный, два других, стоящие по бокам — одноэтажные, пребывало в запущенности, словно в нем не госпиталь был совсем недавно организован, а скотный двор. Зато земли вокруг дворца впечатляли. Как и остатки начатого когда-то разбиваться парка каскадного типа, но, по какой-то причине так и недостроенного, а потом и вовсе заброшенного.

Наверное, когда-то еще при Петре I этот парк производил впечатление, вот только теперь все вокруг заросло, в основном сорняками. Каменные лестницы кое-где покрылись выщерблинами, а в некоторых местах вообще начали разваливаться, и я бы не рискнул по ним пройтись, чтобы не переломать ноги, потому что падение с этих ступеней — это было всего лишь вопросом времени. Но имение все равно впечатляло, прежде всего своими размерами, хотя, чтобы заставить эту землю приносить хоть какой-то доход, необходимо было вложить в нее немало сил и средств, которых у меня пока было довольно ограниченное количество.

Елизавета себе не изменяла и одаривала близких людей ценными подарками по любому поводу, а то и вовсе без оного. Хотя мне доставалось гораздо меньше, чем тому же Разумовскому, но, скорее всего, действовала тетушка так, потому что понимала — мне в один прекрасный день может достаться все — вся Российская империя, а вот ее тайный муж может и в нищету впасть, если сумеет ее пережить. Подарок в виде целой империи, конечно, тот еще, я бы, например, подольше Великим князем пожил в свое удовольствие, но все же эта причина была очень даже понятна в плане некоторого ограничения моих хотелок, кои могли бы возникнуть в ближайшее время, потому что я вроде бы уже совсем здесь освоился. Как воспитательную меру я вполне понимал ограничение доступных мне ресурсов, чтобы в будущем уметь распорядиться тем, что имеется, не слишком рассчитывая на большее. Пока, правда, дополнительного содержания не требовалось, просто не на что было. Единственный раз, когда я попросил конкретные деньги, был еще до поездки в Москву на коронацию, и предназначались они на оборудование стекольной мастерской. Как я позже выяснил, переданные мне деньги Елизавета все же выделила не из моего содержания, а велела оплатить это начинание отдельно, ведь я не только на себя в тот момент тратиться хотел, а на общую перспективу.

Криббе вел всю мою бухгалтерию настолько скрупулезно, что от него даже Бестужев однажды взвыл, когда тот принялся в очередной раз ему отчитываться о тратах. Вообще у Гюнтера был пунктик на этот счет: он страшно боялся, что кто-то заподозрит его в том, что какая-то часть выделенных на мое содержание средств прилипнет к его рукам. Но перегибать, наверное, все же не стоило, потому что полкопейки за пирог, купленный на увеселительной ярмарке, в отчете все посчитали явным перебором, кроме, разве что меня. Я же только похвалил его за такую точность, что позволит в итоге дебет с кредитом свести, а то тут полкопейки, там полкопейки, а копейка, как говорится рубль бережет.

— Я глубоко сомневаюсь, ваше высочества, что выделенных ее величеством средств хватит на то, чтобы даже этот дворец превратить в жилой дом, не то что выполнить ее поручение по созданию в Ораниенбауме цельного ансамбля из различных строений, соединенных парком для прогулок и увеселений, — мрачно заметил, спешившийся со своего коня и вставший рядом Гагарин.

— Не думаю, Сергей Васильевич, что на эти прожекты будут изыматься средства из ежегодного содержания моего двора, — я покачал головой. — И я не понял, что тетушка говорила про какую-то крепость, когда перечисляла возможные построения?

— Потешную крепость хочет для вашего увеселения выстроить, — пожал плечами Гагарин. — Думает, что это доставит удовольствие вашему высочеству, потому что отсутствие оных, очень огорчает ее величество.

— Нет, — я покачал головой и направился к двери, чтобы посмотреть, насколько все печально в самом дворце. — Ломоносов с д,Аламбером закончили свои изыскания, эффект надо сказать превзошел все мои ожидания и я не собираюсь тратить то, что может помочь развить целую отрасль производства, какой еще нет в Российской империи, на какую-то крепость, коя никакого толка не принесет. Что скажете, Яков Яковлевич, — я повернулся к Штелину, шедшему чуть позади меня. — Как вам пришлись те вещи, что делаются в стеклянной мастерской?

— Скажу, что эти ученые мужи действительно справились очень хорошо, — Штелин обернулся вокруг и брезгливо поджал губы. Ну что так кривиться-то, не сею же минуту мы сюда переезжаем. — Особенно на меня впечатление произвело изготовление стекляруса и разноцветных смальт, ваше высочество.

— Да, на меня тоже. Настолько, что я решил большую часть этих поделок пустить на оформление этого дворца. Думаю, если привести его в должный вид, то его одного вполне хватит для нужд Великокняжеского двора. И, упаси Боже, никаких крепостей, особенно потешных. Еще одно здание, максимум два — картинная галерея и библиотека. Ну и кавалеристский корпус, вот это обязательно. И будет на этом. Не вижу пока надобности в чем-то еще, разве что парки облагородить. — Под ногой хрустнула обвалившаяся штукатурка. Нет, здесь не просто ремонт нужно проводить, здесь нужно все перестраивать с нормальной системой отопления, водоснабжения и канализацией. Благо в трубах я разбираюсь, как никто другой в этом мире. — А еще я планирую ту стеклянную мастерскую перенести в Ораниенбаум уже в качестве полноценной мануфактуры, а мастерскую оставить Академии наук, в лице ее членов, которые уже в ней обжились, оснастить ее, чем еще понадобиться, да пущай что-то еще полезное изобретут. д,Аламбер, правда, снова ветром увлекся, но, с другой стороны, и от ветра есть прок, наверное. А вот Ломоносов хочет с металлами поиграться, благо печь плавильная там уже есть. Может и ветер в этом деле подсобит, кто ж его знает? — Я переступил через валяющийся на полу канделябр. Что здесь все-таки произошло? Почему у меня складывается ощущение, что дворец штурмом брали, а потом несколько дней мародерствовали? Ладно, это, наверное, не так уж и важно, все равно все перестраивать. Немного постояв на месте, я двинулся дальше, хотя уже примерно понял, с чем мы будем иметь дело.

Мануфактуру я планирую достаточно большой сделать, настолько, чтобы вокруг нее начал городок образовываться. И вот этот городок-то я и хочу сделать своей этакой мастерской, для внедрения различных новшеств, которые здесь будут обкатываться, доводиться до совершенства, а потом внедряться в массы. Этакий своеобразный промышленный экспериментальный центр и полигон в одном лице. Но это дело будущего, мои хотелки, на которые я планирую заработать как раз-таки производством стекла во всем его разнообразии.

— С чего вы хотите начать восстанавливать дворец, ваше высочество? — Гагарин поколупал стену и отряхнул руки, затянутые в перчатки. Ну, я его понимаю, ему же со мной переезжать придется, а переезд — вот сюда, явно Сергея Васильевича не прельщает.

— С того, что приглашу инженеров и расскажу им свои задумки, — я, прищурившись, осматривал стены: достаточно толстые, чтобы не усиливать и начинать инженерные работы. — Ну что же, мы увидели здесь все, что хотели. Поехали, определим места для строения кавалерийского корпуса и мануфактуры. Все остальное меня пока мало волнует.

Развернувшись, я первым вышел из здания, которому предстояло совсем немного времени простоять в том виде, в котором оно находилось сейчас. Если у меня все получится, то прежним от этого дворца останутся только стены.

Возле крыльца меня ждали Румянцев и Лопухин, которые внутрь дворца не пошли, предпочитая оставаться снаружи, вместе с лошадьми, которых мы оставили их заботам. Иван Лопухин увязался за мной, еще в тот момент, когда я велел седлать коней, чтобы и прогуляться, и посмотреть подаренный мне тетушкой Ораниенбаум после официального объявления меня наследником престола и выпущенного по этому поводу Манифеста. Лопухин, узнав, что Криббе с нами не едет, тут же начал собираться, заявив, что, хотя бы одна шпага в умелых руках, может нам в поездке пригодиться. Своими словами он до глубины души задел Гагарина, и они всю дорогу лишь переругивались, как два кобеля, встретившихся на нейтральной территории, которые решили выяснить, кто же из них главный. Будь рядом Криббе, этих разговоров бы вообще не возникло, потому что Гюнтер был на сегодняшний день единственным моим по-настоящему доверенным лицом, который ко всему прочему прекрасно умел со шпагой обращаться. Но у него сегодня была назначена встреча с Бестужевым, очередной отчет о тратах, и я не стал его напрягать, потому что в эти дни он и так сильно нервничал.

Румянцев же отправился в эту поездку по моему приказу, в качестве наказания за то, что неуважительно отозвался о вице-канцлере в тот момент, когда Бестужев заходил в отведенное мне крыло Зимнего дворца. Приказав Петру меня сопровождать, я тем самым просто убрал этого придурка с глаз долой, чтобы он под горячую руку вице-канцлера не попался. Ну, когда же у него вся эта дурь из башки выветрится? Хотелось бы надеяться, что уже скоро и без особых потрясений.

Петька стоял, держа под уздцы моего коня и хмурился. Ничего, потерпишь без очередного свидания с очередной прелестницей, чей муж уже пересек ту самую границу своего возраста, когда удовлетворить молодую женщину в полной мере уже просто не в силах. Вот чем они думают, когда, разменяв шестой десяток, женятся на девчонках, даже двадцатилетний рубеж не переступивших? Неужели надеются без рогов остаться? Ага, счаз. Без рогов, да, когда на балах вокруг их жен вон такие умельцы, как тот же Румянцев крутятся? Вот, ежели в женских теремах продолжали красавиц прятать, то еще куда ни шло, да и то умудрялись каким-то образом прелюбодействовать, хоть и реже, чем сейчас, что верно, то верно. Это я еще своих молодцов сдерживаю, но не из человеколюбия к рогатым муженькам, а просто потому, что различного рода осложнений не хочу. У меня дел много, а времени не очень, чтобы его терять, с очередным обманутым в лучших чувствах рогоносцем объясняясь.

— Куда дальше едем, ваше высочество? — Румянцев подержал коня, пока я взбирался в седло. Хоть я уже стал довольно неплохим наездником, но легко взлетать в седло у меня пока не получалось.

— Присмотреть место для казарм, конюшен, арсенала и всех других необходимых зданий и построек, где мой полк разместится, — я забрал у него поводья и не спеша тронулся в путь, давая возможность остальным сопровождающим лицам без особых проблем меня догнать.

Полк мне тетушка все же подарила, назначив полковником Кирасирского его императорского высочества Государя Великого Князя Петра Фёдоровича полка. Вот так, не больше, не меньше. При этом полк был отборный и включал в себя пять эскадронов по две роты в каждом. Можно сказать, что это была замена моих, сгинувших где-то в Берлине, оловянных солдатиков. Ну, это Елизавета так думала. А я вот думал совсем по-другому, потому что хотел получить в итоге преданный только мне полк, а то ведь не известно, как оно в жизни может сложиться. Всегда полезно под рукой обученных всякому, и стоящих за тебя горой, офицеров иметь. А обучение будет, и я вместе с ними буду обучаться, это уже даже к бабке не ходи: мне же почти потешный полк подарили, вот я и буду развлекаться, как хочу. Кое-чему мы начали учиться еще при поезде из Москвы обратно в Петербург. И останавливаться на достигнутом я вовсе не собирался.

Подполковником Кирасирского полка, то есть офицером, находящимся непосредственно под моим началом, был назначен Ласси. Какая муха укусила Елизавету, когда она это назначение проводила — история умалчивала, потому что подобного издевательства над одним из немногих действительно хороших генералов совсем уж без причины я пока что представить себе не мог. Точнее, я не мог представить себе, чем Ласси мог провиниться, чтобы его отдали в увеселение наследника, а в том, что настоящий герцог не преминул бы воспользоваться положением и попробовать покомандовать, я был практически уверен.

Вообще, двор должен был вернуться в Петербург в декабре, ближе к Новому году, но я упросил Елизавету отпустить меня в город на Неве, чтобы начать разбираться со своим подарком. К тому же компанию мне составил тот же Ласси, ехавший на фронт, потому что русско-шведская война все еще не закончилась, и я при поездке был под надежной охраной. Так же с нами ехал вице-канцлер, потому что у него дел в столице было невпроворот, и он не хотел терять время, предаваясь увеселениям в Москве. В итоге, Елизавета согласилась отпустить меня от себя, особенно, когда на вопрос, почему я так сильно хочу уехать, вместо того, чтобы предаваться развлечениям, посвященным прошедшей коронации, я ответил, что, во-первых, мне надоело жить в доме, в котором идет ремонт, а в Кремль я не вернусь, даже, если меня за ноги к коню привяжут и потащат через весь город. Во-вторых, вместо увеселений я хочу, как можно скорее начать полноценно обучаться тому, что запланировал для меня Штелин, а великосветские развлечения будут мне в этом мешать. Ну, и, в-третьих, я так стремлюсь уехать, потому что очень хочу посмотреть на своей подарок — Ораниенбаум, и начать в нем восстановительные работы, чтобы уже через год со спокойной душой переехать туда вместе со своим Малым двором, коего у меня сейчас хорошо, если десяток человек наберется, но кто знает, что будет дальше, ведь вполне может так получиться, что я в конце концов начну стеснять вместе со своими людьми любимую тетушку, а ведь еще полк где-то надо размещать, который в срочном порядке получил звание лейб-гвардейского, то есть, мог располагаться в месте пребывания царственной семьи. Доводы были довольно разумны, так что Елизавета, скрипя зубами, согласилась с тем, что это будет весьма правильное решение. А потом еще и порадовалась тому, что у нее такой разумный наследник подрастает.

Отслужив совместную службу, во время которой Елизавета больше смотрела на меня, чтобы вовремя чем-то помочь или подсказать, чем на священника, который и вел службу, она в итоге ни разу не вмешалась, а под конец как обычно разрыдалась, и, обняв, благословила в дорогу.

Во время всего пути я ехал верхом, чтобы учиться на практике нормально держаться в седле, потому что во время пребывания в Москве в этом весьма полезном навыке я так и не преуспел. Мы возвращались в начале июня и лучшего времени, чтобы научиться как следует ездить на лошади, я даже представить себе не мог. Дороги были хорошо укатаны, еще не слишком жарко, да и гнуса пока что не слишком много: ни мы, ни кони особо не страдали, и я даже наслаждался этой поездкой, держась в седле с каждым днем все более и более уверенно, несмотря на то, что не приученные к подобным упражнениям мышцы ног и спины в первые дни немилосердно болели.

Ласси ехал рядом, и к нему все время нашего путешествия из Москвы в Петербург лип Саша Суворов, заглядывая преданно в лицо и прося поделиться воинским опытом. Сначала генерал отнекивался, затем начал понемногу рассказывать про местность, по которой мы проезжали, в красках расписывая, где и какую роту он бы поставил и как бы воспользовался ландшафтом. Мелкий Суворов слушал внимательно, впитывая все сказанное как губка. Иногда мне начинало казаться, что он в чем-то не согласен с прославленным полководцем. Мальчик пытался возразить и даже рот открывал, чтобы высказать свое мнение, но так ни разу ничего не сказал. Я тогда еще подумал, что надо будет поговорить с ним на тему того, что держать при себе свое мнение не очень разумный подход, тем более, что я прекрасно знаю, кем может в будущем стать этот пацан, и, если он начнет совершенствоваться чуть раньше, чем в той другой истории, то кому от этого станет хуже? Уж точно не мне.

— Ваше высочество, Петр Федорович, — ко мне подъехал молодой поручик с залихватски закрученными усами. — Я, кажется, нашел место для построения корпуса. — Оглянувшись и убедившись, что все те, кого я оставил у Большого дворца, меня догнали и теперь ехали чуть позади, я повернулся к поручику.

— Ну, показывай, Василий Макарыч, может, и взаправду место знатное, — и я тронул поводья, направляя коня вслед за поручиком Федотовым, который направился впереди нашего небольшого отряда, показывая дорогу.

Во время поездки из Москвы в Петербург я не только лучше узнал свою свиту, некоторых офицеров своего полка и Ласси, но и обзавелся денщиком, которым стал этот самый Федотов, скачущий сейчас впереди. Он и не стремился занять при мне какое-то место, просто на одном из привалов увидел, что Румберг занят, пытается вычистить подкову у своего коня, который что-то поймал по дороге, а до кузнеца было еще далековато, а Крамер ему помогает, держа весьма норовистого жеребца, чтобы тот сильно не вырывался. Посмотрев на занятых весьма непростым делом, надо сказать, слуг, Федотов подошел ко мне, и молча принялся обихаживать моего коня, а потом так же молча принес горячего взвару, который гвардейцы организовали, воспользовавшись передышкой.

На следующем привале я сам подозвал его к себе, чтобы выяснить, кто этот крендель. Оказалось, что мелкопоместный дворянин откуда-то из-под Новгорода. Просто ему повезло однажды: Елизавета, еще будучи в то время цесаревной, проезжала как-то мимо, и решила ненадолго остановиться в их крохотном поместье. Что было причиной остановки, сам Федотов не знал, просто не интересовался, но высокий, ладный парень, которому нередко самому и топором махать приходилось, чтобы дров нарубить, приглянулся будущей императрице и она забрала его с собой. В Петербурге определила в этот самый полк, который под командованием Антона Брауншвейгского в ту пору был, да и забыла о нем. А парень тем временем сумел до поручика дослужиться и всегда помнил, кто его из родной дыры вытащил, так что его лояльность вопросов не вызывала и при чистке полка, а она была ой какой жесткой, Василий на своем месте остался.

Немного подумав, я назначил его своим денщиком, потому что слуги слугами, а не все я могу тому же Румбергу доверить. Не то, чтобы я Федотову слепо начал верить, вовсе нет, я пока приглядывался, но он определенно меня устраивал, и убирать его с должности или менять на кого-то еще я пока не собирался, да и не было у меня никого на примете.

— Вот, ваше высочество, что скажете? — Федотов остановился посреди большой равнинной местности, я бы даже сказал, посреди луга. Неподалеку текла узкая речушка, скорее даже крупный ручей, а с другой стороны разнося повсюду запах моря, который ни с чем не перепутаешь, шел морской канал, который за каким-то хером был здесь выкопан не кем-то, а тем самым Ганнибалом, прадедом Пушкина. Он впадал в Финский залив, но его предназначения я никогда толком не понимал.

— Да, действительно прекрасное место, — я кивнул головой и повернулся к Гагарину. — Кого ее величество отрядила, чтобы начать здесь строительство?

— Сеньора Растрелли, ваше высочество, — с готовностью ответил Гагарин.

— Н-да, кавалерийский корпус с конюшнями, построенный Растрелли, — я хмыкнул, мне такое в самом странном сне не приснилось бы. — Пускай сеньор приготовит чертежи. Как только я их утвержу, начнем строительство.

— Хорошо, ваше высочество, я передам ваш приказ, — кивнул Гагарин, а я тем временем еще раз осмотрелся и повернул коня в обратную сторону.

— Ну что же, первое впечатление не слишком уж и плачевные, примерный план предстоящих работ я уже себе представил, пора и возвращаться. Место под мануфактуру в другой раз отыщем. — Практически сразу перейдя на рысь, я поскакал по тропе, ведущей к Петергофской дороге, по которой мы приехали сюда из Петербурга. Сегодня у меня еще встреча с Ушаковым, и посещение Петропавловской крепости запланированы. Я там бывал однажды, но наскоком, а сегодня пришла пора более подробно познакомиться с работой Тайной канцелярии, шефом над которой я был назначен отдельным приказом Елизаветы Петровны.

Глава 2

— Мяу-у-у-у! — Груша взлетела ко мне на руки, пролетев пулей от порога до середины комнаты, и, не останавливаясь, быстро взобралась на плечи, разлегшись на них, как воротник, оглаживая меня хвостом по шее.

— Эй, ты чего? — протянув руку, я потрепал кошку по загривку, и опустил руку, услышав стук в дверь. Смысла стучать я не видел никакого, все равно дверь была приоткрыта — в эту щель только что влетела Груша, но постучавшийся человек решил проявить немного вежливости, все-таки к Великому князю ломится, не к холопу в людскую. Дожидаться же моего позволения войти стучавшийся не стал, и дверь открылась шире, пропуская в комнату высокую худую фигуру в огромном парике.

— Это поистине дьявольское создание, ваше высочество, — человек, уже перешагнувший порог зрелости, остановился передо мной, опираясь на тяжелую трость и глядя на все еще сидевшую у меня на плечах кошку. — Оно поселилось здесь для того, чтобы сбивать с ног посетителей, и, если повезет, тем самым лишать их жизни.

— Вы слишком драматизируете, Андрей Иванович, вовсе Груша не хотела вас убивать, — я скупо улыбнулся, про себя добавив, что кошке точно нет никакого дела до Ушакова. — Вот господина Лауди она почему-то не любит, наверное, он ее сильно напугал, а то и хвост отдавил, когда падал, вот Груша и запомнила его и теперь так и норовит укусить за лодыжку.

— Какое у вас странное представление о пугливости вашей кошки, ваше высочество, Петр Федорович, — Ушаков скептически хмыкнул, и перевел взгляд с кошки на меня.

— Ну, почему же, — я задумчиво протянул руку и попытался снять Грушу с шеи, потому что она у меня уже вспотела в том месте, где разлеглась теплая, пушистая зверушка. Кошка уходить с такого удобного места не захотела и вцепилась в камзол, выпустив когти. — Ай, — острые когти добрались до кожи и весьма чувствительно оцарапали ее. — Отцепись, животное, — мне, наконец, удалось снять Грушу с плеч и опустить ее на пол. Кошка пыхтела, как закипающий чайник, раздувшись при этом как шар, став в два раза больше за счет вздыбившегося пуха. В тот момент, когда она оказалась на полу, Груша громко мявкнула и, повернувшись ко мне пушистой задницей, задрала хвост и побежала к двери. — Ну вот, обиделась, теперь задабривать придется, сметанкой свежей, а то, зараза такая, спать не даст, будет всю ночь по мне скакать, — мы с Ушаковым проводили кошку взглядами, при этом во взгляде начальника Тайной канцелярии читалось отношение к ней, написанное большими буквами, которые все были нецензурными. — Андрей Иванович, а может, вы мне поведаете, почему я почти со всеми посетителями встречаюсь в своей спальне?

— Ну как же, ваше высочество, а где же еще? Ежели вы почитай все свое время здесь проводите, словно тут у вас и кабинет рабочий, да приемная для аудиенций, — Ушаков переступил с ноги на ногу, тяжелее опершись на трость, ему явно было тяжеловато стоять передо мной, но, не слишком понимая, что делаю, сесть я ему не предложил. — Иной раз мысль крамольная мелькает, что ее величество Елизавета Петровна едва ли не в черном теле вас держит, и вовсе не любящая тетушка она вам, а злая мачеха.

— Надо же, не знал я, что так обо мне думают при дворе, — я внимательно смотрел на старого лиса, который сухо улыбался, глядя на меня. — И чем же я заслужил этот образ бедной сиротки?

— Ну, посудите сами, ваше высочество, — Ушаков снова переставил трость, а на виске у него я заметил капельку пота. Махнув рукой на стул, за столом, первым сел на соседний. Ушаков глянул с благодарностью, и с явным облегчением сел на предложенное место, вытянув вперед правую ногу, и лишь затем продолжил. — Встречаетесь вы с посетителями, как сами упомянули, в опочивальне; при этом многие думают, что не по какой-то своей причуде, а просто потому, что вам негде больше принимать посетителей. Криббе ваш за копейку удавиться готов, даже на одежде Великого князя экономит, — и он с явным неодобрением оглядел мой камзол, который не так уж сильно отличался от его, чтобы смотреть таким взглядом. Подумаешь, брюликов на нем не стало, единственные украшения — серебряные пуговицы, да у самого камзола немного крой поменялся, в нем я хотя бы двигаться мог, ведь когда на тех же поединках дуэлянты красивыми жестами сбрасывали камзолы и оставались в рубашках — это они вовсе не форсили перед зрителями, они таким образом свободу действий получали. Теперь же я мог свободно поднять руки без риска вывихнуть их из суставов, а окружающие решили, что на мне сэкономили, никогда бы не подумал.

— После ваших слов, Андрей Иванович, я могу только один вывод сделать — нужно в этой жизни что-то менять. К тетушке же в опочивальню никто вот так запросто не заходят. — пробормотал я, задумчиво посмотрев на дверь. Там за дверью должен стоять гвардеец, кто-то же кошке тяжелую створу приоткрыл, тогда почему Ушакова не тормознули? И ведь не в первый раз это уже происходит, надоело, если честно. И вот с этим-то надо что-то делать. Хотя бы на первое время гвардейца поменять. У меня свой полк имеется, зачем мне эти пришлые?

— С одной стороны я могу понять все ваше негодование, ваше высочество, но с другой... — Ушаков вздохнул. — Вы бы уже кабинет себе определили, а то и не понятно совсем, где вы встретиться желаете. Время назначено, кабинета нет, значит, хотите встретиться там, где в это время находиться будете. Ее величество никогда не назначает аудиенции на то время, когда она может в опочивальне находиться. — Ушаков покачал головой, да так интенсивно, что его высоченный парик колыхнулся. Ну что же, логично, хотя никак не объясняет того факта, почему гвардейцы беспрепятственно пропускают ко мне Ушакова. Да и в факт, что Елизавета никому в спальне встречи не назначает, верится с трудом.

— Это вы сейчас хорошо сказали, Андрей Иванович. Когда придет Криббе, я вместе с ним решу эту проблему. Действительно, коль о делах каких начал речи вести, то негоже без комнат для этих самых дел оставаться. Но, позвал я вас для того, чтобы кое-что разузнать, — Ушаков поджал и так тонкие губы и переложил с места на место трость. Не нравится ему, что кто-то в его дела лезет, но это никому бы не понравилось, вот только придется ему терпеть, потому что я кровно заинтересован, чтобы его детище цвело бурным цветом, вот только не в том виде, в каком оно пребывает сейчас. Но рубить с плеча я не собирался, тем более, что не слишком понимал всех принципов работы этих предтече чекистов. — Как вам известно, тетушка моя, ее величество Елизавета Петровна назначила меня шефом Тайной канцелярии, и наделила чрезвычайными полномочиями. Я примерно догадываюсь, о чем вы сейчас, Андрей Иванович, думаете, что недоросль решил поиграться и решили терпеть только из-за приказания государыни, — по выражению лица Ушакова что-то прочесть было сложно, но по тому, как дрогнул уголок его рта, можно было предположить, что я попал в цель своими словами. — Я хочу напомнить, что вы сами приставили ко мне Суворова и просили помогать выявлять крамолу в тех кругах, где я могу появиться. А ведь меня едва не похитил сумасшедший лях, а то и не убил, и лишь стечение обстоятельств не позволило ему это сделать.

— Что вы хотите этим сказать, ваше высочество? — Ушаков слегка побледнел. Видимо, ему самому было не по себе от того, что практически проворонили назревающий заговор и чуть не потеряли наследника. Вряд ли Елизавета Петровна им простила бы такую глупость. Она в дела канцелярии особо не вникала, но вот то, что ее положение весьма упрочнилось с моим появлением, прекрасно понимала.

— Я хочу сказать, что Тайной канцелярии, так же, как и мне, что-то в жизни нужно менять. А для этого нужно понять, что вы делаете не так. Вы же умный и опытный человек, Андрей Иванович, вы как никто должны понимать, что, рассказав вслух о чем-то, начинаешь это что-то воспринимать по другому. А там и я могу что-то такое ляпнуть, просто в силу своего отрочества, что при детальном рассмотрении можно будет и опробовать. Уж вам-то докладывали, что я знатным выдумщиком слыву, — и я улыбнулся, может быть, даже немного заискивающе, но мне было жизненно важно привлечь его на свою сторону. Когда я готовился к этой встрече, то всерьез раздумывал о том, с кем ее провести: с Ушаковым, который все еще начальник, или с Шуваловым, которого все на эту роль прочат. В итоге я выбрал Ушакова, и сейчас гадал, не ошибся ли со своим выбором.

— И что же вы поменяли бы в нашей службе в первую очередь, ваше высочество? — Ушаков горько усмехнулся, намекая на то, что моя тетка в первую очередь захотела поменять начальника.

— А я не знаю, Андрей Иванович. Мне надобно еще разобраться, что вы вообще делаете, какие пределы у «слова и дела» имеются, — сложив руки на груди, я смотрел на главного палача Российской империи, а именно так воспринимался Ушаков среди знати. Меня просветил Суворов, когда я попросил его передать приглашение Ушакову, что именно Андрей Иванович придумал сначала немного пытать подозреваемого, а потом уже следователю передавать. Он называл это: «Создание доверительных отношений». Весьма спорно на мой взгляд, но вот то, что, если подозреваемый не сознается даже под пытками, нужно с пристрастием допросить доносчика — это он хорошо в свое время придумал, мне нравится.

— Два пункта, как их по велению ее величества Анны Иоановны составили, так до сих пор остаются они неизменны. Кто, что дурное против государя или государыни, или против члена царственной семьи удумает, попадает под «слово и дело», и, ежели кто, что дурное против государства Российского измыслит, — Ушаков смотрел на меня внимательно. Он словно заново изучал меня, оглядывая медленно с ног до головы.

— А только ли от доносов исходите вы, прежде, чем «слово и дело» объявлять? — для меня это был очень важный вопрос, потому что позволял определить величину агентурной сети.

— Так ведь как еще можно крамолу распознать, ежели какой преданный государыне человек не донесет вовремя. Есть, конечно, людишки на содержании, кои по салонам шляются и слушают, что и кто говорит, но мало их, — Ушаков поморщился. — Дожился я — старый пень, уже и вас, ваше высочество, посильную помощь просил оказать.

— Плохо, — я покачал головой. — Ладно в Петербурге, но Российская империя большая, как с бунтовщиками и хулителями в провинциях справляетесь, Андрей Иванович?

— На местах губернаторы должны сие дело выполнять, как и проводить первичные дознания, мы же не можем везде успеть, — развел руками Ушаков.

Я на это ничего не ответил, просто не стал ему говорить, что проще всего в каждой губернии отделение открыть. Но что уж тут говорить, если даже в Москве Тайной канцелярии фактически не было. Сыскная экспедиция хоть и номинально подчинялась канцелярии, но все же они были заняты другими делами — более приземленными, так сказать, уголовными и околоуголовными. В политику они не лезли, и были Ушакову малоинтересны. Все-таки хорошо, что я сначала решил переговорить с Ушаковым, и лишь потом ехать в Петропавловскую крепость. Пока мне там делать особо нечего, нужно подумать, с Суворовым поговорить, может быть, он подскажет, как убедить Елизавету в том, что Тайная канцелярия должна быть повсеместно. Что она должна присутствовать в каждой дыре, нависая Дамокловым мечом над потенциальными заговорщиками. Ну, а увеличение отделений обязано будет повлечь за собой и другие изменения. Сейчас же Ушаков натолкнул меня на одну весьма любопытную на мой взгляд идею.

— Андрей Иванович, каюсь, хотел с вами напроситься в крепость Петропавловскую, чтобы своими глазами снова все увидеть, но передумал, — я улыбнулся. — Буду кабинет выбирать и обустраивать, а то, не дело это в спальне посетителей принимать. Ладно бы на вашем месте прелестница какая сидела, тогда, это имело бы смысл, ну а так... К тому же подзабыл я, что Яков Яковлевич уже скоро будет ждать меня на урок истории государства Российского.

— Я понимаю, ваше высочество, — Ушаков кивнул. — Полагаю, что на сегодня наш разговор закончен?

— Да, полагаю, что так оно и есть. Вот только, Андрей Иванович, есть у меня к вам просьба, надо сказать, весьма деликатная.

— И что же за просьба, ваше высочество? — он тяжело оперся на трость и поднялся на ноги. Смотреть на него снизу-вверх было неудобно, поэтому я тоже вскочил.

— Прислать ко мне одного из тех доносчиков, кои на службе у вас числятся. Тех самых, что по салонам шляются да разговоры разные выслушивают, — я пока не знал, как именно хочу использовать подобного рода товарищей, но полагал, что соображу по ходу разговора. — Это ведь не будет составлять для вас проблему?

— Нет, ваше высочество, какие проблемы? — отмахнулся Ушаков. — Я пришлю к вам кого-нибудь посмышленей.

Он ушел, а я остался стоять посреди комнаты, куда вышел, делая намек на то, что провожаю его. Я стоял, задумчиво глядя на дверь. Нет я не был гипермозгом и суперменом, но учеба в техническом университете в свое время дала мне одно немаловажное преимущество, я умел анализировать. И теперь самый поверхностный анализ говорил мне, что Ушакова нужно будет менять. Вот только, на кого? Я всеми силами буду настаивать на том, чтобы это не был Шувалов. Костьми лягу, но добьюсь, чтобы Елизавета не поставила во главе Тайной канцелярии свою левретку. Тем более, что она вроде бы отдала мне на откуп кое-какие решения. Понятно, что окончательное решение будет принимать даже не она, и не Разумовский, которому, похоже, вообще все пофигу, более аполитичного человека я в жизни не встречал. Решение на данном этапе будет принимать, ну, или сильно лоббировать Бестужев, а я с вице-канцлером так общего языка и не нашел, и что-то мне подсказывает, что и не найду. И что делать? Да шевелиться начинать, вот что. двор вернется в Петербург к декабрю, а значит, нужно до этого времени найти того, кто будет, если не моим единомышленникам во взглядах на канцелярию, то хотя бы отнесется с пониманием и сочувствием. А потом написать длинное письмо, в котором разрекламировать нового претендента так, что Елизавета рыдать над письмом начнет. Ну и в конце нижайше попросить попробовать сделать претендента исполняющим обязанности, а Ушакова хоть в ту же Москву отправить, своими глазами чтобы увидел, что от архивов Сыскной экспедиции осталось. А там, если проявим себя, то нам и карты в руки. Елизавета не то чтобы очень умна и образована, но она хитра и обладает просто звериным чутьем и интуицией. Она на конфронтацию не пойдет, особенно в такой организации, которая допустила ее воцарение на трон, а назвать какую-то другую причину того, что Тайная канцелярия ничего не сделала при перевороте, я не мог. Сюда же можно было отнести и то, что все занимающие хоть какие-то значимые места в данной организации люди не просто усидели на своих местах, но некоторые еще и приподнялись. Наверное, Анна Леопольдовна умудрилась и Ушакова довести до ручки, раз он такой корявый заговор «проморгал».

Кого? Кого можно представить в качестве начальника Тайной канцелярии, особенно усовершенствованной? Суворова? Не знаю. Я не знаю, черт подери! Я не успел толком ни с кем познакомиться, когда меня потащили в Москву. А там всем было настолько откровенно не до меня, что это не было даже обидно.

— Ваше высочество, — в комнату без стука ввалился Сафонов. — Там... это...

— Миша, что это? Говори понятнее, я не понимаю тебя, — нахмурившись, я скрестил руки на груди.

— Турок там, — шепотом произнес Сафонов.

— Турок? Как он сюда попал? И кто его пропустил? — я уставился на Сафонова. В голове не укладывалось, что вор мог вот так запросто проникнуть во дворец, и его никто не остановил.

— В том-то и дело, что никто. Он холопом прикинулся, дворовым. Притащил прямо в зал ожиданий охапку цветов, и давай их по вазам расставлять. Я его узнал, и сразу сюда прибежал. Что с ним делать-то? Ваше высочество, прикажете в шею гнать, или может сразу в застенки к Андрею Ивановичу определить?

— Надо сначала выяснить, зачем он вообще из Москвы сюда приехал, а затем, как во дворец проник, — я хмуро смотрел на Сафонова. К гвардейцам, осуществляющим мою охрану, у меня все больше и больше вопросов возникает. — В крепость мы его всегда успеем определить. Вяземского и Румянцева возьми в помощь, да в классную комнату Турка нашего вежливо пригласите. И, Миша, какой полк сегодня охрану дворца осуществляет?

— Ингерманландский, ваше высочество, одну роту специально оставили в Петербурге. Обычно-то охраняют Преображенцы... а это имеет какое-то отношение к Турку? — Сафонов уже подходил к двери, когда я задал ему этот вопрос.

— Нет, Миша, надеюсь, что нет, — я покачал головой. Ингерманландцы, значит, ну-ну. Что это, саботаж или просто крайняя степень разгильдяйства? Это у их командира мне предстоит выяснить. — А ведь ты сам-то из Преображенцев?

— Из них, — Сафонов улыбнулся. — Наш полк ее величество Елизавету Петровну на своих штыках на трон вознес.

— Да, я так и подумал, что ты чрезвычайно гордишься своей принадлежностью к полку. Прежде, чем вы Турка в комнату пригласите, кликни ко мне командира Ингерманландцев, у меня к нему очень важный разговор образовался, — Михаил кивнул, явно недоумевая, зачем мне понадобился командир, и выскочил за дверь.

Не прошло и пяти минут, как дверь снова открылась и в комнату зашел бравый подполковник.

— Игнат Наумов, по вашему приказанию прибыл. Вы хотели со мной поговорить, ваше высочество? — он поклонился, а после выпрямился, не мигая, глядя на меня.

— Да, хотел, — я кинул. — Скажите-ка мне, Игнат Наумов, а ваша рота, когда императорский дворец охраняет какие-то отдельные инструкции получает? Или то, что происходит — ваша личная инициатива, потому что я не могу представить себе гвардейца, который бы действовал бы вообще без каких-либо приказов.

— Я вас не понимаю, ваше высочество? — Игнат нахмурился. — О чем, вы таком говорите, ваше высочество, Петр Федорович?

— Я говорю о том, что по дворцу как в собственном дворе разгуливают посторонние. А охрана вовсе и не собирается их задерживать. Да что уже там, стоящие на посту возле дверей в мою спальню гвардейцы мало того, что даже не предупреждают меня, что в комнату, в которой я нахожусь, кто-то пытается войти, так еще и пропускают всех без разбора, словно я и не Великий князь Петр Федорович вовсе, а холоп дворовый, с которым можно и не церемониться...

— Я не могу поверить, что все именно так происходит, — начал весьма неумело пытаться оправдаться Наумов.

— А ведь все происходит именно так, — перебил я его. — Господин подполковник, не стоит даже пытаться как-то обелить действие своих подчиненных. Лучше уж проведите с ними какое-нибудь обучения, на тему, что можно, а чего не рекомендуется делать во время их дежурства.

— Я непременно выясню, почему мне в лицо летят подобные заверения из ваших уст, ваше высо... — его прервала на полуслове распахнувшаяся дверь. Наумов посмотрел на нее диким взглядом. — Да что здесь творится? — он стиснул зубы. — Разрешите удалиться, ваше высочество, что все выяснить подробнее, — я кивнул, и он вышел, столкнувшись в дверях с входящим Криббе, которой окинул его подозрительным взглядом. Ну, посмотрим, изменится что-нибудь, или все останется как прежде. Как бы я не хорохорился, а хоть как-то влиять на охрану конкретно этого дворца я не могу, но зато я могу выставить их за пределы выделенного мне крыла, что и намереваюсь сделать, озадачив этим поручением Криббе, вид у которого был, мягко говоря, странноватый. Мой учитель фехтования был взъерошен и смотрел на меня выпученными глазами, явно не зная, как озвучить новость, с которой он и пришел ко мне.

Глава 3

Криббе закрыл дверь, которая после ухода Игната Наумова, осталась открытой, и сел за стол, не дожидаясь разрешения. Посидев с минуту, глядя в одну точку, он вскочил и принялся мерять шагами комнату.

— Сядь, не мельтеши, — Криббе посмотрел на меня, и снова плюхнулся на стул, обхватив руками голову. — Что случилось? Бестужев что-то нелицеприятное обо мне сказал? Тогда плюнь, он всех ненавидит, и все его постоянно не устраивают.

— Что? Бестужев? Нет-нет, — Криббе покачал головой. — С вице-канцлером все прошло как обычно, так что на этом не стоит даже останавливаться. Правда, он передал недоумение ее величества о малых тратах на одежду...

— Оставь, зачем мне столько камзолов и штанов, которые отличаются друг от друга, хм, — я сделал вид, что задумался, — ничем. Все штаны абсолютно одинаковые, так зачем мне целый гардероб абсолютно одинаковых штанов? Просто, если дело не в Бестужеве, то что могло привести тебя в такое волнение?

— Мардефельд, — Криббе опустил руки на стол. — Когда я вышел со встречи с вице-канцлером, ко мне подошел Мардефельд.

— Так он же умер? — я смотрел на него недоуменно. О том, что в России нет прусского посла, в связи со смертью предыдущего, я узнал в первую очередь, когда обосновался в этом дворце.

— Это его племянник, Аксель. Назначен послом прусским совсем недавно, — любезно просветил меня Гюнтер. — Назначение произошло в явной спешке, и он совсем немного не застал в Петербурге ее величество, куда примчался через три дня после того, как мы отправились в Москву.

— И что послужило причиной такой спешки? — я невольно нахмурился. — Уж не я ли часом?

— Весьма косвенно, ваше высочество. Можно назвать это цепью событий, вытекающих из нескольких, совершенных вами совершенно ненамеренно, поступков, — Криббе немного успокоился и теперь сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Каких именно поступков? — я лихорадочно соображал, что мог сделать такого, что, по всей вероятности, изменило известную мне историческую линию.

— Вы выгнали Отто фон Брюммера, ваше высочество, — Криббе позволил себе улыбнуться. — Не без моей помощи, и я этого не отрицаю, как не буду отрицать и того, что в тот момент действовал как из соображений неприемлемости увиденного, так и повинуясь совершенно корыстным целям, которые, надо сказать, вознаградились сторицей.

— И какое отношение имеет отставка Брюммера к столь поспешному назначению посланника, когда предыдущий лишь недавно приказал нам всем долго жить и не следовать его примеру? Выбор и отправка послов — насколько я понимаю, процесс небыстрый и весьма щепетильный. Он может затянуться не на один год.

— Вы все правильно понимаете, ваше высочество, — Криббе тяжело вздохнул. — Если вы вспомните Брюммера, вспомните, как он выглядел, то сразу же поймете, что именно такой тип мужчин весьма приятен вашей тетушке, ее величеству Елизавете. Он должен был попытаться влиять на мнение ее величества в отношении политики с Пруссией. В Берлине Брюммер получил последние наставления, и должен был по приезду втереться в доверие к императрице. Сейчас чаша весов все больше склоняется в сторону Австрии и Англии, возможно, еще Франции. В сторону Пруссии ее величество направлял Лесток и, как ни странно, французский посланник. Вот только Лесток в немилости, а Бестужев ненавидит Шетарди. Вы, ваше высочество, пару раз высказались в присутствии ее величества крайне негативно о короле Фридрихе, что привело к еще большему охлаждению отношений. Теперь понятно, почему так спешно был направлен новый посланник приветствовать императрицу?

— Это мне понятно, — я махнул рукой. — Я не понимаю, почему этот посланник так встревожил тебя?

— Я к этому веду, — Криббе вздохнул и уронил руки на стол. — Извините, ваше высочество, но я не слишком силен в генеалогии, да и в хитросплетениях различного рода интриг, поэтому, прежде, чем рассказывать, мне нужно разобраться в них самому. — Он замолчал, я же сел напротив него за столом, и постарался не перебивать, в то время, как Гюнтер подбирает слова. Чтобы ему было проще, мы перешли на немецкий, на котором я старался не разговаривать, во всяком случае, не слишком часто. — Сейчас Мардефельд собирается в Москву, как я понял, чтобы представиться ее величеству, а также передать предложение от вашей двоюродной тетки Иоганны Елизавета Ангальт-Цербстской, в девичестве Гольштейн-Готторпской рассмотреть кандидатуру ее дочери в качестве вашей будущей супруги, — я икнул, вот это поворот. А оно мне вообще надо? Ладно, с невестой позже разберемся, что там дальше? — Это конечно мое личное мнение, но, я думаю, что предполагаемая помолвка — это всего лишь предлог для того, чтобы вернуть утраченное влияние на ее величество и убрать с игральной доски вице-канцлера.

— И это очень похоже на правду, — я задумался. — Не даром Ботта суетился. Хотя это и странно, почему он так сильно против своей страны выступал?

— Деньги, — пожал плечами Криббе. — Самый мощный рычаг давления в любые времена.

— Это точно, — я кивнул. — Но я никак не думал, что ты настолько симпатизируешь вице-канцлеру, что его возможная немилость так на тебя повлияла, — еще во время нашего возвращения в Петербург я начал обращаться к Гюнтеру на «ты», и он не возражал, видя в подобном обращении признак чуть ли не наивысшего доверия.

— Разумеется, нет, — Криббе фыркнул. — Вот только, когда прусский посланник в красках расписывал мне юную герцогиню Ангальт-Цербстскую, то упомянул, что в связи с некоторыми обстоятельствами, такими, как, например, ваш переход в православие, да и вообще ваш побег из родного дома, дал повод Адольфу-Фредрику совершить небольшой переворот и объявить себя уже не регентом, а герцогом Гольштейн-Готторпским, лишив тем самым вас герцогства.

— Что?! — я смотрел на Криббе, с трудом понимая, что он только что сказал. — То есть, как меня лишили герцогского титула? На каком основании?

— Я не знаю, — Криббе покачал головой. — Но, будучи князем-епископом Любека, ваш дядюшка вполне мог что-нибудь придумать достаточно правдоподобное.

Я даже материться не стал. Какой в этом смысл? Вот только что делать с тем фактом, что я вовсе не собирался отдавать никому герцогство. Вот еще. Быть наследником престола вовсе не означает, что в итоге я абсолютно точно стану императором. К тому же, владея герцогством, всегда был шанс каким-то образом присоединить родовые владения к империи, если все-таки я окажусь на троне. И вот теперь меня моего исконного лишили.

— Что нужно сделать, чтобы вернуть герцогство? — глухо спросил я Криббе, в полной мере на себе испытав его нервозность.

— Я не знаю, ваше высочество, — Гюнтер покачал головой. — Полагаю, надо сначала выяснить, правда это или Мардефельд преувеличил, а то и вовсе солгал, преследуя свои цели. Ну и тетушке отписать не помешает.

— Если все подтвердится, придется ехать в герцогство, отсюда я ничего решить все равно не смогу, — вот же не было печали, купила бабка поросят. — Постарайся выяснить, откуда Мардефельд вообще узнал о том, что творит мой слишком энергичный дядюшка. Все-таки Пруссия и Гольштиния — это далеко не одно и тоже. А я письмо пока ее величеству отпишу, в котором совета попрошу, да разрешение на поездку в Гольштинию, чтобы закрыть этот вопрос.

Криббе кивнул и встал из-за стола, направляясь к двери. Как же все не вовремя. Неужели я слишком рано сказал тетке о том, что официально являюсь православным? Ну так порадовать решил. Тетушка у меня набожная, иногда до фанатизма, что, правда, не мешает ей грешить направо и налево, зато потом есть какие грехи замаливать. А ведь Штелин мне говорил, что Адольфу-Фредрику будет предложена роль наследника Шведской короны. В этом случае, счастливый дядюшка уже не цеплялся был за паршивое герцогство, потому что до выхода Манифеста, объявляющего меня наследником Российского престола, было все еще неясно, в какую сторону может качнутся маятник. Но, так получилось, что я принял православие раньше, чем начались переговоры о мире с Швецией. И Манифест вышел соответственно намного раньше, и о нем стало известно в Европе до того момента, как Адольф, какое интересное у дядюшки имя, получил звание наследника престола. А раз так, то он решил побороться хотя бы за герцогскую корону, потому что как претендент на шведскую корону, он был все лишь один из, хоть и немногих, но все еще живых родственничков.

А вот письмо Елизавете пришлось все-таки пока отложить, потому что в соседней комнате меня уже заждался, поди, Турок, с которым я решил сначала пообщаться, а заодно собраться с мыслями, чтобы ничего лишнего в письме не написать. Приняв решение, я вышел из спальни вслед за Криббе, и прямиком направился в классную комнату. Уже отойдя на довольно приличное расстояние, остановился и, обернувшись, посмотрел на дверь в свою комнату.

— Да охренеть можно, и где хоть какая-то охрана? Куда делся тот гвардеец, который хоть и пускал всех подряд, но хотя бы мог на помощь прийти в случае самой острой необходимости? Или, кому я нужен, чтобы на меня покушаться, так что ли? — я огляделся по сторонам. В огромном зале ожиданий, куда выходили двери почти всех комнат моего крыла, не было ни души. На столике, возле большого окна уже начали подвядать без воды брошенные цветы. Их была целая охапка, и я, повинуясь какому-то странному импульсу, быстро подошел к ним, схватил, не глядя и не разбирая, и засунул в ближайшую, наполненную водой вазу.

— Ваше высочество, — я резко обернулся и увидел входящего в зал бледного Наумова. — Я попытался выяснить, почему во время дежурств вверенной мне роты происходят такие странные вещи, о которых вы мне поведали...

— И именно поэтому из моего крыла сбежал последний гвардеец, который спустя рукава, но хоть как-то выполнял свои обязанности? — я перебил его и снова повернулся к цветам, бессмысленно перебирая стебли.

— Как сбежал? Да я его... — Наумов выскочил из зала, я же направился наконец в классную комнату, где меня уже ждали утвержденные в штат Румянцев, Вяземский и Сафонов. Суворова я отпустил на побывку к матери по просьбе его отца. Кроме молодежи мне оставили Бецкого, Гагарина, Лопухина и Суворова-старшего, ну, и Штелина в качестве наставника. На этом мой скудный, действительно Малый двор пока и заканчивался. Все старшие камергеры в настоящий момент были заняты подготовкой к восстановлению Ораниенбаума, а Федотов со Штелиным, насколько я знаю, именно сейчас пытались объяснить Растрелли, что именно ему надо построить. Ну, а Криббе я сам только что отослал. Так что сейчас прекрасный момент, чтобы поговорить с Турком, без давления, которое так или иначе пытаются неосознанно оказать на меня окружающие, просто потому, что в их понимании я еще почти ребенок, отрок несмышленый. И дядька решил этим же обстоятельством воспользоваться, козел безрогий. Ну, а что, почему бы у сироты последнее не отобрать? Пускай с голода сдохнет где-нибудь в овраге, кому какое дело?

Вот так накручивая сам себя, понимая при этом, что большинство из моих мыслей не имеют под собой оснований, и тем не менее все равно лезут в голову, я и зашел в комнату, где сидел Турок, в окружении троих моих камер-пажей.

— Что ты здесь делаешь? — с порога задал я вопрос сидевшему за столом парню.

— Сижу, — нагло ответил он, глядя на меня неприязненным взглядом.

— Хватит придуриваться, ты прекрасно понял, о чем я хочу узнать, — согнав сидящего прямо на соседнем столе Румянцева, я занял его место, и в упор начал разглядывать Турка, отмечая про себя, что выглядит Московский вор плохо: он сильно осунулся, появились круги под глазами, а волосы, раньше тщательно расчесанные, торчали во все стороны как пакля. — Или ты опять хочешь меня поджечь?

— Никого я не хочу поджигать, — он опустил взгляд. — Вы меня бросили в Москве и уехали. Меня Ванька-Каин чуть не пришиб, когда я рискнул у него появиться в игорном доме. И куда мне было идти? Только сюда, чтобы в ноги упасть да просить куда-нибудь пристроить, чтобы с голодухи не помер. — Если честно, я слегка окосел от таких заявлений. Это что же получается, если следовать его логике, то я еще ему что-то должен остался?

— А ты не думал, что я тебя могу пристроить в колодки, да на каторгу в Сибирь? — наконец, сформулировал я ответ, убрав из него нецензурщину.

— Думал, поэтому-то так долго зайти не пытался, боязно было.

— И как долго ты здесь уже находишься? — я попытался представить, сколько уже времени Турок цветы перебирает, но мне больше, чем два-три часа не приходило на ум.

— Да уже три дня, почитай, — Турок поднял голову и, наконец, снова посмотрел на меня. На этот раз в его взгляде не было неприязни, только какая-то обреченность, пополам с вызовом. — Но в покои ваш только сегодня собрался духом прийти. Говорю же, боязно мне было.

— Ну, ни...чего себе, — я присвистнул. — И ты хочешь сказать, что все три дня просто ходишь, где тебе понравится, и никто тебя не пытался остановить?

— А кто на холопов смотрит? — Турок усмехнулся. — Интриги — это удел благородных, а простые смертные, что невидимки какие. В людской только спросили новенький ли я, да откуда. Я и ответил, что с Великим князем из Москвы приехал. Не побегут же к вашему высочеству выспрашивать, что да как, потревожить побоятся, вот и рассудили, что должно быть и не вру я, кому же понравится в холопах дворовых бегать?

— Душегубу, к примеру, или поджигателю какому, — я слегка наклонил голову, разглядывая его, словно в первый раз вижу. — Ты слишком хорошо говоришь, слишком правильно для простого холопа. Даже я так не всегда могу. Но со мной все просто, я только учусь по-русски говорить и думать, а вот ты словно в хоромах рос, да с учителями грамоту учил. Ты ведь грамоте разумеешь, а, Турок? — моя свита сидела где-то позади меня очень тихо, я практически позабыл, что нахожусь в комнате с Турком не наедине, но вопросы, которые я задавал, точнее ответы на них были очень важны для меня, и плевать, что кто-то из парней может оказаться дятлом, приставленным ко мне Елизаветой. — Так разумеешь ты грамоте и счету?

— Да, — неохотно ответил Турок. — Мать научила, когда еще жива была.

— Как тебя зовут? — от внезапности вопроса он опешил, а затем тихо ответил.

— Андрей Ломов, — Турок замолчал, я же прикидывал, складывая числа в уме, но не получал правильного ответа, просто потому, что не знал историю достаточно хорошо, даже в пределах пятнадцати-шестнадцати лет, прошедших в этом мире.

— Кто твой отец? — бросив бесполезные подсчеты, прямо спросил я.

— Какое это имеет значе...

— Кто твой отец? — жестко прервав его, повторил я вопрос.

— Иван Долгорукий, — он буквально выплюнул это имя. Я же слегка откинулся назад. Понятно. Бывший фаворит и любимец Петра II обрюхатил какую-то девушку Ломову, скорее всего, очень бедную дворянку. Ребенок, рожденный вне брака — позор на всю семью, но она даже пыталась сына чему-то научить, пока не умерла. Отцу же, похоже, изначально было плевать на него, а потом он попал в немилость, сразу же, после смерти своего патрона, а потом и сгинул где-то на каторге. Ну, а Андрейка попал в руки еще по малолетству Ваньке-Каину, и тот научил его тому, что сам умел. История, в общем-то, рядовая, вон Бецкой тоже чей-то бастард, но тому повезло больше, у него мать достаточно знатная и обеспеченная женщина, чтобы иметь силы и возможности рты позакрывать и не дать злым языкам трепать имя сына, здесь же такой возможности не было. И что мне с ним делать? Может, правда, на каторгу отправить? По стопам родителя, как говорится.

— Ну, и что мне с тобой делать? — я продублировал вопрос вслух.

— Он же помог нам, ваше высочество, тогда, в Москве, — неуверенно проговорил откуда-то из-за спины Румянцев.

— И что же, из-за того, что он шкуру свою тогда спасал, все ему простить? А, может, его высочество еще и должностью его одарить надобно? — впервые слышу, если честно, такие категоричные нотки в голосе Сафонова. Никогда бы не подумал, что он может быть настолько принципиальным, скорее уж Вяземский, который и вовсе промолчал, не влезая не в свое дело. — Архив Сыскной экспедиции он все же сжег, да и убег бы, ежели его высочество не поймал бы.

Мнения сторон разошлись, и я пребывал в некоторых колебаниях относительно принятия решения. Одно мне было понятно, Ушакову я Турка не отдам. В крупных заговорах воспитанник Ваньки-Каина точно не замешан, а со всем остальным я надеюсь, что справлюсь.

— К Румбергу его отведите, передайте, что Андрей Ломов моим личным слугой отныне будет. Только предупредите, что шибко ловок шельмец, чтобы глаз с него не спускали, — и я соскочил со стола, направившись к двери. — А мне пока надо Наумова убить, так что, с Ломовым заниматься более некогда.

— Э-э-э, — у двери я обернулся и увидел, что парни недоуменно переглядываются между собой, включая Турка. — Может, подсобить нужно, ваше высочество? — заметив мой взгляд тут же отреагировал Румянцев, а Сафонов закивал, соглашаясь с приятелем.

— Когда понадобится труп прятать, я кликну, — пообещав, что их энтузиазм не останется без награды, я открыл дверь.

— Почему вы решили меня при себе оставить, ваше высочество? — я снова обернулся, задумчиво разглядывая Турка. — Потому что я какой-никакой, а Долгорукий?

— Я не знаю, насколько ты Долгорукий, может быть, ты мне солгал. У Ивана сейчас не спросишь уже, а лавры покойного императора Петра мне не к чему. Я тебя при себе оставил, потому что ты вор, Андрей Ломов, и весьма удачливый вор, надо сказать, — и я, наконец, вышел из комнаты.

Возле дверей моей спальни стояли аж два гвардейца. Возле них топтался Криббе, но они ни в какую его не пускали и не говорили, на месте я вообще, или куда уйти изволил. У одного из гвардейцев на щеке наливался великолепный бланш. Похоже, воспитательная беседа командира с подчиненными прошла весьма удачно.

— Ну что же, Наумову сегодня повезло, обойдемся без сокрытия трупов, — пробормотал я себе под нос и подошел к Криббе. — Тебя не пускают, Гюнтер, по моему приказу.

Он даже не вздрогнул, заметил мое приближение. Откинув резким движением головы с лица длинные темные пряди, которые почему-то никак не хотел завязывать в хвост, Криббе неспешно повернулся ко мне лицом.

— Давно пора, ваше высочество, отдать подобное приказание.

— Пошли, поищем для меня кабинет, где я и буду принимать отныне посетителей, — и я пошел к одной из незанятых комнат. Криббе, заложив руки за спину, двинулся за мной.

Комната вполне подходила под поставленные задачи. она была просто и функционально обставлена: большой стол, несколько кресел, пара книжных полок и небольшой диванчик — этого вполне хватит, чтобы обустроить здесь кабинет, а потом у меня будет свой дворец, в котором я смогу делать, что хочу.

— Я велю принести сюда письменные принадлежности и канделябры со свечами, — кивнул Криббе, подходя к окну и трогая тяжелую зеленую портьеру.

— Тебе удалось что-то узнать? — я подошел к нему совсем близко и встал рядом.

— Да, ваше высочество. Как оказалось, вашей аудиенции хочет получить некто, называющий себя Георг Гольштейн-Готторпский. Он прибыл сюда в Петербург инкогнито, и именно он привез ошеломляющие новости.

— Рассказав их сразу же по прибытии прусскому послу, — я покачал головой. — Вот что, Гюнтер. Будет лучше, если ты поедешь в Москву к моей тетушке в качестве говорящего письма. Так будет быстрее, чем ждать ответа, в котором, скорее всего, будут требовать объяснений и уточнений. Я же хочу выехать в ближайшее время, чтобы на этот раз проехать по Европе летом, а не зимой. Потому что возвращаться все равно придется поздней осенью или зимой. Ты же все объяснишь и добьешься разрешения на поездку, и разрешение взять с собой гвардейцев. Я же пока приму родственника со всем почтением и выясню все подробности. Да и дела здесь в Петербурге надо закончить, чтобы вернуться уже тогда, когда большая часть порученного будет выполнено, — Криббе кивнул, соглашаясь с моим планом, я же старательно гнал от себя мысль, что могу и вовсе не вернуться.

Глава 4

— Что это? — я смотрел на раскатанный на столе чертеж и пытался понять, что здесь изображено. Точнее, я прекрасно понимал, что здесь изображено, все-таки чтение различных чертежей — это была моя работа. Вот только я никак не мог понять, как то, что я сейчас видел соотносилось с тем, что здесь по идее должно было быть начерчено.

— Кавалерийский корпус, как вы, ваше высочество, изволили выразиться, — Растрелли поджал губы, а я попытался абстрагироваться от происходящего, считая мысленно до десяти. Мне нужно срочно выписать из Индии какого-нибудь гуру йоги, который своими: «Оу-м-м», будет возвращать мне душевное равновесие, которое почти все пытаются так или иначе нарушить.

— Сеньор Растрелли, я просил вас построить кавалерийский корпус, — медленно произнес я, стараясь не сорваться на крик. — То есть: казармы, небольшой административный корпус, конюшни, и несколько вспомогательных зданий, таких как арсенал, склад и кузня, чтобы лошадей подковывать. Я не просил вас строить еще один дворец! Что из того, что я перечислил, здесь изображено? Может быть, конюшня?

— Но я строю дворцы, ваше высочество! — итальянец, много лет проживший в России, почему-то решил, что может повышать голос в моем присутствии. — Я строю великолепные здания, которые в веках останутся, чтобы вызывать восхищение! Я не строю казармы и... конюшни! Я...

— Вы строите то, что вам будет приказано построить! — ну вот, все же сорвался. Но я вообще в последние дни на взводе, еще и этот архитектор решил мне нерв поднять. — И если я приказываю вам строить казарму, то вы будете строить казарму! В противном случае, вы отправитесь в Сибирь, строить бараки для каторжников, я доступно объясняю перспективы, сеньор Растрелли? — произнося последние фразы я уже шипел.

— Да, ваше высочество, все предельно ясно, — он очень быстро снизил децибелы и скатал чертеж, убрав со стола. Ничего, кому-нибудь впарит. Петербург активно строится, может, кто-то захочет нечто подобное.

— Дворцы сейчас строят все, кому не лень, сеньор Растрелли, — я сверлил его взглядом, сложив руки на груди. — Кому лень, те тоже дворцы хотят. А вы попробуйте построить казарму, чтобы она была, прежде всего, функциональной, и радовала бы глаз, не без этого. А коли вы не знаете, как выглядят казармы, то начните изучать вон с казарм Ингерманландского полка. Подполковник Наумов вас проводит, все покажет и объяснит. Только, сеньор Растрелли, у меня есть несколько требований, включающих в себя водоснабжение, и канализационные сливы...

— Что? — он невольно нахмурился и потер лоб. — Я не понимаю, ваше высочество.

— Неважно, — я отмахнулся. — Просто учитывайте в будущих чертежах трубы, очень много труб. Через неделю я вас жду с новыми чертежами, — и я повернулся к Гагарину, показав таким образом Растрелли, что аудиенция закончена. Архитектор очень быстро и сноровисто убрался, я же внимательно смотрел на камергера, пытаясь понять, это он намеренно ввел Растрелли в заблуждение, или тоже не понял, что я хотел в итоге получить от этого строительства.

— Я говорил ему, и Федотов может подтвердить каждое мое слово, что приказано на выбранном месте возводить именно что корпус для размещения полка, — развел руками Гагарин. — Может быть, сеньор Растрелли рассчитывал произвести на вас впечатление, чтобы вы начертанный дворец утвердили вместо корпуса кавалеристского, ваше высочество?

— Я не знаю, о чем думал сеньор Растрелли, и мне это, если честно, не интересно, — я продолжал в упор смотреть на Гагарина. — Вот только, может так случиться, что очень скоро я вынужден буду ненадолго отлучиться. И тогда вся ответственность за строительство ляжет на вас, Сергей Васильевич и на Бецкого. И не дай Бог, вместо заявленной казармы я по возвращению обнаружу на выбранном месте очередной дворец. — В глазах Гагарина промелькнул вызов, вроде бы он спрашивал: «Ну и что ты тогда сделаешь?». И я решил ответить на этот невысказанный вопрос. — Думаю, что Андрею Ивановичу Ушакову будет интересно поработать с делом о возможной растрате казенных средств, выделенных на основание достойной резиденции нынешнего Великого князя, да и будущих Великих князей, вероятно.

Я не хотел никому угрожать, но только времени на уговоры у меня не было, поэтому приходилось действовать максимально жестко, тщательно следя за тем, чтобы палку не перегнуть. Гагарин первым отвел взгляд, что я посчитал за маленькую, но весьма важную победу. Я уже хотел отпустить его, пускай идет делами займется, тем более, что запрошенных инженеров я так и не получил, как дверь приоткрылась и зычный голос произнес.

— Иван Данилович Шумахер, Федор Иванович Миллер и Михаил Васильевич Ломоносов, просят принять их, ваше императорское высочество, — надо же, вот что пиз... тумаки животворящие и нанесенные вовремя делают. Похоже, Игнат Наумов действительно принялся наводить порядок во вверенном ему полку. А вот что здесь делают академики? И почему они притащились именно ко мне?

— Можете идти, Сергей Васильевич, и попросите господ академиков зайти, сделайте милость, — по виду Гагарина было видно, что вот сейчас он бы с большим удовольствием остался. Вот только именно сейчас мне свидетели были не нужны, потому что я просто задницей чую, что они пришли с очень серьезной темой для разговора. — Да, и пусть позовут Штелина, может быть, он, как приближенная к этому кругу персона скажет мне, что происходит.

Гагарин колебался еще секунд десять, пока медленно шел к двери, видимо, лихорадочно придумывая причину, по которой он мог остаться, но, так и не придумав ничего, вышел из комнаты, которую Криббе перед самым отъездом сделал максимально похожей на кабинет.

Как только он вышел, двери снова распахнулись и вошли ученые мужи во главе с Шумахером. Я имел несчастье познакомиться со скандальным немцем, еще до поездки в Москву, но, к счастью, дальше знакомства дело не зашло. Теперь же он почему-то решил, что в отсутствии других представителей власти, которые почитай всем составом ломанулись за Елизаветой в Москву, можно прийти к Великому князю с какой-то проблемой. Это, конечно, было лестно, вот только, не совсем понятно, потому что в Петербург вернулся вместе со мной человек, действительно могущий принять решение, и у вице-канцлера было право некоторые вопросы решать полностью автономно. Но, вместо Бестужева, Шумахер пришел ко мне, и это очень интересный момент на самом деле. В глаза бросилась немного помятая морда лица шедшего за Шумахером господина, которого я не знал, и который, методом исключения, мог являться только Миллером. За Миллером шел Ломоносов. Вид у Михайло Васильевича был, мягко говоря, недовольный, и он с мрачным видом рассматривал кулаки, которые, скорее всего, и являлись причиной некоторой помятости лицо господина Миллера. Очень интересно и опять-таки не понятно, при чем здесь я. Войдя, все трое поклонились, приветствуя меня. Ну что же, скоро выясним, зачем вы сюда пришли.

В кабинет незаметно проскользнул Штелин, глядящий заинтересованно, по всей видимости пребывающий в неведении относительно причин появления здесь непрошенных гостей.

— Здравствуйте, господа, — я не приглашал их садиться, и сам продолжал стоять, разглядывая каждого их них. — Что привело вас ко мне?

— Ваше высочество, я хочу подать жалобу от лица Академии наук, и от лица господина Миллера на господина Ломоносова. Его выходки давно уже стоят у нас как кость в горле, но сегодняшнее происшествие перечеркнуло все предыдущие.

— Я так понимаю, причиной стал личный конфликт господина Ломоносова и господина Миллера, — Шумахер ответил согласием, я же только пожал плечами. — Ну так подавайте жалобу на высочайшее лицо, коим является ее величество Елизавета Петровна, в надлежащем порядке, я-то здесь при чем?

— Нам с господином Миллером хотелось бы, чтобы вы, ваше высочество, были в курсе причин конфликта, — быстро добавил Шумахер. — И смогли дать кое-какие пояснения ее величеству, когда жалоба дойдет до ее пресветлых очей. — Ого, ну, теперь хотя бы понятно, почему Шумахер все еще держится на плаву и имеет достаточно власти, чтобы кошмарить Академию наук. Лизоблюд он реально знатный.

— Так в чем причина конфликта? — довольно равнодушно спросил я, всем своим видом давая понять, что мне это не интересно.

— Он, — Миллер весьма пафосно указал на Ломоносова указательным пальцем. — Порвал мою статью, которую я готовил уже в течение года, и которая должна предшествовать выходу моей книги...

— Это не книга! — Ломоносов просто взревел. Похоже, господа ученые забыли, что я нахожусь с ними в одной комнате. — Это ересь, как она есть! Поклеп и унижение самой истории Российской! Как он вообще посмел прикоснуться к святому, к нашей истории? Как, я вас спрашиваю?

— Так, стоп, — я поднял руку, заставляя Ломоносова замолчать. — Я не понял. Господин Миллер пишет что-то по истории России?

— Он пишет пасквиль на историю России, — мрачно ответил Ломоносов, не глядя на меня, продолжая сверлить взглядом своих оппонентов. — Вы, конечно, извините меня, ваше высочество, но я никак не сумел сдержаться.

— А мне может кто-нибудь объяснить, почему историю России пишет немец? У нас что, своих ученых не хватает, которые, кроме всего прочего, способны понять некоторые нюансы, исходя и того, что имеют с изучаемыми одни корни? — в комнате воцарилась тишина, которая прервалась неуверенным восклицанием Штелина.

— Ну как же, ваше высочество, как же так можно, ведь обучение ведется на латыни и немецком языках...

— Что-о-о? — я почувствовал, как меня начинает потихоньку заполнять ярость. — Вы хотите сказать, — начал я очень тихо, прищурившись, оглядывая всех собравшихся в комнате взглядом, который не предвещал ни одному из них ничего хорошего, — что я из кожи вон лезу, чтобы изучить русский язык, проникнуться русским духом, стать ближе к российскому народу, чтобы как будущий государь, понять все чаянья и надежды его, в то время, как все остальные ученики изучают Российскую историю на латинском языке, написанную немцем? — в конце я уже шипел, и, похоже, излучал такую волну негодования, что Штелин и Шумахер, стоящие рядом попятились. — А почему тогда господин Ломоносов в Мюнхенском университете не преподает немецкую историю на французском языке?

— Но, ваше высочество... — Штелин попытался как-то исправить положение, в которое совершенно случайно угодило абсолютно все Российское образование этого мира, о котором я имел весьма смутные представления, потому что не мог пока выбрать время, чтобы даже показать проект указа, созданного теми же немцами.

— Вот вы, Яков Яковлевич, сейчас вообще зря рот открыли, — резко и грубо прервал я его, только сейчас сообразив, что говорили мы как раз-таки по-немецки. Это почему-то окончательно вывело меня из себя. Я-то думал, что уже могу отличать переходы с одного языка на другой, но, как оказалось, что нет, не могу. События последних дней настолько выбили меня из колеи, что я начал действовать, повинуясь безусловных рефлексам. — Вот теперь я понимаю, почему вы пришли ко мне, потому что фактически я все еще немец, не так ли, господа? Так вот, вы ошиблись в своих предположениях. Я ничего не сделаю, что вам как-то помочь. Более того, я сделаю все, от меня зависящее, чтобы обучение во всех русских школах проводилось исключительно на русском языке. Чтобы родные языки народностей, проживающих на территории Российской империи, остались родными, но, чтобы они достаточно овладели русским, чтобы изучать науки. Русским, а не латынью и не немецким! И уж конечно я добьюсь, чтобы история, написанная не русским ученым, или же не одобренная тремя русскими учеными, никогда не увидела свет. А то, что русские ученые — это не сказка, вон, господин Ломоносов прекрасное тому подтверждение. — Я отвернулся от них, подойдя к окну, чтобы немного успокоиться.

— Ваше высочество...- проблеял явно не ожидавший подобного напора Шумахер.

— Лучше замолчите, — предупредил я его, резко оборачиваясь. — Надеюсь, вы хорошо изучили историю государства Российского, и помните, как началось правление Романовых?

— После Смуты? — Штелин снова подал голос, на этот раз довольно неуверенно.

— Верно, — я прикрыл глаза, и сильно фальшивя негромко пропел:

И ляx в глубокий снег вступал, не ведая беды.

A ветер волосы трепал и заметал следы.

Сокрыв проходы тайных троп, что ведомы ему,

B глухих лесах седой холоп их молча вел во тьму.

Тишину, которая возникла после моего очень сомнительного исполнения, казалось, можно потрогать руками.

— Это ваши стихи, ваше высочество? — негромко кашлянув, спросил, наконец, Ломоносов.

— Нет, — я покачал головой. — Их написал человек... которого я случайно встретил, когда ехал в Петербург, — ну, пусть будет так. — Мне известно лишь имя — Олег Абрамов, и я даже не знаю, жив он еще или нет. Я прошу вас, Михаил Васильевич, лично проследить за тем, чтобы имя этого холопа не было забыто или его подвиг как-то искажен. Ведь, если разобраться, ему я обязан тем, что вообще появился на свет.

— Ваше высочество, о чем вы сейчас говорите? — я прикрыл глаза, и, когда открыл, то все то спокойствие, которое мне с большим трудом удалось обрести, испарилось, как будто его и не было.

— Господин Шумахер, вы зря сюда пришли, и зря меня разозлили, — прошипел я, глядя на проштрафившегося секретаря и казначея, лишь недавно оправданного. Его, насколько до меня дошли слухи, обвиняли в казнокрадстве, но все же оправдали. — Ее императорское величество Елизавета Петровна в доброте своей сделала мне подарок — обширные владения в конце дороги к Петергофу. И повелела обустроить эти владения, используя всех, кого я посчитаю нужным. Например, сеньор Растрелли сейчас в поте лица трудится, создавая чертежи будущих строений. А вот вам я поручаю найти инженеров и организовать подачу воды в каждое здание из единой водонапорной башни, кою вы и построите. А также отвод воды и нечистот, по примеру Большой Римской Клоаки, али еще как придумают инженеры, но прежде покажите планы мне. без моего одобрения, чтобы ни один проект запущен не был, это понятно? — Шумахер неуверенно кивнул.

— Но куда сливать нечистоты? — краем глаза я заметил, что Миллер уже топчется возле двери, не желая привлекать к себе внимания.

— Придумайте что-нибудь, хоть селитряницы организуйте и туда все дерьмо сливайте, лишь бы запахов и загрязнений не было! А теперь пошли все вон, — я милостиво отпустил этих слишком хитромудрых господ, пожелавших сыграть на том, что настоящий Петр был, похоже, немцем до мозга костей, и с ним этот спектакль, скорее всего, имел бы успех. Сюрприз, однако. — Господин Ломоносов, останьтесь.

Миллера, Шумахера и Штелина, как ветром сдуло. Когда дверь за ними закрылась, я повернулся к Ломоносову, задумчиво смотрящему на меня.

— С Шумахером нужно быть осторожней, ваше высочество, — сказал он. — Ему благоволит князь Юсупов. Вместе с Игнатьевым они уже не раз вытаскивали Шумахера из неприятностей.

— Вас это не должно касаться, — я понимаю, он хочет, как лучше, но у меня сейчас слишком мало времени, чтобы начать все задумки. — С Борисом Григорьевичем Юсуповым я встречаюсь завтра, — я задумчиво смотрел на стол. — Собственно, поэтому я и попросил вас остаться.

— Не понимаю, как я связан с вашим намерением встретиться с князем? — Ломоносов нахмурился, он действительно не понимал.

— Я хочу перенести производство из мастерской в специально созданную стекольную мануфактуру и хочу просить Бориса Григорьевича мне в этом помочь. Так что проблемы Шумахера — это последнее, что будет его волновать, если он займется этим делом.

— Да, вы упоминали об этом обстоятельстве, ваше высочество, в прошлый раз, когда посещали мастерскую, но не говорили, что перенос начнется очень скоро.

— Я об этом не знал. Так сложились обстоятельства, что мне нужно уехать, я надеюсь, что не слишком надолго, но, как получится. Это будет зависеть от многих обстоятельств, и я не хочу, чтобы мои начинания прерывались на неопределенное время. Создать стекольную мануфактуру с нуля — это дело не одного дня. К тому же необходимо отладить начало производства. И в этом-то вы и должны помочь.

— Я никогда не сомневался в том, что именно мне предстоит эта честь, — усмехнулся Ломоносов. Почтения в нем не прибавилось ни на грош, и я даже не знал. Радоваться мне или огорчаться такому положению дел. Сегодняшнее столкновение дало толчок для меня в сторону того, что иностранцев надо убирать с преподавательских должностей и как можно быстрее. Никто не запрещает пользоваться плодами их изысканий, но самим им в России делать нечего. Если только совсем улетевшим, как тот же Д,Аламбер, которому вообще на все, кроме собственных изысканий наплевать. Я смотрел так пристально, что Ломоносов начал заметно нервничать, а ухмылка пропала с его лица. — Что-то не так, ваше высочество?

— Я хочу, чтобы вы кое-что посмотрели, господин Ломоносов, и высказали мне свое мнение, когда вернусь из своей поездки. — Протянув ему рукопись, которую только что вытащил с одной из книжных полок, на мгновение задумался, а потом добавил. — Также, я хочу увидеть доклад по поводу ваших измышлений о металлах и металлургии, которой вы вплотную занялись, после окончания работ со стеклом.

— Да, у меня есть идеи на сей счет, — Ломоносов поднял глаза к потолку. — Только нужно еще несколько опытов провести. Особливо с нагреванием металлов при их реакции с сильными кислотами. Никак не могу понять, откуда там воздух берется, и чем больше кислоту водой разбавляешь, тем воздуха больше выделяется... — Ясно, он ушел в свой астрал, или как там у ученых называется это состояние, когда весь мир отходит на задний план... Что он сказал? Я помотал головой. Если я еще не совсем растерял свои знания, а то, о чем он сейчас говорил все-таки касалось моей прежней работы так или иначе, то выделяется сейчас в его лаборатории совсем не воздух, а водород в чистом виде.

— Господин Ломоносов, я здесь, — он посмотрел на меня расфокусированным взглядом, и кивнул. — Отлично, вы меня видите и воспринимаете. Идите, и готовьте доклады. А еще, большая просьба к вам, не могли бы вы тот воздух, что при ваших опытах выделяется, куда-нибудь собрать?

— Собрать? — он нахмурился, не понимая, что я имею в виду.

— Ну, да. В непроницаемый кожаный мешок, например?

— Эм, можно попробовать. А вам зачем, ваше высочество? — запоздало поинтересовался он.

— Просто интересно, можно ли его куда-нибудь собрать, — я пожал плечами. — Идите, господин Ломоносов, идите. И постарайтесь больше не выражать свои протесты настолько импульсивно. Меня ведь рядом может не оказаться. А Игнатьев с Юсуповым благоволят вашим оппонентам, вы сами говорили об этом. — Ломоносов поклонился и вышел из кабинета, сжимая в руке рукопись, на которую в этот момент поглядывал с явным любопытством.

В приоткрытую дверь заглянул гвардеец, словно спрашивая, не надобно ли мне чего. Вообще-то, желательно доверенного слугу завести, но я пока не знаю, кто это будет.

— Изволите чего, ваше высочество? — спросил гвардеец вслух, чтобы убедиться в том, что мне все-таки ничего не нужно.

— Ломова приведи, — наконец, я принял решение. Гвардеец кивнул и уже через минуту в кабинет впихнули Турка.

— Скажи, выкрасть личные дневники сложно? — Турок уставился на меня, затем медленно пожал плечами.

— Смотря у кого.

— У академика Академии наук Миллера и библиотекаря Академии наук Шумахера.

— У этих? — Турок на мгновение задумался, затем покачал головой. — Не, не должно быть сложно.

— Тогда, приступай. Мне они нужны в ближайшее время. Справишься?

— Справлюсь, — он усмехнулся. — Куда же я денусь.

— Действительно, куда ты денешься, — я задумчиво смотрел, как Турок уходит. Надеюсь, интуиция меня не подвела и этим господам есть за что яйца прищемить. Почему-то в этом времени очень небрежно относились к сохранности тайн, доверяя сокровенное дневникам. Ну, раз так, то грех этим не воспользоваться. Заодно и проверить, действительно ли дела обстоят подобным образом или это все-таки выдумки.

Глава 5

Георг Людвиг Гольштейн-Готторпский, мой двоюродный дядя, наконец-то, выбрал время, чтобы посетить меня и ответить на кое-какие вопросы. Это произошло на трети день после того, как уехал в Москву Криббе. Хотя Гюнтер и пригласил его «навестить» меня еще перед своим отъездом, Георг постоянно находил какие-то смехотворные отговорки, присылая мне записки с нарочными. Я уже и не надеялся, что он явится, и начал планировать день, когда сам нанесу визит в прусское посольство, где ему дали приют на это время.

Сегодня, после урока латыни, закончившегося только что, я ждал Турка, обещавшего мне принести дневники академиков, и составлял письмо Елизавете, периодически косясь на пыхтевшего Штелина, который время от времени заглядывал мне через плечо, пытаясь прочитать написанное. Вот только мой уважаемый наставник, действительно уважаемый, которого я весьма ценил, и который искренне старался сделать из меня человека, плохо знал русский, а я решил написать письмо именно на родном языке, так что, очень сомневаюсь, что Штелин понял абсолютно все из увиденного, а от этого мрачнел все больше.

Сначала писать было сложновато, но потом я плюнул на точное соблюдение правил письменной речи, принятую в этом времени, и строчил практически на современном мне русском языке, уже намеренно исключая из написанного все эти «Ѣ» — яти и уйму витиеватых выражений, делая текст письма предельно просты и доступным. В письме я откровенно давил на гниль, и моя безграмотная с точки зрения той же Елизаветы писанина была лучшей иллюстрацией существующей проблемы современного обучения. Даже до Елизаветы должно дойти, что невозможно воспитать Российского императора и его окружение пользуясь услугами иностранных учителей, если, конечно, не хочешь получить в итоге направленность на конкретное государство, стремясь походить на которое, будет забываться все русское. Напоследок я сделал ход конем, приписав, что, если так пойдет дальше, то и церковь православная попадет под удар, так как за всеми иноземцами не уследишь, и они, чего доброго, начнут неокрепшие юные умы склонять к лютеранству, и это еще не самое худшее, можно же и католиками обрасти, которые у власти будут стоять. Письмо получилось очень эмоциональное, а кляксы добавляли надрыва. Слезы и картинные закатывания глаз у тетки гарантированы, как и то, что она не сможет не отреагировать на возмущения такого хорошего мальчика, который, вот умница, старается изо всех сил стать своим в России.

— Яков Яковлевич, вы все равно на ногах скачете, будьте ласковы, кликните Федотова, я хочу ему несколько поручений дать.

— Хорошо, ваше высочество, — он сделал шаг к двери, но она сама распахнулась и в проеме показался один из гвардейцев, которые вот уже трое суток исправно несли службу по обеспечении охраны дворца. Я даже их выгонять пока передумал. Все равно скоро уезжать, незачем накануне отъезда кипишь поднимать.

— Принц Георг Людвиг Гольштейн-Готторпский прибыл на аудиенцию к вашему высочеству, — громко произнес гвардеец и посмотрел на меня. в его взгляде читался вопрос, написанный большими буквами: «Впускать, или гнать в шею?».

— Ну что же, Яков Яковлевич, должно быть, наш сегодняшний урок стоит прервать, — я вздохнул и повернулся к Штелину. Никогда бы не подумал, на самом деле, что у меня внезапно образуется столько дел. Я-то по наивности своей почему-то считал, что ограничусь строительством в Ораниенбауме, да начну постепенную реорганизацию Тайной канцелярии. Вот только мы предполагаем, а жизнь в очередной раз выплывает из-за угла и на тебе с ноги, да еще и с разворотом. И вот уже никому не интересно, что тебе всего четырнадцать лет, потому что ты Великий князь, а значит, обязан принимать решения. Самое интересное заключалось в том, что в отсутствие поблизости Елизаветы, мои решения воспринимались всеми абсолютно нормально и их легитимность не подвергалась сомнению. Также, как никого не волновал вопрос, а хочу ли я сам вникать во все эти проблемы. В конечном итоге я на собственной шкуре испытал правдивость поговорки: «Кому много дано, с того и спрос больше».

— Да, ваше высочество, я понимаю, — Штелин поклонился и шагнул к двери. — А Федотов вам все еще нужен?

— Сейчас даже больше, чем минуту назад, — я послюнявил платок и попытался оттереть чернильное пятно с пальца. Куда там, чернила были свежие, дорогие и въедались в кожу, похоже, намертво.

— Так принца этого пускать? — м-да, работать с ними еще и работать. Дворецкого завести что ли?

— Пускать, — я бросил попытки оттереть пальцы. — В кабинет пускать, не сюда, — добавил я, поднимая взгляд на гвардейца. Он невольно нахмурился, а затем медленно кивнул. Ну вот и хорошо, надо уже приучать и себя, и всех остальных, что дела делаются в кабинете, а не где придется. Иначе так до старости и будут чуть ли не в отхожее место ко мне ломиться. Нечего посетителям делать в комнатах, которые жилыми являются. Да даже в учебной комнате им делать нечего. Это все интимное, несущее отпечаток владельца. А кабинет все равно будет в какой-то степени обезличен, особенно, если в нем будет пребывать походя множество людей. Гвардеец тем временем вышел и закрыл за собой дверь, а я снова обратился к Штелину. — Федотов пускай сразу в кабинет идет, я скоро буду.

— Хорошо, ваше высочество, — Штелин в этот момент наблюдал, как я, чертыхаясь, зажигаю свечу, а затем начинаю плавить сургуч, чтобы запечатать письмо. — Я могу поинтересоваться у вашего высочества, что вы написали и кому?

— Письмо я написал тетушке, ай, зараза, — горячий воск капнул на палец, и я затряс рукой. Я просто феноменальный рукожоп, даже письмо не могу нормально закрыть. — В нем я высказал свои мысли о недопустимости преподавания на неродном языке и о недопущении допуска иноземцев к архивным документам, особенно древним. Во всяком случае до тех пор, пока с ними не поработают российские ученые и не напишут приличные книги, по которым можно обучать молодое поколение.

— Вы все-таки решили сделать это, ваше высочество, — Штелин покачал головой. — Я считаю, что это неверное решение.

— А я так не считаю, — прислонив перстень с печаткой, которую мне сделали в день признания наследником и Великим князем по приказу Елизаветы, к сургучу, я, наконец-то, закрыл письмо и поднял взгляд на Штелина. — В этом вопросе нас рассудит только время, Яков Яковлевич, — мы с минуту смотрели друг на друга, а затем я медленно произнес. — Мне нужен Федотов, дела, которые я хочу ему поручить, сами собой не сделаются. Да и принц уже поди заждался, в одиночестве в кабинете сидючи.

— Да, ваше высочество, — в очередной раз поклонившись, Штелин вышел из комнаты. Я же несколько минут просто сидел за столом, глядя в одну точку, настраиваясь на предстоящую беседу.

Кто бы знал, как мне страшно. Страшно, что я обязательно напортачу, потому что меня никто никогда не учил понимать политические тонкости. Меня не учили управлению, и я никогда сам не интересовался геополитикой. А ведь сейчас начинается именно она — геополитика. Да что уж там, я вчера эту Гольштинию полчаса на карте искал, а потом читал про нее все, что сумел найти в обширной библиотеке, пробравшись в нее ночью, тайком. Единственное, что удалось узнать, что там рядышком был еще какой-то Шлезвиг, когда-то принадлежащий герцогам Гольштейн-Готторпским, но потом эта область частично ушла под крыло Дании. Какой вообще сейчас шел расклад по всем этим микроскопическим герцогствам, коих было просто немеряно, я не понимаю, и рядом нет никого, кто этот расклад бы мне объяснил. Ладно, хватит рефлексировать, надо уже с двоюродным дядюшкой поговорить.

Принц Георг оказался молодым человеком лет двадцати пяти на вид. Он был одет в военный мундир прусской армии и имел звание полковника. Он был невысокого роста, и весь какой-то невнятный. Черты его лица не отличались твердостью, да и взгляд был довольно нерешительный. Что-то мне сложно представить себе его на поле боя, а что бы я не думал о Фридрихе, он отменный полководец, и вряд ли стал держать подле себя, да еще в командном составе своей армии, такое вот безынициативное нечто. С другой стороны, может быть я слишком предвзят и просто переношу на дядюшку мою общую неприязнь, которую я испытываю к немцам, за небольшим исключением тех, которые успели мне доказать, что достойны совершенно иного к ним отношения. Он же приехал, оставив службу, чтобы предупредить о предательстве другого моего дядюшки, который для него тоже не был чужим человеком. Пока я разглядывал Георга, тот в свою очередь разглядывал меня. Рядом с дверью мялся Федотов, который явно не понимал, что он здесь делает, и так старался не привлекать внимание, что это становилось немного смешно. Я рукой указал ему на диванчик у стены, куда мой самоназначенный денщик и сел, буквально забившись в угол.

— Ваше высочество, — словно опомнившись, Георг выполнил придворный поклон, что не очень смотрелось из-за военного мундира.

— Ваше высочество, — повторил я за ним, пытаясь сообразить, кто выше по положению: Великий князь или принц.

— О, нет-нет, не высочество, нет, — Георг покачал головой и замахал руками. — У меня нет права на это обращение.

— Вот как, ну хорошо, — я прошел мимо него, подошел к столу, бросил на него письмо и указал рукой на кресло. — Присядем, полагаю, что разговор предстоит долгий.

Георг, прежде, чем сесть выразительно посмотрел в сторону Федотова.

— Я полагал, ваше высочество, что мы будем разговаривать наедине.

— Не обращайте внимания, он не знает немецкого языка, — я махнул рукой и сел за стол. Георг тут же уселся напротив и улыбнулся.

— Вы очень похожи на своего отца, ваше высочество, — понятно, начнем со светской части. Хорошо хоть погоду пропустили, чисто по-родственному, полагаю.

— Полагаю, что это комплимент, — наклонив голову набок, я продолжал его рассматривать. Если он с отцом герцога были похожи, все-таки кузены как-никак, то его высказывание все-таки можно счесть за комплимент, потому что он обладал весьма приятной внешностью и даже, несмотря на то, что являлся блондином, не был слишком блеклым. — Так почему вы сюда приехали, чтобы лично сообщить новости?

— Я посчитал это своим долгом, ваше высочество. Герцоги Гольштейн-Готторпские всегда славились своей верностью, и тем, что чтили традиции, а традиции гласят, что нельзя ни в коем случае смещать действующего главу семьи, особенно так, как это сделал Адольф. Это неправильно. Я прибыл в герцогство в отпуск, который решил провести в Киле, и там узнал новости. Адольф даже не знал, что я приехал, поэтому проблем с выездом у меня не возникло, потому что он вполне мог попытаться меня задержать.

— И с чем связано его необдуманное узурпаторство? — я смотрел на письмо. Когда же Криббе вернется. Я же здесь просто с ума уже схожу, пребывая в неизвестности.

— Я не знаю, ваше высочество. Но я мельком видел направляющегося во дворец Ото фон Брюммера, так что, возможно, все дело именно в нем.

— Да, это возможно, — я задумался. Вот ведь пакость какая. Он что так и будет мне мелко гадить всю дорогу? Как будто мне больше делать нечего, лишь гадать, что же еще за проблемы этот ублюдок мне в следующий раз подкинет. — Скажите, Георг, вы ведь не возражаете, что я вас Георг называю? — он покачал головой и я продолжил. — А сколько сейчас в настоящее время войск у герцогства?

— Ваше высочество, вы же понимаете, что регулярной армии у герцогства нет, да и не было никогда. Тот полк, что создал ваш отец, выполняет скорее церемониальные функции, да еще охраны...

— Сколько? Вы можете назвать конкретную цифру, Георг? — он бросил взгляд почему-то на Федотова и понизив голос ответил.

— Человек пятьсот — семьсот, но, Адольф по слухам хочет привлечь наемников.

— А что, в наше время где-то еще можно нанять солдат? — я удивленно посмотрел на него.

— Швейцария, ваше высочество, — пожал плечами Георг. — Разумеется, масштаб в этой торговле людьми уже не тот, что был еще пятьдесят лет назад, но полк-другой пехотинцев вполне можно пробрести. Были бы деньги.

— А у него есть деньги? — я, может быть, и ошибаюсь, но юный герцог в то время, когда я только-только попал в его тело, не выглядел как мальчик из богатой семьи. Хотя, я, возможно, и ошибаюсь. Может быть, любивший все военное, Карл Петер был просто до такой степени влюблен в свой военный мундир, что и помыслить не мог о том, чтобы надеть что-то другое.

— Ну-у-у, как вам сказать, ваше высочество, — протянул Георг. Я же еще раз внимательно посмотрел на него. Похоже, что его появление здесь не столь уж и бескорыстно. Он вынужден служить прусскому королю, вместо того, чтобы заниматься... чем там могут заниматься принцы, когда у их семей достаточно средств, чтобы их детки могли позволить себе просто жить в роскоши, не думая о хлебе насущном. Как, например, многочисленные родственнички тех же Романовых, перед самой революцией. Кстати, надо галочку себе где-нибудь поставить о том, чтобы закон какой придумать, ограничивающий права всей той шоблы. Нехрен дармоедов плодить.

— Значит, денег у него нет. А могут появиться? — он поджал губы, и я вздохнул. Пора предлагать взятку, иначе могу без неплохого источника так сильно важной мне информации остаться. Он не будет мне помогать за просто так. — Георг, давайте пока оставим моего нечистого на руку дядюшку. Поговорим о вас. Я вот, например, считаю крайне унизительным тот факт, что вы вынуждены служить королю Фридриху. Вы, принц крови. Да-да, и не спорьте. Вы знали, что после принятия мною православия, я уже не могу претендовать на корону Швеции? Только в том случае, если я откажусь от своей новой веры. Но я не откажусь, меня почти все устраивает, кроме лишения герцогства, естественно, — он медленно покачал головой, а в глазах загорелось любопытство. — А ведь Швеция все еще нуждается в наследнике. Адольф, увы, отпадает. Только не после того, что он сотворил. Остаетесь вы.

— Я? — он правда удивился. Скорее всего, Георг даже не ожидал такого предложения и надеялся, что я ограничусь чем-нибудь вроде того, что сделаю его регентом герцогства, пока сам буду пребывать в России. У меня же, глядя на него, родился план. А почему, собственно и нет? Пока мы ехали из Москвы, Ласси поделился со мной, что скоро будет заключен мир в этой нелепой войне, которая то ли идет, то ли только называется таковой. Ни Швеция, ни Россия воевать не хотели, да и не за что пока, так что мир — это вопрос времени, причем на условиях России, как выигравшей стороны. И одним из пунктов этого мирного договора будет как раз обозначение наследника Шведской короны. Георг прекрасно подходит. Оставить его здесь в России, пока король дуба не даст, на полном пансионе. А потом с помпой доставить на коронацию. И мы получим сразу же договора о дружбе и любви, а также абсолютно лояльную Швецию. Сместить его, возможно, попытаются, вот только с оглядкой, потому что придется менять династию, а это всегда сопряжено с особыми заморочками. Ведь не зря же Елизавета так рьяно напирает на то, что я прежде всего внук Петра Романова, а потом уже все остальное. Но Георг продолжал на меня смотреть с выражением полнейшего офигевания на лице, надо его дожать.

— Конечно, вы, — я так натурально удивился, что дядюшка откинулся на спинку кресла и немного расслабил ворот мундира.

— Что-то в горле пересохло. Я могу попросить попить, ваше высочество?

— Конечно-конечно, о чем речь? Федотов, — Василий вскочил и быстро подошел к столу. Значит, слушал. И я понятия не имею, знает он немецкий или нет. Даже, если знает, это будет проверка для него. Но, чтобы не нервировать Георга, я продолжил говорить с денщиком по-русски. — Принеси вина принцу.

— Слушаюсь, ваше высочество, — он вытянулся и рысью понесся к двери. Я проводил его взглядом и снова повернулся к Георгу.

— Так, на чем мы остановились? Ах, да, Адольф может где-то найти денег, чтобы нанять солдат?

— Если я правильно понял, он хочет заключить договор с Данией, — тихо проговорил Георг. Я же захотел голову руками обхватить, ой, дурак. И что ему тихо не сиделось? Подождал бы немного, королем Швеции стал бы. Но, все что не делается, делается к лучшему. Кажется, так говорится. В это время вернулся Федотов, неся бокал с вином. Я посмотрел на него, потом на вино, интересно, он специально это сделал, или правда настолько буквально понимает приказы? Но Георг не обратил на этот факт внимания, он схватил бокал и залпом выпил налитое в него вино. Поставив бокал на стол, он выпрямился, а его взгляд стал осмысленнее.

— Вы мне поможете, Георг, вернуть герцогство и наказать дядюшку Адольфа? — спросил я, дождавшись, когда он окончательно придет в себя.

— Разумеется, ведь именно для этого я и прибыл к вам, ваше высочество, — он умудрился поклониться, сидя в кресле. Я же усмехнулся про себя. Допустим, ты вовсе не за этим прибыл, но, будем дружно делать вид, что ты мой верноподданный, а не только родственник, и естественно был возмущен до глубины души таким наглы узурпаторством законного герцогства дядюшки у несчастного сироты.

— Тогда, думаю, что вам нужно отдохнуть, я пришлю за вами, когда определюсь в своих дальнейших действиях с позволения ее величества императрицы Елизаветы, — Георг понял, что аудиенция закончилась. Кроме того, я дал ему понять, что мои действия так или иначе находят поддержку у Елизаветы, а это тоже был жирнющий плюс. — Да, Георг, думаю, что вам нужно написать письмо его величеству королю Фридриху, и попросить его предоставить вам отставку. — Он на секунду замер, задумавшись, а затем кивнул, соглашаясь с моим предложением. Ну что же, вроде бы все прошло не так уж и плохо.

Когда Георг вышел, я откинулся в кресле и закрыл глаза. Почти минуту просидел так, прокручивая в голове нашу беседу, стараясь рассмотреть ее под разными углами. На первый взгляд грубых ошибок не наделал. Но, это только на первый взгляд, возможно, какие-нибудь подводные камни еще вылезут. Пока же я все равно не могу сделать большего. Надо ждать Криббе. Когда же он уже приедет? Резко открыв глаза, я посмотрел на Федотова.

— Отвечай, только честно, ты все понял, о чем мы с принцем говорили?

— Да как можно, ваше высочество... — встретившись с моим насмешливым взглядом, он вздохнул. — Да, я неплохо знаю немецкий, — он замялся, н став уточнять, почему начал учить этот язык, хотя причина была довольно прозрачна и лежала на поверхности: при дворе было столько немцев совсем недавно, да и сейчас не мало, начиная с меня, чего уж скромничать, что волей-неволей остальным приходилось учить язык, просто для того, чтобы быть в теме происходящего.

— Надеюсь, ты понимаешь, что обо всем услышанном нужно молчать? — Федотов молча кивнул. — Очень хорошо. Тогда распорядись, чтобы это письмо увезли в Москву тетушке, передали в руки или в ее присутствии. Ну а сам, вели запрячь лошадей, съездим в Ораниенбаум, посмотрим, как там мои распоряжения выполняются. А то, сдается мне, что все просто проигнорировали в который раз мои приказы, и мне надо уже что-то начинать с этим делать.

Глава 6

Уже с подъезда было видно, что вокруг Большого дворца ходят два господина: один из них был мне незнаком, а во втором я узнал суетящегося Шумахера. Незнакомец был одет в военную форму, и состоял в немалых чинах, и от того становилось еще удивительнее видеть его фактически на стройке, да еще и в сопровождении библиотекаря-казначея. Неподалеку стояла карета: простая без гербов и каких-либо опознавательных знаков, в которой по всей видимости они и приехали. Я покосился на сопровождающего меня Федотова, но на его лице не отразилось ни грамма узнавания.

— Останешься здесь. Никого к нам не подпускать, — распорядился я, продолжая разглядывать увлеченно лазающих вокруг моего будущего дома гостей. — Хочу поговорить с ними без свидетелей, да чтобы никто помешать беседе нашей не смог.

— Так тут вроде бы и нет никого, ваше высочество, — Федотов огляделся по сторонам. — Но я задержу, ежели кто появится, будьте уверены.

Тронув поводья, я направил коня прямиком к бродившим возле входа во флигель господам, которые были настолько увлечены разговором, что заметили меня только тогда, когда я уже спешивался с коня неподалеку от центрального входа во дворец.

— О, ваше высочество, Петр Федорович, — Шумахер так лучезарно улыбался, что мне в голову сразу начала закрадываться мысль о том, что он, похоже, мазохист и любит, когда его секут, особенно принародно. — А я вот Александру Романовичу показываю тут все, в надежде, что он согласится помочь выполнить ваш приказ, хотя бы дав дельный совет, которым я мог бы воспользоваться.

— Все это безусловно интересно, но я как-то пропустил тот момент, когда мне представили Александра Романовича, и потому, совершенно не зная, чем Александр Романович занимается и в чем он проявил себя весьма знающим человеком, я никак не могу сообразить, а чем он может вам помочь, достопочтимый господин Шумахер? — говоря все это, на самого Шумахера я не смотрел, изучающе разглядывая генерал-майора, стоящего передо мной. Насчет немалого чина я все-таки не ошибся, разглядывая его от начала каскадных лестниц, поднимающихся до самого дворца.

— Прошу прощения, ваше высочество, это было совершенно бестактно начинать беседу, даже не представившись, — он склонил голову, но мне понравилось, что сделал он это без подобострастия, просто поклонился, потому что так было нужно, но и вызова в его действиях я не заметил, а еще мне понравилось, что говорил он по-русски и совершенно без акцента. Вот это я слышал среди генералов не так уж и часто в последнее время. Да что уж там, я навскидку и не назову сейчас ни одного русского генерала. Они, конечно, были, но, почему-то не на слуху. А из самых-самых один даже при моем дворе находился, только вот больно зелен он еще был и ему только грозило прославиться всемирно и остаться в веках. — Граф Брюс, к вашим услугам, ваше высочество. И я все-таки был представлен вам в Москве в ходе торжеств, посвященных коронации ее величества, но, скорее всего, вы не запомнили меня в толпе среди сотен приглашенных гостей, коих представляли вам практически каждую минуту. В общем-то было немудрено запутаться. Я бы на вашем месте даже не пытался всех запоминать, уделив внимание лишь тем, кого не запомнить было невозможно, — и он улыбнулся краешками губ, но улыбка была вполне искренняя, потому что отразилась в его глазах, заставив их сверкнуть.

— Вы правы, Александр Романович, я не запомнил вас, как правы и в том, что я даже не пытался запомнить всех представленных мне гостей, — Особенно, упорно я старался это делать, услышав очередную немецкую фамилию. Вот и только расслышав его имя, я, скорее всего, потерял к нему всякий интерес, поэтому-то и не запомнил. — Гостей было слишком много, а я совсем недавно приехал в Россию, и еще не слишком хорошо ориентируюсь в обществе, чтобы совершить подвиг, сродни одному из подвигов Геракла, — я что оправдываюсь перед этим Брюсом? А ведь похоже на то, что действительно оправдываюсь. Все-таки умеет мужик произвести правильное впечатление.

— Ну, я-то родился в России, в отличие от моего знаменитого дядюшки, коему я, впрочем, обязан титулом и поместьем. Дядя был обласкан вашим дедом, Петром Алексеевичем, что не могло не отразится весьма положительным образом на всей нашей семье, — он улыбнулся, а я, полностью игнорируя пытающегося влезть в нашу беседу Шумахера, все еще смотрел на этого спокойного и явно знающего себе цену человека, с некоторым удивлением отмечая про себя, что мне он определенно нравится.

— И чем же Иван Данилович попросил вас помочь? И, самое главное, как уговорил? — я хмыкнул, увидев, как в его глазах снова мелькнул задорные искры.

— На самом деле я здесь проездом, ваше высочество. У меня назначение на Аландские острова под командование генерала Кейта, и я не знаю, как скоро попаду обратно на материк. Проезжая мимо, я решил навестить Академию Наук, в которую меня дядя постоянно таскал за собой и к которой я питаю совершенно искренние и нежные чувства. Дядя был прекрасным инженером и часто наведывался в Академию, чтобы обсудить какую-нибудь идею с величайшими умами нашего времени. Так как каплю своего таланта он передал мне, я на это надеюсь, то совсем уж бессловесным и ничего не понимающим слушателем, шарахающимся от жутковатых экспонатов Кунцкамеры, я не был, и вполне мог даже поучаствовать в дискуссиях, когда стал постарше, разумеется, — он снова улыбнулся. — Встретив Ивана Даниловича, я, разумеется поинтересовался, чем вызвана его озабоченность, и сначала даже не понял, что именно он имеет в виду, прося посмотреть ваше имение, ваше высочество, и что-нибудь порекомендовать, для решения той задачи, что вы поставили перед ним. Если быть совершенно откровенным, то я и сейчас не слишком понимаю, но, выслушав господина Шумахера, решил проехать с ним, чтобы попытаться на месте разобраться. Теперь же я могу спросить напрямую у нового хозяина дворца, что именно ваше высочество желает здесь получить?

— Вы инженер? — в лоб задал я вопрос, потому что, если граф не имеет к никакого представления о предмете, то я не вижу смысла распинаться, чтобы что-то ему объяснить. — Потому что главная моя просьба к Ивану Даниловичу, — я очень ловко заменил «просьбой» достаточно жесткий «приказ», — состояла именно в том, чтобы найти толкового инженера, способного понять, что именно я хочу здесь организовать.

— Можно сказать, что я инженер, да, — Брюс задумчиво посмотрел на здание дворца, а затем перевел взгляд на меня. — Я достаточно длительное время служил в инженерном корпусе под командованием Миниха, который славился тем, что был очень требовательным командиром. В мои обязанности входило чертить чертежи фортификационных сооружений, чтобы по ним уже могли строить эти самые сооружения.

— Ну что же, это хорошо, — я кивнул. — Значит, вы поймете, что я хочу во дворце, да и не только во дворце, но и в кавалерийском корпусе сделать, ведь отвод воды входит в самое банальное фортификационное сооружение, — на секунду задумавшись, я произнес. — Я хочу устроить водопровод, а также устройства вывода воды и нечистот за пределы зданий.

— Что-то вроде Большой Клоаки в Риме? — я кивнул, а Брюс задумчиво начал теребить подбородок. — Это возможно. Даже довольно нетрудно. Вот только встает один вопрос, точнее два: куда именно нужно отводить все это, и из чего делать трубы, по которым пойдет отвод? Если бы дело касалось только воды, никаких трудностей я бы не видел, здесь вырыт прекрасный канал, который вполне может принять в себя еще сколько-нибудь воды. Но вот все остальное... Или вы хотите все же использовать канал, ваше высочество, чтобы все нечистоты сливались в море?

В это время Шумахер открыл рот и даже произвел какой-то звук, но Брюс продолжил размышлять вслух, и он поднял вверх указательный палец и приложил к своим губам, одновременно покачав головой, так, что его высокий парик колыхнулся. Брюс тем временем повернулся к нему и вопросительно приподнял брови.

— Его высочество предложил селитряницы, — выпалил Шумахер, видя, что на него, наконец-то, обратили внимание.

— Селитряницы — это хорошо, но все равно нужно место, где будут скапливаться и осаживаться... хм... — похоже, Брюс был настолько деликатен, что при Великом князе не мог назвать дерьмо дерьмом. — Необходимо где-то собирать твердые отходы, — наконец, нашел он нужное определение.

— Да что тут думать, отстойник под землей, с системой дренажей, чтобы, как бы вы сказали, жидкие отходы частично уходили в саму землю, — я пожал плечами. Вообще не видел во всем этом проблемы. — А когда накопится достаточное количество для того, чтобы поставить селитряницу, можно все выгрести за раз. Тем более, что кавалерийский корпус будет оснащен конюшнями, в которых тоже навоза полно и который тоже надо куда-то девать.

— Ваши слова не лишены логики, ваше высочество, — Брюс поклонился. — Я, наверное, взялся бы за то, чтобы составить подробный план и проследить за строительством, вот только мое назначение никак не позволит мне задержаться в Петербурге дольше, чем на пару недель. К тому же, нужно решить из чего будут все-таки сделаны трубы? — я не знаю, пока не думал над этим и ответить графу не могу. Медь? Когда я начинал думать о меди, то меня сразу же начинала душить здоровенная жаба. Жирно слишком будет, медные трубы под канализацию пускать. У меня там где-то Ломоносов в порядок свой труд по металлургии приводит. Может быть, найдет более приемлемое решение.

— Если вы действительно согласны взяться за столь новое дело, то я с превеликим удовольствием отпишу генералу Кейту просьбу позволить вам задержаться в Петербурге. Да и ее величество поставлю в известность, — я внимательно наблюдал за Брюсом. Тот не выказал особой радости от появившейся перспективы, но и особо расстроенным тоже не выглядел. Скорее он был доволен подобным решением своей судьбы, потому что это позволяло ему заняться действительно интересным делом, которое его дюже заинтересовало. — Сколько вам понадобится времени, чтобы составить хотя бы предварительный план того, как все будет выглядеть?

— Полагаю десять дней на предварительные наброски будет достаточно. Вот только, чтобы составить окончательный план и сделать хорошие чертежи... не знаю, несколько месяцев — это точно, — прикинув масштаб предстоящих работ ответил Брюс.

— Ну что же, на меньшее я и не рассчитывал, — я кивнул и повернулся к Шумахеру. — Ну вот, Иван Данилович, теперь, когда Александру Романовичу точно известно, зачем вы столь настойчиво пытались его сюда увлечь, он готов приступить к осмотру дворца и обдумыванию различных решений и не будет праздно шататься вокруг, пытаясь из ваших пространных разглагольствований прийти к правильным выводам. Здесь, конечно, есть на что посмотреть, это воистину чудесное место, вот только лучше это делать тогда, когда все будет отремонтировано и приведено в надлежащий вид, который превратит Ораниенбаум в истинную жемчужину Петербурга. Так что займитесь уже наконец делом, а через неделю жду вас с докладом и наброском нашей будущей Клоаки. Сейчас же я вынужден откланяться, чтобы не отвлекать вас от важных дел. — Не дав ни Шумахеру, ни Брюсу хоть как-то отреагировать на мои слова, я развернулся и, подхватив коня под уздцы, направился вниз по выщербленной лестнице к ожидающему меня Федотову. Судя по его скучающем виду никого, кто посмел бы нарушить мой разговор на горизонте не наблюдалось, и денщик отчаянно скучал, выполняя мое поручение. Но с поста не ушел, и не заснул, так что потенциал и стержень в Федотове определенно был, осталось выявить его сильные стороны и можно дело каким загрузить. Не все же он будет сапоги мне чистить, с этим, если честно, Румберг гораздо лучше справляется.

— Куда теперь? — спросил он, как только я подошел поближе.

— Домой, — я вздохнул. — Не думаю, что в других местах мы увидим суету начавшегося строительства. Все равно чертежи еще ни у кого не готовы. Но хоть делают вид, что работают и то хлеб.

Меня прервал стук копыт, раздавшийся неподалеку. Мы с Федотовым переглянулись, а на его лице появилась досада. Вот что мешало всаднику появиться на десять минут раньше? Тогда Васька бы с удовольствием выполнил мою волю. Всадник появился из-за поворота и остановился с трудом удерживая разгоряченного коня. Оглядевшись по сторонам и увидев нас, он повернул коня в нашу сторону и поехал, теперь куда медленнее, не переходя даже на рысь. Я присматривался до звездочек в глазах, но широкополая шляпа закрывала лицо и понять, кто именно к нам сейчас подъезжает, было пока невозможно. Приблизившись на достаточное расстояние, Федотов даже напрягся и выдвинул своего жеребца вперед, чтобы прикрыть меня от возможного нападения, всадник остановился и, сняв шляпу умудрился поклониться, не слезая с седла.

— Ваше высочество, я уже и не надеялся вас найти, хотя во дворце мне сказали, что вы вроде бы направились именно сюда, — я наконец-то узнал его, это был польский лекарь Давид Флемм, который притащился за мной в Петербург в неуемной жажде познания. Точнее, он не за мной отправился сюда, а за моим вымышленным доктором, которого я «оставил» в Гольштинии, вот только до самого доктора ему добраться не удалось, и он решил попробовать вызнать у меня секреты старика, ну а вдруг, как говорится. Кстати, только сейчас, глядя на Флемма, я отметил то, на что не обратил внимания в то время, когда он только-только приехал. Флемм тогда сказал, что его не пустили в Киль. А не являлось ли это сообщение своеобразным намеком на то, что в герцогстве что-то затевается? Но, теперь уже сложно судить, даже, если и являлось, поезд давно ушел.

— Господин Флемм, и что же случилось такого грандиозного, что вы кинулись меня искать? — я разглядывал его, отмечая про себя, что он немного поправился и загорел. Деревня, в которой он вынужден пребывать длительное время, явно пошла ему на пользу, а вот тюрьма никак не отразилась на самочувствии.

— Я приехал, чтобы просить у вашего высочества разрешение опубликовать результаты моего исследования черной смерти в научном сообществе, — выпалил он, а я несколько раз моргнул, скрывая облегчение.

— Я так понимаю, все получилось, и теперь вы хотите поделиться радостной новостью с миром? — я не удержался и усмехнулся, намекая на то, что Флемм в своем совершенно нормальном желании прославиться уже и забыл про то, что использовать коровью оспу для нового метода вариоляции, ему как раз и подсказал тот самый выдуманный мою старикашка. Мой невидимый друг, на которого я могу свалить любое «откровение», не выглядя при этом полным придурком, а всего лишь любознательным подростком с очень буйной фантазией, каким, кстати, герцог еще до меня считался.

— Да, ваше высочество, и это так странно, так... — он замолчал, не находя слов. — Но в ту тюрьму, в которой я получил высочайшее дозволение проверять эту теорию на приговоренных к смертной казни заключенных, пришла черная смерть. Погибли все, кто не подвергся моей животной вариоляции, включая охрану. А комендант выжил, но его лицо сейчас сильно обезображено. Я и те двадцать заключенных, которых я отобрал, выжили. Пятеро вообще не заболели, а мы болели не то чтобы совсем легко, но скорее это напоминало инфлюэнцею, а не оспу, и это истинное чудо, ваше высочество. Вот, смотрите, это единственные следы, что остались в итоге у меня, — и он показал мне свой лоб, на котором обнаружилось с пяток округлых небольших шрамов. — А ведь когда я обнаружил сыпь, то подумал, что пришел мой конец. — Он замолчал, а по его выразительному лицу прошла тень, видимо, воспоминания были не из приятных. Но задумчивость Флемма длилась недолго. Уже через полминуты он встрепенулся и снова заговорил. — Потом я поехал в ту деревню, Глинки, что под Москвой. У меня было разрешение от ее величества и от владельца поместья, графа Брюса, на проведение еще нескольких опытов.

— Графа Брюса, говоришь, — я медленно повернулся в сторону Большего дворца и нашел взглядом фигуру в военном мундире, которая стояла возле каскада лестниц спиной к нам. Похоже, что «случайный» визит графа в Академию Наук вовсе и не был таким уж и случайным. Александр Романович, не слишком рвется на Аланские острова под знамена генерала Кейта. Ну, главное, чтобы польза была, тогда эту маленькую хитрость можно будет и простить, правда, небольшой узелок в памяти все равно завяжем, чтобы не удивляться в случае чего всяким неожиданностям. — Ну-ну. Продолжай. — Флемм тут же зачастил.

— В деревне все прошло очень хорошо...

— Как ты объяснил жителям, что хочешь сделать им прививку?

— Прививку? — он наморщил лоб, с удивлением глядя на меня, а затем покачал головой. — А ведь суть правильная. Благодарю вас, ваше высочество, за то, что подсказали, как мне назвать мое открытие, потому что я никак не мог уйти дальше животной вариоляции.

— Флемм! Отвечай на вопрос, — рявкнул я, возвращая его с небес на землю.

— А? — он недоуменно посмотрел на меня, сфокусировался и продолжил. — Никак. Я им не говорил. Просто под предлогом, что ранки обрабатываю помещал оспинку. — Заметив мой прищуренный взгляд, он замахал руками. — Это было безопасно, я же на уголовниках проверил все. И на себе.

— Граф Брюс тоже получил свою оспинку?

— Одним из первых, — кивнул Флемм. — Он настоящий исследователь. К тому же недавно овдовел и ему жизненно важно заняться чем-то важным, нужным и грандиозным.

— Понятно, — я кивнул. Ну, теперь хотя бы мотивы графа становятся ясны.

— Так я могу написать статью?

— Конечно, я никогда не запрещал вам, господин медикус, совершенствоваться в своих званиях перед научным сообществом. Вот только, — он замер, ожидая подвоха и я его тут же обеспечил, зачем рушить чьи-то ожидания? — По-моему, будет правильно, если охват подопытных у вас будет гораздо больше, чем тот, что уже есть. И, если среди таких подопытных найдется, ну скажем, один Великий князь, его двор и доверенный ему полк, это укоротит любые злые языки, и никто не сможет сказать вам ни слова против. Как вы думаете?

— Эм, — он растерянно посмотрел почему-то на Федотова, а потом снова на меня. — Ну, если рассматривать с этой точки зрения. Но, ваше высочество...

— Вы только что сами утверждали, что это совершенно безопасно, или мне послышалось? — он замотал головой. — Вот видите. Так что, начинайте готовить статью, да собирайте ваши материалы. На этой неделе начнем прививать оспины мне и моим подданным и подчиненным, к счастью, их пока немного, даже полк неполноценный, так что до бунта вряд ли дойдет, а найдется один-два недовольных, так мы их поймаем и все вместе будем держать, заткнув рот, чтобы вы все смогли сделать в лучшем виде.

— Вы шутите, ваше высочество? — судя по взгляду Федотова, то он вполне разделял точку зрения Флемма.

— А что, разве похоже, что я шучу? — и, развернув коня, я послал его по дороге рысью, полагая, что они меня догонят.

Во дворце я сразу же прошел в спальню, по дороге велев Румбергу приготовить мне таз с теплой водой, чтобы ополоснуться хотя бы пока до пояса.

— Мне нужны тапки, — сказал я вслух, заходя в комнату. — Мягкие пушистые тапки. Меня достало ходить постоянно в сапогах. А в туфлях с этими странными вывернутыми каблуками, я даже стою с трудом, не то что передвигаюсь.

— Впервые слышу, чтобы августейшая особа хотела чего-то подобного, — Турок сидел на низкой лавочке возле моей кровати и гладил ластившуюся к нему Грушу.

— Вот такой я оригинальный, — расстегнув камзол, хоть и немного мною усовершенствованный, но от этого не переставший быть шерстяным и от этого очень жарким, я стянул его и бросил на спинку стула. — Я был почти уверен, что ты сбежишь, — на столе лежало несколько тетрадей в кожаных переплетах открыв одну из них я прочитал на первой странице, что это дневник Миллера. Отлично, мне будет, чем заняться в ближайшие пару дней.

— Куда мне бежать, да и зачем? — Турок пожал плечами. — Это было легко, если вас, ваше высочество интересуют детали.

— Нет, мне важен только результат, во всяком случае, в этом деле, — я потянулся к пуговицам рубашки, чтобы снять уже мокрую тряпку, от прикосновения к коже которой по телу пробегала дрожь отвращения, как в дверь постучали и вошедший гвардеец молча протянул мне запечатанный конверт. По печати было видно, что письмо вскрывали, но это была всего лишь мера безопасности, поэтому я не возражал. Мгновенно забыв про рубашку, я сел за стол и открыл письмо, чтобы как можно скорее прочитать, что же мне пишет Мария Анна София Сабина Ангела Франциска Ксаверия, принцесса Польши и Саксонии.

Глава 7

"Ваше императорское высочество. Если бы Вы только знали, как неудобно обращаться к Вам подобным образом, как это непривычно. Я все же пребываю в надежде, что могу вот так запросто писать Вам, чтобы рассказать о последних новостях, которые заставляют меня беспокоиться все сильнее, и с трепетом ждать, что, возможно, Вы найдете время, чтобы ответить мне, написав в свою очередь, как у Вас дела, все ли хорошо, как живется Вам в огромной, неизвестной мне, но такой притягательной Российской империи.

При дворе моего отца все разговоры только о короле Фридрихе и его противостоянии с Австрией. Пока между ними борьба идет с переменным успехом, но отец уверен, после взятия французами Праги и сожжения австрийцами Шотузица, король Пруссии не успокоится, и вскоре мирный договор, подписанный в Бреслау, по которому Пруссии отходит вся Силезия и графство Глац, не будет стоить даже бумаги, на котором его подписали. Пока неясно, кто именно нарушит мир, наплевав на все договоренности, но отец опасается, что в этом конфликте пострадает прежде всего стоящая на пути у Пруссии Саксония. В связи с этим, к ее императорскому величеству Елизавете в скором времени прибудут послы, для того, чтобы убедить ее принять сторону Речи Посполитой и Австрии, и помочь нам силой русского оружия. Это будет обширная делегация, и Ваше императорское высочество при всем своем желании не пропустит их появление.

Я знаю, что Россия сейчас продолжает воевать со Швецией, и не стала бы на месте отца надеяться на скорейшую помощь. Нужно искать другие пути, не только надеяться на союзников уже существующих и возможных, но как убедить магнатов в том, что проще и дешевле будет защитить Саксонию, чем потом пытаться вырвать ее из цепких лап Прусского короля? Наверное, это сделать невозможно, даже, если солнце начнет падать за землю, ломая небесный свод. Полагаю, что и в этом случае магнаты будут смотреть на его падение и пытаться сосчитать выгоду, или же просчитывать возможности избежать больших убытков, только не предотвратить само падение.

Но что я все о войне и о войне, наверное, просто потому, что при дворе все только и говорят, что о сражениях и последствиях оных.

В целом же, у меня все хорошо. Вот только, боясь за Саксонию, и того, что может ее потерять, отец начал вести предварительные переговоры с императором Священной Римской империи Карлом о моем браке с его сыном Максимилианом курфюрстом Баварским. Это меня пугает, но, как и положено послушной дочери, я приму его выбор безропотно и с честью.

Вот теперь все. Ах, да, я все-таки разучила те вариации, которые Вы с таким трудом отбили у Гольдберга. Если даст Господь, однажды я Вам их сыграю, чтобы Вы знали, что Ваши старания не прошли даром.

Вот теперь точно все. С нетерпением жду Вашего ответа.

Ваша Мария, пока еще принцесса Саксонская«.

Я не очень хорошо понимал смысл написанного, застревая на названиях захваченных или отданных по мирному договору городов, потому что даже не представлял, где именно это графство Глац находится. К тому же Мария преподносила все таким образом, словно мне такие подробности должны быть известны, и она просто пересказывает очередную дворцовую сплетни, призванную меня развлечь и позабавить и не обязательно в этой последовательности. Поинтересоваться же положением дел в Европе мне было в данный момент не у кого. Бестужев со мной через губу разговаривал с самого первого дня, как только я появился в Петербурге, и я всеми фибрами ощущал, что он меня терпеть не может, и что я стал Великим князем, скорее всего, вопреки его мнению, чем благодаря оному. Хотя понять причин столь странной ненависти я так и не смог, и на ум приходило лишь одно объяснение: вице-канцлер на так уж и за то, чтобы правила Елизавета, а в последствии и я. Он скорее склонялся к малолетнему Ивану и его кретинке матери. Вот только это объяснение не выдерживало никакой критики, потому что именно при Елизавете ему удалось взлететь настолько высоко. Но, тем не менее, Бестужев меня ненавидит на каком-то мистическом, интуитивном уровне, и друзьями-соратниками мы с ним точно никогда не будем.

Да что уж там говорить, мы с ним ни разу нормально не поговорили, пока ехали из Москвы. Всю дорогу Бестужев усиленно делал вид, что вообще едет один, чем вызвал немало удивленных взглядов со стороны наших сопровождающий. И, вроде бы, наплевать на мнение вице-канцлера, вот только двор сейчас в Москве с Елизаветой, а я здесь остался в своеобразном вакууме, потому что, если я был абсолютно точно уверен, что тетушка разбирается в геополитике еще хуже, чем я, и вряд ли отличит пресловутое графство от остатков какой-то Силезии, доставшейся Фридриху целиком, то вот в том, что вокруг трона стоят вполне понимающие люди — это я мог гарантировать. И мне сейчас не помешала бы парочка таких людей, которые объяснили бы мне, что к чему и чего можно от всего этого ожидать.

Хотя, я приблизительно понимаю, чего можно ожидать после прибытия посольства, которое, похоже, уже стартануло, чтобы просить военную помощь: Бестужев продавит свою любовь нескрываемую к Австрии и Август в итоге получит вожделенную помощь русского оружия. Это он, конечно, хорошо придумал — а пускай придут войска Елизаветы и вместо нас все нам отвоюют и не допустят, чтобы нас и дальше обдирали, отщипывая по кусочку. Вот только я почему-то не уверен, что в данных реалиях это решение будет правильным. Мы, конечно же, что-то себе оттяпаем, вот только не лучше ли будет закончить уже раз и навсегда со Швецией и временами теряющей берега Данией? Больше всего на свете я хотел бы размазать Фридриха тонким слоем по брусчатке, вот только привык к голосу разума иногда прислушиваться, и этот голос пока настойчиво твердит, чтобы мы никуда не лезли, пока не будут определены все устойчивые союзы и не появится уверенность, что нас не бросят один на один с Фридрихом и его сторонниками, и в спину не ударят, что в Европейских войнах вполне себе практикуется.

У Пруссии есть весьма сильный союзник — Франция. Это то, что я сумел вычленить из письма принцессы. Правда, ни условий их союзнических договоренностей, ни о чем они вообще договорились, нигде озвучено не было, а под рукой, какая жалость, нет интернета, чтобы все быстренько проверить. Что это союзничество дает Пруссии и дает ли что-то вообще? Ответов у меня на этот вопрос пока нет, и я не уверен, что он когда-либо появится.

У Австрии же — нет, похоже, никого, кроме потенциальной дружбы с Россией, кроме постоянной угрозы войны с Портой, которая от них еще долго никуда не уйдет. Можно ли считать Речь Посполитую надежным союзником? Это даже не смешно. Даже, если они и не предадут в самый неподходящий момент, что будет очень на них не похоже, то помочь в непосредственно боевых действиях смогут разве что морально. Судя по тому дому, в котором я слышал незабываемый концерт Гольдберга, большая часть средств, предназначенных армии, шла как раз на такие вот дома, а не на непосредственно армию. Так что Польша сейчас — это своеобразная разменная монета, которую все кроят, как им вздумается, принося в жертву мирным договорам части ее территорий, особо не спрашивая разрешения.

А ведь есть еще и Англия, про которую Мария ничего не упомянула. А ведь есть еще куча мелких герцогств типа той же Гольштинии, которые вполне могут назаключать союзов и прилично так вдарить совместно по врагам, если, конечно, захотят. Кто там еще захочет поучаствовать в очередной перекройке карты? Швеция? Вряд ли, у нее России как красная тряпка перед мордой постоянно стоит. А вот в который раз воспользоваться тем, что Россия ушла на другую войну и попытаться напасть — это она может, любит и практикует. Дания? Возможно. Слишком мало информации, и спросить не у кого. Может у Ушакова поинтересоваться? Только вот Тайная канцелярия под внутреннюю крамолу заточена, и внешние дела ее мало интересуют, что выглядит, по меньшей мере странно. У Российской империи вообще шпионы в других странах есть? Почему я какие-то подробности выуживаю из вполне невинного письма случайной знакомой?

Все-таки надо к Ушакову наведаться. Все равно время пока есть. Как же долго надо ждать принятия решений. Слишком большие расстояния, слишком плохие дороги, слишком медленный конный транспорт, как ни крути. Вот чем надо заниматься в первую очередь — каким-то образом сократить путь из точки А в точку Б, иначе никакие реформы никогда не будут проведены в нормальном режиме. Я уже устал как на иголках сидеть, ожидая, к какому решению придут по моему вопросу в Москве, а ведь не факт, что Криббе уже доехал до Елизаветы и успел рассказать суть проблемы. И ведь нужно время на принятие решения, а потом еще с полученным результатом вернуться обратно. В общем, жесть полная. Интересно, когда уже паровоз изобретут? Надо бы про Ползунова разузнать, может он уже родился и работоспособен?

Я снова потянулся за отложенным письмом и внимательно его перечитал. Мария ничего не упоминает про моего вороватого дядю. Не знает, что меня лишили герцогства, или это, в свете последних изменений в моем положении, для Европы не имеет значения? Вот кто бы знал-то? И прямо спросить у Марии нельзя, ее письма также, как и мои, читают, прежде, чем передать в руки адресату. Нет, мне пока что все равно, что может подумать обо мне тот же Август, но против того, что информация о моей озабоченности не дойдет до дядюшки, я бы не поставил и гроша. А если информация до него дойдет преждевременно, то он может предпринять какие-нибудь шаги, которые в итоге смогут сильно повлиять на исполнение моих планов.

А еще мне сильно не понравилось известие о возможном скором замужестве Марии. Очень сильно не понравилось, до зубовного скрежета.

— Да что у них вообще в голове творится, ей же всего четырнадцать лет, девчонка совсем. Какое может быть замужество, педофилы чертовы, — пробормотал я, перечитывая отрывок про достойного наследника Священной Римской империи. Я никогда не встречал Максимилиана, но почему-то он представлялся мне одышливым пузатым бюргером, уже переступившим сорокалетний рубеж. И этому чучелу отдать миниатюрную изящную невинную девочку?

— Что так вас раздосадовало, ваше высочество? — Турок убрал руку от Груши, которая посопела недовольно рядом, и убежала, задрав хвост, по своим кошачьим делам. Я проследил за ней взглядом. Больше всего дел у Груши образовалось под кроватью, куда она очень целеустремленно залезла.

— Марию Саксонскую хотят замуж выдать, — я отодвинул письмо и откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

— Ну, это обычное дело среди августейших семейств. Хотя, тут, конечно, смотря за кого, — философски заметил Турок. — Кто кандидат в мужья?

— Максимилиан Баварский, — ответил я, с любопытством посматривая на вора.

— А, ну это еще ничего, — протянул он и поднялся со своей низкой скамеечки, на которой до этого сидел. — Он хоть молодой, вашего возраста будет или же на год помладше. Да и к тому же говорят красавец-писанный и умный, уже поэт, вирши пачками на бумагу кладет и на флейте играет ничуть не хуже короля Фридриха, так что принцессе, можно сказать, повезло.

— И кто так хорошо о нем говорит? — я поморщился, слушая восхваления достоинств потенциального жениха Марии, который, судя по всему, был просто идеалом среди набирающих мужественность подростков, к которым, к слову, я тоже относился.

— Да почитай все иноземцы, что в игорный дом Ваньки-Каина приходили. Я пока там ошивался много чего услышал.

— Да что ты говоришь, — я задумался, это ведь классика на самом деле: казино с Блек Джеком и шлюхами — рай для шпионов. В голове начала формироваться пока неясная мысль, которая требовала тщательного осмысления. А что если...

— Ушаков Андрей Иванович к вашему высочеству, — провозгласил зашедший в комнату гвардеец. Я махнул рукой, позволяя впустить главу Тайной канцелярии. Надо же, только что думал о том, как бы его навестить, и вот поди ж ты, сам пришел. На ловца, как говорится...

— Как у вас ловко получилось вышколить ваших охранников, ваше высочество, — с порога заявил Ушаков, заходя в комнату. — Но все одно, мы продолжаем с вами встречаться в вашей спальне.

— Еще пока не совсем перестроился, и вы являетесь одним из немногих исключений, с которыми я забываю, что у меня есть вполне приличный кабинет. Что касается вышколенности, то это заслуга их командира Игната Наумова.

— Ваши исключения чрезвычайно льстят моему старческому самолюбию, ваше высочество, — Ушаков коротко улыбнулся и осмотрелся по сторонам. — Слава Богу, что сейчас здесь нет этого вашего животного, которое на меня ужас наводит...

— Мяу, — откуда-то из-под кровати вылезла Груша, и принялась весьма демонстративно умываться, злобно поглядывая при этом на Ушакова.

— Да что же за настырная кошка, — Ушаков всплеснул руками. — Она меня точно преследует.

— Полноте, Андрей Иванович, зачем ей вас преследовать, вы же не мышь, в конце концов, — Ушаков на это лишь хмыкнул и положил передо мной кипу бумаг.

— Вот, ваше высочество, все приказы по Тайной канцелярии, все наши уставы и правила, как вы и просили, — Турок, услышав про то, откуда этот доброжелательный на вид старикан, заметно вздрогнул и отступил в тень, практически спрятавшись за кровать, чтобы на него внимания не обращали.

— Спасибо, Андрей Иванович, я их позже посмотрю, — вся кипа бумаг легла сверху на дневники, не позволяя Ушакову разглядеть, что за тетради здесь лежат. — Вы присаживайтесь, Андрей Иванович, я вам хочу про свою задумку рассказать. — Дождавшись, когда Ушаков расположится за столом, что уже становилось какой-то странноватой традицией, я неторопливо преступил к озвучиванию своей идеи. — Как вам, наверняка, известно, на Английских островах существует множество кружков, в которые собираются люди и проводят там приятно время, исходя из своих предпочтений.

— Ну еще бы, — Ушаков скривился. — Лорд Дэшвуд своими совсем не невинными проказами сумел даже здесь в Петербурге отличиться. А уж что он творит в своей родной стране, страшно подумать.

— Творит лорд Дэшвуд страшные богохульные вещи, — уж о клубе «Адского пламени», наверное, хоть раз, но слышали все. — Но мы сейчас говорим вовсе не о его бесчинствах. У нас жалко, что нет таких вот кружков, где знатные господа вместе и иностранцами могут говорить, о чем душе угодно, за бокалом вина, или за игрой в карты, или в кости, — я выразительно посмотрел на него.

— Я, кажется понимаю, к чему вы клоните, ваше высочество, — Ушаков наклонил голову. — И как именно вы хотите все организовать?

— Это будет роскошно, тайно, немного греховно и очень дорого, — Я уже прямо видел один из дворцов в котором организован мужской клуб, куда дамы допускались только в виде веселых девок. — Что бы кто не говорил, а в нас, в мужчинах есть определенная тоска по домострою, по месту, куда женщина войти не сможет. Мой дед Петр Алексеевич забил последний гвоздь в крышку гроба этому пережитку, но не побеспокоился о том, чтобы создать такого рода отдушину, приятную сердцу любого мужчины. Доходы, чтобы позволить нанять прекрасных поваров, закупить отменные вина, будут поступать в виде ежегодных взносов членов клуба. К тому же, можно ввести в правила, что любая не сыгравшая в игре ставка уходит клубу. Все предельно тайно, можно даже ввести в правила, что члены клуба обязаны находиться в клубе в масках. Новые члены клуба могут рассчитывать на членство только после того как их кандидатуру утвердит большинством голосов, так называемый, совет правления. Ну и по мелочи, несколько тайных спален, несколько постоянных шлюх в штате прислуги. Пара новых игровых забав, — вот что я за человек такой, а? Любой нормальный попаданец пытается заниматься прогрессорством, делать новые винтовки и ускорять появление тех же паровозов, а я хочу ввести в этот мир рулетку и все-таки заставить кого-нибудь сшить мне теплые домашние тапки.

Но, может быть, во мне сказывается недостаток знаний и умений, может быть надо мной все же довлеет юное тело, но ничего другого для быстрой организации полноценной слежки за всей той иноземной шоблой, что заполонила обе столицы Российской империи, я придумать так и не смог. Нет, в итоге я добьюсь и четкого разделения Тайной канцелярии на подразделения со своим функционалом и выученным штатом. Но это будет потом, потому что на такие преобразования уйдут годы, а получать информацию нужно уже сейчас. Особенно, учитывая те данные, которые мне удалось извлечь из письма Марии. А еще меня уже просто трясет от количества иностранцев, занимающих ключевые посты. При этом, я далеко не уверен, что эти господа такие уж преданные своей «новой Родине» и не стучат со скоростью звука своим настоящим повелителям. Да что далеко ходить, тот же генерал Кейт, к которому имеет предписание граф Брюс. Я в упор не помню такого генерала в Российской армии, а вот в Прусской — вполне. Так же, как и некто Кейт, находящийся в больших чинах приблизительно в этот период времени, нет-нет да мелькал в сериалах, посвященных Англии. Могу ли я с уверенностью сказать, что часть военных секретов в итоге не оседает у джентльменов и у того же Фридриха? Вот странно, почему я сейчас не могу сказать, что да, абсолютно уверен?

— Это очень интересное на самом деле предложение, ваше высочество, — Ушаков задумчиво принялся вертеть трость. — Моя отставка это вопрос скорого времени, как ни крути. И вы, ваше высочество, не сможете повлиять на это решение ее величества. Я только надеюсь, что вы сумеете убедить Елизавету Петровну в том, чтобы моя должность досталась кому-то более достойному, нежели Шувалов. Теперь вернемся к вашей идее, я думаю, что старому греховоднику вроде меня будет, чем заняться на старости лет, организовав этот притон для благородных и просто богатых промышленников. Ну и иноземцев, куда уж без них. Все одно игорные дворы будут существовать, как с ними не борись, а этот клуб, как вы его назвали, все же уменьшит их количество, потому что все будут стремиться получить заветное членство. У меня и дворец подходящий есть на примете. А про новые игровые забавы вы мне потом расскажете, ваше высочество, когда посмотрите, что получилось.

— Договорились, — я слабо улыбнулся. — Вам нужны будут деньги на первичное убранство?

— Я скажу, ежели они мне понадобятся, — Ушаков встал, тяжело опираясь на трость. — Если позволите, я, пожалуй, пойду, ваше высочество. Мне надо как следует все обдумать.

— Идите, Андрей Иванович, идите, — я проследил за ним взглядом. — Турок, выползай уже из-под кровати, нечего пол там собой вытирать, — я чуть повысил голос, когда дверь за Ушаковым закрылась. Немного сконфуженный Турок появился из-за балдахина и подошел ко мне поближе. — Садись и рассказывай подробно, что иноземцы, чьи разговоры ты слышал, говорят о России. Да, как ты их понимал? Или они специально для тебя по-русски изъяснялись?

— По-немецки они изъяснялись. А немецкий я немного знаю, так что почти все было мне понятно, — огрызнулся вор, садясь на самый краешек стула, выдвинутого из-за стола. — Те, которые не достоинства наших женщин обсуждали и не способы выкачать поболее денег из казны, говорили почти все об одном и том же, как сместить Бестужева. Видимо, вице-канцлер у многих иноземцев поперек глотки стоит.

— Да, получается, что так оно и есть, — я задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Причем, почему-то его хотят утопить не только прусаки с французами, но и австрийцы, за которых он, вроде бы, выступает. И это совершенно не объяснимо. Хочется-не хочется, а идти к вице-канцлеру придется. — Я поднялся из-за стола. Что бы он обо мне не думал, пришла пора объясниться. Бестужев сейчас слишком мощная фигура, чтобы можно было его отбросить в сторону за ненадобностью. К тому же, мне все еще нужны были сведения о происходящем в мире, чтобы не сунуться прямо в пасть льва во время, казалось бы, практически родственного визита в Гольштинию. С этими мыслями я направился к выходу из спальни, чтобы попытаться найти Бестужева, который в это время всегда работал во дворце, где ему были выделены помещения.

Глава 8

С Бестужевым мне встретиться так и не удалось. Просто таким образом сложились обстоятельства, которые были изначально не в мою пользу. Настроен я был весьма решительно, но, когда подошел к кабинету, то остановился, с удивлением прислушиваясь, потому что за плотно закрытыми дверьми кипела ссора. Спорщики так громко орали, что их брань проникала сквозь тяжелые двери, отражаясь от стен небольшой комнаты, которая выполняла роль приемной при кабинете вице-канцлера. Стоящий на страже возле дверей гвардеец покосился на меня, но ничего не предпринял для моего удаления из приемной, чтобы я не слышал разговор, невольным свидетелем которого стал.

Судя по всему, с Бестужевым ругался Александр Иванович Румянцев, отец Петьки, которого я видел пару раз, да и то мельком. На коронации Елизавета пожаловала ему табакерку, которую мне было поручено вручить, вот и все знакомство. Но голос я его запомнил, и теперь без труда узнал.

— Нельзя во всем потакать Готторпам, пойми, Александр Иванович! Надо брать от шведов то, что они вообще могут отдать, не подавясь при этом! — за этими словами последовал гулкий звук удара, словно взбешенный вице-канцлер саданул кулаком по столу.

— Но ее величество ясно дала понять, что договор должен включать имя того наследника, которого мы сами изберем, и тебе, Алексей Петрович, более, чем кому-либо другому должно быть известно о том, как важно иметь дружественного правителя! К тому же ее величество думает, что шведы все еще имеют виды на Петра Федоровича, поэтому решила подстраховаться, включив этот пункт в договор!

— Да плевать, кто в итоге шведский трон займет! Пусть даже Великий князь в итоге передумает, вернется к кирхе и уедет в Стокгольм! Шведы никогда нам друзьями не будут! Никогда!

— А кто будет нашим другом? Кто, Алексей Петрович? Может бриты твои? Думаешь, я не знаю, что английский посол постоянно твой погребок обновляет? Так, может быть, Англию видишь ты в наших друзьях?

— А ты в мой погребок не заглядывай, лучше за сыном присмотри, чтобы он твой не осушил, — в голосе Бестужева появились рычащие нотки. — Шведов надо дожать, чтобы пикнуть не могли боле. А так придется еще Данию успокаивать заверениями, что вовсе мы не хотим замок родовой, что когда-то семье Великого князя принадлежал, возвращать. Ну а не поверят они нашим заверениям, что тогда? Войска у шведов оставлять, когда прусак вовсю уже скалится, да османы того и гляди голову поднимут? А это опять может быть война, коя ничего нам, кроме трат не принесет! Никакой выгоды!

— Не смей сына моего трогать! Твоего из притонов только и выносят, хорошо еще узнают, а то в лужу какую давно бы скинули, обобрав при этом. И думать ты можешь, что тебе душа велит, а я волю государыни Елизаветы Петровны выполню полноценно и договор составлю так, как она его хочет видеть.

— Да? Может еще за сестрой этого полоумного Фридриха съездишь в Берлин? А то он уже брак с Великим князем своей сестры считает делом решенным! Он уже в письме Анну Амалию едва ли не Великой княгиней называть посмел. Так вот, не бывать этому! А знаешь, почему? Да потому что папаша этого Фридриха слишком плодовитым был, и как только имя наследника Шведского станет известно, одна из многочисленных сестер прусака тут же в невесты ему будет предложена! И что тогда будет с того мирного договора, который ты поедешь обсуждать и заключать? В какое место его можно будет засунуть? Мы итак из-за Швеции Силезию проворонили, и я не хочу становиться свидетелем возвышения этого выскочки!

— Смотри, Алексей Петрович, твоя гордыня когда-нибудь тебя погубит...

— Ха! Да ты знаешь, почему нас вообще еще терпят? Да потому что заменить нас некем. Если только Остермана с Минихом вернуть. Нет у России верных сынов, кроме тех, кого еще Петр Алексеевич на службу призвал. Все немцы заполонили. Да и теперь, вместо того, чтобы кого учебой занять, вон твоего Петьку хотя бы, он хоть и шельма добрая, но мозговитый парень растет, продолжают тех же немцев привечать, а значит долго нам еще на службе коптить, вот помяни мое слово. Пока молодежь вроде Шувалова того же не заматереет и зубы не начнет показывать. А свое мнение я уже высказал — от шведов мы еще хлебнем полной ложкой, но это дело, я погляжу, решенное, и от моего слова ничего зависеть уже не будет. Но прусаков я сюда не допущу и точка! Вот костьми у порога лягу, пущай топчут, но свадьбе этой — не бывать!

Так, кажется, я услышал достаточно. Повернувшись, я вышел из этой маленькой приемной, обдумывая услышанное. Пока ничего путного в голову не приходило, зато становилась понятна резкая неприязнь Петра Федоровича и Бестужева. Бестужев не дал состояться браку Петра с сестрой обожаемого Фридриха, что сразу же сделало его родственником Прусского короля. Не получилось, и Бестужев сразу же стал врагом номер один для Великого князя. А вот почему сам Бестужев так меня ненавидит, я так и не понял. Вроде бы никаких предпосылок к этому не было, да и особой любви к Фридриху я, вроде бы, не демонстрирую, а вот погляди же.

Вообще же, все было именно так, как рассказывал мне еще во время моего путешествия по Европе Корф. Все министры пытаются решить, с кем Российская империя будет дружить, и с кого она будет брать пример, как я полагаю, во всем. Ни разу я еще не слышал ни от кого, что нужно свой собственный путь изобрести, ни на кого не равняясь. Но это тупиковый путь, который приведет нас, в лучшем случае к Великой октябрьской, в худшем же... Об этом вообще не стоит думать. Потому что живущие на стыке двух миров, мы никогда не станем своими ни европейцам, ни азиатам. Так зачем, черт подери из шкуры лезть, пытаясь всем этим «господам» соответствовать? Зачем, вашу мать, и раза в раз наступать на одни и те же грабли, вскакивать и снова на них лезть? Как это вообще произошло? Где мы свернули не туда?

А еще я понимал, что никто меня не будет слушать, хоть я лоб расшибу, пытаясь доказать эту истину. Никто. Потому что все для себя уже все решили и считают это решение истиной в последней инстанции. Была слабая надежда на Бестужева, но он, похоже, просто категорически против немцев настроен, хлебнул в свое время бироновщины. А вот что касается других стран, то вице-канцлер очень даже «за». Вот что мешает России с той же Австрией договор заключить о дружбе, но как-то хитро помощь во время бесконечных войн обозначить? Вроде мысленно мы с вами и все такое. А вот когда уже точно увидим, что Австрия побеждает из последних сил, вот тогда и присоединиться, чтобы к дележке не опоздать. Англо-саксы так постоянно делают, и ничего, никто ни разу их ни в чем не обвинил и ни в чем не упрекнул. Можно же чужие хитрости применять, не размениваясь на парики и вычурные реверансы.

Из этого короткого, но весьма эмоционального разговора я также понял, что мои исконные земли, те, которые должны были остаться моими, невзирая на то, как здесь все сложится — на хрен никому не упали. Россия не будет вступать за герцогство, оно ей не нужно, опять-таки по причинам того, что подобный интерес может быть неправильно истолкован потенциальными «друзьями». Вот только я так не хочу. И тут я полностью поддерживаю Бестужева — Фридриха еще можно остановить, он пока никто, всего лишь король заштатного королевства, у которого амбиции через край хлещут. Вот только как это сделать?

А может ну его? Отобрать у дядюшки герцогство, послать всех на хер и жить в свое удовольствие, не пытаясь ничего менять в мозгах людей, которые накрепко вбили себе в голову, что иноземец лучше во сто крат, просто потому, что иноземец. Самое главное, что этот выверт мозга и в мое время многие поддерживают. А чем лучше-то? Чем, например, тот же Шумарех лучше Тредиаковского? Почему должность библиотекаря при Академии наук с огромными полномочиями вдобавок отдали немцу всех достоинств которого было быстро и качественно закатить скандал? Что в Шумахере есть такого, что заставляет с завидной периодичностью вступаться за него покровителей? Сколько мы по-настоящему ценных ученых из-за этого склочного индивида потеряли, которые не захотели терпеть, и просто уехали, громко хлопнув дверью? А ведь они еще и антирекламу Российской Академии наук дали, я просто уверен в этом, и многие достойные люди вовсе не поехали, невзирая на приглашения. Потому что есть среди тех же немцев достойные, талантливые и очень нужные, есть, кто бы спорил, но не поголовно, так же, как и в Российской империи. Себя-то надо хоть маленько уважать. Например, я вот уже жалею, что не пошел, как обычно, на тот маскарад, где пресловутый лорд Дэшвуд отжег. Может, у меня с головой не все нормально, но я точно не стерпел бы, если бы он передо мной в костюме шведского генерала туда-сюда шастал. В разгар войны со Швецией! Хайпануть решил, сука. И у него получилось, потому что не произошло ровным счетом ничего, никто ему слова против не сказал, все, включая тетку, молча проглотили это намеренное оскорбление, вот он и дома решил развернуться, уверовав в свою вседозволенность.

— Ваше высочество, что-то произошло? У вас такой вид, будто за вами кто-то гонится, — я резко остановился, с удивлением оглядываясь по сторонам. Оказалось, что я умудрился выскочить на улицу во внутренний двор и даже этого не заметил. Тормознул меня Роман Воронцов, который поднимался в это время со скамьи, на которой сидел, с интересом что-то читая.

— Да, призраки мыслей, — я потер лоб. — С вами такое случается, Роман Илларионович?

— Постоянно, — он улыбнулся. — Вот, например, попали мне в руки интереснейшие записки, и я теперь не знаю, что с ними делать. Первым желанием было сжечь, но дюже уж чтиво занятное. Хотя за такое чтение я вполне могу на дыбе оказаться, и прекрасно это осознаю, но все равно читаю. Удивительно, правда?

— Что это? — я сел на ту скамью, с которой вскочил Воронцов и, протянув руку, взял один из листков, лежащих рядом. — «Набожна императрица до суеверности, так что исполняет дотошно все нелегкие и стеснительные обязанности, кои религия ее предписывает, ничем, однако же, не поступаясь из удовольствий самых чувственных, коим поклоняется с неменьшею страстью. Весьма сдержанна скорее по совету министра своего, нежели по собственной склонности. Ревнует сильно к красоте и уму особ царственных, отчего желает зла королеве венгерской, не скрывая этого, а также ревнует к сестре вашей Луизе Ульрике, о красоте которой уже начали слагать песни менестрели. В довершение всего двулична, легкомысленна и слова не держит». Что это такое? — я показал лист Воронцову.

— Это-то... — протянул он. — Это то, чем развлекает себя на досуге новый прусский посол Аксель фон Мардельф. Сам он пока еще не составил своего мнения, только сплетни здесь в Петербурге собирал, посетив с визитами, кажется, каждый дом тех дворян, кои здесь остались, или уже вернулись из Москвы. Я так понимаю, что это пока только наброски, а вот настоящие выводы он сделает уже после того, как покрутится при дворе. Вот это мое любимое, про графиню Румянцеву, что, мол, родилась и воспитывалась она за границей, потому-то резко отличается от всех остальных дам тем, что лучше воспитана и более утончена, а уж как в карты играет, загляденье просто, — он зло усмехнулся, а я пристально посмотрел на него. В отличие от брата, который слыл чуть ли абсолютно неподкупным, про Романа ходило множество весьма неприятных слухов. Но сейчас я не мог сказать, что он производит на меня отрицательное впечатление. Возможно, это происходит потому, что я вот прямо таких откровенных взяточников, как его рисует молва, ни разу не видел воочию. Кажется, именно про него пошла поговорка про широкий карман, или я что-то путаю.

— А можно поинтересоваться, Роман Илларионович, откуда у вас эти записки? Где вы могли их заполучить, чтобы вот так запросто читать, сидя прямо перед дворцом? — записи были сделаны, конечно же, не на русском языке, и степень знания Воронцовым немецкого, если честно, поражала, потому что, делая свои «записки», посол вовсе не стремился к каллиграфическому качеству письма, и я иной раз не мог разобрать написанное.

— История попадания в мои руки этих записей проста и сложна одновременно: мы вчера с господином послом играли полночи в кости. В какой-то момент я уже перестал различать окружающее, да и он был сильно выпимши. Но мне везло, и кости все время падали так, как было нужно. Хотя, не могу исключить тот факт, что у нас просто перед глазами двоилось и мы принимали выпавшие цифры за те, которые хотели видеть. Как бы там не было, посол сильно проигрался и должен был составить мне долговое обязательство, по которому я выигрыш мог получить в полном объеме. Вот только он или перепутал, или сшельмовал, но утром я обнаружил эти листы, вместо расписки. Пошел в праведном негодовании искать мерзавца, но, как оказалось, рано утром сразу из-за игрового стола он уехал в Москву. Полагаю, что все-таки перепутал он спьяну бумажки, слишком уж вызывающие записки эти, могут весьма негативно на его дальнейшей карьере отразиться. Ну, и решил я посидеть здесь в тенечке, и почитать, решив про себя, что, коли выигрыша мне не видать, то хоть развлекусь. Развлекся, теперь не знаю, что со всем этим делать.

— Отдайте мне, больно уж интересное чтиво, хочу все изучить, что тут Марфельд написал. Особенно про себя охота почитать, вряд ли господин посол обошел меня своим вниманием, и глубоко сомневаюсь, что прочту что-то более лестное, нежели о тетушке моей.

— Нет, не обошел, — Воронцов снова усмехнулся. — Только обещайте мне, что за хулительные пасквили эти Андрей Иванович Ушаков не вспомнит второй пункт указа о дозволенности обсуждения августейших особ и не вздернет меня на дыбе. Все-таки — это не я все написал, хоть и читал, весьма внимательно и тщательно, стараясь не упустить ни одной малейшей подробности.

— У Андрея Ивановича сейчас много других дел, — я тщательно собрал листы с записками, мельком увидев, что Марфельд не пропустил в своих изысканиях никого, включая камергера Чоглакова, с занятной припиской о том, что он очень красив и танцевать ловок, и понравился Елизавете, но она решила отказаться от своих притязаний, узнав, что жена Чоглакова обещала его прирезать, коли уличит в измене. — А все же, не для того, чтобы записки посла читать вы сюда явились, Роман Илларионович, — я в упор посмотрел на него. — Читать такое проще дома, в тиши кабинета, где никто не увидит и не донесет Андрею Ивановичу.

— Каюсь, грешен, не хотел говорить, только вот, ваше высочество, встреча у меня назначена с Юсуповым, который обещал человека мне представить, дабы обсудить, куда пойдут мрамор и самоцветы Уральские, кои с организованной им фабрики выходить будут вскорости.

— Юсупов владеет мраморной фабрикой? — решил уточнить я, прикидывая, по какой причине в таком случае князь ничего мне не сказал. Вообще, я не знал, что в Сибири уже развивается производство, почему-то на ум приходили только Демидовы и Строгановы, но, может быть, я ошибаюсь, и они не единственные, кто на Урале и за его пределами производство основал?

— Нет, фабрика будет нами возведена на паях. Что-то захотелось мне попробовать чего-то нового, вот и купился на сладкие речи Бориса Григорьевича. Все бросились изучать производство металлов, ну а мы решили выделиться, — он усмехнулся. — Петр Иванович Шувалов где-то специалиста раздобыл, который в мраморе понимает. В его задачу будет входить организация фабрики ее и отладка производства.

— А что Шувалов уже вернулся из Москвы? — я обернулся, словно пытаясь высмотреть этого чересчур энергичного человека.

— Вчера приехал с высочайшего соизволения. Увеселения увеселениями, но дела не ждут. Мы с ним еще хотели прожект один обсудить, касаемый создания хлебных резервных магазинов. Да я хочу предложение внести: заставить всех помещиков часть зерна сберегать и не продавать никому, как вспоможение крестьян на случай неурожая. Дабы голод не случился, — я внимательно смотрел на него. Насколько помню, хлебные магазины были только при Павле основаны, да и то так себе, спустя рукава. А не из этого ли дурная слава конкретно этого Воронцова происходит, что вместе с Шуваловым они хотели здорово так напрячь знать? Вот только не получилось. А почему не получилось? Надо выяснить. Одно ясно, Шувалова защитило личное покровительство императрицы, а вот на Воронцова все шишки в итоге посыпались. Может он и стал в конце жизни тем, кем его молва крестила, просто терпение лопнуло и он решил слухам тем соответствовать. А вот Шувалов меня удивил, если честно. Я к нему из-за того, что эта семейка мне кем-то типа братьев Орловых представлялась, предубеждение испытывал, а оно вон как происходит на самом-то деле. Надо перестать уже мыслить штампами и прежде узнавать, что у человека на уме. — Но вашему высочеству, наверное, не интересны эти мелочи.

— Отнюдь, я был бы очень признателен, ежели бы вы с Петром Ивановичем составили мне компанию за ужином, и рассказали все о своих прожектах, — Воронцов было заколебался, но подобные приглашения расценивались как приказы, игнорировать которые было нежелательно, поэтому он неохотно кивнул.

— Это большая честь, ваше высочество, — он поклонился, а когда выпрямился, то воскликнул. — А вот, кстати, и Юсупов. Во двор въехала карета, из которой выскочил князь, как только она остановилась, не доживаясь, пока ему откроют дверь. Воронцов тем временем поднялся со скамьи и шагнул вперед, широко улыбаясь. — Борис Григорьевич, я уже заждался. Хорошо еще, что его высочество Петр Федорович мне соизволил компанию составить, а то уже и не дождался бы я тебя, ушел бы, только меня и видели. — А ведь дворяне друг друга на «ты» называют, наплевав на указ, который Анна Ионовна выкатила, в котором регламентировала множество аспектов светской жизни. Правда, все дружно на этот указ забили и сделали вид, что никакого указа и не было никогда.

— Ваше высочество, — Юсупов склонился в поклоне. Мы с ним виделись лишь однажды, обсуждали стекольную фабрику, в которую он был согласен вложиться, когда прикинул вероятную прибыль. — Вы интересуетесь не только стеклянным производством, но и мраморным?

— Я всем интересуюсь, — чтобы не ставить себя еще более в невыгодное положение перед стоящими рядом со мной мужчинами, я встал, отмечая про себя, что Юсупов окинул меня немного удивленным взглядом, ах, да, я же без камзола, который как бросил в комнате, так и забыл про него. — Кстати, что там с нашей стекольной фабрикой?

— Фундамент уже возвели, скоро приступим к возведению здания. Господин Ломоносов выразил готовность проверять каждый этап строительства и производства, во всяком случае в самом начале, — нетерпеливо начал переминаться с ноги на ногу. По всей видимости торопился, наверняка они уже опаздывали, но уйти без разрешения тоже не могли. Все-таки во всех этих регламентах есть своя прелесть, которую я только-только начал осознавать.

— Это хорошо. Но, я отвлекаю вас от действительно важных дел, господа, пустой болтовней. Я вас жду сегодня вечером Роман Илларионович, — и, прижав к груди листы с записками, я повернулся в сторону входных дверей, тем самым отпуская их. Вопрос о том, почему они местом встречи выбрали дворец не стоял, наверняка кроме Шувалова необходимо было встретиться еще и с Бестужевым, и Бог знает с кем еще, и лучшего места, чем дворец, в отсутствии императрицы, для того, чтобы собрать всех в одну кучу сложно было представить.

— Ваше высочество, — от двери ко мне размашистым шагом шел Румберг. — Мы уже с ног сбились, разыскивая вас. Не надо уходить, не предупредив ваших преданных слуг о том, куда вы идете, — попенял он моей безалаберности. Я только вздохнул и направился к нему, чтобы под конвоем проследовать в свои комнаты.

Глава 9

И все же в этот раз я не ошибся в своей первоначальной оценке Шувалова. Более того, за время, пока я не имел с ним дело, он подучился и стал совершенно невыносим, особенно в больших дозах. Напыщенный и самовлюбленный, он столько раз за вечер произнес «я», что мне под конец уже стало просто смешно. Глядя на его руки, пальцы которых были украшены перстнями, я не мог теперь с уверенностью сказать, что идеи, которыми он фонтанировал на ужине, были его собственными. Потому что, когда я поднял вопрос о государственных продовольственных магазинах, и о частных хранилищах зерна, он тут же начал излагать концепцию, напрочь вычеркнув из ее создателей сидевшего тут же за столом Воронцова. Зато, становилось понятно, почему проект не начал воплощаться в жизнь — все просто, граф Шувалов при малейшем намеке на сложности, и возможное недовольство дворянства, тут же, скорее всего, сдал назад, и в итоге пострадал только Воронцов. Единственное, что делало Шувалова чрезвычайно полезным человеком, можно даже сказать, незаменимым — это его способность выискивать в толпе самородки, вытаскивать таланты и заставлять их проявлять себя на полную катушку. То, что он, скорее всего, присваивал себе и изобретения, и проекты будущих указов, возможно не все, но часть из них абсолютно точно, не подвергалось сомнению, но это была та плата, которую я на данном этапе мог себе позволить, потому что его проекты, в отличие от моих пройдут и тетушка как минимум их рассмотрит, ну, не она сама, конечно, но ее министры и парламент — точно.

А еще у Петра Ивановича была одна весьма полезная черта — он был пробивной. И при должной мотивации, при постоянном одобрении и правильной позиции в момент первого негативного отрицательного опыта в процессе этой зерновой реформы, именно он был способен ее протащить и заставить помещиков выполнить объявленные условия, а казенные хранилища заполнить зерном. Ведь сумел же он протащить несколько государственных монополий в том числе на винокурни, и «Генеральное межевание» — это то, что я, поднапрягшись, вспомнил о нем из школьной программы. И ничего, жив и здоров остался, упитан и блистателен. Не зря Ушаков боится, что именно Шувалов заберет у него бразды правления Тайной канцелярии. Собственно, а почему бы и нет?

Сейчас я думаю с позиции силы. Ему будет гораздо проще заставить тех же помещиков подчиниться, если за его спиной будет довлеть над всеми незримый образ Тайной канцелярии. Можно же ввести ответственность за невыполнение, мол, не создав хранилище, ты подрываешь безопасность государства и августейшей фамилии. Впихнуть его под нумером три в основное положение Тайной канцелярии, и в путь. Еще свежи в памяти у сторожилов, как парочка человек с немалыми титулами и реальной властью лишились не только титулов, но и головы во времена Анны Ионовны, когда решили, что могут именовать императрицу, минуя титулования, даже в частной беседе без ее присутствия. А уж про несчастного Александра Самсонова, который просто сгинул даже без объявления за что, до сих пор перешептываются, когда Ушакова видят. Собственно, из этих перешептываний, я и узнал про не него.

Вообще у бывшей герцогини Курляндской есть чему поучиться: так уж она в кулаке всех держала, что сидели как мыши под веником, боясь лишний раз вздохнув. Потому что, перспектива в Ледяном дворце свадьбу играть — это в иной раз было так, баловство. И ведь никто ей шарфик шелковый не готовил, вот ведь парадокс, хотя правила она кнутом. Пряником считалось как раз-таки отсутствие этого самого кнута. В этом аспекте Аннушка в дядю Петю пошла, не иначе.

А вот тот же Петр III дал слабину, манифест о вольности дворянской начирикал и все, тут же прихлопнули. Многие люди понимают только язык силы — это пошло еще из древности, когда вождем племен становился самый сильный и ловкий. Это инстинкт, который никогда и никому не преодолеть в полной мере. Единственное, чего нельзя делать — это палку перегибать.

— Ваше высочество, а вы что думаете о идее создания резервов как частных, так и государственных? — я вырвался из своих мыслей и сфокусировал взгляд на задавшем мне вопрос Воронцове.

— Я абсолютно «за». Собственно, за этим я и пригласил вас двоих, чтобы выслушать людей, которые думают так же как я. В конце концов, это не просто приведет к укреплению внутренней безопасности страны, но подобные вещи — обязанность каждого рачительного хозяина.

— Жаль только, не все это понимают, — досадливо поморщился Воронцов.

— А все и не поймут. Можно только обязать, и в итоге принудить, устроив показательные наказания тех, кто не выполняет указ, — я пожал плечами. — Это нормально, что сначала будут пытаться юлить, и я бы, будь кем-то вроде Калигулы, распорядился бы не оказывать поморщь таким имениям, ежели голод грянет. Но...людишек жалко. Из-за своих остолопов-хозяев помрут еще. Так что я так делать не буду, если до меня дело тянуться будет. Самое правильное, начать создавать государственные резервы, и тут же частные. Чтобы все видели, что государство тоже не сидит, лапки сложив.

— Я тоже так думаю, ваше высочество, — вмешался Шувалов. Я только глаза закатил и принялся доедать десерт. — Вот прямо вижу, что надо склады делать для зерна, и обслугу ставить, которая будет следить за сохранностью. Я даже придумал, как это будет происходить: частично зерно будет закупаться за казенный счет, надо продумать и заложить в бюджет фиксированную сумму на ежегодную скупку зерна, а часть пойдет с продаж, как половина налога. Хотя, я государыне еще в Москве предложил убрать внутренние таможенные пошлины, чтобы развить нашу исконную торговлю, и она обещала подумать, но налог-то с продаж никто в своем уме не отменит. А на вывоз за границу в виде частичной пошлины наложить, от стоимости высчитать, — он задумался. — Надо будет фиксировать пошлину в зависимости от пудов вывозимого, чтобы не запутаться. — Словно галочку в уме поставил. — И тоже для частных поместий: при учете налога на продажу зерна, часть этого налога в виде того же зерна помещики будут обязаны оставлять в хранилищах, сроком на год, из расчета годового запаса. Больше и не надо, пропадет. А на будущий год этот запас можно продать, а на его место загрузить новый. И они ничего в итоге не потеряют и стране прибыток. Да, работы только у Монетного двора и сборщиков подати прибавиться, это же надо будет долю высчитать, да проверить, чтобы не сшельмовали, но ничего, потерпят. У небольших дворов придется полностью налог в виде хранилищ делать, но на то манифест выпустим, про то, как государыня о поданных своих печется, вон даже от налогов освобождает, лишь бы смогли пережить лихую годину, ежели она еще случится, конечно. — Он на мгновение нахмурился. — Правда, придется сборщиков собрать всех в кучу и науку ту накрепко в головы вбить, но это проблема Черкасского и Бестужева уже будет, — а он молодец, все уже почти детально продумал. Необходимо лишь несколько нюансов соблюсти, и можно пробовать запускать эту реформу. — Надо только подумать, где разместить казенные хранилища будет удобнее.

— К губернским гарнизонам хранилища приставить, что тут думать? — я отложил вилку, озвучив самое простое на мой взгляд на сегодняшний день решение. — И одновременно фуражные склады создать, чтобы, коли война случится не бегать с выпученными глазами и не искать, у кого фураж закупить можно, а просто заранее держать нужно количество. Начнет время подходить, что вот-вот портиться начнут запасы, так и вовсе распродать, а новый закупить. Я бы еще кого из химиков попросил что-нибудь придумать, чтобы то же мясо можно было хранить долго, — сами не придумают ничего, я идею тушенки кому-нибудь подкину. Нитритная соль уже, оказывается, имеется в наличии, мне ее Ломоносов демонстрировал. Как и свои навыки в создании вакуума в лабораторных условиях. Почему ничего из этого до сих пор никто не применил — я не знаю, просто для меня этот вакуум стал как удар пыльным мешком по голове. А тем временем, пока я в себя приходил, Михаил Васильевич спокойно функции различных металлических сплавов в безвоздушной среде испытывал. Вот тогда до меня окончательно дошло, да почти все, кроме компьютеров, разумеется, уже давно изобретено и до нас. Никаким попаданцам просто нечему учить местных. Они все давно сами знают. Другое дело, что по каким-то неведомым мне причинам не используют, а вот с этим можно и помочь, я же много различных баек слышал, когда в Киле жил.

— Отличная идея, ваше высочество, просто отличная, — Шувалов засиял как новенький золотой. Ну, действуй, родной. Мне твоих лавров пока не нужно, ты главное задел мне сделай, чтобы я страну в более-менее приличном состоянии получил, готовой к внедрению более глубоких реформ.

В дальнейшем ужин прошел под непрекращающийся бубнеж Шувалова, который уже начал планировать осуществление такой замечательной идеи, что пришла ему в голову совсем внезапно. Когда ужин подошел к концу, я отпустил Петра, попросив Воронцова остаться, под предлогом, что мне хотелось бы обсудить с ним тут книгу, что он мне утром дал почитать. Шувалову это было не интересно, поэтому он быстренько свалил, не напросившись остаться. Надо будет поручить кому-нибудь, чтобы почаще напоминал ему о грандиозном прожекте, который пойдет на пользу всей империи. Лопухина что ли пристроить к этому делу? Он даже, если сболтнет чего личного, тут же укорот языку получит. Шувалову неприятности не нужны, он любит деньги и быть в центре внимания, а всего этого можно из-за слишком болтливого товарища лишиться, особенно, пока Ушаков Тайной канцелярией рулит и спит и видит, как Шувалова сбросить.

Пригласив Воронцова пройти в кабинет, я сразу же направился к столу, с ужасом гладя на растущую кипу бумаг, которую нужно было во чтобы то ни стало как можно быстрее разобрать, вот только времени пока недоставало. Кабинет я выбрал далеко не случайно, нужна была официальная обстановка, чтобы собеседник не чувствовал себя расслабленно.

— Вы хотели поговорить со мной о тех записках, ваше высочество? — сразу же спросил Воронцов, как только получил разрешение сесть.

— Нет, зачем мне о них с вами разговаривать? — я чуть наклонил голову набок и посмотрел на него. Эта привычка наклонять голову была не моя — я так никогда не делал. Но при изучении отвратительного качества портретов герцога, обратил внимание на то, что на них на всех его голова слегка склонена. То ли он в детстве чем-то болел и это последствие, что-то вроде нервного тика, то ли это вообще семейное. С другой стороны, узнавать о такой мелочи было лень, да и незачем. — А что, вы тоже, Роман Илларионович, считаете, что при дворе кормят отвратительно, как заметил господин посланник?

— Нет, ваше высочество, я так не считаю, — он покачал головой. — А вы?

— А мне не с чем сравнивать, потому что при дворе его господина короля Фридриха, не кормили вообще. Знаете, чего мне не хватает? — Воронцов покачал головой. — Картофеля. Весьма питательный и вкусный продукт, надо сказать, но здесь в России почему-то не использующийся. И, знаете, в чем самая большая странность, Роман Илларионович, я точно знаю, что картофель был привезен моим дедом Петром Алексеевичем вместе с табаком. Так как получилось, что табак пользуется спросом, а картофель нет?

— Может быть, потому, что табак — это некая пикантность, а картофель просто еда, которую к тому же надо выращивать?

— Ну так давайте слухи распустим, что есть картофель — жутко аморально. Что это любимая пища лорда Дэшвуда, который, обожравшись его, начинает творить всякие непотребства? Мол, это не он такой плохой, а картофель так на него воздействует.

— Боюсь, что лорд Дэшвуд начнет опровергать эти слухи, — со смешком заметил Воронцов. — Он же гордится тем, что настолько аморален сам по себе.

— Пускай опровергает, — я махнул рукой. — Чем больше опровергать начнет, тем больше все убедятся, что он именно что из-за картофеля такой, а не сам по себе.

— Вы меня пригласили о лорде Дэшвуде поговорить, ваше высочество? — Воронцов снова не сдержал смешок.

— Лорд Дэшвуд мне интересен лишь в разрезе того, почему его никто не вызвал на дуэль и не прирезал как бешенную собаку, после той отвратительной выходки на маскараде в честь коронационных увеселений, — я задумчиво смотрел на Воронцова, который перестал улыбаться, и в свою очередь внимательно смотрел на меня. — Я читал ваш доклад в «Свободное экономическое общество», где вы предлагаете то, о чем мы говорили за ужином — создание частных запасов зерна на случай неурожая и возможного голода. При этом вы настаиваете на некоторых послаблениях в сторону крестьян, и приводите в пример показатели своих земель, показавших очень хорошие итоговые результаты в следствии рачительного ведения хозяйства.

— Мне лестно слышать, ваше высочество, что вы поддерживаете мои идеи и даже нашли время с ними ознакомиться, — кивнул Воронцов.

— Я много чего понимаю, Роман Илларионович, но я никак не могу понять следующего — про вас в свете ходят слухи, как об отвратительном хозяйственнике, который едва ли не разорил свои земли, ведя беспутный образ жизни. Признаться, я нахожусь в растерянности, как эти два факта могут уживаться друг с другом? Прибавить сюда и то, что, якобы, вы выступаете за полное закабаление крестьян и допущения дворянской вольницы. Вас еще не разорвало, Роман Илларионович, на пару частей из-за всех этих несоответствий? — он молчал, разглядывая собственные ладони. — Просто ответьте мне, что правда, ваш доклад и гуляющие в свете слухи? Я не хочу начать доверять человеку, который даже в предпочтениях ведения хозяйства разобраться не может, — скрестив руки на груди, я откинулся в кресле. Ну же, ответь мне. я впервые здесь встретил человека из дворян, который действительно разбирается в экономике. Сам разбирается, без помощи тысячи управляющих, еще и статьи в разные экономические общества пишет.

— Я писал доклад, основываясь на собственном опыте, — наконец, твердо сказал Воронцов. — И да, я действительно считаю, что дальнейшее закабаление крестьян может в итоге привести к снижению экономической целесообразности, и в итоге к полнейшему краху.

— Хорошо, — я выпрямился и опустил руки на стол. — Очень хорошо. Надеюсь, вам удастся мраморную фабрику создать. И вы доложите мне о своих успехах.

— И... это все, что вы хотели у меня узнать, ваше высочество? — он выглядел растерянным.

— Да, это все. Пока все. Я не знаю, что будет в дальнейшем, но надеюсь, что слухи не станут в итоге правдой.

— Я... — он вскочил, и сглотнул. Нет, ну а чего ты ожидал, что я сейчас с тобой буду планы строить, что ли? Мало ли что ты мне сказал, я должен все проверить, прежде, чем делать тебя своим казначеем, с перспективой занять должность казначея империи. — Могу я идти, ваше высочество? — я уже открыл рот, чтобы дать согласие, как дверь отворилась и в кабинет без предварительного оповещения ввалился Криббе. Он был вымотан до предела, весь в пыли, даже на его волосах пыль лежала тонким слоем, несмотря на шляпу, прикрывающую голову. Захлопнув рот, я жестом велел Воронцову сесть, чтоб не маячить. Лишь позже до меня дошло, что надо было его не осаживать в кабинете, а вон отослать.

Криббе, подошел к столу и протянул мне письмо, сам же, после того, как я забрал письмо слегка дрожащей рукой, упал в кресло, вытянул ноги и прикрыл глаза. Воронцов переводил взгляд, в котором зажглось любопытство, с Криббе на меня и обратно, и уже не стремился куда-то уйти. Я же развернул письмо и погрузился в чтение.

Тетка писала мне собственноручно, поэтому письмо получилось излишне эмоциональным. Когда закончились все положенные охи и ахи, выписанные каллиграфическим почерком, начался текст по существу. Если быть кратким, то ее величество меня понимает и даже возмущается вместе со мной, но людей более того полка, который у меня под командованием выделить не сможет. При этом она клятвенно пообещала полк доукомплектовать. Не придумав ничего лучшего, в мой полк, точнее огрызок полка, решено было влить ингерманландский пехотный полк, точнее тоже тот остаток, что сейчас находился в Петербурге под командованием Наумова и занимался больше всего охраной дворца. Елизавета ингерманландцев терпеть не могла, они напоминали ей о Меншикове, с которым у нее, мягко говоря, не складывалось, и она нашла способ избавиться от раздражающей ее проблемы.

Во-вторых, тетка просила меня попытаться с проблемой без военного вмешательства, потому что военный конфликт напряжет Данию, а она пока с Данией воевать не хочет... да и вообще она с Данией воевать не хочет, потому что с них, если разобраться, взять нечего. Как она себе представляет решение проблемы без участия военных, лично я не понимаю. Дядя что, увидев меня расплачется и все вернет как было? Ага, херов мне тачку. Его, если повезет, и мы все же быстро встретимся, долго придется «уговаривать», и не факт, что он быстро даст себя уговорить.

В-четвертых, учитывая ситуацию, она полагает, что дядя может и не пережить встречи с племянником, и у него «станет плохо с сердцем», или «хватит удар», поэтому имя наследника в черновике мирного договора со шведами уже заменено на Георга. Я несколько раз перечитал эту строчку. Что значит, «станет плохо с сердцем»? Это мне инструкции передали, что ли? Ладно, поживем увидим, а то и правда может быть нужно будет «удар» обеспечить, табакеркой по темечку. Ну а что, это почти классика. Тем более что дядя будь он живой или «схвативший удар» вообще ни на что не повлияет.

Пятым пунктом шло пожелание беречь себя, побыстрее возвращаться, и обязательно оставить в герцогстве верного и преданного наместника.

Отложив письмо, я долго смотрел в одну точку, затем повернулся к Криббе, который почувствовал мой взгляд и сразу же распахнул глаза, выпрямляясь в своем кресле.

— Сложно было?

— Не скажу, что слишком сложно было убедить ее величество принять решение кого-то отправить в Киль, сложнее было доказать, почему там необходимо ваше личное присутствие, ваше высочество. Первые дни ее величество даже слышать ничего не хотела о том, чтобы позволить вам уехать. Она не уверена до конца, что это не ловушка, чтобы просто вернуть вас обратно. Ее величество очень переживает за вас, ваше высочество. Она говорила, что предчувствовала, что нельзя вас отпускать одного в Петербург.

— Понятно, — я покосился на письмо. — Отслужив службу, тетушка все-таки приняла правильное решение?

— Верно, а как вы узнали, что ее величество...

— Это нетрудно понять, уж поверь мне. Как мы будем добираться до Киля? Я не увидел подорожных, да и с полком, хоть и драгунским, мы завязнем в дороге до следующего лета.

— Морем, мы пойдем в Киль морем, — Криббе вздохнул. — Трехпалубный линейный корабль «Екатерина» под командованием Конона Прончищева сейчас направляется из Архангельска в Кронштадт. Команда полностью укомплектована, состоит из шестисот человек, шестьдесят шесть пушек по бортам. Советники ее величества полагают, что корабль будет дополнительным стимулом для вашего дяди вести себя хорошо. И я полностью согласен с ними в данной оценке.

— Я так понимаю, мы должны будем подойти под моим флагом и войти в порт совершенно открыто? — я хмыкнул. — Наглость города берет, вот и проверим, так ли это на самом деле, — вольно перефразировав известное изречение, я повернулся к развесившему уши Воронцову. — Петр Илларионович, а вы не хотите со мной прокатиться? Нам же практически морская прогулка предстоит, вы же слышали господина фон Криббе.

— Я не уверен, ваше высочество, что вас ожидает простая морская прогулка, как вы изволили выразиться, — покачал головой Воронцов. — Но я готов принять ваше приглашение, почему бы и нет, все равно все мои обязательства уже выполнены, и я могу жить пока в свое удовольствие.

— Ну вот и отлично, — я снова посмотрел на Криббе. — Приводи себя в порядок и отдыхай. Завтра встретишься с Наумовым и начнете объединение полков. Я тебя назначаю своим заместителем на месте командира. Если возникнут разногласия, то сразу мне доложите, будем думать, как их решить. — Я встал из-за стола. — Ну что же, остается только надеяться, что все пройдет без особых потрясений. — «Я очень на это надеюсь, вот только, боюсь, что с моим везением мне этого не грозит», — добавил я про себя.

Глава 10

Корабль пришел в Кронштадт только через две недели, хотя по данным Криббе он уже пару недель находился в пути. Если это нормальная скорость, то, когда мы в Киль такими темпами придем? Интересно, нам не придется где-нибудь в Ревеле зимовать?

Однако время ожидания повлияло на меня весьма положительно в том плане, что я внезапно заимел острую паранойю цинги. Судорожно вспоминая, что имеет большую концентрацию витамина С, я не вспомнил ничего, кроме смородины и шиповника. Лимоны — эта роскошь не про нас, а вот шиповниковый сироп я из детства помню. Его в аптеках продавали, и я пил его просто так, и по многу, хоть мать и ругалась, говоря, что надо по ложечке употреблять. Варить сиропы умели давно, я это точно знаю, на бутылке в тем же сиропом прочитал, так что оставалось найти какого-нибудь аптекаря, и заставить его наварить мне густого сиропа, который потом смешать с крепкой вытяжкой, то бишь настойкой из шиповника.

Совершенно случайно я узнал, когда искал нормального аптекаря, что Иван Лаврентьевич Блюментрост проживает сейчас в Петербурге во флигеле у Юсупова, пребывая в крайне плачевном положении. Изучив его подноготную, я задал вопрос Ушакову, почему этот весьма талантливый человек сейчас как приживалка какая по флигелям ютится, на что получил гениальный в своей простоте ответ.

— Так ведь в немилости он, еще со времен Анны Иоанновны. Ему дом оставили в Москве, остальное было конфисковано. Но дом сгорел и вот... — Андрей Иванович развел руками, и снова углубился в изучение приблизительной схемы отделов Тайной канцелярии, которую я ему притащил в Петропавловскую крепость. Вообще я искал аптеку, но, как выяснилось, она сгорела, а потом сгорела еще раз. Что аптекари в ней делали, если из раза в раз пожар возникало? Гексоген из-под полы бодяжили что ли. Тем не менее, аптека сгорела, хоть и была каменной. Сейчас ей выделили земли уже на Васильевском острове, но построена она пока не была. Лекари как могли выходили из положения, делая свои примитивные лекарства самостоятельно, частенько нанимая химиков, благо Академия наук была под боком. И вот теперь выясняется, что Аннушка одного из выдающихся аптекарей этого времени даже дома лишила. А ведь при нем, я быстро пролистал бумаги, даже деревянное здание аптеки не горело. Дом, правда, того, но это могла быть случайность. Пожарные расчеты еще не были нормально созданы и плохо функционировали, поэтому при городских пожарах иной раз выгорали целые улицы.

— А почему сейчас опалу не сняли? Ее величество Елизавета Петровна вроде бы многих помиловала, из тех, кто в немилости у Анны Иоанновны, да Анны Леопольдовны был?

— Сие мне неведомо, — Ушаков отвечал, не отрываясь от изучения схемы, хоть что там изучать-то было, все предельно просто: всего пока три одела: по внешней разведке, по внутренним делам, и контрразведка, включающая в себя внутреннюю и собственную безопасность. Конечно потому, со временем, эта организация разрастется и ее отделы будут делиться на подотделы и управления, потому что нельзя объять необъятное. Но пока и этого хватит, потому что надо с чего-то начинать уже. Ушаков сразу согласился с тем, что делать что-то надо, когда я ему записки прусского посла показал. — Блюментрост был лейб-медиком при Петре IIАлексеевиче. Он не смог его спасти, а ее величество очень переживала смерть этого императора. Не могу отрицать, что она определила для себя виновных, и одним из них оказался Иван Лаврентьевич.

— М-да, здорово, — я рефлекторно поскреб болячку, которая образовалась у меня на запястье, на том месте, куда Флемм оспину подсадил. — Ну да ладно. Андрей Иванович, не в службу, а в дружбу, вы можете привезти ко мне Блюментроста, а то мне ой как неохота по Юсуповским флигелям ошиваться.

— Как скажете, ваше высочество. Когда вам Ивана Лаврентьевича доставить?

— Да прямо сегодня. У меня через час занятие со Штелиным. Вот через три часа и подвозите. Яков Яковлевич все пытается меня латыни обучить. Даже в Киль со мной собрался ехать. Путь неблизкий, а что на корабле делать? Вот и буду латынь штудировать. Да в фехтовании практиковаться.

— И то верно, с корабля деваться некуда, да о ночлеге думать не надобно. Самое время, чтобы чему-то новому научиться, или поработать над чем иным.

— Ну вот и славно. А пока я с делами разбираюсь, вы, Андрей Иванович, обдумайте то, что я вам принес. Может быть, какие другие идеи посетят, вот по моему возвращению и обсудим и ваши и к моим вернемся, да вместе что достойное изобретем.

— Задачку вы мне задали, ваше высочество, — Ушаков потер подбородок. — Главное ведь себя сперва убедить, что все это вообще нам надо. Вот тут понимаю, что надо, — он коснулся виска, — а вот внутри все переворачивается от одной мысли, что столько менять придется, столько переделывать. Буквально с самого начала службу создавать. Опять.

— Ну уж не взыщите, Андрей Иванович, кроме вас некому, — развел руками. — Но ежели слишком тяжело, то могу Петру Шувалову поручить... — Бум! Я аж вздрогнул, посмотрев на Ушакова, который стукнул по полу тростью.

— Петьку даже близко к моей вотчине не подпускайте, ваше высочество. Он же один хрен все исказит и переиначит и по-своему сделает. А по-своему, не значит, что лучше. Я подумаю, кажется мне, что маловато отделов здесь указано, не справятся ребятушки с такой работой, нужно будет немного разделить.

— Так делите, Андрей Иванович, я разве против? Я же только что сказал, что думайте, как лучше сделать, а потом обсудим, все к одному результату сведем и ее величеству покажем. Я же ей хоть и говорил, что хочу кое-что поменять, но что именно не рассказывал. Так что, может быть, она и не одобрит изменений.

— Одобрит, — Ушаков усмехнулся. — Часть Тайной канцелярии как искала хулу в Российской империи, так и будет продолжать ее искать, а остальное... — он махнул рукой. — Решит государыня покамест потакать вашему высочеству, до первых результатов, потом же радоваться будет и награды раздавать. Тем более, что некогда государыне. Она, как узнала о поездке, так сразу другими вещами озадачилась: сегодня поездка в Киль, завтра на войну ваше высочество потянет. Ее величество гонцов по всей Европе разослала в посольства Российские, чтобы про невест будущих послы отписали, да портретиками озаботились. И уточнить ненароком, не хотели бы девушки посетить императрицу Российскую, задумавшую различные увеселения для столь благородных девиц.

— Чего? — я уставился на него. Как-будто мне мало новостей о том, что герцогиня Ангальт-Цербстская хочет, если не в этом, то в следующем году длительный визит нанести вместе с дочерью, так тетушка вообще решила ярмарку невест организовать что ли? Ну, чтобы наверняка, чтобы девушка мне понравилась, а, если понравится, то и до наследников недалеко, не то, что у истинного Петра с дочкой герцогини вышло, точнее не вышло. По-моему, в несложившейся истории такого беспредела не было. Хотя в ней и покушения психованного поляка не было, и дядя подобным образом не чудил. Так что меры Елизавета принимает в зависимости от сложившегося положения, которое такого, что наследник слишком травмоопасный попался, и может в любой момент дубу дать, оставив безутешную тетушку в весьма непростой ситуации. Ну, по крайней мере, у меня вроде бы будет выбор, если я правильно понял Ушакова. Потому что, если тетушка снова все сама решит, то наследников может и не дождаться. И не дождется, потому что, пусть меня убьют, но чужого ребенка я за своего никогда не признаю.

— Женить вас государыня хочет поскорее, — выговаривая каждое слово произнес Ушаков, продолжая посмеиваться. Наверное, у меня был вид полнейшего идиота, раз он удосужился начать объяснять очевидное.

— Так, я пошел. Меня Яков Яковлевич с латынью ждет, — резко развернувшись на каблуках осточертевших до колик сапог, я рванул к двери на малой космической. — А невесты... Да, может быть еще откажутся.

— Да-да, надейтесь, ваше высочество, — на этот раз Ушаков усмехнулся настолько мерзко, что мне захотелось его ударить. — Девиц много сейчас в Европе. Королей столько нет, чтобы каждая в итоге королевой стала. Даже наследников столько нет, чтобы каждую удачно пристроить. И придется им за герцогов маленьких герцогств выходить. А тут наследник империи. Сами будут артачиться, папаши за косы оттащут на увеселение к Елизавете Петровне. У них, у папаш этих, девчонок — не одна, и даже не две в большинстве своем. Девать всех некуда. А тут такой шанс.

— Я уже ушел, — сообщил я, выскакивая за дверь. Как и в той жизни меня накрыла иррациональная паника заядлого холостяка перед женитьбой. Вот только здесь отсидеться, или сменить аэродром не получится. Придется жениться, причем очень скоро, но года два у меня все же в запасе есть, наверное, я на это очень надеюсь. Как раз хватит, чтобы смириться. Интересно, а сестра Фридриха тоже приглашение получит? Если судить по запискам Мардефельда, то она должна быть красоткой. Или же тетушка все же проявит благоразумие, и мы обойдемся без прусской принцессы. Если только она не захочет преследовать какие-то свои цели, нежели получить мне породистую жену. Вот тогда возможны варианты.

Надо ли говорить, что я пребывал в некотором раздрае, и впервые на моей памяти не мог сосредоточиться на уроке. В конце концов Штелину надоело повторять по пять раз одно и тоже, и он, с присущей ему мягкостью, сообщил.

— Как я вижу, ваше высочество пребывает где-то не в стенах классной комнаты. Могу я узнать, что так сильно взволновало вас, что вы никак не можете проявить усердие в изучении такого непростого предмета, как латинский язык? Нужно ли мне говорить, что, зная латынь, вы всегда сможете объясниться с любы благородным господином любой из цивилизованных стран, где знание этого языка считается желательным?

— Нет, напоминать мне об этом не нужно, — я передернул плечами, сразу же отбросив мысли о предстоящей женитьбе. И вроде бы Штелин не сказал ничего необычного, что противоречило бы царящим в мире убеждениям, но его высказывание про «цивилизованный мир» внезапно вызвало во мне отторжение. — Вы правы, Яков Яковлевич, боюсь, я настолько сосредоточился на предстоящей встрече, что совсем не могу сосредоточиться на уроке.

— Так, могу я узнать, что за встреча вам предстоит? — Штелин всеми силами пытался стать ко мне ближе. И в его стремлении не было никакого стремления получить сиюминутную выгоду, только искреннее желание помочь. И я это прекрасно понимал, но почему-то не мог принять его помощь. Возможно, во время путешествия что-нибудь изменится, но пока что я все-таки не доверял ему до конца.

— С бывшем лейб-медиком Блюментростом, — весьма нехотя ответил я. — В последнее время я плохо сплю, мне постоянно снится, что все, кто поплывет на корабле в Киль, и команда, и все пассажиры, как один умирают от цинги в самом неприглядном ее проявлении — кровавые поносы, после того, как выпадут все зубы, — я рефлекторно провел языком по своим зубам, которые, как я с удивлением узнал, герцог знал, как чистить, и в его вещах даже имелся зубной порошок, скорее всего истолченный мел, но хоть так, чем вообще никак. Щетки, кстати, не было, пришлось заказывать. Зубы чистили, поэтому никакого открытия я своей просьбой не сделал. Другое дело, что делали это далеко не все и не каждый день.

— Вы слишком драматизируете, ваше высочество, — улыбнулся Штелин. — У вас, надо сказать, очень богатое воображение.

— Да, мне об этом часто говорили. Но такая опасность все существует, вы должны это признать.

— Ваше высочество, Киль находится не за океаном, наше путешествие не продлится настолько долго, чтобы случилось все то, о чем вы сейчас рассказали. Даже цинге, чтобы убить человека, нужно время.

— Мне бы вашу уверенность, Яков Яковлевич. В любом случае, лучше перебд... черт, — я вдохнул и быстро подобрал другое слово. — Лучше перестраховаться, чем потом локти кусать, из-за того, что ничего не сделал.

— Как знаете, ваше высочество. Встречайтесь с бывшим лейб-медиком, если это вас успокоит. Только, что вы хотите от него добиться? Лекарства от этой напасти нет.

— Лекарства нет от оспы, — я поднял вверх указательный палец. — А от всего остального при желании можно найти, если не панацею, то что-нибудь, что облегчит симптомы.

— Могу лишь пожелать вам удачи, ваше высочество, — Штелин снова улыбнулся. — Мне остаться при вашей встречи с господином лейб-медиком?

— Нет, в этом нет необходимости, — я встал из-за стола, который заменял мне ученическую парту. — Я вас оставлю, Яков Яковлевич, надо уже приучать окружающих, да и самого себя, что все встречи я буду проводить в кабинете. Нечего посторонним по моим покоям болтаться. — Быстро выйдя из комнаты, оставляя Штелина и не давая ему опомниться и остановить меня, я направился в свой кабинет.

В кабинете я застал Турка, который в это время вытирал пыль с полок. Вид у него был при этом, мягко говоря, недовольный.

— Почему я этим занимаюсь? — зло спросил он, поворачиваясь ко мне, потрясая при этом тряпкой.

— Потому что не хочешь уходить, все просто, — пройдя мимо него, я сел за стол. — Совсем забыл спросить у Ушакова, он привлекает тебя к созданию клуба для особо избранных особ?

— Я учу шельмовать в карты трех его человек. Нужно же не просто вытащить туза незаметно, но и убедиться, что у твоего соперника нет и одного.

— Зачем ему это? — я примерно догадывался, зачем, но мне хотелось убедиться.

— Чтобы клуб начал зарабатывать, конечно, — пожал плечами Турок. — Без денег он долго не продержится. Да и плюс долги членов клуба, непосредственно клубу... Вы представляете, что можно со всем этим делать?

— Представляю, — каюсь, про то, что Ушаков решил на этом подзаработать, я как-то не подумал. — Вот уж действительно: хочешь выиграть у казино, купи себе казино. Ну, или создай с нуля, как в нашем случае.

— Что? — Турок удивленно посмотрел на меня.

— Ничего, сделай вид, что тебе послышалось, — он скептически хмыкнул, и отвернулся, продолжая протирать полку. Я же помассировал переносицу. — У меня вообще все чаще и чаще возникает мысль, что я невольно пустил козла в огород, слишком уж большим энтузиазмом он фонтанирует, когда речь заходит о клубе. Все свободное время проводит в здании, наблюдает за перестройкой, уже даже устав набросал.

— Андрею Ивановичу точно нравится идея, а вот мне не нравится пыль вытирать и полы драить, — выдал Турок.

— Не наглей, — одернул я его. — Просто вбей себе в башку, что я не каждого пущу сюда, пыль с моих бумаг вытирать. Криббе этим точно заниматься не будет, так же, как и Федотов. А у тех немногих, кому я, кроме них, доверяю, полно своей работы. Вот и остаешься ты. Не то, чтобы я тебе доверял, но и слишком большого недоверия не испытываю. Так что не ной, и маши тряпкой интенсивнее.

— Я... — Турок внезапно осекся, а его голос сорвался. Прокашлявшись, он ответил. — В тех дневниках было что-то интересное?

— Не особо, — я поморщился. — Шумахер приворовывает, но не критично, как оказалось. А вот Миллер ничего слишком противозаконного не делал и не делает, насколько он сам может доверять своим записям, конечно. Однако, на то, чтобы он написал эту историю, ему заплатили, причем весьма кругленькую сумму. И не кто-нибудь, а Анна Леопольдовна. Зачем и почему — об этом он не писал в своем дневнике. Может быть, он и сам не знал, зачем ей это понадобилось, но взялся за дело почти как Ушаков за клуб, слишком уж тема показалась ему перспективной.

— Иван Лаврентьевич Блюментрост к вашему высочеству, — сообщил показавший в проеме открывшейся двери гвардеец.

— Ну, наконец-то, пусть войдет, — гвардеец исчез, а я повернулся к Турку. — Вот видишь, как тебе везет. Можешь идти.

— А что же, ваше высочество, уже не столь доверяете? — Турок хмыкнул и направился к двери.

— Стой! — он остановился и посмотрел на меня. — Ты сейчас пойдешь прямиком к Якову Яковлевичу Штелину и попросишь объяснит, что означает слово «конфиденциальность». Надеюсь, что после этого до тебя дойдет уже, что существуют вещи, которые к доверию или недоверию никакого отношения не имеют.

Турок ничего мне не ответил, лишь посторонился пропуская, столкнувшегося с ним в дверях, пожилого человека, который зашел в кабинет, удивленно озираясь при этом.

Дверь закрылась, а я махнул рукой, приглашая садиться.

— Добрый день, Иван Лаврентьевич, надеюсь, столь настойчивое приглашение ко мне на беседу не вывело вас из душевного равновесия?

— На самом деле, это было очень неожиданно, и заставило мое бедное сердце в очередной раз сжаться, гадая, что же еще Тайная канцелярия мне приготовить.

— А ведь я всего лишь попросил Андрея Ивановича найти вас и пригласить ко мне, — похоже, эти приколисты схватили ничего не понимающего Блюментроста, выволокли его из флигеля, сунули в карету и повезли, как он полагал в Петропавловскую крепость. Потому что ему ничего, и никто не объяснил, буркнув, что на месте все прояснится. Я бы тоже после такого напрягся, если честно.

— Так, что вы хотели выяснить, ваше высочество? — он, хоть и думал первоначально, что его за какие-то грехи, возможно, прошлые, везут на допрос, смотрел прямо, и страха во взгляде уже выцветших голубых глаз не было.

— Я хотел бы поговорить с вами, как с аптекарем, — совершенно честно признался я. — Скажите, Иван Лаврентьевич, вы сможете изготовить очень густой сахарный сироп, и смешать его с вытяжкой из шиповника так, чтобы получившаяся масса была однородной, и долго не портилась?

— Густые сиропы и так долго не портятся, — пожал плечами Блюментрост. — А могу я поинтересоваться, зачем вам это нужно?

— Прежде, чем ответить на этот вопрос, я хочу у вас спросить, а вы не хотите открыть частную аптеку? Если захотите, то я хотел бы стать вашим партнером, — он уставился на меня и вот теперь в его взгляде промелькнуло удивление, хотя до этого момента не было никаких эмоций. — Не удивляйтесь. Просто я убил день, ища аптекаря, и без Ушакова так и не нашел бы. А какого приходится захворавшим людям? А лекарям, которые людей пользуют, но никак не смогут дать лекарство, потому что не сумеют сами приготовить? Так что мое предложение — это вовсе не проявление праздного интереса, а вполне разумная заинтересованность.

— Я... мне надо подумать, ваше высочество. Создание аптеки с нуля — это чрезвычайно сложно, — он потер лоб. — А я все же уже не в том возрасте, чтобы пускаться в авантюры. Мне нужно все весьма тщательно обдумать, ваше высочество.

— Думайте, Иван Лаврентьевич, я вас не тороплю, — я кивнул и задумался на мгновение, а потом продолжил. — Теперь, что касается моей первой просьбы. Видите ли, мне предстоит небольшое морское путешествие, и я, наслушавшись и начитавшись об ужасах цинги на кораблях, хочу хоть как-то от нее защититься.

— Я прекрасно понимаю ваше желание, ваше высочество, но я никак не могу понять, как этот шиповниковый сироп поможет вам избежать цинги?

— Эм, — я посмотрел на него, почесал нос и вздохнул. Как же это жутко неудобно, когда не можешь называть вещи своими словами. Но тут уж ничего не поделаешь, и начни я втирать ему про витаминки, он сочтет меня сумасшедшим. И хотя к юродивым в целом на Руси испокон веков относились весьма неплохо, то вот подобные слухи про императора, ну, или наследника, ни к чему хорошему обычно не приводили. Придется вытаскивать старую байку, и, тщательно стряхнув с нее пыль, поведать уже Блюментросту. — Когда я жил в Киле, у нас был старик-лекарь, который однажды рассказывал, что в молодости был отчаянным сорвиголовой, и решил посетить Америки, — начал я длинный рассказ про то, как кильский старый врач спасся сам, и спас команду корабля, на котором плыл, жуя сухой шиповник. И как потом ему пришла в голову мысль, что лучше и проще сделать сироп, чем давиться невкусным и дерущим глотку сухим шиповником.

Глава 11

Открыв глаза, я долго смотрел на подушку, и лишь спустя минуту осознал, что именно я вижу.

— А-а-а, черт! — попытка соскочить с постели привела в тому, что я запутался в одеяле и едва не свалился на пол. Лишь со второй попытки мне удалось скатиться со своего ложа, вскочить на ноги, и приложить руку к груди, ощущая, как под ладонью бьется сердце.

Дверь распахнулась и в комнату ввалился Федотов.

— Ваше высочество, что случилось? — он сжимал в руке обнаженную шпагу, и осматривался по сторонам, ища взглядом потенциального врага.

— Вот что случилось, — я ткнул пальцем в направлении подушки. Федотов послушно перевел взгляд и начал кашлять, пытаясь отвернуться. — Ты не заболел, часом, Василий?

— Нет-нет, ваше высочество, я просто... что-то в нос попало, м-да, — он вытер выступившие слезы, и убрал шпагу в ножны, стараясь лишний раз не смотреть в сторону подушки, чтобы снова ничего в нос не попало. — Ваша Груша думает, что вы голодаете, ваше высочество, раз пытается снабжать вас подобным.

— Бога ради, Федотов, убери отсюда эту гадость, — я скривился, глядя, как он, уже не скрывая усмешки поднимает за хвост трупик мыши, которую удавила Груша и притащила мне, положив прямиком на подушку. — Так можно заикой остаться, — пожаловался я в пустоту комнаты, размышляя над весьма важным вопросом, вставать или завалиться в кровать, предварительно сбросив подушку, и попытаться еще поспать.

Борьба была неравной, очень хотелось спать, тем более, что лег я всего-то четыре часа назад. Все уже было готово к отплытию, оставалось лишь дождаться прибытия какого-то Бахарева Никиту, которого Роман Воронцов очень просил взять с собой. Как я понял, этот Бахарев был то ли механик, то ли изобретатель доморощенный. Жил где-то на Урале, но прибыл сюда, чтобы чему-нибудь новому научиться. Как оказалось, Воронцов не слишком доверял немцу, которого нашли, чтобы строить его камнерезную фабрику, и он просил Бахарева проследить за процессом. Но, так как Никита сейчас был здесь, то и напросился поехать с нами в Киль, посмотреть, как там налажено какое-нибудь производство. Я разрешил, одним человеком больше, одним меньше, какая разница? Единственное, велел предупредить, что это все-таки не увеселительная прогулка, и в Киле может быть опасно. И вот, когда все ценные указания были розданы, и я ждал только, когда прибудет корабль, да Блюментрост изготовит запрошенный мною сироп, Бахарева перехватил Ломоносов и утащил его на стекольную фабрику, где их обоих, похоже, зашкурило.

Корабль прибыл три дня назад, и тянуть еще больше, было уже неразумно, когда выяснилось, что Бахарев еще не вернулся. Сегодня я хотел уже лично съездить в Ораниенбаум, чтобы вытащить застрявшего изобретателя, потому что на завтра планировалось отплытие. Если Бахарева будет невозможно вырвать из лап Ломоносова, то отплываем без него, об этом я сообщил Воронцову накануне, когда мы обговаривали последние детали. Он, скрипя зубами согласился, и отправился собираться. А я с тоской подумал, что задал Блюметросту какое-то невыполнимое задание, раз в отведенное время он справится не сумел.

Вздохнув, я подошел к зеркалу и принялся разглядывать себя. Зеркальная поверхность отразила нескладного подростка, с взъерошенными волосами. За прошедшее время я вытянулся, но мышечная масса нарастала медленнее, чем мне хотелось бы. Однако ежедневные занятия фехтованием, езда верхом и постоянная беготня дали о себе знать — плечи развернулись, и я больше не выглядел, как большой кузнечик. Во всяком случае, отвращения при взгляде на себя, я больше не испытывал.

— Мяу, — дверь приоткрылась и в спальню проскользнула Груша.

— Ага, вот ты где, — я обличительно ткнул в ее сторону пальцем. Кошка, почувствовав неладное, кинулась к кровати, быстро под нее забравшись. — Ну уж нет, не уйдешь, паразитка. Ты должна понять, что не надо мне на подушки дохлых мышей кидать. А ну вылезай оттуда, — и я упал на четыре кости и попытался вытащить Грушу, которая развалилась с довольным видом и принялась умываться, изредка косясь на мои тщетные попытки дотянуться до нее. Тогда я упал на живот и принялся залазить под кровать, но кошка, увидев, что я приближаюсь, просто выскочила с другой стороны, радостно мяукнув. Похоже, она решила, что я с ней играю.

— Ваше высочество, что вы там делаете? — от неожиданности я резко приподнялся.

— Оу-у, — от удара головой о нижнюю часть кровати у меня только что искры из глаз не посыпались. Полежав немного на полу, и подождав, чтобы глаза перестали к переносице скатываться, я выполз из-под кровати. — Иван Лаврентьевич, а вам-то почему не спится?

— Да заснешь тут, — сердито произнес Блюментрост, сразу же принявшийся меня осматривать. Ощупав голову, на предмет повреждений и обнаруживший приличную шишку, он только головой покачал. — Так что вы делали под кроватью, ваше высочество?

— Проверял, есть ли пыль, — я хотел ляпнуть что-нибудь про то, что прятался от всех, особенно от кошки, но передумал. Говорить же про то, что ловил эту чертову кошку, тоже не хотелось. Вообще, как-то глупо началось это утро, совершенно по-дурацки. Еще и Блюментрост заявился в спальню, хотя я просил всех посетителей направлять в кабинет. — А как вы смогли сюда попасть без доклада? — я прищурился и смотрел на него с подозрением.

— Вы ошибаетесь, ваше высочество, — он снова покачал головой. — Ваш гвардеец объявил о моем прибытии и хотел спросить у вас, где вы меня примете. Но ответа долго не было, тогда он заглянул в комнату и увидел, как вы лежите на полу под кроватью, и разговариваете сами с собой. После этого он меня пропустил, чтобы я, как доктор мог оказать вам помощь, ежели она понадобится.

— Понятно. Какие заботливые у меня охранники, — я не сумел сдержать сарказма.

— Они просто искренне за вас переживают, ваше высочество, покажите свой язык? — я послушно высунул язык, и Блюментрост наконец отстал от меня. — Ничего страшного, всего лишь небольшая шишка. И да, горничную следует наказать, — он выразительно посмотрел на мои колени, и я, опустив взгляд выругался. Тонкие штаны, которые я со скандалом заставил себе сшить, чтобы спать в них, были в пыли. Проверил, называется, чистоту пола. — Вы не хотите одеться, ваше высочество? — я снова проследил за его взглядом, в котором промелькнуло осуждение — ну что поделать, да, я сплю только в таких вот тонких штанах. Потому что ночная сорочка до пола однажды, когда я решил попробовать, что это такое, едва меня не задушила. С тех пор я не решался экспериментировать. А вот всем, включая Турка, между прочим, моя ночная одежда казалась верхом распущенности и неприличия. Да, в бабской сорочке и в ночном колпаке же куда лучше.

— Я с удовольствием оденусь, если вы позволите мне это сделать, — наши взгляды встретились и у Блюментроста хватило совести покраснеть. — А потом вы мне расскажите, что же вызвало у вас приступ бессонницы и заставило прийти сюда в такое время. — Он поклонился и быстро вымелся из спальни, я же снова посмотрел в зеркало и сказал вслух, обращаясь к своему отражению. — Да я с удовольствием оденусь, если кто-нибудь соизволит мне помочь, хотя бы притащив одежду.

В конце концов, не прошло и часа, как я был умыт, одет, и даже немного перекусил, потому что у меня было подозрение, что завтрак пройдет мимо меня. Так начавшееся утро просто не могло ничем хорошим закончиться.

Все это время Блюментрост терпеливо ждал меня в кабинете. Когда же я вошел, он вскочил и быстрым шагом подошел к столу, вытаскивая из кармана какую-то склянку.

— Вот, у меня наконец-то получилось сделать вкус таким, как вы его описывали, ваше высочество, — сказав это, он сложил руки на груди, выжидательно глядя на меня при этом.

Я открыл склянку и понюхал. Пахло довольно приятно, а налитая в склянку смесь была густая, тягучая, насыщенного красновато-коричневого цвета. Понимая, что травить меня вот так откровенно никто не будет, я вылил немного смеси в ложку и осторожно попробовал. Вкусно, сладко, почти приторно, но присутствующая кислинка приводит сироп в весьма гармоничную форму. Отложив ложку, я подошел к двери и велел доставить сюда одного человека, чтобы начать процедуру того, для чего я вообще затеял эту проблему с сиропом, потому что плыть мне, как ни крути, не далеко, и, если паника совсем меня захлестнет с головой, то я вполне могу погрызть засахаренные лимонные цукаты, которые по моему поручению где-то нашел и купил Румянцев. После этого вернулся к столу, поднял ложку и съел еще немного получившегося вещества.

— Неплохо, именно то, что нужно, — я закрыл склянку и посмотрел на аптекаря.

— Неплохо? — он аж подскочил на месте. — Всего лишь, неплохо?

— Ну, да, а в чем возникла проблема? — осторожно спросил я у разгневанного Блюментроста.

— Проблема заключалась в том, чтобы сохранить эту кислинку, на которой вы так рьяно настаивали, заявляя, что она-то и является самым важным составляющим этого сиропа, и именно она помогает избежать цинги. Я не буду вдаваться сейчас в детали, но пришлось привлекать химиков, чтобы решить эту проблему, ваше высочество. У нас получилось, это правда, и теперь я вполне могу сделать это странное лекарство в большом объеме, но... — он на мгновение замолчал, а затем медленно произнес. — Не проще ли было просто запаривать плоды шиповника и пить отвар, если он, разумеется, помогает от цинги.

— Проще, — я кивнул, и крутанул склянку. Надо придумать какой-нибудь эксклюзивный дизайн бутылки и определиться с фасовочным весом. Ну, тут у меня буквально очень скоро стекольное производство будет налажено, так что с тарой проблем быть не должно. Главное сейчас донести мысль до Блюментроста. — Это сделать было бы гораздо проще, но существует несколько моментов, которые необходимо учитывать. Я вам сейчас их озвучу, но вы не покинете этого кабинета, пока не придет стряпчий и мы не составим с вами вменяемый договор, в котором секрет изготовления сиропа, останется секретом, под страхом смертной казни.

— Ваше высочество, — Блюментрост отшатнулся, выпучив глаза.

— Да, я в курсе, что высочество, не перебивайте меня, Иван Лаврентьевич, я еще не закончил, — он послушно заткнулся, а я продолжил. — Вы сохраняете рецепт в строжайшем секрете, а когда я уеду, вы встретитесь с моим лейб-медиком Давидом Флеммом, с которым отправитесь в военно-морской госпиталь, найдете там морячка, а то и нескольких, страдающих цингой, и начнете лечить их этим сиропом. Если у вас действительно все получилось, то они пойдут на поправку, и вот тогда вы начнете продажу этого средства. До получения результатов, я поручаю вам построить небольшую фабрику в Ораниенбауме с большой и хорошо оснащенной лабораторией. Деньги вам выделят из моих личных средств, которых на первое время должно хватить, а уж потом, когда пойдет прибыль, а она пойдет, не сомневайтесь, мы с вами какое-нибудь еще лекарство разработаем. И казне прибыток в виде налогов, и нам с вами слава немеряная. А отвар шиповника... Он будет работать, но! Его нужно будет пить ежедневно, а попробуйте заставьте моряков пить кислую гадость, которая всего лишь банальный отвар шиповника. Пройдут годы, прежде, чем эти упрямцы поймут, что в нем их спасение. Ведь половина будет этот отвар выплескивать в море и вместо него хлебать грог. А потом хором кричать, что отвар не работает. Другое дело сладкий и необычный эликсир, который точно спасает от цинги. А то, что он спасает, вы лично опишите для газеты. И проследите, чтобы имена спасенных вами моряков не были искажены.

— Это... — Блюментрост замер, затем удивленно посмотрел на меня. — Это может сработать.

— Конечно. Особенно, когда поползут слухи о том, что волшебный эликсир готовят специально для Великого князя и его людей, в его личной аптечной лаборатории, и что на рынке этого чудо-средства нет. А известно о нем стало лишь благодаря большой доброте Ивана Лаврентьевича и доктора Флемма, которые решили в отсутствии Великого князя вылечить нескольких моряков, из тех, что были обречены, потому что цинга, как и оспа — не лечатся.

— И тогда ко мне пойдут, оглядываясь по сторонам капитаны, а потом и матросы, и не только наши, но и иноземные.

— Верно, — я кивнул. — Более того, я, когда приеду, закачу истерику с топаньем ногами и битьем не особо ценной посуды, что величайшая ценность, секрет эликсира буквально из-под полы продается направо и налево. И ладно бы своим, так ведь кому попало, и запрещу вам это делать с весьма существенными и публичными угрозами.

— Послы будут писать прошения на высочайшее имя, и вы, весьма неохотно позволите Елизавете Петровне вас уговорить, чтобы делать эликсира чуть больше. И продавать за гораздо большие деньги, чем будет стоить его изготовление, — Блюментрост улыбнулся, я, глядя на него, тоже расплылся в улыбке.

— С вами чрезвычайно приятно иметь дело, Иван Лаврентьевич, вы схватываете прямо на лету. Но, продавать пустышку мы не будем. Все должно быть предельно честно. Сначала клинические испытания, затем производство по вами придуманной технологии.

— Разумеется, ваше высочество, — он поклонился. — Вопрос будет стоять только в бутылках...

— Во флаконах, Иван Лаврентьевич, — я усмехнулся. — Разве может волшебный эликсир, исцеляющий цингу, продаваться в обычных бутылках? Только во флаконах из темного стекла. У меня тут как раз стекольная фабрика должна к тому времени начать работу. Какое невероятное совпадение, правда?

— Да, просто невероятно, вы правы, ваше высочество, — тут дверь открылась и стоящий у дверей охранник объявил о приходе стряпчего.

Через полчаса мы подписали договор, и они убрались, оставив меня одного. Я поместил договор на полке и задумчиво посмотрел на него. Надо бы сейф заказать, не дело ценным бумагам вот так вот валяться. Вообще, не нужно придумывать что-то сверхтехнологичное, чтобы начать зарабатывать. Нужно тапки уже сделать! Я пошевелил пальцами в сапогах. Похоже, мягкие пушистые тапки станут в итоге моей недостижимой мечтой. А вообще, заработать на самом деле очень легко. Я, когда аптекаря искал, сразу про аптечный бизнес подумал. При этом перед глазами стояли современные мне аптеки, где не только лекарствами торгуют. Можно же женщин привлечь к этому дело. Думаю, что нормальные женские штучки и всякие там оби, могут пользоваться довольно приличным спросом. Не потому, что этим штучкам нет альтернативы, она есть, но, когда что-то существенно улучшает качество жизни, то к этому быстро привыкают, и на этих привычках можно вполне заработать. Те же зубочистки наделать и как большую ценность в аптеке продавать. Ну и разные лекарства, не без этого, конечно. Потому что аптека, любая, самая захудалая, будет пользоваться спросом. Просто из-за того, что частных аптек пока нет и в ближайшем будущем, они, похоже, не предвидятся.

Я развернул чертеж небольшого дворца, который мне хотел подсунуть Растрелли. В итоге я забрал его себе, думая, подо что можно нечто пафосное пристроить. Сейчас я знаю: под аптечный дом его императорского высочества Великого князя Петра Федоровича. Вот так и никак иначе. Почему я не могу немного позаниматься самолюбованием? При этом я планирую вот в этом флигеле сделать пункт вакцинации против оспы, где прививку будут делать всем желающим. Желающих поначалу будет мало, но потом придумаем какой-нибудь механизм воздействия на массы, вроде, ну не знаю, привившийся и продемонстрирующий оспину сможет получить кредит в императорском банке на льготных условиях. А ежели привьется все семейство, то вообще год без процентов ссуду можно будет отдавать.

А кстати, почему нет Императорского банка? Очень хорошая тема, надо будет ее с Елизаветой обговорить, когда вернусь. Правда, мне сперва уехать надо, а то, такими темпами, точно в Ревеле зимовать придется.

— Ваше высочество, Суворов Василий Иванович просит его принять, — я повернулся к двери. Надо же, как официально. Вот, задницей чую, что этот официоз неспроста.

— Пусть войдет, — я быстро отошел от шкафа и сел за стол.

Суворов вошел стремительно, и, дождавшись моего кивка, сел напротив меня в свободное кресло.

— Что случилось, Василий Иванович? — я невольно нахмурился, глядя на его сосредоточенное лицо.

— На Демидовских заводах бунт, — он устало протер лицо ладонями. — Гонец двух лошадей загнал, чтобы ее величество в известность поставить.

— Все так серьезно? По-моему, это не первый бунт и, похоже, что далеко не последний.

— На этот раз там что-то совсем жарко. Настолько, что Елизавета Петровна поручила Бутурлину Александру Борисовичу во главе двух полков на Урал выдвигаться. Андрей Иванович же поручил в свою очередь мне как представителю Тайной канцелярии с Александром Борисовичем ехать, чтобы выяснить, что там произошло на самом деле.

— Когда выезжаете? — я стиснул зубы. Суворов должен был ехать со мной. И заменить мне его некем.

— Бутурлин уже выехал. Я задержался малость, чтобы вам лично новости передать. Сейчас догонять придется.

— Берегите себя, Василий Иванович, — неожиданно для себя и для него выпалил я, лихорадочно соображая, чем для Суворова может закончится эта поездка.

— Да уж постараюсь, — он криво усмехнулся.

— Я не шучу, — покачав головой, добавил. — Толпа опасна своей непредсказуемостью и подверженностью чужому влиянию. Особенно, если толпа уже достаточно подогрета. Достаточно одного неверного шага, одного выкрика, одной малюсенькой искры, чтобы произошло совсем уж непоправимое. Так что, действуйте осмотрительно, я вас очень прошу.

— Я запомню ваш совет, ваше высочество, — Суворов встал и наклонил голову, обозначая поклон. — Хотя странно слышать подобные слова из столь юных уст... — он недоговорил то, что хотел сказать, развернулся и почти выбежал из кабинета.

— Черт подери, как же все не вовремя, — сжав кулаки, я сидел за столом, гипнотизируя взглядом дверь.

— Ваше высочество, — на этот раз посетитель ввалился без доклада. Петька Румянцев остановился возле стола. — Лопухин руку сломал. Плохо сломал, аж кость наружу вылезла. Флемм ему полфлакона опийной настойки выпоил, чтобы боль немного уменьшить и кость на место вставить. Теперь у Ваньки рука в лубках, а он сам пьяный в хлам и блюет. Ехать с нами он точно не сможет, ежели только ваше высочество не прикажет отложить поездку.

— Нет, поездку мы откладывать не будем, — я потер вспотевшую шею. А ведь никогда суеверным не был, но, похоже, что могу стать. — Как этот идиот додумался руку сломать?

— Эм, упал, — и Румянцев опустил взгляд, разглядывая мой стол. Красивое дерево, я сам знаю, вот только...

— Петька, мне из тебя клещами вытаскивать все надобно? — я привстал, и Румянцев зачастил.

— От графини Удальцовой вылезал он сегодня ночью через окно, а тут граф решил жену навестить. Вот Ванька и поторопился, упал, значит.

— Охренеть можно, — я прикрыл глаза. — Похоже, все ведет к тому, что при моем дворе будет запрет на блуд под угрозой бития кнутом, чтобы не повадно было. Зато теперь понятно, почему меня осматривать Блюментроста послали. Флемм же занят был, он Лопухина до передоза опийной настойкой поил. Вот уроды!

— Что? — Румянцев захлопал глазами. — Я не понимаю, ваше высочество.

— Пошел вон, собираться. Завтра утром уезжаем, и плевать на Бахарева!

— Ваше высочество, Никита Бахарев, — я тупо смотрел на гвардейца.

— Зачем он мне здесь нужен? — наконец сообразив, что нужно говорить, я снова провел рукой по шее.

— Так ведь вы сами приказали его доставить, как только появится.

— Я приказал? — вот в упор не помню, чтобы я что-то такое приказывал. — Петька, ты еще здесь?

— Нет, меня уже здесь нет, ваше высочество, — и Румянцев быстро ретировался к двери, я же снова посмотрел на гвардейца. — Пускай заходит, хоть посмотрю, из-за кого мы столько времени потеряли.

В кабинет, едва не столкнувшись с выходящим Румянцевым, зашел невысокий мужчина с простым и одновременно строгим лицом. Спину он держал прямо, и военная выправка была заметна от порога. Вместе с ним в кабинет, страшно смущаясь и комкая в руке шляпу, вошел подросток, примерно моего возраста.

— Здравствовать вам, ваше высочество, — Бахарев низко поклонился, и подросток с опозданием, но тоже склонился в поклоне.

— И тебе не хворать, — я продолжал смотреть то на него, то на подростка. Кто это? Сын? И нахрена он его сюда притащил?

— Я хотел бы вот прямо с порога челом бить и просить ваше высочество, чтобы позволили вы ученику моему с нами поехать. Очень толковый парень. Вдруг усмотрит что-нибудь нужное, молодой же еще, глазастый.

— А у ученика имя-то есть? — я рассматривал парня, и пытался понять, а вот за каким хером я повезу с собой всех этих товарищей?

— Иван Ползунов, ваше высочество, — тихо представил мне парня Бахарев. Кто? Ползунов? Я с трудом удержался, чтобы не протереть глаза. Уж имя изобретателя парового двигателя мне известно еще с университета было очень хорошо. Интересно, а есть способ повлиять на него и изобрести паровой двигатель пораньше? Или все-таки он должен немного повзрослеть?

— Хороший, говоришь, ученик? — Никита закивал.

— Да, ваше высочество, хороший.

— Ну раз так, то пускай едет, я не против, — а про себя подумал, что познакомиться с Ползуновым — это конечно круто, вот только он мне вряд ли заменит Суворова. — Выезжаем завтра утром до рассвета. Ежели сказать мне больше нечего, можете идти, собираться. Встретимся на корабле.

Глава 12

Боже, как же мне плохо! Еще ни разу в жизни не чувствовал себя настолько отвратительно. Я отнял от лба мокрую холодную тряпку, хотя воды вокруг хватало за глаза, и склонился над ведром. Корабль, в который раз, швырнуло в сторону, и из меня потекла желчь, сопровождаемая жуткими болезненными спазмами.

— Ваше высочество, на палубе оставаться опасно, — ко мне подошел, сильно наклоняясь вперед и придерживая шляпу, что ее не унесло в море, Криббе. Он кричал, стараясь перекричать завывание ветра, но его все равно слышно его было плохо, и я скорее догадывался, о чем он говорит, чем слышал. — Ваше высочество, пожалуйста, спуститесь в каюту. Шторм усиливается, и лучше переждать его там, — он добрался до меня, с видимым облегчением опустившись на качающуюся палубу, рядом со мной и моим ведром, в которое я вцепился бульдожьей хваткой. — Ваше высочество...

— Нет, — я покачал головой и тут же понял, что сделал это зря, потому что меня снова скрутил рвотный спазм. Когда он прошел, отдышавшись, добавил. — Если сидишь, то не так уж тут и опасно. К тому же я привязан, — я слегка отклонился, демонстрируя ему завязанную вокруг талии веревку, которая тянулась к фок-мачте. — Прончищев привязывал, хорошо, что на цепь не посадил. И ты об этом прекрасно знаешь, потому что помогал нашему дорогому капитану совершать коронное преступление. Меня утешает лишь мысль, что сейчас я подобен Одиссею. Вот только волшебное пение сирен заменил рев ветра и эти волны, которые у меня уже поперек глотки стоят. Слишком неравноценная замена на мой взгляд.

— Ваше высочество, — Криббе понял, что уговаривать меня бессмысленно, и решил зайти с другой стороны. — Но вы можете помешать морякам выполнять их работу, и подвергнете их опасности, потому что они вынуждены будут огибать вас, а палуба сейчас особенно не устойчива. Шторм усилился, если вы соизволили это заметить. Кого-нибудь может смыть с палубы в море, и помочь ему будет весьма непросто. — На совесть давит, гад. Мне действительно будет не слишком весело, если из-за меня кто-то пострадает. Причем, только из-за того, что вынужден будет сделать лишний шаг в сторону, из-за которого его может настигнуть поток воды, периодически заливающий палубу, который потащит бедолагу за собой и выбросит за борт. В этот момент корабль сильно накренился, и я увидел огромную волну, надвигающуюся на прямо на нас.

— Держись! — заорал я, отпуская злополучное ведро и хватая Криббе за камзол. Он оглянулся, выругался, и крепко обхватил меня, прижимаясь как можно теснее.

Волна обрушилась на нас, и я поздравил себя с тем, что успел набрать в легкие побольше воздуха, задержав дыхание. Удар был ужасен. Вода заливала глаза, нос, пыталась попасть в рот, сквозь стиснутые зубы. Я ничего не видел, и не представлял, что творится вокруг. Захлебываясь, почувствовал, как нас вместе с вцепившимся в меня Криббе потащило по палубе к борту. Приложив определенные усилия, я приоткрыл глаза, ч ужасом глядя на стремительно приближающийся край. Когда до него оставалось не более пары метров, я ощутил сильный рывок, выбивший из меня остатки воздуха — это натянулась удерживающая меня веревка, и сразу после этого появилось ощущение полета — корабль принялся выпрямляться. Мимо меня пронеслось ведро и исчезло за бортом. Та же участь постигла мою импровизированную кровать, которую я соорудил себе на палубе, чтобы не сидеть на жестких досках. Криббе наконец разжал руки, а я подумал, что на моих плечах, в которые он вцепился, совершенно точно останутся синяки.

Он сел, кашляя и отплевываясь, видимо, наглотаться успел воды, бедолага, а мимо пробежал боцман. На секунду притормозив возле меня, он скороговоркой проговорил, широко улыбаясь.

— Последняя была, — и побежал дальше, а я с трудом сообразил, что он говорит о волне. Как он определил, что волна последняя, и шторм заканчивается? Похоже, что у бывалых моряков какой-то специальный орган чувств появляется, которым они чуют, когда начнется шторм, когда он закончится, а когда корабль застрянет в полном штиле. Правда, последнее для Балтийского моря было из разряда фантастики, а вот штормы — вполне обычное явление.

Лежа на спине, я смотрел в свинцовое небо, сложив руки на груди и качаясь в такт качки корабля. Мысли текли вяло, сказывалось обезвоживание от такой внезапной морской болезни, которая поразила меня уже на второй день плаванья. Но, если вначале она протекала в довольно легкой форме, хотя и доставляла определенный дискомфорт, то, когда начался шторм, а случился он через неделю после выхода «Екатерины» из Кронштадта, я впервые в жизни понял, что ждет в аду грешников. Желудок не хотел задерживать в себе ничего, даже вода сразу же выливалась наружу, и я на полном серьезе думал, что могу сдохнуть элементарно от голода.

Духота, стоящая в капитанской каюте, которую отдали мне в безраздельное пользование, усугубляла мое далекое от совершенства состояние. В общем, нет ничего удивительного в том, что я в конце концов переселился на палубу, проводя на воздухе целые дни, куда велел притащить матрас, пару одеял и ведро, с которым по мере усиления шторма в последние сутки практически не расставался. Прончищев привязал меня к мачте два дня назад, когда очередная волна чуть не смыла меня с палубы, развязывая лишь в тех случаях, когда мне нужно было все-таки спустится в каюту. С этого времени рядом со мной постоянно кто-то находился. Даже не знаю, каким образом моя свита установила очередность, может быть, в кости играли на дежурства, потому что дежурили не равными промежутками времени, а как придется. И так получилось, что со мной почти все время находились: Румянцев, Криббе, Суворов, которого отец притащил прямо перед отплытием и чуть ли не силой навязал мне, а сам тут же умчался догонять уехавшего уже далеко Бутурлина, и Турок. Мне было все равно, я слишком измучился, чтобы обращать внимание на то, что кто-то сидит рядом со мной на соседнем матрасе, но наличие рядом живого существа действовало успокаивающе, и я был рад, что меня не оставляют надолго одного.

Кроме меня отвратительными моряками оказались: Штелин и Георг Гольштейн-Готторпский. Когда принц свалился с тяжелейшим приступом рвоты, я понял — вот оно самое настоящее семейное проклятье. Только вот в отличие от меня они предпочитали страдать в своей каюте, отравляя тем самым жизнь не только себе, но и трем своим вынужденным соседям. Я же уходил с палубы лишь в том случае, когда промокал настолько, что боязнь подхватить пневмонию становилась сильнее тошноты, да на ночь, потому что ночевать на палубе особенно в шторм опасно в тройне, и меня бы все равно утащили, применив силу, если бы я начал оказывать сопротивление. Никакие мои слова про то, что свежий воздух хоть немного, но облегчает жуткое состояние, в отношении страдальцев не работали. Напротив, Штелин и Георг всячески пытались уговорить меня запереться в духоте, на что были посланы так далеко, что даже боцману стало неудобно.

— И они хотят заставить моряков пить отвратительный отвар или жрать кислые лимоны? — пробормотал я, продолжая глядеть в небо, после того, как вспомнил о своих уговорах образованных людей, которые к тому же обязаны были мне подчиняться беспрекословно, хоть ненадолго покинуть офицерскую каюту, в которой уже отчетливо ощущался запах рвоты.

— О чем вы бормочите, ваше высочество? — я скосил глаза на Криббе, все еще сидевшего рядом со мной. Его голос звучал хрипло, все-таки холодной, в меру соленой воды Балтийского моря он наглотался вдоволь. Качка постепенно успокаивалась, и я рискнул сесть. Странно, но тошноты не ощущалось. Я повернул головой направо-налево, и прислушался к себе. Тошноты не было, словно эти дни, заполненные морской болезнью, мне привиделись. — Так, о чем вы бормотали, ваше высочество? — повторил вопрос Криббе, и я повернулся к нему уже более осознанно.

— Турок продал морякам эликсир? — спросил я, чувствуя, как ко мне возвращается тяга к жизни.

— Продал, — Криббе усмехнулся. — У него талант продавать то, что вы изначально и не планировали продавать. Вы ведь не планировали продавать этот эликсир? Если я правильно понял, вы хотели включить его в рацион моряков, как средство, которое может спасти от цинги?

— Хотел, и до сих пор хочу, — я кивнул и, кряхтя как столетний дед, поднялся на ноги. Качнувшись, и не потому, что палуба начала раскачиваться, а потому, что ноги не держали, поймал равновесие, и выпрямился. — Но, самое главное, я хочу, чтобы они его пить начали. Просто приказать я, конечно, могу, но какой в этом смысл? Они все равно найдут способ избавиться от навязанного. Это будет напрасная трата денег, только и всего. Другое дело, когда, воспользовавшись болезнью господина, его холоп стащил драгоценный эликсир, практически с риском для жизни, и только из уважения к команде... Странно, — я снова покрутил головой. Тошнота не возвращалась. Это ли не чудо?

— Надеюсь, что когда мы пойдем обратно, то погода будет более к нам благосклонна, и мы сможем все-таки заниматься тем, чем планировали, а не тем, чем вы были заняты. Я вижу, что вам легче, ваше высочество? Или глаза мои меня все-таки обманывают?

— Да, немного легче, — медленно произнес я, переводя взгляд на все еще бурное море, которое прямо на глазах успокаивалось. — Постой, что ты сказал, повтори, пожалуйста. Как это, когда пойдем обратно?

— Мы же поплывем обратно, когда закончим дела в Киле? — Криббе удивленно посмотрел на меня.

— Нет, — я выставил вперед руки и отрицательно помотал головой. — Нет-нет и еще раз нет. Ни за что! Да чтобы я еще хоть раз ступил на борт корабля? Ни за что! Обратно поедем по суше. Даже, если уже будет зима. Ничего, нам не привыкать. Как-нибудь доедем, благословясь.

— Ваше высочество, неужели эта ужасная качка закончилась? — на палубу выполз бледно-зеленый Георг.

— А вы все-таки решили воспользоваться моим советом, и подышать свежим воздухом? — я слабо улыбнулся. Живот громко заурчал, а в области желудка возникло сосущее чувство голода. Еще бы, я столько времени ничего не ел, просто не мог, потому что все съеденное тут же оказывалось в ведре. Только вот что-то мне подсказывало, что сейчас наедаться не стоило.

— Я уже не могу находиться в каюте, и я не могу слышать стенания Штелина, — Георг выругался, и сделал еще один шаг в направлении борта. — Сколько нам еще терпеть эту непрекращающуюся пытку?

— Вы имеете в виду шторм? — я посмотрел на небо, на котором, как по заказу, сквозь свинцовые тучи пробился ослепительный луч солнца.

— Я имею в виду это море, этот корабль, где офицеры вынуждены ютиться в жалкой каюте, без малейших удобств и без малейшего намека на роскошь, — Георг вытер вспотевший лоб. — Мы, старшие офицеры ютимся впятером в комнатенке величиной с носовой платок, это недопустимо, как мне кажется.

— Это прежде всего военный корабль, — я смотрел на него сочувственно. Галантный век, чтоб его. На битву в кружевах — это нормально. Того же Фридриха чуть ли не аскетом считают, из-за того, что его мундир отличается особой скромностью, то есть на нем не полкилограмма брюликов, а всего лишь грамм сто, с учетом пуговиц. — Лично я весьма одобряю такой подход. Чем меньше различий в быте между офицерами и простыми матросами, тем лучше для всех. Если матрос постоянно видит, как офицеры в капитанской каюте едят ужин с переменами из восьми блюд и запивают первоклассным вином, а у них самих заканчивается солонина, то это прямая дорога к бунту. Нет, дистанция и различия должны быть, иначе никак, но они не должны быть подобны пропасти. Это корабль, с него ты никуда не денешься, ты не сможешь взять сэкономленную деньгу и просадить ее в ближайшем трактире в увольнительной. И это не императорская прогулочная яхта, где все должно быть максимально роскошно. В морском бою, да и просто в походе, матросы должны всецело доверять своим офицерам и капитану. Малейшее неповиновение, малейшее искажение приказов могут привести к гибели корабля и всего экипажа. Море коварно, и может жестоко отомстить.

— Вы слишком мистифицируете обычные понятия, ваше высочество. Матросы — они чернь и должны знать свое место, — Георг скривил губу.

— Возможно, я же выдумщик и романтик, — я наклонил голову набок. Идиотская привычка, закрепленная на уровне рефлексов. Никак от нее не могу отделаться. Иногда даже не замечаю, что склоняю голову к правому плечу. — Но, я хочу верить в свою правоту.

— Это легко проверить, ваше высочество, — в наш разговор вмешался Криббе, который вызывал у Георга резкую неприязнь одним своим видом. Меня эта демонстративная гримаса, которую он корчил немного забавляла, и одергивать Гюнтера в угоду своему очередному дядюшки я не намеривался. Тем более, что он, в отличии от самого Георга часто говорил весьма разумные вещи, к которым я прислушивался. — Сейчас офицеры находятся в весьма стесненных обстоятельствах из-за присутствия на корабле августейшей особы, и гвардейских офицеров. Корабль новый, команда еще не успела оценить той пропасти, о которой говорит его светлость, так что можно в Киле оценить, насколько работает ваша теория, ваше высочество. Если матросы будут стоить за своих офицеров горой, то ваша теория верна. Если же никакой разницы в поведении матросов этого корабля по сравнению с поведением матросов с других кораблей мы не увидим, значит, его высочество ошибся в своих предположениях.

— Весьма разумно, — через силу кивнул Георг. — Тем более, что никто из нас ничем не рискует, это даже не пари.

— Действительно, это даже не пари, — я наблюдал, как Георг втянул в себя бодрящий морской воздух. Ему на глазах становилось лучше, даже намек на легкий румянец на щеках появился. Мой живот снова заурчал и сосущее чувство в желудке начало доставлять определенный дискомфорт, даже боль. — Гюнтер, я хочу есть, только боюсь, что мой желудок снова начнет избавляться от всего, что в него попадет. Но поесть все равно надо, не хватало мне помереть голодной смертью. Попроси кока сварить мне бульон. Я точно знаю, что у него есть несколько клеток с курицами.

— Хорошо, ваше высочество, — Криббе кивнул. — Вы уверены, что кроме бульона ничего не хотите?

— Нет, не уверен. Просто сейчас бульон будет самым лучшим блюдом, — Криббе поклонился, и настолько быстро, насколько позволяла все еще покачивающаяся палуба, пошел в направлении вотчины кока, дабы заставить его зарезать ни в чем не повинную курицу. Я же повернулся к Георгу. — Вы хотели поговорить со мной наедине, поэтому вышли на палубу?

— Да, ваше высочество, вы очень проницательны. Я думал, что этот негодяй, этот ваш Криббе, никогда не уйдет. Как хорошо, что вы все поняли и отослали его.

— Георг, пожалуйста, говорите по делу. Иначе скоро Криббе вернется, и вы снова будете ждать, когда же я останусь с вами почти наедине.

— Почему вы говорите, что мы остались почти наедине? Разве кто-то здесь еще есть, кроме нас с вами? — Георг огляделся по сторонам, а я с трудом удержался от того, чтобы глаза не закатить.

— Мы на корабле, здесь никто не может остаться в одиночестве, это невозможно из-за ограничения доступного нам пространства. Так что вы хотели мне сказать?

— Мы столь стремительно уехали из Петербурга, что я не успел сообщить вам о послании, полученном мною накануне отъезда. А на корабле мы с вами, ваше высочество, слегли, страдая морской болезнью, и, естественно, ни одному из нас не было дела ни до кого вокруг, потому что все мысли кружили лишь вокруг желания сохранить обед или ужин, а не выплеснуть его в ведро, вместе с половиной внутренностей. По крайней мере мне казалось, что половина внутренностей покинула свое законное место.

— И кто из нас в большей степени подвержен мистицизму? — пробормотал я, уже начиная сомневаться, что Георг сумеет добраться до сути. — От кого было послание, и что в нем содержалось? — я попытался направить его в нужное русло.

— От Фридриха Вильгельма Гольштейн-Зондербург-Бекского. Ему стало известно, как поступил с вами, ваше высочество, Адольф Фредрик, и он осуждает его, а также предлагает свою посильную помощь, — Георг замолчал, глядя на меня, а я пытался сообразить, кто такой этот Фридрих Вильгельм? Конечно же, очередной родственник, от количества которых у меня скоро крыша поедет, потому что я, хоть убей, без наглядной демонстрации в виде генеалогических таблиц, не могу запомнить, кем мы все друг другу являемся. Единственное, что я наконец запомнил: Адольфик, Георг и Иоганна — мать моей предполагаемой супруги Софии Фредерики, являются родными братьями и сестрой, и всей они кузены моего отца, а, следовательно, троюродные дяди и тетя по отношению ко мне. А вот тут появляется интересный нюанс: если София Фредерика моя четвеюродная сестра, то каким образом православная церковь разрешила этот брак? Такая степень родства считается у наших попов очень близкой. Или им никто о таких нюансах не сказал, а они и не стали интересоваться? Ну, я-то молчать точно не буду, задам простой вопрос кому-нибудь из высшего духовенства, а там посмотрим. У церкви существовали так называемые исключения из правил, но для их рассмотрения необходимо было ходатайство, в данном случае от тетушки. Было оно или нет, вот в чем вопрос. — Ваше высочество, что вы скажете на это предложение? Фридрих Вильгельм обладает определенным влиянием, особенно в войсках, его помощь может нам пригодиться, — я даже вздрогнул. Так глубоко ушел в свои мысли, что негромкий вопрос Георга меня немного взбодрил.

— Я пытаюсь понять, что он хочет за столь щедрое предложение? Деньги? Нет, это слишком вульгарно, не станет же герцог требовать такую пошлость, как деньги, за восстановление справедливости.

— Нет, разумеется, нет, — отрицательно покачал головой Георг. — Фридрих Вильгельм не отказался бы от денег, тем более, что в его карманах ветер гуляет, но на этот раз речь идет не о деньгах. Как вам известно, титул герцога Гольштейн-Зондербург-Бекский имеет титулярное значение. Он не обеспечен теми землями, которые закреплены за этим титулом. Потомки герцогов вынуждены наниматься работать к самым разным правителям, чтобы свести концы с концами. Фридрих Вильгельм хочет вам помочь, ваше высочество, и сделал бы это бескорыстно, — ню-ню, таких благородных герцогов даже в сказках не бывает, — но более всего на свете он хочет, чтобы его титул обрел определенный вес и стал чем-то более значимым, чем сейчас.

— Я не могу раздавать обещания подобного рода, — если честно, то Георг застал меня врасплох подобными откровениями. — Я могу лишь пообещать, что сделаю все от меня зависящее, чтобы эта просьба была удовлетворена.

— А ему большего и не надо, — Георг улыбнулся. — Достаточно вашего слова о том, что вы приложите максимальное количество усилий.

Корабль качнуло, и Георг закрыл ладонью рот, сглатывая тягучую слюну.

— Что с вами? — я испугался. Если с ним что-то случится, то придется искать всех родственников и определяться, кто из них готов стать герцогом Гольштенй- Готторпским. Ведь один из них в этом случае станет не только моим ставленником в Гольштинии, но и наследников шведского престола. — Вам дурно?

— Кажется, я несколько переоценил свои возможности. Разрешите мне покинуть вас, дабы своим видом не показывать, насколько гнусная все-таки эта болезнь, прозванная морской, которую Господь послал нам не иначе, как в наказание за... — он недоговорил, а метнулся к входу в каюту, откуда совсем недавно вышел, оставив меня рассуждать, как именно мне может помочь пресловутый титулярный герцог, да еще и так, чтобы хватило на полновесный титул в качестве награды.

Шторм больше не возвращался. Капитан с радостью говорил каждый день, что наш поход проходит исключительно спокойно. Тошнота возвращалась ко мне еще несколько раз, но, по крайней мере, я мог полноценно питаться. В общем, в начале сентября мы, к всеобщей радости, вошли в воды Кильской бухты. Скоро я сойду на берег и больше никогда никто не заставит меня ступить на борт корабля, разве только яхты для освежающей морской прогулки, потому что моряк из меня явно не получился.

Глава 13

— Как это понимать? — невольно прислушавшись, я остановился возле двери в одну из пяти офицерских кают. Из-за двери раздавался голос Георга, который впервые на моей памяти позволил себе повысить голос, но, с другой стороны, откуда я знаю, может быть, он с подчиненными всегда так разговаривает: одновременно сквозь зубы и на повышенных тонах. С другой стороны, не будет же он вопить при мне, Георг слишком опытный царедворец для подобной глупости. — Объяснитесь, герр Вайсман! Что значит, вы не можете принять его высочество со свитой в его собственном доме? Неужели произошло несчастье, и дворец сгорел в сильном пожаре? Какие еще могут быть препятствия для того, чтобы хозяин не сумел попасть в собственное жилище?!

— Ваше милость, но герцог Адольф запретил мне...

— Вот сейчас, герр Вайсман, вы очень зря открыли рот, — слова Георга прозвучали настолько зловеще, что, похоже, не только мне, но и неизвестному Вайсману показалось, что лучше бы он продолжал орать. — Герцог Адольф? Вы сказали, герцог Адольф? Вы что с головой перестали дружить с недавнего времени и не помните имя своего господина?

— Я помню, разумеется, помню, — промямлил Вайсман. — Но, герцог Адольф...

— Если ты еще раз назовешь моего лживого, лицемерного брата герцогом, я клянусь, что насажу тебя на вертел и буду поджаривать на медленном огне, как свежезабитую свинью! И я сделаю это, если сию минуту не услышу от тебя внятный ответ на вопрос, что может помешать законному герцогу Гольштейн-Готторпскому взять своих солдат и самому войти в родной дворец, предварительно повесив всех предателей на фонарных столбах? — прорычал он, а я внезапно осознал, что мои мысли, вместо того, чтобы обдумывать дальнейшие действия, переключились на фонарные столбы.

Надо увеличить количество фонарей в Петербурге и подать идею о том, чтобы Елизавета подумала об освещении всех городов России. В приказном порядке, иначе ничего не получится, с обязательным контролем, куда же без него. Насчет финансирования надо будет прикинуть. У меня уже мелькали мысли насчет того, чтобы роли фонарщиков и роли пожарных совместить. Полноценной структуры пожарных расчетов пока что нет, значит, нужно будет их создать. Выделить им отдельное большое здание с конюшней, и поручить создать команды, которые будут дежурить одновременно. Эти команды не будут валяться на лавках, ожидая, когда вспыхнет пожар, нет, они будут по подписанным специальным генералом графикам ездить ночью по городу, следить за фонарями, которые как ни крути представляют определенную пожарную опасность, а заодно и за тем, чтобы вовремя оказаться возле возможных источников возгорания в самом городе. И генерал будет башкой отвечать за то, чтобы его подчиненные выполняли свои обязанности как следует. Да, надо бы сало полностью убрать из фонарей. Маслом заменить, можно и отработкой, или самой мутной мутью, оставшейся после отжима. Об этом надо будет подумать.

Сейчас же меня интересует другой вопрос, какого черта дядюшка вообще поперся в Любек, а мы узнали о том, что самозваного герцога нет на месте, потому что флаги на дворце и ратуше были спущены. Этот нюанс стал нам известен сразу же, как только мы вошли в Кильскую бухту. Боевому кораблю с более чем шестьюдесятью пушек на бортах сильно много не предъявишь, особенно, если у тебя нет своего боевого корабля, или хотя бы нормальных пушек в порту, поэтому нам дали без особых проблем бросить якорь, и буквально через пару минут примчался Вайсман, с которым сейчас беседовал Георг. Вайсман и подтвердил то, о чем мы и сами догадывались — дядюшка куда-то свалил, и это было весьма странно и очень недальновидно с его стороны. Вот так, еще не окончательно укрепившись на месте герцога, взять и уехать из столицы герцогства... Ну, не знаю. Это должна быть очень веская причина, для того, чтобы поступить подобным образом.

— Так вы понимаете, герр Вайсман, что произойдет, если его высочество войдет в город во главе целого гвардейского полка? — спокойный голос Штелина вырвал меня из задумчивости. Откровенно говоря, со мной не целый гвардейский полк, но по тому, как Вайсман закатывал глаза, когда проходил через весьма значительную толпу военных, он вероятно думал, что здесь целая армия разместилась. Но, полк не полк, а экипаж «Екатерины» весьма значительный и представленный не одной сотней моряков тоже со счетов нельзя сбрасывать. И что-то мне говорит, что для Киля, да и для всего герцогства, неполного полка гвардейцев, да при поддержке пушек «Екатерины», вполне хватит, чтобы восстановить справедливость и убрать узурпатора с глаз долой, если понадобиться, то весьма радикальным способом. И вот, оказывается, что его вообще нет на месте. Мне его что по всему герцогству теперь ловить придется?

— Я не... Господи, да помогите мне уже, почему вы мне не помогаете, а только пугаете? — воскликнул Вайсман. Я же решительно распахнул дверь и вошел в каюту, не дожидаясь ответа Георга.

В помещение было невероятно душно. И все еще витал кисловатый запах блевотины, так и не выветрившейся до конца, что было вполне логично, учитывая, что каюта не проветривалась. Я поморщился, и тут мой взгляд упал на нестарого еще человека, лет сорока на вид. Для меня он был незнаком, а вот меня он, похоже, знал очень хорошо. Высокий и худой, как большинство встреченных мною немцев, герр Вайсман, увидев меня, тут же склонился в глубоком поклоне, так что не возникало никаких сомнений в том, что Карла Петера он знал не понаслышке.

— Ваше высочество, какая невероятная радость лицезреть вас в добром здравии, — скороговоркой проговорил он, не поднимая головы.

— Такая сильная радость, что вы готовы смотреть на меня, не сходя с палубы, молясь при этом, чтобы я побыстрее велел поднять якорь и уплыл в закат? Вам не кажется, герр Вайсман, что во дворце делать все вышеперечисленное будет гораздо удобнее?

— Да, Бергхольц был прав, когда говорил, что вы очень сильно изменились, ваше высочество, — пробормотал Вайсман.

— Удивительно, правда? Это так неожиданно, что человек, становясь старше, начинает меняться... Особенно для Бергхольца. Вот для него внезапно появившаяся во мне решимость была полной неожиданностью, что верно, то верно. Только не говорите мне, что я рискую встретиться с этим господином в ближайшее время. Он же не позволил себе поселиться в моем дворце? Потому что, боюсь, я к этой встрече не готов, поэтому она может весьма неприятно закончиться. Для него, разумеется. Мне, это, возможно, принесет немного радости, которой так не хватало, с тех самых пор, как умер отец. Так в чем причина того, что вы никак не хотите сопроводить меня и моих сопровождающих во дворец?

— Я... — он запнулся, затем выпрямился, бросил затравленный взгляд на Георга, и выдохнул. — Нет, никакой причины, чтобы вы не смогли проехать во дворец нет.

— Отлично, значит, не позже, чем через двадцать минут мы выезжаем. И еще, вы мне не ответили, какова вероятность того, что я встречу Бергхольца?

— Вы его не встретите, ваше высочество. Бергхольц уехал в Любек с герцогом... — я приподнял бровь и Вайсман тут же исправился. — С вашим дядей.

— А по какой необходимости дядя уехал в Любек? — поинтересовался я, мечтая, как можно скорее, покинуть душное помещение.

— Он уехал встречать невесту, ваше высочество. Ваш дядя весьма рассчитывает на этот брак, полагая, не без основания, что он поможет ему окончательно утвердиться в роли герцога Гольштейн-Готторпского. К тому же в Киле ведутся некие работы... В общем, он решил уехать из города до тех пор, пока они не будут закончены.

— Полагаю, что увижу те работы, которые заставили дядюшку уехать в Любек, потому что даже не могу себе представить, что же это может быть, — я повернулся, чтобы покинуть каюту. — Да, по дороге я хочу узнать увлекательную историю о том, на ком так поспешно хочет жениться дядя, что не выдержал ожидания и рванул встречать невесту, как пылкий юноша на крыльях давней страсти.

— Я могу и сейчас... — начал Вайсман, но я его перебил.

— По дороге. Вы мне все расскажите по дороге, — после чего вышел, наконец, на палубу.

В капитанской каюте меня уже ждали Наумов, Криббе, Федотов и вертевшийся тут же Турок, который с любопытством смотрел в иллюминатор, пытаясь рассмотреть хотя бы порт. На скрип открывающейся двери все четверо повернулись в мою сторону.

— Ваше высочество, удалось выяснить, почему мы до сих пор не можем спуститься на берег? — хмуро спросил меня Наумов.

— Соскучились по твердой поверхности под ногами, полковник? — спросил я его, подходя к столу. — Или ваши люди выражают недовольство?

— Да при чем здесь люди? — Наумов поморщился, словно съел лимон. — Люди потерпят, ничего страшного с ними не произойдет. Я беспокоюсь о лошадях, которые да, выказывают беспокойство. Животных нужно немедленно вывести из загонов и спустить на берег, они и так переволновались, когда был шторм. Я почти все время с ними провел: успокаивал их, разговаривал с ними. Они очень умные животные, и понимают абсолютно все, что я им говорил, — он продолжал рассказывать, как сильно беспокоится о благородных животных, и как этим самым животным тревожно находиться на корабле. Я в упор смотрел на полковника, с трудом подбирая челюсть. По-моему, ему нужно все-таки пересмотреть приоритеты.

— Игнат, остановитесь, — подняв руку, я прервал поток Наумовских откровений. — У меня только один вопрос, при вашем отношении к лошадям, как так оказалось, что вы стали командовать пехотой, а не кавалерией?

— Не я распределяю звания, — Игнат покачал головой. — Ежели ее величество назначила меня в полк к пехоте, значит, так тому и быть. Хотя, не скрою, я был несколько разочарован назначением.

— Зато теперь, доволен, — я хмыкнул. — Что касается причин, почему мы все еще находимся на борту, то они уже решены. Правда, вас это не особенно обрадует, но для вас у меня в связи с обстоятельствами, появилось задание: вместе с Гюнтером вы поедете в Любек, во главе полка, и доставите узурпатора сюда в Киль. Не получится доставить живым, ну что же, на все воля Божья.

— А как же... — начал было Криббе, но тут же осекся под моим пристальным взглядом.

— Со мной останется две роты под командованием Федотова. Более того, я считаю, что вам лучше пойти в Любек морем. Мы не знаем сколько солдат сейчас вокруг дяди Адольфа, а шестьдесят шесть пушек «Екатерины» — это шестьдесят шесть пушек.

— Я категорически против того, чтобы отправляться в Любек всем вместе, — покачал головой Криббе. — Да, я знаю, что ваше высочество хочет поставить меня во главе полка, но, положа руку на сердце — господин Наумов справится с полком куда лучше, чем ваш покорный слуга. Я же предпочту находиться рядом с вашим высочеством, чтобы защитить от возможной опасности, которая может подкараулить в любой момент, особенно в ставшем в одночасье враждебном родном городе.

— И, я хочу добавить, что мы тронемся в путь не раньше, чем удостоверимся, что вашему высочеству не грозит опасность от верных сторонников вашего дядюшки, коих он здесь оставил, ведь не может же так быть, что абсолютно все заговорщики враз покинули столицу, — добавил Наумов, глядевший на меня нахмурив брови и сложив руки на груди.

— И сколько времени вам понадобиться, чтобы убедиться, что я нахожусь в безопасности? — я вернул ему сердитый взгляд. С тем, что Криббе меня не оставит, я смирился на редкость быстро. Что ни говори, а Наумов действительно будет лучшим командиром. Криббе же я, как ни крути, привык видеть подле себя. Проблема состояла в том, что я Наумова почти не знаю и не могу доверять в полной мере. В отличие от того же Гюнтера, к которому я уже относился, как к родному.

— Когда вы поедете во дворец, конечно же, ваше высочество, — Наумов опустил руки. — Я в последнее время только и делал, что занимался охраной августейшей семьи, и многому пришлось научиться, так что по дороге к дворцу и в самом дворце я быстро смогу сориентироваться и сказать, угрожает ли вам опасность, или же с вашей охраной вполне справятся те две роты, которые вы хотите оставить с собой.

— Ну хорошо, — неохотно признал я его правоту. — В таком случае, вам лучше поторопиться, потому что мы выезжаем.

Через двадцать минут нам удалось выехать. Задержка произошла из-за того, что лошади, отвыкшие от твердой земли, вначале вели себя не совсем адекватно: они явно нервничали и не давали первые несколько минут себя оседлать, когда их свели по широкому трапу с корабля. Лишь, когда они успокоились, можно было ехать к дворцу.

Как только мы отъехали от пирса, в нос ударил резкий тошнотворный запах. Я поморщился, но ничего не сказал, решив, что в порту, в принципе, в этой эпохе и не должно розами пахнуть. Я где-то читал, что отвратно воняло во всех портах мира, и чем порт был больше, тем отвратительней запах встречал моряков, ступавших на берег. Команду капитан предусмотрительно оставил на корабле. Не так уж много времени они провели в море, чтобы сильно соскучиться по портовым кабакам и борделям. Мы уже доехали до середины портовой площади, а запах, казалось, только усиливался.

— Да чем это так омерзительно воняет? — не выдержав, я повернулся к Вайсману, который ехал рядом со мной, сохраняя на лице выражение полной невозмутимости.

— Это порт, ваше высочество, не удивительно... — начал отвечать он, но я его перебил.

— Мы практически выехали из порта, но вонь только усиливается. Не в этом ли причина того, что дядя Адольф так срочно покинул Киль, потому что он совершил тем самым феерическую глупость, и очень скоро убедится в этом.

— Возможно, запах стал одной из причин, по которой... хм... — Вайсман запнулся, покосился на меня и добавил. — По которой он уехал. Дело в том, что водостоки забились настолько, что на улицах Киля после небольшого дождя случилось настоящее наводнение. Тогда был приглашен Жан Бозир, Парижский архитектор и мостостроитель, в обязанности которого входит также следить за тем, чтобы водостоки были проходимы. Но господин Бозир не приехал. Сослался на возраст и то, что у него хватает дел в Париже, которые он никак не может оставить. Правда, себе на замену он прислал ученика и помощника, который следил за состоянием пригородных дорог и водостоков. Видимо он решил, что Киль настолько мал и незначителен, что можно и на ученика его сбросить. Совсем никого не прислать он не решился, все-таки не простой торговец его к себе пригласил. Только вот этот Перроне что-то не спешит восстанавливать проходимость водостоков. Он придумал какую-то чушь и так страстно пытался заставить поверить в нее вашего дядю, что в итоге у него все получилось. Вот только что делать с тем, что запах и лужи на тротуарах, из-за которых его и вызвали, все так же остаются на улицах Киля? Конечно, ваш дядя решил уехать и не дать своей невесте въехать в Киль, пока все не будет готово.

— И что же такое грандиозное затеял господин Перроне, что это стоит столько усилий? — мы выехали с территории порта, и я с любопытством огляделся по сторонам.

Киль, как и все городки подобного типа, был раскинут на сравнительно небольшой площади вокруг замка. Хотя замок даже издали был уже похож на обычный дворец, я не мог не увидеть, что он был огромен. Вот вокруг дворца и располагались улицы, словно лучи звезды уходя к порту и к выезду из города. Улицы были узкие, но хоть не слишком петляли, а вели ко дворцу напрямик. Мы въехали на небольшую возвышенность, с которой стало видно ту часть города, что до этого скрытого от моего взгляда. Эта часть образовывала свой круг, преимущественно расположенный вокруг городской ратуши.

— Да вы сами можете полюбоваться, ваше высочество, что творит этот лягушатник, ни слова не понимающий, когда к нему обращаешься на старом добром немецком языке, — еще больше поджав губы, ответил Вайсман.

Я проследил взглядом за его указующим перстом, и натянул поводья, потому что впервые ощутил себя полноценным идиотом, который не слишком понимает, что происходит, когда видит, как человек десять роют глубокую яму, а над ними, разглядывая план, стоит невысокий молодой человек, который попеременно, то чертыхался, то, начинал улыбаться, в то время как ничего смешного я видел.

— Ваше высочество, — шепотом позвал меня Вайсман. — Не стоит здесь останавливаться. Да и лучше всего вернуться во дворец побыстрее. — Ну надо же. А ведь еще совсем недавно он делал все, чтобы вообще меня не пустить на пушечный выстрел ко дворцу. Сделать он мог на самом деле мало чего, но нельзя упрекнуть Вайсмана в том, что он не старался.

— Если я правильно понял, этот молодой человек и есть тот самый ученик, как его, Перроне? — Вайсман кивнул, и я тронул поводья, поворачивая коня в сторону этих странных раскопок. — Господин Перроне, не объясните, что вы намереваетесь сделать?

— Эм, — француз оглядел мой кортеж с заметным уважением. К тому же, помня, что говорил о нем Вайсман, я предпочел разговаривать по-французски. — А с кем я имею честь беседовать? — он переводил взгляд с Вайсмана на меня и обратно, ожидая, что меня ему представят.

— Герцог Гольштейн-Готторпский, — я с удовольствием смотрел на то, как меняется выражение его лица, когда он пытается понять, что здесь вообще происходит.

— Да но...- Перроне заметно растерялся. — А как же... — он беспомощно посмотрел на Вайсмана, который понимал от силы пару слов. Инженер быстро понял, что с этой стороны нечего ждать помощи и снова посмотрел на меня.

— Дядя взял на себя слишком много, когда узнал о моей безвременной кончине, тоже, надо сказать, несколько преувеличенный слух. Я бы даже сказал, что слух этот был придуман самим дядей Адольфом. Сам придумал, сам в него поверил... Бывает. Так что вы пытаетесь здесь изобразить?

— Я не пытаюсь, я делаю, — француз немного отошел от первого шока, и принялся отвечать на поставленный вопрос. — Меня пригласили почистить водостоки. Но, я предложил другое решение. Хочу водные стоки погрузить глубоко под землю. И сделать это новое место проходимым. Ну... как бы вам объяснить, ваша светлость...

— Высочество, господин Перроне, — я сам поправил его, когда он неправильно ко мне обратился. Самому мне, если честно, пофигу, я сам не очень понимаю, чем отличаются друг от друга разные обращения, но на пути Перроне мог встретиться кто-нибудь, гораздо более щепетильный и инженер может пожалеть, что перепутал обращения, и всем будет плевать, что он просто ничего не знал. Незнание закона... ну, и так далее. — Я имею полное и законное право называться «ваше высочество». Но, продолжайте, господин Перроне.

— Простите, ваше высочество, — он поклонился и продолжил. — Мне кажется, что лучше всего сделать сточные воды изолированными глубоко под землей. Вот представьте, ваше высочество, вы спускаетесь под землю, и оказываетесь в туннеле, каменном и уходящем вдаль. И вот под этими каменными сводами прямо на земле, в специальном углублении течет целая река. Правда, несколько зловонная, но, только представьте, что все это зловоние уходит с поверхности.

— Только ради этого стоит попытаться построить нечто подобное, — я задумчиво смотрел на него. — А почему вы не предложили устроить нечто подобное в Париже?

— Я предложил, — Перроне вспыхнул, затем вздохнул. — Мне посоветовали попытать счастье где-нибудь в другом месте. Вот я и упросил учителя отправить меня сюда, чтобы попытаться сначала здесь в Киле построить мои подземные туннели.

— А вы никогда не думали, господин Перроне, — я смотрел на него еще более задумчиво, — о более крупном городе в качестве вашего эксперимента? Например, Петерб...

— Крупный отряд въехал в город со стороны городских ворот, — прервал меня прискакавший во весь опор гонец.

— Чей отряд? Кто в нем? Почему не слышу труб и других атрибутов отряда, — тут же завалил его вопросами немного побледневший Криббе.

— Я не знаю, — гонец развел руками. — Не могу сказать.

— Поторопимся во дворец, — коротко приказал Криббе. — Из укрепленного замка будет гораздо лучше видеть, что там за отряд сюда пожаловал.

Глава 14

Главная резиденция герцогов Гольштейн-Готторпских — дворец в Киле оказался на самом деле слегка модернизированным замком! Ключевое слово здесь «слегка». Никогда не понимал эту тягу к романтизации героического прошлого. Предками надо гордиться, надо чтить их память и передавать потомкам, но жить в насквозь продуваемом рыцарском замке, где до сих пор не каждое окно застеклено, а каменные стены никогда не знали даже штукатурки — по-моему, это слишком. Из замка следовало сделать памятник, посвященный героическим предкам, стащить туда все картины, древнюю утварь, отреставрировать гобелены... М-да. Остановившись перед одним из гобеленов, щедро развешанных по стенам, я долго пытался понять, что именно изображено на выцветшей тряпке: то ли рыцарь, убивающий демонов, то ли демон, мучающий рыцаря. Наверное, если последнее соответствует истине, то рыцаря в последующем канонизировали. По мрачному коридору, на стенах которого до сих пор сохранились крепления для факелов, прошелся ветерок, заставивший поежиться. Как здесь можно жить? Ров, правда, засыпали, и вместо поднимающегося моста насыпали подъездную дорожку. А некоторые комнаты, в основном спальни все-таки заштукатурили, повесили на стены ковры, а на пол набросали шкуры. И на этом модернизация завершилась.

По сравнению с этой дырой дворцы Петербурга очень сильно выигрывали. Неудивительно, что немцы толпами валят в Россию, правда, не забывая делать вид, что оказывают просто небывалое одолжение. Понятно также становится и то, почему будущий Петр III все-таки остановил выбор на России, которую, судя по моим скудным знаниям истории, искренне ненавидел до конца жизни. Перспектива получить дворец в Стокгольме, конечно, грела, но это было в длительной перспективе, а выбраться из замка хотелось уже сейчас. Неужели сложно было пару башен оставить, а остальное перестроить? Подозреваю, что дядюшка всю эту канитель со сточными водами придумал, чтобы уехать из Киля, просто воспользовался предлогом. В Любеке-то, судя по перешептыванию за моей спиной, весьма комфортабельный дворец, построенный итальянцами. И что взбрело в голову моему так называемому папаше осесть здесь? Не понимаю, если честно. Хотя, по лесам, возведенным во внутреннем дворе, реконструкция замка была все-таки запланирована. Вот только почему-то отложена на дальнейшую перспективу. Интересно знать, в чем причина. Может быть финансовые трудности? Надо бы управляющих собрать, выяснить, как обстоят дела. Но это когда с отрядом разберемся, да Наумова за дядей отправлю. Вот потом можно и делами заняться, чтобы ненадолго от окружающей действительности отвлечься.

Но кое-чего у замка все же не отнять, в нем действительно можно обороняться. И вполне длительное время держать оборону. Он был создан, чтобы стать последним бастионом между врагами и семьей герцога, и в этом качестве замок действительно поражал своей функциональностью. Здесь даже башенки с бойницами имеются, куда вполне можно высунуть фузею, вместо лука или арбалета. А с крыши барбакана вполне можно стрелять из пушек. Их кстати там обнаружилось аж четыре штуки, сделанных, правда, еще при моем прапрадеде, но вполне рабочие экземпляры, которые отсюда с высоты могут доставить много проблем тем, кто рискнет на нас напасть. Ядра тоже имелись, лежали весьма аккуратно в сторонке. Пушки и ядра содержались в идеальном состоянии. Видно было, что за ними тщательно ухаживали, также, как и за порохом, бочонок которого вполне оперативно выкатили по первому моему требованию.

Вот на крыше барбакана мы и расположились, ожидая въехавший в город отряд, чтобы оказать ему достойную встречу в зависимости от того, какова цель его прибытия. Отряд этот не был так уж и велик, кстати. Человек тридцать всадников, все как один офицеры прусской армии, которые ехали верхом, окружив три кареты. Все эти подробности я выяснил, разглядывая их в подзорную трубу. Не слишком на захватчиков они походили, особенно в сравнении с нами.

Подождав, когда кавалькада приблизится, и один из офицеров соскочит с лошади, весьма решительно направляясь к дверям замка, я махнул рукой, показывая, что надо, наверное, спуститься, чтобы встретить гостей, да убрать порох, который может отсыреть, оставаясь без дела на крыше. Я уже хотел уйти с крыши, чтобы спуститься вниз, как слуга, соскочив с задника одной из карет, быстро открыл дверцу, помогая выйти белокурой девушке. Отсюда рассмотреть ее было непросто, единственное, что я точно сумел разглядеть — это блондинистые локоны, выбившиеся из-под широкополой шляпы. Хотя, может быть, это парик, и мне только показалось издалека, что она локоны натуральные. Но само появление девушки было уже весьма интересным событием, который требовал моего личного присутствия.

Чтобы выяснить этот момент, не полагаясь на посредников, даже таких как преданный мне Криббе, я быстро спустился вниз и остановился посреди просторного холла, ожидая, когда Вайсман, которому я поручил выполнить роль дворецкого, встретит гостей и проведет их во дворец. Дверь распахнулась, вошел Вайсман и громко представил гостью, следующую за ним. При этом в его голосе звучала сильная растерянность. Видимо, что-то пошло не по плану.

— Ее королевское высочество Луиза Ульрика Прусская, — и он шагнул в сторону, пропуская принцессу. Нет, мне не показалось. Эта Луиза Ульрика действительно обладала блондинистой шевелюрой. А еще мне вспомнилось, что в своей характеристике писал прусский посол о Елизавете, мол, она завидует красоте этой самой Луизы. Что ни говори, а тут было, чему позавидовать. Мне даже стало любопытно, Фридрих не отличался особой привлекательностью, а вот его сестра была хороша. А еще мне было интересно, а что она вообще тут забыла?

— Ваше высочество, это большая честь для меня, видеть вас в моем доме, — произнеся стандартное приветствие, я наклонил голову, обозначая поклон. Луиза тоже кивнула. Правильно, мы на равных с ней, так что реверансы тут не уместны.

— Простите, ваше высочество, — произнесла она довольно низким для женщины голосом. — Вероятно, произошло недоразумение. Я ехала к своему жениху, герцогу Гольштейн-Готторпскому...

— Какое удивительное обстоятельство, — перебил я ее, кривя губы в ухмылке. — Герцог Гольштейн-Готторпский к вашим услугам.

— Да, но... — она замолчала, прикусив нижнюю губу и растерянно осматриваясь по сторонам. Понимаю, этот замок, словно вынырнувший из средневековья, может вызвать трепет у неподготовленных особ. Ей, наверное, никто не объяснил, что тут такая экзотика. Пока она пыталась понять, в какой век попала, я в свою очередь внимательно разглядывал ее. Луиза была старше меня. Прилично так старше. Ей на вид было лет двадцать. Даже как-то обидно, девица-то действительно очень красивая, а видневшаяся в обширном декольте грудь просто приковывала взгляд, заставляя бурлить все без исключения юношеские гормоны. Это-то как раз понятно, я ее платье имею в виду, она же к жениху ехала, хотела показать себя во всей красе. Кто же знал, что они с Адольфом так сильно разминутся. — Вы не мой жених, — Луиза перестала озираться и пристально посмотрела на меня.

— Действительно, — я развел руками. — Не помню никаких договоренностей между вашим братом и моей тетушкой.

— Но, если вы здесь, а не сгинули в той варварской стране, то где тогда Адольф Фредрик, герцог Гольштейн-Готторпский?

— Не знаю такого, — под «варварской страной» она видимо понимает Россию. Я обвел взглядом холл, от стен которого просто несло древностью и пожал плечами. Даже Кремль выглядит посовременнее, хотя он гораздо старше этой груды камней. Его-то как раз каждый правитель пытался переделать, сделав более современным. Эта череда усовершенствований прервалась на Петре Великом, который предпочитал не заморачиваться, а попросту строить новые дворцы, невзирая на существенные дыры в казне. А вспомнив запах, стоящий на улице из-за засорившихся сточных канав... Ну да, мы для них варвары, только я никак не могу взять в толк, на основании чего они пришли к такому оригинальному мнению? — Если ваше высочество имеет в виду моего дядю, то, боюсь вас огорчить, но он не является герцогом Гольштейн-Готторпским, сколько бы он не придумывал душераздирающих историй о моей скоропостижной гибели. Законным герцогом, я имею в виду. Не пойму только, чем думал ваш брат, когда соглашался на ваш союз, уж он-то точно знает, что я жив и здоров. Что касается дядюшки, то он настолько был ослеплен страстью, что бросился вас встречать, но, похоже, что вы где-то разминулись.

— Это какое-то жуткое недоразумение, — она прислонила ко лбу ладонь. — Господи, какой позор.

— Ну что вы, ваше высочество, не переживайте так сильно. Полагаю, что вы найдете этот дворец весьма... хм... интересным и романтичным, и согласитесь погостить здесь, ожидая, когда приедет мой дядя, или не приедет, это уж как повезет.

— А если я не захочу здесь оставаться и предпочту уехать моему жениху навстречу? — Луиза гордо вскинула голову, глядя на меня свысока. А чего ты хотел-то? Мальчишка, который уже запятнал себя нахождением в «варварской стране», откуда кстати приехала его мать, не пользуется большим уважением. На него и свысока можно посмотреть, проверяя глубину его слабины, словно спрашивая: «И что ты мне сделаешь, сопляк?». Вот только я не собираюсь позволять вытирать о себя ноги. И, хотя в глазах окружающих и выгляжу пока слабым, но только потому, что еще до конца не освоился с границами своих возможностей. А могу я быть очень жестким, и это еще предстоит многим узнать. Вот сюрприз-то будет для кого-то.

— Я буду настаивать, — я почувствовал, как улыбка сползает с моего лица. Никуда ты не поедешь, дорогуша. Надеюсь, что брат все-таки тепло к тебе относится, и не даст зайти этой случайности слишком далеко. Да даже, если он тебя ненавидит, то не рискнет потерять лицо и подпортить репутацию, бросив на произвол судьбы. Он еще пока не Фридрих Великий, а всего лишь просто Фридрих, амбициозный королек заштатной маленькой страны, от которой соседи покрупнее так и норовят оттяпать кусок пожирнее. Это же как мне невероятно повезло заиметь такую ценную заложницу. Вот уж действительно судьба, которая позволила нам одновременно оказаться в Киле. Ведь, если бы мы разминулись хотя бы на час, Луиза благополучно уехала бы уже в Любек. Теперь же Фридрих будет вынужден отступить в сторону и не лезть в наши семейные разборки с дядей Адольфом, в которые он, похоже, залез обоими ногами. Не удивлюсь, если узнаю, что за дядькиным демаршем притаилась Пруссия. Фридрих делает все, чтобы стать Великим, например, отдает сестру будущему королю Швецию, параллельно ведя переговоры с Елизаветой, чтобы отдать вторую сестру будущему императору Российскому. — Поверьте, здесь вы будете находиться в большей безопасности, чем, если решите продолжить ваше путешествие к... хм... жениху.

— Я вас не понимаю, ваше высочество, — Луиза вздернула подбородок еще выше. — Мне может угрожать опасность на территории герцогства?

— Ну что вы, разумеется, нет, как вы могли так подумать? — я уже не скрываясь усмехался, заставляя ее поджимать губы. — Разве что трагическая, роковая случайность. Разбойники вполне могут совсем обнаглеть, и напасть на ваш кортеж. Или же вы окажитесь в центре небольшого боевого столкновения. Знаете, как это бывает, в пылу сражения солдаты могут впасть в раж и причинить вред даже даме, и их даже нельзя будет винить за столь ужасный проступок.

— В каком сражении? О чем вы вообще говорите? — Луиза сжала пальцами виски. Она уже понимала, что попала в весьма неприятную ситуацию, и пока не понимает, как из нее выпутаться.

— Надеюсь, что никакого сражения на самом деле не будет, но, чем черт не шутит, как говорят в России. В жизни случится может много всего необычного. Вот, к примеру, как можно было предположить, что мы вот так вот встретимся, и я буду лицезреть вашу красоту, о которой уже слагают легенды?

— Мне лучше пройти в мои покои, коль скоро я буду пленницей во дворце, где надеялась встретить свою судьбу, — ой, сколько патетики, судьбу она приготовилась свою встречать, ну-ну.

— Обойдемся без фальшивых стенаний, право слово, — я поморщился. — Иначе я, не дай Бог, действительно поверю, что вам есть какое-то дело до моего дяди Адольфа, которого вы в глаза не видели. Вайсман! — бледный, оставленный на хозяйстве, Вайсман подскочил ко мне, и встал сбоку. — Отведите ее высочество в ее покои, разместите людей, им нужно отдохнуть, ведь завтра отряд сопровождения отправится обратно в Пруссию, чтобы сообщить королю Фридриху радостную новость — его сестра благополучно приехала в Киль, где принята герцогом Гольштейн-Готторпским со всем возможным почтением. Думаю, что они с радостью разделят казарму с моими офицерами. — Я не собирался довольно большой и вооруженный до зубов отряд оставлять без надзора. И хотя их экипировка и вооружение были вполне объяснимы, потому что в дороге могло произойти действительно все, что угодно, я не собирался рисковать, гадая, что могло прийти им на ум. Вдруг они решат, что я удерживаю принцессу силой и попытаются ее вырвать из моих лап? Мне сейчас только с офицерами прусской армии не хватает конфликтовать.

— Фрейлины ее высочества останутся с ней? — немного устало спросил Вайсман, прикидывая по себя, как он всех гостей разместит, чтобы они не слишком романтизмом средневековья прониклись.

— Да, как и служанки, — я совершенно не собирался упрощать Вйсману задачу. — Сомневаюсь, что мы сумеем быстро организовать ее высочеству тот уровень комфорта, какой ей безусловно положен, без посильной помощи приехавших с ней женщин, учитывая, что дворец уже долгие годы не знал хозяйки.

— Но вы отсылаете мою охрану... — Луиза смотрела на меня очень недобро, но хоть не пыталась больше изображать, как ей жаль, что она не встретилась с Адольфом.

— Мы в состоянии защитить вас, ваше высочество, от кого бы то ни было, — прервал я ее. Она сверкнула глазами — темными, словно бархатными — невероятное сочетание с белокурыми волосами и белой безупречной кожей. — Давайте поговорим начистоту, ваше высочество. — Я вздохнул. — Вам ведь должно быть абсолютно все равно, за какого именно герцога Гольштейн-Готторпского выходить замуж, признайте это. Главное, чтобы он в итоге стал наследником Шведской короны. Просто, дядюшка так неаккуратен в последнее время, так рассеян, что я переживаю, как бы по дороге в Киль из Любека, с ним не произошло какого-нибудь несчастья. Это ведь будет поистине печально. С вами же приехала старшая родственница в качестве этакой дуэньи? — Луиза покачала головой. Ну надо же, какой заботливый у нее братец, просто словами не передать. — Ну что же, в таком случае, нужно как можно скорее решить, насколько вам принципиально важно выйти замуж именно за дядю Адольфа. Вайсман, проводи ее высочество, она устала с дороги и ей необходимо отдохнуть.

Вайсман поклонился и повернулся к принцессе.

— Ваше высочество, прошу вас следовать за мной. Вам приготовлены чудесные покои, вы оцените их по достоинству, я просто уверен в этом. — Проводив взглядом небольшую толпу, состоящую из горничных и других служанок, которых до сего момента почему-то не видел, скорее всего, просто не замечал, я расхохотался: это же надо, отправил сестру Фридриха в ее комнаты с сопровождающим, а сам остался в блаженном неведении о том, где находятся мои собственные покои. Как только мы приехали, то сразу же направились на крышу барбакана, и где я буду спать, мне, естественно, показать не успели. Теперь же я отправил Вайсмана с гостьей, делая при этом вид, что все так и было задумано, а сам остался стоять в холле, совершенно не представляя, куда мне идти.

— Ваше высочество, — Криббе подошел совершенно неслышно, я даже вздрогнул, когда услышал его голос, — когда вы предположили, что принцессе Луизе все равно, за какого герцога Гольштейн-Готторпского выходить замуж, вы же не себя имели в виду?

— Если я женюсь, не согласовав кандидатуру невесты с теткой, то мне башку открутят причем очень быстро, без усилий и переживаний, — я скривился. — Хотя, если я решу остаться здесь в герцогстве, то недовольство Елизаветы Петровны будет меньшим, что меня вообще будет волновать.

— Вы что же, решили остаться в герцогстве? Вы решили отказаться от императорской короны и остаться просто герцогом Гольштей-Готторпским? — Криббе уставился на меня так, что я заерзал.

— На самом деле, это очень большое искушение, — пробормотал я, осматривая мрачный холл. — Герцог Гольштейн-Готторпрский никому до такой степени не нужен, что я вполне смогу прожить очень долгую и счастливую жизнь, параллельно выводя герцогство на совершенно другой уровень: у меня есть кое-какие идеи, которые вполне можно реализовать именно здесь, а не пытаться провернуть что-то стоящее в огромной, и от этого несколько неповоротливой стране, или сверхвозбудимой, несмотря на то, что населяют ее северяне, Швеции. И, если я приму это одновременно простое и сложное решение, то никто не сможет повлиять на мой выбор невесты, это, если отбросить в сторону все остальные преимущества.

— Это будет означать трусость и инфантильность, — Криббе поджал губы, глядя с неодобрением. — Нет никакой доблести в том, чтобы пойти путем наименьшего сопротивления. Да, вы в итоге проживете долгую и даже, возможно, счастливую жизнь, но принесет ли это вам удовлетворение?

— Не дави на меня, — я покачал головой. — Я сейчас стою на распутье, просто как легендарный рыцарь, и, поверь, собираюсь сделать выбор, который в конечном итоге станет для меня решающим. Никогда бы не подумал, что все решится именно здесь в Киле.

— Я могу как-то повлиять на ваш выбор, ваше высочество? — тихо спросил Криббе, сбавив обороты, но глядя при этом на меня с беспокойством.

— Можешь, — я еще раз задумчиво обвел взглядом холл, остановив взгляд на очередном гобелене, сохранившемся довольно неплохо. На гобелене был изображен рыцарь, стоящий у живописного пруда и внимательно что-то разглядывающего в его темной глади. Я не владею полной информацией и понятия не имею, что именно он хочет там увидеть, но почему-то ощутил родственность с этим немного растерянным мужчиной, который никак не мог найти что-то очень важное для себя, какую-то точку опоры. — Гюнтер, найди мне что-то хоть отдаленно похожее на кабинет и пригласи всех управляющих, каких сможешь найти. И найди где-нибудь юриста. Мне нужно уточнить у него кое-какой вопрос.

— Я могу узнать, какой именно вопрос вы хотите уточнить у юриста, ваше высочество? — Криббе склонил голову, показывая тем самым, что понял мои поручения.

— Я хочу узнать, можно ли сделать так, чтобы герцогство вошло в состав Российской империи, — я почти принял решение. Теперь все будет зависеть от того, что мне ответит юрист. Я пока не знаю, какой ответ хочу услышать, но зато могу отдать себе отчет в том, что приму его не колеблясь. Ну что же, посмотрим, что из этого выйдет, потому что я готовлюсь пойти ва-банк, отрезая себе все пути к отступлению.