Проблема сильного

Предисловие

Действие происходит в мире, сочетающем черты городского фэнтези, постапокалипсиса и альтернативной истории. Проще говоря, это наш мир, в котором в ХХ веке появилась широко распространенная магия, а также случилась ядерная война между США и СССР, после чего история закономерно пошла другим путем. Присутствует «сопряжение сфер», добавившее в мир нечеловеческие расы и дополнительные потусторонние силы — демонов.

Сквозная тема достаточно характерна для городского фэнтези. Герой, получивший силу, пытается как-то прожить с ней плюс-минус обычную жизнь, в которую раз за разом врываются необычные ситуации. Масштаб действия соответствующий: речь идет о простых смертных, которые даже если попадают в слишком большую для них историю, то ненадолго и в качестве рядовых исполнителей. И понимают опасности, которые за этим стоят. Так что, я обозначил этот жанр как основной не только потому, что, за исключением «Зеленого солнца» и «Голубей войны», события происходят в городе. Хотя место действия — не буквально наш мир, как обычно бывает в русскоязычном ГФ, а он же с существенными изменениями на макроуровне, как в Shadowrun.

Альтернативная история, впрочем, тоже представлена. Разумеется, Шурик Лисичкин все же попадает в слишком большую для него историю. Присутствует описание боевых действий с применением магии и существующих, но не получивших распространения в реальной истории, технологий. Есть описание происходящих в мире событий, которые каким-то образом затрагивают героев. В особенности внутренней политики возрождающегося российского государства.

Да, возрождающегося государства. Постапокалипсис даже в жанрах не указан, потому что происходит деконструкция. После Третьей Мировой мир не закончился: пали только непосредственные участники и некоторые страны, сильнее прочих задетые их экономическим крахом. Япония наоборот стала сверхдержавой, и Четвертая Мировая велась не камнями и палками, а снова ядерным оружием. Поэтому, хотя последствия войны в мире присутствуют, знаковые для постапокалипсиса рейдеры пустошей на большей его части отсутствуют. Люди предпочитают выживать в составе общества.

Каждая из частей книги более или менее самодостаточна (в начале более, в конце менее), поскольку изначально все они писались в качестве отдельных рассказов. Причем порядок следования частей в книге — хронологический — отличается от порядка их написания. Между частями есть хронологические пробелы, но вместе они складываются в общую историю о судьбе Шурика, охватывающую все ключевые моменты в рассматриваемый период жизни героя. То, что происходит между ними, или не с Шуриком, я либо опускаю, либо подаю короткими интерлюдиями. «Слишком красивая сказка», несмотря на прямое отношение к истории, опубликована отдельным рассказом именно поэтому. Исключение делается для нескольких сюжетных линий девушек, которые имеют прямое отношение к сквозной теме, раскрывая ее с других сторон.

Разумеется, в обычную жизнь Шурика вмешиваются вопросы, которые достаточно остро стоят и в нашем мире. Поэтому в ходе рассказа поднимаются соответствующие темы. В том числе тема религии, к которой Шурик формирует свое отношение. Так что, философия и злободневность в тексте присутствуют, хотя, возможно, это кого-то отпугнет. Но важно понимать, что представленная в книге религия не тождественна ни одной из реально существующих ни по духу, ни формально, хотя и использует их наследие.

Присутствуют также многочисленные отсылки к другим литературным произведениям, художественным фильмам, етс. Постмодерн как он есть.

Книга 16+, так как содержит оправданные жанром и сюжетом:

— Описание жестокости и насилия. Осуждающее отношение к жестокости и насилию за исключением насилия, применяемого в случаях защиты прав граждан, интересов общества или государства.

— Отдельные бранные слова и выражения, не относящиеся к нецензурной брани.

— Половые отношения между мужчиной и женщиной, но без анатомических подробностей.

Поскольку ни по одному из критериев я очевидно не дотягиваю до 18+, а других плашек нет, то и плашку я ставить не стал.

Часть 1: Маг

Если Старший Аркан «Маг» выпадет при гадании рядом с неблагоприятными Младшими Арканами или в перевернутом виде, то карта будет символизировать все негативные качества, проистекающие из наличия сильной воли.

Значение карт Таро

Шурик посвящал много времени военным упражнениям, но не потому, что был милитаристом. Только идиот может стремиться под пули, живя в мире, где они щедро прошлись по каждой семье в микрорайоне, в городе, в стране. Пока Шурику не исполнилось шесть лет, он знал о войне только из книжек. Любой мальчик любит читать о походах и битвах, которые сотрясают землю каждые двадцать лет. Быть может, за этим есть природная закономерность, быть может, люди просто ничему не учатся, но очередные двадцать лет закончились, когда Шурику было шесть. Походы и сражения Четвертой Мировой не заняли очень много времени, но прочно разделили мир многих людей на «до» и «после». Скромная размеренная жизнь в развитом социализме, поддерживаемом промышленной магией, осталась в «до». Постоянные переезды, тяжелый труд на самозахваченных огородах, смена власти, репрессии против «магократов» и демоническая угроза прочно вошли в «после» вместе с бедностью, разрушенными домами через дорогу и бандами беспризорников.

В этом страшном мире требовалось быть сильным, особенно если ростом не вышел. И примерно с десяти лет Шурик целенаправленно занялся превращением себя в машину смерти. Каждое утро – пробежка, гимнастика, турник. Пока тепло – плавать в речке. Каждый вечер – к старому физруку, который давал подросткам уроки дзюдо из чистой любви к искусству. Подниматься после каждого падения на татами, терпеть болевые приемы, сцепив зубы, яростно бороться с теми, кто, зачастую, превосходил ростом и весом. Разумеется, через пару лет это счастье прервалось с очередным переездом, но Шурик довольно быстро нашел нового физрука, который теперь стал учить его боксу.

Шурику повезло больше, чем некоторым: у его семьи всегда были еда, крыша над головой и даже возможность делиться с теми, кому повезло меньше. Отец сначала был старостой коммуны, а потом, когда вещи стали работать по-старому, муниципальным чиновником. Потом кризис-менеджером более высокого уровня. Поэтому Шурика носило по всей стране, но все это время у него была школа. Он пошел в первый класс только в восемь, но дальше ни один год не был потерян. В школе он учился откровенно средненько, не показывая особого интереса ни к точным, ни к гуманитарным наукам. Спорт, учеба и работа в огороде настойчиво требовали выбрать два из трех, и надо ли говорить, что оказалось в пролете. Простая, хоть и странная для подростка, мысль не давала ему сосредоточиться: рано или поздно, придется идти воевать. Четвертая Мировая прошла быстро и не была особо кровавой для России, которая не успела принять в ней деятельного участия, поскольку выбыла из числа великих держав еще после Третьей. Но взявший ответственность за поддержание порядка в стране генерал Хуш еще контролировал далеко не всю территорию, которая была закрашена красным на старых картах из учебников. Часть земли принадлежала региональным правительствам, не имевшим серьезной промышленной базы и не сумевшим создать ничего путного. Шурик слушал кухонные разговоры родителей и понимал, что ударные темпы восстановления страны не только приносят радость, возвращая качество жизни к довоенным стандартам, но и приближают тот момент, когда Хуш захочет вернуть границы на свои места. Родители были не в восторге от того, что чайник закипит как раз к моменту, когда их сын наконец повзрослеет. Шурик тоже не радовался идее лично расширять границы, но хорошо помнил репрессии, радостно поддержанные всем народом, хорошо понимал, что выбирать не приходится, а потому сцепил зубы и морально готовился подниматься после падений.

Поэтому Шурик всегда ходил угрюмым, и друзей у него было мало. «Дружба» школьников часто строится на постоянных взаимных пинках под зад, а потому все избегали человека, который не только не понимал таких шуток, но и мог спокойно бросить через бедро: падать на бетонный пол существенно больнее, чем на татами. Дружили с Шуриком только такие же отмороженные ребята… которые довольно быстро стали опорой нового правительства. Преподаватель НВП Борис Андреевич – полный усатый мужчина, всегда пребывающий в хорошем расположении духа, – прочно увлек эту компанию, соблазнив «гусей» (они называли себя гусями, это была отсылка к солдатам Фридриха Великого, предложенная, конечно же, не Шуриком) открытым в подвале тиром и несколькими старыми пневматическими винтовками. Шурик стрелял лучше всех, и регулярно побеждал на импровизированных соревнованиях, а потом и на городских. НВП-шник говорил, что Шурику прямая дорога в снайперы, надо только маскировке научиться. Хвалил он не только Шурика, но и других ребят. А многочисленные друзья усатого весельчака, работавшие в разных влиятельных структурах, идею «гусей» оценили. И, по мере того, как ребята взрослели, им устраивали мастер-классы по маскировке и ориентированию на местности, учили пользоваться рациями, приборами ночного видения и прочей электроникой, которая стала неотъемлемой чертой облика современной войны. «Гусей» обеспечили приметными рубашками песочного цвета (большая красная клякса из учебников истории вплотную подступала к пустыням, а контролируемая Хушем территория была от них далека, поэтому внезапно образовалось много лишней униформы) и голубыми повязками с символикой. Пневматику плавно сменили списываемые со складов автоматы устаревших моделей.

Шурик впервые попал на настоящее стрельбище в пятнадцать лет. Небо было ясным, каска – несоразмерно большой, автомат – непривычно тяжелым после пневматических винтовок и легонького пистолет-пулемета из трех штампованных деталей (такие были у ополченцев, карауливших самозахваченные огороды и границу зоны демонической активности). Борис Андреевич долго инструктировал «гусей», как правильно нажимать на спусковой крючок, чтобы вести стрельбу короткими очередями, но от волнения все это вылетело из головы. Услышав свисток, Шурик стремительным рывком преодолел расстояние до окопа, слился с кучей вынутой земли, приняв упор с колена, откинул голову, поправляя съехавшую на лоб каску, и хорошенько прошелся по далекому рядку мишеней не всегда короткими очередями, к своему стыду ни разу не попав. Он выходил из окопа, глядя в землю и радуясь, что звон в ушах заглушает внутренний голос, стремящийся высказать, что ждет такого разгильдяя в первом же бою. Спасибо Борису Андреевичу, военные сборы для «гусей» были организованны очень плотно, за первым подходом следовали второй, третий и так далее. К концу мероприятия Шурик наловчился достаточно уверенно поражать мишени и приоткрывать рот во время стрельбы, чтобы в ушах не так звенело.

Однако, стать снайпером ему было не суждено. Следующей осенью тестирование открыло в нем способности разрушителя заклинаний, которые он, разумеется, замечал и раньше, когда сталкивался с демонами, но тогда довольно смутно понимал, как смог пережить эти встречи. Странные исходы некоторых уличных драк тоже обрели логичное объяснение. Теперь Шуриком заинтересовались люди посерьезнее Бориса Андреевича. Перспектива ездить через полгорода в душной буханке, подскакивающей на каждой кочке, не радовала, но выбирать не приходилось. По приказу генерала Хуша, любой, кто обладал способностями к одной из настолько полезных школ магии, должен был усердно их развивать. Магия пришла в мир около восьмидесяти лет назад и с тех пор прочно укоренилась на полях сражений. Из властных эшелонов ее выкорчевала революция, но новое правительство достаточно быстро осознало, что после уничтожения «магократов» страна либо окажется слишком уязвима для вероятных противников, либо взрастит новую элиту, чья магия будет служить людям, а не править ими. Шурик был готов служить, проявляя в нахождении и обрубании незримых нитей колдовского плетения не меньшее усердие, чем в стрельбе, борьбе и гимнастике.

Но все это не приносило ему радости. Да, в его теле поселился дух победителя, но в его разуме появилась гнетущая пустота. Поговорив об этом с папой, Шурик получил простой совет – читать книги. И начал читать. Разумеется, начал с приключенческих романов. Было забавно, но проблемы не решало. Как-то раз папа подложил ему «Героя нашего времени», и после прочтения этой книги, Шурику в голову пришла гениальная мысль: надо найти девочку. Легче сказать, чем сделать. Учитывая круг интересов Шурика, знакомых девочек у него почти не было. Учитывая круг знакомств, на одноклассниц рассчитывать тоже не приходилось. Взвесив свои сильные и слабые стороны, Шурик решил вести активную общественную жизнь и довериться интуиции.

***

Несколько дней спустя, идя по коридору первого этажа школы, Шурик остановился, как громом пораженный. Выглянул из-за угла, пролетел по инерции пару шагов и замер. В неприметном уголке под инструктирующим школьников на случай пожара или теракта плакатом обхватив руками колени плакала девочка. Она была маленькая и хрупкая как перышко, но накопленная в ней горесть, казалось, была сравнима лишь с пустотой в разуме Шурика. Большие зеленые глаза заливали слезами мягкие черты лица, в которых Шурику виделось что-то родное, а легкие шелковые волосы колыхались в такт прерывистому дыханию. Шурик моментально и точно понял, что не может пройти мимо, но предпринять какие-то действия тоже не решался.

На груди у девочки был белый бэйдж: дежурный класс. В тот день впервые дежурили как раз эти восьмерики. Ясно было, что ей кто-то нахамил. Скорее всего, из своих же одноклассников, потому что большие и сильные ребята, как правило, не трогают маленьких девочек. Шурика объяли противоречивые чувства. Он понимал, что должен, просто обязан попробовать подойти. Но решительно не представлял, что будет говорить и делать, если взгляд, поднятый на него, потяжелеет, став из грустного суровым.

Из-за поворота вынырнули две одноклассницы Шурика, вечные болтушки, как всегда трещавшие о всяком, что через пять минут вылетает из памяти. Плачущую малышку они даже не заметили, а Шурика – только когда физически сбили с ног. Столкновение заставило болтушек задуматься, почему же страшный «гусь» остановился в таком неудобном месте. Сначала их холодные взгляды просто проскочили девочку в углу, но потом, все же, соизволили к ней вернуться.

– Эти? – прозвучал язвительный комментарий – Да они тут постоянно носятся как угорелые.

– Поделом, небось, получила, – был короткий ответ.

И болтушки пошли дальше. Шурик же окончательно утратил почву под ногами. Как может такое маленькое, беззащитное создание получить поделом? От жестоких слов он только яснее понял, что не может оставаться безучастным. Но ноги налились свинцом, и всеми доступными средствами голосовали против порыва души. Зазвенел звонок, который Шурик, благодаря членству в «гусях», в принципе мог игнорировать. Но какая разница? Тяжесть в ногах не позволяла двигаться ни в том, ни в ином направлении. Только стоять и смотреть. Стоять и смотреть…

К девочке подошел охранник, дородный шутник дядя Коля, очень похожий на НВП-шника и хорошо друживший с ним, в чьей замечательной памяти имелось место для каждого школьника. Он перекинулся с девочкой парой слов. Та попробовала зло зыркнуть в ответ, но дядя Коля знал нужные слова. И малышка стала отвечать. То, что произошло дальше, не имело никакого отношения к рассудку Шурика. Просто каменные ноги внезапно наполнились свежей кровью и, по своему усмотрению, понесли тело подальше от этого места.

На следующей перемене Шурик, не находя себя, слонялся по этажам. Перед глазами смертным приговором стояла плачущая девочка. Не удивительно, что вскоре он встретил ее вживую. На четвертом этаже в кармане коридора как обычно буянила толпа учащихся младших классов. Шла дружеская потасовка, которую дежурные, по идее, должны были бы пресечь. Они сняли знаки различия, и опознать их Шурик смог только когда овладевшая его вниманием девочка наехала избирательно на них. Из громкой перебранки стало ясно, что девочка – главный дежурный. У нее, по закону первого блина, все сокрушительной лавиной валится из рук. А еще стало ясно, что не такая уж она и малышка. Это просторная кофта, явно с плеча старшей сестры, зрительно ее уменьшала. На деле зеленоглазая была, конечно, ниже Шурика, но вполне среднего для восьмериков роста. Разумеется, ее попытки призвать толпу к порядку никакого результата не дали. Девочка отошла к подоконнику и привалилась к нему, понуро уставившись в окно. Но теперь Шурик понимал, чем чревато бездействие, и полностью себя контролировал. Для начала он решительно шуганул безобразничающую мелюзгу. Разумеется, рубашка песочного цвета произвела чудотворный эффект: никто не хотел ссориться с «гусями». Следующий этап экспромта выдался куда более трудным.

– Привет, я Саша Лисичкин, бригадир десятого «А» класса, – впервые в жизни Шурик захотел назваться этим, куда более мягким, именем. – У меня есть несколько идей, как повысить эффективность дежурства в нашей школе.

В ответ – безучастный взгляд и опущенные руки.

– Все дело в том, что рядом с малышами должны на первых порах дежурить старшие, делиться опытом, – Шурик раскрывал каждую фразу движениями ладоней, продавливал тембром голоса, но результат был нулевой. – На каждом посту – один старший.

– Думаешь, это поможет? – робко усомнилась девочка.

– Мы можем проверить это прямо сейчас на примере главного дежурного.

Девочка натянуто кивнула и двинулась в положенный обход по этажам, мелькнув бейджиком, прочитать на котором за грозным фломастерным «осторожно злой дежурный» можно было только бессмысленное «Пшенич…». Шурик следовал за ней в двух шагах сзади-слева походкой, сообразной его статусу. Впрочем, напарница ни секунды не оглядывалась назад и вряд ли себя таковой считала. Она не стала долго петлять, а сразу спустилась к самому низу – узкому пятачку перед входом в столовую, где за порядком должны были следить четверо дежурных. Толпа ребят, насчитывающая явно больше штатного числа, увлеченно дразнила плотную кучку девочек, которых было ровно четыре рожицы. Знаки различия были далеко не на всех, но реакция главного дежурного недвусмысленно указала, что должны быть – на всех.

Глубоко вздохнув, вскинувшись и расправив плечи, малышка устремилась в самое жерло толпы, вразумляя халтурщиков благим матом. Те взяли ее в кольцо и явно намеревались не менее резко ответить. Но все как один старательно не замечали Шурика, обходили стороной, будто его вовсе не существует. Из рваной мольбы зеленоглазой следовало, что в столовой дежурят только четыре восьмиклассницы, а мальчики – дезертиры, которые этим недовольны. Да в таком возрасте всяк горазд петушиться. Даже Шурику, который раньше мало задумывался о подобных вещах, идея собрать в одном месте половину девочек класса казалась безграмотной. Когда с главной дежурной сошел внезапный порыв, в дело вступил опытный бригадир.

- Разойтись по этажам, - с нажимом произнес Шурик.

Восьмерики попробовали рассмеяться.

– Да мы-то на этажах… – надменный голосок стих, стоило присмотреться к его обладателю внимательнее.

– Разойтись по этажам, – тоном доброго волшебника повторил Шурик.

– А ну не буянить! – выскочил вперед низенький худощавый мальчик в смешной жилетке.

Шурик встретился с ним взглядом. Противостояние не продлилось и трех секунд. Вспомнивший о профессиональном долге дежурный уронил глаза, густо покраснел и мигом взлетел вверх по лестнице. Остальные халтурщики и дезертиры молчали. Еще немного – и грозный облик «гуся» действительно их всех разогнал бы, но не выдержала, убежала дальше по этажу его напарница. Шурик двинулся за ней, теперь еле догоняя. Надо же было судьбе вынести их на затеявшую шуточную потасовку группку ребят постарше. Девочка действовала самым простым образом.

– Фамилия-имя-класс! – безумно выпалила она.

Ребята рассмеялись, и проигнорировали. Шурик знал другие три слова:

– Быстро слушать сюда!

Шуточность потасовки слетела вмиг, а девочка развернулась и побежала назад. Шурик догнал ее возле расписания, тяжело дышащую и сверкающую глазами загнанного зверя. Только теперь он смог полностью прочитать надпись на бэйджике: «Дарья Пшеничная, 8 Б».

После того короткого, но насыщенного эпизода Шурик длительное время пытался оказывать разные знаки внимания Дарье Пшеничной из восьмого «Б». Почему-то, с нулевым или отрицательным результатом. От хандры спасали только усердные тренировки, принесшие такие успехи, что пришлось снова повидать границу зоны демонической активности, хотя ее давно уже патрулировали взрослые. Но никакие поединки воли с потусторонними ужасами не могли зачеркнуть в памяти зеленые глаза и остановить попытки искать причину провала. «Странно», - думал Шурик, – «Я же ей помочь хотел. И, вроде, даже помог».

***

Хотя «гуси» занимались тем, что обычно считается мужским делом, на их занятия иногда приходили девочки. Эта привлекла внимание Шурика сразу же, как только показалась в дверях подвала. Высокая, стройная, почти как альв, рыжеволосая. Хна в последнее время была в моде, но у этой девочки были настоящие рыжие волосы, в комплекте с мелкими веснушками по всему лицу. Шурик знал, что она из параллельного класса, помнил, что ее, вроде бы, звали Наташа Яковлева, видел несколько раз в коридорах. Но сейчас в его голове что-то перемкнуло. Красота рыжеволосой стала очевидна так же, как и цель, с которой она пришла сюда, и желание помочь ей пронзало Шурика до последней клеточки.

– Привет, я хотела бы пострелять.

– Разумеется, – Шурик вскочил со стула, на котором сидел, развернув его задом наперед и обхватив руками спинку. – Проходи, сейчас все объясню. Сначала техника безопасности…

В подземном зале было почти пусто. Только Игорек щелкал пневматической «муркой», да и он явно собирался домой. Мишени располагались в смешных для Шурика теперь десяти метрах. Объяснение нехитрой премудрости (не заходить за рубеж, не направлять оружие на людей и тому подобное) заняло мало времени, но прежде, чем начать стрелять, девочка задала много разных вопросов, увлеченно рассматривая представленные в зале образцы.

– Я вижу, у вас тут и ППШ есть, и мосинка, и калаш. Откуда все это добро?

– Ну калаш – это всего лишь макет. Для обучения сборке и разборке. А остальным сейчас даже ополченцы не пользуются, вот и подогнали сюда. Сама понимаешь, случиться может всякое.

При этих словах, лицо рыжеволосой омрачилось грустной задумчивостью. Видимо, ей пришлось быть свидетелем «всякого».

– И что, если прорвутся демоны, школьников пошлют в бой?

– В бой, конечно, не пошлют, но в оцепление поставят. Чтобы не отвлекать на такие задачи ребят посерьезнее.

– А почему вы стреляете из пневматики, если есть вот это все?

– Во-первых, тесновато здесь для огнестрела. Это нужно на свежем воздухе. Во-вторых, из него тоже стреляем, но редко. Патроны дороже стоят. Впрочем, давай начинать.

Игорек уже отстрелялся, и ковырял в носу, пропуская мимо ушей все эти разговоры в ожидании заветного: «На рубеж!»

Тянуть было нечего, и, по команде, девочка начала стрелять. Шурик тоже стоял рядом и стрелял. Сравнение мишеней после очередной серии было, мягко говоря, удручающим. Даже Игорек, хоть и косил, укладывал пули более-менее в одно место. У новенькой дырки были размазаны по всей мишени, как будто рыжеволосая вовсе не целилась. Рассматривая результат, она задумалась, мило сморщив носик:

– Шурик, можешь объяснить мне мои ошибки?

Тут Шурик за голову схватился. Ему еще не приходилось быть тренером, и даже сам стреляя неплохо, он явно не обладал достаточной компетентностью, чтобы кого-то учить. Однако, случай нельзя было упускать, и вот уже в голове замелькали разъяснения Бориса Андреевича.

– Начнем с простого. Когда ты целишься, важны мушка, целик и мишень. Но совместить три объекта глаз не может. Поэтому нужно сфокусироваться на двух из них…

Девочка внимательно слушала, не перебивая, и кивала в такт словам.

– Теперь стойка. Ты держишь оружие на весу, и оно дрожит в твоих руках. Нужно опереться локтем на бедренную кость, вот так…

Ученица попыталась изобразить что-то похожее с ружьем, чуть не задев дулом Игорька.

– Нет, ты что? Дослушай же.

Осознав, что больше пострелять ему не дадут, Игорек собрал вещички и удалился.

– Теперь про дыхание…

– А может уже начнем? – с пугающей непосредственностью спросила рыжая.

– Да, конечно, давай.

И, разумеется, с первого раза она ничего не усвоила. В этот раз Шурик смотрел на нее со стороны, и сердце разрывалось. Ружье в тонких женских руках ходило ходуном после каждого выстрела, а пули попадали куда угодно, кроме как «в яблочко». После этой серии, Шурик наконец высказал ей все, что думал про дыхание, и еще раз показал стойку. Девочка покивала, но так ничего и не поняла. Когда она в очередной раз начала косить, Шурик не выдержал:

– Раз, два, три, морская фигура замри!

Он подошел к рыжеволосой и взял ее за руку и талию, мягко поправляя стойку. Девочка вздрогнула, но от ее кожи исходила приятная теплота, заставляя Шурика задержать руки на несколько мгновений дольше необходимого.

– Вот так. И постарайся не двигаться.

– Прости, как? Я это ружье, вообще-то, перезаряжаю после каждого выстрела.

– Сверх необходимого не двигаться, – опасливо поправил Шурик. – И возвращаться в ту же позу. Иначе снова буду вправлять руками.

Шуточная угроза подействовала, и теперь рыжая очень старалась стоять правильно. Как закономерный результат – дырочки на мишени собрались в кучку, которая, правда, была выше и правее, чем нужно. На следующей тренировке Шурик рассказал, как брать поправку. А примерно через неделю окончательно понял, что девочка ему, в общем-то, нравится.

Но расширить общение за пределы спорта не получалось. Сколько Шурик ни подкарауливал новую знакомую возле кабинета после уроков, та либо увлеченно общалась с подружками, либо улетала сияющей молнией, ссылаясь на разного рода неотложные дела, либо находилась в окружении других рыженьких – своих младших сестер. Через месяц Шурику это надоело, и он решил пойти ва-банк: разбил копилку, пошел в кассу театра, где отродясь не был (но зато какой красивый жест), и взял два билета, ткнув пальцем в небо. Попал в «Укрощение строптивой». Название показалось символичным. На следующий день Шурик подкараулил свой предмет обожания возле выхода из школы и выпалил, не давая одуматься:

– Наташа, у меня есть два билета в театр, и я как раз думаю, с кем бы сходить.

Рыжеволосая склонила голову на бок, посмотрела уставшими глазами куда-то сквозь Шурика и, выдержав волнующую паузу, ответила:

– Хм, пожалуй, это лучшее у Шекспира, да и постановка, говорят, неплохая. Сходи с Солькой, она оценит.

Душа Шурика, воспрянув было с началом фразы, резко ухнула вниз. Он даже сразу не вспомнил, кто такая эта Солька. Вроде бы, подружка Дарьи Пшеничной, тщетно пытавшаяся их сватать. Но только какая разница? Что еще остается до ва-банка, когда угробил все свои сбережения?

– Наташа, я люблю тебя, – и сразу как камень с плеч свалился.

Девочка вытянусь, выровнялась, серьезно посмотрела Шурику в глаза:

– Зря.

– Но почему? – такая реакция выбила Шурика из колеи, и если бы не выработанная долгими тренировками реакция, рыжая ускользнула бы, как всегда, оставив его в круглых дураках.

– Потому что мой отец погиб в бою со Змеем, оставив трех младших сестер, вечно больного приемыша и мать, которая со всем этим ничего не может сделать, – девочка произнесла это удивительно спокойным голосом, каким говорят о погоде. – Помнишь, ты говорил, что всякое случается? Ну вот, случилось однажды, и сколько лет теперь так живем.

– Я мог бы тебе помочь… – к тому моменту, отец Шурика занимал неплохую позицию в министерстве добывающей промышленности, и недостатка в деньгах его семья не испытывала.

– Через три-четыре года, если вернешься из армии. Ты ведь очень хочешь в армию.

– Вовсе нет! – в этот момент Шурик действительно меньше всего хотел оказаться далеко от столь желанной девочки, и видел службу не неизбежностью, а досадной преградой.

– Но тебя не спросят. Потом ты либо умрешь, либо вернешься инвалидом.

– Почему? Я ведь умею сражаться.

– Тогда будешь как отец пропадать не пойми где триста шестьдесят дней в году, рискуя своей головой ради нашего любимого вождя, но ничего не делая для семьи.

– С чего ты взяла, что я стану профессиональным солдатом?

– С того, что кроме солдата в тебе ничего и нет. Ты и Шекспир! После такого можно было уже не признаваться.

Шурик открыл рот, лихорадочно выискивая, чего бы возразить. Да так и остался стоять. И вправду, что в нем есть, кроме солдата? Пользуясь нахлынувшим смятением, рыжеволосая обошла Шурика и быстрыми широкими шагами направилась в сторону калитки.

– А что я, – закричал Шурик ей вслед, – я Лермонтова читал!

***

Надо было что-то делать с билетами. То есть, надо было срочно найти самую красивую девочку в параллели. В своей – бесполезно, ведь это была Наташа. На две младше – бесполезно, ведь это была Даша. Старше – боязно. Оставались девочки на класс младше. Найти среди них самую красивую удалось без труда. Аня Журихина была чуть выше Шурика и мало походила на двух его прежних возлюбленных. Она была смуглой шатенкой с прямыми волосами до нежно выпуклых плеч, подчеркнутых облегающей блузкой в горошек. Юбка-колокольчик, широкий красный пояс на узкой талии, стрелки и яркая помада, – все в ее облике было на грани допустимого в школе и потому делало ее взрослее на вид. Каждым своим движением девятиклассница беззвучно кричала: «Эй, я самая красивая девочка в параллели! И вообще, в школе! В городе! В мире!»

Никто другой никогда в жизни не решился бы подойти к ней «с места в карьер». Ноги бы свинцом налились. Но в голове Шурика до сих пор дрались Наташа с Дашей, и другие девочки не вызывали у него особых эмоций. Поэтому для него было очень просто выловить красавицу на перемене:

– Привет, не хочешь в театр?

Девочка, намеревавшаяся было пройти мимо, картинно развернулась на каблуках:

– Круто! Но сначала ответь на пару вопросов. Ты меня знаешь?

Шурик умел быстро думать, и у него была хорошая память.

– Ты Аня Журихина, пишешь стихи в школьную газету под псевдонимом «Огонек».

– Я Аня, – улыбнулась смуглянка. – «Огонек» для газет, чтобы другие меньше завидовали. В жизни больше люблю, когда меня зовут по имени. Я тебя знаю?

– Скорее всего. Я Шурик Лисичкин, из «гусей».

Самая красивая девочка стрельнула глазами в синюю повязку:

– Понятно, что не из уточек. На что, куда?

Почти не смутившись ее шутке, Шурик показал билеты.

– Ух ты, – девятиклассница поднесла ладошку ко рту. – Хорошо, встречаемся внизу после школы. А теперь пока, очень уж кушать хочется.

Было чему дивиться. В городе было три театра: посредственный, авангардистский и дорогой. Разумеется, Шурик выбрал последний. Хотя, в силу доходов его папы, с карманными деньгами проблем не было, да и денежные призы на соревнованиях по стрельбе были неплохие, билеты стоили целое состояние по меркам обычных школьников. Рыжеволосая не оценила выпавшее ей счастье. А вот поэтесса оценила – и не опоздала ни на минуту. Идя по улице, школьники тщательно собирали взгляды: мужественный Он в форменной рубашке песочного цвета и женственная Она в пестром наряде, который редко встретишь в серых послевоенных городах.

Спектакль стоил потраченных денег и совершенно выбил Шурика из колеи, разительно отличаясь от его представлений о том, что такое театр. Дурацкая сцена с пьяницей, после которой актеры начинают играть актеров, играющих роли… чтобы потом превратиться по ходу пьесы в живых людей, которые обращаются напрямую к зрителю, оставаясь в роли и выходя за ее рамки одновременно. Это было волшебно, а в некоторых местах Шурика охватывала ужасная неловкость, заставлявшая краснеть и стремиться выйти из зала. Никогда раньше он так не смущался, как во время развязки. Хорошо, что он не пошел сюда с Наташей.

Аня тоже сделала на этом акцент, когда после театра Шурик провожал ее домой:

– Ты выбрал довольно странный спектакль, чтобы подкатить к девушке.

– Да не хотел я подкатить, – отпирался Шурик, – у меня просто были билеты и хорошее настроение.

– В моем случае, да, – подмигнула Аня, – но у тебя не могло быть других причин купить эти билеты.

– Может, я разносторонне развитая личность. Ты не смотри на мою рубашку.

– Как же не смотреть, если ты ее носишь?

– Это просто одна рубашка, у меня и другие есть.

– Это не просто одна рубашка. Это одни кричалки, одна душа и один путь на всю жизнь.

У Шурика было слишком хорошее настроение, чтобы всерьез задуматься над этой фразой:

– Ну хочешь, сниму рубашку?

Аня рассмеялась.

– Не стоит. Ты замерзнешь, а мне будет совестно.

И тут Шурика понесло:

– Вот ты смеешься, а я правда раз за разом задаю себе такой вопрос. Врачи носят белый халат, повара носят фартук, военные носят мундир. Рабочие носят спецовку, чиновники – пиджаки. Человека определяет одежда. А что может скрываться внутри, я не знаю. У меня внутри пусто. Вернее, не так. У меня внутри полно военной и физической подготовки, есть немножечко приключенческих романов и твердое осознание того, что мне предстоит. Я мужчина, я должен… много чего. Но иногда думаю: если из меня убрать все делающее меня «гусем», что останется?

– Хм… – на лице Ани даже задумчивость выглядела шутливой гримасой. – А как ты думаешь, что останется, если убрать из меня все, что делает меня женщиной мечты, которую, кстати, никто до тебя ни разу не решился пригласить в театр?

На некоторое время повисло молчание, но пройдя десять шагов, Шурик нашелся:

– Ты, Аня, поэтесса, Огонек. Ты умеешь чувствовать окружающую реальность иначе, чем все. И понимать тоже лучше. Ты очень прямая, очень живая, в большей степени, чем кто-либо в этом городе. И за словом в карман не лезешь.

По мере того, как новые мысли обретали плоть в словах, Шурик все меньше понимал, отчего же так увлекался зеленоглазой Дашей и рыжеволосой Наташей. Собеседница заметила:

– Судя по твоему тону, это часть того, что делает меня женщиной мечты.

– Тогда не знаю, – вздохнул Шурик. – Наверное, я не слишком хорошо разбираюсь в людях.

– Понятно, что вопрос сложный, – успокоила его Аня, – «на подумать». Люди и сами в себе не очень хорошо разбираются. Я вот разбираюсь в поэзии гораздо лучше, чем в себе.

– Я в стрельбе бесконечно лучше, чем в себе разбираюсь. И даже в радиотехнике, можешь представить?

– Тогда расскажи, – обрадованно воскликнула Аня, – как тренируют «гусей». Вы ходите везде такие красивые, но куда вы ездите, и что там делаете, я представляю слабо.

– Вряд-ли это будет очень интересная история, – взгрустнул Шурик.

– Давай я сама решу, что мне интересно, и скажу, если мне наскучит.

– Хорошо, но я предупредил.

И Шурик начал рассказывать про своих друзей, про то, как сформировался их хулиганский коллектив, про кричалки, патриотический настрой и принесенную в читальном зале юношескую клятву верности друг другу.

– А в чем была идея этой клятвы?

– Поясни вопрос.

– Ты сказал, что, назвавшись «гусями», вы поклялись изгнать из своей команды тех, кто предает интересы «гусей» и предает других «гусей». То есть, клятва была про то, чтобы не делать плохих вещей. Но в книжках клятвы обычно бывают про то, чтобы делать хорошие вещи: «клянусь защищать свою Родину», «клянусь искать чашу Грааля», «клянусь защищать слабых» и тому подобное. Каким было положительное содержание вашей клятвы?

Шурик внезапно понял, что – никаким. Сама идея возникла после того, как ребята хотели втихаря пробраться в старые заброшки на границе зоны демонической активности и посмотреть, что там, а Илья, редиска эдакий, их сдал. Зона, конечно, на то и закрытая, но все детишки в тринадцать лет успели постоять в карауле, видели достаточно мелких демонов, чтобы их не пугаться, и верили в свою счастливую звезду. С высоты десятого класса это казалось глупостью, и пришлось импровизировать, дабы не ударить в грязь лицом.

– Саморазвитие, верность Родине… выставлять команду на городской кубок по футболу, – видя, что Аня смеется, Шурик спешно добавил, – да, было и такое.

Он продолжил рассказывать – про знакомство с Борисом Андреевичем, дорогу от подвального тира до настоящего стрельбища, выезды в лес, тактические учения, смену профиля с футбола на стрельбу и комплексные соревнования по военной подготовке. Упомянул про свои тренировки как разрушителя заклинаний и про то, что занимался дзюдо с десяти лет, а боксом с двенадцати.

– Интересно, а в вашем коллективе девочки есть?

– Есть, конечно, но только одна – Камилла Оболенская. Увы, рубашку не носит: подходящего размера не нашлось.

– А разве война – женское дело? – наигранно удивилась Аня.

Шурик задумался.

– Вообще нет. У нас две трети населения так или иначе владеют магией, это правда. Женщин тоже призывают, это правда. Но по тем же критериям, а девочки в среднем слабее. Еще не призывают замужних. Считают, что им следует рожать детей.

– Две трети?

– Рассказали на курсах. Зависит от того, где проводить грань, конечно. Только каждый десятый управляется с магией на уровне, при котором она будет хоть немного полезна в бою. Речь обычно идет о шестом чувстве, возможности зажечь свечу или двигать легкие предметы силой мысли, – очень базовые и ситуативные вещи. Подняться выше могут хорошо если три процента. В общем, если мужчин призывают почти всех, то женщин – одну из пяти. И те не идут в совсем боевые части. Зачем занимать должность менее эффективным бойцом? Но конкретно Камилла хорошо справляется.

– Почему так? Ты же говорил, на нее даже униформа вся велика.

– У Камиллы хорошая мотивация. Неловко говорить об этом… ее семья сильно пострадала от магов запрещенных школ. Если бы не революция, телепаты по-прежнему правили бы нами, оставаясь в тени, некроманты по-прежнему похищали бы детей для своих отвратительных ритуалов, а созидатели по-прежнему наполняли бы мир големами. Пока наше государство еще не окрепло, и у нас полно соседей-магократов, остаются шансы, что кошмар Оболенских повторится.

По лицу Ани было видно, что она не вполне согласна. Поскольку спорить об этом было бы крайне неосмотрительно, поэтесса поспешила сменить тему.

– Так почему же ты не пригласил Камиллу, когда с первой идеей не сложилось?

– Камиллу? Ну, после того, что случилось, у нее теперь в голове только война. Видела бы ты ее на тренировках. У Камиллы глаза тигра, она вообще всех пугает.

– Мало же ты знаешь о своих друзьях. Камилла тоже пишет стихи, под псевдонимом «Знайка», занимается самодеятельностью во дворце пионеров… и очень трогательно шифруется, чтобы не портить образ безжалостной воительницы, больше похожей на винтовку, чем на человека.

Шурик замер с раскрытым ртом:

– Э-это как?

– Понимаешь, – медленно объяснила Аня, – когда человек пережил стресс, у него есть два варианта. Первое: вытеснить его чем-нибудь приятным. Второе: окончательно поехать крышей. Камилла немножечко попробовала второе, после чего усиленно занялась первым. А для военной карьеры у нее есть и другие причины. Впрочем, – кокетливая улыбка заставила Шурика вздрогнуть, – не смею выдавать маленькие тайны нашей общей подруги. Кстати, ты успешно проводил меня до дома. Вот этот подъезд. Надеюсь, еще увидимся.

Легкая как пушинка, смуглянка упорхнула в прижатую по бабьему лету кирпичом дверь, оставив Шурика размышлять о том, удивлялся ли он сегодня больше, чем за всю прошлую жизнь.

***

Надежды оказались не напрасны. Аня ушла вовремя, оставив ощущение недосказанности, и Шурик отправился искать ее на следующий же день. Познакомившись при таких странных обстоятельствах, они часто, но, разумеется, не в ущерб тренировкам, гуляли после уроков. Шурик боялся, что его график станет для них помехой, в действительности же получилось наоборот. У Ани было никак не меньше внеклассных занятий, а потому из суеты будней ее приходилось в буквальном смысле слова вылавливать. Чем именно они были заполнены, долго оставалось для Шурика загадкой. Хотя темы разговора были самые разные, и в скрытности новая подруга замечена не была, одной лишь заявленной музыкальной школой занятость пяти вечеров в неделю объяснялась с трудом.

Редкие прогулки оказали целительный эффект. Проводя время с вечно сияющей смуглянкой, которая каждый день открывала новый взгляд на какую-нибудь привычную вещь, Шурик меньше думал о бессмысленности своей жизни и больше ждал новых встреч.

После нескольких месяцев, проведенных в таком ритме, Шурик собрался с духом и выдал:

– Аня, ты удивительная женщина.

Сказав это, как очевидную вещь, он меньше всего ждал саркастической ухмылки:

– А пошли ко мне домой. Думаю, я все еще могу тебя удивить.

Шурик согласился, хотя и не очень понял смысл происходящего. Его раньше никогда не приглашали в гости девочки, как бы это ни было странно к десятому классу. Он слышал рассказы некоторых одноклассников о том, зачем девочки приглашают мальчиков, и мысли об этом вызывали бы душевный подъем… будь они чуть более правдоподобны. За все прошедшее время они с Аней только и делали, что говорили. Не обнимались, не целовались и даже не держались за ручки. Скорее всего, сегодня они действительно будут просто пить чай. Может быть, музицировать. Шурик хорошо проводил время с Аней, но до романтики тут явно было далеко.

Разумеется, первым делом Шурик был представлен родителям, заумным врачам-очкарикам, у которых Бог знает в каких закромах лежали гены, породившие такую дочь. Видать, хорошим врачам, раз у них была своя двухкомнатная квартира в стране, преимущественно ютившейся в коммуналках. Аня попросила подождать на кухне, пока переоденется в домашнее. Процесс затянулся: Шурик успел отбить односложными ответами несколько десятков вопросов о своей жизни к тому моменту, как из комнаты раздался оклик:

– Можешь заходить!

Шурик зашел – и не узнал Аню. То есть, кому-то еще появиться в этой комнате было бы трудно, но оказалось, что женственная одежда не столько подчеркивает, сколько скрывает ее фигуру. Да, все это время Аня успешно делала вид, что выглядит совершенно не так, как на самом деле. Теперь же она была в футболке и шортах, оставляющих хорошо видимыми мускулистые ноги. Юбка-колокольчик больше не смущала глазомер, и плечи из нежно выпуклых стали просто широкими. Груди, весьма заметной ранее, тоже почти не было видно. Только мимика и голос заставили Шурика поверить, что это именно та девочка, которая так приглянулась ему.

– Помнишь, ты говорил о рубашках? Закрой дверь. А теперь попробуй ударить меня.

– Э… – Шурик потупил взгляд. – Нет, ты чего?..

– Попробуй, вас наверняка там учили.

Шурик нехотя, лениво замахнулся – и сам не заметил, как оказался на полу. Не успел удивиться, как вспомнил уроки дзюдо, и оказался поражен уже тем, что падать на пол было совсем не больно. Аня смотрела на поверженного «гуся» торжествующим взглядом. Задумавшись о том, как это получилось, Шурик задним числом вспомнил, что чувствовал движение плетения.

– Ты… ты гравитационщик?

– Да. А разве я ни разу не казалась тебе крайне неосмотрительной девицей в своих платьях?

Сложно было поспорить. Наслаждаясь миром, город жирел, но по вечерам он все еще показывал свое настоящее лицо. Потому девочки здесь и ходили серенькими мышками: соблюдали технику безопасности. Все кроме Ани. Шурик был сражен не только в физическом, но и в интеллектуальном смысле. Подготовка длиной в жизнь – вот ей цена. Но нет, это было бы слишком печально.

– И ты не просто гравитационщик…

– Да, у меня от природы ускоренное мышление, что делает зеркальщиков вроде тебя не слишком серьезным для меня препятствием.

Эта информация вывернула мозг Шурика наизнанку. Два из трех владеют магией, один из десяти может применить ее в бою, три из сотни могут серьезно изменить с ее помощью ход боя, и Шурик в их числе, но тех, чья магия настолько убийственна, гораздо меньше. Аня одна из них. Теперь понятно, куда она пропадала по вечерам. Если режим Хуша так крепко вцепился в простого разрушителя заклинаний, то его хватка на гравитационщике с ускоренным мышлением должна быть железной.

Пока гость приходил в себя, Аня села на диван и обхватила голову руками. Когда Шурик сел рядом, она начала говорить:

– Рубашки, платья и прочий священный долг. Теперь ты понимаешь, почему я никогда не задавалась вопросом, «что я должна?»

– Смутно, – пробормотал Шурик.

– Да потому что должна слишком многое. Я гражданин, и должна работать на заводе, пока такие, как ты, должны за нас сражаться. Я женщина, и должна рожать детей, пока такие, как ты, работают на заводе. Я потенциально сильный маг, и должна сражаться, пока такие, как ты, сидят дома с детьми. Я слишком много всего должна. Это еще только глобально. При всем при том, я должна продолжить династию врачей, хорошо учиться, чтобы воплотить мечту мамы, и радовать папу божественной игрой на виолончели.

Пассаж про детей Шурику не понравился, но собственная обреченность на таком фоне казалась чем-то очень маленьким и жалобным.

– Аня, – Шурик потянул руку, чтобы приобнять ее, но тут же одернул, – нельзя успеть столько за одну-единственную жизнь.

– Разумеется, – Огонек резко опустила руки и повернула голову к Шурику. Ее лицо было очень серьезным. – Поэтому я задала себе другой вопрос: «Чего я хочу?»

Мозаика в голове Шурика начала складываться.

– А чего ты хочешь? – спросил он.

– Я хочу впитывать произведения искусства, – Аня махнула рукой в сторону книжного шкафа, – создавать произведения искусства, – Аня указала на рабочий стол, рядом с которым действительно стояла виолончель, – и быть произведением искусства, – Аня подобрала ноги, устраиваясь поудобнее, – надеюсь, у меня получается.

Шурик никогда раньше не слышал таких оборотов. Обычно, с ним разговаривали куда более просто и куда менее связно. Бессильный ответить в том же духе, он выдавил короткое:

– Несомненно.

– А чего ты хочешь?

– Знаешь, – растерялся Шурик, – никогда не думал.

– Что ж, у тебя есть такая возможность, – Аня придвинулась к нему, будто чтобы лучше слышать.

Шурик вспомнил историю с Дашей и сказал:

– Я хотел бы помогать людям.

Аня не комментировала. Тогда Шурик вспомнил историю с Наташей и сказал:

– Я хотел бы учить людей.

Какое-то время собеседница молчала, а потом воскликнула:

– Но тогда какого черта ты забыл в армии?

Шурик молчал. Аня на него выжидающе смотрела, сохраняя на лице искреннее удивление. Пришлось ответить:

– И действительно.

***

К сожалению, это не было ответом на вопрос, что армия забыла в нем. Когда Шурик перешел в одиннадцатый класс, Борис Андреевич предложил ему поступать в академию внутренних войск.

– Я предпочту линию фронта, – ответил Шурик.

– Ты не подумай, – начал пояснять руководитель, – работы во внутренних войсках хватает. Наша территория сейчас – лоскутное одеяло. Нормальный контроль есть только в городах и крупных поселках, а за их пределами – демоны, бандиты и далее по тексту. Это уже не говоря о неопределенно большом количестве аномалий, из-за которых территорию страны нужно открывать заново. Боевая слава тебя не минет, зеркальщики стране нужнее всех, но из академии ты пойдешь сразу в офицеры.

– В том-то и проблема. Я понимаю, что такое долг перед Родиной, но не хочу воевать всю жизнь, – Шурик стеснялся говорить это, предчувствуя последствия, а потому строил фразу из сплошных оговорок. – Уважаю выбор других людей, но для меня лучше два года отслужить рядовым и забыть про это, чем гонять бандитов по лесам до самой смерти.

Разумеется, Борис Андреевич разозлился, и его дальнейшие замечания были очень ехидными:

– И кем же ты, в таком случае, хочешь быть?

– Врачом. Или ученым.

– Ты опоздал, дружище. Те, кто хотел быть врачом, уже два года учатся в колледже. Те, кто хотел быть ученым, начали ходить на подготовительные курсы еще раньше. В любой вуз очень высокий конкурс, туда пройдет только один из десяти.

– Но попытаться стоит.

– Но разве не тебе яростно натягивают тройки по математике, чтобы совсем не выгонять? Ты, конечно, готовься. Ты, конечно, пытайся. Я, конечно, держу за тебя кулаки. Но признай, за всю свою жизнь ты научился только воевать.

– В этом и проблема.

Шурику не хватило духу пояснить ситуацию Борису Андреевичу, но дружба с Аней заронила в него надежду. Рано или поздно все эти войны закончатся. Рано или поздно, военные останутся не у дел, и придет время творцов. Свою востребованность во время войны Шурик уже обеспечил. В дальнейшем надо подумать о времени мира. У него есть на это не год до призыва, а вся оставшаяся жизнь после. Что ему удастся вернуться из армии живым, Шурик, конечно же, не сомневался, как и любой из «гусей».

Часть 2: Белая пешка

Эшелон, битком набитый людьми в черных бушлатах, остановился в каком-то маленьком городке, затерянном на бескрайних просторах Залесья и потому обойденном недавней войной. Разумеется, Шурик не знал ни историю городка, ни даже его название, но, глядя в окно, почти не заметил разрушенных домов, что не могло не удивлять. Места, через которые они проезжали, нельзя было назвать особо живописными. Унылое однообразие сосновых буреломов не радовало выросшего в степи Шурика, овражки тем более. Но делать было нечего, кроме как смотреть в окно. Осенняя пора и прокуренная духота на пару создавали соответствующее настроение. Шурик не курил принципиально. И даже не пытался втихаря, чтобы старшие не заметили, играть в карты. Не потому, что не умел, наоборот. Просто единственная попытка закончилась потрясающим выигрышем, мордобоем и нарядами вне очереди. Можно было разлечься на верхней полке и забыться. Но, хотя настроение к этому располагало, любая попытка уснуть разбивалась о прискорбные мысли, что их везут на новую войну, где имеется неплохой шанс умереть. Куда везут — не говорили. Но глядя, как степь сменяется редколесьем, а лиственные деревья — хвойными, Шурик мог предположить, что пункт назначения расположен на берегах Ледовитого океана, и будут они штурмовать какие-то покрытые льдом острова, в которые до сих пор зарываются крысы.

По вагону волной пронеслось дружное шевеление, сгоняющее чары осени. Поезд стоял слишком долго. Сарафанное радио принесло весть, что здесь остановки вообще не предполагалось. Что же произошло? Внезапное появление какой-то банды, диверсия или демоническая активность, — Шурику было все равно. Он отвернулся к стене и закутался поплотнее в выданное одеяло, пытаясь, несмотря ни на что, заснуть. Не получилось. Новая волна шевеления донесла: идут офицеры. Шурик пытался игнорировать информацию, но прозвучали ключевые слова: срочно ищут зеркальщиков. И он приложил все усилия, чтобы как можно быстрее проснуться. Да, он был зеркальщиком, магом, который способен прерывать чужие заклинания. Больше особо ни на что не способен, но учитывая, что у крыс связь магическая, а демоны даже нужду справляют с помощью заклинаний, одно это делало его очень ценной боевой единицей. Даже с учетом того, что зеркальщик из него был так себе. А боевой дух был не на высоте. В караул он, как и большинство сверстников, впервые ходил лет в десять, с автоматом — двумя годами позже. Когда ему стукнуло восемнадцать, Шурик был призван в армию, чтобы нести свободу далеким селениям, находящимся еще во власти нелюдей и демонов. И, как он подозревал, но вслух не говорил, других человеческих диктаторов. Парень он был крепкий, хоть и ростом не вышел. Большинство нормативов мог выполнить сразу, учебку закончил с отличием, но сам лично желал только выйти скорее из круговерти войны, которая все никак не заканчивалась.

Когда очередь дошла до Шурика, он неохотно спрыгнул с полки, и с трудом вспомнил, как там положено доложиться по уставу. У кого-то тело действует без вмешательства мозга, Шурику этого счастья не дано. По лицу «их» старшины было видно, что память подвела бойца, но «их» ротному было явно не до того, а незнакомый майор ничуть не смутился. Ротный был капитан-лейтенантом, но судя по тому, как держался незнакомец, его моральное превосходство одной разницей в звании не ограничивалось. Странно, ведь петлицы красные: майор был из мотострелков, по сравнению с которыми морская пехота считалась элитными войсками, отбор в которые был строгим, даже по нынешним временам. Росту в нем тоже не было, лицо выдавало человека уставшего, но осанка не подводила. Верным, скорее всего, было самое простое объяснение, и Шурика это не радовало.

В соответствии с полученным приказом, Шурик оделся, привел себя в порядок, вышел на улицу, и присоединился к строю из десятка таких же. Пронзительный ветер, растрескавшийся бетон и ровный строй черных шинелей на фоне облупившегося здания, которое когда-то было то-ли голубым, то-ли зеленым. На здании можно было прочитать название городка, которое Шурик тут же забыл, потому что долго ждать не пришлось. Тем же эшелоном перебрасывались танкисты, но к ним майор даже не пошел. Офицеры вышли из следующего вагона в сопровождении еще двух зеркальщиков.

— Смирно!

Место Шурика в строю позволяло ему хорошо видеть майора, видеть, с каким сомнением тот оглядел доставшихся ему морпехов. А чего хотел? Да, сплошная молодежь. Ну так все, кто постарше, успели повоевать и погибнуть. Или демобилизоваться. Несколько лет назад, в честь перемирия с половиной соседей, была устроена большая волна демобилизации. Не все же воевать: строить дома и вкалывать на заводах тоже кому-то надо. Ничего. Зализали раны, нарастили мускулы — и вперед, предъявлять претензии другой половине соседей. Официальная пропаганда не могла обойти Шурика стороной: он точно знал, что Сибирь принадлежит нам. Вся, аж до Тихого океана. Потому что пятьдесят лет назад принадлежала государству, правопреемником которого считало себя государство, правопреемником которого считаем себя мы. Обсуждать бесполезно, да и небезопасно.

— Товарищи, — сказал майор, — задача стоит сложная, требующая аккуратного подхода. Она не из тех, которыми можно будет похвастаться, и сопряжена с риском, значительно превышающим обычный. Поэтому, добровольцы — шаг вперед.

Дураков не нашлось. Риск, значительно превышающий обычный на войне, почти гарантирует смерть или ранение. С секретностью никто и подавно не хотел связываться, а требовать аккуратного подхода от таких салаг — все равно, что открытым текстом назначить крайнего. Шурик, однако, себя салагой не считал: если кто в этом строю и способен на аккуратность, так это он. От хвастовства удержаться несложно, а что до риска, так жизнь научила его быть фаталистом и с готовностью идти на риск. Кроме того, Шурик на уровне эмоций был оптимистом, а разум, на уровне которого он был реалистом, после полутора суток в поезде работал плохо.

Задумавшись на несколько секунд, Шурик сделал шаг вперед, чувствуя спиной удивление и облегчение сослуживцев. Из дюжины найденных майором зеркальщиков никто больше не вызвался сам. Офицер, почти наверняка имеющий отношение к спецслужбам, повременил еще минуту и, как и следовало ожидать, выдохнул:

— Товарищ капитан-лейтенант, выберите еще двоих добровольцев.

— Ростовцев, Якушевский, — кликнул ротный с видимой неохотой, — шаг вперед. Смотрите там, не посрамите гордое звание матроса морской пехоты.

Он мог сколько угодно божиться, что отдает лучших. Майор наверняка все понял, а Шурик знал своих товарищей. Отдают тех, кого не жалко, и собственная инициатива Шурика непосредственное начальство сильно не радует. О чем начальство тут же и сообщило:

— Лисичкин, ты тоже. Не справишься — с того света достану. И ты у меня обратно проситься будешь. Вы трое переходите в распоряжение майора Михайлова. Остальным — вольно!

В распоряжении майора сразу стало легче дышаться. Шурику, по крайней мере. Оба назначенных добровольца были похожи на двоечников, внезапно вызванных к доске, и не смогли отметить важную особенность. Хотя Михайлов научился носить форму, манера речи выдавала в нем «пиджака», офицера, получившего хорошее, но не военное образование. Такие обычно имеют заниженное мнение о роли дисциплины и завышенное — о роли доверительных отношений с подчиненными. Поэтому лейтенантов-«пиджаков» не уважают даже солдаты. Однако, тут особый случай. Если человек преодолел «стеклянный потолок», закрывающий для таких высшие офицерские звания, голова у него варит. Не доходя до зеленого «бобика» с брезентовым верхом, одиноко ютящегося на краю привокзальной площади, майор начал вводить морпехов в курс дела:

— Товарищи, деликатность ситуации в том, что мы едем в детский дом.

Шурик окинул взглядом товарищей. На их лица стоило посмотреть. То, что в этом заштатном городке после всех потрясений сохранился детдом — уже чудо. Но что могло с ним случиться? Явно ведь плохая цель для бандитов. Там нечего грабить, да и выкуп не затребуешь. Кому сейчас нужны все эти сироты?

— Это не крысы, не демоны и не бандиты. Требования аккуратного подхода диктуются еще и тем, что задержать предстоит одного из постояльцев.

Вот это поворот. Будь у Шурика еще несколько мгновений, чтобы подумать, он заподозрил бы демонов или крыс, но только не сироту, для задержания которого потребовалось трое морпехов. Что это за человек такой?

— Как вы понимаете, дело полностью попадает под секретность. Потому что этот сирота — маг с большим потенциалом, у которого внезапно съехала крыша. Брать только живым, даже не думайте об обратном.

В этот момент, они дошли до «бобика». Майор довольно свободно расселся на переднем сидении, матросы набились на заднее. Якушевский воспользовался паузой:

— Разрешите спросить?

— Да.

— Оружие...

— Ты с дубу рухнул?

Якушевский смущенно замолчал. Мог бы сам догадаться. В детдоме и так не постреляешь, а тут еще такой акцент на том, чтобы брать живым. Машина тронулась, и Шурик задал не столь тривиальный вопрос:

— Разрешите спросить?

— Только по существу.

— Школа и уровень силы мага?

— Очень сильный, но не контролирует себя. Точно дезинтегратор, предположительно иллюзионист и эмпат.

Устав не одобрял бурное выражение чувств, но Шурик почти чуял, как завоняло под навесом страхом его товарищей. Теперь становилось понятно, почему риск «значительно превышает». Огненные школы не самые страшные, но самые разрушительные. Иллюзионист может сжечь тебя, дезинтегратор — разнести на молекулы, эмпат — свести с ума. Не контролирующий себя ребенок делает это со всем вокруг. Плюс, конечно, в том, что он не способен сознательно противодействовать зеркальщику, но стоит ошибиться — и ты превратишься в горячее облако пыли с суицидальными наклонностями. Такого надежнее всего пристрелить из снайперки, да только все сходится. Дезинтеграторов поголовно забирают на службу: дезактивировать районы, не слишком пригодные для жизни после взрывов ядерных бомб. А людей, владеющих на достойном уровне тремя огненными школами, по всей стране днем с огнем не сыщешь. Из них, по слухам, собирают какой-то совсем элитный спецназ. Похоже, слухи верны.

— Но вы не бойтесь, — сказал командир. — Втроем с шестиклассницей справитесь. А иначе зачем жить?

Шутка не удалась. Может, где-то в параллельном мире мускулы решают все, и маленькую девочку каждый может обидеть. В своем мире Шурик помнил, как Аня Журихина показала ему мощь гравитации, и после того случая было уже не смешно. Память о шовинизме жива не только в шутках, но магия и демоны изменили мир настолько, что ядерная война нервно курит в сторонке.

***

У Киры был тяжелый день. Впрочем, за последние десять лет у нее не было ни одного дня, который казался бы легким. Но с каждым годом ее жизнь становилось все хуже, пока дело не дошло до того, что девочке просто захотелось разнести все вокруг на как можно более мелкие кусочки. Начиная со смуглого черта, который громче всех скандировал: «Она влюбилась в Зотова». И это было первым желанием во всей тяжелой жизни Киры, которое по-настоящему сбылось. В буквальном смысле слова. Она навидалось всякого еще у альвов, родственников-уродственников. Чего не навидалась там, навидалась у приемных родителей, и, когда сбежала от них, на улице. Человеческий детский дом приютил и обогрел, но вместе с тем открыл новые бездны ужаса, связанные с жизнью в большом коллективе. После этого, внезапное превращение крикуна в облако пыли не казалось чем-то страшным.

Ей. Остальные дети тут же заорали благим матом.

— Что за хрень?

— Генка, где ты?

— Пожар!

— Демоны!

Кира не слышала. Ее тонкие, не по человечески вытянутые уши, за которые ее дразнили лошадкой, не могли выдержать такого шума. За весь прошлый день ее голову посетила единственная мысль: не знаешь, как ухудшить свое положение, — влюбись в старшеклассника, самого смазливого, чтобы точно оказался самым бессовестным; не знаешь, как ухудшать дальше, — напиши ему признание в любви. Теперь Кира зажмуривалась и зажимала уши, не думая ни о чем, кроме того, чтобы ее мучения поскорее прекратились. Конечно же, она не верила по-настоящему, что это возможно, и когда ор стал совершенно невыносим, спокойно приняла это.

Но случилось чудо. Крики удалялись. Когда они были достаточно приглушены расстоянием, Кира открыла глаза. Ничего не горело, но кучек пепла на полу было гораздо больше одной.

— Господи, или кто бы ты ни был, спасибо тебе за это, — сказала она, и пошла в комнату.

Но и там ей не нашлось покоя. Еще из коридора она слышала, как девочки судачили:

— В главном здании какой-то шум.

— Милицию вызвали.

— Сейчас объявят эвакуацию.

— Опять Кира во всем виновата.

Ну да, конечно, Кира во всем виновата. То есть, виновата в том, что схватывает все на лету. Это по меркам альвов она была умственно отсталой, среди других рас дураками были все вокруг. Но кому нужны хорошие оценки? В этом мире нужно копать грядку и есть поменьше, а Кира проигрывает в обоих случаях. Худышка худышкой, а жрет раза в два больше человеческого. Она — пустая трата средств, не проходит и дня, чтобы ей не напомнили. Вот бы всем этим крепким бабищам побыть на ее месте. Кира открыла дверь с ноги.

— Надя, ты хоть знаешь, как это — быть во всем виноватой?

Надя по-поросячьи завизжала, хватаясь за живот. И осела на пол. Из под блузки вырвался столб пара. Изрядного пуза будто бы не было, не было и груди, которой Надя очень гордилась, ибо «будет парням за что потрогать». Вот бы ей влюбиться в Зотова, сразу бы поняла, какая это дурь. Девочки завизжали, прячась под кровати, а Кира выбежала в коридор. Она ничего не понимала, но точно знала, куда идти и кого сейчас стоит повидать.

В мальчишечьем крыле было пусто. Где-то на улице выла сирена. Действительно, вызвали милицию. И пожарную, и скорую помощь. До этого момента Кира двигалась, как во сне. Теперь, помаленьку, начала понимать, что происходит. Схватила со стола вазу и швырнула об стену. Подтверждая наметившуюся гипотезу, ваза испарилась в полете. Девочка забилась в уголок, обхватив руками коленки.

— Нет, — твердила она себе, — этого не может быть. Среди альвов не бывает огненных магов. Я вообще не могу быть магом. Я даже грядку копать не могу и постель заправлять красиво.

Из окна донесся усиленный громкоговорителем голос:

— Кира, выходи, тебя не тронут.

Кира попыталась удариться головой об стену. Остановилась в последний момент.

— Чертова кровь, — всхлипнула она. — Даже этого не могу.

Действительно, у альвов, даже ущербных, эгоизм в крови. В отличии от других девочек, Кира даже порезаться специально не могла. А когда это происходило случайно, проливала семь ручьев слез над каждой ранкой. Тот случай, когда ее избили, лучше вообще вычеркнуть из памяти, но даже сегодня это желание не исполнится. В такие моменты Кира благодарила Бога, что она не настоящий альв, и не будет всю оставшуюся жизнь помнить это все в мельчайших деталях.

— Кира, мы знаем, что ты в мужском крыле, — донеслось из окна.

Девочка еще глубже забилась в уголок и часто зашептала:

— Что делать, что делать...

На лестнице послышались шаги. Кира зажмурилась так, что глаза заболели. В этот момент самым большим ее желанием было просто исчезнуть, как та ваза. Но это желание, конечно же, не сбылось. Какой бы плохой ни была жизнь, альвийка отчаянно за нее цеплялась. Это у нее в крови.

Хлопнула дверь, и большие глаза, почти полностью занятые радужкой, распахнулись. В комнату зашел здоровенный милиционер с автоматом наперевес, осмотрелся. Когда их взгляды встретились, Кира даже дышать перестала.

— Все чисто, — крикнул он в коридор.

«Что он делает?» — пронеслось в голове у Киры.

— Точно? — переспросили снаружи. — Ее видели в окне, из коридора слышен плач, и видящий уверяет, что она там.

— Вот пусть товарищ видящий сам посмотрит.

Снова послышались шаги. Милиционер нервно озирался, водя автоматом из стороны в сторону. Кириных знаний об оружии хватило, чтобы понять: предохранитель снят, а палец лежит на спусковом крючке. Похоже, мужчина сам слышал ее стенания, акустика здесь хорошая. И понимает не больше, чем она, а вот рассыпаться облачком пара вполовину так не хочет.

Когда зашел второй человек, помельче, от которого через всю комнату воняло табаком, Кира почему-то сразу поняла: этот ее найдет. Курильщик точно так же окинул комнату взглядом, и взгляд его был страшен. Как будто смотрит сразу на тебя, через тебя, в твое будущее и прошлое. Когда пронзительные черные зрачки видящего встретились со сверкающими бирюзой глазами Киры, она сжалась, готовясь к удару, и захотела никогда больше не видеть этот взгляд.

Наградой ей стал крик, полный боли и ужаса, утонувший в треске автомата. Кира окончательно слилась со стеной и тумбочкой: над ее головой впервые в жизни проносились пули. Люди выбежали из комнаты, как ошпаренные, и тот, что пониже, закрывал лицо ладонью.

***

Доехали быстро. Вряд-ли в этом городе хоть когда-то было оживленное движение, сейчас же все улицы просто вымерли. По дороге не встретилось ни одного автомобиля. Зато вокруг здания детдома был устроен настоящий парад: три милицейские машины и два автомобиля пожарных — вероятно, все, которые вообще были в городе. Стражи порядка стояли в оцеплении, направив стволы автоматов на входы. Пожарные околачивались в сторонке.

Когда Михайлов вышел из машины, к нему подбежал дюжий милиционер, судя по погонам, старший лейтенант. Он выглядел гораздо добрее всех офицеров, ранее встреченных Шуриком. Может, тому виной двойной подбородок и древний стереотип, будто худые люди злее полных. Может быть, безграничная забота на лице лейтенанта. Может то, что он был не суровым наставником для своих подопечных, а отважным защитником, стоящим между миром людей и миром потусторонних угроз. Однако, для дяди Степы из сказки старлей был слишком язвителен:

— Товарищ майор, вынужден вас огорчить, мы еще живы.

Шурик представил, что бы «их» ротный сделал за такой доклад, и в очередной раз убедился, что «пиджаки» недооценивают значение дисциплины. Михайлов предпочел не кричать.

— Примите мои поздравления, вы уже три часа благополучно скрываетесь от шестиклассницы. Невиданный героизм и потрясающая воля к жизни.

На представителя милиции это произвело неописуемое воздействие. Он с трудом совладал с эмоциями:

— Ты оху... Виноват, это чудовище, хуже демона. Оно убило трех детей и покалечило четвертую, я уже не говорю о Зырянове.

Да, это высказывание полностью разрушило образ доброго милиционера. Однако, нельзя не признать за ним права на злость в такой ситуации. Приходит человек со стороны и называет ерундой то, чем ты, небось, весь день занимался. Лица майора не было видно, но Шурик был уверен, что он непринужденно улыбается такой вот мерзкой улыбочкой.

— Спокойно, старлей, я привез вам больших мальчиков, которые возьмут кота за хвост. Хотя какого кота, тут речь скорее о мышке. Маленькой серой мышке, которая, как я понял, начала есть кошек.

Лейтенант перестал сдерживаться:

— Нет, майор, ты положительно опух. Мои ребята больше туда не пойдут.

— А вас там и не надо. Небось, попортили имущества больше, чем эта девочка. Какой идиот придумал брать автомат в детский дом? Серьезно, можете расходиться.

Милиция расходиться не спешила. Да, у них хватило мозгов позвать «больших мальчиков», и все оперативники смотрели на морпехов с нескрываемым облегчением. Но долг не позволял им оставить в покое девочку, которая натворила делов на три смертные казни и длительное тюремное заключение. Шурик был в каком-то смысле неправильным человеком, для него «это чудовище, хуже демона» совершенно не укладывалось в брифинг. Но милиционеров явно настраивали в ином духе.

— Старлей, это приказ. Возвращайтесь в участок, этим делом займемся мы.

— Не подумаю. Меня начальство закопает. Кто вы вообще такой?

Он сказал это таким тоном, что Шурик сразу понял: дело не в начальстве — дело принципа. А вопрос глупый, потому что ответ обоим известен заранее. Если, конечно, в виду действительно имелось это, а не что-то более метафизическое. Михайлов показал милиционеру какую-то ксиву. Стоило видеть лицо старлея. Раздражение сменилось пренебрежением, затем удивлением и, наконец, отвращением.

— Знаешь что? Она не уйдет от ответственности. Она за час совершила больше тяжких преступлений, чем случилось в этом городе за год.

— Знаешь что? — передразнил майор. — Я тоже немножко огненный маг. И если мой приказ не будет выполнен, преступлений в городе не прибавится, а вот лейтенантов станет меньше. Ты понял?

— Так точно, — сплюнул старлей и удалился.

Милиционеры расселись по машинам и уехали. Михайлов поговорил с пожарными и руководством детдома, убедил, что одного расчета здесь вполне достаточно, и отчитал за эвакуированных детей, столпившихся на плацу.

— Почему вы до сих пор не распределили их по соседним домам? Осень ведь, замерзнут.

— Жильцы будут недовольны.

— Плевать на жильцов. Пару часов потерпят. Сейчас еще дождь пойдет, нам не нужно, чтобы половина «спасенных» детей завтра лежала с простудой. Я уже не говорю о том, что это небезопасно. Если туда нацелить заклинание, будут большие жертвы.

Последнее соображение произвело отрезвляющее действие, и все засуетились. Толпа стала стремительно уменьшаться. Шурик решительно не понимал, почему возмущаются жильцы. Неужто с луны свалились? На его памяти, непреложным правилом как в городе, так и в деревне, было: помоги соседу, и он поможет тебе. Иначе просто не выжить.

Разобравшись с гражданскими, Михайлов собрал зеркальщиков и в очередной раз выдал в себе пиджака, небрежно обронив:

— Больше тяжких преступлений, как же. В этом городе каждый день кого-то убивают, просто некоторых вещей удобнее не замечать.

Дисциплинированные солдаты сделали вид, что пропустили начальственное брюзжание мимо ушей, хотя Шурик дал бы десять против одного, что это не случайная оговорка. Майор продолжил инструктаж, разложив на капоте «бобика» план здания:

— Действуем следующим образом. Заходите через три разных входа, главный, этот и вон тот. Я пойду с одним из вас, пожалуй, с Лисичкиным.

Не сказать, чтобы это решение было для Шурика неожиданным, однако он был доволен признанием квалификации.

— Девочка находится в этой комнате, — майор показал на план, а затем на ничем, казалось бы, не примечательное окно. — Встречаемся здесь, вы рассредоточиваетесь по коридору, а я захожу внутрь. Ваша задача — блокировать ее, если начнет творить любую магию. И меня. Трое для подстраховки. Вопросы?

— И вас? — переспросил Ростовцев.

— Правильно, и меня.

— Зачем?

— Я эмпат. Была бы она человеком, успокоил бы без слов. Но она альв, у них психика по-другому работает, как точно — мы пока не знаем. Поэтому лучше мне с магией к ней не лезть, но, как понимаете, привычка слишком сильна. Еще вопросы?

Да уж, привычка сильна. Шурик сам этого не понимал, его способности нужно было очень долго тренировать для вменяемого использования. Но у огненных все по-другому. Он был знаком с одной девочкой-эмпатом, которая совершенно не отдавала себе отчета, использует ли она в данный момент магию. Так что, проконтролировать будет не лишним.

— Что делать, если она вас убьет? — спросил Якушевский.

— Сомневаюсь, что такое случится. Однако, если она меня убьет, вы должны повязать ее, как угодно, но не убивая, и сдать только тем, кто предъявит такое же удостоверение.

Он показал морпехам ту же ксиву, которой пугал милиционеров. Документ гласил: «Комиссариат Особых Расследований, дознаватель Михайлов Валерий Павлович». Шурик знал об этом «комиссариате» только из слухов, но даже если бы совсем не знал, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: так теперь называется госбезопасность.

— Инструкция ясна?

— Так точно.

— Еще вопросы?

— Старлей говорил правду? — спросил Шурик.

— О чем?

— Что она убила трех детей.

— Не исключено. Но вас это не должно беспокоить.

— Почему?

Будь перед ним настоящий офицер, Шурик не решился бы задать такой вопрос. Но Михайлов был «пиджаком», а поставленная задача слишком сильно пахла бредом.

— Потому что думать надо о живых, а не о мертвецах, по которым никто не будет плакать. И потому что тот, кто довел альва, а тем более дезинтегратора, сам виноват.

Якушевский и Ростовцев смотрели непонимающими глазами. Шурик читал побольше, и знал, что альвы умеют контролировать свои эмоции гораздо лучше людей, а способности дезинтегратора проявляются только у наиболее уравновешенных личностей. Так что, хотя ему не нравилась идея возложить вину на жертв, нельзя было не признать, что майор циничен, но прав.

***

Проплакавшись, Кира стала приходить в себя. Она распотрошила тумбочки на предмет еды и нашла там некоторое количество сушек. Не удовлетворившись результатом, спустилась в столовую. Там как раз заканчивалась вторая смена обеда, и люди бежали, оставив на столе тарелки с жиденьким овощным супом. Опустошив штуки три, Кира поняла, что наелась. Кстати, впервые за долгое время. Альвийский организм испытывает повышенную потребность в витаминах, но ее, конечно же, никто здесь перекармливать не старался. Идя в комнату шестиклассниц мимо туалета, девочка не переставала размышлять о своем положении.

Настоящий альв немедленно нашел бы выход. Настоящие альвы никогда не плачут и всегда знают, что делать. Кира не была настоящим альвом, но, за неполные тринадцать лет жизни, побывала в достаточно тяжелых ситуациях, чтобы иметь определенный опыт.

— На улице я не выживу, это точно, — думала она вслух. — Меня теперь будут ловить, это точно. Люди всегда ловят своих магов. Но теперь у меня есть сила.

Она попробовала заставить себя испытать радость, и в очередной раз убедилась: не настоящий альв. У настоящих альвов сначала идут мысли, потом эмоции. У Киры мысли шли отдельно, эмоции отдельно. Даже сразу после рождения, когда нормальные дети молча делают первый вдох, Кира громко кричала. Слишком похоже на низшие расы, чтобы ее мать не заподозрили в преступном нарушении чистоты крови. К тому же, откуда возьмется золотоволосая дочь у темноволосых родителей? Мать точно знала, от кого дочка, и не уставала таскать ее по разным врачам, но к шести годам даже материнское терпение кончилось, и Кира была выброшена в мир людей.

— Стоп, у меня есть сила, — девочка отчаянно уцепилась за эту мысль. — Я могу убивать людей, испарять предметы, отводить взгляды. Дай-ка подумаю. Да я же, как минимум, иллюзионист-дезинтегратор. Две школы вместе проявляются редко, особенно на уровне интуиции. По-моему, так. Вот вам и «умственно отсталая».

Киру захлестнула бесконтрольная волна радости, в очередной раз убеждая, что она не настоящий альв, но теперь это уже не так важно. Зачем копать грядки, если можно предложить свои услуги в качестве шпиона-диверсанта? Мечтать опасно: страшно, что мечты не сбудутся. Но Кира была все-таки не настолько человеком, чтобы принимать страх в расчет.

— Надо, наверное, убежать за границу. Посты я, судя по всему, обойду.

Кира задумалась, куда бежать. В наше смутное время география — штука переменчивая. Учили ее по довоенным картам, а что сейчас происходит в мире — кто знает? Девочка не могла поручиться даже за то, что сейчас происходит в области, поскольку за свою короткую жизнь умудрилась побывать под юрисдикцией ЧНР, Республики Меря, вообще не пойми кого и вот теперь РССР, никогда не уезжая из города. Кира была прилежной ученицей, и знала, что пятнадцать лет назад ближе всего было бы бежать до Цвергской Республики, а чуть дальше, но надежнее — до Соединенного Королевства Швеции и Дании. Но теперь она не могла быть уверена, что эти государства все еще существуют.

— Так или иначе, бежать придется, — рассудила девочка и стала собирать вещи.

***

Шурик с майором зашли в женское крыло через небольшую дверь возле столовой, выходящую во двор. Их встретили следы беспорядочной эвакуации, начавшейся прямо посреди обеда. На столах давно успел остыть овощной суп, второе, если оно вообще предполагалось, еще не подали. Хорошо, что суп остыл, иначе у Шурика, второй день сидевшего на сухпайке, непременно потекли бы слюнки.

Михайлов шел быстро, не оглядываясь по сторонам. Интуиция Шурика громко возмущалась такому поведению, призывая быть осторожнее. Убедить ее, что майор знает свое дело, было невозможно, однако, такая походка заставляла видеть в нем родственную душу. Шурик тоже не любил проводить в пути больше времени, чем нужно.

Добравшись до установленного места встречи, офицер на секунду замер, будто осматриваясь. Только он не смотрел, а прощупывал окружающий мир своими способностями эмпата. Шурик чуял, как от майора во все стороны тянутся нити, готовые схватить, опутать и направить в нужную сторону любое существо, способное испытывать чувства. Шурик мог резать эти нити — большинство не могло.

— Где остальные? — шепотом спросил Шурик.

— Тупят, — сказал Михайлов. — Пошли.

Шурик преисполнился негодованием. Тупят? Теперь это так называется. А раньше всегда называлось «дезертировали». Понятно, конечно, что пользы от Ростовцева с Якушевским было бы немного. Но все равно неприятно, когда тебя бросают.

— Товарищ майор, — прошептал Шурик вслед двинувшемуся по лестнице офицеру, — я не смогу блокировать одновременно вас и девочку.

— Тогда смотри по ситуации и помни, что делать в случае моей смерти.

Нельзя быть полностью уверенным в правильности чтения эмоций, не видя лица, но спина Михайлова, которую мог видеть Шурик, не выдала ни малейшего следа напряженности или страха. Вместо трех зеркальщиков его прикрывает один? Ничего, дело житейское. Майор шел в полный рост, не пытаясь скрываться. И даже постучал в дверь.

Дверь, которая их интересовала, была покрыта облупившейся белой краской. Дверь была слегка приоткрыта, из-за нее доносился какой-то шорох. И Михайлов в самом деле в нее постучал, к огромному удивлению Шурика. Шорох прекратился. Никаких заклинаний не чувствовалось. Еще бы, стук в дверь — последнее, что девочка ожидала услышать в сложившейся ситуации. Ответа не было, и секунд через десять Михайлов переспросил:

— Вы не возражаете?

Ответа по прежнему не было, и еще через десять секунд он, кивнув Шурику, зашел.

***

Впервые за сегодняшний день, Кира сомневалось в реальности происходящего. Когда она убивала людей взглядом или становилась невидимкой, все воспринималось как должное. Но этот стук в дверь и вежливая просьба зайти рушили все представление Киры о законах, по которым живет наш мир. За то, что она сегодня натворила, ее должны были ловить — живой или мертвой. А к ней спокойно вошел человек в военном мундире — Кира не разбиралась в погонах, но знала, что если там звезды, это офицер — и, указывая на кровать, повторил тем же тоном:

— Вы не возражаете?

Кира не могла вымолвить ни слова. Человек уселся, заняв полкровати, и положил руки на колени — ладоням вверх. Чего совсем нельзя было понять, так это того, что он безоружен. Кира была умной девочкой, и помнила, что не более часа назад в нее стреляли из автомата. И что здание оцепили. Звезды большие — значит и офицер большой. Кира — опасная преступница, большой офицер никогда не зашел бы к ней безоружным после того, как здание оцепили. В этом не было логики. Если, конечно, здание все еще оцеплено. Стоило только подумать об этом, как пришло осознание: оцепление сняли, вокруг почти никого. А следом — резкая боль, как будто палец обожгла об горячий чайник. Кира вздрогнула. Человек заметил.

— Ужасная погода сегодня, — сказал он. — Не иначе как дождь собирается.

Это уже вообще ни в какие рамки не шло. Будь Кира человеком, она разразилась бы гневной тирадой. Но Кира была неправильным альвом, эмоции у нее жили совершенно своей жизнью. Поэтому, хоть девочку и разрывало ощущение неправильности, голос ее был спокоен:

— Может, вы забыли, но я сегодня убила человек пять или шесть. И еще двоих покалечила. Странно, что после этого вас так беспокоит погода.

— И суп у вас в столовой весьма неплохой, — последовала еще более неуместная реплика.

Кира не могла ничего понять, и злилась на себя за это.

— Нет, не могу поверить, что вас это правда волнует.

— А вот кровати, — майор по-кошачьи потянулся и... улегся, — жестковаты. Бывает, конечно, и похуже, но вы вряд-ли хорошо высыпаетесь на таких.

Кира была шокирована. Она еще могла смириться с тем, что после всего случившегося большой офицер приходит к ней безоружным, но не с тем, что он вот так спокойно ложится перед ней на кровать, да еще и в одежде. Это полностью расходилось с ее представлением о военных, и, что гораздо хуже, это нельзя было вообще никак объяснить.

— Странно, — сказала девочка, — что мягкие кровати заботят вас больше, чем гибель соплеменников. А, впрочем, я уже привыкла, что вы, люди, готовы друг дружку загрызть.

— Вы, альвы, не сильно крепче друг за дружку держитесь. Иначе ты не была бы здесь. Но давай подумаем. О чем я в принципе мог бы с тобой поговорить?

Кира вытянулась по струнке, гордо вскинув голову. И очень скоро поняла, что позу приняла неудобную, ведь собеседник лежал, а значит, волей-неволей, приходилось смотреть на него сверху вниз, что придавало ситуации совершенно неуместной комичности.

— Ни о чем. Это какой-то бред.

— А если говорить не о чем, почему бы не о погоде?

Ненадолго повисло молчание, но не прошло и минуты, как нервы сдали.

— Давайте поговорим о смерти, — сказала Кира. — Вы не боитесь, что я вас сейчас убью?

— Нет, — флегматично отметил офицер, — в этом нет смысла.

— В нашем разговоре тоже нет смысла.

— И в этом весь смысл, не находишь это забавным?

Кира начала затравлено озираться по сторонам. Может быть, это все для отвлечения внимания, и сейчас ее повяжут? Ответ пришел сразу — вокруг ни души.

— Вы же понимаете, что смерть — это серьезно.

Офицер молчал и улыбался. И тут Киру прорвало.

— Убийство — это серьезно, магия — это серьезно, и весь кавардак, который я тут устроила — это настолько серьезно, что мне за всю жизнь не исправить.

— Серьезное может становиться несерьезным, и твое желание исправить похвально.

— Когда это вдруг серьезное стало несерьезным?

— Неважно, когда. Стало и все тут.

Какая-то часть Киры ему верила. Потому что очень хотела поверить, что, несмотря на все случившееся, ее могут простить. Ведь если ей могут простить несколько убийств, совсем не исключено, что могут простить и ее врожденную ущербность. И принять в общество как полноценного члена. Хотя бы в человеческое, раз уж с альвами не сложилось. Но большая часть Киры, та часть, которая уже выносила хитрый план бегства, понимала, что так не бывает. Если только не...

— Ага, я вас раскусила. Вы бессердечный чекист, которому плевать на жизни детей. А вот мои способности, — она сделала паузу, — вам очень интересны.

— Будь я бессердечным чекистом, не разговаривал бы сейчас с тобой. Ты ведь должна знать, что бессердечные чекисты всегда прячутся за спинами отважных бойцов и расстреливают отступающих из пулеметов.

Кира рассмеялась. С такой интерпретацией образа бессердечного чекиста она еще не сталкивалась. Для нее бессердечный чекист был кем-то вроде Глеба Жеглова, готового пойти на любые меры ради победы над преступностью. Или кем-то вроде Жукова из страшилок воспитательницы. Мальчиков, застуканных на гоп-стопе, воспитательница как-то пугала маршалом Жуковым, который якобы отправлял на улицы города агентов под прикрытием, которые сверкали в темных подворотнях дорогими часами, а потом расстреливали на месте всех, кто велся на провокацию. Но бессердечный чекист не мог быть трусом. По мнению Киры, чекист вообще не мог быть трусом. Для этой работы требовалась недюжинная отвага.

— Вы знаете, в меня уже стреляли сегодня из автомата. Выходит, это они бессердечные чекисты?

— Бессердечные. Но не чекисты. Иначе мы бы с тобой не разговаривали.

Вновь повисла пауза. Кира расслабилась. Этот разговор не может происходить по-настоящему, значит, ей в действительности ничего не угрожает. К тому же, гость ей определенно нравился, и казалось, что у него нет причин убивать девочку.

— Знаете, я уже думала, куда рвануть, чтобы продать мои способности подороже. Но если они вас действительно интересуют, и меня готовы простить, зачем куда-то ехать?

— Что за вульгарное слово «продать»?

Кира не сразу сообразила, что этот вопрос требует ответа. А когда поняла, не сразу нашлась, что ответить.

— Ну, в книжках, которые я читала, герой всегда получает награду за свои труды. Полцарства там и дочь в придачу.

— Дочери у меня нет, а полцарства можно дать только два раза. Но у меня есть для тебя кое-что получше.

— И что же?

— Достойное дело, которое потребуют напряжения всех твоих сил. Силы у тебя немаленькие, но с большой силой приходит большая ответственность. Личной славы обещать не могу, общая слава — сияние наших знамен. Но ты будешь очень нужным человеком, это точно.

— Так я не поняла, что там насчет оплаты?

Неужели вот так внезапно оказалось, что Кира — не пустая трата средств, а бесценный специалист, которого с руками отрывают? Раньше она бы обязательно в этом усомнилась, но слышать это от офицера, который зашел к ней в комнату, постучавшись, улегся на кровати и утверждает, что серьезное просто взяло и стало несерьезным... Чему тут еще удивляться? Если жестокий мир решил нарушить враз все свои законы в твою пользу, спорить с ним будет только дурак. Грех не воспользоваться моментом.

— Больше, чем ты сможешь придумать, куда потратить.

Кира задумалась. Что ей, в сущности, от жизни нужно? Собственная квартира, это раз. Усиленный рацион, это два. Цветной телевизор, это три. Больше она сходу ничего придумать не могла, поэтому в слова офицера поверила.

— По рукам.

***

Шурику пришлось здорово попотеть. Девочка действительно была эмпатом и сканировала все вокруг. В первый раз он грубо обрубил нити, и девочка почувствовала. Во второй раз он был более аккуратен, и извернулся так, чтобы нити обошли его стороной, а легонькие прикосновения не были замечены. Сказать, что это было сложно, значило ничего не сказать, но, судя по ходу разговора, у него получилось. Вопреки опасениям майора, свои способности эмпата он сдерживал сам. Когда в комнате зарождалось атакующее заклинание — это было только один раз — Шурик был «на взводе», почуял его сразу же и мгновенно раздавил. Получилось так просто, что нельзя было не чувствовать гордость за свою подготовку. Опасений по поводу своей судьбы на грядущей войне стало меньше. У кого-то в бою из-за нервов получается хуже, чем «в обстановке, приближенной к боевой». Шурику же волнение только помогало сосредоточиться.

Судя по тому, как девочка прощупывала окружающее пространство, она обиделась бы, узнав про «группу подстраховки». Поэтому когда они вышли, Шурик потрудился сделать вид, что только что прибыл: тяжело дыша, отдал честь, и доложился, как полагается. Михайлов улыбнулся и приказал:

— Спускаемся вниз. Выйдем через бомбоубежище.

Майор на мгновение зажмурился, и Шурик уловил короткий импульс, отправленный в сторону «Бобика». Ничего себе, оказывается эмпаты и так могут! А говорили, что ментальная связь на расстоянии бывает только у крыс. Увидев смущение Шурика, Михайлов загадочно улыбнулся и поторопил:

— Чего застыл? Иди первым и прикрывай нас.

Шурик зашагал вниз, попутно пытаясь вспомнить, где же был на схеме тот самый подвал, через который можно попасть в бомбоубежище. К счастью, вариантов было не очень много. Через один пролет после распахнутого настежь аварийного выхода, за которым барабанил дождь, лестница закончилась здоровенной стальной дверью, тронутой ржавчиной.

— Открой нам ее, — сказал Михайлов.

Девочка исторгла поток разрушительной энергии, которую Шурик, растяпа такой, отследил только пост-фактум. Для него это выглядело как клубок огненно-красных нитей, источающих пряный запах. Обычный человек просто ничего не заметил бы, кроме того, что внушительного вида навесной замок рассыпался пеплом. Шурик не на шутку испугался и понял, что там — наверху — поторопился себя хвалить. Если бы заклятие оказалось направлено в него или Михайлова, кто-то бы сейчас умер. Впредь следовало быть осмотрительнее.

Подвал встретил их кучей всякого хлама, серыми бетонными стенами, которые когда-то очень давно были, по всей видимости, покрашены в зеленый, хрустящей под ногами пылью и штукатуркой — и двумя зияющими проемами дверей. Пока Шурик пытался вспомнить, где там бомбоубежище, Михайлов уверено свернул направо. Девочка не отставала, и Шурику пришлось пошевеливаться, чтобы не упустить офицера из виду. Времени смотреть по сторонам особо не было, но Шурик хорошо представлял себе, что увидит. Все старые бомбоубежища выглядят одинаково, и все имеют несколько выходов. Причем среди «нескольких» те, что под школами и другими подобными объектами, вообще не в счет. Завалить может. Скорее всего, их сейчас вынесет в какой-нибудь дворик, куда вызванная Михайловым машина подъедет, не привлекая ничьего внимания. Погода на улице определенно не самая подходящая для прогулок, даже без учета того, что мигалки съехавшихся к детдому машин наверняка распугали весь квартал. Они сядут в машину, Шурика высадят у вокзала, взяв обещание молчать, а девочку увезут на «достойную работу» — убивать людей в перерывах между расчисткой радиоактивных пустошей. По скромному мнению Шурика, лучше уж копать картошку. Интересно, не угаснет ли энтузиазм девочки, когда она узнает, что ей, собственно, предложили. Она ведь так и не уточнила. Впрочем, будет уже поздно. Идти некуда, документы поменяют. А Шурик будет молчать, потому что ему все-равно никто не поверит. В некоторые вещи удобнее не верить.

Внезапно, Михайлов остановился и вскинул руку. Шурик с девочкой тоже замерли.

— Кабалкин, даже не думай. Ты у меня на прицеле.

— Ты тоже, — из темноты впереди донесся голос отосланного ранее старлея, — и пуля все равно быстрее.

— Кира, не высовывайся, — бросил Михайлов. — Кабалкин, это измена. Смерть от рук дезинтегратора не самая приятная, и последствия настигнут не только тебя.

Шурику пришлось резко ухватить пряные нити, чтобы «смерть от рук дезинтегратора» не случилась прямо сейчас. Девочка затравленно оглянулась, и Шурику пришлось блокировать еще один поток ярости, направленный уже на него. Шурик отшатнулся, но злиться было не с чего: это был скорее пух, чем нити, значит, воздействие неосознанное. Девочка неопытна, но сильна. Майор все-таки верил в железную дисциплину армии, остановившей крысиную орду и разогнавшей магократов. Кира просто боялась за свою жизнь.

— Пуля правда быстрее, — прошептал Шурик.

Находившейся на большом расстоянии Кабалкин не должен был слышать, тем более что он сам заливался соловьем.

— Она убила трех детей, покалечила девочку и сотрудника милиции. Укрывать ее — преступление.

— Я из КОР, — сказал Михайлов, — я решаю, что преступление, а что измена. Опусти автомат.

Девочка пряталась за майором, но коридор был достаточно широким, чтобы Шурик, сам низкорослый, выглянул из-за офицерской спины. Действительно, старлей стоял шагах в десяти и держал в руках автомат. Выражения лица было не разобрать. Милиционер тоже заметил Шурика.

— Морпех, ты ведь можешь сдержать заклинания. Давай поступим по справедливости.

Михайлов не шевелился. Он в курсе, что Шурик не смог бы блокировать два заклинания сразу. Но в идее все равно был смысл. Тут главное сдержать дезинтегратора, эмпат убивает гораздо медленнее, чем пуля. Шурику пришлось сдерживать еще одну вспышку гнева Киры, но он предпочел промолчать. Взглянул на девочку — та смотрела загнанным зверем, и даже в темноте было видно, что на лице блестит пот. Вряд-ли она действительно раскаивалась в том, что сотворила. Время сейчас не слишком подходящее для рефлексии.

— Смотри, — продолжал Кабалкин, — что бы ты сделал, если бы убитый был твоим сыном или братом? Если бы твоей дочери сожгли живот и грудь? А твоему отцу выжгли глаза? Да, легко жалеть девочку, которая стоит рядом. Но трое неплохих пацанов, веселая девчушка и достойный оперативник — против этой уродины. Она даже не человек, она альв. Альвы ненавидят и презирают людей, но им это сходит с рук, а знаешь, почему? Потому что они смотрят на нас, как на мусор эволюции, а мы пытаемся интегрировать их в наше общество. Мы воевали за свободу от одних магов — чтобы другие могли спокойно убивать нас? За это ты воюешь, да?

Может, в словах старлея и был резон. Но их Шурик слышал, а лицо Киры — видел вживую. Видел, что каждое слово Кабалкина приходится по нему тяжелым ударом. Видно было, что она хочет спорить, но не может вымолвить ни слова. Во время короткого спуска по лестнице, девочка казалась ему серьезной и совсем не злой. Она, конечно, бросалась во все стороны разрушительными заклинаниями, но кто в ее возрасте смог бы вести себя спокойно в подобной ситуации?

Шурик встретился с Кирой взглядом. И ответил. Шепотом. Кире.

— Целься в автомат. Готова? Давай.

И тут же легким касанием перенаправил нити. Было бесполезно объяснять девочке, где именно у автомата находится ударно-спусковой механизм, но возможности зеркала не исчерпываются простым отражением света. Выстрела не было, зато был матерный возглас, переходящий в жуткий вой.

— Держи ее, — воскликнул Михайлов, оборачиваясь.

Шурик разобрал фразу: старлея отправили в кошмарный сон, и майор почему-то не хотел, чтобы девочка его добила. Но держать Киру не было смысла. Она уселась на холодный пол и расплакалась. Считается, что когда маленькая девочка плачет, ее нужно обнять. Но к этой девочке Шурик боялся приближаться. Она не плакала молча, напротив, она перекрикивала замкнутого в мире иллюзий Кабалкина.

— Неправда! Неправда! Он все врет. Этого Гену все боялись, он бил малышей и отбирал у них деньги. А когда Лена пожаловалась на него воспитателям... он утащил ее в туалет, и макал... она потом чуть из окна не выбросилась. Славный, да? Ему помогали трое дружков, еще трое неплохих парней. А Надя потом это радостно пересказывала, в подробностях. И говорила, что я следующая. Какая веселая девчушка! Вся комната смеялась. Целая комната таких веселых девчушек. Правда, почему я ненавижу людей?

В памяти Шурика отчетливо всплывали сцены из собственного детства. Рощица за окраиной города, круг школьников, затаивших дыхание. В кругу — он сам, замер в боксерской стойке, и мерзкий Антон, выкидывает коленца. Антон обучался какому-то замысловатому ногомашеству и сблизиться на дистанцию удара было непросто. Зато к моменту, когда Шурик таки прорвался, ярости его не было предела. Он повалил Антона на землю и долго бил его, пока не разбил лицо в кровь. За все хорошее. Когда тебе всего тринадцать лет, нужны очень хорошие причины, чтобы «забить стрелку» человеку на год старше. Тогда они не владели магией.

Когда еще через год хулиган-гравитационщик, «король двора», чуть не убил Шурика, вступившегося за одноклассницу, пришлось прибегнуть к более радикальным мерам. Не было уже ни рощицы, ни круга. Был темный подъезд, куда заходили подвыпившие негодяи. Шурик прятался за дверью, сжимая в руке обрезок стальной трубы. Пропустив гостей, он хорошенько пригрел амбала-телохранителя по затылку, вложив в этот удар всю свою силу, и не особо беспокоясь о том, выживет ли жертва. «Король» сам по себе был не сильно крупнее Шурика. Чтобы портить людям жизнь, большой рост не нужен, особенно если ты можешь двигать предметы силой мысли. Пока можешь. Шурик уже тогда начал открывать в себе способности зеркальщика, и надо было видеть лицо «короля», когда магия подвела его. Потом был удар трубой под коленку, а дальше... Шурик тогда никого не убивал, он просто оставлял приятные воспоминания в надежде, что люди подумают о своем поведении.

Положа руку на сердце, хрен ли кто потом задумался. С Антоном они люто враждовали два года, хотя после поражения в открытом бою тот и растерял последователей. За гравитационщика Шурик вовсе чуть не попал под статью. Спасло то, что мир тесен, и участковый оказался дядей той самой одноклассницы. Но ведь могло быть и наоборот. В более спокойное время. На фоне того, что творилось вокруг, он был еще плюшевый. Кстати, этого дворового «короля» два года назад пристрелили без суда и следствия, поймав на каком-то мелком преступлении. Вчерашние фронтовики, оказавшись в рядах милиции, были полны решимости очистить родные города от преступности, и часто сначала стреляли, а потом разбирались. Антон пропал без вести во время инцидента на границе с Соединенным Королевством. Он был старше, и его призвали на год раньше. Получив известие, мать сразу поняла, что это все, и оплакивала Антона так, что весь город был в курсе случившегося.

В свои восемнадцать лет Шурик прекрасно понимал, что юный возраст — не синоним невинности, в одиннадцать лет ты уже не совсем ребенок и у Киры вполне могли быть причины. Может ли хоть что-то быть достойной причиной для убийства — слишком сложный вопрос, чтобы ответить на него однозначно. Выросший в военное время и едущий на войну Шурик даст на него один ответ, житель более спокойной эпохи — другой. Может быть, когда в эти земли придет мир и пережившее трудную зиму поколение обеззубеет, такое мнение о цене жизни покажется летним детям дикостью и варварством. Но ведь Кира не уникальна. Сколько ребят, получив автомат в двенадцать лет, использовали его не по назначению, а по велению сердца? Шурик знал как минимум двоих. И выдавать все равно не перестали. Хотя тех, кто совершенно явно злоупотребил, было не меньше.

— Я верю тебе, — сказал Шурик, совсем пропустивший мимо ушей еще несколько минут излияний.

Кира посмотрела на него, и сразу успокоилась.

— Ты ведь сразу знал это, — сказала она.

Шурик почувствовал прикосновение эмпатии, но перехватить не успел.

— Догадывался. Но ты права, я очень рад, что все правда так. Черт, как это прозвучало.

— Нормально, — усмехнулась Кира. — Честно. А ты, — она перевела взгляд на майора.

— А я знал.

Блеск нитей перед глазами Шурика был похож на блеск скрестившихся клинков. Два огненных мага еще шире улыбнулись друг другу.

— Хорошо, я тебе поверю, — сказала Кира.

— И все же, не убивай его, — Михайлов указал на старшего лейтенанта, который уже не кричал, но бился в судорогах. — Он честный служака, который выполнял то, что считал своим долгом в условиях недостатка информации. Лучше запомни, что все редко бывает таким, как кажется на первый взгляд, а новые обстоятельства могут заставить пересмотреть всю картину. На новой работе тебе понадобится эта мудрость.

— Если мы не добиваем его, — удивленно спросила Кира, — то чего стоим, кого ждем?

***

Машина снова ехала по пустынным улицам, но теперь по брезенту ритмично стучали капли осеннего ливня. Если бы не дождь, Шурик точно свихнулся бы, а так он высунулся из окна, подставляя лицо струям, и стараясь смыть холодное осознание того, сколько раз за последние полчаса его чуть не убили. Ростовцева с Якушевским оставили в детдоме — пусть добираются своим ходом. Кира сидела посерединке, держась за передние кресла, и смело смотрела вперед, хотя видно там было, наверное, только гуляющие по лобовому стеклу дворники. Михайлов сидел спереди и регулярно оглядывался на пассажиров.

Добравшись до вокзала, он, против ожидания, не просто высадил Шурика, а вышел с ним и отвел в сторонку, на поговорить. Шурик напрягся, ожидая подвоха, но майор молчал, и порядком истрепанные за день нервы не выдержали:

— Я помню, что обещал молчать, и понимаю, что так правда будет лучше.

— Если бы я сомневался, ты бы не доехал, — сказал майор.

Шурик разинул рот и не сдержал напрашивающийся вопрос:

— То есть, для других двоих хорошо, что они не решились подняться?

— Кто знает...

По лицу майора было видно, что он все прекрасно знает, и был морально готов кого-нибудь из зеркальщиков убить, если что. Или, используя эмпатию, сделать нечто не столь смертельное, но вряд-ли более гуманное.

— В общем, у меня к тебе предложение, отказаться от которого, скажу сразу, можно. Но не рационально. Я видел тебя в деле, знаю, что обязан тебе жизнью, и предлагаю то же, что и Кире.

— Нет, — сказал Шурик.

— Почему? Специалистов твоего класса мало, в душе ты воин, я видел.

Шурик устыдился своих воспоминаний. Он был не дурак, понимал, что ему предлагается роль телохранителя, обеспечивающего безопасность какой-нибудь важной персоны. Занятие, на самом деле, не пыльное, если верить официальной статистике покушений на лидеров РССР. И раз майор предлагал, у Шурика действительно получилось бы. Только он не Кира. Подобная карьера может показаться романтичной, если ты забитая шестиклассница. Шурик отчаянно не хотел связывать всю свою жизнь с войной в том или ином ее проявлении. Он хотел быть врачом, или, что еще лучше, учителем. Нести в мир то, что является более-менее абсолютным добром. А в армию просто нужно было сходить. Сейчас, конечно, гребли уже не всех молодых людей — но всех зеркальщиков, даже таких, как Ростовцев. Сказать настоящую причину Шурик, конечно же, не мог, поэтому ограничился коротким:

— Вы ошибаетесь во мне, это совсем не мое.

Пропущенное сканирование. И это майор тоже видел. Шурик опустил глаза.

— То, что я тебе сейчас скажу, — Михайлов понизил голос, — тоже нужно держать в секрете, но, возможно, это изменит твою жизнь к лучшему. Вы едете штурмовать не острова. А Медную Губу.

Шурик остолбенел. Лет с двенадцати он следил за новостями и прекрасно знал, о чем идет речь. Не сказать, чтобы это сильно влияло на его позицию, но новость не из приятных, чего уж тут.

— Это будет крупнейшая десантная операция со времен Нормандии, осложненная тем, что здесь у противника есть боеспособный флот, который запросто сможет все испортить. И отправить все или почти все транспорты ко дну. Даже если этого не случится, в первой волне уцелеет лишь каждый пятый — это если все пойдет гладко. А в таких вещах ничего никогда не проходит без осложнений.

— Не факт, что я буду в первой волне, — вырвалось у Шурика.

— Дальше будет не легче. Я иду по вагонам и вижу людей, каждый второй из которых не доживет до лета.

— Тем более нет, — выдохнул Шурик. — Это будет некрасиво. Я не могу бросить товарищей. Это лишит шансов дожить до лета еще парочку.

— Это не спасет ни от волн, ни от тяжелой артиллерии.

— И тем не менее.

Шурик выбрал правильную стратегию. Комиссар не мог сказать ему, что умирать совсем не обязательно. То, что он сейчас делал, и так выходило за рамки дозволенного. Но настоящая мотивация была не в этом, а в том, что Шурик был фаталистом, и даже пятидесятипроцентный шанс жить так, как ему хочется, был предпочтительнее жизни не по душе, которая к тому же запросто могла закончится не менее внезапно.

— Хорошо, воля твоя, — майор отвернулся. — Удачи, морпех.

Часть 3: Зеленое солнце

«Это будет крупнейшая десантная операция со времен Нормандии, осложненная тем, что здесь у противника есть боеспособный флот».

Шурик находился в десантном отсеке корабля на воздушной подушке, вошедшего в устье Енисея, так что, было самое время вспомнить слова Михайлова. На инструктаже сказали, что флот Орды разбит. Оставшийся позади грохот главного калибра крейсеров не давал в этом усомниться. Но проблемы морпехов только начинались.

«В первой волне уцелеет лишь каждый пятый – это если все пойдет гладко. А в таких вещах ничего никогда не проходит без осложнений».

В голове Шурика звучал вальс. Раз-два-три, раз-два-три. Встать, пробежаться, залечь. Упор, прицел, выстрел. Раз-два-три, раз-два-три. Танец смерти — это то, чем придется заняться уже очень скоро. Шурик имел достаточно практики, но это его первый настоящий бой. Возможно, последний. Или, что еще страшнее, далеко не последний.

«Я иду по вагонам и вижу людей, каждый второй из которых не доживет до лета».

Если сравнить с товарищами, нельзя не заметить, что Шурик хотя бы сходил с ума тихо. Напротив него Мишка, крепко обхватив автомат, бубнил: «Агнус деи, мизере ме...». Незнакомый язык с шипящим польским акцентом действовал на нервы окружающим, а тощий юноша, еле соответствующий стандартам морпехов, выглядел не очень грозно.

– Заткнись уже, – сказал Ярик.

Видно, ему и без молитв не по себе. Пухлые щеки побледнели, голубые глаза странно блестели, а зажатая поза была очень нехарактерна для обычно жизнерадостного пошляка, и дело здесь явно не в тесноте помещения. Мишка зло зыркнул на него и, после короткой паузы, продолжил.

«Это не спасет ни от волн, ни от тяжелой артиллерии».

Ярик попытался встать, но Шурик положил ему руку на плечо, придерживая. Ответом стало раздраженное бурчание, но теперь на это обратил внимание сержант Тихонов, и никто не рискнул развивать тему. Орлиный нос и массивные скулы командующего их отделением ветерана были буквально созданы, чтобы пугать новичков. В ходе совместной службы Тихонов полностью отработал первое впечатление. Также удалось узнать, что он хорошо показал себя в битве под Москвой, будучи ополченцем, и не скрывал свою веру в того же бога, которого просил о милости Мишка. Правда, в отличие от него, не молился перед едой.

Отношение Шурика к вере было проще, но он мог понять тех, кого это раздражало. Хотя эпоха государственного атеизма закончилась с падением ЕСС, многие люди по инерции продолжали бояться привлечь внимание магократов. И старались отойти в сторонку от открыто позиционирующих себя христиан и евреев. Шурик не мог представить, как скоро ситуация резко изменится. Впрочем, думать о будущем сейчас было страшнее всего. Чем больше нафантазируешь перспектив, тем обиднее будет помирать в какой-нибудь луже.

– Приготовиться к высадке, – гаркнул сержант Тихонов.

Шурик поудобнее перехватил винтовку. Он верил, что подготовка, начатая в десять лет, дает ему хорошие шансы выжить, как и способности разрушителя заклинаний. С Богом дела обстояли сложнее.

Пушки остались где-то далеко на севере, и тишина радовала. Даже если забыть про инструктаж, увидев транспортное средство, любой сразу понял бы, что эта рота выделена для флангового удара. Теперь очень похоже, что маневр был достаточно широким, и крысы не успели среагировать.

– Пошли, пошли!

Морпехи посыпались с аппарели, растягиваясь широкой цепью. Раз-два-три… Ни глазами, ни шестым чувством Шурик не видел врагов. Но продвигались все равно со всеми предосторожностями, прикрывая друг друга. Пока не преодолели открытую местность между рекой и лесом, снабженным, вопреки написанному в учебниках географии, довольно густым подлеском – молодым ельником, в котором было очень легко затеряться, если, конечно, рискнуть вломиться в колючки. На середине пути сержант уточнил у Шурика, все ли чисто. Зеркальщик на войне с крысами в привилегированном положении: эти враги общаются телепатически, а значит хорошо видны для любого, кто может чувствовать колебания амальгамы. В отличии от Мишки или Ярика, Шурик мог заранее знать, откуда придет смерть.

Все было чисто, и в каждом отделении был зеркальщик, способный это подтвердить. Как гранатомет или ручной пулемет. А еще в морской пехоте все стрелки так или иначе были магами. Скажем, Ярик иллюзионист, а Мишка компас. И за тремя обычными взводами шел введенный с учетом опыта прошлой войны четвертый взвод тяжелого оружия. Люди очень хорошо подготовились к тому, что делали сейчас.

Рота распределилась по лесу. Шурик старался быть на первой линии. Героизм здесь ни при чем, просто при таком количестве магов, в том числе эмпатов, кто-то постоянно неосознанно колдовал, и это ухудшало обзор. Здесь, в сильно заболоченной местности, люди и крысы будут находить друг друга не зрением. У крыс есть хороший нюх, у людей зеркальщики.

Краем глаза Шурик заметил, как Тихонов разговаривает с капитаном Цаплиным. Тому как раз повезло, что крысы ищут не зрением. Такому верзиле трудно было бы спрятаться даже в камуфляже. Командир роты тихо отдавал приказы. Его лицо было странно умиротворенным, как будто он играется с детьми. Указательный палец скользил по карте, или что там еще было развернуто у него на планшете. Кивнув, сержант подошел к Шурику и громким свистом созвал отделение.

– Задачу все помнят, – сказал он. – Мы в передовом охранении. Каплей сказал напомнить, что первыми идут зеркальщик и компас. Огонь из пулемета и РПГ открывать только по моему прямому приказу. Экономим патроны: следующей поставки может и не быть. Всем ясно?

– Так точно, – прозвучало в основном приглушенно.

– Тогда двинули, – улыбнулся сержант.

Зеркальщик в каждом отделении – это прекрасно, но никто кроме него не знал, как далеко на самом деле находятся крысы. А значит не был особо настроен кричать.

Они продвигались вперед, растянувшись цепочкой. Как и было приказано, Шурик и Мишка шли первым. Ощущения были смешанные. Хвойный лес – один из любимых биомов Шурика. Прогулка по тропинкам среди сосен всегда помогала ему успокоиться. Но это была зона боевых действий, и, хотя благодаря шестому чувству Шурик прекрасно знал, что врага поблизости нет, где-то в глубине мозга, совершенно не подготовленного эволюцией к жизни в мире, где есть магия, таились сомнения: так ли хорошо он на самом деле чувствует амальгаму. Теперь, когда другие зеркальщики остались позади, и жизнь всего отделения зависела от него, в сознании Шурика включились старые параноидальные программы, рисовавшие в каждом кусте тигра. Трудно было идти, не пригнувшись, и не тыкать во все стороны автоматом. Чтобы успокоиться, Шурик время от времени поглядывал наверх, где в переплетении ветвей мелькало пасмурное небо. Или на Мишку, которому было гораздо страшнее. Благодаря способностям компаса, он довольно четко представлял, куда именно они идут, а вот врагов заметил бы гораздо позднее. Мишка шел с полуприкрытыми глазами и продолжал тихонько молиться. На протяжении предыдущего знакомства этот выходец из Польши, чья семья переехала на восток незадолго до того, как все пошло не так, показал себя довольно замкнутым и нелюдимым, так что, лично о нем Шурик беспокоился не сильно. Только о всех остальных.

– Эй, ты вообще по сторонам смотришь? – прошипел Шурик в сторону товарища.

– Что, да, – выбор слов в ответе убеждал в обратном. – Я сканирую местность. И веду тебя, куда надо.

В отличии от кино, где всем важно попасть в кадр, в реальности бойцы выдерживают дистанцию. Шагах в десяти за Шуриком никого не было, поэтому он мог позволить себе небольшую воспитательную беседу на бегу.

– Слушай, я понимаю, тебе страшно.

– Нет, – отрезал Мишка. – Ничего ты не понимаешь.

– Но просто выведи нас, куда надо. Следовать плану – лучший шанс выжить. Заблудимся в этом лесу – точно хана.

Мишка промолчал. Успех операции правда сильно зависел от него. Нужно было пересечь лесистую заболоченную местность и выйти к мосту, по которому противник снабжал северную группировку. Речь шла о мосте через один из маленьких притоков Енисея, который можно, конечно, обойти, но только по тундре, где любой караван как на ладони. Летающие с авианосцев «яки» делают открытую местность очень опасной для врага, не имеющего теперь реактивной авиации.

После двух часов ходьбы, когда ноги Шурика настойчиво подсказывали, что скоро пора будет сделать привал, он впервые почуял врага. Сразу поднял руку, давая знать. Как только все укрылись, подбежал к сержанту.

– До километра туда, – Шурик махнул рукой. – Одна ячейка сети.

– Молодец, – Тихонов кивнул. – Уточни у Каминского, какая местность. Готовьтесь выводить нас по дуге слева от них, на расстояние визуального контакта. Выполнять.

Шурик радостно припустил вперед. Его не интересовало, как Тихонов будет докладывать командованию и отдавать приказы остальным. Паранойя сменялось азартом. Ветер южный, значит, морпехи нашли крыс раньше, чем были обнаружены сами. Теперь главное не спугнуть, и тогда все пройдет хорошо.

– Мишка, что впереди?

– Около семисот метров до широкой прогалины.

Это проблема. Ячейка, очевидно, представляет собой секрет, который пасет открытую местность. Впрочем, там видно будет.

Через семьсот метров правда стало виднее. Лес закончился широкой полосой пеньков и вырубленного кустарника. Посреди просеки шла дорога, видимо, та самая. Против ожидания враги были на восточной стороне: там же, где и люди. Чуть левее, метрах в двухстах, дорога поворачивала, огибая болото. Поэтому Шурику была хорошо видна тачанка, сделанная из грузовика повышенной проходимости. В кузове был установлен пулемет, и за ним сидел крыс. Маленький, размером с ребенка, и на таком расстоянии все еще не слишком отвратительный, он выглядел очень неуместно на фоне огромных колес и здоровенного ствола. Но Шурик не дал себе отвлечься. В ячейке было шесть крыс: суггестор залез на дерево, а диффузники рассредоточились в кустарнике. Их маскировка была достойной. Шурик не заметил бы их, если бы шестое чувство не дало ему примерные координаты. И даже так потребовалось несколько секунд, которые вполне могли быть смертельными. Крысы заняли позицию, позволявшую им контролировать довольно большой участок дороги, но абсолютно беззащитную от атаки из леса.

Тихонов был согласен с этой тактической оценкой. Доложив командиру, он сразу внес предложение, и получил одобрение дерзкого плана. Обойти по лесу и расстрелять накоротке. Даже учитывая выучку морской пехоты, двести с лишним метров – слишком много для стрельбы одиночными. При таком направлении ветра в тыл врагу не зайдешь, но сократить дистанцию до приемлемой все еще вполне реально. Лично Шурику приказали стоять на месте, карауля заодно не нужный сейчас гранатомет. Для выполнения своей работы зеркальщику достаточно прямой видимости. Вот автоматчикам в лесу нужно подобраться так близко, как только возможно. Ярику тоже хватило бы видимости, но Тихонов взял его с собой – подать сигнал к атаке.

Несколько минут ничего не происходило. Морпехи исчезли в кустах. Крысы продолжали водить носами из стороны в сторону. Малыш за пулеметом, как казалось Шурику, нервно шевелил усами. Суггестор был просто расплывчатым пятном на грани зрения, но взгляд Шурика раз за разом возвращался к нему. Взгляд был там, когда солнечный круг в небе на секунду позеленел. В отличие от выстрелов, на такой сигнал гораздо быстрее отреагируют те, кто знает его значение. Шурик устремил к цели воображаемые ножницы раньше, чем враг понял, что происходит. Суггестор тянул во все стороны синие нити мыслей. Звал он кого-то далекого или пытался отдавать приказы своим подчиненным – не важно. Шурик яростно рубил все телепатические ветви. Это было не похоже на попытку зажать рот рукой, но по сути дела было тем же. На фоне трещали выстрелы. Крыс на тачанке заливал лес из пулемета, остальные палили наугад, замолкая один за другим. Точки, видимые шестому чувству Шурика, пропадали. К тому моменту, как большая крыса груздем упала с дерева и перестала подавать признаки жизни, сопротивлялся только пулеметчик. Он не мог уехать, ведь водителя сняли одним из первых. Он не мог позвать на помощь: для этого диффузники слишком слабы. Но он наполнял опушку пулями и диким криком. Людям пришлось залечь и прекратить стрельбу, но магия работала даже в таком состоянии. Шурик увидел, как огненная полоса рассекла нос пулеметчика надвое. Красная линия, облачко пара, последний истошный визг – и перестрелка закончилась. Вряд ли все вместе заняло больше десяти секунд.

Ярик вышел на дорогу. Шурик узнал его по походке. Лица не было видно, но иллюзионист явно был доволен плодами своих трудов. Он посмотрел вверх, где, наверное, сотворил для себя зеркало, и махнул рукой. Из леса показались еще двое. Они осмотрели машину и были весьма обрадованы результатом. В воздухе перед Шуриком появилась светящаяся надпись «выходи», к которой от Ярика тянулись видимые шестому чувству красные нити. Чтобы два раза не бегать, Шурик закинул гранатомет на плечо.

– Ты довыделываешься когда-нибудь, – сказал Шурик, подойдя к иллюзионисту.

– Сегодня это не моя роль, – рассмеялся Ярик, показывая на крысу.

Голова убитого дифузника несла длинный порез со спекшимися краями. Именно так выглядят лучевые ранения. В заклинание вложено не больше и не меньше, чем нужно было. Ярик сработал хорошо и аккуратно, чему явно радовался. Теперь он был больше похож на себя прежнего. «Неужели», – подумал Шурик, – «после парочки убийств и у меня мандраж сойдет? Или правду говорят, что у огненных магов эмоции перегорают».

Собрав бойцов, Тихонов поздравил их с захватом практически неповрежденной единицы бронетехники. И в особенности Ярика, благодаря которому у тачанки даже стекло не выбито. Лучи света, правильно направленные и сфокусированные, давно показывали себя как страшное оружие. Иллюзионистов ценили не меньше, чем разрушителей заклинаний.

Пришло время привала, короткого отдыха и перекуса. Все, кто применял магию, получили дополнительную порцию мятных пряников. В рюкзаках их было очень много. Боевая магия активно жгла углеводы, и морпехи взяли с собой приличный запас. Все, кто не применял магию, сложили тела убитых крыс ровным пластом.

Минут через десять вперед прошло следующее отделение, которое теперь становилось передовым дозором. Новоприбывшие обменялись с товарищами похвалами и шутками по поводу вырезанного отряда, позавидовали приобретению. Мишка запустил грузовик и сказал, что может его вести. Тихонов приказал отогнать машину в лес и оставить, пока не понадобится. Сам Шурик сидел молча, переваривая мятные пряники и новую нормальность. Грохот автоматов уже почти не раздражал, но надо было привыкнуть к лицу врага, и Шурик то и дело поглядывал на сваленные в кучу тела. Крысы были слишком похожи на детей, и их вырезали как детей. На плакатах эти монстры, завоевавшие весь Север и уничтожившие целые города, выглядели гораздо страшнее.

На горизонте серией коротких вспышек заговорил гелиограф. Свет приходил немного сверху. Очевидно, иллюзионист мигал по узкому лучу, отражая его от созданного в небе виртуального зеркала. Еще в прошлую войну люди поняли, что крысы неплохо пеленгуют радиостанции. В мирное же время оказалось, что они стоят дорого и зависят от дефицитных производств. Фактически, являются главным ограничителем роста танкового и самолетного парка. К моменту решения этих проблем, обученных морзянке иллюзионистов было более чем достаточно. Если ты примерно знаешь, где находится адресат, послание можно передать незаметно для противника. Поэтому, хотя в каждом отделении морской пехоты была рация, сейчас использовалась не она. Командир растормошил Ярика и приказал подтвердить прием. Затем передавать в сторону основных сил. Шурик присмотрелся к морзянке – безуспешно. Читать ее на лету он так и не научился. Проще было подождать. Сразу после передачи по эстафете, Ярик сообщил товарищам новости.

– Крысы заняли позицию на холмах к югу от нашей речки. Два легких танка и до сотни пеших. Окапываются, никуда не торопятся. Даже технику окапывают.

Ситуация была неоднозначная. Ветер не позволил бы морпехам подойти к врагу незамеченными. Речка исключала ближний бой. А перестрелка с окопавшимся противником – занятие бесполезное. Шурик понимал, что данных у него недостаточно, а вот остальные начали спорить. Только лишь начали, потому что через минуту Ярик закричал: «Гелиограф!» Мигали в ответ. Цаплин, недолго думая, приказал накапливаться на северном берегу речки и готовиться к атаке.

Короткий марш-бросок привел отделение Шурика с солнечной опушки в отвратительное комариное болото. Было трудно понять, где у этой речки берег, и есть ли тут вообще речка. Зато холмы на другом берегу явно проступали сквозь стланик. Очертания двух танков, настолько легких, что их было сложно отличить от БМП, виднелись отчетливо. Суетящиеся вокруг крысы угадывались скорее по обилию телепатических контактов. Мишка, получив в руки планшет, рисовал то, что видел как компас. Через некоторое время он позвал Шурика – показать на импровизированной карте холмов, где скапливается враг. Никаких откровений не последовало: скопления крыс подчинялись логике окопных работ. Зато гравитационщики с интересом посмотрели на схему и занялись расчетами по ее мотивам. Положение эфирных разведчиков было в некотором роде привилегированным: остальные уже долго собирали в окрестностях все, хотя бы отдаленно похожее на гальку. Правда, Мишке сидеть на месте и колдовать было более утомительно, но Шурик наслаждался положением пассивного сенсора.

Наблюдая за крысами, Шурик не замечал, как идет время. Мысли о перспективах их мероприятия как отрезало, хотя…

«В первой волне уцелеет лишь каждый пятый – это если все пойдет гладко».

Не покидало ощущение грядущей подставы. Все идет лучше, чем гладко, значит, морпехи идут в западню. Как еще это объяснить? Впрочем, даже это не объяснение. Его не выдашь таким командиру. Если только ты не ясновидящий, но вот чего магия за прошедшие восемьдесят лет ни разу не смогла это предсказать будущее. Прошлое – пожалуйста, сокрытое – пожалуйста, но только то, что уже решено. Акт принятия решения для всех видящих и медиумов оставался, к счастью, камнем, который они не могли поднять. Это обнадеживало.

Судя по шевронам, вокруг собрались иллюзионисты и гравитационщики. Простые стрелки куда-то ушли вместе с появившимся ненадолго и обсудившим что-то с командирами взводов Цаплиным. Но Тихонов, сам будучи гравитационщиком, все еще был здесь, готовый командовать. Шурик был проинструктирован не отвлекать его, если ситуация не меняется, а она не менялась. Все стало понятно только когда его сменил другой зеркальщик.

– Для тех, кто сычевал на часах, – коротко бросил Тихонов. Основные силы переправляются выше по течению. Мы отсюда поддержим их огнем. Минометы пока не используем, только магия. Сигнал – зеленое солнце. Группа эфирной борьбы пошла с основными силами. Твоя задача в грядущем бою – корректировать огонь.

Кажется, зеленое солнце становилось символом этого долгого дня. Шурик расстелил пенку на более-менее сухом месте под деревом и стал смотреть в небо. Задуматься хоть о чем-нибудь, к счастью, не получалось. В голове было поразительно пусто. Хотя, если прислушаться, по спине бегали мурашки. Пролежав около получаса на спине, Шурик решил, что понял причину. Солнце застыло на небе. И не сдвинется с места до тех пор, пока танец смерти не закончится. Буквально: пушки гремят в нескольких сотнях километров к северу от полярного круга. Обладая превосходством в воздухе, люди спланировали операцию так, чтобы завершить ее к закату. Корабли шли еще севернее, и Шурик уже какое-то время жил в бесконечном дне. Но подсознание хотело видеть в происходящем немного больше нормальности.

Солнце мигнуло зеленым. Шурик вскочил мгновенно. Тихонов как раз направлялся к нему, чтобы повторить указания. Когда солнце мигнуло зеленым второй раз, все уже были на позициях. Быстрая оценка показывала, что крысы все еще копаются. Еще бы: окоп для танка – монументальная задача. Уточнив сводку, Шурик краем глаза смотрел, как по третьему «звонку» гравитанционщики воздевают руки к небу, направляя туда всю собранную гальку и некоторое количество острых стальных стержней из запаса. Через несколько секунд серое облако рухнуло на крыс. Иллюзионисты отполировали уцелевших градом лучевых снарядов, и маневренная группа начала свою работу. Смотреть было не на что. Половина крыс выведена из строя первым залпом, половина оставшихся не успела организоваться из-за блокировки телепатических каналов. Нестройная пальба во все стороны очень быстро смолкла, и по гелиографу просигналили двигаться на соединение.

Выйдя на дорогу, Шурик быстро понял, что это и есть то самое место, где придется занять оборону. Крепкий бетонный мост через речку оказался достаточно надежным, чтобы бомбы «яков» не полностью вывели его из строя. Будку и шлагбаум на северном берегу снесло ударной волной, а на южном они стояли целые. Тем не менее, это все меры формального пропускного контроля. Давно известно, что оборонять позицию и находиться на позиции – разные вещи. Крысам тоже. В конкретном случае холмики, на которых окапывался противник, действительно подходили для этого наилучшим образом. Дорога с них просматривалась минимум на километр в обе стороны. Лес по сторонам – хуже, но это как раз проблема решаемая. Иллюзионисты могут наколдовать лазеры, которые легко рубят деревья. Собственно, туда и направил их встречный сержант. Кивнув Ярику, Шурик пошел за Тихоновым – к холмам, где Цаплин уже разложил карту на капоте одной из еще двух трофейных бронемашин. Проходя мимо размазанных по склону крысиных трупов, Шурик ощутил вспышку телепатии. Взгляд метнулся туда достаточно быстро, чтобы увидеть: крупный крыс с обожженной мордой и открытым переломом ноги тянется к лежащему рядом уродливому самодельному револьверу. Медленно так, почти незаметно. Кроме зеркальщика никто не заметил бы. Такой крупный крыс – точно сугестор, причем скорее всего второго порядка. Может даже командовал всеми местными. Поэтому у него такой большой и сложный пистолет специального производства, а не двухзарядный обрез. У корявого, но надежного творения крысиных мастеров были все шансы стать орудием мести за разгром отряда. Шесть патронов в барабане могли достичь цели, последний раз порадовав крысиного командира. Шурик наступил ему на руку, будучи вознагражден сдавленным визгом, и вопросительно посмотрел на Тихонова.

– Добей, – сказал сержант.

Шурик направил на крыса автомат и выстрелил ему в голову. Та взорвалась как перезрелый арбуз, забрызгав сапоги матросу и, что куда страшнее, сержанту. К ним тут же повернулись множество голов и даже несколько стволов. Шурик и сам был не на шутку испуган результатом. Раньше он уже стрелял в человека и даже попал. Но, во-первых, в мясо, во-вторых, девятимиллиметровым патроном из старого ПП, который давали поставленным в оцепление подросткам. К тому, что учинил с лежащей на твердой поверхности черепной коробкой несколько более хрупкого существа промежуточный семь-шестьдесят-два в упор, Шурика жизнь не готовила.

– Ну блин, зачем же тратить патроны? – возмутился Тихонов. Вот он, кажется, был удивлен решением, а не результатом.

Да, можно было догадаться. Крыса в таком состоянии добить легко и ножом. Технически легко, но психологически сложнее. Одно дело резать голову курице, другое – разумному существу. Для Шурика это было первое убийство, и он хотел, чтобы все было чисто. К сожалению, сработало все «как надо», а не «как задумано».

– Так ведь просто же.

– Просто это задница, рядовой Лисичкин. Сейчас мы тебя приучим к экономии. Берешь кортик и идешь по холму. У каждой крысы проверяешь дыхание. Если дышит – добиваешь. Кортиком. Вопросы?

Шурику не нравилась затея. Но Цаплин смотрел на них, и все слышал. При желании отменил бы приказ.

– Мы не хотим никого допросить?

– Ты чем инструктаж слушал?

Действительно, на инструктаже говорили, что «языки» из крыс аховые. Крыс проводит всю жизнь обдолбанный феромонами, которые выделяет суггестор. Под ними твари лучше слушаются телепатических команд. На одном ранге в обществе крысы яростно грызутся между собой… за близость к феромонам суггестора уровнем выше. У крыс, отлученных от этих «естественных наркотиков», начинается ломка. Поэтому изгнание для крыса хуже смерти, и сколько бы они ни грызлись друг с другом, концепция предательства вышестоящих для них попросту не существует. Поэтому крысы не сдаются в плен. И им тоже не нужно сдаваться, так как пленных людей они используют в качестве рабов и забивают мотыгами. Если второе звучало как стандартный прогон по расчеловечиванию противника, то история с феромонами была для этого слишком оригинальной и по-своему логичной. Очень хорошо объясняла многие другие детали.

– И у нас нет ни одной причины брать пленных?

– Ни одной, – Тихонов сплюнул. – Ты, наверное, считаешь, что мелкие крысы милые. А сколько из них сейчас тянется к пистолетам? Я убил первого крыса в пятнадцать лет. Он пытался загрызть меня зубами, – с каждым словом сержант становился все злее. – Вообще, почему я должен объяснять простые вещи?

– Простите. Пойду выполнять.

Да, казалось бы, все очень просто. Война с крысами – «грязная война», где ни одна сторона не щадит другую. Политрук рассказывал про вторжение Орды в Европу: «Что такое молодые крысы, предоставленные сами себе? Представьте себе массовый побег из колонии строгого режима, помноженный на абсолютное пренебрежение к чужой и своей жизни и такие совершенно детские черты, как любопытство, наивность, полное отсутствие ответственности и здравого смысла. Хуже только молодые крысы, ведомые суггестором, потому что его они почитают больше, чем могут представить себе люди, а он, спаяв толпу железной дисциплиной, отнюдь не пытается сдерживать кровожадные и низкие порывы молодняка. Только благодаря великому подвигу русского народа Москва смогла пережить это вторжение, и теперь этот подвиг совершают наши братья в Сибири…» которым мы должны помочь во имя всего, обычно поминаемого в таких случаях. Тогда Шурика забавляло, как быстро политруки исключили из списка «бессмертные идеи коммунизма». Скоро ли там будут идеи чего-нибудь другого, неизменно то, что фотографии изуродованных трупов мирных жителей, выставленных крысами на всеобщее обозрение, прилагаются. Рассказы выживших, от которых делалось совсем не смешно, шли далее по тексту.

Когда Шурик откидывал голову первого крыса, подавшего признаки жизни, он старательно проговаривал эти слова про себя. Образ пропаганды резко диссонировал с маленьким пушистым комочком, у которого были перебиты лапки и раздроблена челюсть. Шурик замер с ножом наголо на несколько секунд. К счастью, крыс попробовал цапнуть его. Удар по горлу стал немедленной реакцией.

Так первое убийство Шурика очень быстро стало не последним. Сначала было мерзко, но разе на пятом он потерял счет. Любая эмоция, будучи испытана повторно раз за разом, утрачивает свежесть. А крысы усиленно помогали себя расчеловечивать. То ли правда обдолбанные, то ли хорошо информированные, пощады они не просили. Наоборот, яростно шипели и изо всех сил пытались укусить или поцарапать Шурика. От этого очень хорошо верилось в слова Цаплина о том, что было бы с человеком в крысином плену. И совесть замолчала. К завершению процедуры диффузники больше не казались милыми, а сержант Тихонов уже ставил следующую боевую задачу. Шурика снова отрядили в передовой дозор – заниматься обычной работой. Всю свою смену Шурик просидел молча, игнорируя все попытки Мишки его разговорить. Тем более что стремительно и надежно прилипшее прозвище «Добиватель» сильно раздражало.

Интерлюдия 1

Ты молодой мичман, прошедший базовую подготовку иллюзиониста. Ты стоишь на верхнем посту ОЭП, облокотившись на поручень. Слева – спокойные воды залива, массивные силуэты других кораблей эскадры, белые брызги кильватера за ними, серые облака и узкая полоска земли на горизонте. Сзади – верхушка массивной надстройки и белый шар радара на высокой мачте. Справа – летная палуба, спереди балансирует на реактивных струях идущий на посадку штурмовик, поднимая облако брызг. Ты стараешься не смотреть туда и не думать, насколько опасна эта операция. Здесь каждый день что-то ломается, но катастроф пока удавалось избежать. Лучше опустить взгляд вниз, на двухбалочный ракетный комплекс и орудийную башню с универсалкой. Тяжелые металлические конструкции мощны и надежны. Ты рад их видеть и рад, что находишься здесь, а не на холодной земле тундры. И не сверху, между редкими облаками и остановившемся на небе солнцем. Пушки нравятся тебе больше самолетов.

Звучит ревун. Боевая тревога. Ты вслушиваешься в голос динамика внутренней связи. Двадцать пять ракет на курсовом угле пятьдесят семь, подлетное время три минуты. Свои зенитно-ракетные комплексы молчат, но корабли сопровождения стреляют. Ракеты стремительно исчезают по заданному курсовому углу. Тебе не страшно. В отличие от зенитных, противокорабельными ракетами, бьющими за горизонт, сложно кого-то испугать. За всю историю морских сражений своевременно предупрежденный корабль ни разу не был ими потоплен. А ты находишься на борту сильнейшего из существующих военных кораблей, входящего в состав сильнейшей эскадры из собранных за последние пятнадцать лет. И примешь деятельное участие в отражении этого удара. Ты иллюзионист. Хоть и слабый, но на корабле таких сотня, и вместе вы можете много.

Звучит боевой приказ. Отражение атаки по схеме «ИР-3». Значит, внешнего управления ракетами не обнаружено, и с задачей справится дежурная смена. Ты вспоминаешь, что говорили в училище. Самонаведение бывает радиолокационным и инфракрасным. Ракеты с активным самонаведением появились в 60-е годы и громко дебютировали, потопив старый эсминец в небольшой локальной войне. Защита от них нашлась еще быстрее, чем в конце позапрошлого века от торпед. Какое-то время в мире хватало врагов, с которыми самонаведение могло сработать, но теперь странно, что активное самонаведение еще используют против кораблей. Скорее всего, крысы просто раскопали старый склад и теперь от отчаяния пустили в дело его содержимое без особой надежды на успех.

Пока улетают в стороны ЛОЦ, ты делаешь то, что требуется в таком случае: фокусируешь распределенные в воздухе радиоволны, создавая направленный по курсовому углу пятьдесят пять луч, имитирующий работу корабельного радара, но находящегося в двух сотнях метров за кормой и гораздо выше мачты. Всего таких будет десять, и еще двадцать находящихся на вахте иллюзионистов займутся тепловыми ловушками. На их фоне корабля просто не будет видно слабым глазам ракет, и их глупые мозги не догадаются, куда бить. Так было много раз. Ты уже отразил на этом корабле несколько ракетных атак в ходе недавно выигранного морского сражения, а капитан отражал их еще в Третьей Мировой. Не ваша страна придумала ложные цели, но только она организовала тогда на широкую ногу привлечение магов к их созданию. Поэтому флот остался не побежденным тогда и прекрасно сработал сейчас. Поэтому капитан не тратит зенитные ракеты. Тебе не страшно. Ты подержишь линзу в воздухе еще десять минут и получишь свои мятные пряники.

Орудийная башня, на которую ты отвлекался от садящегося штурмовика, поворачивается влево. Хлопки универсалок вплетаются в грохот «металлорезок». Ты начинаешь понимать, что что-то пошло не так, и смотришь на берег. Четыре белые стрелы несутся над гладью залива в вашу сторону, подозрительно сходясь друг с другом. Не заметно, чтобы хоть одна отвернула от корабля. Старательно поддерживаемых помех для них как будто не существует, а облака диполей – просто облака. Одна из ракет падает, рассеченная пушечной очередью. Три других пронзают борт. Ты слышишь грохот взрывов. Палуба под ногами качается. Ты с трудом можешь стоять на ногах и уже не можешь удержать концентрацию на заклинании. Поставленная тобой активная помеха рассыпается. Уцепившись за поручень, ты поднимаешь глаза в ту сторону, чтобы создать ее заново. И видишь, что над носом идущего чуть позади авианосца тоже поднимается густой столб дыма.

Тотальный провал.

Часть 4: Голуби войны

– Планы меняются, – сказал Цаплин, вызвав вздохи разочарования.

О том, что что-то пошло не так, самые догадливые поняли еще когда командир приказал собрать всех, кроме часовых. До сих пор все шло очень хорошо: четыре атаки за два дня отбиты с минимальными потерями. Первая из них вовсе не атака была. Ничего не подозревающий конвой пытался перейти через мост и попал под огонь морпехов. Крысы даже построиться не успели. Шурик с остальными зеркальщиками сделали все, чтобы сигнал не ушел. И тем не менее его отсутствие было достаточно красноречиво для противника. Вечером их атаковали уже нормально, стрелковыми цепями. Зеркальщики нарушили организацию, пулеметчики остановили крыс плотным огнем, маневренная группа зашла с фланга и на этом все кончилось. Ко второму дню враг подтянул артиллерию, но морпехи успели как следует окопаться, и пересидели в укрытиях, пока летчики с «Минска» не заставили ее замолчать. «Яки» прилетели быстро, и крысы не успели сойтись на дистанцию ближнего боя. Нарвались на огонь в упор. Атака снова была сорвана, и боевой дух был высок как никогда. Четвертая атака была с использованием бронетехники. Но летчики предупредили о приближении машин сильно заранее, Цаплин организовал засаду с помощью гранатометчиков и трофейных танков, и у крыс снова ничего не получилось. В этот раз Шурику пришлось пострелять, поскольку его посадили с гранатометчиками, и там было жарко. Уложил троих или четверых – точно в дыму не разобрать, да и не очень интересно после того, как стал «Добивателем». Весьма условным вечером, когда под не заходящим за полярным кругом солнцем бойцы вкушали то, что они назвали словом «ужин», сержант Тихонов ободряюще хлопал Шурика по плечу, слушая о подготовке в «гусях». Раньше рассказывать не хотелось, а теперь вдруг прорвало. Гравитационщики, покопавшись в брошенном КПП, родили белую краску и зачем-то написали на борту трофейного танка, оказавшегося в бою менее успешным и ни разу не попавшего в цель, «большой русский кот». Объяснили это тем, что так он будет лучше ловить крыс. Даже у Мишки и Ярика настроение было прекрасным, когда они ложились спать. А утром случилось это.

– Мы наступаем на Гыду, – Цаплин по очереди посмотрел в округлившиеся глаза нескольких бойцов, не хуже него понимавших, что сил для этого у его роты нет, – чтобы вывести из строя батарею противокорабельных ракет, – Цаплин сделал паузу, видя, что матросы зашушукали, и продолжил только когда сержанты шуганули их, – которая потопила «Минск», и разрушила обе катапульты «Харькова».

Это были воистину плохие новости. От устья Енисея до открытого моря – более пятисот километров. «Яки» на такой радиус не летают. Только нормальные палубные штурмовики, которых на руинах старой страны нашлось десять, а в новой успели сделать еще пять. Нормальным штурмовикам нужны катапульты, а они были только на новом авианосце – «Харькове». Зато у Хуша было три старых авианосца с трамплинами и много старых палубных самолетов «вертикального» взлета и посадки для них. Еще два старых вертолетоносца, но с новыми вертолетами, не сильно уступающими «якам» в работе по земле. Все они были здесь, но боевой радиус двести-триста километров означал, что для оказания поддержки на позициях, занятых ротой Цаплина, и тем более ведения воздушной разведки южнее, корабли должны зайти вглубь Енисейского залива, где будут видны с берега и стеснены в маневре. Вот какой-то наблюдатель и дал на них целеуказание. Конечно, берега залива должны были как следует прошерстить перед тем, как вводить в него авианосцы. Но отловить все диверсионные группы не получилось. Хваленые средства РЭБ, так хорошо показавшие себя во всех морских боях последних сорока лет, почему-то не помогли, ПВО ближнего радиуса не сработала, и результат налицо. Вопрос только в том, откуда у крыс такие хорошие головки самонаведения, но это, в сущности, уже не важно.

– В сложившейся ситуации, – продолжал Цаплин, – наша роль в исходном плане командования не имеет смысла. Мы не удержимся на этой позиции без поддержки авианосцев. Вообще вся операция без авианосцев обречена на провал. Но наше положение в тылу врага обретает новый смысл. Поэтому мы получили новый приказ. Выдвинуться в сторону Гыды по дороге, которую мы сейчас перекрываем. Соединиться с акарами-партизанами. Совместно обнаружить и уничтожить батарею противокорабельных ракет. Кроме успеха операции от этого зависят наши жизни. Поэтому прошу каждого сделать все, что в его силах, и даже больше. Мы здесь воюем за Родину и за все человечество. Люди всего мира смотрят на нас…

Шурик понял, что начинается патетическая часть, и перестал слушать. По существу, все уже было сказано. Уникальный пролюб разведки, уникальная позиция несчастной роты, прекрасная техника не сработала как задумано, и вот вы назначены быть героями. Гыда, когда-то маленький поселок рыбаков и оленеводов, после вторжения крыс стала их главным опорным пунктом, крепостью, контролирующей морские ворота Сибири. Где-то далеко на юге лояльные Хушу силы сражались с Ордой, получавшей пополнения из-за океана. Логично, что в рамках большой кампании против крыс окно в Америку следовало прикрыть. Но крысы понимали значение ручки и неплохо укрепились здесь. Весь смысл флангового маневра заключался в том, чтобы взять Гыду в осаду. План не предполагал быстрого штурма, который стал необходим теперь. План предполагал подкрепления, которых теперь не будет. Впрочем, Цаплин был полон решимости что-нибудь придумать.

Уходя, мост снесли. Взрывчатку не тратили, вместо этого иллюзионистов отправили пилить опоры. При должном усердии перед лазером не устоит даже бетон. Он не устоял, хоть это и стоило многих мятных пряников. Взрывчатка пригодилась для обустройства минного поля – с этим магия все еще справлялась гораздо хуже. Раненых посадили в корабль на воздушной подушке, который как раз привез еще боеприпасов. Его обратный рейс не будет легкой прогулкой теперь, когда флот вышел из залива, но на борту все равно безопаснее, чем в тылу врага.

Трофейная техника пришлась очень кстати. Погрузив на нее все тяжелое, морпехи двигались быстрее. Местность способствовала этому: выложенная бетонными плитами дорога очень быстро покинула редколесье и углубилась в холмистую равнину. Трава здесь росла неплохо и достигала метра в высоту. Говорят, это началось уже после Третьей Мировой, а раньше мхи были гораздо скромнее. Сейчас крысам было очень легко подкрадываться в такой степи, поэтому люди соблюдали осторожность. Шурик регулярно забирался на холмы, ощупывая все вокруг шестым чувством. Магия работала в пределах видимости, но движение нитей для зеркальщика гораздо более заметно, чем противник в камуфляже. К своей радости, Шурик до поры не видел его. Только бескрайняя серо-зеленая гладь, по которой изредка прогуливались дикие олени. Красота и безмятежность. Каждый подъем на холм навевал мысли, что не так все и плохо, позволял ненадолго отвлечься от происходящего кошмара. Хотя кошмарным в нем пока что было только постоянное нервное напряжение и ожидание худшего. Противник был где-то на другом конце огромной тундры, в которой, казалось бы, хватит места на всех. Когда на второй день пути передовым дозором была обнаружена группа зданий, по размеру тянущая на склад снабжения, Цаплин просто обошел ее. А по колонне пошли разговоры, что странные мешковатые предметы на столбиках, едва заметные вдали, это и есть обещанные акарские партизаны. Вернее, их головы. Шурик никогда не видел акаров, и бинокля у него не было. Так что, сказать по этому поводу ничего не мог, а домыслы старательно от себя гнал. Зато была очень хорошо заметна и недвусмысленно считывалась огромная статуя. Вырезанная из куска ржавого метала крысиная голова венчала собой огромный камень. Сарафанное радио сходилось на том, что крысы увековечили кого-то из старших суггесторов, хотя версия с языческим божеством тоже обсуждалась. Из-за особенностей взаимодействия с крысами люди очень мало знали про их культуру. Например, было до конца не ясно, есть ли у крыс какая-то религия кроме поклонения старшим. Пять лет назад Шурику показалось бы странным, что бойцов беспокоят такие вопросы, но надо же о чем-то говорить во время этого безумно длинного перехода. И желательно не о себе. Скучая в эшелонах, Шурик еще хранил какую-то надежду, что боевое братство после боя все же образуется. Теперь же он оставался как никогда одинок. Странное это одиночество, когда вокруг много людей, но ты почти ничего не знаешь об их жизни на гражданке, да и о своей им рассказывать не торопишься. Шурик до сих пор путал бойцов своего взвода, был очень признателен авторам устава, требовавшим обращаться к офицерам по званию, и не представлял, как Цаплин знает всю роту по фамилиям.

К концу третьего дня показались горы, похожие на оленьи рога. Судя по карте, хребет так и назывался. Концом дня, опять же, было произвольно назначенное время ужина… и еще одного общего сбора. Чтобы бойцам лучше спалось, Цаплин рассказывал, что поймал по радио. Выигранные их ротой два дня были потрачены не зря. Их бригада заняла западный берег Енисейского залива и развернула там гавань. Удалось выгрузить танки и продвинуться вглубь полуострова. В пятидесяти километрах к востоку от затерявшейся в тундре роты сейчас пролегал фронт, где крысы сосредоточили целую армию, и яростно окапывались, пользуясь отсутствием у людей поддержки с воздуха. Немногочисленных рейдов стратегических бомбардировщиков, которым с ближайшей базы лететь три часа, было явно недостаточно. Наличие у фронтовых бомбардировщиков возможности дозаправки в воздухе почти ничего не значило из-за острой нехватки заправщиков на ходу и пилотов с нужной квалификацией. Лишенные гарантированных поставок танкисты экономили топливо. Преимущество людей в технике, на которое был расчет, испарилось из-за злосчастной батареи крылатых ракет, которые вообще не должны были попадать по кораблям – но еще как попали. В этом и был смысл речи Цаплина. Показать людям важность их усилий. Шурик слушал краем уха. Он и так прекрасно понимал, что происходящее очень важно, но вот общая ситуация была интересна. И то ли она была не так уж плоха, то ли Цаплин специально приукрашивал. Да, безвозвратная потеря авианосца весьма трагична. Но на ней все закончилось. «Харьков» уже дошел до Североморска, где ему ставили новые катапульты. Через неделю снова будет в строю. Тяжелые крейсера, также обстрелянные ракетами, отделялись легким испугом и уверенно отражали налеты крысиной авиации, воспрянувшей после ухода «Харькова» и его полноценных тяжелых истребителей. При их поддержке другая группа морской пехоты взяла Лескино. Перебазировав туда вертолеты с двух оставшихся в зоне операции авианосцев, люди частично решили проблему поддержки десанта в заливе с воздуха. И хотя продвижение в Обскую губу откладывается, со стороны Енисея все идет почти по графику. А вот для роты Цаплина существование недобитых крысиных самолетов не сулило ничего хорошего. В район его движения ПВО флота больше не дотягивалась. Оставалось лишь надеяться, что и так немногочисленная авиация Орды сейчас занята на более важных направлениях.

Шурик заснул с мыслями, что все идет слишком хорошо, и так дальше продолжаться не может. Проснулся от их подтверждения. С востока приближалась походная колонна крыс. Сложно сказать, была это попытка взять дорогу под контроль, отступление, наступление или просто переброска войск. Их заметили слишком поздно, чтобы бежать: качественно убрать следы лагеря не успели бы. Поэтому пришлось вступать в бой почти спросоня, натягивая бронежилеты на ходу. Отделение Шурика было определено в танковый десант. «Большой русский кот» подбросил их на южный фланг противника. До батальона крыс шло колонной, к бою они были готовы еще хуже морпехов. Удар минометов рассеял их, а зеркальщики не дали собраться. Может показаться глупым, что эта схема работает раз за разом, но телепатические связи играли в обществе крыс большую роль, и люди впервые за всю историю противостояния основательно подошли к их разрубанию. Представьте, что, оказавшись в быстро меняющейся ситуации, вы лишены возможности отдавать команды голосом. Много навоюете? Вот и у крыс не получалось. С другой стороны, крысам, сумевшим обмануть защищающих корабли иллюзионистов, поведение людей в заливе тоже должно казаться глупым. Борис Андреич по схожему поводу говорил: «Вы такие умные, как моя жена потом».

Шурик лежал на холодной даже летом земле, спрятавшись в траве, и уже привычными движениями мыслей резал нити. Думать о том, что происходит, было, как обычно, некогда. Бой развивался привычным образом, но в этот раз рота разинула роток на слишком большой кусок. Враг успел развернуться в боевой порядок и пару раз сходить в атаку на минометы. Безуспешную, но примерно половина крыс разбежалась. Теперь не оставалось сомнений, что враг хорошо знает, где люди. И мало сомнений насчет его осведомленности о том, сколько их здесь.

Тачанку пришлось вычеркнуть из боевых единиц, забив ранеными морпехами, в числе которых теперь был Ярик. Поймав рукой пулю, он растерял приобретенную в прошлых боях уверенность и снова угрюмо молчал. Цаплин, наоборот, удвоил красноречие. Поскольку в потери убитыми и ранеными пришлось списать человек двадцать, нужны были очень хорошие причины, чтобы продолжить выполнение боевой задачи. Ведь эти люди только на словах списаны, а физически они здесь, в грузовике, чуть ли не друг на друге лежат. И с ними надо что-то делать. Цаплин снова сказал про уникальность позиции и критическое значение для успеха наступления. А также про то, что эвакуировать роту все равно получится только если батарея замолчит. Второй тезис был потрясающе убедительным. Бойцы поворчали немного и пошли.

Необходимость уклоняться от крупных соединений противника сделала дорогу длиннее. Зато небольшие дозоры можно было вырезать. Это у зеркальщиков получалось особенно хорошо. После двух таких вылазок Шурик окончательно понял, что ко встрече с любым потусторонним злом главное правильно подготовиться. Обещанных акарских партизан не наблюдалось, и капитан ничего не говорил об этом. Зато командование расщедрилось загрузить «тушки» на аэрофотосъемку в интересах отряда Цаплина, что неплохо помогало просачиваться.

Везение закончилось на берегу озера, отмеченного на карте странным словом «Хыденто». После перехода через горы, озера попадались очень часто, но это было первым большим. Шурик умывался чистой водой и слушал рассказ Тихонова:

– Был у нас один парень, до распада Союза чемпион по стрельбе. К нему неприятности так и липли. И другой, который постоянно бегал в самоволку за выпивкой, но поймать его на этом было невозможно. Значит, вступили они в ужасную си-нер-гию, когда споенный стрелок поспорил, что выбьет пулей сигарету изо рта у офицера…

Осколок оборвал сержанта на полуслове, снеся ему половину головы. Мир вокруг наполнился грохотом и криками. Шурик упал на землю. В воздухе свистели осколки, наводняя разум ужасом, но, по счастью, не задевая тело. Единственным близким укрытием выглядел «Большой русский кот», на капоте которого минуту назад Цаплин разложил карту. Улучив паузу в канонаде, Шурик вскочил на ноги и подбежал к спасительной броне. Капитан сейчас валялся рядом с танком, держась за ногу. Шурик подхватил его по дороге и затащил внутрь. Потом он долго не мог объяснить своему цинизму мотивацию этого поступка. Несколько лишних секунд могли стоить жизни обоим. Не стоили. Снаряды продолжали падать, но, пока что, где-то в стороне.

– Спасибо, матрос, – прохрипел Цаплин. – А теперь двигай машину.

Хорошая идея, ведь стоя на месте они были слишком хорошей целью. Трофейный «танк» представлял собой слегка переделанную БМП-2. Крысы заменили двигатель более мощным, благодаря чему смогли всунуть в башню «погремушку» посолиднее и навесить дополнительные листы брони. Защита от осколков и пуль была надежной, но для сколь-нибудь серьезных пушек борт и корма – картон с любой дистанции. Шурик протиснулся на место мехвода и надавил на педаль. Ничего не произошло. Очевидного способа завести машину не было. Для человека, который учился только в «гусях» и только на колесную технику, приборная панель с надписями белым по черному, хорошо хоть на русском, была китайской грамотой. Про себя Шурик выругался, а вслух закричал:

– Товарищ капитан, как запустить двигатель?

Никто никогда не узнал, что сказал капитан про себя, но вслух он выдал предельно четкие инструкции. «Та дальняя кнопочка», оказавшаяся тумблером со стершимся названием, тут же вылетевшая из головы трехбуквенная аббревиатура, вот эту непечатную потянуть, насос, зажигание, – и слышен рев двигателя, за которым теряется крик: «Молодец, всего две минуты». Шурик никогда не поверил бы, что это случилось так быстро, а уж то, что они еще живы, следовало признать чудом. Один из вариантов объяснений для цинизма – интуиция подсказала, что, оказавшись в кабине впервые в жизни, завести танк без посторонней помощи не получится. Шурику был нужен Цаплин, Цаплину же нужен был человек с целыми ногами, чтобы нажимать на педали. Изрядно портил картину тот факт, что за это время к ним никто не присоединился. В том числе никто из экипажа машины.

«Большой кот» двинулся с места. В руках такого водителя он был подобен слону в посудной лавке, и имел немалые шансы кого-то переехать. Но бороздить тундру – это не рулить по городу в час пик. Шурик заметил вспышки на холмах к западу и сориентировал машину в том направлении. Тем временем, Цаплин занял место стрелка, благо автопушка, не требующая заряжающего, пережила крысиный тюнинг.

Судя по тому, что успел заметить Шурик, стрельба имела мало смысла. По ним работало не менее четырех орудий, расположенных на расстоянии около шести километров, и не менее батальона крыс, развернувшись в стрелковые цепи, шло в их сторону, преодолев две трети пути. Крутанувшись на месте, Шурик понял, что еще один батальон приближается с юга. Тачанка с ранеными горела, второй танк тоже был подбит. Все было решено еще до начала сражения. У морпехов было здесь не больше шансов, чем у любой из групп крыс, которую они ранее застали врасплох.

Капитан не стрелял. Он выглянул в люк, оценил ситуацию и заорал на ухо:

– Гони на север вдоль берега.

Шурик оторопел.

– Гони, кому говорю. Рота все, но мы еще прорвемся, мы им покажем.

И стал отдавать приказы в рацию. Своя рация была в каждом взводе, но особых надежд на спасение кого-то еще действительно не оставалось. Плотный град снарядов не давал поднять голову даже тем, кто пережил первый обстрел. Своих шлемофонов у крыс, разумеется, не было, и морпехам не досталось, поэтому услышать деталей Шурик не мог. Но даже при этом было понятно, что Цаплину никто не отвечает. Сомнения быстро закончились, и Шурик повел машину вдоль берега.

– Стой! – внезапно закричал Цаплин. – Сдай назад.

Отвлекшийся от вождения Шурик отрефлексировал то, что сейчас произошло. Кажется, из рации только что крикнули что-то, близкое по смыслу к «Вы проезжаете мимо нас». Танк простоял несколько секунд, и по броне застучали сапоги. Рация сказала «мы сели», а в башню залез смутно знакомый лейтенант.

– Трогай! – сказал Цаплин.

И Шурик продолжил движение по выбранному раньше маршруту. Расчет капитана оказался верным. Крысы не думали, что морпехи будут бежать в сторону Гыды. Это направление прикрывали всего три суггестора с ячейками, приехавшие на пулеметной тачанке. Автопушка покрошила тачанку быстрее, чем крысы поняли, что происходит. Пули, забарабанившие по лобовой броне, были бессильны ее пробить. Поливая врага из автопушки и пулемета, «Большой русский кот» проскочил заставу на самой большой скорости, какую мог позволить себе Шурик для первого опыта с такой машиной. Впрочем, полновесная пехотная бригада за спиной сильно расширяла пределы дозволенного.

Час спустя, оставив бой далеко позади, Цаплин провел ревизию. Ее результаты были неутешительны. Начиная с того, что капитан не мог ходить самостоятельно даже с перевязанной Шуриком ногой. Перелома не было, но один осколок подрубил сухожилия, а другой застрял в бедре, и за время поездки из раны вытекло немало крови. Один боец должен был постоянно нести командира, а матросов спаслось всего трое. Этих двух ребят из взвода Виктора Рыбалко – так звали лейтенанта – Шурик видел впервые, и одному из них пришлось перевязать руку. Его звали Колей, и он был компасом, как потерявшийся Мишка, о котором сейчас лучше не думать. Коля был чем-то похож на Мишку, такой же тощий и интеллигентный на вид. Второй матрос – Леха – был артефактером. Не очень полезная специализация, если твои вещи остались в другой машине. Зато физически Леха был гораздо крепче, такого взяли бы не только в морпехи, но и в воздушный десант. От физической силы в современной войне зависело не очень много, но в вопросах выживания в тундре за тысячи лет изменилось немногое. Итак, «Большой русский кот», три здоровых и два раненых, из них один тяжело, полупустые баки, две рации, которые враг сразу же запеленгует, гораздо больше патронов и еды, чем нужно, километров сорок до Гыды, потерянная карта и не выполненная боевая задача.

– Мы идем к Гыде, – твердо сказал Цаплин, – и что-нибудь придумаем.

– Что тут придумаешь? – почти прокричал Рыбалко. – Нужно выходить к своим. Как пять человек с одним недотанком будут штурмовать крепость?

– Вызовем поддержку с воздуха. Я иллюзионист, могу дать подсветку корректируемым бомбам.

Бледность лица капитана заставляла усомниться в том, что он сейчас может колдовать. Однако, Цаплин говорил об этом тем голосом, которым мама просит сына сходить за хлебом.

– Пусковые установки наверняка размазаны по большой площади, – напирал Рыбалко. – Ты не успеешь подсветить все из одного укрытия.

– Возможно. Но пока я здесь командир. И я говорю, что никаких «наверняка» в вопросах разведки быть не может. Здесь только одно «наверняка». Мы наверняка будем сражаться до тех пор, пока не исчерпаем для этого все возможности. Абсолютно все.

Слушая эту речь, Шурик как можно незаметнее тянулся к автомату. Рыбалко выглядел очень возбужденным, с него станется «разжаловать» Цаплина пулей в лоб. Не то чтобы Шурику казалась плохой идея выходить к своим, но в таком случае лейтенант мог захотеть избавиться от единственного незнакомого ему свидетеля. Шурик почти чувствовал тонкость того волоска, на котором все повисло на пару секунд. Рыбалко опустил глаза и тяжело вздохнул. Пронесло.

Поход продолжался в новом качестве. Ноги говорили «спасибо», что больше не нужно быстро перебирать ими, но паранойя не была признательна. Ехать по тундре в окружении четырех чужих людей, чисто по компасу, безо всякой карты, стараться не думать о Ярике, Мишке и прочих оставшихся на берегах Хыденто, – все это наконец-то соответствовало представлениям Шурика о войне, но было чертовски обидно. «В первой волне уцелеет лишь каждый пятый…» – но уцелеет ли? Единственной стороной, с которой сейчас не могла прийти смерть, оставался голод.

Впрочем, с ним тоже следовало бороться, и после полутора часов езды, во время которых вел Рыбалко, а сидевший на броне Шурик высматривал телепатические контакты, был объявлен привал. Ехать на запад по прямой из-за этих контактов не получилось. Хотя из лейтенанта водитель был получше, чем из Шурика, петляя среди холмов и озер продвинуться получилось от силы на двадцать километров. Зато удалось избежать обнаружения четырьмя отрядами крыс и не наткнуться на очередной склад снабжения. Разумеется, чем ближе к крепости, тем больше становилось крыс и складов. Впрочем, по мере приближения к линии фронта было бы не легче. Поэтому у выбравшихся из машины для «пикника» на открытом воздухе людей настроение было подавленным. Исключение составлял Цаплин, который не мог сидеть, а только приподняться, опираясь на руку, но даже в таком состоянии смотрел на всех с мрачной решимостью.

Над головами пронеслась белая буханка, жужжа двумя соосными винтами и пуская солнечные зайчики тремя пластинами вертикального оперения. Не узнать стремительно вынырнувший из-за холма поисково-спасательный вертолет было невозможно, но как же странно встретить его здесь. Мечтательное выражение лица Рыбалко говорило о многом, но вряд ли его прислали за ними. И все же…

– Лейтенант Рыбалко, – окликнул его Цаплин, – в машину, слушать частоты.

Вскоре из машины донеслось разочарованное:

– Пусто, только шум.

– Все в машину, следуем за вертолетом.

Конечно же, догнать его на танке было невозможно, о чем Рыбалко немедленно уведомил командира, вставив пару бранных слов.

– Он на пределе боевого радиуса, – ответил Цаплин. – За кем бы его ни послали, это близко.

Еду пришлось быстро сворачивать. Леха погрузил Цаплина в машину, и устроился на броне, Шурик залез внутрь и высунулся из люка. Ему все еще нужно было своевременно предупреждать водителя о замеченных контактах. «Большой русский кот» бодро поскакал на юг вслед за улетающим вертолетом. Вскоре на горизонте стал виден желтый дым.

– Вот их цель! – Рыбалко перекричал рев мотора.

– Крысы на… триста десять, – ответил Шурик.

К сожалению, не только люди все это заметили. Когда вертолет зашел на посадку, из густой травы поднялась полоса серого дыма, увенчанная яркой вспышкой. Слишком близко для любых контрмер. Скорее всего, стреляли из РПГ, которому плевать на контрмеры. Ракета ударила «буханку» в бок, и вертолет начал падать. Рыбалко повернул руль налево, ведя машину в сторону позиции стрелка. К тому моменту, как «Большой кот» преодолел отставание, вертолет сел на авторотации, и с его стороны доносился треск выстрелов. На месте, изначально выбранном целью, теперь была очень хорошо заметна тачанка, с которой поливал место крушения из пулемета крыс с непропорционально большой головой, увенчанной серой каской. Находясь при этом на почтительной дистанции.

– Лисичкин! – капитан начал отдавать приказы. – Бери пацанов на броне, идите к вертолету и там по ситуации. Рыбалко, в лобовую на тачанку.

Шурик махнул рукой Лехе и Коле. Морпехи спрыгнули с остановившегося танка, который тут же рванул дальше. Без людей на броне у «Кота» были все шансы подкрасться к крысам, сойдя за своего. Очень актуально, если учесть, что выстрел РПГ мог оказаться не единственным. Впрочем, теперь это было вне зоны ответственности Шурика, который абсолютно неожиданно для себя впервые в жизни оказался командиром отряда, выполняющего отдельную боевую задачу. Просто потому, что докричаться до кого-то еще Цаплин не смог бы. «Там по ситуации» – потрясающая конкретика, поэтому следовало добавить новой. Шурик залег, другие бойцы повторили за ним. Быстро осмотревшись, он понял, что вертолет атакуют две ячейки крыс. Одна прет с востока, другая пытается зайти с севера. У этой другой морпехи как раз за спиной.

– Делай как я, – сказал Шурик и пополз наперерез врагу.

Серый мех и серая форма крыс были почти незаметны в траве, но мысли командовавшего куда активнее суггестора были видны отчетливо. Шурик прицелился в него метров с шестидесяти и нажал на спуск. Тянущиеся во все стороны нити как будто выключило. Справа и слева прозвучали одиночные выстрелы Лехи и Коли. Забегавших и начавших беспорядочную стрельбу крыс теперь было хорошо видно. Шурик поймал в прицел диффузника и выпустил вторую пулю. Крыс изогнулся, и его шерсть встала дыбом. Он был так близко, что можно доплюнуть, и все же не видел людей. Еще двое диффузников заметили вспышку и начали поворачиваться. Шурик не успевал прицелиться, но одного снял Леха, а другому прилетело со стороны вертолета. Тем временем где-то слева грохнул взрыв. Шурик рискнул подняться и увидел горящую тачанку. «Большой русский кот» поймал новую жертву, и теперь объезжал вертолет по широкой дуге. Над головой просвистела пуля, намекая морпеху, что он встал зря, и Шурик пригнулся, спрятавшись в траве благодаря низкому росту.

– Делай как я.

Очень простая и полезная команда, а главное думать не надо. Шурик пробежался вправо метров на сто, обходя вертолет. Пули не свистели вокруг. Поняв, что остались без поддержки, крысы бросились в бегство. Рыбалко не нашел бы их больше в траве сам, а сбежавшие враги привели бы сюда новых. Требовалось что-то делать. Будь Шурик лейтенантом, он бы отметил направление трассерами. Рядовому бойцу таких патронов не полагалось. Зато…

– Леха, мне нужны трассеры.

– Ща будет, – кивнул артефактер и протянул руки к магазину.

Почувствовав оплетшую их магию, Шурик поднялся во весь рост и выстрелил очередью. Это были не совсем трассеры, просто каждая вылетающая из стола пуля ярко светилась. Цаплин иллюзионист, если он поймет, куда смотреть, сможет создать над этой областью зеркало и правильно навести пушку. Но лучше дать ему два вектора, поэтому Шурик пробежался еще на пятьдесят метров и, тяжело дыша, выпустил еще одну очередь туда, где были крысы. Почти там же: их короткие ноги не так хороши, если речь идет о быстром беге. Грохнула пушка «Большого кота», подтверждая, что расчет оправдался. Крысиная сеть распалась. Оставалось только подойти и добить раненых. Но Цаплин решил, что это терпит: в воздухе над позицией Шурика появилась зеленая стрелка, указывающая на вертолет.

Существовала очень хорошая причина заняться им прямо сейчас: вертолет горел. Вернее, горело вытекшее из него топливо вместе с сухой летней травой, но разница невелика. Следовало спасать выживших, а скорее то ценное, что у них со всей неизбежностью было. Ведь ради чего-то прислали сюда поисково-спасательный вертолет, несмотря на все риски.

Первым, что увидел Шурик, подбежав к горящей машине, были лежащие вокруг нее тела, большинство из которых уже горело. Многочисленные дыры от пуль на корпусе рисовали довольно простую картину. Повисшие на ремнях кресел пилоты даже не успели высвободиться. Шурику захотелось развернуться, но из открытой створки пассажирского отсека показалась собачья голова. Ну, почти собачья. Большой высокий череп был совершенно не характерен ни для одной из известных Шурику пород, бело-рыжей щетины на лице было мало, мясистые брови и скулы смахивали на человеческие, а выраженная грива представляла собой… волосы? Когда голова прокричала на ломаном русском что-то вроде «сюда, помоги мне», Шурик сообразил, что видит акара. Не очень похожего на пермских ребят с черными нарукавными повязками Корпуса Последнего Рубежа. Те ополченцы, встреченные во время погрузки в Архангельске и видимые только издалека, были больше похожи на медвежат. Более скромный лоб и обычно черно-серый окрас.

Времени долго думать о происходящем не было. Шурик залез в горящий вертолет. Оказалось, что у этого акара нет черной повязки, и одет он не в военную форму, а во что-то вроде просторной рубахи с откинутым сейчас капюшоном, доходящей до изогнутых назад колен и перепоясанной украшенным семью медными бляхами кожаным ремнем. Четырехпалая рука-лапа с широкими пальцами, между которых рос пух, протянула Шурику отвертку и указала на закрепленный в стойке металлический ящик:

– Открути, – сказал акар.

Шурик думал быстро, и не над причиной задачи, а над путями ее выполнения. Вертолет принадлежал к весьма распространенному типу. Предполагалось, что морпехи будут летать в нем и, возможно, терпеть крушение. Поэтому каждому из них объясняли, как быстро снять рацию. У акара такого знания, конечно же, быть не могло. Быстрыми и четкими движениями Шурик убрал болты, снял вместе с новым союзником ящик и выкинул его через дверь Лехе.

– Наружу, – сказал акар. – Все мертвы, – добавил он, заметив многозначительный взгляд Шурика в сторону кресел пилотов.

Шурик вылез. Акар вылез за ним. Леха держал рацию, Коля махал рукой со стороны тел и кричал, что трое живы. Шурик подбежал к ним и подхватил одного. Коля подхватил другого, и морпехи двинулись так быстро, как только могли, к ожидающему их танку. Успеть, пока пожар не расширился. Земля, конечно, холодная, но травы здесь много, и летом тундра может гореть не хуже, чем степь. Шурик думал, что здоровый акар потащит третьего из своих товарищей. Но вместо этого тот взял большой черный вещмешок. Видимо, хранивший то самое важно, за чем летел вертолет. Когда они погрузились на броню, и танк поехал, здоровый акар прокричал в лицо Шурику:

– Меня зовут Микуль. Я понимаю, что должен тебе жизнь. И даже больше, – он похлопал по вещмешку, – успех дела.

Что он имел в виду стало понятно, когда танк отъехал на несколько километров поперек ветра, избежав расширяющегося пожара. Микуль говорил по-русски с заметным акцентом, знал не очень много слов и путался в склонениях. Тем не менее, за поеданием мятных пряников Шурик уловил суть. Микуль возглавлял отряд акарских партизан, сражающийся с крысами уже десять лет. Несколько дней назад он получил задачу приоритетной важности: добыть ГСН ракет, развернутых в окрестностях Гыды, и передать людям из разведки, очень интересовавшимся, какое чудо техники смогло игнорировать пассивные и активные помехи, и что с этим дальше делать. Задача была выполнена. В рюкзаке лежала та самая ГСН. Гладкий обтекаемый конус занимал весь вещмешок, едва помещаясь в нем. Его верхушка открывалась, являя три белых круга, обтянутые кучей проводов. Открывалась и узкая дверца на боку. Внутри был…

– Голубь?.. – и разные эпитеты.

– Что за чертовщина? – подытожил Рыбалко.

Тушка птицы была привязана к металлической пластине, к клюву крепился электрический провод, а прямо перед ней располагался какой-то экран, с трудом заметный с такого ракурса.

– Это не самонаводящиеся ракеты, – сказал Цаплин, – и не управляемые. Они пилотируемые.

Шурик и сам начинал понимать. Автоматика давно и успешно решала задачи поиска и сопровождения, но совершенно не умела справляться с идентификацией. Электронные компьютеры, установленные в ракетах, могли отыскать контрастную цель и сопровождать ее лучом радара, но понять, что это такое, было им не по силам. Поэтому требования к ложным целям оказались очень мягкими. Что угодно достаточно яркое, будучи повешено рядом с кораблем, уводило ракету на себя. А создать светящуюся точку мог любой иллюзионист с базовой подготовкой. После получения практического опыта крупных морских боев с ракетными кораблями Союз достроил «Минск» и его систершипы как чистые авианосцы, хотя изначально на них предполагалось разместить мощные загоризонтальные ракеты. Во время боя в Карском море по кораблям Орды применялись телеуправляемые ракеты, ведомые операторами с самолетов и вертолетов. В ответ летели такие же. Магия убила самонаводящееся оружие вскоре после его рождения. Но хитрые крысы сделали так, что ракета наводилась не сама, оставаясь при этом маленькой и быстрой. В очередной раз поразив людей своей извращенной, но безупречной технической логикой. Уж на что голубь тупая птица, но чтобы потопить авианосец ему мозгов хватило.

– Микуль, – пока все осознавали, Цаплин продолжал думать в практической плоскости, – ты был в Гыде. Сколько там голубятен?

– Три. Раз и два в центре, хорошо охраняют. Три выше по река, можно добраться. Был четыре, мы сжечь.

– Скажи еще вот что. Почему ты снял рацию с вертолета вместо того, чтобы спасать товарищей из огня?

– Хороший рация, цифра рация. Простой рация крыс находить и нас ловить. Этот рация сигнал шифровать, совсем как шум будет. Крыс не найти. У нас такой быть, но его пуля разбить.

Цаплин немедленно захотел проверить. Он использовал вертолетную рацию и позывной Микуля, чтобы связаться с командованием. Рыбалко, настроивший на ту же частоту обычную рацию, слышал только белый шум. Из цифровой рации все, кто был рядом, услышали приказ ожидать дальнейших указаний.

Командование решало часа полтора. За это время Цаплин успел провести новую ревизию и обнаружить, что кроме рации, сигнальных дымов и Микуля с самозарядным карабином с прошлого раза прибавились только два обгорелых акара, не способных самостоятельно ходить, и самое главное – их карта, на которой были отмечены все три голубятни. «Раз» и «два» хорошо просматривались с холма, стоящего от города на почтительном отдалении. «Три» с этого места была не видна, но, как заметил Рыбалко, к ней можно было подобраться по устью реки. План начинал вырисовываться. Для его обсуждения Цаплин и Рыбалко отошли в сторонку – лейтенант придерживал капитана, который не скоро сможет ходить сам, – и долго шептались на повышенных тонах. В конце концов, Рыбалко саркастически воскликнул: «Служу России», на чем их разговор закончился. У матросов тем временем была своя забота. Поговоривший с ранеными акарами на своем языке Микуль настаивал, что их надо добить. Леха усиленно не давал это сделать. Шурик и Коля разнимали их. Аргументы сторон были понятны. Микуль говорил, что раз никаких шансов выбраться отсюда живыми нет, эти бойцы считай уже погибли за свое племя, и лучше он сам подведет под этим черту, чем крысы. Леха возражал теми словами об отсутствии предрешенности, которые люди обычно говорят в таких случаях. Микуль потянулся к ножу на поясе, так что, окрик Цаплина был очень своевременным:

– Бойцы! Ставлю задачу. Микуль и матрос Лисичкин проведут меня мимо крысиных патрулей на холм. Оттуда я последовательно подсвечу цели «раз» и «два» для корректируемых бомб. Лейтенант Рыбалко с остальными возьмет танк и сразу после того, как будет произведено бомбометание, атакует цель «три» двигаясь по руслу реки. Вы будете стрелять по голубятне до ее полного разрушения, а потом попробуете отступить. Разделяемся здесь, – он ткнул пальцем в одно из озер, – и встречаемся здесь же. Вопросы есть?

Матросы из взвода Рыбалко молчали. Все вопросы уже задал их командир, но он спасовал перед капитаном. Сомнения в том, будут ли бомбы, тоже продлились недолго. Дельные мысли приходят в умные головы одновременно, и вскоре цифровая рация обрадовала Цаплина известием о том, что дальние бомбардировщики вылетели из Котласа. Не понятно, кто позаботится о трех отмеченных Микулем на карте зенитных батареях, но, видимо, об этом следовало беспокоиться не морпехам. От морпехов ждали подтверждения факта подсветки целей примерно в пятнадцать пятьдесят: через три часа. Услышав слова, обозначающие конкретное время, Шурик посмотрел вверх, где стояло над горизонтом неподвижное солнце. Этот бесконечный день можно было измерять исключительно по наручным часам, что уже бесконечно осточертело. Понятно, что «Большой русский кот» не вернется на место встречи. Также понятно, что с кучей тяжелораненых на плечах и без транспорта шанс выйти к своим равен нулю.

«Ты, конечно, готовься. Ты, конечно, пытайся. Я, конечно, держу за тебя кулаки. Но признай, за всю свою жизнь ты научился только воевать. – В этом и проблема».

Что ж, проблемы больше нет. С разрешения Цаплина Микуль добивает своих братьев по оружию. Они тоже все понимают, и в их последних вздохах слышна радость. Появившись уже после Четвертой Мировой, акары были искренне уверены, что обладают тысячелетней историей взаимодействия с людьми, с которыми сейчас полагалось дружить. И с крысами, с которыми полагалось воевать. Эти двое воевали всю жизнь, они были оружием, которое сломалось и теперь стало обузой. Микуль абсолютно прав. Таким же оружием ощущал себя Шурик. Мечты о том, чтобы после войны стать кем-то еще, внезапно проснулись теперь. Их разбередило осознание: никакого «после» не будет. Не потому, что война будет вечной, а потому, что матрос Лисичкин не вечен. И хорошо. В Лисичкина ничего, кроме матроса не вложено, значит и терять нечего. Зато своей смертью он проложит кораблям дорогу в залив, от чего будущее оставшейся на гражданке Ани станет гораздо светлее, а она действительно этого заслуживает. Ну, может не лично Ани, но многих подобных ей, кто сейчас старается дожить до расцвета в осажденных городах Сибири, хотя заслуживает большего.

«Те, кто хотел быть врачом, уже два года учатся в колледже. Те, кто хотел быть ученым, начали ходить на подготовительные курсы еще раньше».

Конечно, по другую сторону Урала тоже есть эти самые «те», должные занять место ходившего вместо математических кружков на «гусиную» подготовку Лисичкина. Так пусть займут. Собирательный образ вдруг стал для Шурика очень важен, и когда Цаплин окликнул задумавшегося матроса, ответом стало сказанное отнюдь не саркастическим тоном:

– Служу России!

– Послужишь еще. Помоги мне забраться в танк и смотри по сторонам. У нас не так много времени, чтобы добраться до Гыды. Я не хочу тратить его на перестрелки с крысами.

Ехали медленно. За три часа танк без труда пройдет десять километров, но было очень важно сделать это, не нарвавшись ни на один патруль. Шурик смотрел по сторонам внимательно, и четыре раза успел предупредить водителя. Удача тоже способствовала, и за час до назначенного времени «Большой русский кот» спрятался в заявленном местом встречи котловане.

– Лисичкин, дальше пешком, – сказал Цаплин.

Начался последний отрезок пути, самый короткий, но он же самый трудный. Микуль тащил рацию, автомат Шурика и свой карабин. Шурик тащил Цаплина. Сначала вверх по склону котлована, потом петляя по высокой траве, потом по холму. Когда за вершиной показалась Гыда, на капитанских часах было пятнадцать-тридцать. Времени оставалось только на короткий перекус. Шурик не успел даже толком осмотреть поселок. Понял только, что отличать крысиные строения от руин людских довольно легко. Люди строят аккуратные прямые улицы и кирпичные дома с красными крышами. Крысы строят землянки, служащие входом в систему нор. Заметить их можно только потому, что крысы строят кривые и косые конструкции из бревен и шифера, которые должны показать всем, что именно в этом доме живет самый грозный суггестор. Дополнительно подчеркнуть его заслуги призваны какие-то кучи мяса, насаженные на заостренные колья. Шурик уже не сомневался, что это части тела людей и акаров. Голубятни хорошо выделялись на таком фоне, поскольку были самыми обычными голубятнями. Только дополнительно утепленными и выкрашенными в зеленый цвет. Заметить их с воздуха было непросто, но пусковых установок ракет не видно вообще.

Тем временем, Цаплин размял руки, сморщил лоб и спросил, работает ли. Шурик подтвердил, что нити протянулись к нужному зданию. Проверить, смог ли Цаплин выбрать правильную длину волны, было сложнее. Оставалось надеяться, что это не первый его раз.

– «Дракон» – «Лирну», прием, – ответил Микуль проснувшейся рации.

Лампочка горела недолго: «Дракон» сказал не более двух слов, слышных только в наушниках.

– Ты готов? – Микуль вопросительно пошевелил ухом.

Цаплин кивнул.

– Подтверждаю, – сказал акар в рацию.

Лампа снова загорелась. Судя по отсутствии реакции Микуля, говорили теперь не ему. Шурик мог бы, прислушавшись, разобрать, что происходит у летчиков. Или заняться какой-нибудь другой ничего не решающей ерундой. Даже держать капитана Цаплина, от магии которого полностью зависел успех операции, уже не нужно было: он сидел на шкуре, которая нашлась в рюкзаке Микуля, прекрасно наблюдая обе цели. Успех операции зависел от иллюзиониста, выживание же отряда не зависело больше ни от чего.

Кажется, крысы что-то заподозрили. Во всяком случае, маленькие черные фигуры забегали по городу, а на холме возле реки, который был Шурику хорошо виден, начала подниматься в небо мачта радара. Присмотревшись, Шурик увидел, что фигурки снимают маскировочные сетки с ракет. Зенитных, наверное. Прошло около минуты, когда послышались первые взрывы. Голубятня стояла, так что, Шурик сразу не понял, куда ударили бомбы. И даже на секунду подумал, что все было зря. А потом осознал, что видит прямо перед собой падающую мачту. Микуль говорил про три батареи, и черный дым поднимался в небо еще в двух местах. Шурик повернул голову на юг и увидел бомбардировщики с разложенными под дозвуковой полет крыльями, которые выглядели на таком расстоянии скромными белыми крестами. Один уже отворачивал, а другой только выходил на «горку». Ракеты приближались к Шурику тремя росчерками пера, падая на крысиную крепость. Они были достаточно медленными, чтобы успеть подумать об отсутствии у крыс иллюзионистов и насладиться тем, что враг бессилен помешать. Пока ракеты проносились над головой, Шурик как раз успел проговорить это про себя.

За спиной гремели взрывы, Микуль кричал в рацию: «Цель раз поражен», а Шурик смотрел, как стреляет второй самолет, с той же непосредственной радостью, с которой в детстве следил за пассажирскими лайнерами. Смотреть на голубятню было бессмысленно. Если Шурик правильно помнил, точность наведения по лазеру от двух до четырех метров. Не на что там теперь смотреть. Он как раз успел это проговорить, и следующие три ракеты пронеслись над головой. С тремя следующими взрывами и докладом Микуля «цель два поражен» остающаяся позади жизнь обрела смысл. Ее остаток виделся восхитительно пустым, но на самом деле Шурика поглотила буря эмоций:

– Ну что, – спросил он, – спорим, что крысы доберутся до нас в ближайший час?

– Вас уже здесь не будет.

Шурику очень не понравилось слово «вас». Он обернулся на голос капитана и охнул. Цаплин лег на спину, приставив пистолет к виску.

– Не подходи, – упредил капитан порыв дернувшегося к нему морпеха. – Пожалуйста, пойми правильно. Крысам в плен не сдаются, и я по любому не жилец. Но у вас есть шанс. Ты молодой и здоровый зеркальщик, а Микуль знает тундру.

– Товарищ капитан, – вскричал Шурик, – это несправедливо. Давайте мы вас хотя бы дотащим до места встречи. Вдруг лейтенант Рыбалко вернется.

– Он не вернется, и хорошо это понимает. У экипажа танка шансов нет. И знаешь, что тут несправедливо? Что там, на большой земле, меня назовут героем. Может быть, даже звезду дадут. Будут хвалить, какой я хороший офицер, что сделал невозможное. А по правде, я никудышный командир, который сложил в холодную землю сотню хороших парней. Молодых и в основном срочников. Мне будут вспоминать этот «подвиг» всю жизнь, а я буду вспоминать только вас. Не та жизнь, которой я хочу. Впрочем, я и не могу в нее попасть. Но еще могу сделать так, чтобы хоть кто-то из моей роты вернулся домой. Лисичкин, пусть это будешь ты, – Цаплин нажал на спуск.

Скорость, с которой капитан принял решение, поражала не меньше, чем спокойствие в его голосе. Наверное, он продумал все эти мысли гораздо раньше, сидя за пушкой, которая во время попытки незаметно подобраться к Гыде не была востребована. Возможно, говорил с Рыбалко и об этом тоже.

– Достойное, – сказал Микуль, снимая гарнитуру. – Я правда смогу тебя вывести.

– «Лирн», ответь «Орленку-два», прием? – сказала рация.

Теперь, когда звук не шел в уши акара, Шурику было слышно, хоть и плохо.

– «Лирн» в канале, четко и ясно, – подорвался Микуль.

Ответ затерялся в снова надетых наушниках.

– Принято, жду, конец связи, – Микуль отпустил тангенту и сказал уже Шурику. – Дымовухи внизу, бегом туда.

– «Орленок-два» – «Орлу», что, мать твою, ты творишь? – возмутилась снова отброшенная гарнитура.

– Делаю что должно. Конец связи.

Микуль и Шурик скатились вниз по склону, ломясь через кустарник. Возможно, без нагрузки акар бежал бы быстрее человека, но сейчас он нес рацию, и бойцы держались нос к носу. Путь вниз к котловану, где их поджидал рюкзак с захваченной боеголовкой и дымовыми шашками, запомнился гораздо более коротким, чем восхождение на холм. Микуль только успел зажечь одну, как показался вертолет на бреющем.

Оказавшись внутри, Шурик впервые во взрослой жизни расплакался, и еле смог сказать недоуменно уставившемуся на него оператору вооружения:

– Глупо… вышло… с капитаном.

***

Вышло действительно глупо. Особенно если учесть, что не Цаплин потерял всю роту, а рота потеряла Цаплина. Правда, с этим ситуация прояснилась только после того, как Шурик три дня отсыпался, приходил на себя и отвечал на расспросы офицеров в Лескино. Вопросов, разумеется, было много, и не все приятные, но, к счастью, Микуль действительно был на хорошем счету у разведки, и независимого подтверждения с его стороны оказалось достаточно, чтобы отвести худшие подозрения.

Когда «Большой русский кот» рванул на север, подхватив единственного счастливого обладателя действующей рации, старший лейтенант Сикачев, который, вообще-то, значился непосредственным начальником Шурика, внезапно перестал быть хвостиком Цаплина и проявил характер. Собрал человек тридцать и пошел на прорыв. Прорвалось человек двадцать, в числе которых был Мишка, очень обрадованный возможностью снова видеть сочтенного пропавшим без вести Лисичкина. Ярик не выжил, сгорев в снова ставшей грузовиком тачанке вместе со всеми ранеными. Но идея организовать прорыв здорового человека, то есть, направленный к своим, а не наоборот, независимо пришла многим, а атака Сикачева пробила во вражеской цепи неплохую дыру. Кто-то спасся сам, и в результате через линию фронта прошло около трети роты. Изголодавшейся, испытывающей жуткую нехватку боеприпасов и абсолютно не боеспособной, но живой. К этому моменту корабли уже снова вошли в залив, и однополчан Шурика вместе с ним отвели в тыл на перегруппировку.

Вышло еще более глупо, если учесть ставшие известными позднее выводы комиссии по «Минску». Виновным был назначен командир корабля, который, не обнаружив ни подсветки, ни внешних каналов связи с ракетами, недооценил угрозу: решил отсидеться за ловушками и тянул с открытием зенитного огня до тех пор, пока не стало слишком поздно. Что в любом случае было ошибкой, ведь канал связи вполне мог избежать обнаружения. Вину разделил случай, сложивший попадание кумулятивной струи в погреба авиационного боезапаса и отказ автоматической системы пожаротушения. Сочетание двух не очень вероятных событий, без которого взрыв всего трех боеголовок при всем желании не способен произвести тотальные разрушения на корабле таких размеров. Комиссия решила, что потеря «Минска» не дает причин считать операции авианосцев вблизи от берега слишком опасными, хотя к этому моменту их и так возобновили. Безумный прорыв Цаплина выиграл для людей несколько недель, но не принципиальную возможность победить. И не у крысиного «супероружия», а скорее у адмиральской осторожности.

Голубиная тайна, став явной, стала вместе с тем гораздо менее опасной. А тут все стало максимально явным, ведь Микуль передал разведке полнофункциональную ГСН, если это можно так назвать. Совместными усилиями сотни иллюзионистов, входящих в экипаж авианосца, можно было создать несколько его «двойников», достаточно убедительных для голубя. Операция продолжилась с небольшой задержкой, и Гыда была взята в срок.

А Шурик с удивлением читал наградной лист: «Рискуя жизнью, спас в бою командира от угрожавшей ему непосредственной опасности». Из всего сделанного на пределе возможностей начальство решило отметить именно это. Ту самую минутную слабость, когда Шурик, повинуясь совершенно непонятным мотивам, затащил Цаплина в танк. Возможно, все дело было в том, что именно этот подвиг лично видел Сикачев. Возможно, это была самая подходящая формулировка из статута Ордена Славы, но она звучала особенно дико, если учесть последнюю минуту жизни Цаплина. Однополчанам, награжденным тем же орденом посмертно, написали: «Лично, с находчивостью и смелостью пробравшись к позиции противника, уничтожил склад с военным имуществом». Оказывается, Цаплин посмертно стал полным кавалером Ордена Славы. Шурик понятия не имел, где капитан успел отличиться раньше, но твердо вознамерился узнать.

Всего за всю его историю было вручено более миллиона знаков Ордена Славы III степени. То есть, на каждые тридцать-сорок человек, когда-либо попавших на войну, приходился один. Для этого не требовалось совершить что-то сверхъестественное. Просто «достойное» – как сказал Микуль – рискнуть своей жизнью и сделать что-то полезное Отечеству. Четыре награждения на роту Цаплина Шурик принял как простое матожидание. Один полез в пекло и получил орден, тридцать-сорок спокойно вышли к своим, более шестидесяти остались лежать в высокой траве. Так обычно и бывает на войне.

«В первой волне уцелеет лишь каждый пятый – это если все пойдет гладко. А в таких вещах ничего никогда не проходит без осложнений».

Но чтобы получить вторую и первую степень ордена, надо достойно рисковать своей жизнью раз за разом, и всякий раз с пользой для общего дела. Вторую степень за всю историю ордена получило около пятидесяти тысяч бойцов, а первую – меньше трех. С каждым подвернувшимся случаем число желающих попасть в пекло еще разок снижалось экспоненциально. Шурик прекрасно понимал эту логику.

За время службы на берегах Карского Моря Шурику, к сожалению, пришлось получить и вторую степень. Но тот бой он не хотел бы вспоминать ни при каких обстоятельствах.

Интерлюдия 2

Ты мотыман из народа нинакин, которых люди называют акарами. Вы всегда жили в этой тундре, следуя за стадами оленей и сохраняя свои вековые традиции. Вы отказывались платить ясак людям из империи и воевали с ампами, которые согласились. Каждый раз, когда империя дотягивалась до ваших стойбищ, вы уходили дальше, чем она дотягивается. Тундра большая. Была. Когда крысы вторглись, все изменилось. Впрочем, империя людей тоже. Теперь вместо нее была республика, с которой удалось договориться. Именно тогда ты стал мотыманом – специалистом по электронике и оператором рации. Учился у человека, который жил с вами какое-то время. От него же узнал язык. Он же говорил вашему бэюману, куда вести племя, чтобы укусить крыс больнее. Самолеты людей, летавшие высоко в небе, давали вам общее направление, а вы добавляли деталей. Долгой полярной ночью вы обошли весь полуостров, составив его подробную карту. Долгим полярным днем началось вторжение. Корабли людей потопили крысиные, а воины людей высадились на берег там, где решили их бэюманы, посмотрев на ваши доклады. Так вы нанесли крысам больше урона, чем могли нанести с помощью своих карабинов.

Но пришло время и для стрельбы. Крысы нашли способ потопить большой корабль людей, и вам приказали выкрасть их секрет. В том походе погибло все твое племя, а бэюмана ты зарезал своими руками, когда он не мог идти дальше. Секрет крыс был обнаружен и украден, но теперь в твоей жизни не осталось ничего, кроме мести. Ты попросился в армию республики, воевать плечом к плечу с человеком, который спас тебя из горящего вертолета. Ты не знал хитростей и порядков людей, но знал тундру и стрелял хорошо, как любой нинакин, ведь духи ружей любят ваш народ больше. Люди очень медленно считают, совсем не слышат ветер и не могут знать, как полетит пуля. Они считают только, что нужно выпустить больше пуль, но ты думаешь иначе, и оставил при себе верный карабин вместо предложенного автомата. От хрупкой винтовки с оптическим прицелом ты тоже отказался. Твоим глазам не нужна оптика, да и разброс у винтовки, называемой людьми "снайперской", издевательский.

Сейчас ты ведешь сквозь ночь разведвзвод. Скоро будет последний штурм последней крепости крыс, отравляющей воды великого Енисея. С вами два видящих, которые умеют слышать то, что называют плетением. Видящие ищут эманации ритуальной магии, которую творили крысы, чтобы отгородиться от людей. С вами четыре разрушителя заклинаний, которые проделывают проходы в заграждениях.

Вдруг один из видящих закрывает лицо руками и начинает что-то быстро говорить старшему лейтенанту, который возглавляет отряд. Хотя ты уже разбираешься в званиях людей, схватывать их язык на лету все еще трудно. Но когда командир говорит, что ритуал происходит прямо сейчас буквально в километре к югу, ты понимаешь все. Ты рад, ведь каждая пуля, которую ты провел к крысиной голове, приносит тебе радость.

Следуя указаниям видящих и останавливаясь когда говорят разрушители, ты приводишь отряд к складу горючего. Вы легко снимаете часовых раньше, чем крысы понимают, что атакованы. Ты даже успеваешь убить двух штыком, глядя в их желтые глаза и чувствуя запах их крови. Ты полностью доволен ситуацией. А по сторонам охают люди, впервые подошедшие так близко к противнику и увидевшие, что примотанные к столбам куски мяса на самом деле живые. Ты давно знаешь, что крысы используют это для устрашения своих рабов. Тем, кто не хочет или не может работать, отрубают конечности, уши и нос, выкалывают глаза а потом привязывают вот так к столбу умирать от голода и холода. Конечности беспорядочно нанизывают на колья оград, а уши крысы оставляют себе, чтобы пустить на ожерелья. Видя перед собой то, что осталось от женщин, некоторые люди забывают, зачем пришли, и бросаются снимать. Говорят, что на большой земле целители могут вернуть человеку конечности. Ты требуешь прекратить, ведь вы пришли не за этим, а нести с собой десять тел можете только на обратном пути. К сожалению, крысы не отрезают жертвам языки, и поняв, сколь близко спасение, несчастные начинают молить о нем во весь голос. Воины перекрикивают их, обсуждая, какие крысы уроды, и что именно поэтому их не берут в плен. Кто бы спорил, но вместе получается громко. Казалось бы, достаточно.

Командир угрожает убить тех, кто не заткнется, соглашается с тобой и переходит к главному. Он говорит старшине Семену и сержанту Вовану взять по одной огневой команде и заходить с разных сторон. На складе два входа в подземную сеть тоннелей, и не понятно, какой из них ведет к цели кратчайшим путем. Ты остаешься в прикрытии, готовый стрелять по новым крысам. Это хорошо, ведь в тайге лучше, чем под землей.

Вы сидите так некоторое время. Из склада доносится эхо далеких выстрелов и взрывов гранат, затем все стихает. Видящие следят за применением заклинаний и говорят, что старшина Семен с сержантом Вованом приближаются к очагу ритуала. Это нормально, что больше не стреляют. Но когда оба видящих синхронно хватаются за голову, ты понимаешь, что это не нормально. Еще до того, как один из них сказал: «Здесь Король Ночи».

Казалось бы, достаточно. Но один из двух разрушителей, оставшихся с вами, показывает в сторону города. И говорит, что оттуда приближаются крысы. Минимум две ячейки суггесторов второго порядка. Это с полсотни диффузников. Явно пришли на все же поднятую тревогу. Если кто-то из людей вообще спасется со склада, ему придется встретиться с крысиными пулями. Это не должны быть пули в спину. Должно вступить в бой, но люди часто не понимают такие вещи. Ты вопросительно смотришь на командира. Твои уши сгибаются и разгибаются в предвкушении, но ты чуешь страх человека, от чьего слова все зависит. И тут видящий говорит, что чувствует под землей минимум одного колдующего разрушителя заклинаний. Командир приказывает остаться на месте и подпустить крыс поближе.

Бой начинается, и в позицию оставшегося с вами разрушителя сразу прилетает реактивная граната. Обычно крысы ходят с маленькими карабинами под слабый патрон, что гораздо хуже ваших. Теперь с их стороны часто говорят два пулемета, один из которых крепко прижал к земле второго разрушителя, единственного сейчас живого на поверхности. Казалось бы, достаточно.

Ты понимаешь, что люди не смогут поднять голову. Как странно: сложная техника, сложная магия и полная неприспособленность к жизни. Но ты нинакин, ты слышишь ветер и считаешь пути пуль. Быстрой перебежкой ты меняешь позицию, растворяясь в ночи. Заходишь во фланг к пулеметному расчету и тремя выстрелами сносишь три головы. Ради погибших братьев, ради все еще живых товарищей в подземелье… В этот момент склад загорается.

Тотальный провал.

Часть 5: Дурак

Карта олицетворяет выбор и восприимчивость. Вам будет предложено воспользоваться каким-либо шансом или начать что-то новое. Шут (Дурак) принимает жизненные приключения. Вы — тоже.

Долбаный склад горел на краю поля зрения. Телепатические переговоры долбаных крыс колыхали плетение в безопасном отдалении, а долбаный демон горел вместе со складом. Шурик всей душой надеялся, что там горел последний долбаный раз, когда он пошел на боевую операцию. Было бы еще лучше, если бы там горел последний его командир, но до запланированной ротации оставалось служить еще месяц, а до демобилизации чуть больше. Хотя уже не было сомнений в исходе ни десантной операции, ни долбаной войны в целом, возможностей сыграть в ящик все еще хватало. Долбаная зимовка продолжалась, и по сравнению с долбаной тайгой Гыдянская тундра казалась курортом.

– Эй, – выдохнул Мишка, валяющийся в снегу рядом. – Ты живой?

Интересно, сколько их осталось живых в долбаной сводной роте, которую уже второй раз соединяли из уполовиненных. Уцелел ли в итоге каждый пятый?

– Кажется, – сказал Шурик, не отводя глаз от стоящего в небе поперек звезд и сосновых ветвей полярного сияния, – только долбаная рука…

– Тебя же перевязать надо!

– Да, было бы неплохо.

Пока рука оставалась в покое, все было в порядке, но любые попытки шевелить ей после попадания пули причиняли невыносимую боль. Кажется, сломано плечо, а переломы от огнестрельных ранений очень скверные. Тощий поляк, который вместе с Шуриком впервые ступил на берега этого долбаного моря, загородил собой сияние.

– Мишка, ты весь седой, – прохрипел Шурик.

– А ты наполовину. Главное, что мы живы, а они нет.

– Вот говно.

Разумеется, Шурик сказал это не в ответ на тезис Мишки. Просто он понял, что сейчас, на свою беду, «будучи в ночной вылазке, уничтожил склад противника с военным имуществом». И ему будут вспоминать этот подвиг всю жизнь. Тогда как самое большое желание сейчас – забыть эти долбаные сутки как можно надежнее.

***

Столица встречала своего героя чистым небом и тополиным пухом, но по мере приближения к вокзалу все вытесняли грязь и не до конца высохшие лужи. Впрочем, само здание вокзала сияло свежей краской, а мама, ждавшая своего сына на перроне, сияла от счастья. Никакого комитета по встрече, просто маленькая круглолицая женщина с кудрявыми волосами в ярком платье. Единственная на всем перроне, при ком не было зонтика. Особой толпы не наблюдалось, потому что поезд пришел полупустым, но город приятно удивил Шурика повышенной концентрацией девушек в ярких платьях. Видимо, смесь оранжевого и желтого сейчас в моде. Да, когда полупустые поезда ходят по расписанию, жизнь налаживается. Шурик подбежал к маме и обнял ее:

– Господи, ты весь седой!

– Я весь живой, – рассмеялся Шурик, – а волосы – фигня вопрос.

По правде, говоря, мама преувеличивала, как и Мишка. У Шурика было несколько седых прядей после этой не к ночи будь помянутой долбаной ночи, но все же меньше половины.

– Мы думали, что будем встречать тебя возле военкомата.

– Я же написал, что увольняюсь из госпиталя. Везти меня самолетом в Дудинку, чтобы через два дня везти обратно, никто не захотел.

– Покажи руку, – потребовала мама.

– Сейчас что ли? Может, зайдем куда-нибудь.

С третьей попытки у Шурика получилось объяснить маме, что его ранили в плечо, а демобилизовали в том, что было. То есть, в повседневной форме морской пехоты. И закатать рукав тельняшки так высоко, чтобы показать оставшийся после обработки целительной магией аккуратный белый круг, будет проблематично. А еще он всю дорогу вспоминал скупого интенданта, из-за которого посреди привычно теплого московского июня парился в тех же камуфляжных штанах, в которых покинул долбаные берега Енисея, и больше всего хочет переодеться, так что, чем скорее они окажутся дома, тем лучше. Нет, мама, так бывает, что государству не жалко самолетом вывезти раненых на большую землю вне навигации, а интенданту жалко подходящих по сезону штанов.

Мама повела Шурика на площадь. К черной машине представительского класса, за рулем которой сидел незнакомый лысый мужчина, а на капоте красовался знак одной из тех марок, которые бывают только служебными, потому что в свободной продаже их в принципе нет. Похоже, жизнь налаживается не только у города.

– Постой, что? Это ж кем теперь папа?

Ответом стала визитная карточка, содержащая контактные данные Лисичкина В.М., начальника топливно-транспортного отдела Минэнерго. Шурик улыбнулся проступающей в этом иронии.

– Сыночек, забудь, что там говорил тебе Борис Андреевич. У тебя теперь еще и ветеранская льгота, так что, можешь спокойно поступать, куда хочешь.

***

Разумеется, это не стало причиной резко возлюбить энергетику. Шурик из принципа понес документы туда же, куда его не взяли в прошлый раз. В Московский Институт Магических Технологий. Причиной выбора два года назад было не красивое название, а наличие бонусов для зеркальщиков при поступлении. Инженеру, занимающемуся такими штуками, не обязательно иметь всегда работающий аварийный выключатель, но полезно. Что и отражалось бонусными балами в конкурсе. Правда, они полагались также видящим, артефактерам, медиумам и кому-то еще, так что судьбу Шурика все равно решила заваленная математика.

Два года спустя в приемной комиссии сидела та же тетенька, внушительная как бегемот, седая как Мишка после Дудинки и страшная как ядерная война. Дойдя в разборе пачки бумаг до копии военного билета, где было заполнено чуть больше страниц, чем у большинства, она категорично заявила:

– Это тебе не поможет.

– В смысле? – удивился такой наглости Шурик.

– В смысле тех, кто пишет математику на неуд, сюда не возьмут ни при каких обстоятельствах. Даже если это будет Герой России и племянник главнокомандующего. Здесь мы тратим время реально работающих в науке людей на подготовку настоящих специалистов, критически важных для народного хозяйства. Для получения нужными людьми красивых корочек существуют другие вузы.

– В смысле почему вы решили, что я здесь за корочкой?

– Потому что я хорошо знаю, у какого Владимира Лисичкина сын недавно с войны вернулся.

Это было особенно обидно, если учесть, что за прошедшее от демобилизации до приемной кампании время Шурик говорил с папой дольше пяти минут раза три. В некотором роде сам виноват, раз приложил руку к возвращению Ямала. Жизнь чиновника такого уровня и в обычное время слишком сильно забита командировками и совещаниями, а сейчас добывающая промышленность получила целую россыпь нефтегазовых месторождений, которые следовало переварить, чтобы плоды побед попали в турбины электростанций. Так что, устроенный мамой приветственный ужин папа проклевал носом, сказал короткий тост о том, как гордится сыном, и впоследствии приходил домой только спать.

Освободившись от мамы, Шурик первым делом, конечно же, пошел к Ане, но нашел там только переданное ее родителями письмо. Пролившее наконец свет на то, почему в учебку ему еще писала подруга, а вот на фронт уже только родственники. Между армией, медицинским и быстрым выходом замуж с последующим деторождением каждые два года вплоть до конца призывного возраста Аня выбрала все же армию. Сочла это наименее губительным вариантом для своего творческого потенциала. Она служила с прошлого года в части, от которой было позволено знать только номер почтового ящика. Который, разумеется, ничего не говорил о географии и никак не помогал с ней увидеться. Отсутствие в городе лучшего друга разрушило существенную часть планов Шурика. С другой стороны, он так устал, что первую неделю просто лежал кверху лапками в их новой квартире, изредка нянчась со своей новой сестрой. Да, вернувшись из армии, Шурик с удивлением узнал, что в сорок лет еще можно родить, и у него теперь есть сестра Даша.

И что в мире в принципе существует возможность ничего не делать. Раньше та часть его жизни, которую не занимали школа, огород и работы по дому, была посвящена подготовке к тому, что уже позади. Теперь подготовка не имела смысла, учеба закончилась, огород утратил актуальность, а мыла полы и готовила обеды приходившая в качестве домработницы мамина тетя, получавшая за это некоторое количество денег, позволявшее ученому-гуманитарию свести концы с концами в ситуации, когда его область не в приоритете у государства. Шурика финансовый вопрос совершенно не подгонял: при демобилизации ему выплатили жалование за все проведенное вдали от хоть чего-то похожего на магазин время. С надбавками за боевые и Крайний Север получился солидный запас. Что характерно, не сопряженный ни с какими желаниями его на что-то потратить. За два года Шурик не вырос из старой гражданской одежды, но успел от нее отвыкнуть и воспринимал как новую. Жилье и еда просто были. Оставалось наслаждаться чувством пустоты впереди, когда не надо куда-то прямо сейчас бежать или даже делать что-то для достижения далеких перспектив. Чувство было очень непривычным, и поглотило Шурика полностью. Учебники не читались, зарядка не делалась. Только на вторую неделю он, поддавшись маминым причитаниям о здоровом образе жизни, стал регулярно выходить на улицу, молча гулять по широким аллеям между просторными новостройками и смотреть на молодые деревья. Примерно тогда же сделал поход на турник, смог подтянуться только шестнадцать раз и понял, что, хотя починенная магами-целителями рука работает как новая, лежание в госпитале и дома закономерно плохо сказалось на физической форме. Появилась хоть какая-то цель, выполнение которой не требовало напряжения мозга, и Шурик начал потихоньку оживать. Но попытки вспомнить материал старших классов все еще оставались безуспешными. Буквы, написанные в конспектах, упрямо отказывались складываться в мысли.

С каждым днем возвращались из армии новые одноклассники. Шурик был удивлен тем, сколь многие возвращались. Это у морпехов в первой волне выживет каждый пятый. Но в морпехи попадали физически крепкие, владевшие магией и имевшие спортивные разряды. Если посмотреть, получалось, что конкурс в первую волну был не ниже, чем в вузы. Смысл ведь был не в смерти, а в победе, которая требовала лучших. Те, кто был и так и сяк, проводили службу либо на достаточном удалении от фронта, либо в не самой жаркой его части. По услышанным на встрече выпускников рассказам проявилась интересная закономерность, которая, как потом понял Шурик, имела обычно замалчиваемую пропагандой историческую подоплеку. Независимо от страны и войны, на каждого строевого военнослужащего уже лет сто приходилось от одного до трех не строевых, чья нормальная деятельность не подразумевает вступления в бой с противником. Пехоте нужен обоз, которому в свою очередь нужны водители, повара и прочая санчасть. Обозу нужен склад с грузчиками и интендантами. Склад кто-то должен построить и укомплектовать. За перемещением грузов по железной дороге тоже должны следить люди. Танкам нужны ремонтные команды, артиллерии – прислуга, а штабу – писари да почтальоны. И это еще об инженерных войсках разговор не начинался. Чтобы один боец сражался на фронте, от одного до трех должны как следует поработать в ближнем тылу. Разумеется, командование предпочитало видеть не подающих особых надежд срочников именно за такой работой. Даже с учетом того, что сейчас призывали девушек, для юноши все равно существовала большая вероятность заняться как раз ей вместо того, чтобы подставляться под пули. Если дела идут хорошо, и крупных окружений не происходит, с этим большинством срочников ничего не случится. В Сибири дела шли хорошо, причем на фронте сухопутного наступления – гораздо лучше, чем у отрезанного с закрытием навигации от большей части снабжения десанта. Среди нескольких десятков парней, пришедших на встречу выпускников, статистика очень хорошо просматривалась: три из четырех видели крыс только мертвыми. Даже если ты непосредственно участвуешь в бою, это еще ничего не значит. Ведь сомкнутый строй давно ушел в историю, и поле боя давно стало слишком большим, чтобы офицер мог обозреть его полностью. Шурик испытывал испанский стыд, слушая рассказ о том, как командир взвода приказал перебежать простреливаемое артиллерией открытое пространство по одному, а от него отстало двенадцать человек, укрывшись в складках местности. Одному из двенадцати Шурик сломал нос, на чем вечер встречи выпускников для него закончился.

«Гуси» возвращались не все и с немного другими рассказами. Кто-то еще не вернулся, потому что, следуя совету Бориса Андреевича, пошел в военное училище, откуда курсанты на второй год попали в Сибирь младшими лейтенантами. Кто-то уже не вернется, потому что либо попал в элиту вооруженных сил, существующую специально для того, чтобы бросаться в пекло, либо с «гусиной» подготовкой в обычной строевой части оказался лучшим. Будучи как следует вдохновлены и вполне уверены в своих силах, лучшие не задумываясь берут на себя риск вместо своих более обычных товарищей. И оказываются среди тех, кто не отстал от командира. И то батарею вдесятером штурмуют, то крепость вшестером. Вот и получается, что Наташа Яковлева не зря шарахалась от профессиональных военных. Танкист, которого защитила броня, курсант академии внутренних войск, оставшийся в столице благодаря совету Бориса Андреевича, очень осторожный снайпер и очень везучий морпех сидели вчетвером за столом, где стояло семь стопок. Курсанту было стыдно, что он не попал на фронт, танкист и снайпер говорили за всех, сравнивая свой опыт, а Шурик думал о том, как же все это глупо и обидно. Причем не за державу, а вполне себе даже за собственную наивность. Титанические усилия, приложенные к тому, чтобы сделать из себя настоящего воина, который сможет выжить в суровом бою, как раз и привели к попаданию в суровый бой, где только такой сможет выжить, и то пятьдесят на пятьдесят. В сухом остатке: потраченное на ненавистную специальность детство, не заведенные друзья, не освоенная математика, не найденный смысл жизни и та долбаная ночь, которая до сих пор приходит в кошмарах, принимая смену у голов Тихонова и Цаплина, в свою очередь чередующихся с глотками крыс из первого боя, еще более долбанного, чем последний, и изуродованными телами тех, кому не повезло попасть в плен к Орде. Старую жизнь оставалось только перечеркнуть, а для этого требовалось как можно скорее начать новую.

Поэтому, столкнувшись с сарказмом тетеньки из приемной комиссии, Шурик вырвал у нее из рук копию девятой страницы военного билета и зло произнес:

– Я сдам экзамен.

***

На заваленной тополиным пухом автобусной остановке к Шурику подошла странно улыбающаяся девочка с короткими черными волосами, собранными в две косички. Девочка была одета нарядно: в белую блузку и черную юбку карандашиком. Одежда подчеркивала формы, не оставляя сомнений, что перед Шуриком уже почти взрослая девушка лет семнадцати. Недооценке ее возраста способствовал лишь низкий рост. Даже на каблуках она была заметно ниже Шурика, который привык видеть вокруг людей, превосходящих его ростом.

– Привет, Лисичкин.

– Мы знакомы?

– А если подумать? – вокруг девочки как знамя на легком ветру затрепетало плетение.

– Эй, только не надо вот этого, – возмутился Шурик.

Он идентифицировал плохо контролируемую эмпатию, но девочка поняла неправильно.

– Ну же, мы учились вместе.

Память Шурика не на шутку напряглась. Все, кто учился с ним вместе в узком смысле слова, одноклассники то есть, либо пришли на несчастную встречу выпускников, либо находятся где-то далеко. Одежда девочки явно не повседневная, значит, она шла на какое-то событие. МИМТ находится в пригороде, и других событий кроме местной приемной кампании в окрестностях не сыскать. Если девочка училась вместе с Шуриком и поступает сейчас, она на две параллели младше. С кем там он общался в младших параллелях? На Дарью Пшеничную не похожа, значит:

– Привет, Солоха.

– А я уж думала, богатой буду, – хихикнула девочка. – Только мы расставались на «Сольке», прошу называть так и впредь. Я правда так изменилась?

Она явно напрашивалась на комплимент, но не сегодня.

– Нет, просто у меня плохое настроение.

– Я видела, – нахмурилась Солька. – Эта тупая корова тебе просто завидует. Выросла при магократии и думает, что раз номенклатурщик, значит привилегии от рождения. Забыла немножко, что у нас не так давно власть поменялась, и родился-то ты не в номенклатурной семье. И воевать пошел по-настоящему, хотя твой папа тогда уже не в горсовете, а в министерстве работал. И сюда пришел явно не потому, что папа хочет.

– Тебе не кажется опрометчивым называть тупой коровой члена приемной комиссии вуза, куда поступаешь, отойдя от него всего на сто метров?

– Во-первых, такой член у каждого мужчины есть. Не председатель и близко, только документы принимает. Во-вторых, – девушка снова широко улыбнулась и полезла в сумку, – смотри.

Она извлекла на дневной свет красный аттестат, еще больше расстроив Шурика. Пока один абитуриент получал медаль «За боевые заслуги», другие получали медали «За отличные успехи в учении, труде и за примерное поведение». Два мира – две медали. Надо ли говорить, у кого больше шансов пройти конкурс? Тем более, если не изменяет память, Солька тоже была дочерью не абы кого, но уже из академической среды. После такого Шурик даже не стал ругаться за легкое касание нитей.

– Эй, почему ты расстроился, – спросила она нежным голосом.

Отвечать не хотелось, и все же молчать было невозможно.

– Не пройду конкурс.

– Это мы еще посмотрим.

Шурик удивленно уставился прямо в глаза девушке, и она пояснила:

– Если это из-за проблем с математикой, я помогу тебе подготовиться к экзамену. Ты хороший человек, а мечты хороших людей должны сбываться.

***

Конечно, задачу существенно облегчил отец, наоравший дома, что не позволит своему сыну отказываться от кровью оплаченных льгот из-за какой-то тупой курицы в приемной комиссии. Страница, где говорилось про две степени Ордена Славы и боевые ранения, заняла положенное место, обеспечив неплохое продвижение в рейтинге. Но конкурс в МИМТ был серьезный, и с тройкой по математике ничего не получилось бы.

Поэтому основная часть работы досталась Сольке. Она совершенно не шутила, когда заявила о намерении протащить Лисичкина. Приходила к Шурику каждый вечер, в той же блузке и с очень серьезным видом заставляла его решать задачи. Конечно, в первый вечер она стала серьезной только после того, как смогла закрыть рот, осмотрев положенную теперь папе четырехкомнатную квартиру с высокими потолками и раздельным санузлом. Новое жилье строили по-разному, и Лисичкиным достался не высший разряд, но близкий к высшему. Благодаря такой щедрости у Шурика была отдельная комната, где можно было закрыться, не мешая ни родителям, ни младшей сестре. По поводу которой Солька тоже пришла в восторг, но не позволила отвлечь себя от главной цели: гонять интегралы до последнего автобуса. Необходимые для сдачи экзамена темы даже три года назад давались с трудом, а после армии, правду говорят, все забывается. Многое не укладывалось в голове с первого или даже третьего раза. Казалось, что завести БМП в сто раз проще, чем освоить продвинутую программу математики. Но учительница была очень целеустремленной, а умение падать и подниматься оказалось достаточно универсальным, чтобы помочь и здесь. Возможно, сыграла свою роль и магия, которую Солька сдерживала не лучше, чем любой начинающий эмпат, но Шурик не хотел разбираться в случайных прикосновениях нитей. Каждый вечер он чувствовал рост над собой, а каждую ночь спал как убитый, что тоже было приятным контрастом с прошлым месяцем.

На третий день Солька засиделась слишком долго, и Шурик с папой не смогли решить, кто будет подвозить девочку домой. Папа оправдывался тем, что ему рано вставать, Шурик – тем, что не водил машину с допризывной подготовки, а такую представительскую вообще никогда. Так временное ограничение испарилось, и Сольке пришлось звонить родителям, а Лисичкиным – вспоминать, что специально на такой случай есть гостиная. Солька чувствовала себя как дома, и утром даже до плиты дорваться пыталась, но, по оценке мамы Шурика, совершенно не умела готовить, а потому была от такой возможности отстранена.

Через два дня ситуация повторилась.

***

Время, оставшееся до экзамена, пролетело быстро. Экзамен был сдан на четверку. И когда они с Солькой сидели на согретой летним солнцем лавочке, отмечая мороженным свое совместное появление в приказе о зачислении, Шурик ничуть не удивился, что девочка взяла его за руку.

Они впервые поцеловались несколькими днями позже, освещенные лучами уже не солнца, а звезд и фонарей. На длинной круговой скамейке в большой беседке, из которой гражданам предлагалось смотреть на кручи холмов, подпиравших Новый Город с юга. Многие романтики предпочитали гулять в Старом Городе, но Солька сказала, что честно признанная новизна лучше фальшивой старины. По-настоящему старая Москва не пережила Третьей Мировой, оставшись на карте зоной отчуждения, куда люди не вернутся еще долго. Формально старая строилась при жизни родителей Шурика к северу от исторического центра. В новой нашлось это чудесное место, где пруды тонут во всепоглощающей зелени, а большие перепады высот позволяют как обозреть все сразу, так и подкачать ноги, совмещая приятное с полезным. Про совмещение тоже сказала Солька, Шурика эти подъемы совершенно не напрягали.

Возможно, настоящей причиной такого выбора была близость к дому Сольки. Очень уж она хотела показать своего избранника родителям. То, что молодые загулялись допоздна, было хорошей причиной остаться тут с ночевкой. Шурик правильно помнил, что его девушка – дочка не абы кого из академической среды. Дмитрий Викторович Солоха ощущал себя не абы кем, а настоящим аристократом умственного труда. Первыми словами, которые он сказал Шурику, причем обратившись на «вы», было требование почистить ботинки после прихода с улицы. Вторым – пройти к столу. Семья должна ужинать вместе, даже если это означает, что четверо ждут одну до одиннадцати вечера. Сразу видно высокую культуру: в доме Лисичкиных ботинки чистили примерно раз в месяц, а кушали не только кому когда удобно, но зачастую еще и каждый в своей комнате. Культурный шок дополнялся тем, что, получив трехкомнатную квартиру по программе улучшения жилищных условий, Солохи выделили в ней отдельную гостиную. Детям предлагалось делить комнату на троих, и плевать, что девочка живет с двумя мальчиками. Визуальная составляющая тоже удивляла: здесь по стенам были развешены ковры, в то время как начальник топливно-транспортного отдела Минэнерго предпочел краску обоям, дескать, так лаконичнее. В общем, Шурик с трудом мог скрыть удивление увиденным. Тем не менее, к выбору дочери Дмитрий Викторович отнесся терпимо. Он оговорился, что все прекрасно понял еще когда Солька (для родителей Настя) стала оставаться ночевать не дома. Да, теперь было понятно, почему она это делала с такой радостью. Впрочем, было понятно еще кое-что. Шурику не хватило ума подождать с этим вопросом.

– Настя, постой, как так получилось, что ты подавала документы вместе со мной? Я ведь призвался в армию уже после того, как провалил экзамен в первой волне. Да, – Шурик быстро вспомнил, как это называется по-человечески, – демобилизовали раньше из-за ранения, но золотые медалисты должны были успеть поступить к тому моменту, как я дошел до приемной.

– У нее случился эпизод патриотизма, – ответил, ехидно улыбнувшись, Дмитрий Викторович. – Мы получили эту квартиру полтора года назад и перевелись в другую школу. А тут историк сладкоречив как змей. Газеты туда же: кормят молодежь схемами Таймырского сражения…

Надо же, газеты кормят. Шурик просидел все сражение в кубрике, ничего не зная о том, как там дерутся летчики, даже звука пушек не слышал. Дергался только когда пошел слух, что остов бывшего «Нью-Джерси» будут брать на абордаж. Даже после полного уничтожения надстроек палубной авиацией, в корабле, реанимированном крысами, все еще могло сохраниться много интересного. Но в итоге решили добить торпедами. Что-то более конкретное об этом бое Шурик узнал только когда мама показала дома вырезку из газеты. У врага был реанимированный линкор, на голову превосходивший любые корабли людей, но только один авианосец без нормальных самолетов, поэтому адмирал Касатонов решил провести бой, по возможности, не показываясь из-за горизонта. Что и проделал блестяще: до самого конца крысы так и не узнали, где находятся авианосцы. Четыре волны прямо во врага, три ответных удара в пустоту или ложный ордер, очередная победа в ряд к Криту и Кальяри, господство на море для десанта, орден Ушакова для командующего – и всплеск патриотизма по всей стране. Они всегда следовали за громкими победами флота.

– …фотографиями встречи на Катуни…

Получение этой новости Шурик хорошо запомнил, настолько тогда было не до того. В начале февраля у него как раз дымилась роща под горою. В буквальном смысле. Просочившись через горы, акарские ополченцы по собственной инициативе отбили город Талнах и окрестные рудники, но удержать не могли. Люди перебросили подкрепление, в рядах которого была тогда еще только один раз сводная рота Шурика. Это было отвратительное сражение, во время которого крысы ни разу не смогли подобраться к позициям морпехов, зато, пользуясь нелетной погодой, невозбранно обстреливали их из разнокалиберной артиллерии. А на горе до начала боя успели выкопать только индивидуальные ячейки. Акары, видите ли, таким не занимаются, у них своя атмосфера. Вот и выделили людям голый склон. Люди окапывались под эфемерной защитой поднявших снежную пыль гравитационщиков и элементалистов, которые постоянно отвлекались, чтобы парировать сходы лавин. То есть, снаряды еще и прилетали из неведомых далей за сплошной стеной метели, а гора под ногами рассыпалась, уступая их воздействию. Шурик не копал: стрелял на телепатические сигналы. Как один из немногих, кто мог видеть через завесу. Идея была в том, чтобы лишить врага возможности вести пристрелку и положиться на теорию вероятности. Она, или же удача, помогла достаточному количеству бойцов дожить до обустройства нормальной позиции. На которой стало гораздо легче отбиваться. Когда атаки прекратились, капитан объявил построение. Было хорошо видно, что, если говорить о живых и невредимых, морпехов как в песне «оставалось только трое из восемнадцати ребят». То, есть, четырнадцать из всей роты. Еще девятнадцать получили легкие ранения. Шурику, например, поцарапало шею осколком, который прошел в нескольких миллиметрах от смерти, а Мишку контузило, хотя тоже не сильно, могло быть гораздо хуже. Три бойца их отделения, лежавшие ближе к разрыву снаряда, больше не встали. Единственным довольным лицом был акар Микуль, удачно сходивший вместе с несколькими добровольцами в ночную вылазку на вражескую батарею. Шурика среди добровольцев не было: он тогда еле стоял на ногах, и голова уже была перевязана. Хмуро обозрев эту безрадостную картину, капитан сказал, что-то вроде: «Вчера возле села Майма сухопутные войска Российской Советской Социалистической Республики, преследуя отступающих крыс-захватчиков, вышли к реке Катуни, где встретились с алтайскими силами самообороны. Через открывшийся коридор представители Алтайской, Бурятской, Тувинской и Иркутской республик прибудут в Омск, чтобы обсудить возвращение в состав России. Ура, товарищи». Кричать на тридцатиградусном морозе после четырех дней боев было больно, но рассмотреть недостаток восторга капитану мешали круги под глазами. Зато в телевизоре у московского академика выглядело, наверное, красиво. Горы, речка, снег, русский и азиат жмут друг другу руки, сняв перчатки. Омский пакт подписали на той же неделе. Южные сибиряки возвращались под руку Москвы. Уступкой их гордости стало именование нового государства Евразийской Директорией, а уступкой их интересам – его федеративный характер. Но впервые за много лет две части разделенного после ядерной войны народа официально соединились. За такими вещами обычно тоже следует всплеск патриотизма.

– … рассказами о взятии Красноярска и Норильска…

Новости из Красноярска поначалу принесли Шурику облегчение. Мартовское затишье на их «малой земле» было связано с тем, что противник перебросил все силы для защиты последнего находящегося в его руках крупного города Западной Сибири. Узнав о том, что крысы там разгромлены, все обрадовались, ведь это означало близкий конец войны. А потом командование решило, что раз Енисей открывается для судоходства раньше, чем Карское море, то взять Дудинку до схода льдов будет хорошей идеей. И Шурика послали размагичивать минные поля. В процессе чего Сикачева понесло – к тому долбаному складу. Шурику стоило больших усилий не начать вспоминать подробности. Переключившись на Норильск, о взятии которого он узнал уже в госпитале. По поводу окончательного освобождения Западной Сибири газеты и телевизор пели дифирамбы, вызывая очередной всплеск патриотизма. А Шурик гадал о том, сколько снарядов упало на голову Мишке, Микулю, Сикачеву и другим оставшимся. На таком фоне терялись новости о занятии войсками новообразованной Директории аэродромов в Мирном и Ленске. Официально это сделали для того, чтобы не дать крысам уходить на восток малыми группами. Но если учесть боевой радиус фронтовой авиации, выглядело подозрительно похоже на подготовку к аннексии Республики Саха, которая отказалась от Омского пакта и предпочла самостоятельно воевать с крысами. И воевала с ними не очень успешно: по последним данным, крысы перешли Алдан и Вилюй. Так что, возможность для особо жаждущих поучаствовать в объединительных войнах все еще сохранялась.

– Вот Настя и решила, что спать спокойно не может, пока персы, шведы и ордынцы русскую землю топчут. И вместо приемной комиссии пошла в военкомат. А там что?

Он посмотрел на Сольку, у которой на лице было подробно написано, насколько зря Шурик поднял тему. Повисло молчание, потому что отцу пришлось ждать, пока дочь поймет: это от нее требуют ответа. Шурику как раз хватило времени, чтобы прокрутить в своей голове утро в Талнахе и осознать, куда разговор пошел дальше.

– Там сказали, что с весом сорок восемь килограммов в армию взяли бы мальчика. Для девочек минимальный вес пятьдесят два, потому что средняя доля скелетно-мышечной массы ниже.

– А ты что?

Пауза затянулась еще дольше, и все же Солька ответила:

– Сказала, что недоедаю.

– А они что?

– Отправили на медкомиссию.

– А она что?

– Сказала, что это нормальный для меня вес, и написала категорию «В».

«Женщин тоже призывают, это правда. Но по тем же критериям, а девочки в среднем слабее». Шурик и не задумывался о таком нюансе. Как потом выяснилось, министерство обороны тоже не задумывалось, пока не начало призывать женщин и не столкнулось с повышенным травматизмом в аналогичных условиях. В результате несколько лет назад критерий переписали так, чтобы он адекватно отражал объем работы, который может выполнить человек.

– Видите, Александр, какие глупые бывают люди. Имея все возможности хорошо устроиться в жизни, готовы врать, чтобы попасть на войну. Вот вы были на войне. Пожелали бы своему другу там оказаться?

Быстрым ответом было бы «нет». Но настоящим ответом стало неловкое молчание. После встречи выпускников Шурик прекрасно понимал, что его опыт службы в армии сильно не типичный. А в том, чтобы пару лет водить грузовик в ближнем тылу, ничего страшного не просматривалось. Вообще по-хорошему в морскую пехоту и Шурик попасть не должен был. Просто незнакомый тогда капитан по непонятным тогда причинам очень тщательно искал хороших зеркальщиков. Вот и решил, заглянув в личное дело Лисичкина А.В., что вместо ста шестьдесят восьми можно написать сто семьдесят, что в свою очередь почти сто семьдесят пять. Благо нормативы по подтягиваниям, отжиманиям и прочей легкой атлетике для Шурика проблемой не были, а от бокса остался второй юношеский разряд.

– То-то же, – Дмитрий Викторович счел молчание знаком согласия. – Приятно поговорить с умным человеком.

***

Засыпая на диване в гостиной, было неприятно думать о том, что стал причиной унижения Сольки. Но она не подала виду ни утром, ни на следующий день.

Весь остаток лета они гуляли в парках уже восстановившейся после войны Москвы. Только треть города пережила бури, но архитекторы заполнили ее домами, построенными по индивидуальным проектам, и утопили их в зелени. Кто-то называл это расточительством, но Хуш решил построить себе «нормальную столицу», которая будет символом ожившего мира. Мир чувствовал себя хорошо, забывая о прошедшей войне. Так же чувствовал себя Шурик. И новая Директория, пообещавшая уже в следующем году провести выборы в Верховный Совет. Плохо себя чувствовали только те, кто продолжал воевать на Дальнем Востоке, выполняя изначальное обещание Хуша: провести выборы не раньше, чем будет возможность обеспечить их проведение на всей бывшей территории РСФСР. Возможно, плохо чувствовала себя Аня, находящаяся именно там, но из ее писем домой понять это было сложно. А в новостях рассказывали, что Саха упала в руки разогнавшейся армии, крыс планомерно выдавливали в не располагающие к зимовке горы, а диктатор Приморья посмотрел на очередную авантюру Касатонова, сумевшего провести флот по Севморпути, и подумал, что быть губернатором в Директории все же лучше лучше, чем мертвым бывшим лидером независимой республики. Во время первых переговоров с сибирскими правительствами выбор был еще не так очевиден. Какие-то полтора года назад мало кто верил в реализуемость сибирских амбиций Хуша. Как-никак, совершенно беспрецедентная по охвату наступательная операция планировалась к проведению силами едва восстановленной после разрухи армии и разваливающихся на ходу остатков флота Союза. Чем больше телевизор говорил о постепенно сбывающихся планах вернуть к следующему лету даже то, что тридцать лет находилось под оккупацией Японии и ее государств-наследников, тем меньше Шурик думал о людях, умирающих ради этого. Он больше не был одним из них, а мирная жизнь увлекала и затягивала.

Перед началом учебы Шурик захотел купить себе новую одежду и пошел на рынок. Рынку за два года стало сильно лучше. Место торговавших с прицепов помидорами бабулек заняли презентабельного вида ларьки и даже постоянные бетонные конструкции. Продукты теперь покупали в универсамах, где за все лето Шурик ни разу не увидел пустых полок, а на рынке господствовали торговцы одеждой. Как местной, артельного производства, так и импортной, в основном бразильской. Цена могла отличаться в десять раз, но северные да боевые надбавки так и не были потрачены. Их время пришло, когда Шурик увидел ларек, где торговали импортными спортивными костюмами. На знаке бренда разъезжались в стороны два всадника с клюшками в руках. Непривычные текстуры ткани и крой заворожили Шурика. Он купил себе толстовку, рубашку с коротким рукавом, штаны и кроссовки, потратив сумму, после которой продавец не смог скрыть удивления. Не смогла и Солька, так что, Шурик предложил купить ей сумочку.

– Лучше кроссовки, – отказалась Солька. – Было бы очень актуально с учетом наших прогулок.

– Прости, – Шурик хлопнул себя по лбу. – Да, можешь выбрать любые.

Он как-то не заметил, что девочка регулярно ходит обклеенная пластырями. Очень уж сильно натирают ноги дешевые туфли. Даже как бы спортивная обувь у Сольки была низкого качества. Если Шурик хочет гулять с ней дальше, в его интересах это исправить.

– Молодой человек, откуда у вас столько денег? – спросила смотревшая на все это из противоположного ларька пожилая женщина.

Не особо задумываясь, Шурик ответил честно, и даже с юмором:

– Я как раз с моря вернулся. С Карского.

Потом он понял, что ответил слишком громко. И что половина окрестных мальчишек восхищенно смотрит на него. И что он только что вылил воду на раскручиваемое пропагандой колесо милитаристского мифа. И сразу захотелось уйти подальше.

«Вот говно», – сказал Шурик про себя.

Но вслух он ничего не сказал, а только глупо улыбался.

Часть 6: Собирательный образ

Шурику Лисичкину было не впервой подружиться со слабым человеком. Встречи с людьми сильнее него у Шурика тоже случались, и отнюдь не были редки и непродолжительны. Дружба тоже получалась. Например, Шурик считал, что Аня Журихина сильнее его, а Микуль, с которым они неплохо общались в енисейскую зимовку, – тем более. Но сосед по комнате, ботан Алик, не был сильнее или слабее. Просто иногда слишком сложно придумать единую метрику. Полтора года назад Шурик готовился умереть за собирательный образ людей, которые должны стать учеными. Оказавшись среди них, он до сих пор не мог осознать глубину различий.

Алик был чудо-ребенком, полиглотом и гением во все поля, а также двухметровым красавцем, отделенным от эталона девичьих грез только отсутствием нормальной мускулатуры. В то время как у Шурика всегда были проблемы с учебой, ему трудно давалось абстрактное мышление, да и ростом он не вышел, о чем неоднократно жалел как в школе, так и в армии. Алик был очень добрым и наивным, у него на лице было написано: «Эй, мошенник, ты можешь использовать меня». Удивительно, что его впервые использовали зимой, но скорее всего это связано с первым выходом в город из отдельно стоящего кампуса. С Шуриком такой номер не пройдет, и многим это не нравилось. Когда ребята играли в «мафию», Шурика всегда «убивали» одним из первых. Поэтому он не любил «мафию», а любил более честные физические активности. И непонятно как затесавшийся здесь преферанс – единственный интеллектуальный бастион, что ему покорился. Двух студентов объединяло лишь это, врожденное чувство справедливости и…

И постоянная помощь с французским. Подобно большинству школьников Союза, Шурик и Солька по инерции учили немецкий. Стандартный «иностранный» язык, в действительности бывший языком крупнейшей не славянской социалистической республики Союза, и крупнейшего промышленного центра Восточной Европы… который после Четвертой Мировой прекратил существовать. Немецкий язык теперь был в ходу только в кишащих демонами радиоактивных пустошах, но кто бы в «огненных» девяностых подумал менять программу? МИМТ поменял ее в начале восьмидесятых, когда оказалось, что большинство передовых исследований природы магии выходит на французском языке. Стратегия оказалась выигрышной в том плане, что хотя Францию и Германию постигла одна участь, те исследования до сих пор сохраняли актуальность, а по-французски к тому же говорила вся Черная Африка. Стратегия оказалось проигрышной, поскольку переучиваться с немецкого на французский было невероятно сложно, и иностранный язык надежно удерживал позицию главного виновника отчислений. Шурик вот в зимнюю сессию потерял из-за него стипендию. И не ушел на пересдачу только благодаря Алику. Сосед был чудо-ребенком в буквальном смысле слова. Магия архивов, по-научному называемых ментатами, не производит ярких изменений во внешнем мире и не позволяет видеть сокрытое. Всего лишь дает фотографическую память или близкую к таковой. Алику до сих пор были доступны украинский и казахский, хотя среди украинцев он прожил всего около года. Французский легко занял место в списке. К огромной радости Шурика, которому при подготовке домашней работы было куда проще спросить у архива, чем лезть в словарь. Именно посмотрев на высокие оценки за сдаваемые в течение семестра переводы и сочинения, экзаменатор сжалилась и натянула троечку дико путающемуся с произношением студенту.

Долги нужно отдавать как умеешь. Узнав, что его сосед, для которого гранит любой науки что для гуся вода, абсолютно беспомощен во всех остальных смыслах, Шурик преисполнился решимости это исправить. Сотрудничество было взаимовыгодным: Алик помогал с французским и позволял не так часто позориться перед Солькой просьбами дать списать матанализ, а Шурик таскал его по всем кружкам, куда сам ходил.

– Когда же я буду успевать учиться? – спросил Алик, увидев предполагаемое расписание.

– Забей, успеешь, – отмахнулся Шурик, подумав про себя, как странно слышать такой вопрос от человека с фотографической памятью.

– Успею? У нас и так каждый день занятия до полседьмого.

– Неправда, в понедельник до пяти. В среду со стихийной теории можно уходить пораньше, все равно лектора с третьего ряда не слышно. В пятницу последней парой физкультура, ее можно перенести на другое время.

– Какое другое время? Когда у меня есть другое время?

Сам Шурик никуда физкультуру не переносил, для него как физкультура зачитывался радостно занявший прежнее место в жизни бокс. Но трудно растеряться, когда расписание перед глазами.

– На вторник, там целых два окна. Или на субботу. Будешь ходить со мной на бокс, это полезно.

– Три раза в неделю? – возмутился Алик.

– Ну да, три раза. Дело-то серьезное. Бить людей по головам, это тебе не стихийная теория.

– А меня не накажут за прогул лекций?

– Я так делал весь прошлый семестр, – Шурик лихо размахивал карандашом. – С отечественной историей. Не наказали, вроде бы. И даже экзамен как-то сдал.

Алик отхлебнул чая, потряс головой и резко выдохнул:

– Настольный теннис – это хорошо, тем более что он вечером и в перспективе освобождает от физкультуры. Но почему бокс?

Вопрос поставил Шурика в тупик. Ответ "за компанию" почему-то казался недостаточно убедительным. Пришлось импровизировать. Сказать что-нибудь воодушевляющее, в духе Сольки.

– Посмотри на меня. Я маленький, но даже вот такой громила, – Шурик задрал руку с карандашом так высоко, как только мог, – дважды подумает, прежде чем меня игнорировать. Единоборства – штука очень полезная, как только ты мимо них пролетел?

– Да пролетел уже, – Алик схватился за голову. – Боксом, говорят, с десяти лет заниматься надо.

– Мне говорили, что математикой надо с десяти лет заниматься. И вот я здесь.

– За математику деньги платят, а бокс мне зачем?

– Ради мироощущения. Ты смотришь на мир совсем другими глазами, если можешь взять и набить морду. Представь, кто-то дразнит девочку, потому что она не такая, как все, а ты подошел и установил справедливость. Девочка в восторге, на шею бросается, и ты доволен: доброе дело сделал.

Алик замер, как будто в его голове что-то промелькнуло.

– Но ты же не хочешь сказать, что кулаки решат все проблемы мироздания?

– Ты не понял. Бокс не учит тебя решать проблемы, он готовит тебя решать проблемы, это разное. Сила облагораживает, вот увидишь.

Сказав это, Шурик окончательно осознал: в нем говорят полгода с Солькой, которая после получения независимости от родителей путем переезда в общежитие первым делом записалась в женскую группу по дзюдо, а вторым – на курсы боевой эмпатии. Благородной силы и прочей чуши в армии хватило по горло, тем более на войне. Шурик снова занимался боксом потому, что Солька взяла его на «слабо». Зная про юношеский разряд, предложила выйти на ринг с особо много выпендривающимся однокурсником. Отбиться от видевшего это тренера было труднее, чем записаться в секцию. Оно и к лучшему. Перестав смотреть на бокс как на подготовку к армии, Шурик разглядел в нем интересную активность, обладающую при этом минимальным сходством с участием в современном бою. Если бокс больше похож на участие в бою древности, то раньше война была гораздо лучше. Поединок лицом к лицу с другими студентами разгонял кровь по жилам. После тренировок Шурик ощущал давно забытые и очень приятные чувства. Но слоган с плаката произнести мог только покривив душой. Слишком много видел в жизни примеров силы, оказавшейся в руках откровенных мудаков. Настоящей причиной было желание разделить с другом первобытную радость рукопашного боя и личной победы. К счастью, собеседник обладал проницательностью валенка, и не заметил подвоха.

– Хорошо, бокс – это полезно. Но воскресение единственный день, когда я могу нормально отлежаться.

– В аду выспишься, – Шурик скорчил страшную рожу, – а в воскресение мы теперь встаем в девять и идем на литургию.

– Но зачем так рано? До студенческой часовни пять минут ходу.

– Мы идем в Преображенский. Потому что там нормальный проповедник.

– Но какая разница, если ты все равно просто стоишь и крестишься.

– О, поверь, разница именно в этом, – улыбнулся Шурик.

Алик со скрипом принял это расписание. И когда он поставил на исчерченной карандашом бумажке свою символическую подпись, жизнь этого стереотипного отличника-ботаника сильно изменилась. Каждый день после пар Шурик находил его, тормошил и тащил в секцию. Добраться до общаги и приготовить еду они не успевали, поэтому возвращались домой только к девяти – злыми и голодными. Алик сокрушался о потерянных по глупости деньгах, на которые успевал бы поесть в столовой, но происходящее ему нравилось. Во всяком случае, от настольного тенниса он был просто в восторге, эта игра далась соседу так легко, что Шурик обзавидовался. Даже Солька, игравшая с детства и, собственно, подсадившая Шурика на медитативное занятие, недолго могла похвастаться абсолютным превосходством над новичком. Нормально заниматься боксом, как сразу сказал тренер, у Алика вряд ли получилось бы из-за нескольких заболеваний, не видимых невооруженному глазу, но серьезно мешающих жить. Были весьма объективные причины, почему за семнадцать лет жизни кое-кто не реализовал потенциал Аполлона. Даже «чисто так, для общего развития» плохая физуха давала о себе знать. Алик рассказывал, что раньше он понимал под кружками немножечко другое, и Шурик удивлялся, каким же разным было их детство, разделенное всего тремя годами. Один из которых Шурик провел в окопах именно ради таких, как Алик: чтобы у многих сибирских детей было такое детство. Ощущение боли в мышцах было для соседа новым, но, как ни странно, сразу заработало у него эпитет «приятное». Уже к концу третьей тренировки Шурик усомнился в словах тренера. Здоровье здоровьем, а в душе этот замкнутый «ботаник» – настоящий спортсмен, которому только череда случайностей не позволяла до сих пор раскрыть свой потенциал.

Особым событием был поход в храм. Война и то, что случилось потом, серьезно изменили положение церкви в обществе. Если людям что-то очень долго запрещают, а потом вдруг разрешают, это непременно становится модным. Нужно просто дождаться, пока щелкнет тумблер. Шурик уходил в армию из мира, где веру по инерции продолжали прятать. Пока он воевал, генерал Хуш сходил на исповедь. Причем не к первому попавшемуся попу, а к патриарху Алексию, лидеру одного из реформаторских движений христианства и весьма многочисленного Корпуса Последнего Рубежа, который до революции называли «боевиками-фундаменталистами», а после – «вменяемыми людьми». Как выяснилось на Енисее, слово «вменяемые» не передает всей сути. Акары собрали ополчение потому, что там жили. Призывников отбирали по способностям, не спрашивая о желаниях. Корпусники просились туда добровольцами и лежали в одних окопах с морпехами. Каждый самолет, который увозил раненых, привозил людей в серых шинелях с черными нарукавными повязками. «Черные береты» воевали отважно, но аккуратно и по правилам: маскировка, сектора обстрела, поддержка артиллерии и авиации, концентрация сил на направлении главного удара и гибкая оборона на остальных. «Серые шинели» были отмороженными даже по меркам акаров, забывали запрашивать помощь, радостно затыкали грудью любые дыры, ходили в атаку через открытую местность и в принципе не боялись смерти, по каковой причине обычно оставались прикрывать отход. Еще они громко молились по нескольку раз в день даже на сорокаградусном морозе. Мишка смотрел на них косо, а Шурик начал интересоваться их верой уже тогда. Многие начали, как оказалось. В газетах мира, из которого Шурик ушел в армию, Алексия называли патриархом либо в кавычках, либо с приставкой «самопровозглашенный», хотя дружба с Корпусом началась еще когда Орда вторглась в Европу. В мире, куда Шурик вернулся из армии, посещение литургии хотя бы раз в две-три недели стало почти обязательным.

За время, прошедшее до воскресения, Алик успел рассказать, как, судя по книгам, должна выглядеть православная служба. Шурик понятия не имел, поскольку никогда на такой не был. Стараниями магократов религия в европейской части страны почти полностью исчезла. Она сохранилась за Уралом и вернулась оттуда. Описанное Аликом сильно отличалась от того, что способствует укреплению веры разумного человека. И было вообще не похоже на то, что практиковали алексианцы.

По внутреннему убранству вновь открытый храм не сильно отличался от старых фотографий, разве что золота и икон гораздо меньше. Но все слова молитв в нем были русскими. Отец Василий произносил их четко и громко. Прихожане кланялись и крестились гораздо меньше, чем, по словам Алика, было раньше. Зато хором пели церковные гимны, среди которых переведенные библейские псалмы численно уступали восторженному новоделу, еще более усердно восхваляющему Бога. Слова и музыку писали современные композиторы, и у них получилось неплохо. Разумеется, никто из поющих не попадал в ноты, но Шурик не отличался музыкальным слухом. Гораздо важнее для него был единый порыв огромного множества людей и искренность того, что они произносят. В конце отец Василий приглашал всех желающих на исповедь, а остальных призывал молиться за кающихся. До такого погружения в веру Шурик пока не дошел. Он считал воскресные песнопения хорошим способом взбодриться, но не более. Однако после каждой службы кающихся становилось больше. Слухи говорили, что кроме впечатляющих проповедников у алексианцев более опытные целители, а с демонами они, несомненно, борются лучше. Сибирские «отряды самообороны» часто были ячейками Корпуса, активно боровшегося ранее и с японскими оккупантами. Так что, выбор Хуша был понятен. Но выбором Шурика покамест оставались сомнения.

После службы они вместе с десятком молодых людей, преимущественно студентов, собрались у отца Василия в однокомнатной квартире, где он жил с женой и тремя детьми. Сейчас домашние отсутствовали, но все равно было тесно. Табуреток на всех не хватало, и Шурик с Аликом уселись прямо на пушистый ковер. Гостям были розданы экземпляры Библии, и, помолившись о помощи в учении, они перенеслись через пропасть глубиною в две тысячи лет – сегодня читали Деяния Апостолов. Как здесь было заведено, каждый читал вслух пять строк, а затем передавал слово следующему по кругу. Поглядывая изредка на своего подопечного, Шурик осознал, что это очень полезный способ: не заснешь и не заскучаешь. Алик не выглядел заинтересованным и его глаза слипались. Зато, когда пришло время отложить книги и обсуждать прочитанное, отличник взорвался градом вопросов. Отец Василий еле успевал отвечать, но ни разу не подсматривал ни в какие толкования. Шурик знал, что этот священник ранее был миссионером у пермских акаров, и столичным студентом его было не испугать. Но Алик постарался. К началу последовавшего за обсуждением чаепития отец Василий выглядел порядком уставшим.

Выйдя из единственного подъезда облупленной девятиэтажки, стоявшей здесь еще до последней войны, Шурик понял, что настоящие вопросы начинаются только на продуваемой сильным ветром улице, где соседи остались вдвоем.

– Зачем тебе это? – спросил Алик, стараясь не наесться снега.

– В первую очередь поговорить с интересными людьми, – Шурик согнулся и придерживал шапку, чтобы не унесло. – Отец Василий десять лет жил на Севере. Во время первого вторжения Орды он уже был в Корпусе. Отступал от Перми до Москвы и дошел обратно.

– Но разговаривает он не про войну – по тону было видно, что Алик весьма скептичен.

Шурик посмотрел по сторонам, переходя дорогу. Не забыв при этом поблагодарить судьбу, которая дала ему время на лихорадочное рытье в памяти. Когда соседи оказались на другой стороне, ответ был почти готов. И заключался в том, что отец Василий действительно ни разу не говорил про войну. Все указания на его предыдущий опыт исходили от восхищенных студентов.

– Хорошо, другой ответ. Мы изучаем магию и тауматологию. То, что наполняет других благоговейным ужасом, для нас элемент учебной программы, и мы должны не бежать, сверкая пятками, а разобрать чудо на винтики. Если бы мы до такой же степени, как некоторые суеверные бабули, боялись высших сил, это плохо сказалось бы на эффективности нашей работы.

И сказалось бы на жизни Шурика путем ее прекращения на долбаном складе, но об этом лучше не вспоминать хотя бы вслух. Налетевший как раз в унисон со страшными мыслями порыв ветра заглушил ответ Алика, и пришлось переспрашивать.

– Я не слышал разбора чудес на винтики. Мы говорили с отцом Василием около часа. Про книжку, которую он вроде бы хорошо знает. Сколько раз все упиралось в неисповедимые пути господни?

– Не считал.

– Четыре. Особенно интересное выражение лица у него было после вопроса о телепатах.

Да, Алик прошелся по тонкому льду. Наиболее реальным объяснением способности говорить на всех языках действительно было то, что голос на самом деле звучал в голове слушающего, расшифровываясь мозгом из наведенных образов. Только вот незадача, телепатия запрещена законом и церковь называет способность к ней печатью нечистого. Бог казался бы не очень последовательным, раздавая ее своим посланникам. Ответ про архивов не выдерживал критики. Да, иметь идеальную память пока не преступление. Но скорость записи в такую память все равно ограничена, и ментат не выучит все языки за одну ночь. Ему потребуется меньше повторений, но на этом преимущества фотографической памяти заканчиваются. Ответ, что две тысячи лет назад изредка проявляющаяся в мире магия работала по другим принципам, звучал лучше, но так можно объяснить вообще что угодно.

– Хорошо, – со скрипом согласился Шурик, – церковь не может объяснить все.

– Правильно, а теперь скажи следующую фразу.

– Чего?

– Давай, скажи мне, что люди идут в церковь не за этим.

Фраза, которая, очевидно, должна была разозлить Шурика, сделала именно это.

– Люди действительно идут в церковь не за этим. Просто гораздо приятнее, особенно работая со всей этой фигней, жить в мире, который создан Богом, любящим нас, чем в мире, возникшем неведомо как и зачем, где все происходит случайно. Во втором и свихнуться недолго. Ты ведь заметил, что, хотя студентов в МИМТе не так много, каждый семестр у кого-нибудь едет крыша.

– Проблема в том, – сказал Алик, – что ты не выбираешь мир, где должен жить. Я бы выбрал какой-нибудь, где мировые войны закончились раньше, чем люди случайно призвали демонов. Как он при этом возник – не принципиально.

Шурик сжался, готовясь начинать все сначала.

– Ну, я, наверное, плохо объясняю. Но, в общем, Евангелие дает цельную картину мира, в котором хочется жить.

– А знаешь, что еще ее дает? Научная фантастика.

Да, Алик нашел в университетской библиотеке написанные до Третьей Мировой книги. Прочитанная им осенью называлась «Туманность Андромеды» или как-то так. Алик много раз говорил, что это восхитительно и так больше не пишут. А по поводу читаемой им сейчас («Час Быка» или вроде того) шутил, что надо закончить быстрее, пока не запретили. Шурик не читал, но сравнение с Евангелием априори казалось слишком дерзким.

– Но этот мир ведь не имеет отношения к нашему.

– Почему же? Это то, каким наш мир вполне может стать, если образумиться и перестать убивать друг друга.

Шурик почувствовал, что к горлу подступает комок, а мышцы наливаются теплом.

– Станет ли он таким, если слушать алексианцев? – спросил Алик. – Чем заканчивается их священная книга?

«Чего ты хочешь?» – снова спрашивала из воспоминаний до сих пор не вернувшаяся из армии Аня. Сохранение мира в его нынешнем состоянии явно было плохим ответом. Полное уничтожение – тоже, ведь оно делало все бессмысленным.

– Тысячелетним царством праведников, судя по гимнам.

Предстояло перейти еще одну улицу, но теперь Шурик смотрел не по сторонам, а на Алика. Глаза соседа были круглыми, как две монеты, а из приоткрытого рта выходил пар. Шурик истолковал это как признаки удивления и решил пояснить:

– Саму книгу я еще не дочитал.

Алик смущенно молчал. Наверное, он осознавал глупость своего вопроса. Во всяком случае, Шурик надеялся, что так оно и было. Когда они дошли до дверей общежития, оказалось, что нет. Он просто набирал решительности, чтобы сказать:

– Не хочу тебя расстраивать, но давай ты сначала дочитаешь, а пока не будешь водить меня в церковь.

И Шурик немедленно пошел читать, благо день был выходной.

***

Штурм продвигался без осложнений. Дверь приоткрывалась, Семен искривлял лучи света, чтобы заглянуть за угол, и либо туда спокойно заходили морпехи, либо сначала заходила граната. Семен был кадровым военным, который владел двумя школами магии: иллюзиями и эмпатией. Оружием он владел не хуже, а реакцией обладал молниеносной. Работая с ним, Шурик хорошо понимал, как чувствовала себя Даша Пшеничная, когда к ней навязывался старшеклассник из «гусей». Огневая группа в составе пяти человек спустилась уже на третий подземный уровень, не получив ни царапины. Склад с горючим, взятый с налета, остался далеко сверху, теперь нужно было зачистить все уровни землянки. Проблемой был усиливающийся запах, отвратительный и не похожий ни на что, с чем Шурик встречался раньше, включая крысиное дерьмо. Сейчас он пробивался даже через респиратор.

«Входим», – жестом показал Семен.

Шурик бросился в открытую дверь, из-за которой доносились жуткие крики, и проследовал вдоль солнечных зайчиков на полу к куче металлических ящиков, которые должны были послужить укрытием. Осмотревшись из-за них, он понял, что находится на деревянных мостках, охвативших и пронизавших огромный зал. Понять происходящее здесь от двери было невозможно, но теперь оно представало перед глазами во всем своем ужасе. Три огромных чана для давки винограда стояли здесь, и на каждом плясала толпа крыс, что самое страшное – вперемешку с рабами-людьми. Чаны были источником криков, и вытекало наружу отнюдь не вино, а безумная смесь из крови, желчи и прочих телесных жидкостей. Никаких отводных труб не было. Субстанция покрывала пол, причем уже до такого уровня, что крыс мог утонуть в ней. Телепатических связей не ощущалось: диффузники занимались своей работой с удовольствием, не требуя ни малейшего понукания. Шурик не понял, кто начал стрелять первым, но это точно случилось без команды. Танцоры даже не попробовали броситься к оружию, они продолжали свое грязное дело до самой смерти. Крысы совершенно точно умерли стоя, а люди… Даже если кто-то из рабов успел залечь, вставать они не торопились.

– Прекратить огонь, – приказал Семен. – Крысы мертвы. Надо посмотреть, вдруг там кто… выжил.

Сам же и пошел проверять. Лично Шурик не хотел подходить ни на шаг ближе к чанам, и тем более думать, кому именно они стали последним пристанищем. Он закрыл глаза и начал прощупывать нити. Вмешательства суггесторов здесь не было, зато…

– Назад! – воскликнул Шурик.

Вопли раздавливаемых смолкли, как будто их отрезало. Зато скопившееся на полу озеро загорелось. Не в видимом диапазоне, конечно. Похожими на пожар были багровые нити плетения, рвущиеся из вонючей смеси наружу. Если разобраться, рвущиеся В нее – из умолкших чанов.

– Твою мать, оно тает, – закричал кто-то из сослуживцев.

– Старшина! – закричал другой.

Открыв глаза, Шурик понял, что море крови внизу, в которое свалился, держась обеими руками за голову, Семен, не столько тает, сколько собирается в проступающий на потолке силуэт спящего человека, который с каждой секундой виден все более отчетливо.

Так начинался худший долбаный час в жизни Шурика…

***

– Шурик, ты кричишь?

Сверху матрас, впечатывающийся в железную сетку второго яруса. Справа тонкая стена с отклеивающимися обоями, которая крошилась при попытке загнать в нее дюбель. Спереди стенка шкафа, поставленного поперек комнаты, чтобы выделить прихожую. В нее упирается железная спинка двухъярусной кровати, составленная из полых труб. Сзади светит настольная лампа. На коленях лежит книга. Перед глазами – лицо Сольки, от которого тянется золотая нить.

– Я хотела сказать, что справилась с чаем.

Солька вытащила из дрожащих рук Шурика томик Нового Завета, открытый на последних страницах. Она как раз ходила на кухню, чтобы закипятить чайник, пока кто-то читает Откровение. Шурик не заметил, как девушка зашла. Его пробил на воспоминания слишком похожий эпизод, поразительно похожий: «И истоптаны в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до уст конских... И увидел я иное знамение на небе, великое и чудное».

– Необходимо сесть за стол, – потребовала Солька. – Ты будешь пить чай, а у тебя руки дрожат. Стол протереть легче, чем матрас.

Посадив Шурика за стол, и поставив туда заварник, она сама стала читать отобранную книгу. Быстро и по диагонали, без каких-либо намеков на трепет. Вероятно, с начала главы. Шурик вдыхал запах краснодарского чая и думал о том, что еще застал при жизни то время, когда в мире было гораздо больше сортов этого напитка. Через пять минут Солька оторвалась от чтения и разлила чай по кружкам. Руки Шурика действительно дрожали, но он старался пить аккуратно и ничего не разлил.

– Не понимаю, – сказала Солька, дочитав до конца. – В мифах многих народов мира есть описание последней битвы, в которой все умрут, а горстка начнет сначала.

– Это не битва, – сказал Шурик. – В бою побежденных добивают более гуманными способами. Это жертвоприношение.

– Ты же не хочешь сказать…

– Я очень не хочу говорить…

Но мысли на языке вертятся. На теоретической демонологии рассказывали, что, когда люди умирают в мучениях, это истончает ткань реальности. Большая плотность таких смертей ее вовсе рвет. И кто бы там ни следил за реальностью, он ставит на это место «заплатку». Так звучала рабочая версия случившегося тридцать лет назад, когда «звезды небесные пали на землю» восточного побережья Америки, уничтожая стоящие там города. «Звезды» падали и в Европе, но американцы, действуя первыми, наносили контрсиловой удар и жертв именно от взрывов было меньше. Растянутые во времени смерти от долгосрочных последствий реальность перенесла легче. Зато пятнадцать лет назад, когда новое солнце зажглось над Японией, и треть населения архипелага погибла в мгновение ока, а почти все оставшиеся получили плохо совместимые с жизнью дозы радиации, «заплатки» в виде простых аномалий оказалось недостаточно. Восемь минут спустя японские ракеты, которых было гораздо больше, добрались до Индии…

– Солька, ты же понимаешь, что будет, если одним махом убить треть населения Земли?

Экстраполировать по двум точкам сложно, но дочь академика отвечала по сути. Она перевернула страницу, чтобы зачитать:

– «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет». Остальное написанное в тексте также вполне вероятно. Положительная обратная связь.

– Это твоя цельная картина мира, в котором хочется жить? – ехидно спросил делающий за соседним столом матанализ Алик.

***

Разумеется, вопрос следовало переадресовать священнику. Что Шурик и сделал, задержавшись после следующих посиделок у отца Василия. Тот не думал долго над ответом:

– Мне кажется, ты путаешь пророков и предсказателей. Пророку открывается не форма, а сущность. Откровение не является предсказанием будущего, это образ будущего. Хотя после того, как Третья Мировая началась в Судный день, а первая ядерная бомба упала на гору возле Мегиддо, причем сброшенная вавилонянами, многие говорили, что это предсказание, и оно сбылось.

Насколько читал Шурик, было не совсем так. Когда в Голанских высотах дела приняли катастрофический для коалиции оборот, Ирак в лице Саддама Хуссейна, фактически правившего страной из-за спины больного президента, решил перерезать линии снабжения противника путем удара баллистическими ракетами Р-17 по стратегически важным проходам через горную гряду Кармель. На «великое землетрясение» смотреть было особо некому: ни одного сколь-нибудь крупного поселка в зоне поражения не оказалось, а в южных пригородах Хайфы только выбило стекла. Даже тысячи убитых не набралось. Даже вместе с военными из накрытой колонны. Между пятью взрывами в безлюдных горах и ядерным разменом сверхдержав было еще очень много точек невозврата. Например, решение правительства Израиля в качестве толстого намека взорвать ядерную бомбу в море возле Латакии, когда кроме чаек случайно пострадали советские корабли, вывозившие из Сирии семьи специалистов. Или опрометчивое желание американцев сразу после этого инцидента уничтожить авиацией оставшиеся пусковые Р-17. Или поспешное принятие советскими решения о превентивном уничтожении авианосцев из опасения, что настоящей целью массированного авианалета являются не арабы. Или чья-то непрошибаемая вера, что контрсиловой удар был бы хорошим способом остановить эскалацию конфликта, а его и так рушившаяся из-за скандала с прослушкой политическая карьера после «американской Цусимы» все равно закончилась. По-настоящему потрясла мир не бомбардировка горы Мегиддо, а Критская баталия: размен двух авианосных ударных групп на БПК, три эсминца и легкий крейсер. Именно тогда, как думал Шурик, пропала последняя возможность остановить маховик войны. Но историю пишут победители, а если таковых нет, общепринятой становится нейтрально-примирительная трактовка. Поэтому Волобуев вошел в историю как величайший русский адмирал после Ушакова, лидеров сверхдержав вспоминают как жертв обстоятельств, действия Голды Меир вообще сочли адекватной попыткой остановить войну, а главным стыдом-позором человечества после Гитлера в итоге объявили Саддама. Как первого, кто формально нарушил табу. Вопрос о том, откуда у Ирака взялись ракеты и главное бомбы, остался за скобками. Конечно же, случившееся сразу стали сравнивать с одной известной книгой. Там вообще много интересных параллелей было. Ангел, который вылил чашу свою в море, похож на ракету, попавшую в нефтяной терминал Банияса. В реку Ефрат тоже много чего вытекло из разрушенного химического завода.

– Но если это предсказание, – продолжал священник, – то оно сбылось, и мы уже живем в тысячелетнем царстве праведников.

– Не очень похоже.

Отец Василий кивнул и быстро ответил:

– Потому что это не предсказание, чтобы сбываться. Пророчество не о том, что будет, а о выражении воли Бога. Потому оно всегда образно, ведь тайны истории и судьбы мира не могут уложиться в слова. Каждое число – это образ, например «семь» просто символ полноты, а «двенадцать» – избранности.

Шурик ожидал таких попыток заболтать и уйти от буквальности. Поэтому крепко держался за основную мысль, не давая похоронить ее среди красивых слов:

– Описание, про которое я сказал, было весьма детальным.

– Как и другие семь, – священник совершенно не смутился. – Книга семь раз подряд описывает одно и то же, но по-разному. Это не семь разных историй, а одна история, которая происходит всегда. Человек слаб, и пытался хотя бы за несколько попыток передать все детали.

Звучало в некотором роде логично, но, вот загвоздка, сама история Шурику не нравилась.

– Засвидетельствовать жестокости, которые творят силы добра? – ехидно переспросил студент.

– Нужно смотреть глубже внешнего вида зверей и ангелов. Звери – это империи-хищники, подавляющие, уничтожающие и уродующие человеческий дух, желающие завоевать мир, чтобы он поклонился человеку, претендующему на божественность. Когда писали Книгу, такой империей была Римская, но она не первая и не последняя. Темные силы истории – это идеи, которые вдохновляют империи, насильников, отступничество толпы. Силы добра, в свою очередь, вдохновляют людей, которые не склоняют колен перед империей, оставаясь верны своим принципам. Царство Мессии и царство Его врага возрастают одновременно, но первое торжествует в своей гонимости, а второе рушится в своей гордыне.

Теперь Шурика зацепило. Империи-хищники... да, так можно было охарактеризовать тех, кто делил мир тридцать лет назад. И если принять, что «по плодам их узнаете их», эти империи несомненно были злом. Люди, претендующие на божественность, тоже припоминались, и тоже не вызывали симпатий. Хуш перестал казаться таким же после того, как сходил на исповедь и пообещал провести выборы. Показав, для разнообразия, христианское смирение. Но пока выборы не прошли, оставались сомнения. Большинство диктаторов выше всего ценили абсолютную власть и на пенсию не собирались. Итак, алексианский образ зла был понятен и близок Шурику. Правда, было не очень понятно, где рядом с ними возрастает царство добра.

– Насколько я прочитал, оно торжествует, отрезая серпом головы злым людям и бросая их в большую дробилку.

– Если читать внимательно, получится, что добро не побеждает. Зверю дано вести войну со святыми и победить их. Агнец заклан от создания мира. Я понимаю, что, видя зло вокруг, человеку хочется, чтобы Бог взял большую дубину и все сокрушил, но это от маловерия. Буквальное толкование придумали люди, которые не понимали сути, а просто хотели, чтобы на их обидчиков нашелся обидчик побольше и обидел как следует. Отсыпав своим верным побольше земных благ. Но Бог никого непосредственно не наказывает и не награждает. Тот, кто следует путем добра, сам себя наградил. Тот, кто сеет зло, сам навлекает его на себя. И зло побеждает само себя, потому что во зле находит погибель.

И разговор безнадежно уходит в витиеватую болтовню... Шурику стоило больших усилий вернуться к мысли, которая привела его сюда.

– Вы не ответили на мой вопрос, откуда взялась дробилка.

– Из ветхозаветного образа «вина ярости Божией». Вино – это символ кровавых дней. Апокалиптик говорил словами, привычными для культуры, в которой он жил. А теперь ответь на мой вопрос: откуда взялись люди в точиле?

Отец Василий протянул Шурику книгу. Помня предыдущий опыт, Шурик очень не хотел ее читать. И все же, для установления истины требовалось пересилить страх. Дрожащими руками Шурик медленно открыл книгу на нужной странице и пробежался по ней взглядом. Потом еще раз. Серп на месте, точило на месте. Серп жнет землю, точило давит ягоды. Просто в конце появляется кровь.

– Ну кровь же. И вся глава про то, как мучают людей.

– Мучает кто?

Шурик еще раз перечитал главу. По всему выходило, что люди мучают себя сами, страдая от последствий своих действий. Кто сделал ставку на «империю-хищника», тому после ее падения будет очень плохо.

– Простите, отец Василий, я зря подумал на ангелов.

– Звучит как начало исповеди.

– Простите, как-нибудь потом. Только, пожалуйста, запишите эти свои мысли. Из них получится хорошая проповедь.

А еще их можно будет показать Алику, потому что в своей способности пересказать близко к тексту Шурик серьезно сомневался.

***

– В общем, алексианцы видят в конце мир, где все поганые империалисты получат по заслугам, а гонимые ими честные люди восторжествуют. И он правда похож на мир, в котором хочется жить.

– Восторжествуют, еще раз, кто? – переспросил Алик, отхлебывая чая.

Они завтракали вдвоем, пока Солька была на дзюдо. Шурик вернулся с кружка уже в приличное время, и для него это был скорее полдник, но сосед только проснулся. И был так осчастливлен возможностью спать до полудня, что перестал уходить от разговоров о религии.

– Церковь, которая противоположна по своим идеям империалистам.

– Правда что ли? – Алик опустил взгляд и приготовился тяжело вздохнуть. – Давай пройдемся по основным вехам истории алексианства. Появились как черти из табакерки примерно через два года после Судного Дня. Прибарахлившись оружием с советских складов, стали давать защиту от демонов и других военизированных организаций, попутно внедряя новые законы. Непопулярные нюансы своей религии мотивировали тем, что через патриарха говорит Святой Дух. Тогда царил такой раздрай, что людям было в сущности не важно, кто их защищает. Когда в Сибирь пришли японцы и французы, алексианцы объявили себя национально-освободительным движением, а тогдашнее правительство РССР – немецкими подстилками и предателями русского народа. Назвали себя «Корпусом Последнего Рубежа», а коммунистических партизан Байкальского Союза – китайскими подстилками. Воевали, кстати, в основном с ними: это проще, чем с полноценной армией. Потому и победили коммунистов, которым приходилось держать два фронта. К моменту гибели Японии, алексианцы контролировали Южную Сибирь, создав там свое государство, никем из соседей не признанное. Собрали коалицию против крыс, к которой потом присоединился взявший власть в Европе Хуш. И теперь еще хороший вопрос, кто у них с патриархом главный. Понимаешь, о чем я?

– Нет.

– То, что выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка, то утка и есть. С империями то же самое.

Исторический экскурс был вполне корректным. Единственная упущенная деталь заключалась в том, что теократическое государство в Сибири как раз и приняло на себя главный удар крыс. К началу Таймырского сражения Корпус был разбит как полноценная армия и потерял все крупные города. Помощь Хушу оказывала скорее идея Корпуса, ведь магократия тоже была иностранной оккупацией, а случившаяся в восточных республиках Союза революция официально ставила целью освобождение русского народа от нее. Поэтому рассредоточенная по всему Северу сеть партизанских отрядов присоединилась к делу Хуша. Когда главной проблемой стали крысы, против Орды выступили многие, но оспорить главенствующее положение РССР в коалиции могла только Республика Цвергов, не имевшая к алексианству никакого отношения.

– Но ведь они против идеи империи.

– Кто бы сомневался, – театрально протянул Алик. – Все «поганые империалисты» говорят примерно то же самое. Теократия не перестает быть империей только потому, что диктатор носит ризу.

Да, про человека, претендующего на божественность, отец Василий сказал зря. Его патриарх «всего лишь» считал себя наместником Бога на Земле. Обычные диктаторы давно на это не замахивались. По логике вещей, Алик уже сказал достаточно, чтобы Шурик согласился. Но соглашаться очень не хотелось.

– Они не подавляют человеческий дух.

– А что это тогда за брошюрки на входе раздавали?

– Про подготовку к исповеди.

– Ты читал? Это буквально инструкция «как обрести чувство вины и потерять уверенность в себе».

– Скорее инструкция, как стать лучше и делать меньше зла окружающим.

– Надо думать, особенно много зла окружающим делают твои отношения с Солькой. Прелюбодеяние, между прочим. А еще ты наверняка не носишь крестик и ни разу в жизни не соблюдал пост. Сколько людей от этого пострадало?

Шурик не нашел, что ответить, и Алик продолжал:

– По мне есть простое правило «живи сам и дай жить другим». Все, что сверх него, и есть подавление человека.

– Тогда все государства подавляют дух.

– В таком вот мире мы живем. Тебе легче верить, что всемогущий Бог создал его таким?

– Как я понимаю, таким его сделал человек.

– Которого таким создал Бог. Вопрос ведь не в том, есть Бог или нет. А в том, заслуживает ли поклонения Бог алексианцев, даже если он существует и создал мир.

Шурик окончательно запутался, и робко предложил Алику поговорить с отцом Василием. На что получил решительный отказ. Отличник боялся, что оскорбленные в лучших чувствах верующие захотят потом поговорить с ним на более близком к телу языке. В стиле "ты приходи один, мы тоже одни придем". Не зная, что сказать дальше, Шурик встал и вышел. Снова замотался в шарф, надел ушанку и шубу. И пошел бродить по студгородку.

На улице стоял добротный февральский мороз, разогнавший большинство студентов по корпусам. Ночная метель давно закончилась, превратив окружающие дорогу деревья в героев зимней сказки. Глядя на согнувшиеся под снегом ветки и дерущихся возле кормушки голубей, Шурик думал о том, что говорил священник. Кофейный голубь схватил серого за клюв, наклоняя его к земле. Серый махал крыльями, и во все стороны летели перья. Идея империи, пожалуй, не так уж сложна, раз даже они поняли. Все живое борется за ресурсы. Простирая желание голубей застолбить точку появления овса и гороха до предела, мы получаем империю, которая хочет захватить мир.

С ясного неба спустился черно белый голубь. Он не вступил в схватку лично, но громким "гуль-гуль" разогнал толпу. Отступили все, кроме кофейного, с которым новоприбывший разделил трапезу. Наверное, это семейная пара, но может и просто друзья. Шурик не разбирался в птицах достаточно хорошо, чтобы на глаз отличить мальчика от девочки, особенно зимой, когда они изо всех сил распушаются. Два голубя вместе отгоняют любого одиночку, и простирая это до предела мы получаем, что никакая империя самостоятельно миром править не будет. Но чем отличаются конфессии, дерущиеся за паству, от дерущихся за власть империй, Шурик действительно не мог понять. Хуш помирился с патриархом потому, что паствой не интересовался. Корпус пошел за ним сразу после того, как алексианцам разрешили проповедовать. Или после того, как их политические амбиции о христианском государстве Сибири и Казахстана были уничтожены Ордой. Или, что более вероятно, оба события имели значение.

А что до подавления духа... Взгляд Шурика скользнул с кормушки на ветви. Ночью выпало много снега, сапоги в нем тонули, а дорожка скорее угадывалась. С уроков естествознания Шурик запомнил, что снег покрывает землю не просто так. Это белое одеяло препятствует потере тепла почвой и способствует сохранению в целости корней растений. Но ветви придавлены им, молодая елочка вообще почти горизонтальное положение приняла. Продолжая эту тенденцию до предела, защита и подавление ходят рука об руку. Когда зима пройдет, ветви распрямятся.

Из спорткомплекса показалась Солька с подругами. Они о чем-то говорили и смеялись. Мысли Шурика наполнились теплом когда, оценив последние полгода, он понял, что с появлением в жизни Сольки его зима закончилась. Девушка увидела любимого и побежала обниматься.

– Удачненько я тебя поймала, – сказала она и крепко взяла Шурика за руку.

Время отвлеченных размышлений о голубях и снеге вышло. Прогулка Шурика не имела цели, Настя же точно знала, чего хочет. Пройдясь вокруг кампуса, она заглянула в аптеку и спокойным голосом сделала заказ. Пожилая аптекарша удивилась, видя перед собой решительную девушку и смущенного юношу, а мысли Шурика в этот момент окончательно соскочили с высоких материй. Вернувшись в общежитие, он попросил Алика прогуляться.

– Решил подкопить запас к исповеди? – ехидно осведомился сосед.

– Да иди ты!

– Иду-иду.

Алик сунул в рюкзак книжку, подхватил верхнюю одежду и шустро покинул комнату, щелкнув на прощание замком. Солька не стала спрашивать про исповедь. Она вообще ничего не говорила, и лишила Шурика такой возможности, целуя его долго и часто. В ближайшие полчаса он не думал ни о религии, ни о судьбах мира. Немножечко думал о том, стоило ли отправить вспотевшую после тренировки девушку в душ. А в основном о том, что существуют более интересные способы провести воскресение, чем петь псалмы хором. Некоторые из которых доступны не всем.

«Силы добра, в свою очередь, вдохновляют людей, которые не склоняют колен перед империей, оставаясь верны своим принципам». В конце-концов, ключевое слово – «своим».

Часть 7: Верховная жрица

Карта сообщает о том, что совсем скоро появится информация, благодаря которой человек посмотрит на свою жизнь другими глазами. Карта Верховная жрица показывает спокойствие, когда человек уходит в себя. Ему хочется побыть в спокойной обстановке, но не для того, чтобы разобраться со своими делами, а для того, чтобы просто побыть некоторое время в тишине. Решение вопросов, разумеется, придет само собой, но попозже.В перевернутом виде карта Верховная жрица показывает отсутствие разума и проблемы, которые неожиданно возникают. У человека появляется полоса неудачи, его мечты и желания неосуществимы. Как следствие, это приводит к подавленному настроению.

– Я думал, что поступил в серьезный институт, – ругался Алик, выходя из компьютерного корпуса.

– Где держат в клетках домовых и ставят опыты на бабайках? – подхватил Шурик.

Возможно, стоило бы ответить серьезно. Но лучи разогнавшего наконец тучи весеннего солнышка сметали всю серьезность, а капли, выбиваемые из луж тяжелыми галошами, отмывали старые шутки до блеска.

– Ну зачем сразу в клетках? – Алик, напротив, был очень серьезен. – В каком-нибудь соляном круге, например. Или как с заколдованными вещами.

– Будешь таким серьезным, в лужу вступишь, – Шурик нарочно шаркнул, расплескивая воду куда-то в сторону.

– Но блин, изучать «практическую» демонологию по компьютерным программам – это никуда не серьезно.

– Если серьезно, – зло фыркнул Шурик, – лучше бы тебе никогда не выйти за пределы теоретической демонологии.

Долбанный склад горючего всплыл из слишком недавней еще памяти. Хорошо, что Алика угораздило возжелать практики после второй пары, и ночь была далеко. Перед глазами стояла, заслоняя радостный день, призрачная фигура в конце прохода. Игра в прятки среди цистерн и ящиков, бег наперегонки с тяжелым взглядом, контакт разума с холодными нитями, которые тянулись во все стороны от этого кошмара, стремясь опутать каждое живое существо. Скрипнув зубами, Шурик вызвал в памяти огненный шторм, которым все закончилось.

– Я не говорю, чтобы притащить сюда что-нибудь категории В или хотя бы Б, – не унимался этот идиот. – Но уж категорию А можно было бы изучить на практике.

– Ты понимаешь, что демон категории А после пары часов работы в качестве учебного пособия перейдет в категорию, в лучшем случае, Б? – Шурику захотелось плеснуть водой уже на соседа. – Категория Б в институте значит бардак, В – втык от милиции, а Г – полное Г.

Алик рассмеялся, и все же заслужил порцию брызг. Над этой слегка перефразированной армейской шуткой смеялись только те, кому невероятно повезло еще ни разу не столкнуться ни с чем страшнее А. В оригинале В расшифровывалось как «валить пора». И была категория Д – «даже валить поздно». Но для непуганых студентов А значило «аномалия», Б – «безобразник», В – «вампир», Г – «губитель». Как для студентов расшифровывалось Д, Шурик не помнил, потому что лично для него теперь Д всегда читалось как «Дудинка».

Резкое движение сзади – Шурик присел, а маленькая девушка полетела прямо в лужу с громким криком: «Йииии-хаааа». С губ сорвался крепкий мат. Шурик и на себя был зол, что его нельзя вот так просто обнять, и на нее, что могла бы уже привыкнуть. Вторая злость оказалась сильнее.

– Солька, твою мать! Куртку не дам, ибо нефиг.

Спрашивать, цела ли она, было глупо. Чтобы убить это существо, требовалось нечто посерьезнее мокрого асфальта. Настя поднималась из лужи, отряхиваясь и с вызовом глядя на Шурика. Факт падения ее ничуть не обескуражил, а увещевания о том, как легко подхватить простуду по ранней весне, в данном случае совсем не по адресу. Настя была примерно на голову ниже Шурика, но длины шила, находящегося в известном месте, хватило бы на десятерых.

– Да что ты такой колючий? – спросила она.

– У меня рефлексы, пора бы уже привыкнуть.

По лицу Алика было видно, что он хотел вставить что-то вроде: «Рефлексы, блин». Но воспитание не позволяло отличнику влезть в чужой разговор.

– Шурик, твои рефлексы – Солька подошла к нему спереди и крепко обняла, – это неотъемлемая часть тебя. Человек – это законченная картина. Тебя может не устраивать, как на ней изображены горы и реки, но любить картину можно только целиком.

– За этой красивой речью скрывается тот факт, что мы теперь оба мокрые.

– Пора бы уже и привыкнуть.

Вместо того, чтобы обидеться или рассмеяться, Шурик обнял ее в ответ. Солька смотрела на Шурика чуть-чуть снизу, что при его росте можно сказать об очень ограниченном количестве людей. Ее сложно было назвать красивой, но она определенно была очень милой, и злиться на нее было совершенно невозможно, особенно когда она так улыбалась. Хотя Шурик знал Настю со школы, а встречались они с прошлого лета, привыкание друг к другу осложнялось изменениями, которые вносила в характер самостоятельная жизнь. Послевоенная Москва была не такой уж большой, но, в отличие от довоенной, не имела развитой сети общественного транспорта. Путь с юго-запада на северо-восток с пересадкой и ожиданием автобуса занимал около двух часов. Достаточно, чтобы Сольке дали общежитие, позволив отделаться от внимания строгих родителей. Чем она немедленно воспользовалась, чтобы попробовать на вкус запоздалый подростковый бунт.

– Я тут подслушала ваш разговор, и хочу внести свою лепту.

– Послушай женщину, сделай наоборот, – Шурик уже догадывался, что значит этот тон. – В данном случае, я абсолютно серьезно, – он подмигнул соседу. – Целее будешь.

Настя обиженно отстранилась. Впрочем, она была столь же неспособна долго злиться на Шурика. Алик смотрел на них широкими глазами. Он мало общался с Солькой, но исключительно в институте. И должен был полагать, что с этой девочкой связываются только те, кому жить надоело. Во всяком случае, жить спокойно.

– Я вот тоже не понимаю, какой хренью мы страдаем на практической демонологии. Это же бред – моделировать демона с помощью компьютерной программы. Программу писал человек, как она может передать нечеловеческую логику? Все, что мы можем изучить таким образом, это накопившиеся за тридцать лет стереотипы, но тогда при чем здесь практика?

Шурик сцепил зубы. Солька не виновата, никто не виноват. Шурик охотнее рассказывал про Гыду, чем про Дудинку, а Настю очаровали черный берет и орден Славы. Тараканы в голове старшины запаса (принимая в расчет боевые заслуги, Лисичкина уволили в запас старшиной) она воспринимала как очередное приключение, и это было хорошо. А что кроме тараканов там была половина седых волос, так эту проблему она же сама и решила, прочитав какой-то наговор. Шурик был ей премного благодарен. Когда темные моменты прошлого не напоминают о себе каждое утро из зеркала, их легче оставить в прошлом, чему Солька изо всех сил способствовала. Шурик, в свою очередь, надеялся, что когда-нибудь Настя поймет, почему, черт возьми, он никогда не сделает войну своей профессией.

– Шурик, я не могу с ней не согласиться, – Алик выглядел немного шокированным.

На языке вертелся вопрос, как тогда Настя хочет организовать практику, но Шурик его не задавал. Потому что был точно уверен – Солька, дай ей волю, такую практику устроит. Если мизер, так без прикупа, если ставить, так на «зеро». Рано или поздно логика должна была продолжиться до «если сбежать из дому, то в ночь Дикой Охоты». Солька была настоящим источником жизни, и это Шурику нравилось. Но была она также источником проблем, потому что мизер с двумя дырками – тоже мизер. Дырка в руке в свое время не помешала Шурику продолжить бой, но изменила подобное отношение к жизни.

– Так что там я должен был сделать наоборот?

Шурик сдавлено заскулил. Это была не та фраза, с которой начинаются неприятности, но смысл был тем же. Солька туманно пообещала рассказать, когда они выйдут за калитку, после чего не осталось никаких сомнений: смертельная авантюра уже родилась в ее голове. И была озвучена, как только посты охраны – а вместе с ним и толпа – остались позади. Прозвучав посреди полупустого парка как гром.

– Можно слазить в заброшенные дома на окраине Старого Города.

Шурик трижды вдохнул и выдохнул. Слава Богу, что не пещеры, слава Богу, что не призрачный лес, слава Богу, что не очередное кладбище. О каких домах идет речь, стало понятно сразу же. Зона не закрытая, а просто забытая. Как минимум никаких проблем с законом, и на том спасибо. Объяснять, что это гиблое место, бесполезно. Нужно зайти с другой стороны.

– Придумала практику, – притворно рассмеялся Шурик. – Там буквально через улицу жилые кварталы. Если бы в этих домах водилось что-то интересное, кто-то уже давно нашел бы его и ликвидировал.

– Кто-кто прогуливал теорию? – Солька торжествующе притопнула ножкой. – Аномалии размножаются слишком активно, чтобы имела смысл их ликвидация в нежилых кварталах. Тем более что они совершенно безобидные.

Вообще говоря, пока Корпус не развернул в Москве свое представительство и не взялся за любимое дело борьбы с нечистью, распространение демонов категории А даже в жилых кварталах считалось приемлемым. Это, конечно, создавало риски, но без рвения алексианцев и при наличии других проблем оставалось только смириться. Был даже свой плюс в виде относительно безопасного полигона для тренировки зеркальщиков, где, кстати, Шурик получил оказавшийся потом очень полезным опыт.

– Хорошо, но ведь нужна теоретическая база – сказал Алик.

«Слава Богу», – подумал Шурик, – «у этого парня хватает здоровой паранойи. Это, между прочим, очень полезное качество для того, кто занимается демонологией».

– Да какая там теория? – выпалила Солька. – Мы пройдем по самому краешку, где нет ничего, кроме блуждающих огоньков. Сегодняшнее занятие было как раз про них.

С этими огоньками все действительно было очень просто. Главное – не смотреть на них и не идти за ними. Как это можно моделировать на компьютере, Шурик решительно не понимал, и тем не менее, про это сделали целую лабораторную работу. Три часа кряду, группа студентов занималась исключительно тем, что не обращала внимания на изучаемый предмет. Испугали кота сметаной. Да так у них половина семинаров проходит.

– А если там появится что-то похуже? – продолжал нервничать Алик.

– Я его за милю засеку, – отвечала Настя. – Я же эмпат.

– Ты такой же эмпат, – сказал Шурик, – как и он архив. Иначе приворожила бы меня еще в школе.

– А может, я уважала твою свободу выбора, – хихикнула Солька.

Шурик тоже улыбнулся. Тем временем, взвесив все «за» и «против», Алик дал свое согласие. Шурика, конечно же, никто не спрашивал. Было очевидно, что он не отпустит свою девушку и своего друга даже в не самую опасную аномальную зону без должного прикрытия. Обеспечить которое зеркальщик – ветеран Карской кампании как-нибудь сможет.

***

«В конце концов, ты на это подписывался», – думал Шурик, ковыляя через пустырь, отделяющий заброшенные дома от Старого Города, – «когда говорил ей «люблю». Ты знал ее со школы, знал, что уже тогда в ее жизни было подозрительно много таких историй, и должен был понять, что после восемнадцати будет только хуже. Это вам просто везло, что самым страшным покамест был двухчасовой поход через заводскую территорию. Ты вернулся из армии наполовину мертвым, а она вдохнула в тебя жизнь, вернула тебе радость, любознательность и способность смеяться. Вот теперь и защищай ее от того, к чему любознательность приводит».

На душе было хмуро, и небо тоже хмурилось. В сплошной стене туч нельзя было найти ни единого голубого пятнышка, через которое проглянуло бы солнце. Бетонный заборчик и заброшки за ним неуклонно приближались. Алик вскрикнул, показывая рукой направо: первый огонек уже кружился в отдалении, возле входа в старое бомбоубежище, которое теперь, кажется, использовалось как склад.

– Не обращаем внимания, двигаемся дальше, – сказала Настя.

Пройдя между забором и гаражами, они погрузились в паутину заваленных битым кирпичом проездов. Гаражи еще использовались, в отличие от следующих за ними домиков, преимущественно одно- и двухэтажных. Заборы здесь были разными: бетонными и деревянными, целыми и развалившимися. Второй огонек висел в дырке, образовавшейся из-за падения стенного пролета, загадочно мерцая.

– Не обращаем внимания, двигаемся дальше, – сказала Настя.

– Довольно интересная практика, – сказал Шурик. – Мы только и делаем, что, не обращая внимания, продолжаем двигаться дальше.

– Зато теперь все вокруг настоящее, – сказал Алик.

– Подожди, вжарят тебе тоже по-настоящему.

– Да что ты нас пугаешь? – Алик уверенно шел вперед, не оглядываясь по сторонам. – Эти огоньки не убивают, даже если обратить на них внимание. Ты просто заблудишься вот и все.

Шурик сплюнул. Кому-то сейчас очень повезло, что Шурик не Сеня, который после боя у Хыденто потерялся в тундре на два месяца, которого по дороге раз десять чуть не убили, а обнаружив уже после успешного завершения операции – хотели судить за дезертирство. Просто заблудился, вот и все. От встречи с самым справедливым судом в мире Сеню спасло лишь уже набравшее обороты использование «маневра Цаплина» в пропаганде, благодаря которой к служившим под началом свежеиспеченного героя относились с уважением.

– Ой! – Настя вскинула руку. – Там что-то есть, что-то очень злое.

Она показывала за угол очередного дома, – длинной красной двухэтажки с облупившейся штукатуркой и пустыми окнами, – туда, где, судя по всему, находился достаточно большой сквер. Грохнул выстрел. Шурик плюхнулся на землю, увлекая за собой Сольку, и откатился к мусорным бакам. Алик стоял столбом, сосредоточенно глядя туда, откуда донесся звук – как раз на тот угол. Шурик осмотрелся. Ряд чугунных ящиков, за которыми он спрятался, примыкал к кирпичному дому, фасад которого украшала табличка с какой-то нечитаемой надписью. Впереди стояла одноэтажная пристройка, окруженная железной сеткой. Дальше – какой-то пруд, на берегу которого расположились несколько лавочек и полуразвалившиеся беседки, среди которых одна казалась довольно целой и подозрительно знакомой. На другой стороне улицы – та самая красная двухэтажка. Повсюду валялись доски, кирпичи, оконные рамы и прочий мусор, но никаких толковых укрытий не наблюдалось. Пока в голове Шурика крутились мысли о том, как бы свалить отсюда потише, Настя подползла к нему, сжимая в руках какую-то находку: серую кучку, привлекшую ее внимание. Шурика едва не вывернуло: ему тыкали в нос полусгнившей птичьей тушкой с отломанным крылом.

– И таких здесь полно, – шепотом объяснила Солька. – Как мы могли не заметить?

– Так, – отрезал Шурик. – Оно движется?

– Что? Нет, стоит на месте. Но почему всех этих птиц кошки не сожрали.

Алик тоже стоял на месте, куда-то вглядываясь. Второй выстрел разорвал тишину оглушительным треском. Шурик еще плотнее вжался в землю. Он тоже чувствовал за углом легкие, едва уловимые, движения магии, которые сопровождают каждое действие демонов. «Что происходит?» – думал Шурик. – «Эти твари не стреляют, они вообще не любят каленое железо, а пули имеют железный сердечник. Там кто-то одержимый. С оружием, и довольно мощным. Гремит не слабее, чем салютная пушка, хотя по звуку не похоже ни на что знакомое».

– Спокойно, ребята, – крикнул Алик, – он стреляет в воздух.

Шурику захотелось придушить этого идиота. Мало что сам не спасается, так еще к ним с Настей внимание привлекает. Хотя эта девушка сама к себе кого хочешь привлечет.

– Кто стреляет? – спросила Солька.

– Памятник, – Алик показал на пруд, в котором, как в зеркале, отражался каменный силуэт солдата в буденовке, поднимающего к небесам винтовку.

Шурик видел в своей жизни только одну призрачную фигуру, но ему этого было достаточно. Страх подсказал, что «подозрительно знакомая» беседка есть в каждом втором дворе старых районов. Она скрывает вход в бомбоубежище, одно на целый квартал. И стоит в отдалении от прочих, что очень кстати. По первой прикидке, цель находилась за пределами видимости силуэта, и Шурик решил рискнуть. Он дернул Настю за плечо, указывая направо, и стал потихонечку отползать. За углом громыхнуло в третий раз. Шурик отчетливо видел в воде движение, но не мог себе представить, чем стреляет памятник, откуда у него патроны.

– Вот это выстрел! – вскричал Алик, показывая куда-то пальцем.

Судя по тому, что его рука быстро двигалась вниз, памятник сбил какую-то незадачливую пташку.

– Спасибо, – раздался оглушительно низкий бас.

Шурик дернулся и замер. Заметив это, Настя тоже остановилась.

– Ты ведь не будешь в нас стрелять? – этот вопрос Алика звучал совершенно по-детски.

В отличие от ответа.

– Если только вы не собираетесь срать мне на голову.

Смех, похожий на птичье пение, продрал до костей. Оглянувшись, Шурик понял, что смеется Настя. Но каким-то замогильным голосом. Все настолько ужасно, что даже смешно.

– Так вот почему ты такой злой? – хихикала она.

– А кто не злой, если голуби тута летают и срут на голову?

Шурику захотелось выглянуть в сквер, чтобы узнать, насколько успешно делают голуби свое грязное дело, но он не мог пошевелиться. Птицы – ладно, но кошек ведь тоже почему-то не было.

– Значит, ты только птиц отстреливаешь? – спросила Солька, и продолжила ползти к беседке.

– Нет, еще кошек. Они, того, трупы утаскивают. А я хочу, чтобы голуби, энто, видели, и им было, значит, страшно.

Шурик начал ползти за ней еще до того, как демон закончил свой ответ. Все-таки, Настя не дура, иначе не поступила бы в МИМТ.

– А чем ты стреляешь? – спросил Алик.

– А еще, того, охламонов, которые задрали вопросы задавать. Ты что, самый умный, да?

– Очень человеческая логика, – рассмеялся Алик.

– Че сказал, шваль?

Пока длился разговор, Шурик с Солькой достигли своей цели – бетонной беседки грязно-зеленого цвета, под которой действительно скрывался вход в бомбоубежище. Алик продолжал стоять и тупить. Настя быстро осмотрелась и подобрала какой-то маленький камушек.

– А ну повтори!

Солька бросила камень в Алика. Тот резко обернулся. Грохнул еще один выстрел, и Шурик уж не знал, чем там этот «памятник» стреляет, но угол красной двухэтажки снесло как серпом. С ревом обрушились перекрытия, и кусок здания, пережившего десять лет запустения, вмиг превратился в каменную осыпь. Шурик последний раз видел такое в Талнахе – под огнем крысиной артиллерии. В густом облаке пыли вырисовывались голова в островерхой шапке и винтовка с огромным штыком: теперь они были в прямой видимости. Алик рванул к бомбоубежищу, как будто за ним гналась тысяча разъяренных ос. Убедившись, что товарищ все понимает и как-нибудь выберется, Шурик сбежал вниз по ступенькам, таща за руку Настю.

– Извини за чары, но так надо было, – сказала Солька, когда Алик достиг спасительного полумрака.

К тому моменту Шурик уже вовсю орудовал ножовкой по металлу, срезая ржавый замок. Ножовка была заговорена, а замок – нет, и через пару минут тяжелую стальную дверь ничто не сдерживало. Тем временем, Настя объяснила, что ей пришлось нагнать на Алика страху, потому что тот слишком туго соображал. Шурик достал из куртки предусмотрительно взятый фонарь и осветил им десяток метров уходящего вдаль коридора. Алик говорил, что, когда они вернутся, нужно будет сообщить про этот памятник милиции, а лучше Корпусу, и что он не знает, что с этим ловцом ворон сделают, но хоть что-нибудь тут делать надо – мало ли кто еще забредет. Шурик слушал вполуха, потому что на грани видимости ему весело подмигивал блуждающий огонек.

– Мальчики, вы ведь помните, что мы не должны следовать за огоньками?

С улицы донесся окрик, единственным литературным словом в котором было «попутал», сопровождаемый очередным выстрелом и треском осыпающегося кирпича.

– Похоже, у нас нет большого выбора, – сказал Шурик, и пошел по коридору.

Как и вся советская застройка, эти бомбоубежища делались по одной схеме. Тоннель вел студентов вниз, туда, где за еще одной дверью находилась большая комната. Здесь было полным-полно пыли, которую очень быстро подняли неосторожные шаги. Шурика это не смущало, но Настя закашлялась. Куда больше волновало то, что огонек нагло плыл перед ними.

– Держись, радость моя, еще немножечко. Видишь двери в той стене? – Шурик провел фонариком.

– Радость, – улыбнулась Солька. – В какую из них?

Огонек, словно издеваясь, мерно плыл в воздухе, следуя за лучом фонаря. Как будто раздумывал, куда теперь увести людей, старательно не обращающих на него внимания.

– Без разницы, там любое направление выведет в какой-то из соседних дворов.

– Ты ничего не чувствуешь? – спросил Алик. – Как эмпат?

– Что я чувствую? – взъярилась Солька. – А не хочешь сам узнать.

Она зажмурилась. Алик побледнел и схватился за голову.

– Как ты…

– Еще не сошла с ума? Этот вопрос мучает всех эмпатов. А теперь скажи мне, «ты ничего не чувствуешь»? – передразнила она.

– Настя, – Шурик обнял Сольку.

– Все, я спокойна. Определенно спокойна! – дернулась та.

Может быть, Шурику показалось, но он чувствовал, как у девочки выравнивалось дыхание. Он прижал ее так плотно, что можно было слышать стук сердца. Шурик не знал, что значит для эмпата находиться в присутствии блуждающего огонька, и вряд ли хотел бы. Но совершенно точно не хотел, чтобы Солька перешла тонкую грань между озорством и сумасшествием. Она, все-таки, умница, и это такая же важная часть ее личности, как и боевые рефлексы – Шурика. Когда Настя отстранилась, на ее лице была мечтательная улыбка.

– Товарищи, – сказал Алик тяжелым голосом. – Мне «определенно» не хочется идти ни в какую из тех четырех дверей, даже если они в итоге приведут в одну комнату. Есть какие-нибудь другие пути?

Шурик осмотрелся, но Солька оказалась быстрее. Она ткнула пальцем в висящую на стене табличку. Подоспевший луч фонарика выхватил желтый лист, на котором еще можно было прочитать: «План эвакуации из убежища 1421-5588 в случае пожара или чрезвычайной ситуации». Но самым ценным в данный момент было не то, что это план эвакуации, а то, что это план убежища, который Шурик мог соотнести со своими воспоминаниями. Дальше фонарик можно было убрать, потому что обескураженный огонек устремился к табличке, как будто тоже захотел ее прочесть. Солька тут же отскочила шагов на пять, а Шурик отточенным движением сознания блокировал заклинание перемещение. Расстроенный огонек повис в воздухе, пытаясь отдать своему материальному воплощению приказ по закрытым Шуриком каналам. Трудность была в том, что блокировать требовалось не, собственно, канал целиком, а каждый приказ в отдельности. Не видя в этом большого смысла, Шурик отпустил аномалию и принялся изучать схему. Как и предполагалось, коридор, уходящий влево, вел к санузлу, за рядом дверей скрывались штаб, узел связи и кабинеты начальства. А если повернуть направо, можно было, пройдя мимо кладовых, электростанции и вентиляционной комнаты, оказаться в соседнем зале, откуда на поверхность – скорее всего, в соседний двор – вел еще один выход.

– Так, поворачиваем направо, – распорядился Шурик. – Конечно, лучше бы в одну из тех четырех дверей, но что-то этот огонек меня тоже смутил.

Огонек обижено моргнул и поплыл направо, вдоль вентиляционной.

– Да он над нами издевается! – Вскричал Алик.

– Чудо, – пробурчала Солька, – я не могу идти прямо под этой гадостью. Голова кружится, и тошнит, как тогда в лагере.

Огонек радостно замерцал и устремился к Сольке. Шурик сосредоточился на перерезаемом канале – и демон замер в воздухе, возмущенно сверкая.

– Бегом через запасной выход! – Шурик сунул фонарик Алику и махнул рукой в сторону четырех дверей в противоположной стене.

Убедившись, что друзья бегут, он пошел за ними так быстро, как мог, не прекращая блокировку заклинания. Огонек проявлял потрясающую волю к жизни, но по силе ни за что не сравнился бы с кошмаром, пришедшим среди таежной ночи. Блокировка его движений требовала недюжинной реакции, но Шурик справлялся. Правда, делать одновременно три дела он не мог, и совершенно утратил чувство направления. Так что, выбравшись наружу из такой же, как и первая, беседки, совершенно не представлял, где находится. К счастью, здесь было светло, а окруженный трехэтажными домами двор нисколечко не напоминал площадь с нервным памятником. Солька валялась в стоящей неподалеку песочнице, нежась на солнышке, которое успело разогнать тучи, а Алик ходил вдоль скамеечек, восстанавливая дыхание.

– Хорош расслабляться, – сказал Шурик. – Теперь самое интересное. Кто-нибудь представляет, куда нас занесло?

– Я посмотрела по карте, – отозвалась Солька. – Вокруг того сквера не так много высоких домов. Мы сейчас определенно между шестой улицей Культуры и вторым Строительным проездом.

Шурик подошел к ней, и попросил показать.

– Я пока бежал, полностью потерял чувство направления. Ты хорошо представляешь?..

– Да, мы определенно здесь.

– То есть, если пройти через вот эту арку, мы увидим то, что раньше было гостиницей.

Студенты прошли через арку, но их взору открылся угрюмый пустырь, на дальнем конце которого высился двухэтажный домик, окруженный бетонным забором.

– Это определенно не может быть гостиницей, – заметила Солька. – Разрешите паниковать?

Троекратное «определенно», указывало, что Настя начала паниковать без разрешения. Это она так успокаивается, проговаривая про себя какое-нибудь длинное слово.

– Не разрешаю, – Шурик оглянулся. – Вот зараза, достал, сволочь.

Как и следовало ожидать, в арке, через которую они только что прошли, торжествующе сиял тот самый огонек. Или другой: кто их разберет?

– Алик, ты здесь? – окликнула Настя.

– Да, и я тут думаю…

– Нет, назад в бомбоубежище мы не полезем, – сказал Шурик. – У него еще как минимум три выхода, и за одним из них скрывается ворошиловский стрелок с танковой пушкой.

– Я думаю, – продолжил Алик, – что надо залезть на крышу той двухэтажки и осмотреться. Она больно напоминает мне ту, мимо которой мы прошли в самом начале.

– Да ладно тебе, они все на одно лицо, – сказал Шурик.

– А вот и неправда, – вскинулась Солька. – В этом районе каждое строение неповторимо. Особенно если учитывать степень разрушений и положение относительно других строений. И вот это строение я определенно раньше где-то видела.

Шурику стало чуть легче. Сейчас в голове у Насти крутится что-то вроде «определенно, строение – определенно, строений», а значит, все еще не так плохо.

– Хорошо, пошли.

Пока они шли через пустырь, Шурик действительно припоминал некоторые характерные особенности. Выходило, что это тот самый дом, возле которого они повстречали второго огонька. Даже ту самую дырку в заборе было хорошо видно. Только тогда получалось, что это тот самый пустырь, за которым должны начинаться жилые кварталы, а за ним были только мертвые трехэтажки. Шурик прошелся беглым взглядом по лицам своих товарищей. Алик увлеченно присматривался, куда бы влезть. Он еще не понимал всех масштабов проблемы. Настя была слегка бледной, и смотрела в землю.

– Радость моя, тут опять какая-то аномалия?

– Нет, в доме никого, – быстро сказала Солька. – То есть, ни одного существа, способного испытывать эмоции. Но что-то тут не так. Определенно не так.

– Не бойся, в крайнем случае мы просто будем идти строго на восток. Чтобы пересечь развалины в любом направлении, хватит пары часов. Кстати, не хочешь шоколадку?

Шурик не старался казаться уверенным, он действительно верил в то, что говорил. Эмпата в таких вещах не обманешь, это он давно усвоил. А вот шоколадка Сольке определенно не помешала бы.

– Ты и это взял? Спасибо, так мило… Но я не могла так быстро устать.

Алик, тем временем, скрылся в одном из оконных проемов.

– Быстро? – переспросил Шурик и посмотрел на часы. – Действительно, мы тут ходим не больше часа. Кругами ходим. То есть, углубились, самое большое, на пару кварталов.

– А с чего мы, собственно, взяли, что здесь нет ничего страшнее огоньков?

Вот тут Шурик охренел. Он чувствовал себя так, как будто съел сразу целую головку перца.

– Хочешь сказать, с чего ты это взяла? Действительно, с чего? Какие-то покинутые дома, которые даже сносить побоялись. Что здесь может быть страшного?

Настя дернулась, как ошпаренная.

– А когда ты тащила нас через завод, ты тоже примерно так думала? В десять вечера все гопники уже спят, так что ничего с нами не случится. А если не спят, то мы мило отшутимся. Ты как будто каждый день рождаешься заново.

Он ждал, что Настя будет ругаться, вспомнит, что с ними тогда действительно ничего не случилось. И заготовил достойный ответ. Вместо этого, Солька тихо запела:

- Кто бы что ни говорил там, выход есть наверняка,

Из любого лабиринта, из любого тупика.

Есть неведомая сила, чтобы нам, беде назло,

Все прощалось и сходило, удавалось и везло.

Шурик был слишком ошарашен, чтобы продолжать гневный монолог. На несколько секунд его покинули все эмоции, зато чувства обострились. И то из этих чувств, которое обычно называют шестым, принесло блеск и поскрипывание нитей, из которых кто-то вязал заклинание. Шурик перерезал их рефлекторно, не задумываясь. Затем он подхватил Сольку на руки, бросил в окно, и залез вслед за ней.

– От эмпата не спасет, – сказала Настя, поднимаясь на карачки.

– От пуль спасет, – прошептал Шурик, аккуратно выглядывая из-за края оконной рамы.

– Каких пуль?

– Где? – Шурик зло зыркнул на нее.

– Кто? – Солька пыталась отряхнуться, не распрямляясь. – Никого не чувствую, только вас с Аликом.

Это было, по мысли Шурика, действительно очень скверно. Как его военный опыт, так и институтские учебники, говорили, что ни одно живое существо не способно скрыться от взгляда эмпата. Даже големы, порожденные больной фантазией магов-созидателей, не способны. Так кто же тогда колдует, если Солька никого не учуяла? В сущности, не важно. Главное, что он настроен агрессивно, и это был другой эмпат. Стены для такого не помеха, значит… Шурик ушел в сторону длинным кувырком, не показываясь над уровнем подоконника. Солька ползла за ним.

– А ты не находишь странным, – полушепотом спросила она, – что как минимум тридцать секунд, пока мы тупили у окна, враг не попытался наложить новые чары?

Сверху донесся короткий вскрик. Шурик не успел ответить Насте. Он сразу понял, что кричит Алик, но сдержал первый порыв бежать наверх. Во-первых, в процессе движения к лестнице, он бы наверняка показался в окнах. Во-вторых, если наверху враг, возможности которого неизвестны, а у тебя нет оружия, самым разумным будет забить на Алика и спасать Сольку. Беда в том, что она как раз так не считала, и, повинуясь понятным эмоциям, резво устремилась к лестнице. Шурику ничего не оставалось, как бежать за ней. Выскочив на перелет, который не просматривался снаружи, Солька замерла. Шурик чуть не влетел в нее.

– Смотри, – зашептала она. – Он там, он испуган и удивлен, но жив.

Шурик проследил за направлением ее руки. По-видимому, Алик находился в соседней комнате, дверь которой держалась в петлях, но была приоткрыта. Стараясь не производить лишнего шума, Шурик подошел к двери и сделал глубокий вдох. На выдохе он вышиб дверь ногой так, что та громко стукнулась об стену, и, пригнувшись, проскользнул в комнату. Алик стоял над трупом, лицо и кисти рук которого были сильно обожжены. Отличник обернулся на звук и охнул. Шурик, убедившись, что никого больше в комнате нет, посмотрел на труп внимательнее, и заметил нож, крепко сжатый почерневшими пальцами. Да не просто нож, а настоящий морской кортик. Алик же выглядел так, как будто хотел что-то сказать, но молчал. Спохватившись, Шурик влепил ему пощечину.

– Ой!

– Тише ты, – шикнула подоспевшая Солька.

И тут Алика прорвало.

– Вы не представляете. Там в соседней комнате лежат спальные мешки, штук пять. И коробки с одеждой. Все дорогое, качественное. И…

– Оружие? – спросил Шурик.

– Я пытался осмотреться, но там другие здания вокруг, нужно подняться на крышу. А потом этот сзади приставил мне нож к горлу. Я был в шоке, я очень на него разозлился, и вдруг…

– Сова советует сове, – быстро прошептала Солька, – спи, соседка, на софе. На софе так сладко спится, о совятах сон приснится. Ты иллюзионист, что ли?

Шурик не понял, при чем тут сова, но Алик прекратил нести околесицу, и переспросил: «Что?»

– Он же архив, – сказал Шурик. – Как он может быть иллюзионистом?

– Стихийная теория говорит, никак, – Солька пнула труп. – Но кто еще мог это сделать?

– Я сделал, – тупо пробормотал Алик.

– Что ты творишь? – Шурик схватил Сольку за плечо.

– Чудо, не существует способа скрыть живое существо от эмпата. Умирающее – тем более. Это не человек, а какая-то кукла странная.

Шурик не мог поверить. Эта «кукла» выглядела совершенно по-человечески, хоть и была обожжена так, что личность теперь вряд ли установишь. Человек, в котором, возможно, еще теплилась жизнь, был, конечно, врагом. Почти наверняка – бандитом. Какой честный человек будет приставлять нож к горлу другого честного человека? Но даже на крысиной войне солдаты с уважением относились к телам павших. Даже при том, что крысы не отвечали взаимностью.

– Солька, будь начеку. Алик, ты тоже.

Шурик зашел в соседнюю комнату. Беглый осмотр показал, что здесь действительно есть куча ящиков, но все они картонные, и из всех торчат какие-то тряпки. Ничего похожего на знакомые по армии ящики с оружием и патронами в комнате не наблюдалось. В единственном коробке, из которого не торчала одежда, обнаружились игровые приставки. А вот аккуратно сосчитанные Аликом спальники типа «одеяло», пять штук, действительно имелись. Шурик выглянул в окно, стараясь не слишком «светиться». Буквально в метре под ним была покатая крыша одноэтажной пристройки. На нее можно было легко спрыгнуть, по ней было можно спуститься. Увы, спереди и справа, сколько хватило глаз, тянулись приземистые, полуразрушенные здания. Слева был пустырь, через который они только что прошли.

– Чудо? – к нему подошла Солька. – Что делать будем? Ой!

В отдалении громыхнул выстрел. Шурик прижался к подоконнику, но, узнав звук, воспрянул.

– Настя, ты узнаешь? Это стреляет памятник. Где-то там, и довольно близко. Отсюда ни черта не видно, на самом деле, а на крышу я лезть не хочу. Но как минимум один ориентир у нас есть. Мы ведь помним, как возвращаться от памятника?

– Определенно.

– Постой, что это у тебя?

Настя сжимала в руках кортик, тот самый, который был у не испытывающего эмоций трупа.

– Ну, я взяла его. Красивый такой, и может пригодиться.

– Кортик – это элемент парадной формы мичманов и офицеров флота, – сказал Шурик. – Каким хреном он оказался у бандитов, я, если честно, не понимаю.

В комнату зашел Алик, неся в сложенных «лодочкой» руках какое-то барахло.

– А еще у него было вот это, и сто рублей.

Под «вот этим» подразумевались вываленные на пол: кастет, массивная зажигалка, ножны от кортика, связка ключей, простые на вид часы, пачка сигарет и черная пластиковая коробочка.

– Хорошо живут-то, – присвистнул Шурик. – И никаких документов?

– Никаких, – Алик покачал головой. – А что это за коробочка?

– Радиобускета, – ответил Шурик. – Может принимать короткие текстовые сообщения. Передавать ничего не может, чтобы отправить сообщение, нужно звонить в центр. Три года назад была предметом роскоши. Постой, ты обыскал его?

– Да, а что?

Шурик задумался. Действительно, идея, которая вначале показалась противной, на самом деле была довольно разумной. Крыс они на войне, как правило, не обыскивали, но у крысы ничего полезного не найдешь, а вот чего-нибудь вредного – запросто. Смущал только один момент.

– Деньги себе взял?

Алик покраснел. Тем временем, Солька рассматривала коробочку.

– Мальчики, вы отстали от жизни. Бускета сейчас есть у всех, для кого двести рублей – не вопрос. Особым шиком считаются менсафоны, которые еще и передавать могут. Но этот экземпляр определенно не был предметом роскоши даже три года назад. Он может только пищать при получении сигнала, и ничего сложнее морзянки не принимает.

В этот момент коробочка весело пиликнула.

– Так, – Шурик быстро разложил трофеи по карманам, – мне почему-то кажется, что пора валить отсюда. Солька, выключи бускету.

– Так точно, – Настя повесила ножны на пояс, и убрала в них кортик.

Шурик заметил, что ножны оказались ровно там, где надо, чтобы быстро выхватить кинжал. Хотя, вроде бы, Солька первый раз держала в руках что-то подобное. Под грохот очередного выстрела злобного памятника студенты пролезли через окно и, вывалившись на крышу, скатились по ней в сторону, противоположную от пустыря. Теперь предстояло отправиться в неизвестность через узкую дырку в дощатом заборе, и Шурика такой расклад не устраивал.

– Солька, за забором кто-нибудь есть?

– Определенно, то же самое: ни одного существа, способного испытывать эмоции.

Шурик решил поосторожничать и, аккуратно смотря под ноги, подкрался к дырке. За забором открывалась широкая улица, посреди которой молча стояли в ряд четверо поджарых как волки сявок в кожаных куртках. Оружия видно не было, но это не означало, что его нет. Шурик медленно поднял левую руку, так, чтобы товарищи увидели, а в проеме видно не было. Вариантов просматривалось не так уж много: либо выйти на улицу и принять бой, либо плутать еще незнамо сколько. Шурик определенно выбрал бы второй вариант, если бы улица не была потрясающе знакомой, а именно той самой, по которой они шли в самом начале. Подтверждая эту догадку, в очередной раз выстрелил памятник, именно там, где он должен был быть. Но трое безоружных – против четверых наверняка вооруженных! Лучше поблуждать еще часок, тем более что направление определилось. Шурик дернулся от легкого тычка в плечо. Это Солька неслышно подошла к нему, жестами призывая осмотреться. На верхушке покатой крыши, в пустых оконных и дверных проемах, на скамейке, с которой было бы удобно перемахнуть через забор, – везде караулили знакомые огоньки, весело блестя в лучах пробивающегося сквозь тучи солнца. Шурик беззвучно взвыл – Солька как бы говорила ему: «Намек, определенно, ясен». И в глазах любимой девушки было то, чего там лучше никогда не видеть, то, что вызывало в памяти Шурика тесноту десантного катера, несшего их к покрытому мхом, занятому крысами побережью. Алик тоже все понимал, и уже подобрал какой-то здоровенный обломок доски. Драться, так драться, и лучше с людьми, чем с демонами. Шурик поймал взгляд соседа, покачал головой, и поднял камень: настоящее оружие пролетариата должно быть дистанционным. Алик ничего не понял и бодро кивнул.

– Выходите, мы знаем, что вы там, – донеслось с улицы.

Они неспешно пролезли через дырку в заборе, и двинулись навстречу «волкам», разворачиваясь в ряд. Слева от Шурика была Солька, уверенно смотрящая вперед, и держащая левую руку возле бедра, скрывая ножны. Справа шел Алик, закинувший импровизированную дубинку на плечо.

– Че вы типа с палками, такие крутые? – сказал второй сявка слева, самый наглый на вид.

Шурик отметил, что именно он позвал их выходить. Сближения, конечно же, не прекратил.

– А на кулаках слабо, да? – продолжал враг.

Когда до ряда кожаных курток оставалась пара шагов, и «волки» подобрались, Шурик резким взмахом руки впечатал камень в лицо говорившему и, не медля ни секунды, пробил туда же двоечку. Слева донесся безумный вой, справа – треск дерева. Приземистый бандит бросился на Шурика, пытаясь пройти в ноги, и рухнул на землю, встреченный мощным апперкотом. Шурику пришлось обернуться вправо, и его взгляд выхватил согнувшегося сявку, которого Алик продолжал отхаживать доской и ногами. Сзади кто-то не прекращал выть, и это была явно не Солька. Шурик прописал оказавшемуся перед ним врагу ногой в лицо и увидев, как тот падает, обернулся. По земле катался клубок из двух тел, одно из которых с дикой скоростью тыкало другое, уже прекращающее выть, кортиком. Наглый сявка, который получил камнем, на удивление твердо стоял на ногах, направляя на Шурика пистолет. Огнестрельное оружие было отмечено сознанием чисто машинально, как очередная мелкая деталь. Резким движением, Шурик ушел с линии огня, сокращая дистанцию. Он щедро врезал ребром ладони по одной из рук, держащих пистолет, перехватил другую и как следует дернул. Выронив оружие, противник словно остекленел. Шурику не составило труда уложить его на землю, заламывая руку за спину. Всем своим небольшим весом Шурик навалился на сявку, тяжело дыша в бритый затылок.

– Что? – вырвалось у Шурика, когда на этот затылок обрушился загнутый конец фомки.

Шурик быстро вскочил на ноги, оставляя тело с разбитой головой на земле. Монтировку сжимала рука Сольки, но сейчас она была больше похожа на фурию, чем на веселую девочку Настю. Черный ватник заляпан кровью, лицо – как у собаки, защищающей своих щенят. Шурик кивнул своему чуду, и быстро огляделся. Неподалеку валялись на земле два бандита, не подавая признаков жизни. Алик – шагах в двадцати, уже без доски, – шел к ним, прихрамывая и тяжело дыша.

– Один удрал, – крикнул Алик. – Нужно уходить отсюда.

Шурик посмотрел вдаль по улице, туда, откуда возвращался товарищ, и увидел знакомый красный дом с обрушенным углом. Грохнул выстрел, раздался приглушенный вскрик и низкое, знакомое: «Шваль поганая, съел, сволочь!»

– Не нужно, – сказал Шурик.

И посмотрел на Сольку. Он не мог придумать, что ей сейчас сказать, а любое прикосновение было, очевидно, неуместным. Да и страшно было ее сейчас трогать: за несколько минут девочка изменилась сильнее, чем кто-то меняется за годы. К счастью, она нарушила молчание сама, выговаривая слова осторожно, как впервые в жизни:

– Шурик… а крысы… крыса ведь не человек?

– Не человек, это же сразу видно, – с облегчением ответил Шурик.

– Тут… понимаешь… на вид как человек. Но если посмотришь на него, как эмпат… ничего там нет. Ни чувств, ни желаний… никакого страха…

Да, это было похоже на то, каким агитационные плакаты всегда рисуют врага. Шурик читал умные книжки по истории, и знал: первая задача военной пропаганды – доказать, что враг – чудовище, творящее нечеловеческие зверства. Если это все правда, как было в войне с крысами, задача облегчается, и люди сражаются с редким остервенением.

– Я записалась на курсы солдат запаса… – продолжала Настя. – Хорошие эмпаты всегда нужны… Ты знаешь, почему?

Шурик знал, и потому кивнул. Если «посмотреть как эмпат», любое чувство, любая эмоция будет как на ладони. Человека ли, зверя ли, даже демона – от этого взгляда не скроют никакие стены. Интерпретировать эмоцию сложно, но понять, что там кто-то есть, очень просто. Бесценная способность для военных. Из эмпатов, владеющих вдобавок мощной боевой магией, состоит по слухам элитный спецназ, способный решить любую задачу. История с Кирой убедила Шурика, что слухи небезосновательны.

– Я смотрела… «взглядом эмпата» с самого детства, – к радости Шурика, Солька уже говорила почти без запинок. – Неосознанно, не специально, но я привыкла видеть в каждом человеке букет чувств… И то… В общем, это… Шурик… Ты крыс так же видел?

– Я видел крыс как что-то противное, желающее тебя убить, с чем надо поскорее разделаться.

– Это хуже! – вскричала Солька. – Это противоестественно. Бесчувственных людей не должно быть.

– Блин, ты убила человека, который лежал на земле, – возмутился Алик. – Добила блин, разнесла ему гребаную голову. Ты готова убивать людей просто за то, что они не вписываются в твое представление о нормальном?

– Ты не понимаешь, – Настя обернулась к нему. – Это… не… люди. Это мерзость.

– То же самое мне говорили о мрма.

– Нет, мрма – они люди, – уверенно возразила Настя. – То есть, не совсем, но я их вижу.

– Ты добила двоих людей, которые тебе уже ничем не угрожали, просто потому, что не увидела в них достаточно ярких чувств. А ты сама человек после этого? – спросил Алик.

Шурику захотелось влепить ему подзатыльник. Решив, что это вряд ли поможет, он набрал в грудь побольше воздуха и громким командирским голосом спросил:

– Товарищи, что такое человек?

Товарищи опешили. Задумчивость смыла с лица Сольки боевую ярость, и теперь она выглядела так же невинно, как всегда. Шурику сразу захотелось обнять милую маленькую девочку, неизвестно что забывшую посреди этого побоища. Алик присел, держась за ногу.

– Человек – это мыслящее существо, способное осознавать себя, – ответил отличник.

Настя думала дольше. Зато сказала как отрезала.

– Я не знаю, что такое человек. Но точно знаю, что человеком не является. Тот, кто не может ни радоваться, ни бояться – не человек. Это просто вонючий кусок мяса.

– Резонно, – шустро подхватил Шурик. – Как ты будешь осознавать себя, если не способен испытывать чувства?

– Но они говорили, – нашелся Алик.

– Магнитофон тоже может говорить, – сказал Шурик. – И попугай умеет.

– Попугая жалко.

– Пока он не пытается тебя убить, – Шурик поспешил сменить тему. – Как думаешь, почему он не выстрелил из пистолета?

Вопрос более чем резонный. Возможно, со стороны действия Шурика под дулом пистолета смотрелись как эффективный прием из арсенала морпехов. На самом деле, это была чистая импровизация, и, если Шурик еще не был мертв, законы физики где-то нарушились. Алик напрягся, зажмурился. Пользуясь заминкой, Солька закатала ему штанину, под которой была рана. Алик отмахнулся:

– Пустяки, синяк. Шурик, когда я увидел, что он в тебя целится, я очень сильно не захотел, чтобы этот хрен в тебя выстрелил. И внутри будто бы что-то перемкнуло, холодом повеяло. Я увидел, что он правда не стреляет, и ты с ним разбираешься. А тут этот убегал, и я за ним погнался.

Шурик подобрал пистолет, и попробовал нажать на спуск. Крючок ходил абсолютно свободно, без всяких последствий. Как будто это макет, и возможности спустить курок никто в принципе не предусматривал. Передернул затвор – выскочил целехонький патрон. Решено было провести неполную разборку, благо пистолет был самым обычным ПМ, устроенным немного сложнее, чем автомат Калашникова. Отделив затвор, Шурик увидел, что в механизме недостает нескольких деталей: они просто рассыпались в труху.

– Да ты, батенька, элементалист. Тому мозги выжег, этому пистолет заморозил. И дергаешься каждый раз, когда к тебе кто-то близко подходит.

– Что? – дернулся Алик. – Но я же не сумасшедший, не убиваю всех, кто на меня косо посмотрит. Я не могу быть элементалистом.

– Тогда тебе повезло вдвойне, потому что ты – уравновешенный элементалист, – сказал Шурик. – Это нормально, когда способности проявляются в критической ситуации. Ничего страшного с тобой не сделают, но нужно отметиться в милиции. Нам все-равно теперь туда заходить.

Он указал на распростертые тела.

– Ребята, – Алик повысил голос. – Я не хочу ходить каждый месяц к психиатру. Может быть, не надо, ребята? Вы же знаете, я никого не убью, я просто тихий мирный ботаник.

– За укрывание элементалистов наказывают, – сказала Солька.

– Ты на бокс ходишь, – сказал Шурик, – так что все серьезно. Вдруг у тебя во время спарринга способности проявятся? Тогда все будет не просто серьезно, а очень серьезно, и накажут всех.

– Я все-равно не смогу сейчас нормально идти, – Алик понурил голову. – Это не синяк, этот гад ударил меня под коленку. Вся нога как будто в огне.

– Ну я же вижу, что это не синяк, – Солька отпихнула нависшего над Аликом Шурика. – Ну-ка снимай штаны.

Алик не стал возражать. Солька несколько раз ткнула в разные места волосатого бедра, а потом размашисто хлопнула по колену. Алик сдавленно пискнул.

– Лучше, чем могло быть. Никакого перелома, поболит и пройдет. А теперь, я точно уверена, что это улица Кропоткина, так что давайте-ка поскорее выбираться.

– Сначала в милицию, или в Корпус? – обреченно пробормотал Алик.

– Сначала в столовую, а лучше в кабак, – сказал Шурик. – Вам это сейчас совсем не помешает.

Часть 8: Императрица

Аркан говорит о жизненной силе, плодородии, росте и зарождении нового. Все дела идут к развязке, а значит, совсем скоро человек узнает, какая судьба ожидает его. Возможно, на его пути встретится такой человек, который сыграет не последнюю роль в его жизни, станет покровителем. В перевернутом виде карта говорит об отсутствии удачи и профессионального роста. Человеку будут препятствовать его негативные качества, он проявит свой эгоизм, жадность, ревность. Скорее всего, это будет связано с любимым человеком, на которого он обижен, считая, что от него только одни неприятности. Также карта характеризует материальные трудности и разлад в семейных отношениях.

Студенты покинули аномальную зону со всей возможной скоростью. Вокруг них надежно сомкнулись обжитые кварталы. Район был, вообще говоря, не из спокойных: окрестности нового речного порта – большого грузового терминала. Тут же неподалеку стоял железнодорожный вокзал, поэтому половина домов представляла собой складские помещения. Когда Шурик и его друзья выбрались из заброшек, часы показывали пять. В студгородок вернулись бы к восьми, и это еще если повезет с автобусом. Страшно хотелось есть прямо сейчас, причем не шоколада, а чего-то нормального. Искать работающую столовую было поздновато, но оставались…

– Привокзальные кафешки, – сказала Солька. – Я понимаю, где Лис был последние два года и с какой луны Алик свалился. Но в Москве их сейчас полно, и работают допоздна.

– Ты имеешь в виду кабаки, – уточнил Шурик.

Да, во время летних прогулок он успел оценить, сколь многие вновь называемые нэпменами граждане пользуются отменой запрета на предпринимательство. На каждом углу то кофейня, то пельменная, то шаурмечная. Но это в культурной части Столицы. Любая кафешка в портовом районе обречена на трансформацию в кабак, потому что население здесь рабочее, не богатое и толку в изысканных удовольствиях не знающее. По тем же причинам, найти место, где трое студентов не получили бы в пятачок, тоже было непросто. Разве что той ипостаси Фортуны, которая подкидывает гадости, надолго хватило бы уже случившихся сегодня. Эту точку зрения Шурик изложил своим товарищам.

– Двум смертям не бывать, – сказала Солька. – Зайдем в первый попавшийся кабак. Это решение не хуже любого доступного нам.

– Ты забыла, что одной не миновать, – сказал Алик. – Поехали лучше в общагу. Мы сначала пропьем в этом кабаке остатки стипендии, потом оставим у местных гопников остальное, а потом еще и на последний автобус опоздаем. Я сейчас не боец.

Про снятые с трупа сто рублей Алик тактично умолчал. Он действительно прихрамывал на правую ногу после драки, имевшей место около часа назад. Но Шурик подозревал, что в намерении Алика скрыться поскорее с места происшествия не обошлось без других мотивов. В начале дня отличник настаивал на том, чтобы рассказать властям про найденный памятник. Когда Алик открыл, что он элементалист, и должен по этому поводу зарегистрироваться в милиции, его желание контактировать с властями резко пошло на спад. И действительно, менее добросовестному человеку, чем Шурик, это не показалось бы бессмысленным. Если кто-то полезет в квартал, который даже сносить побоялись, и найдет там устроенное их троицей безобразие, связать его с заглянувшими в город на выходных студентами будет непросто.

– Давай вот в этот кабак, – прервала размышления Солька.

Она указывала на другую сторону безлюдной улицы, где под яркой вывеской «АРАХНА» покуривал махорку здоровенный бугай, весивший, наверное, столько, сколько трое студентов вместе взятые.

– Знаешь, я бы с этим быком не хотел связываться, – тихо сказал Шурик.

– Именно поэтому, – сказала Солька. – Он вышибала.

– С чего ты взяла?

– Вышел покурить один. Маловероятно для обычного посетителя кабака.

– Пошли лучше на автобус, – сказал Алик.

Говорили они относительно тихо, но при этом остановились. Шурику показалось, что бугай смерил их быстрым взглядом – и, как ни в чем не бывало, вернулся к махорке. Смотреть не на что. Зрелище они сейчас представляли жалкое, если не сказать душераздирающее: измазанные штукатуркой и паутиной интеллигенты, полдня нормально не евшие (шоколадки – не еда). Шурик был одет в камуфляжные штаны, привезенные из армии, и куртку с множеством карманов, подаренную отцом после сдачи сессии. Настя предусмотрительно выбрала одежду по принципу «чего не жалко»: на ней были затертый испачканный кровью ватник на два размера больше и совершенно бесформенные шаровары, которые делали ее похожей на тумбу и, наверное, не дали бы незнакомому человеку определить с пяти шагов, мальчик перед ним или девочка. Алик надел для выхода спортивный костюм, о чем успел пожалеть, поскольку костюм у него еще вчера был новый. Такая одежда настолько не соответствовала их внешности, что Шурик не представлял, чего там надумал про них вышибала. То ли обоснованно счел не опасными, то ли просто забил.

– Алик, – спросила Солька, – как, по-твоему, будет справедливо распорядиться найденным в руинах стольником? Сто на три не делится, да и бумажка там одна.

– Сдать в милицию, конечно же.

– Правда? – опешила девушка. – А зачем он им? Отпечатки пальцев искать?

Шурик понимал, к чему она клонит. Ему это не очень нравилось, но, после всего случившегося, уже не казалось чем-то совершенно недопустимым. Действительно, после того как твоя подруга хладнокровно раскроила голову поверженному на землю противнику, а ты ничего по этому поводу не сказал, глупо укорять ее в своекорыстии. Конечно, на войне ты видел, как акары добивают своих раненых, но, черт возьми, милая девочка из семьи академика – не суровый оленевод из тундры. У нее должны быть другие представления о нормальном.

– Каждый советский человек… – начал Алик, глядя на Шурика.

– Расслабься, – Солька улыбалась, как будто ничуть не обеспокоенная происхождением крови на ватнике, – Союза уже пятнадцать лет как нет, а в имеющем место идеологическом вакууме будет вполне уместно дружно пропить найденный стольник.

Внезапно, Шурику впервые в жизни захотелось напиться. Даже когда они с Микулем и вертолетчиками запивали гибель Цаплина, на душе было всего лишь плохо, но не скверно, как сейчас. Тогда случилось что-то плохое, но закономерное. Даже после плохо закончившегося разминирования под Дудинкой. Тогда случилось страшное, но лично Шурик повел себя наилучшим образом и к своей совести вопросов не имел. Теперь случилось – и упорно не желало перевариваться мозгом – неправильное, противоестественное, мерзкое. И, что самое страшное, напрямую связанное с человеком, к которому Шурик питал самые теплые чувства. Видя такую растерянность любимого, Солька не интересовалась его мнением насчет кабака. Понимала, что Шурику сейчас примерно все равно, куда идти. Тем временем, Алик продолжал гнуть свою линию:

– Ну тогда уж лучше потратить деньги в студгородке. Здесь-то на них скорее будут есть местные.

– Во-первых, – задорно разъяснила Настя, – мы будем на них пить. Во-вторых, очень сильно сомневаюсь, что нам придется столкнуться с гопотой. «Арахна»? Кто вообще придумал такое название? Человек, который либо знает греческий, либо видел умное слово в книге. Но книжки для этого еще читать надо. И я сильно подозреваю, что тут первое. Посмотри на окна: там что-то типа паутинки, значит, смысловой ряд восстановлен.

Действительно. Шурик давно подозревал, что Солька – девушка умная и наблюдательная. Но даже предположить не мог, насколько. Возможно, конечно, это связано лишь с тем, что сам он очень устал и отключил дедукцию. Как там в «Книге молодых командиров» писали? Важнейшее свойство хорошего офицера – способность к максимальной концентрации и легкость мышления в критической ситуации. Если признать сложившуюся ситуацию критической, Настя, несомненно, обладала подобным свойством. Ей вообще хоть бы хны…

– Кроме того, посмотри на вывеску.

– Вывеска как вывеска, ничего особенного.

– Вот именно что нормальная гармоничная вывеска. Чувствуется рука художника.

– И что?

– А то, что о большинстве рабоче-крестьянских забегаловок такого не скажешь. В лучшем случае вывески рисует сам хозяин в порыве вдохновения, в худшем это мрма-дизайн.

– Алик, не начинай, – упредил Шурик. – Мрма действительно имеют очень странные представления о прекрасном.

– А еще готовы работать за еду, – добавила Настя. – В общем, я подозреваю в этой «Арахне» место для культурных посиделок какой-нибудь творческой интеллигенции. Хоть район и не располагает.

Было решено, что трое студентов МИМТа, с горем пополам, сойдут за творческую интеллигенцию. Прежде, чем они перешли улицу, Шурик заставил товарищей привести себя в порядок. На месте вышибалы он бы быстро развернул людей, выглядящих так, будто пытались ограбить мусоровоз. Пока они усердно стряхивали друг с друга отпечатки заброшенных домов (кровь, к сожалению, не стерлась, но была на ватнике не слишком заметна), биндюжник успел докурить свою махорку. Он не торопился заходить внутрь, а, наоборот, с интересом наблюдал за странной компанией. Шурик почувствовал движение нитей плетения. Легкое эмпатическое воздействие, творимое, скорее всего, неосознанно. Разложить его «по нотам», чтобы осознать, что именно пытался навести на них громила, Шурик не мог. Судя по знакомым оттенкам, что-то в духе «смотрите, какой я страшный». Это и безо всякой магии ясно.

Вежливость требовала не обращать внимания, но Шурику не нравилось, когда на него безо всяких видимых причин начинают наводить чары. Блокировав заклинание явно и надежно, как в случае с огоньком, он дал бы знать бугаю, что происходит. К счастью, изученные в армии приемы на этом не заканчивались. В данной ситуации Шурик счел уместным «расплести канат». Нити заклинаний – не только фигура речи, но и модель, через которую Шурик воспринимал происходящее. Оформившееся полностью заклинание представляет собой уже не несколько нитей, а довольно толстую веревку. Если ее разрубить, как Гордиев узел, маг почувствует, и поднимет тревогу. Но если аккуратно «расплести канат» достаточно далеко, заклинание утратит смысловую нагрузку, а враг все еще будет уверен, что оно работает. Вопрос в том, чтобы подобрать это «достаточно», но некоторый опыт у Шурика был. Обмануть таким образом тренированного мага – задача не из легких, но громила у входа, похоже, вообще не беспокоился по поводу обратной связи. Рассеяв завесу чар, Шурик заметил, что насчет трех студентов вместе взятых он погорячился, хотя выглядел вышибала все-равно внушительно.

Отряхнувшись, переглянувшись и отбросив последние сомнения, троица перешла улицу, направляясь к дверям «Арахны». Как и ожидалось, громила преградил им дорогу.

– Куда это вы собрались?

– Мы хотели бы зайти, – сказал Шурик.

– В таком виде? Вы нам всех гостей распугаете.

Да, для приведения себя в порядок после заброшек требовалось явно больше пяти минут. Но Шурик не собирался сдаваться. Освещение здесь было так себе, и кровь на ватнике различил бы только очень внимательный взгляд. В остальном, казалось бы, ничего криминального.

– А чем плох наш вид?

Вышибала ответил, не рассматривая студентов, чем подтвердил подозрения Шурика насчет профессиональной наблюдательности.

– Твой – сойдет. Но ты посмотри на этого ботана. В замызганных трениках и драной олимпийке, типа пацан с района. И этот блохастый ватник, в котором стыдно появиться в приличном месте.

Шурика весьма задело то, что его флотскую телогрейку охарактеризовали как «блохастый ватник», но спрашивать у громилы, где он служил, что так хорошо в ватниках разбирается, не казалось лучшей идеей.

– У девушки под ватником вполне приличная водолазка. У друга тоже. Мы ящики таскали, вот и испачкались. Не в пиджаках же их таскать.

Амбал задумался. Вряд ли оправдание про ящики звучало убедительно, но оно было сказано спокойным и уверенным голосом. Бог знает, какие здесь правила, но ожидать совершенно потрясающего прикида в таком районе глупо, это все должны понимать.

– Хорошо, вешалка справа. Но я за вами слежу.

Шурик подавил в себе дерзкое «заметно» и торопливо зашел в помещение, пока вышибала не передумал. Его взгляду открылся уютный предбанник, вдоль стен которого стояли два ряда вешалок. Судя по общему числу плечиков, заведение было рассчитано на одновременный прием нескольких десятков человек. Судя по количеству занятых, сейчас здесь было восемь посетителей. Причем некоторые куртки отличались от Солькиной только опрятностью, а некоторые, на вкус Шурика, представляли собой черте-что, пригодное к использованию исключительно творческой интеллигенцией. «Блохастый ватник» занял достойное место в гордом отдалении от всего этого – на почти пустующей правой вешалке.

– Постой, оружие сдаем!

От стыда Шурик был готов провалиться сквозь землю. Поскольку Настины шаровары не предусматривали ремня, а телогрейка – карманов, девушка, ничтоже сумняшеся, подпоясалась поверх водолазки, и в самом деле весьма приличной, кожаным ремнем, на который повесила пару подсумков. Подсумки-то ладно, но на нем же висел, невидимый под «блохастым ватником», тот самый кортик, снятый со спонсора намечающегося банкета. В таких ножнах, что сразу видно – вещь. Над фраером, который попытался бы доказывать, что, технически, этот нож не является холодным оружием, Шурик бы сам от души посмеялся.

– В нашей стране можно носить оружие, – возмутился Алик.

– А в нашем заведении – нельзя, – ответил бугай.

– Где будет храниться оружие? – Шурик поспешно сменил тему.

– У меня.

Было совсем непохоже, что много кто успел сдать ему оружие, о чем Шурик не удержался заметить, но более тактично.

– У меня, – пояснил громила, – внизу, в сейфе. Только дураки хранят оружие возле входа.

В таком виде это было очень похоже на залог, тем более что в складских кварталах по ночам лучше ходить с оружием. Дальнейшие слова вышибалы подтвердили это предположение.

– Когда расплатитесь и соберетесь уходить, просто скажете мне, что оставляли.

Тем временем, Настя без вопросов отстегнула кортик и отдала его биндюжнику. Когда тот взял оружие в руки, на его беззаботном лице промелькнула какая-то тень. То ли тень тревоги, то ли просто так легло освещение.

За второй дверью посетителей ждал просторный зал, освещенный весьма скупо. Витражи искажали свет фонарей, идущий с улицы, а внутренние лампы были, видимо, затемнены, и спрятаны где-то глубоко. Рисунки на стенах дополняли обстановку большого паучьего гнезда.

– Ну у нас и творческая интеллигенция, – вполголоса заметил Шурик.

– Если тебе не нравится, можешь идти, – улыбнулась Солька.

По ее лицу было видно, что она сама удивлена. Ну кому может понравиться такое место? Разве что цвергам. И действительно, за одним из шести больших столов сидела компания чернокожих коротышек. В буквальном смысле черного: в отличие от черно-коричневых африканцев, цверги были черно-серыми, и предпочитали отличаться от людей не только этим. Осознав, что вид их вполне приличен, Шурик восхитился убедительностью вышибалы. Цверги любят вырядиться так, что кого хочешь распугают. Впрочем, одежда – не единственный способ в арсенале карликов. Один из них что-то бренчал на балалайке, а остальные заунывно подвывали на странном языке. Шурик знал немецкий, спасибо школе, и французский, спасибо институту. Знакомых слов он слышал достаточно, но понять смысл не мог. Студенты расположились в противоположном от цвергов углу. Подошла официантка – молоденькая тощая девочка, на лице которой было написано все, что она думает по поводу цвергов в частности и обстановки вообще. Оставила меню – и убежала поскорее в сторону лестницы, ведущей вниз.

– Ребята, о чем они поют? – спросила Солька.

– Поверь, тебе лучше не знать, – сказал Алик.

– Я хочу знать.

– Поди разбери их суржик, – сказал Шурик.

В цвергскую автономию этих измененных в свое время понаехало со всего мира. А Советский Союз как раз активно пробивал эсперанто в качестве языка международного общения. Так и стала автономия полем для социального эксперимента. Результат удручал. За семьдесят лет простой искусственный язык был исковеркан цвергами до удобного в использовании состояния: ужасного суржика, толком не понятного никому, кроме самих цвергов.

– Но Алик там рядом жил, должен знать.

– А зачем? – Шурик хотел обсуждать не музыку, но не знал, с чего начать, вот и говорил о ерунде. – С людьми-то они по-русски. Но что тебе даже я могу сказать, так это что корень «муэртэ» слышится отчетливо. Они поют о смерти. И еще слышны корни «тьма» и «ночь».

– Как обычно, – сказал Алик.

Солька задумалась, стала плавно кивать в такт музыке, а затем выдала:

– Ребята, вы оба красавцы. Алик, ты цвергского не знаешь. Шурик, ты за деревьями не видишь леса. Прислушайся к мелодии. Это же «Темная ночь» … только пули свистят по степи… только ветер гудит в проводах… тускло звезды мерцают…

Действительно, хотя цверги на своей балалайке шпарили как-то ну очень не по-людски, ритм прослеживался. Конечно, раз уж они переложили песню на свой язык, с них вполне станется перепеть, но…

– … Дорогую подругу… я не слышу там слова «подруга».

Солька прыснула. Девочка-официантка прибежала за заказом. У студентов, конечно, глаза разбегались от местных цен, но, имея на руках неожиданно обретенные сто рублей, можно было позволить себе заказать достаточно питательную еду и дешевое вино.

Отвлекшись от меню, Шурик заметил, что в зале есть еще кто-то. Светловолосая женщина, одиноко сидящая в углу возле лестницы. Как Шурик ни напрягал память, он не заметил момента, когда она здесь появилась, но был абсолютно уверен: позже студентов. Женщина не была очень высокой, или фигуристой, ее возраст было очень сложно определить. На вид она не была сильно старше Шурика, но в ее взгляде было что-то такое, что заставляло ерзать на стуле. Если бы Шурик не видел рядом Сольку, он выбрал бы слово “девушка”, а не “женщина”. Но контраст был разителен. Заключался он не во внешности, и даже не в манере держаться, а в какой-то ауре взрослости, серьезности и сознательности. Разница в возрасте – точно не меньше десяти лет. Видимо, Шурик выдал свои чувства: женщина улыбнулась, встала и исчезла в одном из мрачных углов. Прищурившись, можно было различить там лестницу, уводящую куда-то вниз. Уже через несколько минут Шурик не был уверен, что вообще видел ее.

Чем только не займет себя мозг, чтобы избежать неприятных разговоров. Теперь к непониманию, с чего начать, добавилось смущение перед окружающими. И понимание, что здесь слишком людно для деликатных тем. Оставалось болтать о культуре и надеяться, что вино поможет забыть кровь.

Прежде, чем оценить вино, Шурик вынужден был еще раз подавить страх. Медный поднос с бутылкой, бокалами и тарелкой жареного мяса принесла та самая женщина. Вроде бы, просто совпадение, но после случившегося в заброшках любая мелочь становилась пугающей. Впрочем, тут и без того было, отчего испугаться.

– Гран Вин де Шато Латур, – Шурик потрясенно прочитал надпись с невзрачной этикетки.

– Французское? – уточнила Солька. – Мы определенно этого не заказывали.

– Такого сейчас нигде не достать, – Алик смотрел на эту бутылку, как на ожившего мертвеца, имея на то все основания.

– … En bouteille… au chateau? – Удивился Шурик. – Разлито в замке.

– У нас остались некоторые запасы, – спокойно ответила женщина, – угощайтесь.

– Это точно не вопрос ста рублей, – сказал Шурик. – Это не было вопросом ста рублей, даже когда французские замки еще стояли. Я боюсь предположить, сколько ему лет, и сколько это сейчас стоит.

– Для ветеранов Северной первый напиток бесплатно.

Так с недавних пор называли войны с крысами – Первой и Второй Северной. Звучало лучше, чем “Крысиная”, и отражало суть точнее, чем “Сибирская”. В девяностые крысы наступали с Севера, в нулевые их добивали там. Женщина уселась за стол, и Шурик обратил внимание, что бокалов здесь четыре. Солька нахмурилась, Алик недоуменно вперился в какую-то точку на стене.

– Как вы догадались, что я воевал в Северную? – спросил Шурик, возясь с толстой дубовой пробкой.

– Тельняшка в черную полоску и зимний камуфляж нового образца.

Действительно на флоте камуфляж выдают только морпехам, а сочетание флота с севером и возрастом не оставляло никаких вариантов. Шурик выдернул пробку и начал разливать вино, похожее на спекшуюся кровь.

– Гыда? – спросила женщина.

– Вроде того.

Алик, ничего не дожидаясь, принялся за мясо, а Солька думала определенно о другом.

– Отчего вдруг такая щедрость? – спросила она.

– Мой друг воевал с крысами в Первую, был ранен. Целители еле вытащили.

– То же самое может сказать каждый третий в нашей стране.

– Мы держим это заведение вместе.

Беспокойство Сольки можно понять. Внимание случайно встреченных незнакомцев ничего хорошего не сулит, особенно если ты убила человека пару часов назад. Только вот нервная реакция на ситуацию скорее ухудшит ее. Шурик бросил быстрый взгляд на руки женщины. Единственный известный ему способ определить возраст сплоховал, кожа хозяйки была такой же гладкой, как кожа Насти.

– Почему тогда наливаете морпехам, а не целителям? – хмуро спросила Солька.

– Целители такое не пьют, – улыбнулась женщина. – Вы не возражаете? Этим вином запивают.

Она взяла кусок мяса. Солька скептически усмехнулась, но Шурик не возражал – не дурак. Алик, казалось, не замечал вообще ничего. Наверное, был рад, что вместо ожидаемых гопников к студентам пристала вежливая красавица. Интересно, она имеет какое-то отношение к недавним событиям – или просто решила поговорить? Выяснить это можно только опытным путем. Атмосферу следовало разрядить.

– В таком случае, первый тост, – сказал Шурик, – за наш военный флот.

Шурик никогда такого не пил, и даже подумать не мог, что когда-нибудь прикоснется к вину, которое, может быть, старше его самого. Вкус собственно винограда почти не чувствовался. В букете самым узнаваемым был имбирь, затем шла то ли черника, то ли черная смородина, а разобрать другие оттенки смог бы только специально обученный сомелье. Простой студент и старшина запаса понял только то, что это вино было не просто вкусно – оно было очень вкусно. И невольно преисполнился благодарности за столь щедрый дар. Не похоже было, чтобы Солька хотя бы частично разделяла его чувства.

– И все-таки, – не унималась девушка, – зачем вам угощать совершенно незнакомых людей, из которых только один – морпех, вином столь редким, что его нет в меню?

– Каждое вино, – ответила хозяйка, – имеет свой срок. Вина из Бордо нужно пить после двадцати лет выдержки. Срок этой бутылки подошел, так почему бы и нет? Через пять лет никто уже не сможет насладиться букетом этих вин.

– Будем знакомы, – резко вмешался Шурик. – Я Александр Лисичкин, старшина запаса. Действительно воевал на Севере во Вторую. Мы освобождали Гыду, Караул, Талнах… и не только.

Он решил не упоминать Дудинку. И, наверное, слово «освобождали» прозвучало слишком официально. Хотя это с какой стороны посмотреть. С тех пор, как в начале семидесятых мир впервые узнал, что такое ядерная война и что такое демоны, восточная граница никогда не продвигалась дальше Урала. До вторжения Орды Таймырский округ был разделен надвое. В западной части говорили по-французски, в восточной, оказавшейся под японским протекторатом, русский уже с большим трудом воспринимался долганами. Оба языка Шурик гораздо чаще русского слышал от освобожденных рабов. Крысы относились ко всем людям одинаково, и все выжившие были одинаково счастливы встретить морпехов, даже если не могли с ними объясниться.

– Это моя подруга Анастасия Солоха, это мой друг Алексей Казанцев. Сейчас мы все учимся в МИМТе.

– Я Марго, таким послужным списком похвастаться не могу, – улыбнулась хозяйка. – Пожалуй, это заведение – самое большое дело в моей жизни.

Солька пнула Шурика под столом. Шурик пнул ее в ответ. Выпили за знакомство. Солька выдула все, что осталось в бокале практически залпом. Марго пила медленно, наслаждаясь ароматом. Алик наконец-то соизволил отвлечься от еды, и на его лице лежала печать блаженства. Шурик пил не торопясь и крепко думал, стараясь не показывать этого. Когда Настя ставила бокал, она, будто бы ненароком, задела Шурика локтем. Неуклюжее прикрытие для легкого эмпатического воздействия. Солька открыла Шурику свои чувства, но ничего нового он не узнал. Сам понимал, здесь что-то не так. По мнению Насти, что-то здесь было очень сильно не так. Если бы она еще и могла поделиться своими подозрениями. Но нет, курить они не курят, и в туалет с девочкой тоже не выйдешь.

– Как получилось, – спросила Марго, – что в наше неспокойное время ветеран крупнейшего сражения последних лет и не только учится на маг-технолога?

Этот вопрос Шурику задавали и на факультете, и в группе. Действительно, в бою он показал себя хорошо, даже орден дали. А потом еще Дудинка. Естественно было бы пойти на сверхсрочную службу или в военное училище. Невольно вспомнился майор из КОР, который даже звал. В общем, вопрос знакомый, ответ готовый, только дополняется по обстановке и совершенствуется со временем.

– Пример с целителями, – вздохнул Шурик, – показывает, что добро можно делать по-разному. Можно убивать злодеев, можно лечить хороших людей. Можно раздвигать горизонты известного, и это, пожалуй, самое важное. Знаете, почему после ядерного обмена Третьей Мировой Европа осталась за Варшавским Договором? У нас всерьез исследовали магию и все возможности, которые она открывает. У них сосредоточились на самом прикладном применении, которое может дать результат только в ближайшие пять лет. Торопились получить свое здесь и сейчас. Вот и получили.

Пример из истории можно было легко разгромить. На самом деле причин было гораздо больше, и это было приглашением развить отвлеченную тему. Хотелось бы выпить за науку, но раз уж начали за военный флот, третий тост был совершенно и полностью определен. Хозяйка это понимала. Бутылка подходила к концу, дурные мысли, терзавшие чуть ранее, отошли на второй план, и Шурик стал активно налегать на мясо. Марго жевала тот единственный кусок, который взяла для виду, и не прекращала расспросы, легко и невзначай перейдя на «ты».

– Но, если уж ты стал хорошим воином, значит, и думаешь, как воин. Имеешь представление о чести и знаешь толк в оружии.

– Скорее я имею представление, куда нужно стрелять, и куда не нужно высовывать голову. А что касается оружия, я никогда не придавал ему сакрального статуса. Вы знаете, в американской армии было «кредо стрелка», которое должен был выучить каждый. «Моя винтовка – моя жизнь». У нас учили только устав и боевые приемы. Где кто оказался в итоге, мы видели.

Шурик, опять же, строил из себя простака, провоцируя собеседницу на спор. Он-то сам себя учил десять лет, а люди вроде Цаплина и Михайлова отбирали таких в элитные части. Допризывная подготовка – страшная сила. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы заметить: Марго слушала все эти излияния вполуха, уже заготовив следующий вопрос.

– Однако, кортик у тебя неплохой. Наградное оружие?

Шурик опешил. Вот оно что! Не выдали ему никакого наградного кортика, чай не офицер. И это, между прочим, на лице написано. С кортиком, который они нашли сегодня, что-то не так. Неудивительно. Главное чтобы не мокряк. У Шурика не было времени рассматривать сложную гравировку, но клинок был довольно приметным.

– Нет, нашли на улице, – Шурик старался говорить спокойно, но небольшая пауза наверняка была замечена. – Решили взять и отнести в милицию. Если хозяин не найдется, можно будет оставить себе.

Солька снова пнула Шурика под столом.

– Ну и ну, – поразилась Марго. – Никогда бы не подумала, что такие вещи валяются на улице. Я-то толк в оружии знаю, кортик зачарован в три слоя.

– В три слоя! – охнул Алик.

Шурик тоже не смог скрыть удивления. Гравировка была довольно сложная, это да. Но повторное зачарование – непростая процедура, а уж после третьего раза результат может быть совершенно непредсказуем. Шурик перевел взгляд на Настю. Та сама была не в восторге от того, что держала в руках. Это же сколько побочных эффектов может вызвать такой кортик? Надо будет обязательно сходить в медпункт, показаться видящему. Что, в свою очередь, может привести к необходимости рассказать всю историю.

– Если вы нашли такой на улице, – продолжала хозяйка, – не подкинете ли адрес?

За спиной раздался выстрел. Алик подскочил – синхронно с Марго. Шурик спрятался под стол, потянув за собой Сольку. Донесся крик и топот ног. Кричал вышибала, но его уверенность как рукой сняло.

– Марго! Там человек с обожженным лицом! Я в него выстрелил, он только пошатнулся.

– Руны? – спросила хозяйка.

– Работают. Но он не один.

Шурик выглянул из-за стола. Биндюжник вбежал внутрь, забыв закрыть дверь. В пустом проеме было уже темно, но фонари отчетливо освещали пошатывающееся человекоподобное существо. Лицо было обожжено до неузнаваемости, но комплекция, одежда и характер повреждений не давали усомниться: это прежний обладатель кортика. На его пути ничего не стояло, но он не мог зайти, сколько ни пытался. Будто бы бился о невидимую стену.

Цверги прекратили петь, встали, переглянулись. Один из них подошел к Марго и выплюнул непонятное, но отдаленно знакомое слово.

– Видергангер. Хозяйка, дай оружие, и мы с ним разберемся.

– Их там шестеро! – вскричал вышибала.

– Спокойно, – сказала Марго. – Сюда им не зайти. Я просто позвоню в милицию.

Она прошла через зал к висящей на стене неприметной коробке, достала оттуда трубку, два раза повернула колесо, задумалась…

– Провода перерезали. Хорошо, ребята, я раздам вам оружие. Жора, карауль вход.

Марго спустилась вниз по лестнице, цверги пошли за ней. Вышибала перегородил проход, уперев руки в боки. Не самая удачная позиция, если у нападающих тоже есть огнестрел. Шурик уже собирался сказать ему об этом, но тут Солька громко зашипела:

– Лис, что будем делать?

Алик дрожащим голосом повторил ее вопрос. Шурик посоветовал друзьям спрятаться за столом и не высовываться.

– Но ведь это из-за меня, – возразил Алик. – Как я могу просто сидеть за чужими спинами?

– Другие предложения? – прикрикнул на него Шурик. – У тебя нога. И нет опыта больших драк. И лучше бы не появилось.

Он не стал говорить вслух, что от необученного элементалиста в драке проблем ожидается больше, чем пользы. Не столько из жалости к Алику, сколько потому, что Жора мог услышать. Тем временем, люди снаружи решили выдвинуть свои требования. К удивлению Шурика, голос был ровно тот же, который в заброшках звал их выходить. Значит, Солька не всех добила.

– Мы не ищем проблем с хозяйкой, – голос был тот же, но тон стал более дружелюбным, если даже не заискивающим, – просто хотим вернуть свое добро и наказать вора. К вам зашли трое: амбал в спортивном костюме, кудрявый хер в камуфле и мелкая баба в ватнике, – услышав это определение, Солька заскрипела зубами. – Отдайте их нам, и мы уйдем. Они вам никто, зачем за них вписываться?

– Проблем не ищете, да? – гаркнул Жора. – А че вы, козлы, нам провода перерезали?

– Чтоб вы не мусорнулись, мало ли. Не боись: как сломали, так починим.

– Какой умный, епта. Ты вообще понимаешь, на кого наехал?

– Спокойно, я на вас не наехал. Мне нужны три мутных хера, которых ты первый раз в жизни видишь.

– А че ты вообще сюда полез их искать?

– Ты че пургу метешь? След к вам ведет, а дальше нет. Я знаю, они у вас.

Против ожидания, хозяева «Арахны», похоже, не собирались выдавать студентов. Жора, очевидным образом, тянул время, пока «ребята» внизу вооружаются. Если подумать, казалась странным, что Марго решила устроить драку, даже не спросив, чего надо толпе у двери. Она ведь действительно видит Шурика впервые в жизни и не имеет оснований за него вступаться. Единственное разумное объяснение заключалось в том, что у хозяйки на ветерана Северной какие-то планы. Это пугало не меньше, чем злые бандиты снаружи. Добавляли беспокойства разговор, зашедший про кортик, и то, что Марго не удивилась новым гостям.

– Шурик! – окликнули со стороны лестницы.

Обернулись все трое студентов. Солька пронзительно взвизгнула. Огромный острый кусок железа в руках говорившего испугал непривычную девочку. Полностью седые волосы вокруг хмурого лица дополняли впечатление.

– Привет, Мишка, – ответил Шурик. – Давно не виделись.

Да уж, каким ветром сюда занесло его боевого товарища Мишку Ташинского – одному Богу ведомо. Тем не менее, он стоял на лестнице, положив на плечо тяжелое мачете, раза в два больше обычного, покрытое рунами. Вероятно, зачарованная сталь против «видергангера» должна быть более эффективна, чем пули. Мишка возглавлял отряд цвергов, вооруженных привычным для гопоты ударно-дробящим. Бит на улицах столько, как будто каждый второй играет в якю. Монтировки тоже пользуются популярностью среди строителей светлого будущего. Для тела, которое не берут пули, это логичный выбор. Будь ты человек или демон, сломанными конечностями шевелить в любом случае трудно.

– Вот и зеркальщик нашелся, – сказал Мишка. – Прикрой, пожалуйста. У нас боевых магов нет. Любое колдовство там – это они.

В голове на секунду вспыхнуло трусливое желание отвертеться. Человек, у которого не возникает такого желания перед лицом массовой драки, может без особых сомнений записывать себя в психопаты. Шурик немного поехал крышей на войне, но за прошедший год слишком привык к мирной жизни, где такие события считаются чем-то из ряда вон выходящим.

– Ах, ты зеркальщик. – сказала вышедшая из-за спины цвергов Марго. – Тогда возьми это и используй против любого мага, которого обнаружишь.

Она протянула Шурику пистолет. Незнакомый, выглядящий иначе, чем стандартный советский ПМ или его брат-близнец от Вальтера. Длинный массивный ствол, рукоять под более тупым углом, выступающий крюк между ними, полное отсутствие скруглений.

– Я раньше таким не пользовался.

– Зиг-зауэр. Пока стреляешь, ничем не отличается от ПМ, но пятнадцать патронов.

– Точно надо?

– У нас правда нет магов, а один зеркальщик не удержит сразу двоих.

Шурик взял оружие и дослал патрон. Толпа у двери, в конце концов, пришла за студентами, и, в частности, Солькой. Возглавляемые Мишкой цверги собрались защищать их. При всех возможных последствиях стрельбы в городе, отсиживаться было бы малодушно.

– Пошли, – сказал Мишка.

Когда Жора посторонился, пропуская седого поляка с мачете, главарь бандитов возмутился:

– Ах вы так…

Мишка не дал ему договорить:

– Это твой последний шанс свалить по-хорошему.

Шурик почувствовал, что ответом стало боевое заклинание. И немедленно его прервал. Стрелять пока было рано, так как обычным зрением он видел только своих негаданных защитников.

– Мочи козлов! – закричали цверги на чистом русском.

И выплеснулись на улицу, немедленно завязав драку. Блокировав еще несколько заклинаний, Шурик дождался, пока перед дверью образуется свободное пространство, после чего вышел наружу, сжимая обеими руками направленный в землю пистолет и широко расставив ноги в напряженной стойке стрелка. На земле лежал «видергангер» с разрубленной грудной клеткой. Слева улицу перекрыли две шеренги. Бандиты были вооружены примерно так же, как цверги. Мачете у них не было, зато мелькали две велосипедные цепи. Огнестрел пока не фигурировал, обходились холодняком. Обе стороны делали осторожные удары с подшагом и быстрым отшагом, как правило не заканчивающиеся результатом, но у защитников уже были потери: один цверг лежал на земле, зажимая лицо. Главарь бандитов орал что-то вроде «вперед, собаки». А Шурику не нравилось, что справа улица кажется пустынной. На месте противника он бы бросился врассыпную, чтобы окружить Мишку. Стрелять из незнакомого пистолета через свой строй было в любом случае слишком опасно, так что, Шурик повернулся направо. И не прогадал. Следующее заклинание прилетело как раз оттуда. Его Шурик успел отбить, а вот выстрелить в один из двух выскочивших из-за мусорных баков силуэтов уже не успел. Они вонзились в спины цвергам, и начали орудовать ножами. Шурик открыл огонь, и, кажется, попал, но это не отменило того факта, что строй сломался. Все, тут не помочь. Пора решать другую проблему. Благо очередная попытка колдовать устранила последние сомнения: вражеский маг сидит за теми же баками.

Оббежав это укрытие, Шурик взял на мушку замеченного за ним человека в спортивном костюме. Он был чернокожим в классическом смысле. И как раз готовился сколдовать еще что-нибудь. Шурик дважды выстрелил, целясь негру в грудную клетку. Враг упал. А в следующее мгновение студента толкнули в бок, тоже заставив упасть. Шурик успел сгруппироваться. Теперь он лежал на спине, а сверху заслонял фонарь человек с хорошо знакомым лицом. Именно тем лицом, в которое бывший морпех некоторое время назад бросал камень. Только искаженным гематомой и черным швом, стянувшим рассеченную бровь. Бандит занес монтировку. Шурик выстрелил ему в плечо и перекатился по земле. Тяжелая железка звякнула об асфальт там, где только что лежал студент. Пуля то ли прошла мимо, то ли не произвела эффекта. Донесшийся от двери хлопок дробовика прояснил ситуацию: скорее второе. Марго достала ружье и решила присоединиться к веселью, но от пронзившего его заряда картечи главарь бандитов лишь пошатнулся. Этого хватило Шурику, чтобы вскочить. Но было вообще не понятно, что делать дальше. Появилась и пропала мысль о том, что пора бежать: внутри «Арахны» все еще сидела Солька.

Если нет останавливающего действия, надо бить по физической возможности двигаться. Шурик прицелился в коленную чашечку. И тут же пожалел об этом. Резким ударом ноги враг выбил у него пистолет. Шурик еле успел отшатнуться назад, чтобы не попасть под монтировку. Пришлось повторить это дважды. Руки болели от пропущенного удара, а враг стремился развить успех. Такие поединки в массовых драках не могут длиться долго. Не длились и теперь. Мишка подбежал к противнику сзади, рубанув его мачете по правому плечу. Бандит успел повернуть голову прежде, чем руны вспыхнули. На миг вокруг него материализовалось зеленое сияние – и тут же погасло. Тело осело на землю. Шурик осмотрелся. Драка закончилась.

Причем не с самым приятным результатом. Из семи вышедших на улицу четверо лежали на земле. Если бы к защитникам не присоединились Жора и Марго, результат был бы не в их пользу. Вражеских тел в поле зрения было пятеро, и еще одно за мусорным баком. По впечатлению Шурика, это были явно не все. Значит, часть бандитов разбежалась. Так или иначе, десять то ли убитых, то ли раненых. Слишком большое событие, чтобы его замять. В горле Шурика собирался неприятный комок. Все ведь так хорошо шло последний год…

– Эй, вы все! – крикнула Марго внутрь кабака. – Заносите раненых внутрь. Пауль, – она повернулась к одному из цвергов, – беги к соседям, вызови скорую.

Среди откликнувшихся «всех» были Солька, Алик и принявшая заказ официантка. Пауль побежал вправо по улице. Жора и остальные цверги яростно озирались, высматривая новые признаки опасности. Марго стояла в дверях с ружьем. Мишка спросил:

– Ты в порядке?

– Я цел, – холодно ответил Шурик.

Но не в порядке, хоть и промолчал об этом. Страх наказания смешивался с чувством неправильности. Стрельба и трупы на улицах столицы – это очень плохо. Не в зоне ведь демонической активности, и не на фронте. А посреди того города, где спокойно гуляли с Солькой летними ночами. Где, увидев такое, жители окрестных домов обязательно вызвали бы милицию даже без Пауля. А на пистолете, спрашивается, чьи теперь отпечатки пальцев? И чем этот «кто-то» думал, когда соглашался? Надо было срочно переключить мысли с неминуемой расплаты.

Мишка подошел к застреленному негру и пристально посмотрел на него.

– Гляди-ка, еще живой. Эй, Марго! Тут черный маг, и с ним можно поговорить.

Вместо хозяйки подошел Жора. Подхватил негра под плечи и затащил внутрь кабака. Тем временем, у Шурика созрел вопрос:

– Мишка, а что за сияние? И почему он не упал от картечи? Я уже дрался с ним в заброшках, там он был не такой крепкий.

– Видергангер, – ответил сослуживец. – Черная магия черного континента. Франция вела эти эксперименты в своих полуколониях, чтобы проще было замять последствия. Потом материалы попали в руки тамошних борцов за независимость. Сейчас такие вовсю используются неграми против арабов.

– Причем явно свежий, – добавила незаметно подошедшая Марго. – Слишком осмысленно разговаривал. Думаю, при вашей прошлой встрече он был еще жив.

Хотя лежащее на земле тело не шевелилось, дыхание не наблюдалось, а здоровенная дыра в груди и надрубленное до середины легкого плечо были весьма красноречивы, женщина направила ружье на голову бандита.

– Сними с него пояс, – сказала Марго.

Мишка сделал это аккуратно, как будто трогал спящую гадюку. Как только ремень бандита был расстегнут, товарищ резким движением выдернул его из петель. И тут же присвистнул:

– Ох курва… Ремень-то примечательный. Тоже французская разработка.

Черная полоса кожи болталась в воздухе, и на ее внутренней стороне просматривалось замысловатое тиснение. Опять руны. Шурика пробил холодный пот. Он затравленно огляделся, очень надеясь не увидеть Сольку в пределах слышимости. Это же получается…

– Этот пояс что, от эмпатического сканирования защищает?

– Похоже на то, – сказал Мишка.

– Да, – подтвердила Марго. – Ты говорил про Третью Мировую, что у нас хорошо исследовали магию. Советская школа эмпатов правда была лучшей в мире. Вообще все огненные школы. Французы сделали выводы.

Насколько знал Шурик, в Западной Европе предпочитали Землю. В моменте она не давала таких возможностей, как любимый странами ОВД, ставшей потом Европейским Социалистическим Союзом, Огонь. Но маг Огня берет силу из своего организма, сжигая в конечном счете настоящие калории. Процесс универсален, но ограничен их фактическим наличием. Поэтому лазеры из рук и управляемые химические реакции работают, и любимое по слухам агентами КГБ поражение тела ионизирующим излучением – тоже, а вот сообразить аналог гранаты иллюзионисту или дезинтегратору уже сложновато. Земля может поступать так же, как делал Леха в перестрелке возле вертолета. А может брать силу из заранее заготовленных «чармов». Иллюзионист или эмпат способен на многое. Артефактор способен на что угодно, было бы у него время на подготовку.

– И откуда такая дичь в обычном районе? – спросил Шурик.

– Я спросила тебя о том же некоторое время назад. Помнишь?

– Да, кортик.

– Думаю, теперь ты подскажешь мне, на какой улице он валялся. А я заплачу. Все как со своими.

– Не хотелось бы участвовать в мафиозных разборках.

– Во-первых, ты уже. Во-вторых, мы легальны. В-третьих, расскажешь сразу мне и участковому, чтобы два раза не вставать.

– Это бар сталкеров, – сказал Мишка. – Он же офис Группы Свободного Поиска.

Слово «сталкер» было Шурику хорошо знакомо. Его кричали старшие товарищи во время одного патруля на границе зоны демонической активности, который закончился перестрелкой. Не самой впечатляющей. Постреляли в воздух и никого не поймали. А потом объяснили, что это значит.

Когда после Третьей Мировой в местах ядерных ударов появились зоны демонической активности, первой реакцией властей был полный запрет на их посещение. Но после полномасштабной войны в Центральной Европе и снятия с баланса соцлагеря большей части советской промышленности у правительства нашлись дела поважнее, чем ставить кордоны на каждом углу. Особенно в России, которая теперь стала лежащей в руинах окраиной цивилизации. В таких условиях, конечно же, расцвела международная мафия (ну, так объяснили старшие товарищи), которая занялась нелегальными набегами на зоны. Собирала там артефакты и научные данные для продажи совершенно секретной информации в страны, которые могли платить. Непосредственные исполнители называли себя сталкерами – крадущимися. Их братья по ремеслу и несчастью из другой погибшей сверхдержавы предпочитали зваться ранерами – бегущими. Шурик иногда задумывался, откуда такая разница в терминах.

– Почему, как думаешь, – спросил Мишка уже в «Арахне», куда они вернулись, чтобы дождаться милицию, – вы в своих патрулях никогда не ловили сталкеров по-настоящему? И даже не пытались вычислять, хотя это было бы несложно.

– Деньги, – сказал Шурик, отхлебнув вина. – У нас на рынках полно товаров из Бразилии и Аргентины, но не очень понятно, что мы им продаем взамен.

– Как не понятно? – ворвался в разговор эрудированный Алик. – У нас есть Курск. Большие запасы лучшей железной руды в мире. Еще бокситы, вольфрам и олово. На географии рассказывали.

– Только учебники забыли переписать, – сказал Мишка. – Между Третьей и Четвертой правда было так. Арабский мир беден на любые металлы, соцлагерь остался без нефти, вот они и нашли друг друга. Но теперь «первый мир» в Южной Америке. Что там по ресурсам, ботан?

– В Латинской Америке есть все.

– Все, да не все. Двух вещей нет у них, которые есть у нас. Заготовленных на годы вперед еще в первую жизнь Союза запасов ядерного топлива – и зон.

В семидесятых бороться со сталкерами было бесполезно, но уже в восьмидесятых власть окрепла и разгромила большую часть их инфраструктуры. К сожалению, Четвертая Мировая и революция поставили на только установившемся порядке большой жирный крест. В девяностых посещение зон не успели разрешить, но перестали контролировать. Добровольные дружины местных жителей пытались как-то следить только за самыми опасными в плане того, что лезет из них. И не слишком беспокоились о попытках проникнуть внутрь. Находили сталкеров скорее случайно, и, как теперь уверял Мишка, не слишком старались поймать. Ведь на свои нажитые нечестным трудом реалы и песо сталкер потом купит еду и самогон у тех же местных. Позволив им приобрести в черноморских портах дефицитные товары, которые продаются только за реалы или песо. А властям не до того, и никому из участников процесса ничего за это не будет. Шурик не сомневался, что на самом деле схема была сложнее и не обходилась без оседания реалов и песо в нужных карманах. Но в первом приближении получалось похоже на правду.

Потом была большая реформа, когда освободившийся от войны и проходящий реорганизацию Корпус Последнего Рубежа был озадачен взятием под охрану опасных зон. На безопасные официально забили, разделение прошло примерно по критерию фактического контроля дружинниками. Это казалось хорошим способом пристроить вчерашних боевиков-экстремистов в отныне мирной стране. И единственным шансом избавиться от карманного оседания. Но была, как выяснилось, и вторая часть мозаики.

– Зоны есть и в бывших Штатах, – заметила Солька, которой Шурик так и не решился сказать про ремень.

– Только зоны первой волны, – Мишка часто делал паузы, в которые уплетал гренки с пивом. – Из второй хабар интереснее. Короче, в девяностые сталкеры были для страны основным источником твердой валюты. Очень нужной. Без Германии не стало новых станков и электроники. Армия и промышленность держались на каннибализации старой техники. А воевать надо было со всеми. Пока не дезактивировали Курск, вопрос о том, как покупать у арабов нефть, тоже стоял остро. Хуш сделал со сталкерами то же, что и в других областях. Не можешь остановить – возглавь.

Это было очень в духе Хуша. С развалом Госплана даже колхозы пришлось перевести между собой на рыночные отношения, а пока ты выстроил гражданские министерства, легкая промышленность поднялась артелями? Не можешь остановить – называешь возрождением НЭП. Местная автономия слишком велика, потому что в послевоенном хаосе не автономные не выжили? Не можешь остановить – называешь федерализаций. Люди, привыкшие решать местные вопросы сами, хотят демократии и на уровне страны? Назначаешь выборы сразу после окончательного ее освобождения. Стомиллионный, а теперь поди и двухсотмиллионный, рынок привлекает иностранных инвесторов, которым плевать на риски, если завод окупается за полгода? Не можешь остановить – забалтываешь вопросы идейных коммунистов крылатыми фразами про кошек и мышей. Шурику папа как-то говорил, что одной из циничных целей освободительных войн было получить новые миллионы граждан, готовых работать в разы дешевле аргентинцев и еще не успевших купить холодильник. Союзы и завоевания разогнали эффекта масштаба: к подмявшему под себя все Карпаты Скоропадскому ни реалы, ни песо почему-то не текли, хотя он тоже не пытался отстреливать капиталистов на границе. Новая религия стремительно набирает популярность в идеологическом вакууме? Не можешь остановить – причащаешься. Этим Хуш выгодно отличался от многих других диктаторов: склонностью выбирать во внутренней политике путь наименьшего сопротивления. Но при этом каждый раз вносил в сложившуюся без него тенденцию легкие коррективы, чтобы сделать ее максимально для себя удобной. Так и провел страну за десять лет по пути от лежащей в руинах окраины цивилизованного мира до сильнейшей региональной державы, гоняющей вокруг материка эскадры авианосцев, пусть и разваливающихся на ходу. Логично, что со сталкерами он поступил ровно так же. Небось, выбрал один из кланов «международной мафии» и разрешил ему выписывать пропуска в зону, а деятельность остальных объявил контрабандой.

– Разумеется, я угадал, – сказал Шурик.

– Это было просто, – Мишка допил пиво и поставил кружку на стол.

– Ну а ты-то какими судьбами в сталкерах?

– Мы беженцы. Причем из краковской интеллигенции, то есть, на селе беспомощны. Родители подрабатывали то тут, то там. Когда я пошел в армию, первый раз за десять лет вспомнил, что такое есть каждый день по три раза. Пока я воевал, семье лучше не стало. А забывать про трехразовое питание не хотелось.

– И ты решил сталкерить с риском для жизни. Хороший способ заработать все деньги мира. Быстро же забыл Дудинку.

– Не забыл, – вздохнул Мишка. – Каждый раз вспоминаю и боюсь. Но в ГСП все схвачено. Заявки сортируют по целям и категории опасности. Я не беру набеги на «мосты», ликвидацию или охоту всякую. С ними семья в два счета без кормильца останется. Беру разведку. Войти, оставить датчики там, где повышенная концентрация аномалий, выйти, составить кроки. По пути собрать камушков и цветочков. Многие зоны вообще можно пройти насквозь, никого страшнее «бардака» не встретив. В принципе, хоть девочка твоя справится. Мне после морской пехоты просто разминка. У пожарных, я думаю, работа куда страшнее.

Девочка немедленно разразилась вопросом:

– То есть, мне за это еще и денег дадут?

– Только если запишешься в ГСП. Иначе за это дадут от трех до семи лет.

Видя радостный огонек в глазах Сольки, Шурик перебрал в уме десятки грязных ругательств, но не решился произнести вслух ни одно из них. Запишется ведь. И придется ходить с ней кому-нибудь, для кого это «просто разминка». Угадайте с трех раз, кто это будет. А Настя принялась за подробные расспросы:

– И что, правда хватает кормить большую семью?

– Семья небольшая, – перефразировал классика Мишка, – да два человека всего мужиков в ней: отец мой, да я. Мама и сестры кушают по три раза в день. В следующем году думаю обновить им гардероб, но пока купил себе оружие. Инвестиции в безопасность, так сказать.

– Оружие тоже можно?

– Членство в ГСП дает лицензию второго класса. Ракетницу с ней не купишь, а так вплоть до автомата. Владислав Максимович, в честь которого Марго наливает ветеранам Северной, ездит в набеги на частном бронеавтомобиле. Это тоже можно со вторым классом, только хрен достанешь.

– С пулеметом что ли? – Солька восхищенно поднесла ладошку ко рту жестом, напомнившим Шурику Аню.

Раньше за Настей таких манер не водилось. Или он не замечал.

– Ездить по городу с заряженным пулеметом нельзя. Есть правила по транспортировке за пределами зоны. И по использованию тоже. Все на учете, так что, милиция таких легко находит.

Вспомнишь лучик вот и солнце. Именно на этих словах в бар вошли милиционеры. Их было трое, причем все в бронежилетах и два из трех с автоматами. Пистолетом ограничился только возглавлявший группу лейтенант ростом с Шурика, но старше его отца, тоже кудрявый, но с квадратной челюстью. Скорая задерживалась. Грозный вид стражей порядка испугал студентов, но ненадолго. Очень уж радостно лейтенант поздоровался с Марго, только что не целовались.

– Покажи идиотов, которые напали на твой бар.

От такой формулировки даже Алику стало гораздо спокойнее. Хозяйка увела милицию вниз, а беседа продолжилась.

– А можно ли из вашей ГСП уволиться по собственному желанию? Или только ногами вперед?

– В любой момент. Ты не на фабрику устраиваешься. Оплата сдельная. ГСП это просто база заявок, из которых берешь сколько хочешь. Правда, ксиву надо продлевать раз в год, и, если ты давно не работал, могут возникнуть вопросы.

Осознав это, Шурик ужаснулся тому, какое количество оружия наверняка было легализовано через ГСП людьми, ни в какие зоны ходить не собиравшимися. Но развивать эту тему вслух почему-то не хотелось. Мишке надоело отвечать на вопросы Сольки – он больше хотел узнать, как дела у Шурика в мирной жизни. В армии действовало негласное табу на такие разговоры, и теперь стало ясно, почему. Слишком сильно хмурился Мишка, когда слушал о быте семьи Шурика. Даже рождение сестры оказалась историей с двойным дном. Ведь именно в его честь Лисичкиным дали новую квартиру. По одной комнате на члена семьи, которые даже не все там живут. Раздельный санузел. Шурик запнулся, когда говорил это беженцу, который вырос в условиях «одна комната на семью, удобства на улице». После Талнаха и Дудинки Шурик думал, что они с Мишкой как братья, но зависть в глазах поляка вызывала в этом сомнения. Сейчас было просто стыдно, но, если бы сослуживцы Шурика узнали о его родителях до боевого слаживания, дело вполне могло закончиться даже не «темной», а просто шальной пулей. У квартир не бывает рыночной стоимости, да если бы и была, то поделив новую квартиру Лисичкиных на всю страну, больше одной или двух копеек не выгадать. И все же это были их копейки. В поте лица заработанные. Да, Владимира Лисичкина нельзя было назвать лентяем, и его труд буквально нес свет всем этим миллионам, но сработали ли подобные оправдания, когда свергали магократов? А ведь сейчас еще живы те, кто свергал. Да, других членов коммуны, с которой все начиналось, папа не забывал, и они его до сих пор уважали. Но для всех остальных он был просто еще одним чиновником, жирующим на общий счет. Шурику стало очень неприятно чувствовать себя по факту рождения в подавляющем меньшинстве, на которое даже изначально доброжелательные люди в итоге так смотрят.

– Я не беру у отца денег, – добавил он торопливо, – с тех пор, как переехал в общагу.

– Тогда они должны у тебя скоро закончиться, – припечатал Мишка. – Ты же сказал, что остался без стипендии. А на северные и боевые купил мажорный костюм.

– На самом деле он берет их у меня, – хихикнула ничего не понимающая Солька. – И отрабатывает натурой. Еду готовит.

– Да, мне еще в школе пришлось научиться, – начал Шурик, и быстро осекся.

Иначе пришлось бы добавить, что пока папа строил карьеру в муниципалитете, мама превратилась из переговорщика коммуны в государственного адвоката и стала проводить весь день вдали от дома. Таким образом, готовка еды на всех перешла в разряд домашних обязанностей Шурика. Теперь он чувствовал себя на кухне гораздо увереннее, чем Солька, выросшая в семье с более традиционным распределением ролей. И даже таким, казалось бы, простецким, народным навыком – был обязан удачным обстоятельствам рождения.

– Значит, не мажор, а альфонс, – без тени иронии сказал Мишка.

– Я студент.

– Не очень-то полезный для общества, раз без стипендии сидишь.

Больную тему Мишка не знал, но угадал. Желание приносить людям пользу было для Шурика одной из причин поступления в МИМТ. Но как-то не складывалось. Научно-производственная практика, как оказалось, начнется только во втором семестре третьего курса. Ближайшие два года Шурику предстоит в основном листать учебники и писать контрольные. Более того, общение с пишущими диплом пятикурсниками показывало, что даже на этом этапе молодой специалист обычно не занимается ничем действительно полезным, а доделывает за кандидатами наук что-нибудь побочное. По принципу «если сломает – так не страшно».

– Вообще говоря, – коварно заметила Солька, – большинство студентов по выходным подрабатывает, а не по церквям ходит. Я перекинулась парой слов с официанткой, так она в художественном учится.

От такого ножа в спину Шурик скривился. Он понимал, что боевой товарищ его провоцирует, а девушка, чуя запах новых приключений, подначивает, в точности как было с боксом. И все же, возможности сохранить самоуважение одновременно со свободой стремительно заканчивались. По-хорошему, Шурику действительно надо было найти подработку. Официантом в таком же нэпменском кафе. Сторожем на каком-нибудь складе. Или просто мести улицы, благо по времени с учебой не пересекается. Такая работа принесла бы ему немного денег… но забрала много сил. Скорее всего, пришлось бы вычеркнуть из распорядка все кружки, которые так бодрили и не давали остаться наедине с мрачной памятью о Гыде и Дудинке.

– А побежали со мной, – Мишка перенес огневой вал на последние пути к отступлению. – Поверь личному опыту, жизнь по эту сторону барной стойки куда веселей. Официантам более женские качества нужны. Хотя ты вот готовить умеешь…

– Эй, – возмутилась Солька, – не надо вот этого. Сказал про женские качества, а сам цветочки собирает. Я тоже с вами побегу.

– Она надежная? – спросил Мишка, глядя в глаза Шурику.

На язык просился отрицательный ответ. Но это было бы враньем. Солька проявила редкую предусмотрительность, собирая вещи. Голова у нее варит на все пять баллов по всем предметам. Острый глаз подмечает на лету мелкие детали, о которых не каждый задумается даже имея время на размышление. Также девушка в хорошей физической форме и, как было установлено на практике, не сильно уступает Шурику в беге на любые дистанции. Да, не очень адекватно ведет себя в стрессовой ситуации. Но, во-первых, если начинать с безопасных категорий, это дело наживное. Во-вторых, если не взять с собой, побежит сама. И вот в таком случае ее шансы пострадать резко возрастают. Так что, Шурик ответил утвердительно.

– Отлично, – почти хором сказали Солька и Мишка. – Тогда выберем у Марго набег на следующие выходные сразу после разговора с милицией.

А разговор с лейтенантом был коротким. Шурика попросили спуститься на минус первый этаж, где столы стояли в закутках у стен, легко прикрываемых тяжелыми шторами. В полученном таким образом приватном пространстве сидели Марго и лейтенант. Перед ними была разложена карта района, на которой Шурик как мог точно обозначил пройденный маршрут. Его рассказ выслушали, задав несколько уточняющих вопросов. А потом обрадовали ни разу не удивившей новостью, что Шурику повезло вскрыть банду нигерийских контрабандистов. Банда прекрасно вооружена и очень опасна, так что, доблестная милиция самостоятельно займется ее задержанием. А Шурику даже не придется быть свидетелем в суде, так как состав преступления полностью доказуем по вещдокам, вот и нечего отвлекать студентов от учебы.

Других студентов тоже опрашивали недолго, так что уже через двадцать минут Солька и Шурик оформляли ГСП-шные документы, а через час листали вместе с Мишкой заявки. Алик благоразумно отказался дальше в этом участвовать. Шурик такой роскоши себе позволить не мог.

Интерлюдия 3

Ты дочь академика, кующего в номерном НИИ щит страны. Младшая. Третья. У тебя два старших брата. Казалось бы, достаточно. В мире слишком много мужчин, желающих оберегать тебя. И они очень хорошо знают, какой ты должна быть. У тебя нет ни единого шанса получать в школе что-то кроме пятерок. Или бухать и целоваться за гаражами. Или даже пойти одной в лес. Или тем более записаться в эти дурацкие кружки борьбы или НВП. А вот шансов получить ремнем по заднице за попытку заняться чем-то из списка – с избытком. Девочка должна заниматься исключительно танцами и фигурным катанием. И математикой, ведь в этой семье все пойдут по стопам отца. Ну или матери, ведь он, в лучших традициях академиков, женился на своей аспирантке. Закономерным итогом такого детства становятся красный аттестат и синяя рожа.

Достаточно. К концу школы ты решительно настроена изменить свою жизнь. И идешь в военкомат. Которого оба твоих старших брата счастливо избежали как ценные для науки кадры. В то время, как «менее ценные» люди умирают на сибирском фронте, да. Сказав тогда бате про фронт, ты снова получила ремня. И нотацию о том, что без двух инженеров не будет ракеты с лазерным наведением, без которой не будет поражена важная цель, и армия потеряет гораздо больше, чем двух солдат. Ага, убедительно. Особенно когда на попе сидеть больно. Он говорил «двух» потому, что даже помыслить не мог о появлении у тебя желания умереть за страну. Ты без понятия, как оно будет в армии, но точно знаешь, что руки твоего бати туда не дотянутся. Короче, идешь в военкомат.

Ну да, конечно. Завернули по здоровью. Сказали, мелкая слишком. Тотальный провал. И полные глаза слез как только достаточно далеко отошла. Приходится поступать в институт. Батя спрашивает, куда тебе хотелось бы. Методом исключения узнаешь, что всегда хотела учиться на маг-технолога. Идешь подавать документы – а там ОН. Крутой парень из прошлой школы, который ходил на курсы «гусей» и даже в патруль зоны демонической активности. Его боялась даже старшая гопота. Он подкатывал к твоей подружке, а тебя не замечал. Ничего, теперь заметит.

Наведя марафет, идешь помогать ему с математикой. Через месяц вы вместе поступаете в институт и начинаете встречаться. Даже бате приходится признать, что старшина морской пехоты с серебряным орденом Славы способен о тебе позаботиться. К счастью, любимый не считает, что должен водить тебя по струнке. И съехав в общагу, ты спокойно записываешься на борьбу. И курсы боевых магов для желающих стать солдатом запаса. От родителей скрываешь. Говоришь, что вся в учебе.

Итак, у тебя есть свое хозяйство, свои деньги и любимый человек, с которым можно бесконечно гулять по городу. Хоть ночью. Хоть через заводскую территорию. Хоть на кладбище. Казалось бы, успех. Но жизнь только приоткрыла мешок с подарками.

Ты узнаешь о существовании Группы Свободного Поиска. Оказывается, можно гулять по самым интересным местам мира так, что за это еще и платят. Теперь ты знаешь, чем занять все выходные. Записываешься туда с любимым и его боевым товарищем из польских беженцев. Ходите в зоны демонической активности, ставите там научные приборы, собираете цветочки. Получаете деньги, пропиваете в барах. К сексу и прогулкам добавилось лучшее вино.

Правда, это плохо сказывается на учебе. К концу второго семестра ты уже не отличница. Но тебе плевать, ведь за один набег платят больше, чем отличаются повышенная и обычная стипендия. А те, кто берет задачи с большим риском и дополнительной премией от заинтересованных лиц, получают за раз больше, чем научный сотрудник за месяц. Ты перестаешь понимать, зачем нужна учеба, и всерьез подумываешь о задачах с повышенным риском.

Правда, любимый пока против. Говорит, не готова еще. И да, ты поругалась с родителями. Потому что для них ты как раз с концами «готова». Вернее, потеряна для нормальной жизни. Но тебе плевать: все равно собиралась жить с любимым. Даже хорошо, что хреновая норма с ремнем по заднице раз в месяц безвозвратно утрачена. И вообще, этим летом вы едете в Карелию. Там зона второй волны. Прямое вкрапление в наш мир элементов другого. Очень интересно. И не только тебе, но и грантодателям из Буэнос-Айреса, которые отгружают песо самосвалами.

Как начинающие, но магтехнологи, вы еще и эффективнее прочих. Делаете в Карелии примерно то же, что в Москве. Ходите в зону, ставите приборы, собираете цветочки. Вот это настоящая наука, а братья в своих ниишках просто бумажки производят. А еще на Севере есть чудесные рыжие акары. Ты подружилась с дочерью воеводы по имени Лахья. Она прям женщина, которой ты хотела бы быть. Вы вместе занимаетесь дзюдо, а еще Лахья учить тебя стрелять и выживать в лесу. И, конечно, она ваш проводник по зоне.

Кроме акаров здесь есть внушительные карьеры, таинственные пещеры и волшебные сейды. Карелия прекрасна, даже комары не раздражают. И перестрелки. Один раз вы встретились с крысами, которые все еще рыщут здесь. Любимый, поляк и Лахья их уделали. Ты просто стреляла куда-то и скорее всего не попала, но было весело. Другой раз вы случайно зашли на территорию Унии и быстро смывались от пограничной охраны. Стреляли в вас. Не попали. Было нервно, но тоже интересно. В пещерах два раза столкнулись с демонами. Было страшно, но любимый прогнал их.

В общем, вернулись домой с тотальным успехом. И как раз к выборам в Верховный Совет. Батя год назад говорил, что на каждый округ назначат по одному кандидату, как раньше было. Ну да, конечно. Ты долго изучала бюллетень с десятью фамилиями. Поставила галочку какой-то приглянувшейся женщине лет тридцати. Была очень рада, когда она победила. Вот тебе, батенька, и демократия. Великий вождь Хуш уходит в отставку с чувством выполненного долга. Первый человек вообще в истории страны, кто так сделал. Уезжает пить чай и играть в волейбол на трехэтажной даче в Подмосковье. Мемуары писать собрался. Новым председателем Верховный Совет выбрал какого-то оленевода по имени Сергей, который раньше возглавлял одну из Сибирских республик. В газетах написали, что его одобрение европейской частью страны свидетельствует о единстве Евразийской Директории. Но любимый почему-то истерически смеется. Наверное, потому что в Совете Министров (ой, теперь же Директоров) не поменялась ни одна фамилия. Хотя постойте, одна поменялась. Минкульт теперь тоже сибиряк. Видный меценат и алексианец, который сохранил сеть русскоязычных школ на оккупированной японцами территории. Пишут, что его опыт будет очень полезен для возрождения русской культуры. Любимый еще более истерично смеется.

Но тебе плевать. Ты свободная женщина, которая живет в свободной стране. У тебя куча денег, которые можно тратить на бытовую технику. И косметику с платьишками, ты же девочка. И снарягу, которая сделает следующие походы в зоны безопаснее. Всерьез думаешь о том, чтобы к следующей зиме накопить на туристическую поездку в Буэнос-Айрес. Ну, когда у них там лето будет. Тотальный успех.

Часть 9: Категорический императив

Солька варила суп, а Шурик любовался Солькой, прислонившись к двери общажной кухни. Военная подготовка пошла ей на пользу, девочка стала не такой худой и меньше сутулилась. Пошли ей на пользу и доходы от работы в ГСП, позволившие купить аргентинскую косметику и начать ей регулярно пользоваться. Солька медленно осваивала это искусство, но уже достигла определенных успехов и выглядела невероятно мило – не самая простая задача, если у тебя шрам на подбородке. Солька зачерпнула бульон ложкой, попробовала на вкус, резко поморщилась и повернулась к двери.

– Пересолила? – спросил Шурик.

– Идет кто-то сильно недовольный, – ответила Солька.

Она с детства была эмпатом, в послевоенной разрухе слишком поздно начала учиться контролировать свои способности и так и не отучилась от привычки постоянно сканировать все вокруг. Шурика это раздражало, а вот преподавателю военной подготовки нравилось.

Вошел Алик, и вечер перестал быть томным. Он тяжело дышал и на его красном лице было написано именно то, что Шурик сейчас услышал, но в более ярких тонах. Все оттенки стыда, разочарования, неуверенности в себе. Страшно представить, что творилось в голове у Сольки, которая, считывая его чувства, переживала их как свои.

– Что случилось? – спросила она.

Алик рассказал, и история действительно была не из приятных. Он гулял в парке с какой-то девочкой с факультета биологической магии, возвращался через дворы и чем-то не понравился ребятам с лавочки. Ребята сказали ему, что проход платный, и потребовали пятьсот рублей с человека. Для понимания: примерно так выглядела повышенная стипендия. Алик сказал, что они охренели. Ребята приставили ему к горлу нож.

– А как же секция бокса, куда ты уже почти год ходишь? – спросил Шурик.

– Знаешь, как-то не помогла.

– Ты же элементалист, – воскликнула Солька. – Раскалил бы нож, чтобы негодяй его выронил. Вообще, ты уже был в такой ситуации.

– Маги не редкость, а их было трое, – затараторил Алик, – и я не захотел пробовать.

В принципе, это было разумно. Но, к сожалению, у студентов было всего шестьсот рублей на двоих. И поэтому просто так их не отпустили… Солька прервала рассказчика прежде, чем он поведал детали. В ее глазах горел недобрый огонь.

– Солнышко, – обратилась она к Шурику, – я ведь правильно помню, что Воробьев заставил тебя стать заместителем командира народной дружины. Ты еще долго возмущался по этому поводу.

– Да.

– Отлично, значит у тебя есть ключи.

– Какие ключи?

– От оружейной, конечно же.

– Даже не думай, – Шурик схватился за голову.

Конечно, Шурик был возмущен тем, что друга обидели, но даже не в том беда, что махать после драки кулаками обычно уже поздно. А в том, что перспектива разводить стрельбу в двух шагах от студгородка сильно не радовала.

– А фигли? Мы с тобой дружинники. Наша обязанность – поддерживать порядок.

Формально – на территории студгородка. На самом же деле, поскольку ппсников на каждую улицу не хватало, в милиции считали, что зона ответственности дружинников несколько шире. И проректор по безопасности Воробьев, артиллерист, капитан в отставке, был с этим согласен. Именно поэтому Шурик так не хотел принимать вроде бы почетную должность. Фактически, его снова запрягали служить государству с оружием в руках, а он после дембеля зарекся это делать. Назначение состоялось в добровольно-принудительном порядке.

– Допустим. И что, ты хочешь искать этих сявок по всему кварталу?

– Нет, я хочу, чтобы Алик отвел меня к той лавочке, они наверняка все еще там сидят.

– Они там сидят, – проронил Алик. – Ты не дослушала. Я должен добыть еще четыреста рублей и принести им пиво, а пока девочка осталась там.

– Дурак! – воскликнул Шурик. – С этого надо было начинать.

– «Даже не думай...» – передразнила Солька. – Насколько нужно было охренеть от безнаказанности? В стране, где у каждого дома ружье.

– У студентов нет ружей, – поправил Шурик. – Их нельзя хранить в общежитии.

– Но у тебя есть ключи от оружейки. Я готова идти и так, но, думаю, ты сам понимаешь.

Да, Шурик сам понимал. Девочку надо было вызволить из лап вооруженных бандитов, пистолет дает решающее преимущество и глупо его не использовать, когда на кону жизнь.

***

На вахте сидел Вася, плюя в потолок и читая газету.

– Далеко собираетесь? – спросил он.

– Обычный патруль, – соврала Солька.

Шурик присвистнул. Будь на месте Васи кто-то более озабоченный формальностями, это не прошло бы. Солька как готовила суп в домашнем сарафанчике, так и пошла наводить порядок. Только куртку накинула и, слава Богу, переобулась. Было слишком очевидно, что она не планирует отсутствовать долго.

Вася почесал бритый затылок:

– Лады, запишу. Только повязки не забудьте.

Да, Солька так заботилась о конспирации, что чуть не забыла про опознавательные знаки. Шурик вот не забыл. И теперь выдал подруге ее удостоверение и повязку. Алику не полагалось, он ждал их на улице.

Солька быстро снарядила револьвер, насвистывая какой-то тихий мотив. Шурик разобрал: «Пусть свет и радость прежних встреч нам светят в трудный час». Он, конечно же, знал продолжение, и, черт возьми, был с ним не согласен. Пока патроны занимали места в барабане, Шурик вспоминал вторую высадку под Караулом. Это не совсем правда, что в землю придется лечь только раз. Шурику было обеспечено многодневное лежание в грязной земле, которая никогда не прогревается на всю глубину. Нет, морпехов тогда не забыли, авиация работала исправно, корабельные орудия не умолкали, но этого все равно было мало. Можно храбриться сколько угодно, но война – суровая проверка для самого безнадежного оптимизма.

***

Трое сявок и в самом деле до сих пор сидели на скамейке с пивом и семечками. Играли в карты, весело болтали, беззаботно смеялись и даже не подозревали, сколь близко подобралось возмездие. Фонарь был у них прямо над головой, а темнеет в октябре рано, поэтому проходящие мимо люди оставались для них безликими фигурами. Девушки с БМ не было видно, и Шурика это, мягко говоря, беспокоило. Солька вопросительно посмотрела на Алика. Алик кивнул. Они самые. Быстрый обмен взглядами — и дружинники уже знают, что делать. В последние месяцы было слишком много ситуаций, когда счет идет на секунды. Работа в ГСП учит понимать друг друга без слов. Шурик остановился, не дойдя пяти метров до скамейки, и тихо достал револьвер, держа его на уровне бедра. Солька обошла компанию по широкой дуге. Ближайший из негодяев — тощий парень лет двадцати с сухим лицом – что-то пошутил на эту тему. Шурик был на взводе и не вслушивался. Поравнявшись с врагами и покинув сектор обстрела, Солька развернулась к ним:

– Привет, петухи. Лавочка платная. Пятьсот рублей с человека.

Сказанные тонким женским голосом, эти слова звучали не очень убедительно. Ребята громко рассмеялись. Тот, кто сидел по центру, на кортах, и потому оставался для Шурика безликим (но, по-видимому, имел мускулистое телосложение), переспросил не оборачиваясь:

– Че сказала?

Прозвучал выстрел. Шурик по привычке прощупал плетение, не пытается ли кто-то колдовать, одновременно поднимая пистолет и целясь. В следующую секунду безликий катался по земле, визжа, как поросенок, и зажимая руками простреленную задницу. Солька медленно переводила ствол с тонкого на толстого. Третий враг был толстым, и его отечное лицо, особо заметное Шурику в свете фонаря, выражало скорее удивление, чем страх. Взятые на прицел сявки не двигались. Только таращились на Сольку. Шурик ненадолго задумался, разглядели ли они нарукавную повязку, и пришел к выводу: несомненно. Время шло. Солька дождалась, пока подстреленному надоест визжать, и какое-то время не нарушала тишину. Надолго ее, конечно же, не хватило.

– Объявляю конкурс. Следующую маслину получит тот, кто не повторит, че я сказала.

– Ты хочешь отжать у нас полторы штуки, - выпалил толстый.

– Ты охерела вкрай, – вскричал тощий.

– Тебе конец, – взвизгнул лежачий.

– Итак, у нас есть победитель конкурса на самый неверный ответ.

Солька еще раз выстрелила в лежачего. Теперь в руку. К невнятным воплям, полным боли и ярости, примешался слитный крик двух глоток: «Грабю-ют!»

– А теперь суперфинал, – перекричала их Солька. – Ваше очко на барабане.

Она выдала эмпатическую волну спокойствия. Шурик только успел удивиться, что эта зараза и не колдует. На самом деле, у нее был свой план, она действовала осознанно и неплохо контролировала ситуацию. Враги заткнулись, и Солька продолжила.

– Внимание, вопрос. Что… я… сказала?

– Лавочка платная, пятьсот рублей с человека, – ветер унес дрожащие голоса в сторону Шурика, – но откуда у нас такие деньги? Это же дохера.

– Братишка, покажись.

Алик догадался, что это ему, вышел на свет и откинул капюшон.

– Полчаса назад, – сказала Солька, – вы отжали у него шестьсот. Вряд ли он один такой неудачник. И, кстати, где девочка?

– Мы ее отпустили, – затараторил тощий. – Мы ж не звери какие. Постебались немного и отпустили. Не верили, что этот герой за ней вернется, тем более с деньгами. Студенты –гнилая порода, и денег у них нет ни хрена.

– Многовато на тебя пули, – сказал Алик и наклонился.

Ком грязи украсил лицо тощего, и непечатные ругательства наполнили воздух. Там было что-то про мамашу Алика и про то, как не по пацански возвращаться с пушками, и про то, что лучше ему больше за пределами студгородка не показываться.

– Ты где служил? – прервал его Шурик.

– Что? Нигде.

– Из пятнадцати лет своего существования Директория воевала десять. Как же так получилось, что ты нигде не служил?

– Шхерился на Валдае, как все нормальные люди. Я ж не дурак за комиссаров умирать.

– А я служил в морской пехоте. Таймырская операция, слышал о такой? Ты, говнюк, зря думаешь, что это твой двор. Я отбил эту страну у крыс и теперь это моя страна, – Шурик не понимал, что на него нашло, но, похоже, это было вдохновение. – Теперь здесь мои порядки, а не твои. Поэтому сейчас ты очень медленно достанешь деньги, которые отнял у студента, и положишь их на середину дороги. А потом вернешься на скамейку. Ясно?

– Новый конкурс, – радостно встряла Солька, – на самое резкое движение. Приз тот же.

Шурик взмолился, чтобы девушку не переклинило. Пока она стреляет в конечности, это еще может сойти с рук, а вот как только появится труп, все станет гораздо сложнее. К счастью, ребята действительно не отличались особой смелостью, и проделали все требуемые действия подчеркнуто медленно. Алик пересчитал деньги – полторы тысячи. Да, похоже, не он один был таким неудачником.

– Мы закончили? – спросила Солька.

– Не совсем, – отвел Алик. – Пусть жирдяй ляжет лицом в лужу, вон ту.

Шурик тихонько обалдел. Его друг, его сосед по комнате – слишком интеллигентный человек, чтобы додуматься до такого самостоятельно. А значит… Продолжать мысль не хотелось. Тем временем обычно добрый и спокойный Алик уже поставил сявке ногу на спину и начал на нем прыгать, чем поверг Шурика в полное смятение.

– А теперь тощий.

– Хватит! – Шурик использовал свой лучший командирский голос. – Мы уходим. Хочешь – оставайся сам.

Делать так Алик, конечно же, не стал. Шурик адресовал застигнутым врасплох людям, из которых теперь двое лежали на земле, матерную тираду о том, что им лучше больше не наезжать на студентов, и спрятал револьвер в кобуру. Победители направились к углу дома: Солька была очень собой довольна, Алик явно не до конца, а у Шурика было такое ощущение, как будто он только что выпил целую бутылку прокисшего молока. То, что начиналось как правильное дело, закончилось как безумная вакханалия и могло закончиться еще хуже. Легкое движение плетения за спиной подсказало Шурику, что поверженные оправились и готовы помахать кулаками после драки. Он собрался пресечь это, но Солька оказалась быстрее. Она стремительно обернулась на месте и выстрелила, выбив из противника матерный возглас. Плетение успокоилось.

***

– Мы слышали стрельбу, – сказал дежурный на входе. – У вас там все в порядке?

– Да, но не совсем, – Солька уверено начала вешать ему лапшу на уши. – На Алика напала шпана. Приставили нож к горлу и отобрали деньги. Мы вмешались. Пришлось пострелять. Один пытался использовать магию, так что, я не ручаюсь за его здоровье.

– Надо задержать или вызвать скорую?

– Не надо, пусть обтекают. Все равно приняв пациента с пулевым ранением, врачи должны сообщить в милицию. Подстреленным придется как-то объясниться. Я тоже напишу, что случилось. Будет даже интересно услышать их версию. Наркоту я им подбрасывала, деньги вымогала или еще чего.

Алик нервно хихикал, а у Шурика на душе скребли кошки.

– Лена Теплова проходила недавно? – спросил Шурик.

– Ну как недавно. Минут за пять до того, как вы вышли.

Сложив в голове время, Шурик вздохнул с облегчением. Возвращаться не надо. Когда прибежал Алик, они выдвинулись очень быстро, потратив на сборы и дорогу до проходной не больше пяти-десяти минут. Зная, что оставил подругу в неприятной ситуации, любой бежал бы за помощью, как никогда не бегал. Расстояние до злополучной лавочки встало на свое место в вычислениях. Выходило, что Лену действительно отпустили почти сразу. Все, что с ней сделали не на глазах у Алика, должно было занять от нуля до минус пяти минут.

– Как она на вид?

– Вся в грязи, говорит, что упала в лужу.

– Не похоже, что бежала?

– Если и бежала, то трусцой. А в чем дело?

– Да боюсь, что эта шпана не только до Алика докопалась. Больше ничего не говорит?

Дежурный, видимо, тоже сложил в уме два и два, потому что осторожно улыбнулся:

– Нет, она прошла быстро и была очень немногословна. Надеюсь, эта шпана не скоро еще до кого-нибудь докопается.

***

На ужин у них все же был суп. Из-за перерыва в готовке он получился так себе, но еще более горьким был разговор, который можно было провести только наедине.

– Настя, у меня к тебе всего один вопрос. Ты там не охренела, а?

– Не, – ответила Солька, пережевывая лапшу.

– Ты была представителем власти, и от имени Директории устроила полный беспредел.

– А что было делать? Вежливо спросить, в какой канаве они спрятали тело девочки и какова его физическая целостность?

– Согласен, ситуация нервная, но делать предупредительный выстрел в голову – порочная практика. Когда на тебе эта повязка, ты при исполнении, и действуешь от имени государства, а для правильного государства человеческая жизнь имеет ценность.

– Ну да, даже жизнь последнего негодяя.

– Именно так. Вечером он последний негодяй, а днем работает на заводе. И если вечером убивать за любую провинность, днем работать будет некому. Именно поэтому есть очень ограниченный список преступлений, за которые казнят. И если ты начнешь его самопроизвольно расширять, будь готова к тому, что ты не одна такая.

– Но я стреляла в ногу.

– Да, это значит, что он в лучшем случае полежит месяц-другой в больнице за народные деньги и не будет в это время работать на своем заводе. В худшем может остаться инвалидом и не работать больше вообще. А содержать его тогда будем мы с тобой.

– Лис, – вздохнула Солька, и сделала вид, что объясняет очевидное, – с ними по-другому никак. Мы точно знали, что у них было оружие.

– В Уставе караульной службы есть такое понятие, как выстрел в воздух.

– А еще в нашей стране каждый второй маг, – Солька даже не пыталась делать вид, что слушает. – И ты один из немногих счастливчиков, кто может уверено блокировать магию. Так-то чужую даже не все чувствуют. Поэтому в типичной разборке двух магов есть мертвец и тот, кто стрелял первым. Третьего не дано.

Девочка замолчала. Сказать, что ли, что он ее страховал, и торопиться было некуда? Или что она, как в итоге и случилось, могла легко обнаружить намерение напасть эмпатическим сканированием. Нет, это частности, неуместные в разговоре об общих правилах. Нужны более серьезные возражения. Подождав секунд тридцать, Шурик спросил:

– Ты закончила?

–Да.

– Тогда слушай. Есть такая штука, как категорический императив Канта. Слышала?

– Нет, но, если это от создателей «поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступили с тобой», Кант может засунуть его себе в задницу. Не я начала эту драку, но я ее закончила. Единственный способ остановить плохого парня с оружием – хороший парень с оружием. Или девушка, не важно. Мы хорошие. Это нормально, когда хорошие стреляют в плохих. Странно, что приходится объяснять тебе.

Шурик снова подождал, чтобы убедиться, что Солька молчит. Было довольно забавно слышать от нее такое, учитывая, что она напрямую реализовала правило «око за око».

– Это нечто более высокое. Поступай так, чтобы ты был рад, если твой поступок станет общим правилом.

– Плохо понимаю разницу.

– Общее правило не обязательно будет применено к тебе. Поэтому, в отличии от правил формата «зуб за зуб», о нем стоит задуматься даже в том случае, если ты заведомо не можешь поменяться местами с жертвой. Давай поясню на нашем примере. Будучи представителем власти, ты можешь жестко месить преступника прямо на месте, если считаешь нормальным, что любые представители власти жестко месят без суда и следствия за любые правонарушения: от убийства до перехода улицы на красный свет. Плевать на то, оказывает ли преступник сопротивление. Чих влево, чих вправо – стреляем.

Солька задумчиво жевала, не реагируя. Только доев суп, она вынесла свой вердикт:

– Да, ты знаешь, это не похоже на описание страны, в которой хотелось бы жить. Пожалуй, я была не права.

Более красочного раскаяния из нее выбить так и не удалось.

***

А через месяц оказалось, что в жизни бывает всякое. Как и полагается парочкам, Шурик и Солька гуляли в парке в Старом городе под одним зонтиком, держась за ручку и вступая в одни и те же лужи. Тучи заслоняли звезды, но парк был недавно благоустроен, и частые фонари давали достаточно света. Проследив за каплями дождя, взгляд Шурика остановился на окровавленном теле в порванной футболке, и вечер перестал быть томным. Мгновение, потраченное на осмотр, показало: тело били чем-то тяжелым. Причем настолько усердно, что теперь сложно было понять, девочка это или мальчик. Шурик судорожно огляделся. Никаких признаков того, что они в парке не одни. Это смущало, ведь час не слишком поздний. Больно похоже на демоническую активность, но магии в окрестностях не чувствуется. Солька тоже осматривается, и не только глазами, а рука ее тянется к кобуре… несуществующей. Какой идиот будет брать оружие, отправляясь гулять в парк, находящийся в самом центре города? Да еще и в двух шагах от дома удачно уехавших родителей, где предполагалось заночевать. Шурик был настолько уверен, что никакой преступности в этом районе давно быть не может, что увиденное скорее шокировало, чем пугало.

– Твою мать, на центральной аллее, – проронил он.

Солька напряглась и показала рукой куда-то в сторону:

– Там драка. Много людей. Трупов будет больше.

Шурик полез в карман за тем, что там было. Когда он уходил в армию, бускета была прогрессивной технологией, но после удачно проведенного в Карелии лета получилось купить целый менсафон – ее дальнейшее развитие, обеспечивающее двухстороннюю текстовую связь. Это чудесный способ вызвать милицию, которая должна приехать довольно оперативно. Именно потому в преступность пошла на убыль, что известный Шурику по армии теперь уже полковник Михайлов получил место в Горсовете, позволяющее много кому полоскать мозги, и одним из проявлений этого стало плотное покрытие города опорными пунктами. Согласно предвыборному лозунгу, наряд милиции способен появиться в любой точке центра за десять минут, нужно просто использовать таксофон или менсафон. Этим Шурик и занялся, набивая что-то в духе: «Парк такой-то, центральная аллея, драка, один...» – внимательный взгляд довольно быстро обнаружил, что грудь поднимается и опускается, – «300. Сообщил Саша Лисичкин». Кажется, где-то здесь работает Микуль, еще один армейский знакомый. Было бы здорово, если бы приехал он. Второе сообщение, положенное в таких случаях, было отправлено немедленно.

– Я вызвал милицию и скорую, пошли встречать их у входа в парк.

Шурик был более чем готов к тому, что Солька начнет строить из себя героя, и ее согласие пугало гораздо сильнее всего увиденного в тот вечер. Это могло значить только одно: драчунов не просто слишком много, они еще и слишком злые. Правильная последовательность действий в такой ситуации — не идти, а бежать ко входу в парк, и только потом печатать что-либо в менсафоне.

– Бегут к нам, – вскрикнула Солька.

Шурик рванул в кусты, увлекая ее за собой. Зонтик был закрыт, дабы не привлекать лишнего внимания, и холодные капли подействовали освежающе. За пределами света фонарей очень быстро нашлось удобное укрытие.

С какой-то боковой дорожки на центральную аллею выскочили две тоненькие девочки весьма помятого вида: кудрявая в джинсовой куртке и рыжая в телогрейке на пару размеров больше. Им было лет по пятнадцать, и вторая была слишком похожа на Наташу, первую любовь Шурика. Страх был подавлен дисциплинированным мозгом ветерана, поэтому теплые воспоминания и желание защитить легко овладели чувствами.

– Знакомая? – прошептала Солька.

Лишний вопрос. Разумеется, она не прекращала эмпатическое сканирование всего вокруг, и легко считала эмоции Шурика. К счастью, в ее голосе не было ревности. Она очень хорошо знала принцип «друзей в беде не бросают». Девочки тоже знали его хорошо, поэтому вместо того, чтобы поступать разумно, они подошли к телу.

– Кля, Хвостик, – хрипло всплакнула рыжая.

– Они убили его, – завизжала кудрявая.

Девочка в телогрейке оказалось неожиданно уравновешенной для своего возраста:

– Заткнись, – она опустилась на колено возле головы пострадавшего и некоторое время задумчиво смотрела на него, – дышит он.

Шурик узнал девочку, хотя она сильно изменилась за четыре года, как и все в таком возрасте. Это Катя, младшая сестра Наташи, и ей действительно должно быть около пятнадцати. Пока кудрявая окидывала окрестности безумным взглядом, Катя подхватила тело, именуемое Хвостиком, под руку, и, кряхтя, подняла.

– Эй, – пнула она подругу, – помоги мне. Сама я его далеко не унесу.

– Слишком медленно, – зашептала Солька. – Еще бегут.

Шурик снова порадовался тому, что его женщина показала себя очень разумной. Кричать девочкам и звать их в укрытие сейчас бесполезно и к тому же опасно.

Парень, в котором мышц было, наверное, больше, чем всей массы в двух этих школьницах, появился на аллее. Первое, что отметил Шурик, – он был безоружен, но ему и не надо. Второе – черная куртка и на рукаве белая повязка с черным косым крестом. Андреевцы, молодежная организация Церкви. Имеют не меньше замашек, чем народные дружины (у тех красные повязки), но, к счастью, меньше оружия. Пока меньше. Увидев, что девочки не пытаются бежать, громила направился к ним спокойным шагом, хрустя костяшками. Катя вперилась в него взглядом загнанного волчонка, крепко обнимая Хвостика. Кудрявая спряталась за ней.

– Отлично, игры в сопротивление закончились, – сказал громила, не дойдя до девочек двух шагов, – пройдемте со мной, или будете очень похожи на него.

Катя ответила матерной тирадой, в которой упоминались Бог, Патриарх и ушибленная головой бабуля собеседника.

– Значит, будем по-плохому, – сказал андреевец и ударом ноги выбил из-под Кати опору в виде Хвостика.

Рыжая упала. Кудрявая влетела в громилу с громким криком, толкнув его. Единственный результат – она теперь была схвачена. Девочка пыталась кусать и царапать противника, того это только забавляло… и отвлекало. Шурик хорошо видел, что Катя тянется к сапогу Хвостика и догадывался, зачем. Видел он и подготовленное заклинание рядом. Оно было предельно простым, но зло бурлило энергией.

– Разойдитесь, хоть чуть-чуть разойдитесь, – молила Солька.

Да, без вербального компонента ей пока давались только очень простые вещи.

– Вот здесь надо было стрелять первым, – проронил Шурик.

Дождь, тем временем, лил сильнее, заглушая голоса, и рассчитывавшие на прогулку под зонтом студенты уже промокли настолько, что не замечали воды.

– Богохульники хреновы, – вскричал громила, бросая кудрявую через бедро.

Летела она через всю алею, и Шурик охнул, не веря в такой идиотизм. Во-первых, девочку так и убить можно, во-вторых, враг открылся. И тут же свалился с громким стоном, держась за голову. Сольку как раз второй месяц гоняли по заклинанию с красноречивым названием «боль». Впервые применив навык в боевой ситуации, она вложилась от души.

Катя встала на ноги, держа в руке нож, и с сомнением посмотрела на катающегося по земле андреевца. Шурик ее понимал. Многие готовы защищать друзей с оружием в руках, а вот проводить добивающие действия уже сложнее – и слава Богу. Однако, затем она встретилась взглядом с Солькой.

– Кто бы ты ни был, выходи, – крикнула рыжая.

Тоже эмпат? Шурик прислушался к плетению. Нет, видящий. А в той стороне, откуда все появились, теперь кто-то колдует. То, чем неизбежно заканчивается любая драка, началось. Надо поскорее уходить отсюда и забирать девочек. Надо действовать быстро. Шурик знал, что «боль» бьет резко, но, если не поддерживать, длится несколько секунд, и поверженный скоро встанет. Это основная причина, почему магия не заменила огнестрельное оружие. Поэтому, выбежав на свет, Шурик первым делом пнул голову громилы как футбольный мяч, не жалея силы. Тому, кто тяжелее на пару десятков килограмм, много не будет. Катя сперва вскинула нож, но этот жест красноречиво показал, чья кавалерия прибыла.

– Беги к выходу, – сказал Шурик.

– Тут Хвостик, я его не брошу.

– Ну и дура, – сказала вышедшая из кустов Солька. – Скоро придут те, кто сделал это.

Шурик не теряя времени проверил состояние второй девочки. Она была в сознании, и пыталась приподняться, опираясь на локоть, но было видно, что даже это ей трудно. Заметных повреждений нет, вероятно сотрясение. Шурик помог ей встать, и кудрявая крепко ухватилась за него, явно не собираясь отпускать и не давая закинуть себя на спину, что было бы очень мило с ее стороны, поскольку в таком положении Шурик выносил с поля боя людей потяжелее его самого. Солька попробовала взять Катю за руку, та отшатнулась, выставляя вперед нож.

– В кусты! – строго сказала Солька, указывая направление.

Катя покачала головой. Шурик попытался спрятать ее подругу, но не успевал. Солька могла спастись сама, но то ли не хотела смотреть, как избивают любимого, то ли просто упустила момент.

– Стоять, – окликнул их низкий разгоряченный погоней голос.

Шурик отметил, что на аллее появились еще четверо людей с белыми повязками. Никто из них не уступал габаритами своему вырубленному другу, у двоих в руках было что-то ударно-дробящее, а тот, кто говорил, казалось, был больше, чем Шурик и Солька вместе взятые. В драке никаких шансов нет. Убежать можно, но одна девочка не побежит, а другая не в состоянии. Шурик надеялся на лучше, и хотя единственный возможный план был безумным, оставалось уповать на него. Поэтому, не подавая признаков волнения, он продолжил нести девочку, двигаясь размеренным шагом, как человек, выполняющий свою работу, а вовсе не влипший случайно в конкретное дерьмо. Отчасти это сработало.

– Стой, – повторил амбал, – назовись!

Шурик медленно повернул к нему голову и, стараясь изобразить голосом усталость, составил кажущийся внушительным ответ из старого звания и организации, которой он теперь был формально подотчетен:

– Старшина Лисичкин, милиция.

Краем глаза Шурик заметил, что Катя вздрогнула. Андреевец же не торопился верить.

– И где твоя форма, милиция?

– В штатском тоже старшина. Тебе ксиву показать?

Громилы обступали Шурика и трех женщин, отрезая пути к отступлению. Они сейчас выигрывали время, но выигрывал его и Шурик. Скорее всего, наряд уже выехал.

– Че я там не видел? Слушай, старшина, вали отсюда пока цел. А девочки наши.

– И что вы с ними сделаете?

– То же, что и с тобой, если будешь возникать.

Шурик четко понимал, что ему скоро будет больно, но это в любом случае смотрелось довольно бледно на фоне проблем, с которыми он разбирался два года назад, поэтому сохранить твердость голоса было не трудно.

– Я маякнул в опорник, и скоро тут будут автоматчики. Хочешь убить меня – готовь чертовски хорошее объяснение.

– Эй, полегче, – а вот собеседник явно волновался, – никто не собирается их убивать. Они устранят нанесенный ими вред, переночуют в церковном подвале, а завтра после литургии их привяжут к позорному столбу и отхлестают нагайками.

– Это за что же у нас в законе такое наказание?

Шурик точно знал, что при всем влиянии Церкви уголовный кодекс Директории по большей части передран с советского, как и все другие похожие документы, и никаких позорных столбов там не предусмотрено. Но из-за большого влияния церковников, они могут спокойно устраивать такие акции и вовсю этим пользуются.

– Эти пустоголовые грешницы с кучкой таких же, – с придыханием произнес амбал, – осквернили церковную ограду. Путем нанесения туда неподобающих символов. И не когда-нибудь, а в ночь с субботы на воскресение. Представь чувства прихожан, которые стекутся туда завтра утром.

Если под «неподобающими символами» понималась форма, которую обычно принимает молодежный протест, у девочек будет очень трудная ночь. Выбор невелик, надо тянуть время.

– Я назвался, представься и ты.

– Тебе мало этого? – командир андреевцев указал на повязку.

– Это простая вежливость. И мне нужно объяснить ситуацию автоматчикам, когда они приедут. Так положено.

– Я Леонид Рябушев, – взревел амбал, – и ты можешь сколько угодно жаловаться на меня ментам. Они все равно ссут наезжать на Церковь. Мы в большинстве, мы сила и они это знают. А еще в нашем участке нет никакого старшины Лисичкина, поэтому еще раз спрашиваю, кто ты такой?

Шурик знал, что ответить. Шурик был готов ответить. Но на аллее появился еще один персонаж. Уступая остальным андреевцам в росте, он также носил повязку, и в его руке был длинный окровавленный нож. Не стесняясь никого, он громко крикнул:

– Лень, прикинь, я вырезал ему крест, а он дернулся и песец, дыра в груди. Че делать?

Шурик мгновенно осознал две вещи. Во-первых, после такого не оставляют живых свидетелей. Во-вторых, Рябушев отвлекся, и это единственный шанс положить его.

Шурик начал с удара в пах, в который вложил всю свою силу. Затем прописал двоечку под дых, сбив костяшки о твердый пресс. Амбал согнулся, и не смог помешать Шурику сорвать нож со своего пояса. Этот нож немедленно вонзился Рябушеву в глаз и выскользнул наружу. Шурик осмотрелся как в обычном, так и в магическом смысле. В бой вступили все, Катя уже лежала на земле, Солька убегала, а плетение заполняла путаница нитей, в которой невозможно было разобраться, продолжая двигаться. Понятно, что второй безоружный андреевец колдует, значит, он следующая цель. Шурик двигался стремительно и бил на поражение — колющим в почку. Крепыш вскрикнул и осел, но на этом игра в одни ворота закончилась. Шурика огрели по спине чем-то тяжелым. Вспышка боли — а тренированное тело уже уходит от опасности резким рывком вперед. Правая рука утратила подвижность, поэтому быстро осматриваясь, Шурик переложил чудом не выроненный нож в левую руку.

Дела складывались плохо. Сольку не догнали андреевцы, но догнало заклинание: она прислонилась к дереву, заходясь тяжелым кашлем, а вокруг нее дождь размеренно прибивал к земле бесцветное облачко, почти незаметное с такого расстояния. Очень плохо: эмпатия Сольки – единственное оружие, на которое можно было всерьез рассчитывать. У Шурика был только нож в левой руке, и на него надвигались два громилы: один с обрезком трубы, другой с велосипедной цепью. Единственный способ получить хоть какие-то шансы — бегать кругами. Враги будут бежать с разной скоростью, и вступать в бой по очереди, но, видит Бог, сейчас хватит и одного. О том, чтобы оставить этим уродам трех женщин, и речи быть не могло. Шурика переполняло отчаяние, но он был абсолютно уверен, что есть только один способ поступить правильно. И, видимо, его лицо было достаточно красноречиво, чтобы андреевцы не торопились лезть на рожон, несмотря на явное превосходство в силе. К сожалению, парень, который любил вырезать кресты, был не только сильным, но еще и подлым. Он подошел к кудрявой девочке, схватил ее за длинные волосы и поднял над землей. Девочка скулила, но отбиваться не могла.

– Положи нож, и я вовсе не отрежу ей ухо, – прокаркал негодяй.

Шурик не реагировал.

– Что, не веришь? А ведь я отрежу.

Шурик оставил эти слова без внимания. Андреевец перехватил кудрявую за ухо и взмахнул ножом. Девочка упала на землю с отчаянным криком. Отрезанное ухо было поднято высоко в воздух. Шурик не стал говорить ничего о законах, а просто переводил взгляд с громилы с цепью на громилу с трубой, гадая, кто будет первым.

– Хотя знаешь, ухо – это слишком просто. Если я оттяпаю ей соски, это будет как-то более зрелищно. А ей незачем, Бог никогда не пошлет такой падле детей.

Адреналин немилосердно бил Шурика, и ухо не вызвало в нем никакого отклика, а слова существовали где-то в другой реальности, параллельной той, где действует тело. Старшина запаса бывал под перекрестным артогнем и видел там куда менее аппетитные картины. А еще он видел, что крысы делают с пленными, и люди до такого, при всем старании, не скоро додумаются.

– Что, не веришь? Или я просто выбрал не ту девочку?

Парень с ножом нарочито медленно направился к Сольке. Шурик молился, чтобы она откашлялась. Больше он не мог сделать решительно ничего. Зеркальщик разрушает заклинания, но не может воздействовать на мир никак иначе. Он не успел отследить то, роковое, и, видимо, облачко оказалось ядреным, потому что когда могучая рука распрямила Настю и прижала к дереву, она все еще никак не реагировала на окружающую действительность.

– Начнем с креста на бедре, – сказал андреевец. – Она будет вспоминать обо мне каждый раз, когда решится блудить. То есть, часто. Ведь женщины – сосуд греха.

Громила задрал девушке платье, перехватил ее поудобнее и начал резать. Солька не кричала и не дергалась, и даже уже не кашляла. Вряд ли она сейчас хоть что-нибудь чувствовала. Зато Шурик почти физически чувствовал, как если бы резали его, но понимал: сложить оружие — худшее, что он может сделать. К тому же, боевой задор проходил, и плечо болело все сильнее, уже гораздо сильнее всего, что он мог себе внушить.

– Интересно, представится ли тебе случай оценить мою работу? – довольный истязатель поднял над головой нож, на котором теперь было еще больше крови. – Возможно, если ты сдашься прямо сейчас.

После молчания, казавшегося вечным, он продолжил:

– Я вот думаю, где бы вырезать второй крест. И, кажется, надо присмотреться ко всем вариантам.

Он хотел разрезать на Сольке платье одним быстрым движением, но нужного эффекта не получилось. Во-первых, сверху платья была надета телогрейка, а нож был не настолько острым, чтобы легко с ней справиться. Во-вторых, андреевец упорно пытался делать это одной рукой, держа жертву на весу вместо того, чтобы просто расстегнуть пуговицы. Парень явно не хотел выпускать нож из правой руки, и ему понадобилось немало времени, чтобы понять, что это так не работает. Выругавшись, он бросил Сольку на землю и склонился над ней, пообещав, что скоро у него получится, и все увидят результат.

В этот момент Рябушев, который давно перестал стонать, приподнялся на локте. Шурик не ожидал этого: казалось бы, нож вошел достаточно глубоко, чтобы достать до мозга. Однако, теперь этот амбал сидел и обращался к своим людям:

– Егор, что у меня с глазом?

Андреевец с велосипедной цепью повернулся к Рябушеву и стал вглядываться. Божественная дисциплина врагов дала шанс еще немножечко сократить их численность. Шурик бросился на неосторожного громилу, дважды пырнул его в корпус и разорвал дистанцию. Недостаточно быстро. Свист трубы возле левого уха, вспышка боли в виске – и мир погрузился во тьму.

***

Когда Шурик очнулся, он лежал на боку, наблюдая прямо перед собой асфальт и лужу, в которую уже не падали новые капли. Дождь закончился, и промокшая до нитки одежда сдавливала тело холодными тисками. Плечо болело, голова раскалывалась. Правая рука, похоже, была зафиксирована. Ладонь левой кто-то сжимал. Не успел Шурик посмотреть, что с рукой, как его поцеловали. Это была Солька.

– Слава Богу, очнулся. Главное, как видишь, мы живы и свободны.

– Как ты? – простонал Шурик.

– Отключилась в самом начале, очнулась, когда все кончилось, – весело затараторила Солька. – Порезы на теле залепили пластырем и сказали, что само пройдет. Рану на ноге промыли и зашили. «Скорая» за тобой еще вернется. Сперва увезли тех, кому похуже. Они делают вторую ходку, так что, ты относительно легко отделался.

– А кому похуже?

– Почти всем андреевцам. Один не дожил до приезда врачей. Хвостику и еще паре его товарищей. Девочки, за которых мы вступились, тут рядом. Раны страшные, но не смертельные, – заметив, что Шурик начал поворачиваться на спину, Солька придержала его и торопливо добавила: – Лучше не пытайся.

– Катя, ты меня слышишь? – сказал Шурик.

– Да, но кто ты такой? – ее голос был слишком ровным для того, чтобы предполагать тяжелые ранения.

– Правда Лисичкин. Правда старшина, но не милиции. Учился вместе с твоей сестрой Наташей. Потом служил в морской пехоте. Дембельнулся полтора года назад.

– А что, если ты обознался?

Шурик на секунду задумался. Нет, обознаться он не мог.

– Ничего. Этих мудаков все равно надо было остановить.

– То есть, ты полез на шайку церковников ради двух незнакомых девочек? И подставил свою? Ну и дурак.

– Поверь, – возмутилась Солька, – на Таймыре он видел вещи пострашнее парочки ребят с повязками. И орден Славы получил не за то, что сидел в кустах.

– Звучит как будто ты его ко мне сватаешь, – едко заметила Катя. – Хочешь устроить тройничок?

– Дура, – сказала Солька.

– Нет ты, – Катя засмеялась. – А знаешь, я его вспомнила. Это тот хер из «гусей», который пытался подкатить к Наташе в десятом классе.

– Хорошо ты отзываешься о человеке, который спас твою задницу в буквальном смысле слова.

– Да я бы сама… – протянула Катя.

– Что ты сама? Почикала бы их всех ножиком? Ты получила разок цепью и решила прилечь. Вряд ли потому, что не могла встать. Рана болючая, опасная, но вырубить тебя таким образом не могли. Похоже, тогда ты более трезво оценивала свои силы, и вариант с поркой не казался таким уж плохим. По сравнению с тем, что за сопротивление тебя могут немножко покалечить.

И случайно убить в процессе. Шурик не стал бы винить в этом пятнадцатилетнюю девочку. Сохранять спокойствие и не делать сумасбродных поступков – это не слабость, а здравый смысл. У Сольки было несколько иное мнение на этот счет, поэтому она покинула тактически выгодную позицию, чтобы начать бой в окружении.

– У меня есть семья, – Катя повысила голос.

– А у меня есть принципы, – сказала Солька.

– Ну, теперь красивый шрам будет напоминать тебе о твоих принципах.

– А тебе некрасивый напомнит о семье.

Вместо того, чтобы подраться, девочки дружно охнули.

– Твою мать, – сказала Катя.

– Нет, это уж слишком, – сказала Солька.

«Тесен мир», – подумал Шурик, когда услышал в ответ знакомый голос Микуля. В котором с момента прошлой встречи стало гораздо меньше акцента. И больше брани, позаимствованной, очевидно, у новых сослуживцев. И достаточно длинные предложения. Микуль более-менее освоил русский, набрал некоторый словарный запас, заменяя недостаток лексики обилием ругани, но все еще путался в родах и падежах.

– Я его, сука, догнал. Он умный был, что бежать в кусты. Любой хер может нацепить повязка и следить порядок. Не пахтает. Но! Бешеный собака надо отстреливать.

Что-то мягкое шлепнулось об асфальт. Зная традиции акарского народа нинакин, из которого происходил Микуль, Шурик мог понять из контекста, что это была голова андреевца, который любил вырезать кресты. Мозгов в этой голове было немного. Хотя, если подумать, отморозок с ножом появился уже после того, как был анонсирован приезд милиции, и не знал, насколько у него мало времени. О том, что у акаров очень хороший слух, который, скорее всего, позволял Микулю слышать, как андреевец упражнялся в угрозах, от самого входа в парк, тоже знают не все. А вот что сейчас каждый третий пэпээсник акар, это должно быть всем известно.

– Теперь ты, – продолжил Микуль, чьи шаги слышались все ближе. – Всегда вытаскивать тебя изо всякий дерьмо. Не надоело?

– Я все еще спасал тебе жизнь на один раз больше, – возмутился Шурик.

– Не ты, – бросил Микуль. – Рыжий девочка – мой шурина. Да, так называется?

– Это называется «свояченица», – машинально поправил Шурик. – Постой, сестра жены?

– Да, я женился в август. Прости, не позвал на свадьбу. Все было… так быстро, а ты в городе нет.

А для мысли о том, что существуют почта, телефон и бускета, акар еще недостаточно встроился в цивилизацию. Но дело не в этом. Дело в том, что вариантов немного.

– Постой, на Наташе, что ли? Яковлевой?

– Да. Потрясающий женщина, и очень любит меня. Только клять… иногда так бывает.

Вообще говоря, Шурик не общался с Наташей с тех пор, как, словами Кати, «пытался подкатить». И, в общем-то, понимал, что люди так или иначе устраивают свою личную жизнь за такое время. Но известие о том, что твоя школьная любовь вышла замуж, всегда воспринимается совершенно по-особому. А тут она еще и вышла за парня, которого ты вытаскивал из разбитого вертолета, с которым окапывался в снегах и блуждал по тайге. И это межрасовый брак. И декларированное в школе предубеждение Наташи против силовиков не помешало. Так не бывает.

Тем временем, Микуль продолжал отчитывать Катю:

– Когда тебе надоест садиться жопа на ежа?

– Я больше так не буду.

– Конечно, не буду. Из твоих пахтатных друзей только Вера может ходить. Это не скоро изменится. Есть хулиганство и хулиганство, да? Ты не получить пятнадцать суток за то, за что тебя убить на месте.

– Это была ночь, мы бы почти наверняка убежали.

– Ни фига, – Микуль прокашлялся, чтобы выдать следующую фразу явно дословно. – Из-за участившихся случаев вандализма… церковники прихерачили магический сигнализация. Эти бойцы вас ждали. Ты не думал, что такое бывает?

– Ну блин, это в первый раз.

– Он должен был случиться. Ты раз за разом мочиться им на забор. Они не станут молча терпеть. Знаешь, почему ты еще живой?

– Потому что крутой дядя Микуль перестрелял их всех.

– Нет, потому что на вызов приехал дядя Микуль. Тебя встретил Леонид Рябушев, вожак самый боевой группа андреевцев. Он был послушник в Корпусе. Дембельнулся при сокращении, но так и не нашел, чем заняться.

Действительно, Шурику казалось, что где-то он уже слышал эту фамилию раньше. Видел в газетах. Это те самые казачки, которые уже год гоняют по паркам алкашей и курильщиков, уделяя особое внимание длине юбок девочек-подростков. В кругу Шурика их называли казачками от слова «засланные». Большинство андреевцев гораздо скромнее, не говоря уже о большинстве паствы. Корпус изначально – военно-монашеский орден. Послушники, которые не принимают обеты, обычно делают так потому, что «пробный период» им не понравился. Сокращение по Омскому пакту затронуло в основном людей, которых массово гребли в послушники для войны с Ордой, и которые от этого не начинали думать о Церкви лучше, а потому обычно возвращались в жизнь, из которой их забрали. Вряд ли Рябушев действительно до такой степени не нашел, чем заняться. Скорее был целенаправленно заслан на работу с «новообращенной» молодежью. Чтобы притягивать самых отмороженных и помогать остальным оскотиниться до их уровня.

– Церковь крышует его на самый высокий уровень. Половина милиции у него в кармане. Ему все можно. Про засаду нам сказали вечером. Я знал, что он собирается устроить еретикам показательные казни. Представь мое лицо, когда я позвонил маме и узнал, что ты не возвращалась домой. Но тебя спасло имя Лисичкина. Я знал его. Я должен две жизни. Я нарушил устный инструкция и поехал на вызов. И мой напарник ничего на это не возразить. Кстати, Шурик, ты в дерьме.

– Потому что убил того андреевца?

– Клять, да.

– Слушай, меня так учили и по-другому было нельзя.

– Категорический императив Канта? – встряла Солька.

Шурик не сразу понял, в чем дело. А потом сигнал прошел по цепочке ассоциаций:

– Если каждый, кого обступили четверо отморозков с понятными намерениями, сразу будет бить на поражение, мир станет лучше. Потому что в нем будет меньше отморозков.

– И тоже уйдет в минус, – сказал Микуль. – Клять, не так важно, кто прав. Важно, у кто круче крыша. Так устроен мир.

– А за себя не боишься.

– Нет. Должно было сделать.

– Ну вот, мы все такие, – не то чтобы Шурик в это верил, но этого от него ждали.

– Я скажу, они оказать сопротивление.

– Правда, что ли?

– Сначала они мне что-то затирать, потом я увидел Катя в крови… и они оказать сопротивление.

– Тот, кого убил Лисичкин, дезинтегратор, – сказала Катя. – Он отравил девушку газом. Им что, и это тоже можно?

– Не думаю. Стойте тогда, это надо за-сви-детел-ствовать, – длинное слово далось акару с трудом, но он явно практиковался. – Маленький шанс, что все обойдется.

Шурик не хотел верить в маленькие шансы. У него была идея получше. Все маги подлежали обязательному учету как минимум в военкомате, но дезинтеграторы, могущие перестраивать вещество на уровне молекул и даже глубже, поголовно рекрутировались в специальную структуру, подотчетную МЧС, всегда считались формально находящимися при исполнении и среди церковных боевиков законным образом затесаться не могли. Это лицензия нулевого класса, ее в принципе не может быть у хоть на пол шишечки независимых от Совета Директоров структур. Это будет очень интересно КОРу... если достучаться до него через все уровни подкупленных и запуганных чиновников. Похоже, остается только один вариант действий. Шурику очень не хотелось на это идти, но если нарушен зарок не служить больше государству с оружием в руках, то и тут нечего бояться.

– Солька, отпусти мою руку и беги домой. В смысле, к моим родителям. Это важно. Найди телефонную книгу. Найди там номер, подписанный «Валерий Павлович».

– Михайлов что ли? – присвистнул Микуль. – Да, у тебя крыша повыше.

– Ты не говорил, – возмутилась Солька.

– Потому что лучше не попадаться ему лишний раз. Так вот, звони ему. Первыми твоими словами должны быть: «Это Лисичкин, помните...» Блин, где же мы встретились? «Вологодская область, детдом», скажем так. Потом подробно обрисуй ситуацию.

– Почему ты не говорил?

– Потому что это не крыша. А помощь, за которую потом придется платить.

***

Потом Шурика отвезли в больницу, но не в местную, а где-то в Красногорском районе. Вероятно, подальше от друзей Рябушева. У него был перелом. К счастью, закрытый и без смещения. Артерии целы, нервы не зажаты. Лучше боевого ранения, из-за которого пришлось досрочно покинуть Сибирь. Можно даже шутить, что у Шурика теперь полный комплект сломанных рук. Тяжелое сотрясение мозга печалило больше, потому что стало причиной госпитализации на две недели и сопровождалось множеством неприятных ощущений. Почти все время Шурик либо спал, либо мучился головной болью. Врач говорил, что у него еще молодой и крепкий организм и все могло быть гораздо хуже.

В больнице было неожиданно чисто и кормили на удивление хорошо. Разговоры с соседями по палате не заладились: они были гораздо старше, не рассматривали Шурика как равного и даже между собой не очень-то много общались, проводя большую часть времени за чтением. Большинство этих людей оказалось в нейрохирургическом отделении по совсем другим причинам, связанным с возрастом. Хотя разветвленная организация магов-целителей, подконтрольная Церкви сильно потеснила обычную медицину, в том, что связано с мозгом, волшебство было бесполезно. Поэтому услуги неврологов пользовались большим спросом.

Солька приезжала часто. В первый же раз она привезла учебники, и, хотя писать левой рукой было трудно, а работать даже под обезболивающими невозможно, Шурик изо всех сил старался хоть как-то подготовиться к надвигающейся сессии, которую для него никто не собирался отменять. Солька сообщила, что Валерий Павлович действительно связался с ней лично, но почти никак не прокомментировал рассказ. Только просил ни о чем не беспокоиться и похвалил за бдительность. Такая скупая реакция заставляла теряться в догадках.

Кроме того, приезжала кудрявая Вера, тоже часто. Оказалось, что эта девочка происходит из семьи нэпменов, которая была очень признательна Шурику за спасение дочери и собиралась засыпать свежими фруктами. Конечно, сам Шурик не считал свою роль решающей, но спорить не собирался. Родители силком запихали Веру в церковный лазарет, где милая целительница отрастила ей новое ухо. Так что, девочка хвасталась свежей розовой кожей, и ее отношение к церкви резко изменилось. В ходе долгих бесед с Шуриком, они сошлись на мысли, что в любой организации есть как хорошие, так и плохие люди, и хорошая организация отличается от плохой тем, что старается сократить количество плохих людей в своих рядах.

Катя ни разу не появилась, как не появился и никто из ее семьи. Шурик не особо об этом жалел. Он не был уверен, что хочет снова видеть Наташу или что-либо напоминающее о ней.

Зато появилась другая девочка примерно того же возраста. Она пришла вне обычного времени посещений, в один из последних дней перед выпиской. В палате удивительным образом никого не было. Все это не вызывало вопросов потому, что Шурик знал только одну альвийку, которая могла бы похвастаться светлыми волосами и голубыми глазами. Ей должно было быть примерно столько лет, хотя она сильно изменилась за три года. Раньше была тощая как скелет, теперь поджарая как волчица. Даже щечки округлились. Тем не менее, это была Кира из того самого детдома в Вологодской области, и вопрос мог быть только в том, кем она сейчас работает у Валерия Павловича.

– Рада тебя видеть, – сказала Кира, как только дверь закрылась.

Ее тело и голос выражали крайнюю степень восторга, и даже зная, что альвы не способны испытывать эмоций, Шурик на минуту поверил, что это все искренне.

– А я как рад видеть тебя живой и в хорошем настроении.

– Столько всего случилась, и большую часть я не могу рассказывать, но благодаря тебе, моя жизнь стала гораздо… гораздо… Да что там, просто началась как жизнь. Я очень благодарна тебе за твое мужество, что ты тогда поступил правильно.

Это трогало, даже несмотря на то, что, скорее всего, являлось психологическим оружием Валерия Павловича. Рекламная картинка из серии «КОР – мечты сбываются».

– Полагаю, вот этим, – Шурик широко развел руками, – я отчасти обязан тебе.

– Не то, чтобы совсем мне. Нам, правильнее сказать. Всем людям, работающим на благо Родины, считая твоего папу. Кое-где мы преуспели в деле восстановления страны, хотя работы еще много.

Шурику было интересно знать, как Кира рефлексирует то, что натворила три года назад, пришла она по своей инициативе или по прямому указанию, успела ли уже кого-нибудь убить на государственной службе и многое другое, но эти вопросы были совершенно неуместны, поэтому он не стал их задавать и терпеливо ждал сути.

– Я знаю, что сейчас у тебя на уме. Коварный Валерий Павлович давит на твою сентиментальность и придумал новый способ тебя завербовать. Ну да, он обязательно займется этим. Как только закончатся добровольцы, владеющие двумя или тремя школами магии, которые соревнуются за право состоять в нашей организации. Там, где встречаются хорошая идея и хорошие деньги, вакансии быстро закрываются.

– То есть, ты пришла просто сказать «спасибо», а он помог просто по старой памяти? Так не бывает, и я не поверю в твое «а вот есть».

– Ты прав, это не совсем так. Он тоже хочет сказать тебе «спасибо» и примерно за то же, за что и я. Ситуация, из-за которой ты попал сюда, была полным дерьмом, причем комплексным и многослойным. Если раскопать такое дерьмо, будут последствия. Твой храбрый поступок позволил ему неплохо прижать наших политических оппонентов. Что из этого вышло, узнаем на декабрьской сессии Верховного Совета.

Кира была альвом, но все же была девочкой. На вкус Шурика она дала ему слишком много пищи для размышлений о том, что же на самом деле произошло. И было трудно поверить, что в голове у пятнадцатилетней девочки действительно укладываются вещи такого порядка. Что ей доверяют такие секреты, и она может их хранить. Например, папа Шурика, хоть и был, по словам Киры, в одной партии с Михайловым, никогда не разглашал сыну внутренней кухни. Опровергая таким образом все мифы о наследуемости позиций номенклатуры.

– Рябушева можешь не бояться, и его хозяев тоже. У них теперь другие заботы.

– Позицию Валерия Павловича я понял. А что касается тебя?

– А я узнала об этом случайно. И не смогла упустить шанса увидеться. Все эти годы я даже не знала, пережил ли ты высадку. И очень хотела, чтобы пережил. Работа принесла мне много товарищей, но друзей как не было, так и нет. Хочу это исправить. Да, я знаю, что у тебя есть девушка. Нет, я не это имею в виду. Прости за эту кашу, я правда понятия не имею, как оно обычно бывает.

Шурик расплылся в улыбке.

– Что ж, это можно исправить.

***

На декабрьской сессии Верховного Совета был принят закон, который приравнивал все организации вроде андреевцев, не подконтрольные напрямую милиции, к обычным гражданам Директории с точки зрения правовых последствий попыток поддерживать порядок. Также вводились строгие требования к регистрации всех секций по стрельбе и боевой магии и определялись контрольные процедуры. Если раньше любая деревня могла собрать народную дружину с благословения местного батюшки и сделать из нее банду прежде, чем милиция начнет чесаться, теперь это так не работало. Оценки закона прессой разнились от покушения на основные свободы граждан до конца темной эпохи линчеваний. Конечно же, на самом деле ему нужно было некоторое время, чтобы заработать, но Шурик считал это движением в правильную сторону.

Часть 10: Обратная сторона

Когда ребенок переносит тяжелые потрясения вроде тех, которые случились с Катей, реакция может быть самой разной. Типичная – забыться и продолжать жить, как ни в чем не бывало. Это называется «вытеснение». Рана на теле была страшной, но неглубокой, и быстро заросла, оставив лишь шрам. Рана на душе была не худшей из полученных в жизни. Милиция помогала, стараясь замять дело. Школа мешала.

– Где Смирнов? – в который раз спросила учительница литературы, стройная пожилая женщина со смешными кудряшками.

Класс молчал, а Катя больше не могла спокойно куковать на галерке. Перед глазами не комната с обшарпанными стенами, а изуродованное тело Хвостика. Ком в горле вырвался наружу коротким:

– Он лечится.

– До сих пор? – удивилась учительница. – От чего можно лечиться целый месяц в наши времена, когда болезни как рукой снимают?

– Его побили. Сильно.

– Бред. Тогда он сразу попал бы к целителям, а они, милостью Божьей, сразу на ноги поставят. Ты явно не знаешь.

Знание тяготило. Хотелось кричать, топтать и плеваться. Но учительница смотрела Кате между глаз и как бы говорила: «Не спорь со мной». Отвернувшись, Катя поймала озабоченный взгляд Веры. Подруга намекала, что сейчас действительно не время для дискуссии, и это вообще не та тема, которую стоит поднимать. Впрочем, только намекала. Вера была там же той ночью, тоже нарвалась на отморозков, готовых убить их за мелкое хулиганство, тоже видела, что случилось с Хвостиком, тоже пострадала, но ее как раз вылечили быстро. То есть, вылечили ее тело. Когда-то озорная девочка не справилась с тяжестью впечатлений, и с тех пор они с Катей почти не говорили, за исключением дежурных фраз. Не говоря уже о том, что Вера перестала появляться на сходках.

Хвостиком интересовались не только учителя. Однажды к Кате подошел бритый налысо старшеклассник по прозвищу Коршун. В песочной гимнастерке с синей повязкой он казался себе очень грозным, Катя же не могла смотреть на это без доли презрения. Она слишком хорошо помнила тех, кто погиб на войне, и не думала, что все эти мамкины милитаристы сильно торопятся пополнить их ряды.

– Катюха, колись, – сказал Коршун. – Че со Смирновым?

– Его побили. Сильно, – ответила Катя, стараясь наиболее полно передать мимикой и голосом все, что думала о Коршуне и его организации.

– Эт ясно. Но кто? И за что?

– Чертилы позорные, – сплюнула Катя. – Тупо по беспределу.

– Ты метешь фуфло, – рыкнул Коршун. – Только одному типу людей целители не помогают. Упорствующим еретикам. Так скажи мне, за что побили Смирнова?

Он был прав. Он был чертовски прав. Если бы Катя не выплакала все слезы по отцу… А так слезы кончились, но осталась затаенная злоба, которая и заставила ее говорить то, о чем осмотрительные люди молчат.

– Слушай, Коршун, тебя это не пахтет?

– Че?

– Ты ходишь в «гусях». Потом пойдешь в армию. Попадешь на войну. Получишь ранение. И лечить тебя будут церковники. Или не лечить. Зависит от того, что ты думаешь. Чутка не согласен с ними – ищи других врачей, а через пару лет других не останется.

Коршун ответил не сразу, и по словам было понятно: раньше об этом не задумывался.

– Почему сразу ранят? Я отличник боевой подготовки и с магией в ладах.

– Война будет с Унией. Там такие маги, что им наш отличник боевой подготовки на один зубок. Будет кровь. Много крови.

– Эй, то, что твой батя погиб, не значит, что так будет со всеми. Не прими в ущерб, но прошло десять лет. Армия сейчас и тогда – небо и земля. Снаряжение лучше, подготовка лучше. Никто не будет закидывать трупами, мы просто сметем любого врага.

– Малой кровью, могучим ударом, – прострекотала Катя. – Если раны, то чуть-чуть, если смерти, то мгновенной. Ты правда в это веришь?

– Ну, да. Сходи на наши занятия и посмотри сама.

– Идиот.

Катя обернулась и побежала. Нахлынули мысли об отце, а значит нужно развеяться. Она знала, куда бежать в таких случаях.

В трех кварталах от школы начинался старый парк, когда-то один из самых больших в Москве. Когда-то. Две ядерные войны назад, когда Москва действительно вытянулась вдоль одноименной реки, и когда услышав «битва за Москву» не уточняли, первая, вторая или третья. Короче, целую вечность назад. Теперь этот парк был никому не нужен. Со времен третьей битвы, которая с демонами, прошло почти десять лет, и многие здания восстановили, но парк был заброшен, и превратился в лес, среди которого романтичными островками беззаботной старины высились полуразвалившиеся строения. Мамы учили дочек, что к таким лучше не приближаться, если хочешь остаться приличной девочкой. Ну, те мамы, которым не приходилось пахать на двух работах, чтобы содержать многодетную семью. У мамы Кати не было ни сил, ни времени что-либо ей говорить. Поэтому для неприличной девочки руины были не просто опасным местом, а местом встречи единомышленников. В частности, не используемая уже более тридцати лет лодочная станция. От близости к воде здесь холодно, зато не нужно далеко ходить, чтобы справить нужду, а в просторном домике хватило места для большой компании, которая прогревала его своим дыханием.

Из тех, кто разукрасил церковную ограду в ту страшную ночь, на сходке были только Катя и Паук, но Паук был тут не в почете. Тощий мальчишка, постоянно побиваемый отцом, слишком привык, что сопротивляться большим дядям – только усугублять свое положение. Он сразу поднял лапки кверху, когда андреевцы включили фонарик. И молча смотрел, как режут Горшка. Кроме того очевидного плюса, что в больничку Паук таким образом не попал вовсе, был и минус – он оказался на самом дне подростковой иерархии. Катя немного сочувствовала ему, понимая, что сама сдалась, оказавшись в безвыходной ситуации. И потому, что, несмотря на свое тяжелое положение, больше Пауку просто некуда было идти. Окажись Катя парией, ей тоже было бы очень тяжело покинуть компанию. К счастью, шрам снимал с нее любые вопросы. Наоборот, резко поднял ее авторитет в кругу трудных подростков. И теперь она сидела рядом с самим Топором, а Паук им прислуживал. Стайка прихлебателей, окружавшая импровизированный трон, ежесекундно придумывала новые способы поощрить тех, кто борется, путем порицания тех, кто нет. Это не особо интересовало Катю. Она выкуривала самокрутку за самокруткой, выпивала стакан за стаканом, пыталась шутить на отвлеченные темы и рассматривала с непривычно близкого расстояния лидера их шайки, за которым шло почти двадцать человек.

Топор был явно из старших классов. А может даже из ПТУ. Он не стригся, и длинные русые волосы в сочетании с оформляющейся бородой делали его похожим на былинного богатыря. Телосложение соответствовало. Низкий мелодичный голос мог сказать слова, после которых каждый захочет поработать, но мог сказать и слова утешения. Катя довольно быстро отбросила стеснение и начала изливать душу:

– …И вот как быть Хвостику?

– Тут два варианта. Либо пользоваться научной медициной и радоваться, что ее еще не до конца угробили. Либо надеяться на совесть церковников.

– Ты думаешь, у них есть совесть?

– Они так говорят.

– Звездят.

– Конечно.

– Это ж надо было придумать! – Катя говорила, крутя в руке сигарету. – Сначала генерал Хуш сказал: «За советскую республику». Люди воевали за советскую республику. И умерли за нее. А потом оказалось, что советы целуются в десны с церковью. Мой батя погиб в бою с чудовищем, а потом сказали, что патриарх победил дракона. Единолично, клять. И он у нас крутой герой, так что, давайте ему кланяться.

– Я те больше скажу, – Топор перебил мягко и вежливо, вклинившись в паузу, вызванную очередной затяжкой. – До войны никакой церкви никто не знал. Со времен Октябрьской революции. Алексианцы – не наследники православия.

– Какого славия, – не поняла Катя, – и почему это важно?

– Церковь, которая была здесь когда-то, называлась православной и христианской. Дискредитировала себя в начале прошлого века, запрещена в двадцатые, в пятидесятые окончательно исчезла. Алексианцы – это упорыши, которые якобы девяносто лет скрывались в лесах. Или меньше. Говорят, они только после Третьей Мировой появились. Тогда тридцать, и это все вообще больные фантазии одного человека, который до сих пор жив. Ни одна христианская церковь их не признает, так что, с точки зрения мира, они сами еретики. Но какая разница, если генерал Хуш подарил им одну шестую часть суши?

– Топор, как думаешь, – Катя дерзнула посмотреть ему в глаза, – схера ли?

Он принял ее взгляд и загадочно улыбнулся. Не получив ответа, Катя продолжила:

– Я в душе не деру. Ты Витовт Хуш, великий полководец, спаситель народа. Берешь и отдаешь половину власти какому-то херу из леса. У него даже армии нет. Только сборище обрыганов с берданками и красивым названием. Корпус Последнего Рубежа, охеренно, да?

– А ты умна, – сказал Топор. – Схера ли – очень правильный вопрос. Его задают многие. И есть мнение, что патриарх Хуша попросту околдовал. Эмпаты такое могут. Десять лет назад мы были советской республикой, теперь мы Евразийская Директория. Не советская и не республика. Церковь перестраивает наше общество под себя, уничтожая неугодных, и еще через десять лет здесь будет агрессивная теократия, которая понесет алексианство всему миру. На штыках. И развяжет Пятую Мировую Войну, где наше поколение будет пушечным мясом.

Чертовски логично и попросту ужасно. Катя знала, что ей придется служить, ведь законы военного времени никто не отменял, а с физухой у нее все было прекрасно, несмотря на голодное детство. Она уже сейчас, в пятнадцать лет, проходила обязательную военную и идеологическую подготовку. На первой было весело, а от второй ее тошнило. Мысль о том, чтобы умирать за тех, кто резал Веру, убил Горшка и месил ногами Хвостика, вызывала бесконечное омерзитение. Но Катя неплохо справлялась с эмоциями. Засунув отчаяние себе в задницу, она почти спокойным голосом спросила:

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Можно и нужно бороться с системой, – ответил Топор. – Они узурпировали прессу, чтобы многие недовольные думали, что их мало, и тихо сидели дома. Но им не отключить сарафанное радио. Надо распространять слухи и делать дела, которые будет видно. Это даст людям веру в то, что выбор есть. Кстати, где Вера?

– Я деру? – неожиданный переход смутил Катю.

– Вы всегда приходили сюда вместе.

– Ее теперь родители держат под колпаком, хрен куда выползешь. Они богатенькие, сам знаешь, с такими сложно.

– Очень жаль, – вздохнул Топор.

Он говорил складно, но все портила одна проблема. Жахнув очередную стопку, Катя набралась смелости, чтобы указать на нее:

– Слухи охеренная тема. Дела тоже звучат красиво. Но у нас есть конкретная жопа. Хвостик, которого не хотят лечить. Что нам с этим делать?

– Для начала надо сказать им, что мы думаем. Так, чтобы это услышали. Если, конечно, ты не боишься.

Внезапно, Катю посетили сомнения. История с рисованием на церковной ограде начиналась примерно так же. Это была не первая такая история. Очень похоже, что тогда их услышали. И сделали свои выводы… Сомнения закончились с очередной стопкой.

***

Час спустя толпа пьяных подростков обступила здание приходского госпиталя. Решетчатый забор стал бы для них препятствием, но калитка была открыта, и робкое «вы кто такие» сторожа столкнулось с таким грозным рыком десятка глоток, что несчастный дедок немедленно ретировался. Школьники оказались на территории, в красивом и благоустроенном садике. Грязные берцы прошлись по клумбам, разбрасывая опавшие листья, смешивая их пестрое многоцветье с тем, во что превратился старый парк. Паук, стремясь реабилитироваться, помочился на статую какой-то святой, стоявшую напротив входа. Товарищи поддержали его дружным хохотом. Из-за закрытых дверей двухэтажного домика, блещущего свежим ремонтом, не последовало никакой реакции.

Катя возглавляла процессию, и ей пришлось потратить некоторое время, чтобы выловить взглядом Топора, который затерялся где-то в середине толпы.

– Они не слушают. Че будем делать?

Ответил не Топор. Вместо ответа один из ближайших друзей Топора бросил в окно здания бутылку. Разбрызгивая остатки содержимого, та разлетелась на множество осколков – вместе со стеклом. Инициативу поддержали, и вторая бутылка разбилась уже внутри. В ответ донеслись крики, среди которых удалось разобрать только высокий женский голос:

– Покидаем помещение! Выносите лежачих!

Допив остатки пива из банки, которую держала в руке, Катя метнула железку на звук. Ей показалось, что ответом было четкое: «Ай!»

Бутылок взяли немного, а ярости не было предела, и скоро в ход пошли ветки, отломанные от молодых деревьев. Кто-то совсем осмелел, и отломал у статуи ажурные крылья парой ударов арматуры. Теперь эти крылья действительно полетели — внутрь, по кусочкам. Катя не заметила, кто начал кричать первым, казалось, слова сами пришли в голову, но вся толпа в едином порыве скандировала: «Бо-га-нет! Бо-га-нет!»

Дверь открылась, и на улицу вышла хрупкая женщина в белых одеждах целителя. Красная восьмиконечная звезда на ее плече казалась кровавым пятном. Женщина была укутана в белую ткань от макушки до пят, как будто балахон мог защитить ее. Единственным открытым участком кожи оставалось лицо, и на нем проступала смесь гнева и страха.

– Это лечебное учреждение, – вскричала она, – здесь лежачие больные! Будьте людьми, прекратите! Чем мы вам помешали?

В голосе женщины слышалась привычка командовать, и, хотя слова, которые следовало сказать, буквально звучали в голове Кати, они застряли в горле.

– Хуле вы не лечите Хвостика? – Паук снова оказался самым смелым.

– Мы лечим всех добрых сынов и дочерей церкви.

– Хуле вы наших не лечите? – подхватил парень с арматурой.

– Вы вандалы без стыда и совести, – осмелела женщина в белом. – Вы уничтожаете все прекрасное и побиваете камнях тех, кто ни в чем не виновен. Покайтесь перед лицом Господа – или вас ждут адские муки. В посмертии и на земле.

Про муки она сказала зря. Если первые слова еще трогали что-то в душе Кати даже сквозь алкогольный туман, переход к запугиванию был со стороны целительницы опрометчивым шагом.

– Бо-га-нет! – начал Паук.

– Бо-га-нет! – подхватили остальные.

Женщина в белом взвизгнула и осела. На одеждах появилось второе красное пятно – в районе виска. Катя не помнила, кто бросил камень, но после этого все вернулись к привычному занятию. Все остальные. Катя просто стояла и смотрела, как кровь растекается по платку. Логика говорила, что уж эту-то вылечат, но какой-то глубокий инстинкт настаивал, что произошедшее очень неправильно. Катя задумалась, и даже немножечко протрезвела.

Возможно, поэтому она услышала сирену первой, и сразу рванула к забору на другом конце дворика. Возможно, поэтому она с легкостью через него перемахнула. Возможно, поэтому ее не повязали. В отличии от тех, кто, будучи слишком пьян для таких маневров, потащился через калитку.

***

Их лица Катя видела на следующий день в газете. Двоих парней из «ближнего круга» Топора, которые ранее не удостаивали ее и взглядом, взяли с поличным. Если верить написанному, сопротивлялись при задержании, напали на милиционеров с арматурой. Но верилось с трудом: Катя помнила, как легко дядя Микуль это сопротивление придумывает, чтобы преступников немножечко поколотить, якобы в ответ, а то и вовсе пристрелить на месте. Одному из задержанных исполнилось достаточно много лет, чтобы нормальная уголовная ответственность нашла своего героя. С другим не сошлось, и он отправится в колонию для несовершеннолетних. О чем газета писала как о свершившемся факте. Конечно, еще будет суд и все такое, но для тех, кого поймали на горячем, в Директории вариантов не много. Кроме того, еще троих удалось опознать по описанию, в том числе и Паука. Бедняге было всего тринадцать, поэтому нагоняй выдали его родителям. Какие молодцы. Лучше бы в колонию. Женщину, поймавшую камень, разумеется, откачали и зашили. Медицина и магия рука об руку дошли до такого уровня, что почти невозможно умереть на пороге госпиталя, какое бы ранение ты ни получил. Если верить репортажу, целительница просила о снисхождении для задержанных, потому что они же дети. Но верилось с трудом: Катя помнила, что в живой речи этой дамы фигурировали ад и вандалы. Вряд ли она сильно изменила свое мнение от удара по голове. Заканчивалось все это призывом уделить больше внимания воспитанию подрастающего поколения.

Но призывать – одно дело, а время на детей у балансирующих на грани нищеты родителей само по себе не появится. Старшая сестра замужем, у нее свои проблемы. Младшие слишком домашние девочки, чтобы их сюда впутывать. Катя попробовала выловить Веру. Подруга избегала разговоров, но ее все же получилось поймать в столовой. Когда Катя подсела к ней за стол и поздоровалась, Вера дернулась как ошпаренная:

– Да, привет.

– Почему тебя нет на сходках? – Катя взяла быка за рога.

Вместо ответа, Вера закинула волосы за левое плечо.

– Круто, тебе пришили ухо.

– Не пришили. Вырастили новое. Целители.

– То есть, они наших все же лечат?

Вера сложила руки в замок:

– Да, я читала про вашу демонстрацию по поводу Хвостика. Ты не находишь, что вы дебилы?

– Че клять? – оскалилась Катя.

– Как сказал мой папа, – пояснила Вера, – случилось прекрасное. Толпа сектантов побила камнями сестру-целительницу за то, что она отказалась лечить сектантов, которые побивают камнями целителей. Он сказал: «Они там вообще охерели от безнаказанности».

– Че клять? – Катя наклонилась вперед, опираясь локтями на стол. Теперь она грозно нависала над съежившейся Верой, хотя на самом деле не была сильно крупнее.

– Ты будешь помогать человеку, который считает тебя дерьмом?

На секунду Катя задумалась о том, как вел себя Паук на предыдущей сходке. Не случится ли так, что она окажется на его месте? Однако, был только один правильный ответ:

– Нет, схера ли.

– Вот и они не будут.

– Так кому ты отсосала, чтобы тебя вылечили?

– Никому, – Вера отодвинулась и сжалась. – Родители привели меня в госпиталь. Я боялась, что меня будут унижать и высмеивать, но было не так. Увидев, что у меня нет уха, сестра-целительница сказала: «Бедное дитя, садись скорее сюда». Было немножечко больно, но через десять минут ухо было на месте. И все. Никаких вопросов. Никакой епитимьи, которой все бояться. Не нужно было молиться и каяться.

– Звездеж.

– Нет, правда. Я боюсь представить, что учудил в госпитале Хвостик, если ему отказали в лечении. Среди церковников есть отморозки, но конкретно целители – милейшие люди. А вы закидали камнями именно их. Это ж надо было додуматься. Дебилы клять.

– Поэтому ты теперь не с нами? – насупилась Катя. – Ты считаешь нас дерьмом?

– Нет, вовсе нет. Но так думают люди. Топор всегда хочет им что-то «показать», но видят они только охеревшую от безнаказанности гопоту. И что характерно, безнаказанность кончилась. Как только ваши действия стали чем-то большим, чем мелкое хулиганство.

– В смысле мелкое хулиганство?! – Катя возмутилась таким обесцениванием их труда по борьбе с системой.

– В смысле залезать на крышу троллейбуса и кричать оттуда, что бога нет, это мелкое хулиганство. Рисовать залупу на церковной ограде – тоже. Но то, что случилось вчера, это вооруженное нападение. Группой лиц, – Вера процитировала газету, – по предварительному сговору, совершенное на почве ненависти к социальной группе. Наказывается исправительными работами на очень много лет.

– То есть, вот в чем дело, – едко отметила Катя, – как только речь пошла о настоящем риске, ты включила задний ход. Трусиха.

Вдруг Вера решительно выдвинулась вперед, почти столкнувшись лбами с одноклассницей:

– Нет. Пойми. Дело не в самом риске, а в том, ради чего ты рискуешь. Когда я видела вожака андреевцев и слышала, как он говорит… Он показался мне похожим на одного нашего общего знакомого. Ты понимаешь, о чем я.

– Да не, – Катя покачала головой. – Ты рехнулась.

– А я думаю, что рехнулась ты. Ты рискуешь жопой ради нездоровых амбиций одного не вписавшегося в нормальную жизнь переростка. И говоришь мне, что я трусиха, если не хочу делать это вместе с тобой. По-моему, ты дура.

– Что? Да пошла ты…

Катя встала и ушла.

***

Так и получалось, что единственным, с кем можно обсудить ситуацию, не скрывая карты, оставался все тот же Топор.

Казалось, народу на лодочной станции не убыло. Новые ребята появлялись на сходках с завидной регулярностью. Самым младшим из них стукнуло от силы лет девять. Тем не менее, Катю тяготило отсутствие знакомых лиц.

– Че ты такая грустная? – участливо спросил Топор.

– Да думаю, из-за меня ребята теперь будут срок мотать.

– Во-первых, это их выбор. Они большие мальчики, и не нужно думать, что ты можешь решать за них.

Аргумент был принят Катей со скрипом. Самому младшему из «больших мальчиков» – одиннадцать. Катя в таком возрасте была вполне сознательной, а вот ее сестра не очень.

– Во-вторых, – продолжал Топор, – и что с того? Думаешь, здесь у них были лучшие перспективы? Ты в этом году заканчиваешь девятый класс. Что будет дальше?

Катя никогда об этом особо не задумывалась. Накатив для ясности, она попробовала изобразить общепринятый ответ:

– Пойду в ПТУ. Выучусь на швею. Буду получать нормальные деньги, а не как сейчас. Семье помогать, а то мама заработалась вся.

Пока Катя говорила это, нарастала ноющая боль в груди. «Как сейчас» – это когда вместо летних каникул подработки. Почта, военкомат. Однажды она устроилась официанткой в одном из нэпменских кафе. Заработавшаяся мама яростно ее туда выпихивала, и это давало повод ненавидеть мать. А, поскольку в Катиной системе ценностей ненависть к матери была чем-то очень неправильным, пришлось выбрать ненависть ко всему так несправедливо устроенному миру. Топор будто читал ее мысли:

– Ты зря думаешь, что работа швеей на государство принципиально отличается от работы официанткой на нэпменов. Точно такой же потогонный труд, результатов которого ты не видишь. Платят мало, потому что зачем платить, если можно не платить? До войны у каждой семьи была своя квартира, теперь половина страны живет в коммуналках, по три поколения в комнате. А знаешь, у кого свои квартиры? У чиновников, у силовиков, у церковников и их родни. Это гигантский аппарат угнетения, который надо на что-то содержать. Его и содержат. На деньги, которые недоплачены тебе. Вся Директория – одна большая тюрьма, и не так уж и важно, в гулаге ты или «на свободе». Гораздо важнее то, что ты остался собой и сам сделал выбор.

Звучало логично. Именно поэтому Катя не хотела думать о своем будущем. Оно не представлялось ей таким уж веселым. Более того, если она будет приходить с работы так же поздно, как мама, сходки для нее закончатся. Исчезнет единственная отдушина.

– А где Вера? – Топор сменил тему.

– Она больше не с нами, – вздохнула Катя.

– Почему?

– Покраснела, редиска.

– Ты пыталась с ней поговорить?

– Пыталась. Ей вырастили новое ухо, и теперь она думает, что церковники хорошие.

– Она ошибается, но она сделала свой выбор, и теперь примет последствия, – Топор повысил голос. – Все слышали? Вера теперь не с нами. Более того, она редиска, и ее теперь можно чмарить.

«Вот так просто», – подумала Катя. Но пока она пыталась смириться с предательством подруги, толпа радостно улюлюкала, предвкушая веселье.

***

Впрочем, сказать оказалось легче, чем сделать. В свои пятнадцать Вера была старше, чем большинство ребят со сходок. И была не робкого десятка, что смогла продемонстрировать, оставшись одна.

На следующий день Дылда попробовал отжать у Веры мелочь, задвинув ее в углу рядом с туалетом и покрывая матом. «Сейчас», – сказала девочка и полезла в поясную сумку… за электрошокером. После того случая у Веры остались все ее деньги, а у Дылды – незабываемые впечатления. Учителя смотрели на это молча и с одобрением.

Двое пятиклассников сперли у Веры портфель, пока она была на физкультуре, и бросили в лужу мазута за заправкой. Вера не постеснялась рассказать «гусям». Вскоре юных хулиганов за уши притащили к месту преступления и заставили вылавливать украденное.

Когда Виталик хохоча вырвал у Веры пакет со сменкой и убежал с ним в закат, в ход пошла тяжелая артиллерия. Вера пожаловалась своему состоятельному папаше, тот намекнул классной руководительнице, что с деньгами на ремонт школы теперь все не так однозначно, та позвонила родителям смельчака и была достаточно убедительной. На следующий день посреди классного часа Виталик вернул кроссовки, извинившись и торжественно пообещав больше так не делать.

Разумеется, Веру постоянно оскорбляли все, кому не лень, но она стоически это переносила, как будто мнение бывших друзей больше ничего для нее не значило. Катя не могла поверить, что это та самая домашняя девочка, которая всегда боялась быть в первых рядах во время акций молодежного протеста. Какой-то мудрец однажды изрек: «Скажи мне, кто твои враги, и я скажу, кто ты». Возможно, сменив сторону, Вера изменилась и сама.

Разумеется, ребятам со сходок это очень не нравилось. Катя была уверена, что именно они контролируют школу. Они не раз собирали с малолеток денег на махорку, с ними боялись связываться учителя, и даже «гуси», в общем-то, не горели таким желанием. Но система дала сбой. И его настоящий масштаб стал ясен не сразу. А тогда, когда обиженный шестиклассник Даниил, которого дразнили «радиоактивным», обратился к Вере за помощью. У Дани отжали менсафон, на который родители очень долго копили, и теперь он боялся показываться дома. Именно отжали, так что, Даня знал негодяя, но ничего не мог поделать. Потому что ябедничать плохо, и, если он так поступит, ему потом сделают еще хуже. Вера была лишена таких предрассудков. Она снова напрягла «гусей», причем напрямую через возглавлявшего их преподавателя НВП. Импозантный мужик с усами не мог отказать милой девочке, не уронив в бездну свою репутацию в глазах мамкиных милитаристов. И справедливость навели очень быстро. Справедливость включала в себя не только выдачу сытных, но и заявление куда надо, и попадание малолетних грабителей в детскую комнату милиции.

Вокруг Веры потихонечку начинали чесаться и другие люди. «Гуси», которые раньше сами курили за школой, теперь стали гонять оттуда ребят со сходок. Старшеклассники отказывались сдавать мелочь, не веря, что им за это что-то будет, и наказать получалось не всех. Даже «дежурные», которых хулиганы закидывали бумажками и поливали матом, осмелели и стали строить тех из «сходочников», что помладше.

***

Зимой они сидели в том же домике у реки, но вокруг костра, сложенного в кирпичном кругу из разбитых скамеек и мебели, натасканной младшими со свалки. Дым выходил из помещения плохо и скапливался под потолком, но это никого не смущало. Снаружи безрадостно роняли на землю снег тяжелые тучи, поглотившие луну и звезды. Топор пил больше обычного, хотя, казалось бы, куда уж больше. Катя смотрела на него с сочувствием, а все остальные третий час обсуждали больную тему: как бы им разобраться с Верой.

– Почему бы нам ее просто не отмудохать? – предложил Дылда.

– Ты пытался, – ответила Ложка.

– Так а если шарой? Мы знаем, где она живет, шокер у нее один. Если тихо подойти сзади и прописать по кумпалу, вообще плевать, что у нее шокер. Даже пистолет не поможет.

– Ша, – сказал Резкий, – она тоже всех нас знает. И как стукачка – наверняка уже заложила предкам. Если она не вернется домой, они знают, где нас искать.

– И чего? – спросила Ложка. – Как они это нам пришьют? Нет палева, нету дела.

– У нее родители нэпмены, – напомнил Резкий.

– У меня тоже, хули теперь? – настаивала Ложка.

Кате не нравился этот разговор. Все это время она пыталась стоять над конфликтом, не общаясь с Верой, но и не нападая на нее. Из-за этого становилось скучно. Все акции молодежного протеста были свернуты. Сходка теряла контроль над школой и бросила весь энтузиазм на то, чтобы остановить это. Разговоры вроде того, что шел сейчас, в последнее время были типичны. Друзья Кати все дальше заходили в отношении того, что именно сделать с предательницей.

– Она вернется домой, – сказал Топор. – Убийство в спину – удел трусов. Она вернется, и на ее примере все увидят, как неправильно она себя повела.

– Да, – поддержал Дылда, – отрежем ей оба уха, пусть церковники поработают снова.

Катя вздрогнула. Ей не нравилось представлять это себе, она хотела верить, что ее друзья лучше, чем андреевцы. Но верилось с трудом, и чем дальше, тем с большим.

– Главное язык вырезать, – сказала Ложка. – Чтобы ничего не рассказала.

– Чтобы ничего не рассказала, – возразил Топор, – не получится. Надо заранее продумать каждому из нас убедительное алиби.

– Это че такое? – спросил кто-то из младших.

– Чтобы те, кто не пойдет на дело, подтвердили непричастность тех, кто пойдет.

– Она красивая, – протянул Дылда.

– Хорошо, – сказал Топор, – но потом мы это исправим.

Именно в этот момент идея появилась в голове Кати. Живот скрутило, и не от количества выпитого без закуски. Об этом андреевцы даже не думали. В отличии от ее ребят.

– Пустим ее по кругу, – радостно вскричали младшие, кажется, кто-то из девочек.

– Сосала церковникам, отсосет и нам, – Катя даже не заметила, кто это сказал.

– Засунем ей бутылку в задницу, пусть целители вынимают, – а вот это был Резкий.

И это были еще самые безобидные предложения. Дальше больше. Кровожадность обиженных детишек не знала границ. Катя попыталась тихо ускользнуть со сходки. Не получилось. В десяти шагах от круга света ей на плечо легла тяжелая рука.

– Я за тобой слежу, – прокаркал Дылда. – Если предупредишь свою подружку-редиску, ты следующая.

– Нет, ты что, – замотала головой Катя. – Я домой, мне плохо стало.

– Смотри мне. Будешь мешать – узнаешь, что такое действительно плохо.

***

Разумеется, Катя шла не домой. Ей хотелось исчезнуть со сходки, где воздух внезапно стал колючим, и дышать им было больно. Девочка провела несколько часов, шатаясь по темному парку с закрытыми глазами. Она ориентировалась на зрение видящего, в котором мир играл другими красками. Что-то из этих красок было голодом ночных птиц, что-то – страхом мелких зверушек. Что-то было следами, оставленными на деревьях теми, кто проходил мимо. Будь что-то демоном, Катя не разобралась бы. Она умела видеть картину, но еще не научилась ее понимать. Редких знаков полупустого леса хватило, чтобы не встретить носом дерево и не раздавить случайно белочку. Лодочная станция, заполненная пестрыми тенями людей, связанными воздушно-легкими нитями, светилась среди всего этого ярким маяком. Катя смотрела не чтобы понимать, а чтобы забыться. Мир, представавший ее взору, когда она закрывала глаза, был отражением настоящего, но без той четкости и грубости, которая раздражала Катю. Поэтому она всегда находила облегчение в этой пляске теней. Уровень подготовки позволял понять: Дылда вернулся на лодочную станцию и ни за кем не следит. Он абсолютно уверен в том, что Катя не редиска. Или в том, что хорошо ее запугал?

В общем случае Катя действительно не редиска, и не стала бы мешать друзьям. Своих сил не хватило бы, а идею о том, что стучать нехорошо, ей крепко вбили в мозг на примерах. Но здесь все было сложно. Вера нарушила определенные принципы, да. Но к своему удивлению, Катя понимала: то, как она это сделала, выглядело проявлением силы. Проявлением хитрости, но на подлость не тянуло. Потому что это само по себе было ответом на подлость. Поле для игры задали «сходочники», Вера, конечно, переворачивала доску, но не она начала драку. Масла в огонь подливало то, что, хотя Катя поссорилась с Верой после акта молодежного протеста на церковной ограде, до этого они были хорошими подругами едва ли не с первого класса, то есть, чертовски много лет. Кроме теней леса, перед глазами проплывали совместные воспоминания: милые, смешные и, наоборот, тягостные, – которые были гораздо старше, чем сходки как таковые. Катя не могла представить, как Веру насилуют, не крича всем своим естеством об ужасной неправильности происходящего. Решение пришло не сразу, но оно было твердым, и не собиралось никуда уходить: Вера как человек важнее принципа «не стучать». Сразу вспомнился недавний разговор с другой женщиной:

«У меня есть семья. – А у меня есть принципы. – Ну, теперь красивый шрам будет напоминать тебе о твоих принципах. – А тебе некрасивый напомнит о семье».

Да, принципы Кати говорили, что нужно выбирать людей, а не принципы. Значит, ябедничать не так уж и плохо, если это поможет хорошему человеку.

Оставалась одна небольшая проблема. Катя успела заблудиться. И отошла достаточно далеко от лодочной станции, чтобы потерять единственный ориентир. Слишком поглощенная своими мыслями девочка не помнила ни куда, ни сколько раз поворачивала. Зимняя ночь вступила в свои права, облака затянули небо, и разглядеть что-то дальше своего носа было невозможно.

***

– Что было самым запоминающимся в Таймырской операции? – спросил поджарый десятиклассник, бритый под ноль, носивший форму «гусей» с явной гордостью.

Шурик не долго думал над ответом:

– Канонада. Было очень громко. При обороне Караула целую неделю не было ни одной секунды, в которую наша артиллерия молчала бы. Нужно было прожить на гражданке полгода, чтобы перестать слышать этот звук каждую ночь перед сном. Судя по рассказам товарищей, мне еще повезло. Кто-то до сих пор его слышит.

– А если говорить о самом страшном? – ехидно уточнила Вера.

– Тоже артиллерия, только вражеская. Наша разведка вычисляла их батареи быстро, но это не касалось РСЗО. Мы столкнулись с этой гадостью, как только перешли с фланговой операции на основной фронт. Крысиная техника простая и эффективная. У них был некий аналог системы «Град». Направляющие прикручены на грузовик, шасси повышенной проходимости. Отстрелялся за считанные секунды и скрылся. Не успеть подавить. Не успеть спрятаться. Только отвернулся – а вокруг уже полно крови, мозгов и оторванных конечностей.

Это было лукавство. Важно не что стреляет, а где и как. Возле озера Хыденто обычная ствольная артиллерия навела гораздо больше страха, потому что накрыла роту на открытой местности. Будь это РСЗО, там Шурик и остался бы. Но даже так Цаплин кричал в рацию и не слышал оттуда ответа. Гибель целого отряда как организованной боевой единицы за считанные секунды – вот чем Шурик не хотел пугать ребят. Хотя в современной войне бывает и такое.

– Не думаю, что детям интересны детали, – сказал Борис Андреевич.

Шурик картинно обвел взглядом «гусиный» подвальчик, столь же захламленный, как и в те времена, когда он проводил здесь львиную долю свободного времени. Посмотрел в глаза каждому из детей, рассевшихся на кучах хлама, увидел там нездоровый интерес к деталям. Переглянулся с Солькой. Та стояла в дверях, облокотившись на стену. Ей не нравилось задуманное, но она явно гордилась Шуриком.

– Андреич, здесь почти все «гуси». Через пару лет они пойдут в армию с надеждой пережить свой первый бой и вернуться героями. В таком случае им будет полезно знать, что на войне иногда встречаются кровь, мозги и оторванные конечности. Людям часто трудно привыкнуть к этой мысли, так что, лучше начинать заранее.

Аудитория одобрительно закивала. Борис Андреевич подходил к их подготовке даже более тщательно, чем в те времена, когда у него учился Шурик. Но все же относился к ним как к детям гораздо больше, чем ранее к Шурику. Может, дело в том, что Андреич стареет. Может в том, что с каждым относительно мирным годом детей все меньше рассматривали как рабочую силу и все больше – как будущее, в котором все может быть гораздо лучше. Дети это чувствовали, детей это раздражало. Почти каждый в этой комнате хотел быстрее повзрослеть.

– А другие говорят, – еще один вопрос из зала, – что самым страшным были ровные шеренги крыс, идущие вперед, не замечая потерь, и съедающие все на своем пути.

– Могу допустить, – сказал Шурик, – что каждому свое, но лично меня это пугало гораздо меньше нежданной смерти с небес, которой ты ничего не можешь противопоставить, от которой даже бежать не можешь. Когда ты видишь врага, это не так страшно. Как по мне.

– Тут еще зависит, – добавил Борис Андреевич, – от времени и места. Речь идет о Сибирской кампании, и Шурик служил в морской пехоте, которая к тому моменту была по уши обвешана тяжелым вооружением. «Психическая атака» на окопавшихся морпехов – чистое самоубийство, как и почти любая другая.

– Нам было не так весело, – возразил Шурик, – когда они пускали вперед танки прямо после ракетных залпов. Нет никакой государственной тайны в том, что нормальных противотанковых систем у нас тогда не было. Те, что есть, совсем накоротке работают. Поэтому я по гроб жизни благодарен летчикам с «Харькова» за чистое небо и своевременную помощь. Хорошо иметь авианосец за спиной.

Кто-то из слушателей рассмеялся.

– Вообще у нас погибли два из трех. И еще каждый второй после того, как роту свели с другой уполовиненной. Несмотря на господство в воздухе и стабильную поддержку артиллерии. Несмотря на весь гениальный план товарища Хуша. Крысы – очень опасный противник, которого нельзя недооценивать. Как и любого другого, впрочем.

Смех стих. На Шурика теперь смотрели даже с большим уважением. Он и так был легендой – выпускник «гусей», вернувшийся с полей самого крупного сражения в новейшей истории с позолоченным орденом Славы. Разумеется, об этом знали все. Зашел ненадолго поговорить с Андреичем, и вот собралась полная комната. Град вопросов о том, как оно было, едва не заставил Шурика забыть, зачем он пришел. А пришел он ради Веры, которая сидела в углу примерно с середины разговора. Нашла сама. Обладатель такого послужного списка не имел ни малейшей возможности зайти в родную школу «тихонечко». Стараниями таких, как Борис Андреевич, подростки дышали милитаризмом. Будь Шурик полным кавалером ордена Славы, его бы носили на руках.

Впрочем, кроме дыхания была и одышка. Слушая рассказы Веры, Шурик не мог понять, как под носом у всех этих ребят с горящими глазами могла существовать подростковая преступность, с которой они боятся связываться. В последнее время Вера очень много переписывалась с Шуриком и говорила по телефону. После ночной драки с андреевцами она решила порвать со старыми друзьями, подтолкнувшими ее к вандализму, и оттого вымещала всю жажду человеческого общества на новых. То есть, в первую очередь на Шурике. Ее звонки уже раздражали Шурика, а Сольку просто бесили, но очень сложно оставаться в стороне, когда девочка до такой степени видит в тебе старшего брата.

Вера много жаловалась и просила совета. Когда девочка решила остепениться, ее старым друзьям это не понравилось. Она боялась, что ее побьют. Шурик посоветовал для спокойствия носить с собой электрошокер. Штука против взрослых не слишком эффективная, а вот детишек гонять – в самый раз. Пригодилось. Вера боялась, что с ее вещами сделают что-то нехорошее. Шурик провел с ней длинную воспитательную беседу на тему того, что это уже уголовщина, к которой совсем не зазорно подключать родителей. А если она совсем стесняется, можно подключить для начала «гусей», используя слабость Бориса Андреевича перед большими красивыми глазками. С небольшой пока высоты своего жизненного опыта Шурик удивлялся тому фанатизму, с которым детишки стремятся решать свои проблемы самостоятельно, никого из старших не вмешивая, даже если ситуация полностью безнадежна. Кое с чем можно разобраться самому, но в целом мир так не работает. Вера поняла это и быстро вошла во вкус.

***

Последними из здания вышли четверо: Шурик в импортной кожанке, Солька, приодевшаяся по такому поводу в новенький полушубок, Борис Андреевич в длинном плаще, напоминавшем о гангстерском кино, и Вера, оставившая рюкзак в школе. Предполагалось, что проблема будет решена до темноты. Как только они зашли в парк, Шурик поправил кобуру с револьвером так, что она стала видна – и лучше доступна. Сольке не требовалось оружие, но на всякий случай она тоже взяла. Когда парк стал мало отличим от самого настоящего заснеженного леса, Шурик по привычке стал прощупывать плетение и заметил, что Солька навострила эмпатическое чутье.

– Мы уже близко, – сказала Вера.

Солька кивнула. Шурик поднял руку в жесте, означающем: «стоп». Понял только Андреич. Пришлось хлопнуть Сольку по плечу со словами: «Прекратить сканирование». Шурик прислушался к своим чувствам. Они говорили именно то, что показалось вначале. По спине Шурика пробежали мурашки: он понял, что очень к месту вспомнил Таймыр.

– К реке, – сказал Шурик, указывая вправо, на крутой склон.

Все сразу послушались. К счастью, река не успела полностью замерзнуть, хотя возле берега образовалось некоторое количество льда. Шурик объяснил ситуацию:

– Я эту хрень ни с чем не спутаю. Там телепатическая сеть, как в крысином выводке. Я ни разу не видел, чтобы так делали с людьми, но, думаю, вы понимаете, что это значит.

– Демон? – испугано спросила Вера. – Мы были во власти демона?

– Нет, – Солька нежно приобняла ее, – я гарантирую, там никаких демонов. Только люди. Около десятка. В основном спокойно радуются жизни.

– Тогда без вариантов, – сказал Шурик. – Телепат. Причем не из тех пускающих слюни психов, которых мы привыкли видеть, а из тех, кто разводил магократию после Третьей Мировой. Что ж, теперь понятно, почему он настраивал детей против церкви.

– И что делать? – спросила Вера, – Ох! Серьезно?

Она увидела, как Борис Андреевич выразительно отодвинул полу плаща, показав спрятанный под ней ППШ из тех, что использовались для обучения «гусей» стрельбе.

– Да, очень серьезно, – сказал Борис Андреевич.

– Убить на месте, – сказал Шурик. – Согласно доктрине церкви, которая, поверь, не на пустом месте возникла. Вера, я понимаю, что обещал просто поговорить с ними на тему того, что насиловать тебя – плохая идея, хотя с трудом понимаю, как ты себе это видела. Но разговора с телепатом вообще никак не вижу.

Сознавая, что его слова звучат не слишком убедительно, Шурик добавил:

– Это просто надо сделать.

– Почему бы не вызвать милицию? Или Корпус? – спросила Вера.

Да, рвение Шурика было настолько необычным, что Солька практически лопалась от любви к нему. Но на то были хорошие причины.

– Потому что я наверняка имею больше опыта борьбы с этим тварями, чем местный участковый. И потому, что сейчас враг отправил половину своих ребят ловить тебя по дороге домой, а значит живой щит тоньше, чем обычно. Это удачный момент для атаки, и мы очень удачно зашли в этот парк. Поэтому Микулю я, конечно, отпишу, но разберусь сам.

Солька поддела носком ботинка снег и бросила его в сторону Шурика.

– Разберемся сами, я хотел сказать.

Может, это было не очень в духе Шурика, но рассказы в подвале настроили его на определенный лад. Он чувствовал себя человеком, который может свернуть горы, потому что уже делал это однажды. Солька вообще была психопаткой по жизни. Андреичу придавал уверенности здоровенный ППШ.

***

Шурик забрал ППШ себе, потому что по плану требовалось что-то, что пробивает деревянные стены. Телепату нельзя попадаться на глаза. Он может напрямую воздействовать только на то, что видит. Во всяком случае, Шурик очень надеялся, что это было правдой.

Они с Солькой проползли около пятиста метров по льду настолько тонкому, что становиться на него ногами было самоубийственно. Народная мудрость гласит, что, если ты хочешь спрятаться от телепата, стоит перейти хотя бы самый маленький ручей. Река была слишком широкой, чтобы стрелять через нее, но Шурик полагал, что даже несколько метров воды между ним и телепатом помешают тому почувствовать приближение опасности.

Оказавшись строго напротив лодочной станции, Шурик и Солька переглянулись. Мокрое от талого снега лицо девушки окрасилось зловещей ухмылкой. Ей было приказано прекратить эмпатическое сканирование просто на случай, если в домике есть другой зеркальщик или видящий. Для Сольки, которая провела всю жизнь, используя магию как шестое чувство, это все равно, что повязка на глазах, и теперь девочка с нетерпением ждала, когда ее снимут. С нетерпением она ждала и того, как убьет монстра. Сольке неплохо прочистили голову пропагандой. Хотя можно ли назвать так собирательный опыт двух поколений? Вера могла испытывать жалость, потому что для нее телепаты существовали только в рассказах родителей. Шурик и Солька родились в конце восьмидесятых. С ранних лет их готовили к жизни в государстве, где власть читает твои мысли, и если ты только допустил в них возможность нарушения закона, то уже виновен. Как в Евангелии, только наказание не в посмертии, а прямо на месте. Их готовили к этому с ранних лет… и до того, как Германия погибла в ядерном пламени, а восстание Хуша увенчалось успехом. После этого старшие с остервенелой радостью уничтожали телепатов. А также некромантов и кое-кого еще. Когда-то Шурик не понимал этого, считая свое детство счастливым. Качество жизни тогда действительно было выше, чем сразу после войны. Но чем старше ты становишься, тем больше ценишь свою свободу совести. А сытная жизнь, как оказалось, возможна и без тотального контроля над мыслями.

Шурик поманил Сольку рукой, и теперь они ползли к станции. Чем ближе к берегу, тем толще лед, но тем выше риск быть обнаруженным. В кино это было бы самым подходящим моментом для кого-то из подростков, чтобы выйти пописать. В реальности таких совпадений не бывает, реальность гораздо проще. Решив, что найдена подходящая дистанция, Шурик встал в позицию для стрельбы с колена. Враг не видел его, а бывший морпех видел телепатическую сеть и четко понимал, где находится ее центр – и каждое звено. С крысами это уже работало, значит, ошибки быть не могло. Солька села на присыпанный желтоватым снегом лед, подобрав ноги под себя. Она уставилась на Шурика, ожидая сигнала.

Сигналом стал первый выстрел. Короткая очередь прошила ветхие доски. Одновременно с этим Солька ударила по домику волной страха, а Шурик ударил по телепатической сети, пытаясь разрезать составляющие ее нити… и чувствуя, что все пошло очень сильно не так. Враг делает неуловимое движение. Волна страха скомкана, как лист бумаги, и отброшена в сторону. Он тоже зеркальщик. Одновременно с этим, искрящиеся вихри охватывают пули и превращают их в пыль быстрее, чем они достигают цели. Он еще и элементалист. Тут Шурику стало по-настоящему страшно, потому что безобидная просьба Веры помочь разобраться с малолетними хулиганами привела его прямо к магу трех школ. К кому-то, обладающему талантом уровня Киры и подготовкой бойцов спецназа. Возможно, существовал аккуратный способ бороться с такими, используя их слабые места, но в ту секунду Шурик не придумал ничего лучше, чем вдавить спусковой крючок, поливая домик настоящим потоком свинца и стараясь удерживать автомат направленным на цель. Солька, кажется, лучше разобралась в ситуации, и отправила еще одну волну, но уже позабористее, и строго туда, где пули пробивали дыры в стене.

Враг был силен, но не мог отследить все. Он защитился от атакующей магии и пары десятков пуль, но телепатическая сеть рухнула. И детишки сделали то, что всегда делают дети, заслышав стрельбу – бросились врассыпную. Краем уха Шурик слышал крики, краем глаза видел, как люди лезут из окон, видимо, потому что в двери стало слишком тесно. Но большая часть его сознания была сосредоточена на двух функциях: сдерживать отдачу автомата и мешать врагу защищаться с помощью магии. На третью человеческого мозга не хватило. Наверное, это и сгубило телепата, потому что в конце концов бурление плетения прекратилось, оставив лишь тонкий пульсирующий луч, исходящий от Сольки. Прекратив огонь и позволив детишкам разбежаться, Шурик бросил автомат болтаться на перевязи, достал револьвер и вошел через окно.

Посреди огромного пустого пространства горел костер, сложенный из мебели, досок, выломанных из пристани, и веток, собранных в одичавшем парке. Рядом с костром лежали бревна, на которых кто-то недавно сидел. Повсюду валялись окурки, в том числе тлеющие, опрокинутые пивные банки и бутылки. Местами пол покрывыла липкая жидкость, дрожащая в неровном свете. Единственным нормальным седалищем было кресло с дырявой спинкой, украшенное лоскутами разноцветной ткани. Оно было обращено к реке, а дыры в нем как раз походили на те, которые оставляют пули. На полу рядом с креслом валялся, держась за подлокотник правой рукой, человек, который был фокусом луча. Это было единственное живое существо в комнате, и это была Катя. Рядом с ее левой рукой лежал большой окровавленный кухонный нож.

– Отставить боль! – Крикнул Шурик в сторону окна, одновременно обрубая заклинание.

Солька транслировала порцию «боли» каждую секунду. Телепата ей было не жалко, а вот пятнадцатилетняя девочка за это время успела получить дозу, близкую к смертельной для нее. Однако, как только воздействие прекратилось, Катя узнала Шурика быстрее, чем тот успел пинком отправить нож куда-то в сторону. Школьница прохрипела:

– Он… ушел…

Шурик вышел из здания тем же способом, которым вошел, и еще до того, как его ноги коснулись досок причала, начал вводить Сольку в курс дела.

– Этот говнюк обхитрил нас. Он сбежал. Найди его с помощью эмпатии.

– Как я его тебе найду? – возмущенно воскликнула Солька. – Лес полон испуганных детей.

– Не испуганных. Они в панике. Он единственный, кто нет. И единственный, кто может прятаться от тебя, что я замечу.

Солька закрыла глаза и прислонила ладони к ушам. Через несколько секунд она сказала:

– Боюсь, единственный в радиусе километра, кто не паникует, находится в домике.

Никаких попыток помешать сканированию замечено не было.

– Черт! – Шурик полез назад.

Катя поразительно быстро оправилась и безучастно разглядывала снова оказавшийся в ее руке нож. Шурик внимательно прощупал плетение вокруг нее. Никаких следов творимого волшебства. Но как убедиться, что это действительно она, а не наваждение, которое коварный враг транслирует в мозг? Насколько было известно Шурику, телепаты не могут читать память, только лишь поверхностные мысли. Так что, контрольный вопрос мог сработать.

– Катя, – позвал Шурик, держа ствол опущенным.

Девочка моментально обернулась на звук своего имени. Да, это было привычное движение, но вместе с тем слишком быстрое. Она ведь совсем недавно попала под заклинание, вызывающее жуткую боль, а боль не проходит бесследно. Не должна.

– Сколько у тебя сестер?

– Три.

Нет, не подходит. Она общалась с телепатом достаточно долго, чтобы он знал о ней все. Ну, или все то, о чем она могла думать в его присутствии. Что бы спросить такого, о чем она явно никогда не задумывалась на сходках…

– Любимый напиток Наташи?

– Морковный сок, – раздраженно выдавила Катя, – а зачем ты спрашиваешь?

– Хочу убедиться, что ты настоящая, а не внушение телепата.

– Телепата? – переспросила Катя. – Того, кто читает мысли?

Студенту и ветерану не хватило школьника. Шурик мысленно хлопнул себя по лбу. Ответ на любой вопрос, который он задает, моментально появлялся бы в голове врага. Конечно, в теории Шурик почувствовал бы магию, но мог и облажаться с этим.

– Любимый напиток Веры? – сходу выпалил Шурик.

– Клюквенный морс, – произнесла Катя с той же уверенностью.

Пока она думала, Шурик старательно проговаривал в голове фразу: «яблочный сок».

– Ну что, – Солька заглянула в окно, – гоняем чаи с телепатом?

– Я задал ей контрольный вопрос, вопрос, о котором она не могла вспоминать на сходках, и вопрос, ответа на который я не знал. Не чувствую вмешательства. Все чисто.

– Неубедительно, – фыркнула Солька. – Катя, что я сейчас сделала?

Шурик увидел это как катящийся клубок нитей. Плетение читалось им как заклинание бодрости, брошенное куда-то в воздух. Катей, видимо, никак не читалось.

– Еще раз, – попросила она, закрыв глаза.

Еще один клубок. И ответ Кати:

– Оранжевые брызги в воздух, фиолетовый свет на меня.

– Да, – сказала Солька, – она не врет. И это видящие воспринимают плетение как цвета, зеркальщики работают с формами. Телепат не может быть видящим.

– Тогда где же, мать твою, этот мудак? – Шурик раздраженно пнул бревно.

Катя подняла руку, указывая в пространство между креслом и стеной. Там не было окна. Но, при внимательном рассмотрении, обнаружился люк в полу. Откинув крышку, Шурик увидел лаз, уходящий в темноту, и веревочную лестницу, держащуюся на крюках.

– Этого явно не было в плане лодочной станции.

– У него было несколько лет и куча порабощенных детишек, – сказала Солька, залезая в окно.

– Порабощенных? – переспросила Катя.

– Ну да, – сказала Солька, – твой кумир был телепатом, потому и подбивал вас против церкви. Что, не ждала?

– Но почему я… не видела?

– Потому что ты видела, – объяснил Шурик, – но тебе было не с чем сравнивать. Никто никогда не говорил тебе, как выглядят телепаты. Стой!

Восклицание было связано с тем, что Солька начала сканировать местность, но не так, как обычно. Теперь волна, которую она раньше держала горизонтально, была направлена вниз. Смена высоты – хороший способ одурачить эмпатов, во множестве состоящих на службе Директории. Но не сегодня.

– Я вижу его, – азартно рассмеялась Солька. – Ну что, догоним поверху?

– Ты хорошо понимаешь, за кем мы гонимся? – спросил Шурик.

– За злом, которое угрожает миру, – скороговоркой выпалила Солька.

– За кем-то с подготовкой магического спецназа и работающими мозгами. Может, этого многовато для любителей?

– Туда посмотри, – сказала Катя, – любитель хренов.

Она показала на бревно, лежащее напротив кресла. До Шурика дошло, что на нем вполне мог кто-то сидеть. И в самом деле. В бою сознание отметало маловажные детали, но теперь было очевидно, что рядом с бревном лежала плотно сбитая девочка с пухленькими щечками. Она была выше Сольки, но разница в возрасте была заметна на лице. На лице, которое отныне и навек абсолютно неподвижно. Понтовый пуховичок был окрашен кровью и пробит в трех местах.

– Ты убил Ложку, – сказала Катя. – Может, хватит творить звиздец?

Шурика разрывало от осознания собственной глупости. Он слишком увлекся желанием уничтожить врага и не подумал о такой возможности. Не все дети были соединены в телепатическую сеть. Одна неучтенная девочка оказалась между целью и рекой. Пули прошили ее насквозь, разорвав грудную клетку, что неизбежно привело к быстрой смерти.

– Теперь точно не хватит, – мрачно проронил Шурик. – Теперь либо меня расстреляют, либо победителей не судят.

– Я покажу ему, что такое «звиздец», – Солька отреагировала куда более эмоционально. – Хорош терять время, тоннель не может быть очень длинным.

***

Она была права. Погоня очень скоро привела к крутому берегу Москвы. Солька смотрела на полузамерзшую реку прищурившись:

– Он там. Не знаю, как такое возможно, но он прямо в толще воды.

– Видимо, прятал акваланг. Продолжай следить.

Шурик торопливо вбил в менсафон всю новую информацию. Ответ от Микуля не заставил себя ждать. Весть о том, что за подростковой бандой стоял телепат, навела, дословно, «грандиозный шухер», заставивший на время забыть даже о межведомственной борьбе. Старгородский Корпус уже поднят по тревоге. В том числе «Драконоборцы» – ветераны третьей битвы за Москву. Им помогают все дежурные патрули милиции. От «любителей» требуется вести «объект» и докладывать о его текущем местоположении. Рано или поздно он выйдет на берег.

– Как я понимаю, – сказала Солька, – сейчас он не может меня видеть. Немного боли – и это говно не всплывет.

– И хрен потом докажешь, что тревога была не ложная. Нет уж, нам нужен хотя бы труп.

К счастью, враг не планировал проводить под водой много времени, потому что использовал не акваланг. Через двадцать минут преследования Солька схватила Шурика за локоть и утащила в кусты. Она показала на то, что было легко рассмотреть при должной внимательности: пузырьки на воде недалеко от границы сплошного льда. Вскоре на поверхность вырвался большой воздушный пузырь, бросив на лед здоровенного бородача с длинными сальными волосами. Его одежда была совершенно сухой. Шурик отметил, что элементалисты так могут. Бородач ковылял к берегу, и за ним оставался кровавый след. Либо одна из пуль, либо именно его кровь была на кухонном ноже. В любом случае, это не лучшее состояние для того, чтобы сосредоточиться на колдовстве.

Шурик поднял автомат и переглянулся с Солькой. Теоретически, телепат сейчас не видит их и не может почувствовать. Но бог знает, как долго это продлится. А действовать нужно наверняка. Шурик выразительно похлопал по полупустому магазину и прошептал:

– Примерно пятнадцать патронов. Либо бежать, либо рискнуть.

Впрочем, нашел, кого спрашивать.

Солька кивнула. Они снова действовали синхронно: пули мужчины и магия женщины. Теперь было видно, как пули сгорели в воздухе, впившись в мерцающий шит. Невидимая обычному взгляду метла гуляла между стрелками и целью, отбрасывая каждое уплотнение пульсирующего луча. Одна «боль» в секунду, три пули в секунду, – это слишком много для человеческого восприятия. Вдруг пули перестали сгорать. Как только четвертая очередь впилась в плоть телепата, Шурик прекратил огонь. Вовремя: пятая или шестая была бы последней. Солька продолжала поддерживать луч, хотя ее сосредоточенное лицо покрылось потом. Это было бесполезно. То есть, вряд ли могло сделать хуже человеку, у которого из затылка брызнул фонтан крови. Когда на льду показались люди в сером камуфляже, Шурик понял, что произошло. Это были корпусники, и они, недолго думая, пристрелили телепата из чего-то дальнобойного. Солька тронула Шурика за плечо:

– Солнышко, я хочу сказать тебе три очень важные вещи. Это был лучший день в моей жизни, и я чертовски проголодалась.

– А третья? – спросил Шурик.

Солька страстно поцеловала его. От соприкоснувшихся губ по телу разлилась волна тепла. Очень кстати, если учесть отмороженные во время маневров на снегу ноги. Никакой магии, просто естественная реакция молодого организма. И все же совесть не так легко заткнуть. А она теперь припоминала Шурику все, устроенное Солькой за последний год. Один фортель другого краше, но лодочная станция стала последней каплей.

– Ты хочешь заняться сексом над трупом пухлой девочки? Это третья вещь?

– Что ты? – Солька продолжала обниматься. – Труп останется в том сарайчике, а сексом мы займемся дома. Но сначала в «Арахну». Я очень испугалась, когда поняла, во что вляпалась. И очень рада, что у меня есть ты, на которого можно положиться в такой ситуации.

Она была решительно невозможна. Шурик безуспешно попробовал отстраниться: его держали крепко.

– Знаешь, что больше всего пугает меня в таких ситуаци-ях? – он выделил голосом окончание множественного числа. – Не то, что мы можем умереть. А твое к этому отношение.

– Я показала себя ненадежной? – удивилась Солька.

– Нет, просто каждый раз, когда мы убиваем какого-нибудь негодяя, твой член встает. Или что там встает у девочек?

– Соски твердеют. Но нет, не в таких ситуациях.

– Ты показала себя психопаткой, а в случае с лавочкой – еще и садисткой. Обычно ты нормальная, но этот режим включается у тебя от малейшего стресса.

Солька обняла Шурика еще крепче и ехидно спросила:

– А ты предпочел бы видеть меня кисейной барышней? Я могу попробовать. Постараюсь не забывать визжать от каждой мышки.

– Нет, я говорю просто об адекватной реакции на ситуацию. Смерть человека – трагедия. Поэтому не нужно убивать просто от растерянности и непонимания, что делать дальше.

– Про этого хрена ты сам говорил, что его надо убить.

– Ага, и ты тогда от радости из штанов выпрыгнула.

– А еще я никак не возьму в толк, откуда у андреевца-дезинтегратора взялась дырка в почке, если человеческая жизнь бесценна.

– Он прямо тогда заливал тебя ядовитым газом. Был единственный способ прекратить. Но это не то же самое, что разбивать монтировкой головы лежачим.

– Это были видергангеры.

– Нет, Настя, тогда еще нет.

– Но как? Я же видела.

Судя по тону, девушка действительно удивилась, но не сильно расстроилась.

– Ничего ты не видела. В этом дело. На них были ремни, маскирующие от эмпатического сканирования. Можешь спросить у Марго, она даже покажет. А ты решила, что раз ауры нет, значит, не человек.

Вздох облегчения. Сказал наконец, не прошло и года. Шурик боялся нервной реакции своей девушки. Думал, что она заплачет. Его собственные эмоции по поводу убийства были убиты на берегу Енисея примерно тогда, когда сержант приказал перерезать глотки всем раненым крысам. Но мозг тогда же выработал условный рефлекс в виде четкого понимания, что делать так с людьми категорически не хотелось бы. Благо никаких людей у Орды в пешем строю не было. Хотя ходили слухи о том, что на ее стороне сражаются шведские летчики, это осталось слухами. В итоге, своего первого именно человека Шурик убил… да как раз под Дудинкой. Когда вместе со всеми стрелял по участникам безумного ритуала. Однако, демона все же призвали, и рефлексии не получилось. Хаотичная пальба оказалась полностью вытеснена в памяти другими событиями той страшной ночи. Поэтому первой осознанной стрельбой на поражение в человека для Шурика был случай возле «Арахны», и тогда человек остался жив. При летней встрече со шведскими пограничниками он стрелял в их сторону, и вроде кого-то зацепил, но жертва осталась безликой. Вообще стоило бы удивиться, что тогда в парке Шурик так легко и не задумываясь ткнул дезинтегратора именно в почку. Но это был враг, и бой только начинался, так что, совесть не возражала. Теперь для нее стала тяжелым испытанием случайно задетая пулями Ложка. Однако, Солька явно не испытывала похожих терзаний.

– Лис, даже если они не видергангеры, то все равно бандиты. Да, я разбила голову бандиту. Который только что целился в тебя из пистолета. И спокойно прирезал бы нас, подними мы лапки кверху. Ну или продал куда-нибудь на опыты. Для таких козлов придумана высшая мера социальной защиты. Какая разница, кто и где?

– Большая. Я солдат, а не палач. Насчет тебя имею сомнения.

На слове «солдат» у Шурика образовался ком в горле. Совершенно неожиданно для себя, снова солдат. Отличный зарок, раз через два года нарушен.

– Эй, я тоже убила их в бою!

– После боя. Уже безвредных.

– Ага, безвредных. Что нам еще было делать? Быстрые ноги не предлагать. Если ты забыл, Алик бежать уже не мог.

– Связать надо было, – неуверенно предположил Шурик.

– Чем? Их ремнями? А ты умеешь?

– Да, именно, ремнями. Тогда мы все сразу увидели бы. И я умею. И додумался бы, дай ты мне хоть пару секунд. Заодно сразу поняли бы, что такого кадра надо тащить минимум в милицию, максимум сразу в Корпус. И не было бы месива возле «Арахны». В котором, говорят, умер один хороший цверг.

Шурик узнал об этом не сразу, но, когда видергангеры зашли строю цвергов в тыл, они не зря работали ножами. Нож – оружие столь же простое, сколь и коварное. Им сложно остановить, не убивая, зато очень легко убить, не думая. Глубокие проникающие раны могут быть весьма опасны. Один из пострадавших умер от ран.

– Но ведь тогда и ГСП не было бы. И всех наших денег. Жили бы мы – два скучных бедных студента.

– Да. Но, я так понимаю, тебя совсем не волнует сталкер, случайно умерший ради этого. Просто, блин, ради того, чтобы мы жили.

– Он вызвался добровольцем и знал, на что идет. Я благодарна ему и уважаю его решение.

– А Ложка эта тоже добровольцем вызвалась?

– В компанию Топора – да. Или как в целительницу камни кидать и одноклассниц на бутылку сажать, так мы добровольцы, а вот умирать от случайной пули при задержании не подписывались?

Их грубо прервал оклик: «Не двигаться». У корпусников таки дошли руки прочесать кусты. Но больше, чем количество предоставленного на споры времени, Шурика удивил голос. Голос Камиллы Оболенской – старой знакомой по «гусям».

***

В этот раз легко отделаться не получилось. Были допросы и арест. К счастью, ждать развязки пришлось недолго. Еще удачнее было то, что мама Шурика работала адвокатом, и, хотя сама по закону не могла участвовать в процессе, добилась того, чтобы это делал ее квалифицированный знакомый. Шурика хотели обвинить в причинении смерти по неосторожности, но, имея в виду плотную координацию с милицией, была выбрана статья «убийство, совершенное при превышении мер, необходимых для задержания лица, совершившего преступление». В таком качестве дело могло только быстро развалиться, поскольку причинение вреда Ложке умышленным не было, а степень общественной опасности телепата, на счету которого как минимум одно нападение на госпиталь, трудно переоценить. В советское время такое дело даже заводить бы не стали, но правовая система Директории была больше похожа на имперскую конца XIX века. По опыту разнообразных коммун, открытое рассмотрение дела и состязательный процесс были очень важны для принятия решения обществом. Так что, до суда доходили многие обвинения с сомнительной почвой, которые снимались уже там. Главная разница между серьезным и несерьезным была в мере пресечения.

Шурику пришлось провести в изоляторе около суток прежде, чем его отпустили под залог. И еще несколько недель проходить в состоянии неопределенности, пока под руководством маминого друга бюрократическая машина крутилась. Это было куда менее приятным временем, чем проведенное в госпитале. Телефон в общежитии был один, и богатые родители погибшей девочки на него названивали, благодаря чему весь поток был в курсе версии обвинения. Объясняться пришлось со многими. В том числе с Воробьевым, который, впрочем, Шурика даже похвалил. Сказал, что за такое надо давать не срок, а орден, и вообще здорово Лисичкин этим нэпменам их место показал, а то разводят тут крамолу всякую. За общей тяжестью ситуации тема разногласий с Солькой совсем не развивалась.

Все друзья оказали моральную поддержку. Мишка, Вера, Кира, даже Алик, – никто не сомневался, что Шурик поступил правильно, и это недоразумение скоро будет решено. Стыдно за допущенную ошибку было только самому Шурику, но Солька очень старалась подавить его мысли о погибшей девочке: утроила обычное количество любви и заботы, чуть ли не кофе в постель носила. И Ложка не отпечаталась в памяти так, как Цаплин.

Суд протекал странно. Обвинитель был не государственный, а нанятый родителями пострадавшей. Его свидетелем, неожиданно, была Катя – видимо, единственная из присутствовавших в сарае, кому по возрасту можно было свидетельствовать в суде. Девочка холодным голосом рассказала, как они с погибшей сидели у костра, стену прошили пули, а потом в окно ввалился этот «ужасный человек». Было очень стыдно слушать, как выглядело со стороны то, за что, по мнению Воробьева, следовало дать орден. И еще более стыдно, когда участвующий в допросе на правах педагога Борис Андреевич стал откровенно «валить» девочку вопросами не по теме: о преступных замыслах группировки, уже совершенных ей правонарушениях и о том, как же Яковлева сама там оказалась. Рыжая девочка отвечала на последние вопросы уже сквозь слезы и явно хотела выбежать из зала. А присутствие педагога, наверное, задумывалось как раз чтобы избежать таких случаев. Адвокат оказался более тактичным, задав единственный вопрос:

– Если ты не видела моего подзащитного в момент стрельбы, почему можешь быть уверена, что пострадавшая находилась на линии его огня?

После чего все закономерно перешло к результатам баллистической экспертизы, и школьницу больше не спрашивали.

Но впечатления от речи Кати были полностью уничтожены тем, что произошло дальше. В качестве свидетелей защиты выступили церковники, которые, на взгляд Шурика, несли совершеннейшую чушь. Например, что без смелых и решительных действий бойцов добровольной народной дружины помощи милиции – Лисичкина и Солохи, – выследивших телепата и перегрузивших его защитные возможности, опасный преступник наверняка ушел бы от преследования. Или что у бандита по кличке «Топор» по адресу фактического проживания обнаружены шведские документы на имя Андерса Биргера, два комплекта поддельных, спутниковый телефон, подпольная химическая лаборатория, полный холодильник аммонала, двести тысяч песо наличными и три ящика зашифрованной переписки. Или, что еще восхитительнее, запрос по международным каналам (каким – не уточняется из соображений секретности) показал на Андерса как организатора террористических атак в Ломбардии, Хорватии и Словении, разыскиваемого полицией Католической Лиги. Потом вышла незнакомая женщина в одеждах целительницы и сказала, что опознала в Ложке одного из хулиганов, бросавших в нее камни. Это не было совсем неожиданным, как и избранная стратегия защиты. Учитывая статью, проще всего было доказать, что принятые меры соответствуют общественной опасности задержанного, но… Рисование половых органов на церковном заборе и похищение портфелей у школьниц – это ведь именно то, чем обычно занимаются международные террористы. Мама говорила, что дело ни о чем, и приговор наверняка будет оправдательным. Поэтому Шурик сидел с круглыми глазами и не понимал, зачем приплетать такую дичь.

Понял, когда прочитал газеты. Ушлые пропагандисты очень хотели, чтобы суд был именно таким. Потому что с оправданием Лисичкина немедленно началось нагнетание паранойи по поводу шведских шпионов и террористической угрозы со стороны некоего «атеистического магократического интернационала», скорее всего придуманного прямо на ходу. Позиции алексианцев в борьбе за общественное мнение сильно укрепились. Ну а Шурику, в рамках продолжающейся клоунады, выдали орден «За личное мужество». С формулировкой: «За храбрость, проявленную в условиях повышенной опасности при задержании преступников и раскрытии преступных групп». Такой же полагался Сольке. Шурик пробовал отказаться дважды: сразу и когда узнал, что награждение будет происходить в актовом зале родной школы. Оба раза Воробьев орал на героя, пока не убедил, что проще согласиться, чем объяснить, почему нет. Разумеется, среди этих перипетий было тем более не до возвращения к стремительно устаревающей ссоре с Солькой.

А потом забылось.

Часть 11: Влюбленные

Если в раскладе появляются Влюбленные, это сигнал о том, что нужно доверять своим чувствам и сердцу. Эта карта мотивирует адаптироваться к естественному порядку вещей во всех видах связей, в том числе в отношениях. Не надо расценивать эту карту как любовный роман со счастливым концом. Скорее, это совет решить, по какому маршруту вы будете двигаться дальше. Значение перевернутой карты: разочарование, разлука или ошибка из-за поспешных решений.

Вокруг шумел рынок, ничуть не смущенный идущей весь день метелью. Шурик проходил мимо разложенных под навесом книг, меряющих сапоги на картонке девиц и играющих перед полными монет коробами музыкантов. Целью сегодняшнего похода была авторская пиротехника. Скоро третье марта, и в институте намечаются торжества по случаю Дня Независимости. Воробьев настойчиво просил заместителя командира народной дружины организовать «достойный салют». Папа посоветовал Шурику обратить внимание на ларек артефактора Татьяны Зуриной. Она зачаровывала фейерверки особым образом, заставляя их складываться в сложные фигуры и разыгрывать в воздухе драматические сцены. К сожалению, стоило у нее все будь здоров. Ценник, адекватный сложности изделия, при оптовой закупке порождал заоблачную для бюджета института сумму. А торговаться Шурик не умел: как-то не приходилось. До призыва не ходил на рынки, после вступления в ГСП денег куры не клевали. Поэтому рядом шагал Алик, внимательно прислушиваясь к происходящему за прилавками.

Подобно абсолютному большинству студентов, Алик Казанцев имел совершенно рудиментарные социальные навыки. Но он был ментатом, то есть, обладал фотографической памятью. Например, до сих пор помнил украинский, хоть и жил на берегах Днепра всего год, причем в очень нежном возрасте. Обращаясь к соседу, Шурик надеялся, что тот присутствовал при деловых переговорах занимавшегося торговлей отца, и что-то помнит. Зря. Алик объяснил, что обсуждать серьезные дела при детях – глупая идея, но предложил взамен свою. Походить по рынку, посмотреть, как торгуются люди, а потом применить этот арсенал на Зуриной.

Через четыре полных круга, два с половиной часа, шесть чашек растворимого кофе и две пары замерзших коленок Алик решился. Зашел в отдельно стоящий ларек, посмотрел в миндалевидные глаза статной блондинке у прилавка, улыбнулся ей и сказал:

– Здравствуй, мастерица. Я хочу купить у тебя красоту для институтского фейерверка.

Хорошо, что заходящий вторым Шурик глядел в пол. На его лице сейчас было написано слишком многое. Друг мало того, что был неожиданно наглым, так еще и говорил не своим голосом, вызывая свежие воспоминания: мелочи, которые тогда прошли мимо восприятия, а теперь ясно стояли перед глазами. Интонация была поразительно похожа на какого-то кавказца, торговавшего чаем на другом конце рынка. Первую фразу Алик украл у старушки, зашедшей за резными статуэтками. Вторую – у поддатого посетителя парфюмерии. Завершение в точности повторяло исходную просьбу Шурика. Люди разные и речи разные, а вместе смотрится… складно?

– Что ж, выбирай, – ответила Зурина, улыбнувшись в ответ.

Да, говорить на «вы» с ней было рановато. Женщина выглядела не сильно старше двадцати пяти, но лежащая на конторке пухлая книга с вклеенными визитными карточками намекала, что дела у нее идут хорошо. Как и стоящий в углу телевизор. Впрочем, он оказался важным средством производства, когда Алик спросил, какие ракеты что делают. Зурина включила «ящик», оказавшийся не только цветным, но и подключенным к видеомагнитофону. Шурик поразился ее уверенности в своей крыше, пока Татьяна, щелкая пультом, показывала, как ведут себя разные изделия. Ментату не нужно составлять список, чтобы запомнить. Каждый раз, когда Шурик кивал, сосед зарубал на носу. Цен не озвучивали, пока Алик не перечислил, что нужно. Еще некоторое время заняло обсуждение индивидуального подхода. Жестких стандартов не было: все фейерверки делались на заказ. Потому и цена определялась на месте.

– Шестнадцать тысяч двести, – сказала Зурина.

– Понятно, – Алик повернулся к двери. – Гляну где-нибудь еще.

– Постой, родной, – пропела торговка медовым голосов. – Такого ты больше не найдешь.

– А может мне такого и не надо. Это для студенческого, – здесь Алик сделал ударение, – праздника, мы люди не богатые. Могу купить только на две пятьсот.

Разумеется, он солгал. Воробьев выделил на операцию шесть тысяч бюджета. Но, как мог заметить Шурик, на базаре в таких вопросах правду говорить не принято.

– Ты студент? А где учишься?

– МИМТ, – Шурику показалось, что сосед растерялся.

– Тогда что заливаешь? – рассмеялась Зурина. – У меня там мама преподает, я прекрасно знаю, какие суммы тратит на праздники студсовет.

– Их председатель все себе на баньку с девочками спускает, – Алик повернулся к двери задом, а к женщине передом. – Мы не от студсовета, а от дээндэшников.

– Так ты не только красавец, но и мужественный защитник порядка?

Кажется, или она подмигнула?

– Вроде того. У нас бюджет гораздо скромнее. И весь на защиту уходит. Даже если мы с другом от себя добавим, чтоб красиво было, больше трех не получится.

– Я тебя поняла. Пойми и меня, это не машинный продукт. Я каждую петарду вот этими руками набиваю, – Татьяна вытянула руки перед собой, демонстрируя мозоли на ладонях, – а потом зачаровываю.

– Такие нежные руки плохой петарды не сделают.

Шурик не понимал, зачем Алик это говорит. Он ведь должен сбивать цену, а не лить воду на мельницу продавца.

– С недосыпу еще как сделают. Чтобы все было как надо, мне по твоему заказу работы недели на две. Себе на жизнь да бабушке на лекарства... Ты мне нравишься, но меньше двенадцати никак не выйдет.

– Вот только не надо про бабушку и лекарства, – Алик зачем-то хлопнул в ладоши. – Раз твоя мама в МИМТе преподает, то она в нашей аптеке отоваривается. А там все по фиксированным ценам, не импортным.

– Ну ладно, – саркастически хмыкнула Зурина, – для человека, который так хорошо знает мою любимую маму, скину до одиннадцати.

Кстати, Шурик понятия не имел, что же преподает в их институте женщина с фамилией Зурина. Точно не один из общих предметов. Возможно, какие-то факультетские курсы. Или вообще на базовой кафедре.

– Про две недели тоже не надо. У меня пятерка по ритуалистике.

– Дружинник, красавец, да еще и отличник. Где таких выращивают?

– В хороших интеллигентных семьях. Но мы о другом. Скажи, мастерица, какие сериалы ты за работой смотришь?

– «Земля любви, земля надежды». Но не за работой, а после. Его же вечером показывают.

– Но у тебя магнитофон, вот я и подумал, что такова причина.

– Причина чего?

– Что называешь срок вдвое больше, чем нашим студентам-артефакторам на проект дают. Если по часам смотреть. Да, там объем поменьше, но у тебя процедуры отлаженные.

– Это я потому, что делаю с любовью и старанием. Не как ваши студенты, на троечку натянуть. Ты видел съемку результатов.

– Поверь, мои любовь и старания тоже чего-то стоят. Никогда не делал в последние пару ночей. И друзья не делали. Так что, знаю я, сколько времени занимает хороший проект. И, – Алик развел руками, – не верю, что чистого рабочего времени в моем заказе больше, чем на неделю. Если на две с лекарствами для бабушки выходило одиннадцать, честной ценой будет пять с половиной.

– Так это ж совсем в убыток пойдет, – возмутилась Татьяна. – У меня только маткомпоненты пять тысяч стоят, а есть что-то надо.

– Говорю же, пятерка по ритуалистике. Все дорогие компоненты заменяемы.

– Все да не все. Магний и цирконий горят по-разному. Я, так и быть, уберу из твоего заказа самое дорогое, заменю дешевым вариантом и сделаю за девять тысяч. Не меньше.

– Ну пойми, мастерица. Нету у меня девяти тысяч. Воробьев тоже баньку любит.

– Ну вот и иди с ним в баньку.

– Ну вот и пойду, – Теперь Алик не только развернулся, но и вышел.

Таня выбежала за ним.

– Постой, друг, я еще придумала, как сэкономить. Разницы заметно не будет, но обойдется в семь.

– Ну покажи, что у тебя на семь получится.

Студенты вернулись и снова стали смотреть запись. Ну как «вернулись» … Все произошло так быстро, что Шурик даже до двери дойти не успел. Зурина увлеченно складывала новую картину. Казалось бы, больших потерь по сравнению с изначальными амбициями не наблюдалась. Тем не менее Алик сказал:

– Подруга, ты, конечно, урезала. По всем законам драмы, спускающийся с небес дракон должен-таки съесть кролика, а тут они просто разбегаются.

– Взаимный перехват объектов, родной. Материалы из зоны. А там у ГСП монополия теперь, цены накручивают.

– Понимаю, но Воробьев зенитчик, без перехвата будет недоволен.

– Тогда придется ему сократить банную программу.

– Ну хорошо, возьму за шесть.

– С половиной. Банные расценки я тоже знаю. Человек, которому жалко денег для честной мастерицы, не заслуживает дополнительных опций на тысячу.

Она говорила про Воробьева, но как при этом смотрела на Алика… Миндалевидные глаза направлены чуть вниз, уголки губ приподняты. Шурик не сдержался от того, чтобы хмыкнуть. Солька как-то в запале сказала ему, сколько что стоит у специалисток. Врала или нет – не ясно, хотя откуда бы ей это знать, но разница между их обычной ночью в робком начале знакомства и через полтора года отношений где-то так и набегала. Воображение нарисовало прекрасную картину… Алик, наверное, не понял, но Татьяна только шире улыбнулась ему.

– Но я же оптом беру.

– Оптом будешь брать у перекупщиков, которые из Аргентины возят. У меня все ручной работы. Клиентов хватает, – Зурина с важным видом погладила книгу с визитками. – Я по ночам работать буду, чтобы твой заказ сделать. Не вижу причин скидывать за объем.

– Ну раз такая красавица по ночам, то шести с половиной не жалко, – ехидно заметил Алик.

– А сколько ты, красавец, за семь ночей возьмешь, – огрызнулась Татьяна.

Кажется, эта шутка ей не понравилась. Однако, Казанцев ответил уверено, ничем не выдав того, насколько лихорадочны его попытки загладить оплошность.

– Нисколько, если заказчица правильная. Я пока студент, и могу делать многие вещи из любви к искусству.

– Я тоже люблю искусство. Но моя пиротехника – это ремесло. Понимаешь разницу?

– Понимаю. И я согласен на твою последнюю цену. Шесть с половиной.

– Шесть с половиной, – Татьяна хлопнула в ладоши. – Принято.

***

Вдоль опушки покрытого снегом смешанного леса тянулись к заброшенному колхозу остатки того, что пятнадцать лет назад было грунтовой дорогой. По ним шли три сталкера в респираторах и мембранных комбинезонах. Это Солька затащила Шурика в новую авантюру. После успешного боя с телепатом и государственной награды Настя настаивала, что имеет достаточно опыта, и ведь не поспоришь. Мишка, правда, не стал поднимать уровень риска. Зато его заменила Кира. Руководство ее училища сочло практику в ГСП полезной, а сама девушка была рада проводить время с друзьями.

Итак, под ногами дорога, над головой моросящие снегом облака, слева голые костлявые вязы, клены и липы, справа заросшее кустами и елками поле. Вокруг зона отчуждения А2, которую накрыло как первой, так и второй волной. Теперь по ней гуляли искаженные звери. Настолько суровые, что помешали команде ликвидаторов. Поэтому кладезь научных данных в часе езды от Нового Города стали разбирать только сейчас, когда радиационное загрязнение сократилось естественным путем. Казалось бы, достаточно, чтобы мозг нарисовал любому имеющему его человеку жуткие картины происходящего там с молодыми студентами. Но Солька отмела эти возражения как безосновательные, и Шурик не смог с ней не согласиться.

Вечером перед охотой Шурик чувствовал слабость. Градусник показал температуру тридцать семь, но Солька сказала, что это нормально для вечера. Заснуть не получилось, и чтобы отвлечься Шурик пытался читать Ефремова. Закончил с будильником. Утром почему-то скрутило живот. Удалось съесть только половину миски риса, да и та закончила свой путь в сугробе за автобусной остановкой. Оказавшись в лесу, Шурик нервно оглядывался по сторонам, пытаясь угадать, из-за какого куста выскочит чудовище. Кира держалась спокойно, и даже отвечала на шутки Сольки, которая каждые пять минут кричала из-под респиратора какую-то чушь. Два эмпата сканировали пространство и ничего не видели. Зеркальщик, наоборот, видел слишком много. Рваные нити, скачущие от дерева к дереву, заполняли перспективу. В большинстве своем они безвольно висели, но нет-нет да и натягивались. Шурик поделился наблюдением с товарищами. Кира понятия не имела, что это может быть. Солька списала на остаточные эффекты, и предложила высматривать зверей. Каждое животное в зоне вторичного искажения – это не только ценный мех, но и интересный образец для ученых.

Вдруг снег пронзили древесные корни. Они обрушились на сталкеров подобно кнутам. Шурик еле успел отскочить в сторону. У Сольки получилось хуже: она упала на землю, разбрасывая консервы из порванного рюкзака. Кира дезинтегрировала ударившую ее корягу. Чем привлекла внимание врага.

Да, это был только авангард. Во второй линии шли восемь синхронно появившихся корней, пять из которых атаковали Киру. Теперь альвийке пришлось пробежаться, широко размахивая лазерным лучом. Уничтожение пяти целей заняло у нее несколько секунд. Шурик на всякий случай пригнулся. Поднырнув под очередное щупальце, он успел обратить внимание на нити. И, к своему ужасу, понять, что управляющие каналы корней скрыты толстым слоем снега. Шурик читал про пробужденные деревья и примерно понимал, с чем столкнулся. Но деревьев в лесу сотни, и демон мог вселиться в любое. А нитями плетения были связаны все. Солька перекатилась по земле, уходя от удара, и окончательно избавилась от рюкзака. Она громко закричала:

– Не вижу!

Значит, враг спрятался и от эмпатов. Значит, распыленный Кирой в промежутке между обрубанием корней клен выбран случайным образом. Выйдя из-под очередного удара, Шурик понял, что это бессмысленно. Вокруг плясало уже больше десяти корней, взбивая хлопья снега. Они прибывали быстрее, чем падали под магией Киры. Дезинтегрировать весь лес слишком долго. Еле справляясь с отчаянием, Шурик гаркнул:

– Бежим!

И понял, что опоздал. Солька так и не успела встать. Тяжелый узловатый корень обрушился ей на ногу. С криком боли, исторгнутым девушкой, смешалась порция полезной информации:

– Это вя-а-а-аз!

Четыре варианта. И один из них только что стал облаком пыли. Кира тоже слышит, но ей не хватает времени. Шурик сравнил активность плетения вокруг кандидатов, и указал рукой на крайний справа:

– Вон тот!

Кира уклонилась от двух одновременно бросившихся на нее корней, срубила третий, испарила пытающийся добить Сольку четвертый и наконец нашла время дезинтегрировать указанную цель. Она не успела навестись точно, просто бросила заклинание в нужную сторону. Шурик скорректировал, как уже делал в день первой встречи с Кирой. Подозрительный вяз рассыпался, и корни безвольно опустились на землю.

– Сходили, – здесь Шурик добавил трехэтажный мат, – на охоту.

Безуспешно пытаясь успокоить дыхание, он подошел к своей девушке. Дышит, в сознании. Нога явно сломана, мембрана набухла от крови.

– Кира, дезактивируй мне тут хоть немного земли.

Получив безопасный пятачок, Шурик начал оказывать первую помощь. Пока он останавливал кровь, Солька неожиданно бодро заявила:

– Кора пробужденного дерева как раз была в списке заявок. Какая-то бразильская тененсия. Мы молодцы.

Шурик сдавленно охнул.

– Ты вообще понимаешь, что чуть не умерла?

– Лис, я жива. И у нас есть деньги на церковных целителей. Через пару дней буду как огурчик.

– Огурчик, клять, – Шурику было, что еще сказать по этому поводу. Но все слова были нецензурные.

Они выжили только благодаря Кире, которая сейчас стояла посреди дороги на полусогнутых ногах, внимательно оглядываясь по сторонам. Цвета лица не видно за респиратором, но по тону можно догадаться, что он расходится с бравурностью фразы:

– Ежики пу-шистые, как же хо-хорошо, что я сюда пошла, – сбиваясь между слогами выдохнула Кира. – До первого настоящего боя.

– На тренировках все не то? – понимающе спросил Шурик, накладывая шину.

– Во-о-обще. Мы должны вернуться сюда еще раз.

Шурик не разделял этого мнения. Но теперь у него было уже две девочки, ради которых приходилось стараться. Сольку действительно починят, и она снова попрется в зону на следующих выходных. Максимум, что ей грозит, – пропустить завтрашний салют, ради которого Алик так старался.

***

Огненные капли падали на толстый слой снега, оставляя в нем покрытые пеплом ямки. Морозный воздух полнился треском и свистом. Дракон не гонялся за кроликом, а вместо этого выписывал бочки и чакры над головами зрителей. Кролик был настолько рад такому повороту сюжета, что лихо отплясывал канкан.

Шурик наблюдал игру пламени вблизи, почти снизу. Салют устроили в поле за рощей, отделенной от МИМТа железной дорогой. Идти пришлось минут двадцать, и еще полчаса дружинники устанавливали все под руководством явившейся на мероприятие Татьяны. Алик тоже принял участие. Они с мастерицей подозрительно часто поглядывали друг на друга даже теперь, когда, казалось бы, стоит смотреть на фейерверк. Все становилось на свои места: и участившиеся отлучки соседа в город, дошедшие до прогуливания кружков, и его появление в «Арахне», чтобы расспросить Марго о цветах и вине, и взятый из библиотеки сборник Есенина, не имевший вообще ничего общего с предыдущими литературными предпочтениями. Когда салюты отгремели, и студенты начали расходиться, Алик застыл на месте. Зурина подошла к нему и взяла под руку:

– Ну что, как насчет любви к искусству? – спросила она.

– Сама говорила, это ремесло, – ответил Алик почти без паузы. – Искусство еще впереди.

– Правда? И где же в вашем кампусе можно насладиться настоящим искусством?

– Пойдем покажу.

Алик повел Татьяну в сторону общаги. Или пора привыкать называть ее Таней? У Шурика будет время подумать над этим вопросом: такими темпами на улице мерзнуть еще не меньше часа. Впрочем, всегда можно напроситься к Воробьеву. Порядочный семьянин и отец пяти детей ни в какую баню, конечно, не собирался, но в каптерке были созданы промышленные запасы сорокаградусных настоек. Для людей, которые были с Хушем с самого начала, третье марта – очень важный день.

***

Резиновые сапоги уходили в смешанный с грязью снег по середину голени, а ветви елей норовили хлестнуть по респиратору, но Солька была непреклонна. Весна – не лучшее время для прогулок в подмосковном лесу. Желающих идти по такой погоде в набег раз два и обчелся. Тем больше шанс поймать что-то интересное. Для Сольки. Шурик был гораздо больше заинтересован в тепле и первом за день приеме пищи. Поесть сутра не получилось: за завтраком напал жуткий кашель, перешедший в рвоту. Немного чая и овсяное печенье счастливо избежали попадания в желудок, гречка с сосисками отправились в новенький холодильник, а пара сталкеров – в зону А2, куда они зачастили в последнее время.

Из пяти набегов подряд они вернулись живыми. Это добавляло веса Настиной аргументации. Трудно не заметить, что они справляются. И все же перед тремя из шести выходов Шурика тошнило. Перед тремя другими он просто предусмотрительно не ел. Благо уже после второй охоты получилось купить холодильник, куда можно отложить половину завтрака, чтобы хоть кто-то ждал дома. Но отказ от чая – это для организма что-то новенькое.

Солька вскинула дротиковое ружье. Проследив за ее взглядом, Шурик обнаружил в переплетении ветвей приближающееся серое полотно. Все мышцы напряглись, как от удара тока. В голове вскипели мысли о выученных на такой случай приемах. Глаза твердо захватили цель. Чудовище парило в воздухе подобно электрическому скату и явно собиралось напасть на незваных гостей. Скорее всего, его привлекли волны паники, которые Кира и Солька по очереди разбрасывали во все стороны. Демоны и измененные звери идут на человеческий страх, как рыба на блесну. «Скат» явно собирался пообедать. Движение не сопровождалось магической активностью, но вокруг поднятого на манер скорпионьего жала хвоста Шурик почувствовал собирающееся заклинание. И немедленно его прервал. Начав работу, руки расслабились. Ноги все равно стояли как вкопанные, но и ничего страшного. Солька выстрелила. Скат дернулся вниз, пропуская дротик мимо. Над ним поднялось почти прозрачное облачко пара. Вот, значит, как он летает: по принципу дирижабля. Рассеивая очередное заклинание, Шурик отметил, что, мысли идут спокойно. В следующее мгновение лазерный луч рассек серое тело, и пара наружу вырвалось гораздо больше. Кира не поднимала руку, чтобы использовать ладонь как зеркало, а просто собрала рассеянные лучи на виртуальной линзе. Потрясающие успехи для возраста, в котором некоторые считают величайшим достижением нецензурную надпись на заборе церкви. Становится страшно за врагов государства, по которым в будущем должны быть применены эти навыки.

Оказавшись на земле, «скат» не торопился сдаваться. Еще один дротик ушел в облако дыма, а тварь перекатилась в сторону. Полотно собиралось в клубок, из которого выдвинулись четыре ноги, похожие на заячьи. Шурик чувствовал магию, но нити плетения мелькали столь стремительно и непредсказуемо, что ухватиться за них не получалось. Попытки сделать это настолько завладели его вниманием, что даже больной живот перестал отсвечивать. К счастью, Кира среагировала быстро, разнеся одну из ног в пыль. Тварь попробовала скакать на троих, стремительно отращивая еще одну конечность, но в таком состоянии ей не хватило маневра. Третий дротик с транквилизатором вонзился в серую тушу. Сделав пару шагов, монстр осел на землю, расплываясь бесформенным желе.

– Ура! – закричала Солька.

Первое слово, сказанное кем-то из троих за все столкновение. С тактической точки зрения охота не так уж сложна, и это не первый раз. Все знали свои роли. Кубинские переносные рации, купленные на всю компанию, сегодня оказались не нужны. Кира двинулась к серой кучке, достав из рюкзака совочек и кубическую емкость. В нужный момент куб расширился, чтобы в него удобнее было сгрести трофей. Это уже не бразильское, а отечественное. Игры с пространством от соответствующей кафедры МИМТа. Пока что расширение было всего лишь трехкратным, и масса не менялась, но с такой штукой охота становилась гораздо удобнее. Кстати, оказалось, что развитие технологий – процесс с положительной обратной связью.

– Друзья, – сказала Кира, – это афизичный оборотень. Слишком мелкая тут кучка.

– Ура-ура, – Солька несколько раз подпрыгнула на месте, заставив сапоги сказать ей в такт: «хлюп-хлюп». – Наконец-то попался.

– Десять тысяч от кафедры внепространственных исследований, – Шурик вздохнул с облегчением. – Можно возвращаться, самое ценное в этом лесу уже с нами.

Мышцы расслабились, мысли успокоились, живот не болел. Зато вдруг очень сильно захотелось кушать. Не «ската», конечно, но слона бы Шурик съел.

– Лис, ну что ты? – после долгой ходьбы в респираторе Солька тяжело дышала, и ее фразы были короче, чем обычно. – Он здесь явно не один. А мы одни. Весь лес будет наш. И все деньги мира.

– И что? – Шурик провел рукой выше головы. – За прошлый месяц мы подняли вот столько бабла, а девать некуда. Помнишь салют на Третьемарт? Так вот, на приму за оборотня мы сможем устроить такой же. После того, как отдадим треть Кире.

– Я за салют, – вмешалась закончившая возиться с совочком Кира. – Это красиво, а тратить деньги мне тем более некуда.

– Ты же девочка, – сказала Солька. – Всегда можешь купить еще одно платьишко.

– Серьезно? – воскликнула Кира. – Бог с тем, что мне его некуда надеть. Ты хотя бы представляешь, какая у меня стипендия? Шеф обещал больше денег, чем я смогу придумать, куда потратить. Он не шутил.

– И какая?

– Семь тысяч.

Солька замерла с открытым ртом, сделав глубокий вдох и выдох. Больше, чем магтеховская повышенная стипендия за год. Больше, чем две зарплаты какой-нибудь швеи на фабрике. Все, что Кира смогла придумать, скорее всего было куплено еще год назад. Единственным очевидным приложением «примы» от ГСП могла быть внушительная сберкнижка. Которая понадобится девочке минимум лет через тридцать. И проблема даже не в том, что гусар, доживший до такого возраста, – плохой гусар. Оглядываясь на историческую перспективу, нельзя не заметить, что Россия, как бы она ни называлась, уже целый век не может обойтись тридцать лет подряд без геополитической катастрофы. И неизбежно следующего из таковой обнуления сбережений. Деньги, которые можно будет потратить лишь в столь отдаленной перспективе, бесполезны.

– Зачем тогда ты ходишь в набеги? – спросила Солька.

– Для разминки и за компанию. А ты? Я сталкерю с тобой месяц, и я тоже эмпат. Читала мимоходом твои эмоции. Такое незамутненное удовольствие от процесса…

– Девочки, это бессмысленно, – вмешался Шурик. – Мы рискуем головой чем дальше, тем больше, и по факту ничего с этого не имеем.

– Да ладно тебе, – возразила Солька. – Чем рискуем? Встречей с афизичным оборотнем? Так вот он лежит.

– С тремя такими сразу. Этот, заметь, лежит в десяти метрах. Он почти до нас добрался. И колдовал очень быстро. Пока что нам везет, но помнишь тот случай с пробужденными деревьями?

– Один за все время!

– Нам и одного почти хватило.

– Но не хватило же, – бодрый тон ответа потрясал и бесил.

Шурик громко выругался и категорически заявил:

– Мне хватило, чтобы понять. Я не пойду в зону за новыми деньгами, пока мы не придумаем, как потратить старые.

– Поехали на море, – немедленно нашлась Солька. – Кира, давай с нами. Сложим твои и наши накопления. Снимем домик прямо у воды, чтобы вышел с веранды – и пляж. Арендуем катер и будем на нем кататься. Гуляем на все.

Альвийка задумчиво кивнула и сказала:

– Да, звучит заманчиво. И ты первая, кто предложил мне такое. Но на море нужна компания побольше, а мне некого позвать.

– Возьмем Алика? – предложил Шурик.

Солька покачала головой из стороны в сторону:

– Я тоже могу предложить кучу институтских друзей, но, что печально, ни у кого из них нет денег на домик и катер.

– Ты разве не знаешь? У Алика теперь есть девушка. Причем из магов-ремесленников. У нее денег хватит самой такой домик купить.

– Алику не стыдно? – спросила Кира. – Как я успела заметить, у людей мужчины считают, что должны платить за женщин. Наоборот, вроде как, неприлично.

Шурик вздохнул и четко проговорил:

– Везде есть нюансы. Ты общалась с военными, которые правда так считают. А Таня мало что торговка, так еще на семь лет старше Алика. Она обычно платит за него.

В действительности это немного смущало Казанцева, воспитанного на культе «сильного пола». И, конечно же, служило причиной подколок со стороны однокурсников. Алик не был готов ходить в зону даже ради любимой, но в остальном честно пытался исправиться, тратя всю стипендию на цветы и театр. Позиция Тани была более прагматична. Мастерица привыкла к определенному уровню жизни, и собиралась не отказываться от него, а напротив познакомить с ним своего молодого человека. Неизбежные издержки того, чтобы встречаться со студентом, компенсировались качеством другой стороны отношений. В кругу знакомых Зуриной такой расклад оказался… неожиданно распространенным. Пораскинув мозгами, Шурик нашел вполне понятными причины, по котором у кустарных производств и прилагающихся к ним лавок в России теперь женское лицо. Кроме очевидного обстоятельства, что работа рядом с домом хорошо сочетается с присмотром за детьми, винить следовало эхо войны. Десять лет назад крысы опустошали Север, с правого берега Днепра огрызались огнем сторонники Скоропадского, а весь Кавказ был одним большим полем боя. Тогда у Хуша было гораздо меньше оружия и боевого опыта. Со своей нефтью были трогательные сложности, так что, в моторах горел не бензин, а кровь ребят, крадущихся на свой страх и риск в неизведанные зоны второй волны и остающихся там гораздо чаще, чем во времена ГСП. За победы приходилось платить жизнями людей. Что создавало теперь Тане и ее сверстницам трогательные сложности с посконной стратегией «найди мужчину немного постарше». С ровесниками тоже не повезло. Те из них, кто проявлял способности к магии, были призваны на фронт уже объединительных войн. И, конечно, не умирали там в таких количествах… но пока избежавшие призыва четыре из пяти женщин открывали свое дело, мужская часть поколения сражалась за Родину. Немногие получили при демобилизации такое щедрое выходное пособие, как Шурик. А потерянное время может вернуть разве что Бог, только пока Он в этом не замечен. Зато найти парня помладше крепко стоящим на ногах мастерицам было просто, ведь многочисленные дети конца восьмидесятых, не затронутые кровавыми войнами, как раз вступали в зрелый возраст. В общем, ситуация Тани оказалась поразительно типичной. Представления о нормальном, почерпнутые студентами из довоенных книг, устарели.

Поэтому позвать на море Таню с Аликом было хорошей идеей.

***

– Что ты делаешь?

Алик склонился над какой-то платой, держа в руках паяльник. Он работал на единственном столе в комнате, и уже поэтому вопрос соседа был резонным. Тем не менее, Казанцев ответил только через несколько секунд, причем не поворачивая головы.

– Научный проект.

– А что, так можно было? У нас же нет проектов на втором курсе.

– Только у самых ленивых из нас, – флегматично заметил Алик, нежно касаясь платы острием паяльника.

– Я не знаю никого, кто занимался бы чем-то таким, – возмутился Шурик.

– Потому что ты не общаешься со студентами. Проводишь все выходные либо в набегах, либо в «Арахне» с новыми друзьями Сольки.

Спокойный голос соседа глубоко ранил. Он констатировал факты, свидетельствующие о том, что жизнь Шурика идет совсем не по утвержденному полтора года назад плану.

– Что за проект?

– Долго объяснять. Давай через полчасика, когда закончу.

Через полчасика за чаем выяснилось, что Таня познакомила Алика с мамой. Которая действительно работала в МИМТе, и даже заведовала кафедрой. Абсолютно не заметной на фоне других кафедрой вторичной пылевой активности. При Союзе там вели разработки в интересах военно-воздушных сил. Ложные цели нового поколения очень пригодились бы в бою с французскими пилотами. Но у авиации молодой республики было куда меньше денег, а требовавших таких сложностей врагов не нашлось. Крысы в своем мире не дошли до реактивных самолетов, и даже заполучив трофейные, не сразу разобрались, что с ними делать. В распоряжении юго-восточных соседей были лишь расконсервированные машины шестидесятых, собранные по принципу «одна летает – две на запчасти». Воздушная война над Днепром могла стать серьезным испытанием, но сказалась кадровая политика Скоропадского. Вернее, национализм головного мозга его особистов. На Правобережье отстраняли от полетов за малейшее подозрение в симпатиях к левобережным, поводом для которого могла стать даже случайно оброненная фраза на русском языке. Первые несколько месяцев. Пока не оказалось, что летать больше некому. Сомневавшиеся и отстраненные активно перебегали на сторону Хуша. Внушительные запасы со складов Союза достались обеим сторонам конфликта, но воюют люди. Фактически, через полгода воздушных боев на одного карпатского пилота, считая зеленых курсантов, приходилось два истребителя, и способа решить эту проблему быстро больше не было. С таким противником русская авиация получила хороший тренировочный полигон.

Помнившие девяносто второй летчики дали потом жару даже персам, не говоря о всех остальных, кто стоял на их пути. Страна гордилась своими соколами, но все «лишние» программы по авиации будущего оказались закрыты. В частности, кодирование артефакторами сложных частиц на управляемое сгорание. Вот профессор Зурина и решила: не нужное государству – продавай частникам. Благо новая комиссия по секретности не уделила внимания утратившим актуальность разработкам. Дочь профессора абсолютно безвозмездно получила рассекреченные документы «на посмотреть», и теперь от столь же чистого сердца давала маме деньги «на лекарства». А кафедра тем временем занималась автоматизацией. Исследовала возможность переложить часть работы артефактора на электромагнитные поля, которые кушать не просят. Отличник и ментат Алик Казанцев быстро оказался пристроен к делу.

– На третьем курсе профессор Зурина официально станет моим научным руководителем. Если все пойдет хорошо, я защищу кандидатскую уже через пару лет после выпуска.

– Да ну? Там же еще пять лет аспирантуры.

– Они просто на всякий случай. Магтехнологии развиваются быстро, тем много. Низко висящие плоды, как говорится, еще не сорваны.

– Тебя Таня надоумила?

– В некотором роде, – Алик смущенно опустил взгляд. – Я все понимаю, но стыдно не иметь возможности сводить свою женщину в театр. Деньги нужны.

– Солька же предлагала тебе пойти в ГСП.

– Ну да. А я ей говорю, что к черту вашу ГСП, – с неожиданной решительностью Алик стукнул кулаком по столу. – По зонам пусть скачут те, кто больше ничего не умеет. Ну или кому себя не жалко. Не прими в ущерб. Ты хороший зеркальщик и крутой вояка. Солька сильный эмпат, про Киру вообще молчу. А я кто? Еле-еле элементалист на полшишечки. Моя судьба в сталкерах была бы короткой.

Все так, не поспоришь. Веселый опыт Шурика и Насти, тем не менее, создал за год минимум пять ситуаций, где компания без ветеранов Таймыра осталась бы лежать. В одной из них – осталась бы лежать без КОР-овского курсанта. Они и оставались во множестве: молодые люди вроде Кати Яковлевой, не видящие перспектив в жизни и слетающиеся на запах легких денег. Только в московской ГСП каждую неделю появлялся новый контракт на поиск пропавшей без вести группы. И еще не факт, что на каждую вовремя дают контракт. А город, хоть и разменял недавно второй миллион, в масштабах страны невелик.

– У меня есть только мои мозги, – продолжал Алик, – остается использовать их. Помогаю Тане не деньгами, но все же чувствую себя полезным.

– Кстати, не хотят ли ваши с Таней мозги проветриться на море?

***

Покрытые буйной зеленью холмы спускались грациозными террасами к слегка волнующемуся морю, рассеченному блеском заходящего солнца. По небу медленно ползло одинокое облако. На горизонте виднелась надстройка сухогруза. Берег где-то между Новороссийском и Анапой мало напоминал Шурику тренировочный полигон в Крыму и был совсем не похож на Таймыр. Наверное, каждый новый берег имеет свой неповторимый шарм.

На холме стоял одинокий кирпичный домик. Декоративная отделка резко контрастировала с грубым бетонным забором. На участке размещались каштановая роща и небольшой заброшенный огород. У подножья холма – дикий пляж. Мало у кого в Союзе хватило бы денег построить эту дачу в полутора часах ходьбы от города, но сейчас она стояла здесь и сдавалась. Хозяйка – внушительная дама лет сорока с волевым взглядом и кудрявыми светлыми волосами – отдала ключи радостной Сольке и уехала на старом, но опрятном «жуке».

– Машина-то импортная, – присвистнула Таня.

– Да, – подтвердил Алик. – Причем из довоенного импорта. После войны таких к нам не завозили.

Оставшийся в одиночестве «жигуленок» Зуриной, который тысячу километров вез набившихся в него друзей из столицы, смотрел на свою хозяйку с немым укором. Дескать, я тоже хороший, хоть и не аргентинское качество. И что, что с рук куплен? Выдержал ведь поездку без единой поломки. Но у Тани на лице было написано, что она не ценит это. И тоже хочет пересесть на иномарку. В перспективе.

– Чему вы удивляетесь? – спросил Шурик. – Домик в таком козырном месте просто за деньги не построишь.

– А за что построишь?

– Фамилия «Высокая» вам ни о чем не говорит? – уточнила Солька.

– Если так, – вздохнул Шурик, – то тесен мир.

Он не участвовал в организации мероприятия и услышал фамилию только теперь. Возможно, женщина, у которой студенты сняли дом, была вдовой капитана авианосца «Минск», который получил орден Ушакова за борьбу против пиратов в Эгейском море, а в Енисейском заливе – погиб. Как раз от той батареи, на которую чуть позже наводил ракеты Шурик. Как теперь кажется, в прошлой жизни. Осматривая приобретенное на неделю хозяйство, трудно было отделаться от мысли, что ходишь по осколкам чужой мечты. Большой диван, телевизор, два санузла, целых три спальни на втором этаже… и семейные фотографии на полочках, разделенные фарфоровыми сервизами. Мужчина на них действительно носил черную флотскую форму с капитанскими знаками отличия, а кроме счастливой беременной женщины там был паренек на несколько лет младше Киры. Воображение рисовало Шурику кого-то вроде Цаплина: достойного офицера, спланировавшего за героической борьбой с врагами тихую старость в кругу семьи, который явно должен был пополниться. Остался от этих перспектив уединенный коттедж, слишком огромный для вдовы. Неудивительно, что Высокая не хотела тут оставаться. Хотя было немного странно, что оставила фотографии.

Идти к морю было поздно, и Шурик предложил воспользоваться захваченным из города шампанским, чтобы помянуть капитана.

– Ты его знал? – спросила Солька.

– Лично – нет. Но мы служили буквально на расстоянии вытянутой руки.

– Тогда почему так переживаешь?

– Это дань уважения. И немного корпоративная солидарность, если можно так выразиться. В первые дни боев ребята с «Минска» наверняка несколько раз спасли нам жизнь. Потом оказалось, что ценой своей.

– Тогда точно надо выпить, – поддержала Кира, хотя как раз ей не полагалось.

– Но это не мешает морю, – сказала Солька. – У нас всего два часа до заката, а накидаться и в «Арахне» можно. Пошли-пошли. Просто не будем разбирать вещи по шкафам.

Подавая личный пример, она уже копалась в чемодане в поисках купальника.

– Действительно, – согласился Алик, – у нас всего неделя, и глупо тратить ее на попойки.

– Это не попойка, – сказал Шурик, – а дань уважения.

– Что мешает отдать ее на берегу?

В общем-то, ничего не мешало. Поэтому, разумеется, они пошли купаться. Хотя плохое настроение Шурика не смогли поправить ни теплая июльская вода, ни осознание того, что в ожидании этой поездки последние три месяца прошли потрясающе. Освободив выходные от походов в зону А2, Шурик смог занять их более полезными и приятными делами. Например, серьезно подтянуть учебу и впервые закрыться без троек. Или посетить недавно открывшийся парк аттракционов, который, правда, показался Насте скучным. Или начать осваивать четвертый для себя язык – испанский. За эти актуальные знания пришлось платить деньгами: ходили вдвоем с Солькой в языковую школу. Черное море было хорошим поводом перестать рисковать жизнью в ГСП. Став реальностью, оно утратило половину своей притягательности. А навалившиеся воспоминания о море Карском не давали Шурику расслабиться.

Впрочем, всем остальным было веселее. Алик и Таня плавали наперегонки поперек покрытого галькой пляжа, доставшегося им пятерым в личное пользование. Солька радостно плескалась на мелководье вместе с Кирой, которая видела море впервые в жизни. А Шурик большую часть времени сидел на берегу, глядя поверх кружки вина на заходящее солнце и думая о бренности бытия. Явно сказывалось и то, что очередь Шурика вести машину была последней. Поэтому вернулся домой он изрядно поддатым и очень сонным. А Солька, наоборот, в игривом настроении.

Комнату с большой хозяйской кроватью уступили Тане по причине старшинства. Второй парочке достался выкатной диван в гостиной на первом этаже. Гостиную отделяля от столовой стена с встроенным камином, бесполезным летом. Камин был сквозным, толщиной с вытянутую руку Киры, и диван раскладывался в его сторону. Здесь должно быть очень красиво, если разжечь огонь, но сегодня этого явно не случится. Поставив кружку на прикроватную тумбочку, Шурик улегся на бок, смиряясь с головокружением. Провалиться в царство сна помешали настойчивые объятия. Солька прижалась к Шурику сзади и обхватила его ногу своей. Девушка раз за разом проводила ладонью вдоль левой ключицы любимого, а ступней – вдоль голени. Было тепло. Отправившись на пляж без футболки, Шурик конечно же не стал ее надевать дома. Поэтому хорошо чувствовал спиной твердые соски. И даже сквозь синий туман понимал, что за волосы колются в бедро.

– Настя, давай спать.

– А давай потом спать.

– Я устал.

– А я не могу ждать, у меня скоро месячные.

Видимо, поэтому она и в море искупаться торопилась. Когда Настя начала встречаться с Шуриком, ее цикл был гораздо стабильнее. Шурик подозревал в этом очевидное, но отрицаемое самой девушкой следствие участившегося стресса от работы в ГСП. Очень неприятное, поскольку планировать отпуск становилось сложнее. О возможных проблемах Солька узнавала только когда трусы начинали пачкаться.

– Но это не повод…

В качестве немого ответа, Солька перевернула любимого на спину и заткнула поцелуем. Когда девушка оторвалась от него, Шурик непроизвольно поднял голову. И воскликнул:

– Эй, ты кто?

В углу слева от камина стоял бледный юноша, чьи черты лица были четко различимы в пробивающемся через окно лунном свете. Шурику потребовалось несколько секунд, чтобы узнать в нем мальчика с хозяйских фотографий. Солька потратила это время на то, чтобы завизжать, схватить кружку с тумбочки и бросить ее в незнакомца. Явив при этом завидную прыть. Настя потянулась за кружкой так резко, что уложила Шурика на спину, заставив потерять мальчика из виду. Сверкнула вспышка. Раздался звук бьющейся керамики. Солька убрала руку, но Шурик был не в том состоянии, чтобы вставать резко. Он снова повернулся на бок и сел на кровати. Ослепленные на мгновение глаза привыкали к темноте. Фарфор и хрусталь в шкафах двоились, телевизор на комоде – уже почти нет. Мальчика в комнате не было: только сидящая на кровати, подобрав колени, Настя до сих пор протирала глаза. При этом ее локти кокетливо заслоняли грудь. В дверь постучали. В закрытую на щеколду дверь.

– У вас все в порядке? – донесся голос Киры.

Шурик встал, медленно подошел к двери, включил свет и, убедившись, что Солька завернулась в простыню, открыл щеколду. Розовая пижама Киры резко контрастировала с бирюзой глаз и серьезностью настроя. Тройной огненный маг замерла в боевой стойке на небольшом расстоянии от двери. Увидев друга, она расслабилась. Шурик отступил назад-влево, прислонился спиной к камину, обретя дополнительную стабильность, и посмотрел на окно. Открыто, конечно, но москитная сетка на месте.

– Чисто, – сказала Солька.

– В смысле, «чисто»? – спросила Кира.

– Я провела эмпатическое сканирование. Чувствую только вас.

– А должна?..

– Здесь маячил какой-то хер, я бросила в него кружкой. Но эмпатия не говорит ничего.

– Знаешь, – Кира медленно прошлась по комнате, смотря под ноги, – кружки я тоже не вижу.

Шурик встряхнул головой, сгоняя хмель, и огляделся. Себе он сейчас не до конца верил, но Солька подтвердила:

– Никаких обломков на полу. А я четко слышала, как кружка разбилась.

– То есть, ты потеряла мою любимую кружку?

– А что я, можно сказать, честь потеряла, тебя не беспокоит? Какой-то левый хрен увидел меня голой.

– А ты уверена, – задумался Шурик, – что он вообще был?

– Ну не привиделось же нам обоим одно и то же.

– Почему бы и нет? Это называется «привидение». Демоны категории «А». Часто возвращаются на место дурной смерти.

Поскольку дурная смерть в последние пятнадцать лет редкостью не была, наличие подобной «аномалии» в доме даже не считалось большой проблемой. Обычно в таких случаях радуются, что не «безобразник». Хотя если учесть, чье это привидение… Дополнительная причина для хозяйки проводить в роскошной двухэтажной даче как можно меньше времени.

– Может, здесь что-то случилось с сыном капитана?

Шурик ужаснулся своему предположению. И невольно задумался, почему капитан Высокий при всем своем боевом опыте и ордене Ушакова допустил ошибку, погубившую авианосец. Уж не трагическая ли смерть сына стала причиной халатности? Или было наоборот, и мальчик не пережил вести о гибели отца?

– Не помню, – сказав это, Солька улеглась поперек кровати, высунув согнутую ножку из-под простыни, – чтобы привидения крали кружки. Полтергейсты их бьют, но обломки всегда на месте.

– Ты выглядишь не слишком испуганной, – заметила Кира.

– Товарищи, что мы втроем делали весь февраль и март? Гонялись по лесу за «губителями», не «вампирами» даже. Чтоб я после такого «аномалии» боялась. Фи! Особенности местного привидения для меня теперь – чисто философский вопрос.

– Хорошо, – Кира развела руками. – Приятной ночи, – она выключила свет и закрыла дверь снаружи.

– Ути-пути, какие мы бывалые, – сказал Шурик, пригвождая свою девушку взглядом к кровати.

Вместо ответа Солька распрямилась, как прыгающий кузнечик, обхватила Шурика руками, роняя по дороге простыню, и повалила на кровать.

***

Они просыпались медленно. Часов в семь Шурик встал, чтобы сходить в туалет. По возвращении голова кружилась, а гораздо более мягкий, чем в общежитии, матрас был еще более соблазнителен, чем спина обнимающей подушку Сольки. Так что, Шурик рухнул на диван, обнял свою девушку и пролежал так до обеда. Часов в одиннадцать они проснулись, чтобы продолжить с того места, на котором остановились вечером. А потом оказалось, что Алик, Таня и Кира куда-то ушли, оставив отстающим соням кастрюлю с кашей.

Позавтракав, студенты осмотрели взятую в аренду дачу. При всем богатстве дома, в котором обнаружились даже стиральная машина, баня и душевая кабинка, половину участка занимал огород. Правда, он был заброшен. Большая собачья будка тоже пустовала. Не найдя ничего интересного, студенты спустились к морю, где, конечно же, встретили своих товарищей. Ветер дул сильнее, чем вчера, поэтому бамбуковую подстилку пришлось прижать тяжелыми камнями. Зато волны окатывали с головой. Вода была мутной, но это не помешало Алику успешно нырнуть за ракушкой. Он тут же подарил ее сохнущей на берегу Тане, картинно опустившись на одно колено. Шурик отвлекся на соседа и пропустил волну. Вкус соленой пены во рту окончательно разбудил его. Солька тем временем радостно кружилась в мутной воде, которая отнесла ее уже через половину пляжа.

Полтора часа спустя ветер принес с моря густые облака, а после и первые капли дождя. Непогода выкурила москвичей с пляжа, но в их распоряжении была банька, которую немедленно растопили. Плавки и купальники сушились на веранде, Шурик и Таня готовили на ужин рагу, Солька, Кира и Алик смотрели по телевизору романтическую комедию. Потом баня была готова. Они ходили туда, группируясь то по полу, то по парам. Между сеансами парилки играли в карты на балконе второго этажа. Здесь свежий ветер ласкал лица игроков, а капли до стола не долетали.

– Запомни, Алик, – сказала Таня на очередной пересменке. – Так выглядит хорошая жизнь.

– Вот для чего людям нужны деньги, – вторил ей Шурик, выразительно поглядывая на Сольку.

Да, ко второму вечеру атмосфера роскоши накрыла студентов с головой как соленые волны днем. Капитанская дача, где комнат было больше, чем людей, очень сильно отличалась от прогнившей насквозь и забитой под завязку общаги. С точки зрения Киры, контраст был менее разителен. А для Тани главное преимущество заключалось в отсутствии родителей. Благодаря хорошей звукоизоляции Шурик не слышал, что Зурина с Казанцевым по ночам вытворяют. Но мог себе представить. Второй ночью никакое привидение не появлялось. Зато утро началось с неприятного открытия.

– Ты не видел мой купальник? – пятый раз за две минуты спросила Солька.

Другие женщины держались спокойнее, хотя купальники пропали у всех. С закрытой веранды, где их никак не могло унести ветром. А мужские плавки спокойно висели на той же леске. Причем изначально – вперемешку. Другие подумали бы на мальчиков, но два эмпата хорошо считали удивление Шурика и Алика. Они действительно были ни при чем. И старательно помогали искать, переворачивая вверх дном веранду, на которой до сих пор оставались недоразобранные сумки. Потратив час безо всякой пользы, Солька сказала:

– Ну и ладно, пойду так.

– В смысле? – испугано переспросил Алик.

– В смысле мы на этом пляже одни. И вообще одни в радиусе двух-трех километров. Девочки вчера были со мной в бане, Лис уже все видел, а ты слишком стесняешься, чтобы подсматривать. Я приехала плавать в море и не собираюсь менять план из-за такой ерунды, как пропавшая тряпочка.

– Настя, не глупи, – сказала Таня. – Поехали со мной в город, купим новый купальник.

– Я приехала на море. Рынок и дома есть. Давай я скажу тебе мой размер, и ты возьмешь мне.

– Что за глупости? Дорогие вещи надо самой мерить. Поехали с нами. Кира, ну скажи ей.

– Я не еду, – отозвалась альвийка. – У меня есть запасной.

Может показаться странным, что только младшая девушка озаботилась такой банальной предосторожностью. Но Шурику уже объяснили, что купальники делают из синтетических волокон. Которые делают из нефти. То есть, не в их стране. Сплошной импорт из Эквадора, Венесуэлы, в лучшем случае Египта. Цены соответствуют. Ни для одной из трех поехавших с Шуриком женщин цена сама по себе препятствием не была. Но что у Сольки, что у Тани до сих пор как-то хватало других идей, на что потратиться. А Кира уже год плохо представляла себе, куда девать зарплату. К тому же ее терзал скепсис по поводу заверений Насти, что полиамид и эластан очень быстро сохнут. Вот девочка и купила себе два комплекта. Как оказалось, не зря.

Отправив Таню с Аликом в город, остальные двинулись на пляж. Тем же составом, которым раньше ходили в зону. Пройдя под немилосердно палящим солнцем два поворота, Шурик заметил, что Кира насторожена. Почти так же, как и тогда. Только вместо мембранного плаща – купальник. Правильно: зачем лишний раз переодеваться по такой-то жаре. Это непредусмотрительная Солька вынуждена идти в коротких шортах и подобранной на манер топика футболке. Старшая девушка выглядела гораздо спокойнее, хоть на ее полуголой спине уже блестели капли пота. Ситуация прояснилась, когда дом окончательно скрылся из виду за стеной зелени.

– Идите, наслаждайтесь отдыхом, – сказала Кира, шагая в кусты.

– Постой, а ты? – спросил Шурик.

Судя по широкой улыбке Сольки, она моментально нашла дополнительные бонусы в таком развитии событий. Но Кира заботилась не об удовольствии подруги.

– Погуляю вокруг домика.

Альвийка провела рукой перед лицом, исчезая из обычного зрения в переплетении видимых немногим нитей. Шурик не любил, когда рядом внезапно колдуют. Особенно такие сложные вещи.

– Что-то не так?

– Не нравится мне это. Сначала чашка как в воду канула. Потом купальники с закрытой веранды. При этом, в доме есть привидение. Вряд ли у нас тут сразу два демона, значит…

– Думаешь, местные лазят? Но комната, где пропала чашка, была закрыта на щеколду.

– Думаю, эмпатическое сканирование лишним не будет. Заодно практика.

– … от которой ты приехала отдыхать.

– Любая форма пассивного отдыха быстро надоедает, – пугающий азарт промелькнул в глазах Киры. – По крайней мере, мне.

Услышав это, Солька хихикнула и схватила Шурика за руку:

– Пошли, Лис. Пусть развлекается. У меня тоже есть пара идей на тему активизации отдыха.

– Сейчас, – Шурика уже тащили, но он успел дать напутствие. – Только убери эту дурацкую невидимость. Девочку в кустах заметят не сразу, и вообще ты будешь за забором. А такие чары любой зеркальщик за километр почует.

Море приближалось. Солька едва не срывалась на бег и болтала какую-то чепуху. Отвечая ей, Шурик чем дальше, тем больше оставлял позади странный дом. Во всех смыслах. Оказавшись на пляже, девушка отпустила руку только чтобы снять футболку и шорты. Придавив одежду камнями, Солька немедленно обняла любимого.

– Снимай плавки.

– Зачем?

– Почему нет? У тебя есть уникальная возможность поплавать в море голышом. Я, по правде, немного стеснялась девочек и особенно Алика. Но теперь они все ушли, и я горю желанием.

– Ну, – запнулся Шурик, – из-за тебя я тоже в некотором роде горю желанием.

– Я чувствую, – она не уточнила, эмпатически или тактильно. – Так даже лучше. Но сначала в море.

Стоял штиль. Вода была теплой и почти прозрачной. Омываемые ей достоинства Насти были очень хорошо видны. Она тоже все видела, и проплыв вдоль пляжа дважды, обняла Шурика, чтобы вытащить наружу.

– Пошли-пошли.

Под ногами скользила галька. Солька вознамерилась подняться на утес, с которого открывался красивый пейзаж, включающий в себя море, пляж и уходящие вдаль холмы. Там девушка усадила Шурика на землю и села ему на колени.

– Обними меня.

Разумеется, к этому моменту Шурик был решительно не настроен остановиться на простых объятиях.

Потом они долго лежали на утесе, всматриваясь в далекий горизонт и считая проходящие корабли. На третьем Шурик рискнул заметить:

– Радость моя, не хочу тебя расстраивать, но налицо свидетельства, что пора использовать тампон.

– Ничего страшного. У тебя есть целое море, чтобы все смыть.

Сказав это, Солька поднялась, заходя на второй круг. Домой влюбленные вернулись только после четвертого. А дома их ждали две новости. Первой была разбитая посуда. Плакал страховой депозит. Причем не понятно, вышло ли это случайно. Кира засекла в коттедже человека или существо с похожими эмоциями. Однако, он каким-то образом заметил сканирование и начал дергаться. В итоге пропал в неизвестном направлении. Просто исчез. Такая вот вторая новость. Обойдя дом кругом, Кира была полностью уверена, что наружу взломщик не выбрался. Как сквозь землю провалился.

– Это как Биргер что ли? – переспросила Солька.

Она почему-то назвала Топора именем, упомянутым церковниками в суде. Хотя у Шурика не было никакой уверенности, что Андерс Биргер действительно существовал и взрывал что-то в Хорватии, это придавало лишний вес первому в Настиной жизни подвигу. Вот она и напоминала всем при каждом удобном случае.

– Черт, надо было сместить плоскость.

Кира немедленно бросила сканирующую волну вниз. Солька тоже. По их разочарованию Шурик понял все еще до того, как девочки одна за другой отчитались.

– Ничего. А в этом доме вообще есть подвал?

Люк отыскался под лестницей. Однако, полазив среди мешков соли и картошки, банок варенья и маринованных овощей, Солька не удовольствовалась увиденным.

– Занимает хорошо если половину фундамента. Только пространство под кухней. В сторону душа и нашей комнаты – стена.

– Ты хочешь сказать…

– Да, Лис, в этом доме есть второй подвал. И этот мальчик не призрак, а действительно там живет. И я объясню ему, что подглядывать нехорошо. А красть совсем мерзко. Особенно купальники.

– А был ли мальчик? – скептически хмыкнул Шурик. – Кира, ты раньше видела полтергейстов?

– Нет конечно, ведь я три года пинаю балду, а не готовлюсь служить в спецназе, – возмутилась Кира. – Да блин. Зуб даю, это был человек.

– Хорошо, прости. Где ты последний раз его видела?

Подумав, Кира указала как раз лестницу. И повторно напомнила, где готовится служить. Воодушевленная Солька немедленно принялась простукивать стены подвала. Единственный представитель сильного пола был вынужден двигать стоящие вдоль них шкафы и мешки. Что надоело ему гораздо быстрее, чем форма пассивного отдыха.

– Это бессмысленно. Видишь, даже я с трудом их ворочаю. Убегая от Киры, мальчик не смог бы сделать это быстро. И тем более поставить на место.

– Действительно, – вздохнула Настя, – надо было смотреть на пыль, но мы уже все потоптали.

– Да какая пыль? Не может быть потайных дверей в комнате, где к стенам не подступиться. Как минимум такую дверь нельзя использовать тайно. Очевидно же.

По правде говоря, это стало очевидно только после физического труда. Воистину лень – двигатель прогресса. Надо было подниматься и искать другую дверь. Однако, внимательный осмотр зажатой между кухней, прихожей, улицей и залом лестницы не дал ни одной гипотезы. Расследование зашло в тупик. Кира предложила перестать страдать фигней и поиграть в волейбол. Шурик с энтузиазмом согласился. Настя не могла успокоиться, но была вынуждена присоединиться к друзьям. Волейбол на троих заключался в том, что они бросали друг другу мячик, пытаясь подольше удерживать его в воздухе. В любимой игре спасителя Отечества здесь была сильна только Кира. У остальных получалось плохо, но учиться было интересно. Правда, из-за жары приходилось регулярно делать перерывы, чтобы попить заготовленную как раз на такой случай воду с лимоном. Оставшееся до вечера время пролетело быстро.

Вернувшиеся к ужину с рынка Алик и Таня были поражены историей призрака-взломщика, но добавили в нее недостающие детали.

– Ты не представляешь, – поведала Таня, – насколько разговорчивыми могут быть торговки.

Купальники продавала бойкая старушка, чей сын служил на корабле торгового флота. На вопросы об особенностях происхождения товара она отвечала загадочной улыбкой, зато узнав, в каком доме остановились покупатели, немедленно предложила оттуда уехать.

– Она сказала, – дрожащим голосом подхватил Алик, – что у капитана Высокого был сын, Костик. Который тяжело пережил смерть отца и ушел в себя, но отнюдь не погиб. А бродит где-то по окрестностям уже два года. И с тех пор на проходящей мимо дороге пропадают люди. Так что, не призрака вы видели. Здесь реально псих шарится.

– Все равно не страшно, – сказала Солька. – У нас есть Кира, она из него котлету сделает. Да любой из нас справится. Сколько этому Костику? Шестнадцать?

– Ну не знаю, – сказал Алик. – Дежурства тут устраивать не хочется. А если все три раза здесь был псих, он мог нас по одному прирезать.

– Запросто, – кивнул Шурик, – если бьет первым.

– Так перейдем в атаку, – вошедшая в свой обычный режим Солька вскочила со стула. – Нам надо понять, как он попадает в дом. И устроить засаду.

– Или просто позвонить в милицию, – предложил Шурик.

– Разумеется, – сказала Таня, – туда мы тоже заглянули.

– И чего?

– Ничего. Предложили уехать, потому что «дом нехороший». У всех жильцов что-то пропадает.

– Но не сами жильцы? – уточнил Шурик.

– Говорят, такого не было. Но не знаю, верить ли им.

– Есть идея, – Солька направилась к телефону, – куда еще позвонить.

Она набрала номер. Через минуту стало ясно, что это номер хозяйки.

– Здравствуйте, Лариса Ивановна… Да, мы нашли в вашем доме тоннель… В смысле ничего страшного? Что это такое? Куда ведет?.. Ага, ага… Ну все равно плохо, надо как-то закрыть с нашей стороны, а то мало ли… – судя по тому, как просияла Настя, именно сейчас она получила свой ответ. – Хорошо, шкаф подвинем… Да, так все нравится… Спасибо, до свидания.

Солька повернулась к друзьям и торжествующе хлопнула в ладоши:

– Ну что, гении дедукции? Как думаете, где?

Услышав про шкаф, Шурик сначала не понял, а потом вдруг как понял… Так близко и так просто. Впрочем, дошло не только до него. Кира поднялась со стула и направилась в гостевую спальню на первом этаже. Первые два утверждения: Костик был в этой комнате и покинул ее, не открывая ни дверь, ни окно. Вывод: существует еще один способ это сделать. Шурик вошел вслед за Кирой в комнату, напряженно глядя по сторонам. Тело вспоминало опыт зачистки зданий, хоть сейчас в руках и не было автомата. Не застеленный диван стоял напротив камина. Очень толстого камина в очень толстой стене. Утверждение третье: кружки не берутся из ниоткуда и не исчезают в никуда. Вывод: Солька бросила ее в дверь, которая, закрывшись, оставила за собой осколки. По очереди постучав по необычно толстой стене слева от камина, Шурик и Кира убедились, что за ней действительно пустота.

– Гениальный Лис, – Солька подошла к Шурику сзади и поцеловала его в шею. – Высокая сказала, что ее муж любил озеро, которое тут рядом, и проложил к нему подземный ход. Но мы-то знаем, зачем чиновники в загородных особняках такое делают. Ладно, как-то дверь должна открываться.

– А может правда шкафом? – без особой надежды предложил Шурик.

В животе собирался очень знакомый комок. Оставшиеся на тарелке гречка с курицей теперь привлекали даже меньше, чем перспектива куда-то лезть.

– Нет уж, купальник я себе верну.

– А может правда милицию? – донесся сзади голос Тани, голос разума. – Просто на всякий случай: вы собрались залезть без оружия в логово предполагаемого маньяка, понятия не имея о его магических способностях и материальных ресурсах. Я много слышала про Настю от Алика, но это слишком даже для нее.

– Эй! – Возмутилась Солька. – К твоему сведению, у нас тут боевая группа ГСП. Кира демонов на лоскуты режет, Шурик зеркальщик, я тоже что-то могу.

Как интересно, что самой смелой в компании является именно та, кто может всего лишь «что-то». Шурик с трудом удержался от едкого замечания по этому поводу. Кира вообще где-то пропала… но к концу следующей реплики оказалось, что она всего лишь бегала за спортивным костюмом. И была не менее решительной, чем Солька. Просто более тихой.

– Тогда, – Таня сделала шаг назад, – пожелаю удачи и отойду подальше. Мы-то не боевая группа. И от таких ситуаций привыкли держаться на расстоянии.

– Настя, – сказал Шурик, приобняв девушку и оттесняя ее от подозрительной стены. – Я бы согласился с Таней. Есть простой способ решить проблему. Шкаф. Просто чертов шкаф.

Солька внезапно и резко отстранилась:

– Проблема будет решена, когда мы разберемся, на какой бомбе замедленного действия сидим. Откроем дверь, осмотрим тоннель, найдем Костика, увидим раскаяние в его глазах.

Последнее пожелание она произнесла таким медово-сладким голосом, что на месте Костика любой бы испугался.

– Зачем сложно, если можно просто? – спросил Шурик.

– Ты задвигаешь проблему в долгий ящик вместо окончательного решения.

– Ящик не долгий, нам осталось просидеть здесь четыре дня.

– Вот именно. Целых четыре. Неужто псих не найдет других способов до нас добраться? Ты слышал, тут люди пропадают.

– Какая разница, – попытался примирить их Алик, – если мы не знаем, как открыть дверь?

– Ерунда, – Солька топнула ножкой. – Высокая поверила, что мы открыли ее случайно. Значит, это правда возможно. И дверь откроется за десять минут методом перебора.

Не откладывая в долгий ящик, Настя начала проверять. Шурик набрал в грудь воздуха, чтобы сказать «я с тобой не пойду» … и резко выдохнул, не проронив ни слова. Конечно же, он пойдет. Как ходил всегда. Ровно по той же причине. Без зеркальщика выживаемость этой «боевой группы ГСП» резко снижается. Особенно в узком коридоре, где засаду будут готовить уже на них.

Таня, покачав головой, вышла из комнаты, и нарочито громко обратилась к Алику:

– Котик, собери наши вещи в машину. Мы будем сидеть там, пока эти отморозки развлекаются.

Шурику очень хотелось сидеть с ней. Живот болел все сильнее. Не за такими впечатлениями обычно ездят на море. Однако, Солька уже нашла нужный кирпич, и бутафорская стена плавно скрылась в нише. Почти без шума. Лучи заходящего солнца упали на осколки кружки. Девочки зашли в проем.

– Здесь лестница, – сказала Солька. – Давай не отставай.

Очертя голову, Шурик шагнул за ними. И попал в глубокую нишу, действительно скрывавшую винтовую лестницу. Покойный капитан не экономил при подготовке пути к бегству. Напарницы уже были внизу, внимательно осматривая второй подвал. В отличие от первого, он не использовался как складское помещение. Пыли почти не было, но кирпичные стены небольшой комнатки поросли мхом. В направлении, противоположном морю, уходил тоннель – не отделанный кирпичом, но подпертый деревянными балками. Достаточно широкий, чтобы два человека могли идти по нему в ряд. На полу внезапно обнаружились рельсы. В создание тайного хода из особняка были вложены удивительно большие усилия. Это пугало еще больше.

– Кажется, путь неблизкий, – робко заметил Шурик.

– Ничего мы только поужинали, – сказала Солька. – Идем гуськом, Кира первая. Нагуляем аппетит.

Лично Шурик такими темпами нагуливал только невроз. С каждым шагом комок, образовавшийся в животе, поднимался выше по пищеводу. В определенный момент студент не выдержал и закашлялся.

– Ты что? – возмутилась Солька. – Тише, не спугни.

После того, что Шурик оценил как пятнадцать-двадцать минут ходьбы, тоннель вывел «боевую группу ГСП» в грот природного происхождения. Рельсы заканчивались посреди большой пещеры, пронизанной сталактитами и сталагмитами. В центре открывшегося пространства стояла маленькая дрезина. Никаких следов чужого присутствия не наблюдалось, зато в стенах пещеры обнаружилось сразу три прохода естественного происхождения. Солька прошлась по ним эмпатическим сканированием и констатировала:

– Чисто.

Будто разбуженный ее магией, Шурик стал прощупывать плетение как зеркальщик. Беглый осмотр не выявил ничего, а вот более внимательный…

– Нет, стой!

Кира уже шагнула к первому тоннелю. Наступив ногой на подозрительно напомнивший о Таймыре камень. Шурик одновременно услышал хлопок противопехотной мины и крик Киры. А также увидел, как волна эмпатического сканирования плавно обогнула кокон, воздвигнутый другим зеркальщиком.

– Там! Граната!

Шурик оттолкнул Сольку от упавшего на пол тубуса. Вместе они упали за дрезину. Бесполезно: никаких осколков не было. Вместо этого пространство стремительно заполнилось белесым облаком. Шурик наконец закашлялся, и Солька присоединилась к нему. Ну кто бы мог подумать брать на отдых противогаз? Правильной стратегией было встать и бежать. Сразу. Теперь можно было подняться только для того, чтобы упасть снова. Стремительно теряя сознание, Шурик успел заметить вспышки магии Киры, по прежнему разбивающейся о кокон.

Шурик проснулся, когда волна жара прошла по его телу. И сообщил об этом всем вокруг, сдавленно вскрикнув. Казалось, что сотни иголок впиваются в его внутренние органы. На этом фоне боль в животе была совершенно не заметна.

– Прости, – сказала Кира где-то рядом. – Я уважала твою свободу нервничать все прошлые вылазки, но сейчас мы слишком в дерьме.

Эхо гулко звенело в горящей изнутри голове. Как только Шурик разлепил глаза, их защипало. Он лежал за той же дрезиной. Сольки рядом не было, но приползла Кира. Левая ступня альвийки была оторвана. Культю наскоро стянули обрывком майки. Сама же Кира и стянула, оставшись в толстовке на голое тело. И, наверное, еще прижгла магией. Иначе кровь из обширной раны так просто не остановишь.

– Что клять случилось?

– Он зеркальщик, и залил нас усыпляющим газом.

– Это понятно, а дальше?

– Я не смогла пробить его защиту, – спокойно констатировала Кира. – И не смогу без тебя. А драться с оторванной ступней – так себе план. Прикинулась, что газ тоже подействовал.

– А почему нет?

– Я дезинтегратор. Устроила себе в носу небольшой фильтр. Короче, я ждала, пока он подойдет, чтобы ударить внезапно. Не подошел. Взял Сольку и утащил в центральный проход.

– Давно.

– Хрен знает. Но я перевязала себя только когда он скрылся. И не особо успела истечь кровью. А потом сразу разбудила тебя.

Приподнявшись сначала на локте, а потом держась за дрезину, Шурик обнаружил, что твердо стоит на ногах. Чем бы ни накачала его Кира, это явно было хорошим средством на такой случай.

– Подними меня. Мы теперь одна боевая единица. Ты ходишь и защищаешься, я нападаю. Обещай мне получше смотреть под ноги.

– Обещаю.

Протянув руку девочке, удивительно спокойно отнесшейся к потере конечности, Шурик присвистнул:

– Дежавю. На Карском море я носил так Цаплина.

– Ты рассказывал. Сосредоточься. Понимаю, от адреналина хочется болтать. Но у нас мало времени.

Заметив, что пока болтает в основном Кира, Шурик предположил, что она применила подобную магию и на себя тоже. Как еще девочка, которой на самом деле те же шестнадцать, смирилась бы с такой травмой?

– Ты тоже смотри под ноги, – сказал Шурик. – Не хочу нарваться на второй «лепесток».

Новых ловушек под ногами не было, зато на полу пещеры обнаружился хорошо заметный след. Костик, если это был он, явно не обладал выдающимися физическими кондициями, и даже маленькую Настю ему пришлось тащить волоком. Занимавшийся всю жизнь спортом бывший морпех имел здесь преимущество. Закинув на плечо руку Киры, которая вполне могла опираться на целую ногу, Шурик шел в почти обычном своем темпе. Серые стены, с которых звонко капала вода, оставались позади. Неизвестно, сколько пришлось пролежать за дрезиной, но фора, которую негодяй получил благодаря гранате, стремительно таяла. Кира смотрела вперед, искривляя лучи света так же, как делал это Степан худшей ночью в жизни Шурика. Не успела мысль развиться в очередное замечание о дежавю, как стало не до шуток. В напряжении нитей Шурик почувствовал еще одно сходство. Что-то огромное прогибало плетение, как швабра паутину. На границе шестого чувства все собралось в тугой пульсирующий комок, от которого толстый канат тянулся куда-то за пределы трех измерений. И его натяжение крепло, напоминая Шурику тот случай, когда он стоял на палубе и смотрел, как БДК заправляется от танкера. Громадина приближалась. Шурик перешел на бег и выскочил на пустое пространство – берег того самого озера, которое, по заявлению Высокой, нравилось капитану. Возможно, оно правда было красивым, но сейчас Шурик видел только еле поднимающийся над водой камень, к которому была прикована ржавыми цепями Солька. С девушки срезали одежду, и между ее ног скопилась лужа крови. Именно оттуда начинался страшный канат. Кровь тянула к себе неизвестное, как полная луна, уже вытеснившая солнце с неба, тянула к себе воды озера, плавно погружая в них камень… и песчаный пляж, покрытый выброшенными на берег водорослями… и того парня с пистолетом, стоящего на краю…

Кира не медлила, и уже нанесла удар. Два луча преломились о сгустившиеся комочки плетения, оставив росчерки на песке. Мальчик с фотографии – тот самый, что пришел первой ночью – сказал веселым, полным предвкушения голосом:

– Мазила. Бесполезная мазила.

Альвийка разозлилась и ударила еще два раза. С тем же результатом. В голове Шурика сверкнула фраза «пуля все равно быстрее», и он бросился за ближайший камень, пряча Киру. Мальчик не стрелял, но продолжал дразниться.

– Зря ты это. Там плохо видно. Все интересное пропустишь.

Шурик посмотрел в горящие бирюзовым пламенем глаза Киры. Она кивнула. Отменить отмену заклинания тоже можно. Мальчик не будет смеяться последним.

– Смотри, началось.

Не успел Шурик притронуться к плетению, как все его нити задрожали, играя рваную мелодию. Из воды, коснувшейся ступней Сольки, показались фиолетовые щупальца со множеством присосок. И медленно поползли вдоль белых ног. Девушка завизжала, беря такие высокие ноты, что об их существовании не каждый знает. Разумеется, Шурик устремил свою магию туда, лихорадочно хватаясь за ускользающие нити. Очередной залп Киры пропал зря.

– Что ты делаешь? – возмутился мальчик.

И попробовал разгладить нити, которые комкал Шурик. Нити, за которые цеплялся демон, двигаясь в пространстве чуждого ему мира. И тут же воскликнул:

– Ай!

Кира достала его в руку. Только в руку, потому что Костику хватило реакции отбить второй луч. Но за ним следовали третий и четвертый, не давая передышки. Пистолет все же громыхнул. В молоко, разумеется. Шурик по себе знал, каково целиться под таким шквалом, и какая точность при стрельбе из пистолета без поддержки второй рукой. Оба зеркальщика переключились на защиту самого дорогого, и ситуация складывалась патовая.

– Зачем ты это делаешь? – Шурик мог говорить и колдовать одновременно.

– Нет ты! – Костик тоже. – Зачем ты мешаешь мне поговорить с отцом?

– Твой отец погиб, защищая людей от крыс. Настю в том числе.

– Нет, он жив! Осьминожка спас его. Всегда спасал.

Вот это откровения… Шурик выругался про себя. И решил немного соврать.

– Я видел тело. На корабле был пожар, капитан задохнулся в дыму, но его смогли вынести. Высокий мертв и похоронен.

– Нет! – громкостью восклицание Костика превзошло даже визг Сольки. – Отпусти Осьминожку и все увидишь.

– Что увижу? Иллюзию, созданную демоном?

– Это! Не! Иллюзия! Осьминожка был с отцом в каждом бою, помогал ему топить врага, отводил плохую погоду. Отец стал частью его после смерти, и теперь в полнолуние возвращается ко мне.

– На запах менструальной крови? – встряла Кира.

– Это не я придумал, – на секунду показалось, что Костик оправдывается. – Они просто воплощение ваших фантазий. Вы, злые взрослые, придумали про нерожденных детей блудницы. А сам Осьминожка добрый, помогает.

Рот Шурика непроизвольно открылся. Эта новость об особенностях демона была настолько прекрасна, что даже Солька замолчала. Оказывается, нашла каким-то чудом силы слушать. В принципе, новость о физиологии человека тоже была поразительна. Женщина, у которой идут месячные, беременной быть не может. Значит, Костик не совсем правильно понял, что нужно демону.

– Но, если тебе нужны «нерожденные дети», – продолжила Кира, – зачем убивать Настю? Просто отпусти ее. Оставь себе тампон.

– Не в тампоне, а внутри. Осьминожка достанет и съест. А потом пустит ко мне отца.

– Почему другие девушки всегда умирали?

– Наверное, это больно, – засмеялся Костик.

– То есть, ему нужны ВСЕ нерожденные дети?

А кровь каким-то образом открывает демону дорогу… Из туалетных подробностей Шурик понял главное. Судя по скорости движения щупалец, у него есть возможность отвлечься на секунду. Вполне достаточно. Кира спросила что-то еще, и бросила очередную серию лучей. Подгадав момент, Шурик разбил стоящий перед ними блок. Костик вскрикнул от боли и замолчал. Солька снова закричала в ужасе. Немедленно переключившийся на удержание демона Шурик остановил щупальце в нескольких миллиметрах от цели.

– Ну держись, Осьминожка, – сказала Кира и дезинтегрировала щупальце.

Демон попытался отрастить его заново, и Шурик понял, что не может сдерживать движение одновременно с регенерацией.

– Не сработает! Кандалы!

Уже порядком выдохшаяся Кира дезинтегрировала цепи, удерживающие Сольку. Освободившись, Настя подобрала ноги, отшатнулась на другой край камня, посмотрела вниз… и молча замерла. Вода продолжала прибывать.

– Я держу его, – закричал Шурик. – Прыгай!

Настя не двигалась. Кира могла только ползти. Шурик боялся потерять концентрацию при резком движении, и все же, других вариантов не было. Он поднялся и мелкими шажками приблизился к берегу. До камня не больше полутора метров, но Солька на другом конце, а между ними – замершие щупальца, удерживать которые становится все сложнее.

– Иди ко мне, – Шурик протянул руку. – Я держу его.

Впервые за весь период знакомства в глазах Сольки Шурик увидел панический страх. Ее тело дрожало отнюдь не от холода. Кровь продолжала медленно вытекать, причем не только менструальная. Теперь было видно, что Костик надрезал девушке бедро. Ноги до щиколотки были покрыты перламутровой слизью, а выше – венозной кровью. И все же рана не выглядела настолько большой, чтобы физически мешать двигаться.

– Ну прыгай же, – раздраженно вскричал Шурик.

Будто проснувшись, девушка встала и прыгнула с короткого разбега. Она распласталась по песку. Шурик потянулся, чтобы оказать ей первую помощь, но почувствовал, что демон вырывается. Рискнул только протянуть руку. Солька приняла ее, поднялась и молча показала рукой в сторону лежащих на песке обрывков одежды. Заткнув раны, студенты были вынуждены ждать рядом с беснующимся демоном, пока кровь остановится. К счастью, порезы были неглубокими, и сделанными поперек вен. Подползшая Кира смогла ускорить процесс заживления. Раньше Шурик считал это слухами, но теперь увидел своими глазами, как дезинтегратор ускоряет формирование корочки. Солька смогла не только ходить, но и помочь с этим Кире. Идя за девочками по тоннелю, Шурик считал шаги. Только после сотого он рискнул выдохнуть и ослабить хватку.

Алик и Таня действительно просидели все время в машине, но увидев, что друзья вернулись, быстро сориентировались в ситуации. Таня повезла Киру в церковный госпиталь, где ей могли вырастить новую ступню. Для альвийки отдых был окончательно испорчен, но, к счастью, не жизнь. Алик позвонил в милицию и обрисовал ситуацию. Служивые ехали долго, неохотно зашли в тоннель, и, выйдя оттуда, сказали, что не нашли ни тела, ни камня. А пока нет тела, вы вообще там уверены, что это был сын капитана? Хорошенько подумайте, вдруг ошиблись. Надо, конечно, посмотреть с медиумами, раз девочке правда ногу оторвало, но вообще лучше бы вам, ребята, поскорее отсюда уехать. Намек был предельно ясен, и Шурик понятия не имел, как с этим что-то поделать.

Поскольку раньше все переговоры с хозяйкой вела Солька, мужчины стеснялись звонить Высокой, оправдывая себя тем, что она далеко, и это не срочно. Но весь вечер Солька лежала в кресле смертельно бледная, закутавшись в халатик, и молчала. Ее сил не хватило даже на то, чтобы смыть с ног налипшие водоросли. Шурик приносил ей одну кружку чая за другой, сидел рядом и обнимал, чувствуя, как девушка дрожит. Он знал, что кроме обычного испуга от близости демона эмпаты получают бонусные впечатления, вступая в контакт с чужеродными эмоциями. Солька крайне нервно реагировала даже на безобидные огоньки. Страшно представить, что она испытала, оказавшись в нескольких миллиметрах от съедения «Осьминожкой». Легко понять, почему она этими эмоциями не делилась.

Настя начала говорить только когда пришла пора спать. Она категорически отказалась ложиться в комнате с камином. К счастью, наверху были свободные кровати. Маленькая девушка и не самый большой юноша, обнявшись, помещались и на односпальной. Правда, когда Солька проснулась с криками, она спихнула Шурика на пол. Но, к счастью, он ударился не сильно.

Следующим утром Таня приветствовала проснувшихся очень поздно студентов печальной фразой:

– Я поговорила с Ларисой Ивановной. В общем, мы сегодня же уезжаем в Москву. И планируем другой отдых. Турпоход, скажем.

Шурику было интересно, готова ли Солька сейчас к новому отдыху, который подразумевает что-либо кроме дивана и чая. Но гораздо интереснее – как скоро она будет готова к новой работе. Потому что лично ему первой неудачной встречи с демоном хватило, чтобы панически бояться второй. А ведь та встреча протекала на более безопасном расстоянии. Даже без учета того, что Шурик зеркальщик, и может защищаться, а Солька эмпат и более уязвима. Будь на ее месте кто-то не столь безнадежно смелый, Шурик поставил бы сто к одному, что работе в ГСП пришел конец.

Часть 12: Император

Император отражает аспект ответственности в разных сферах – от работы до семьи, и том числе и готовность нести ответственность за свои действия. В перевернутом положении карта привлекает внимание к слишком жестким рамкам, в которые человек сам себя загнал, и нежеланию слушать собственную интуицию.

Одно время казалось, что тянущаяся уже два года вражда, где здравый смысл и инстинкт самосохранения раз за разом оказывались биты шилом в заднице и жаждой приключений подошла к концу. Шурик был абсолютно уверен, что после истории, случившейся на летнем отдыхе, его безумная женщина станет чуть более осторожна. Увы, после долгих месяцев бессонницы, задумчивых блужданий по темным аллеям, стука в дверь в два часа ночи и философских вопросов она снова рвалась в бой. Хотя пару раз Шурик чувствовал, что почти уговорил ее остепениться. Но вот однажды, теплым сентябрьским утром, Солька ворвалась в его комнату без стука, размахивая над головой какими-то бумажками:

– Лис, лис, лис! – она сорвала покрывало, которое защищало нижнюю полку от рассветных лучей.

– Солька, ну иди ты уже спать.

Шурик с грустью и отчаянием продрал глаза. Не слишком любезно, но у него теперь были дела поважнее. Сразу по возвращении с моря Шурик обзвонил базовые кафедры и нашел одну, готовую дать что-нибудь интересное младшекурснику. Книжки и математические модели хорошо помогали оставить ужас позади, а сборка стенда – еще лучше. Но Солька идти тем же путем отказалась. Она предпочитала весь вечер перетирать одно и то же, рассказывая за чаем, как ей страшно, и как плохо устроен мир. Это ведь гораздо надежнее успокаивает, чем разговоры с учеными о том, как интересно мир устроен. Вчера Шурик спровадил девушку после полуночи и был вынужден торопливо доделывать работу еще часа три-четыре. После такого никто не встает «с той» ноги.

– Ты посмотри, что я нашла.

Шурик лениво потянулся, сдвигаясь к стенке.

– Иди лучше сюда. Под боком тепло и уютно. Ты ведь всю ночь не спала.

– Я сбегала в отделение ГСП к открытию, и нашла это.

Вот тут Шурик по-настоящему проснулся. Сразу и окончательно.

– Настя, какого хрена? Ты три месяца дрожала как мышь, и теперь вдруг ГСП сутра пораньше.

Солька ударила по кнопке электрического чайника, где вода оставалась с вечера. Если бы не ГСП, этого чайника у них бы не было, и чтобы помочь любимому проснуться, Насте пришлось бы лезть за спичками, бежать на кухню, ставить на плиту высокую чугунную кружку, зажигать газ и стоять там минут десять. Гибкий график и щедрый тариф существенно упрощают жизнь.

– Я пришла к выводу, – безапелляционно заявила девушка, – что есть только один способ перестать думать о той байде: сходить в набег. Ветер печаль развеет.

– В голове у тебя ветер. Давай напомню, тебя чуть не зарезал поехавший культист, и чуть не сожрал демон, похожий на осьминога.

– Спасибо, любимый, ты такого хорошего мнения о моей памяти.

Шурик вздохнул. В конце концов, она пойдет в этот набег, с ним или без него. Раз уж действительно верит, что есть только один способ.

– Я всего лишь констатирую факт. Ты наверняка взяла опасность три.

– Два с половиной. Еще один такой чайник купим. И на остаток неплохо посидим в «Арахне».

– Еще один чайник не нужен, а посидеть у нас деньги есть.

Деньги действительно были. После сданной без троек сессии стипендия вернулась. И к ней прибавилась надбавка за обязанности в народной дружине. Жилье предоставлено институтом, еда день ото дня дешевеет, а вот номенклатура товаров на прилавках расширяется не так быстро. Хотя плату за коттедж не вернули, а в новые набеги Шурик и Солька не ходили, они все еще оставались в ситуации, где денег некуда девать. Хоть спивайся первосортным виски, хоть обедай не в столовой, а в нэпменских кафешках, хоть полностью обнови гардероб, посещай дорогие курсы испанского и удовлетвори все запросы по поводу бытовой техники – еще останется. Это было ужасно непривычное чувство для человека, который вырос в отстраивающейся после войны стране, и тем не менее, так было с прошлой весны.

– Слушай, – Солька уперла руки в боки, – мы оба знаем, что все-равно туда пойдем. Зачем ругаться, лучше скажи, какой тебе заварить.

– Зеленый.

Со второй полки застонал Алик, разбуженный намечающимся стихийным бедствием.

– Лис, давай ты просто тихо подойдешь и посмотришь на объявление, чтобы не будить соседа.

Тихо посмотреть не получилось. Сразу челюсть отвисла.

– Ты знаешь, мне уже не хочется туда идти, даже если забыть, что там только что пропал человек.

– Расслабься, найдем компаса – и вперед. Два куска на дороге не валяются.

Два куска, плюс ГСПшные семьсот – столько не каждый рабочий получает за месяц. Но есть трогательный нюанс: придется зайти в глубокие дебри очередной аномальной зоны, обитатели которой проявляют агрессию к гостям, и вернуться живыми, да еще и с потерявшимся там сыном щедрого нэпмена, который, возможно, уже мертв, чтобы получить в итоге совершенно не нужные прямо сейчас бумажки. Которые будут положены в кучу таких же и съедены инфляцией прежде, чем представится случай их потратить.

– Компаса?

– Ну да, с ним мы можем просто ничего не бояться. Он найдет дорогу, ты отразишь любую магию, я могу прогнать человека или зверя. А еще нас как раз учили убивать демонов, победить, так сказать, зло любовью.

Этот огонек в ее глазах Шурику никогда не нравился. Солька как бы говорила: «Давайте уже хоть по чем-нибудь постреляем, у меня руки чешутся». Любые новые знания она спешила применить в условиях, максимально приближенным к боевым, от чего было много проблем. А тут таковые как раз получены с курсов подготовки эмпатов, тоже оказавшихся не очень хорошим способом развеяться.

– Настя…

– Я уже оформила заявку, вычитай комментарий.

Шурик отхлебнул чаю и склонился над вторым листочком.

– Ты поставила меня на первое место, как это мило… спасибо на добром слове… возможности обнаружения слегка ограничены, ага… слегка ограничены умственные способности человека, который доверит такое студентам. Слушай, ты так и собираешься подать?

– Ну да, не переписывать же все это.

– А ты не думаешь, что твое личное мнение об этом Илье может плохо нам аукнуться.

– Во-первых, он реально самоуверенный идиот, золотой мальчик. Во-вторых, нэпмен. В-третьих, с такой фамилией…

– Настя, извини, но странно слышать такие слова от тебя.

– Странно? – Солька отстранилась. – Как будто мы вчера познакомились. Нет, если ты не хочешь, я сама найду компаса и зеркальщика.

Шурик мысленно схватился за голову. Очередное тяжелое решение, да еще и спросонья. Солька усмехнулась. Она была эмпатом и прекрасно понимала всю подоплеку. Нравится ей это что ли? Но нет, она слишком добрая и непосредственная для этого. Шурик действительно не вчера с ней познакомился. И все еще считает доброй и непосредственной эту наглую манипуляторшу, которая на его глазах проламывала черепушки и гвоздила подростков откровенно садистскими заклинаниями? Интересно, что будет, если хоть раз сказать ей «нет».

– Нет, солнышко, не найдешь. Потому что я прямо сейчас наберу Марго, поговорю с ней по-свойски, и никто тебе пропуска в зону не выпишет.

Натренированная чуйка Шурика без труда отследила поверхностное чтение эмоций. Обычно такая бесцеремонность раздражает, но сейчас Шурик, как и любой человек, разбуженный после слишком короткого сна, сам предпочел бы не тратить время на истерики. Жестковатая кровать была невероятно притягательной, поспевший чай даже не пытался бодрить, а в голове вместо стройной последовательности мыслей катался от угла к углу один большой крысиный король. Солька понимающе кивнула и задумалась, макая печенье в чай. Они просидели так минут пять, не говоря ни слова. Потом чай закончился, и девочка ушла, прихватив с крючка кожанку любимого. В такие моменты Шурик не думал о Насте иначе, как о девочке, читавшей в детстве Булычева вместо нужных книжек, и забывшей повзрослеть. Когда только что вернувшийся из армии кавалером ордена Славы морпех был готов скорее провалиться сквозь землю, чем снова куда-то бежать, беззаботная жизнерадостная сорвиголова вдохнула в него ушедшую раньше времени молодость. Не только в переносном, но и в прямом смысле слова: стерла нажитую седину своей магией. Какое-то время они были счастливы вместе, а потом выяснилось, что Настя Солоха не из тех, кто рад помочь остепениться уставшим двадцатилетним воякам. И привет, ГСП.

– Добрый день, ГСП? – сказал Шурик, добравшись до телефона на первом этаже и набрав номер.

Ему повезло. Вышел на Марго после второй итерации. Объяснил расклад, воззвал к ее материнскому инстинкту и взял твердое обещание никаких пропусков Сольке не выписывать.

– Пока, ГСП, – радостно выдохнул Шурик, кладя трубку.

После пробежки по лестнице спать не хотелось, но идти в столовую все еще было лень. Поэтому Шурик отмерил себе овсянки, сходил на кухню, чтобы набрать воды в чайник, покрошил колбасу и уже через пять минут наслаждался возможностью жить на широкую ногу, уплетая завтрак. Солнечный пейзаж за окном радовал глаз и постепенно приводил мысли в надлежащий вид. Но только на середине трапезы ворвалась в сознание та мысль, которая должна была возникнуть гораздо раньше:

– Зачем ей кожанка? Она и так была в свитере, а на улице тепло. Ой кля…

Осознав, в чем дело, Шурик выдал громогласную тираду, в которой японский городовой вовсю етил и молотил елки зеленые.

– Что, мать твою, случилось, – свесился с верхней полки рассерженный Алик.

– Зараза эта сперла ключи от оружейки.

Роняя ложку с остатками овсянки, Шурик обулся, накинул спортивную ветровку и побежал к объекту, значившемуся на карте института как «Спорткомплекс №2», раздумывая по дороге, каких звездюлей теперь пропишет «заразе». Там на первом этаже располагался штаб добровольно-принудительной дружины, куда Шурик был за боевые заслуги назначен заместителем командира. А в подвале – оружейная. Среди кучи обрезов и берданок там хранилось три с половиной серьезных ствола. Списанные две войны назад, но они там были. В любом случае, даже с берданкой можно натворить делов, и даже за нее материальная ответственность. По уму ключи должны были существовать в единственном экземпляре – на вахте. Но, по широко распространенному разгильдяйству, командир сделал себе копию и Шурику наказал. А где человек, живущий в общежитии, будет хранить такую ценную вещь, так и не объяснил. Ай молодца, командир.

Кожанка нашлась в штабе дружины, на спинке стула. Ключи – в кармане. Торопливо пересчитав их, Шурик спустился в подвал. Навесной замок на железной двери заперт. Одной печалью меньше, девочка явно не застрелилась прямо в здании. Впрочем, это с самого начала было беспочвенным опасением: Солька слишком любила жизнь, хоть и странною любовью. Включая свет, Шурик был почти готов поверить, что его жестоко разыграли, что все оружие на месте, а ящики с боеприпасами стоят нетронутые. Увы. Пропал «люгер», похоже, полностью снаряженный. Оружие скрытого ношения. Лучшее, что вообще мог найти в этом злосчастном подвале человек, задавшийся целью сотворить фигню.

Продолжая ругаться и выдумывать адские кары для объекта симпатии, Шурик снарядил «наган», пристегнул кобуру, надел кожанку с нарукавной повязкой и отправился на поиски. Нет, он не собирался стрелять в Сольку. Он слишком хорошо ее знал, и был почти уверен, что в места, куда она отправилась, без оружия лучше не соваться.

Зайдя в комнату за фуражкой и документами, Шурик застал соседа одетым и готовым к выходу. Друг реагировал на стресс по-своему: за лето сильно подтянул навыки элементалиста и в ручном оружии не нуждался.

– Ни слова больше, – сказал Алик, – пошли ловить твою ненаглядную. Да, я доел твою овсянку, не возражаешь?

Возразить было нечего, все равно аппетит отшибло начисто.

Начали они с того, что вломились в комнату к Сольке, заткнув корочками злых поутру соседок. Шурик перевернул все ящики Настиного стола в поисках той газеты, которую она ему показывала несколько дней назад.

– Ага, вот оно.

Глубоко копать не пришлось. Информбюро предупреждало всех читателей об угрозе предположительно демонического характера. Девять смертей за три месяца, все молодые девушки, все на трассе А11 между Хлебниково и Лобней, ни одного тела не нашли. В другой стране списали бы на маньяка, но тут налицо строго одна смерть в десять дней, так что Корпус дул на воду. Сегодня наступил десятый день, и все должно было повториться снова. Красавица лет двадцати, которую видели только до автобусной остановки или окраины деревни, как максимум – садящейся в попутную машину. В том числе, средь бела дня. В местах, где, по идее, должна быть толпа свидетелей, которым резко отшибало память. Шурик достаточно знал о делах как людей, так и нечистой силы, чтобы не сомневаться в наличии последней. Солька – тоже.

– Она там, – Шурик с трудом удержался от того, чтобы сплюнуть, не хотел пачкать девочкам скатерть.

– Похоже на то, – кивнул Алик, пробежавшись глазами по полосе газеты. – Но слишком отморожено даже для нее.

Хороший вопрос, слишком ли. Говорят, некоторые люди способны избыть страх только встретившись с ним лицом к лицу. Считая себя такой, Настя могла искать новой встречи. Ее последние слова служили хорошим подтверждением гипотезы. К моменту, когда мысли сложились в голове Шурика, одна из потревоженных студенток – светловолосая пышечка – настойчиво спросила:

– Что происходит?

Шурик мысленно прокашлялся.

– Когда вы в последний раз видели Настю Солоху? – деловым тоном спросил он.

– В три часа ночи она сидела здесь с включенной лампой и что-то читала, дальше не знаю, я спать легла, – показания всех девушек совпадали, разница была только во времени отхода ко сну.

– Если вернется, выдайте ей люлей от всей широкой души, – наказал Шурик, покидая комнату.

***

Как и следовало ожидать, по свидетелям Сольку очень легко удалось проследить до автобусной остановки. В комнату она не заходила – пошла «на дело» в чем была, а именно в мешковатом шерстяном свитере, под которым даже такой малявке было достаточно легко спрятать пистолет. След Насти ожидаемо нашелся в Хлебниково, но общаясь с местными бабульками, Шурик, к своему ужасу, понял, что газетная история оживает.

– Да, сынок, видела такую, конечно. Стояла за околицей часа два с пальцем вверх. Две машины поймала, да чего-то не сторговалась, видать. Села в третью – белую «копейку». Вот буквально только что.

Единственная из пропавших девушек, которую проследили до машины, тоже садилась в белую «копейку». Таким сочетанием цвета и марки никого не удивишь, но вряд ли речь шла о простом совпадении. Шурик посмотрел на часы. Бабка явно не в ладах со временем, двух часов у Насти не было даже с максимально возможной натяжкой. Бабкино «только что» могло означать даже тридцать секунд. Увы, от этого не легче. В любом случае, прямо сейчас охотник едет в одной машине с ничего не подозревающей жертвой.

– Алик, ты считаешь лучше меня, скажи, что быстрее: идти пешком или реквизировать чего?

– Пешком, конечно. Демоны привязаны к своему месту обитания. Участок трассы, на котором пропадали люди, мы пробежим минут за сорок.

Услышав слова «реквизировать» и «демоны», бабушка громко запричитала, что наконец-то корпусники за дело взялись, а то тут такое творится. Более не обращая на нее внимания, Шурик зашагал вдоль дороги. Его внутренний зверь становился в позу мамы-медведицы, а память услужливо подсовывала случай в Дудинке, который теперь впервые воспринимался с исключительно практической стороны. Даже если в подлеске скрывается очередное чудовище категории Д, смерть от рук Сольки будет для этого демона предпочтительным сценарием.

***

Двадцать минут спустя на трасе показалась низенькая женская фигурка, идущая навстречу. Шурик узнал любимую по походке. Разумеется, первым делом он напряг шестое чувство. Слава богу, перед ним человек, и даже без признаков одержимости. Если иметь в виду буквальный смысл слова, конечно же. Фигурка приблизилось достаточно, чтобы можно было разглядеть лицо. Солька была слегка растрепана, удивлена, но довольна собой. Шурик зло скомкал и отбросил попытку сканирования, и это смыло с женского лица эмоцию, которая там была явно лишней.

– Лис, не ждала тебя здесь… – задумчиво протянула она.

– Как будто первый день меня знаешь.

Шурик крепко обнял Сольку. Та радостно ответила.

– Ой, – взвизгнула девочка, когда у нее из-за пояса был извлечен пистолет.

Шурик резко отстранился и внимательно осмотрел добычу. Вынул магазин, пересчитал патроны. И продолжил отчитывать проштрафившуюся:

– Во-первых, назови мне убедительную причину не арестовать тебя за скрытое ношение огнестрельного оружия без лицензии.

– Лис, ну ты чего?

– Неубедительно. Не убедило бы местного участкового. Во-вторых, я жду подробного отчета о двух отстрелянных патронах. Потому что, твою мать, его от меня ждет начальство. Надеюсь, гильзы с собой? Тебе двадцать чертовых лет, ты знаешь, какой закон приняли прошлой осенью, и понимаешь, что из этого «люгера» теперь нельзя сделать ни одного выстрела без заполнения сраной бумажки.

– Лис, ты чего, – повторила Солька, вместе с очередной безуспешной попыткой сканирования. – Зачем ты так? Может, до деревни дойдем, завалимся куда-нибудь, и я все расскажу.

– Я чего? Это ты чего! Своей головой рискуешь, меня под статью подводишь. Взяла и сперла оружие со склада дружины. Знаешь, что осталось бы от моей задницы, если бы ты продолбала пистолет? Безотносительно собственного выживания. И не надо вот этого, – Шурик отразил попытку более агрессивного вмешательства в его эмоции.

Вялость этих попыток означала, что Солька серьезно вымотана. Что само по себе разъедало сердце Шурика, но, с другой стороны, давало ему полную уверенность в своих способностях зеркальщика.

– Может, и правда до деревни дойдем? – вмешался Алик. – Вдруг демон нагрянет.

– Не нагрянет, – вздохнула Солька.

– Я не слышу привычной радости в твоем голосе, – съехидничал Шурик, – а это значит, что он еще жив, и у тебя не получилось.

– Отчасти получилось. Не убить, но отбросить. Послушай…

– Подробный отчет о двух патронах.

– Оба в теле маньяка. Это был человек, но демон тоже был.

– Начни с того места, где ты села в белую «копейку».

– Хорошо, – развела руками Солька. – Итак, я села в белую «копейку».

***

Водителем бы опрятный мужчина средних лет. По виду – успешный нэпмен либо член кооператива. Ехал к маме в деревню, согласился подбросить до Лобни. Строго говоря, не только лишь Шурик находил Настино личико милым, и белая «копейка» была третьей машиной, которая пыталась подобрать голосующую девочку с сюрпризом. Солька поняла, что это оно, когда почувствовала мощное эмпатическое воздействие. Водитель пытался ее очаровать, да так, что даже у подготовленного эмпата в животе запорхали розовые бабочки. К счастью, свежие воспоминания о летних приключениях помогли прийти в себя, а собственная магия – сохранить рассудок. Но было сложно.

Они мило болтали всю короткую дорогу. Водитель флиртовал, пассажирка смущалась, а в незримом мире шла ожесточенная борьба, подобная происходящей зимой в комнате общежития, где живут человек, которому дует, и человек, которому душно. Из противоречивых эмпатических воздействий всегда срабатывает последнее, а слишком частые переключения между противоположными эмоциями могут свести человека с ума, особенно если лупить по переключателю со всей дури. Оппонент не жалел сил, которых у него было больше. Поняв ситуацию, Солька сменила тактику, и стала сама аккуратно воздействовать на него, заставляя поверить в беззаботную девочку, которая без ума от галантного кавалера. К счастью, ума и навыка дяденьке явно недоставало. Давление прекратилось, и вскоре Солька поняла две вещи: что она хочет отлить, и что это желание навязано ей извне. Попросив остановить машину посреди безлюдной трасы, девушка отправилась в кусты в полной боевой готовности, не выдавая себя попытками эмпатического сканирования округи, но остро прислушиваясь, не хрустят ли ветки. Хорошо, что эмпаты умеют читать только эмоции, но не мысли, потому что думала Солька о том, как неудобно будет справлять нужду, не роняя заткнутый за пояс «люгер».

Это оказалось попросту невозможно, но, к счастью, нашлись достаточно густые кусты. Настя уселась в позе горного орла – со спущенными штанами и снятым с предохранителя пистолетом в руке. Когда сзади послышался хруст, Солька кувыркнулась вперед, подгоняемая страшным свистом над головой, перевернулась на спину и сделала два выстрела «на контур». Соблазнительный водитель, сжимающий в руках обрезок трубы, упал на землю. Чудесная картина: студентка со спущенными штанами и пистолетом, распластавшаяся по земле, смотрит на стонущего и исходящего волнами магии водителя, подбирает ножки, окончательно теряя штаны, и плавно встает, визуально оценивая характер повреждений. Похоже, одна пуля попала в бедро, а другая – в живот. Враг больше не представлял угрозы. Но неужели все оказалось так просто? Солька обратилась к своему чутью эмпата…

… И тут же заметила демона, стремительно приближающегося к ней сзади. Огромный зверь неизвестной породы, казалось, заслонил половину обзора. Слишком быстрый, чтобы были различимы детали, слишком страшный, чтобы думать об этом, смертельно опасный и явно намеревающийся отведать молодого мяса. Солька резко развернулась, опустила бесполезный пистолет и прочитала боевую мантру. Она слишком хорошо помнила демона-осьминога и слишком долго ждала этого момента, чтобы снова пропасть впросак. Но думать нужно не об этом, а о чем-то светлом, о лучшем моменте своей жизни. Конечно же, в мыслях Сольки был Лис, его теплые объятья, их разговоры перед сном, их «поцелуи» носами на морозе.

Светлая память слилась со звуками вербальной компоненты. Любой зеркальщик сказал бы, что плетение зазвенело в такт высоким нотам. Зверь замер, сраженный волной положительных эмоций, а Солька готовила вторую и третью. Демон упорно не хотел умирать, как и предупреждал инструктор, но не хотел также атаковать, подвергая свое извращенное подобие жизни риску. Он медленно пятился под напором бесшабашной девушки. Чтобы удары не ослабевали, нужно было перебирать воспоминания. Они имели свойство заканчиваться. Когда Сольке казалось, что она научилась видеть хорошее абсолютно во всем, что когда-либо было в ее жизни, зверь завыл и бросился в лес, поджав хвост.

Стоило опасности миновать, Солька сообразила, что на улице не лето, и ноги мерзнут. И поспешила это исправить. Аккуратно, чтобы не попасть в досягаемость рук все еще живого водителя. Как это было всегда, Сольку с головой накрыло понимание того, насколько чертовски ей только что повезло. Если бы два выстрела не обездвижили убийцу, или если бы какие-то дурацкие условия существования не заставили демона дожидаться в сторонке результата действий своего миньона, завтра Корпус искал бы десять пропавших женщин. У «люгера» хорошее останавливающие действие, но с одержимыми никогда нельзя быть в нем до конца уверенной. А вот справиться с человеком и демоном одновременно не получилось бы, тут сомнений нет. Каждая цель в отдельности потребовала от бдительной гражданки полной концентрации. Сольке пришлось признать, что она все еще не такая крутая, как хотелось бы.

За пониманием пришел отходняк, который всегда случается после мощных заклинаний. Это было отнюдь не в первый раз, но иначе и гораздо острее, чем обычно. В пустоту, оставшуюся на месте выплеснутого счастья, радостно ворвался страх, круша все на своем пути. Он был связан с уродом, лежавшим на земле: на место бабочек пришли колики. Перед глазами пробегали очень натуралистичные картины того, что происходило примерно на этом месте девять раз подряд. Казалось, Солька видит живые лица жертв, охваченные предсмертным ужасом. Почему-то, она была уверена, что демон убивает медленно, и теперь неведомый источник страха очень хотел, чтобы девушка, которая выжила, не ушла без положенной порции мучений. Впрочем, есть способ их переадресовать.

– Ты спишь, и видишь меня во сне, – зачитала Солька. – Я прячусь в воздухе и луне…

Подобные речитативы не были обязательны для колдовства, но помогали сосредоточиться. Коктейль, который плескался сейчас в душе Сольки, был идеальным наполнением для «видения смерти». Вообще-то, это была пыточная модификация более широко известного заклинания, потому что обращать такой плотный поток на одного человека с практической точки зрения бесполезно…

***

– Ты применила к нему «видение смерти» девять раз?! – вскричал Шурик. – Подряд!

– Ну да, все честно. Он отдал демону девять женщин.

– Это… не, - Шурик выделил отрицание голосом, – честно. Это просто жестоко. Уже после четвертого раза любой сойдет с ума.

– С чего, простите? Любой приспешник демонов уже сошел с ума. Он раз за разом смотрит, как монстр рвет на части девушек, и хладнокровно соблазняет новых, чтобы отдать монстру. Он что, нормальный?

– Настя, сойдет с ума в клиническом смысле. В смысле необратимого нарушения основных мыслительных функций.

– Я считаю, что магия исправила древнюю несправедливость. Когда серийного убийцу расстреливают, он переживает только одну смерть.

– Считает она. Слушай, ты просто адреналиновый наркоман, который устраивает дебош под кайфом. Я давно заметил, что после каждого серьезного боя на тебя накатывает приступ беспричинной жестокости. И знаешь, мне надоело.

Солька смотрела на Шурика самым жалобным из своих взглядов, и даже не пыталась сканировать, видимо, что-то понимая.

– Значит так, – Шурик протянул пистолет Алику. – Сейчас мы идем искать гильзы. По дороге ты сочиняешь рапорт. О применении табельного оружия для самообороны. Разумеется, мы сообщаем в местную милицию, и рассказываем такую историю. Ты хотела проехаться автостопом, сама придумай, куда и зачем. Я беспокоился, и выдал пистолет, у тебя, как гспшника, есть лицензия… которую ты радостно забыла, но я, как всегда, за тобой подтерся.

Шурик достал из кармана Настины корочки, которые нашел в том же столе, что и газету.

– Потом твой рассказ о случившемся, что это была вовсе не засада, а самооборона. Про «видение» ни слова, даже если все догадаются, кто ему крышу свинтил, говори, что так и было. Или что это демон. Или какая-то побочка от чар. Вот как мне сейчас заливаешь.

– А почему нельзя рассказать правду?

– Потому что, если мы расскажем правду, я попаду под преступную халатность, а ты – сама догадайся.

– Лис, я ведь считала по газете. Я знала, что сегодня демон попытается убить девушку. Я хотела оказаться на месте той, кто была бы менее подготовлена, и ни за что не пережила бы встречу.

– Главное ментам так не говори. Если бы власти хотели дать дорогу охотникам за головами, в ГСП были бы и такие контракты, не находишь? Но их нет. И это не просто так, а потому, что первыми в очереди будут такие, как Рябушев. Или такие, как его друг – любитель художественной резьбы по коже.

Сказав это, Шурик с содроганием понял, что в его глазах Солька теперь не слишком отличается от неудачно встреченных в осеннем парке андреевцев.

– Хорошо, главное, что проблема решена, – сказала Солька с долей сомнения в голосе.

Наверное, прочитала что-то на лице Шурика. Или догадалась.

– Проблема не решена. Демон убежал, и вообще, его так просто не убить. Демоны воплощают какие-то поверья данной местности, страшные сказки, которые тут рассказывают. Именно поэтому они заключают сделки с людьми. Люди любят истории о грехопадении, магия реагирует.

– Тогда я хотя бы спасла девушку, которая не оказалась на моем месте сегодня. И, скорее всего, еще несколько девушек, чья очередь бы пришла через десять, двадцать, тридцать дней.

– Не поспоришь. И еще. Когда мы вернемся в общагу, я хочу получить назад ключ от своей комнаты, и больше не видеть в ней тебя с твоими дурацкими идеями. Ты охрененно умеешь давить на эмоции, это твоя профессия. Поэтому я в присутствии Алика заявляю, и прошу его, если что, напомнить, что не собираюсь иметь ничего общего с любителями лезть голой жопой в осиное гнездо, кайфовать от процесса и ломать под кайфом черепа. Тебе понятно?

Еще на середине фразы Шурик видел, к чему все идет, и поэтому ничуть не удивился, когда вместо ответа Солька расплакалась.

Эпилог

Новый корпус института был построен из стекла и потому пронизан солнечным светом. Большой зал был заполнен стульями, а вдоль внутренней стены висели фотографии выдающихся ученых. Проектор очерчивал на белом полотне рисунки и формулы. Шурик комментировал их, водя указкой. Аудитория состояла из таких же студентов старших курсов и нескольких преподавателей. Маленькая молодежная конференция МИМТ, на которую приехали из нескольких соседних городов. Таков уровень дипломной работы Шурика. Ничего прорывного или международного, просто новая конструкция детектора, переводящего колебания плетения в видимый свет. Более привычный кремний заменен полиэстером, что потребовало долгих работ с целью уточнить разрешение и подобрать оптимальную конфигурацию.

Когда Шурик взял эту тему на третьем курсе, она казалась сугубо теоретической. За прошедшие два года нефть из освобожденной при его личном участии Сибири пошла в европейскую часть страны, позволив открыть заводы по купленной в Египте технологии. Стоимость пластика резко снизилась, и научный руководитель бросился обзванивать потенциальных заказчиков. К сожалению, все государственные структуры и даже заинтересованные лица в ГСП уже успели купить кремниевые детекторы. С запасом. Срок службы в десять лет означал, что дешевый аналог потребуется очень нескоро. Рассказывая про технологию изготовления и нанесения взаимодействующей с плетением краски, про особенности сбора света и обработки сигнала с фотоумножителя, про все результаты двух с половиной лет упорного труда, – Шурик понимал, что у него снова не получилось оказаться полезным. Ничего, теперь хотя бы есть научрук, который предлагает аспирантуру. Может, следующая тема окажется более применимой и оплачиваемой. Или хотя бы будет ученая степень…

Или хотя бы будут деньги. После года набегов уровень жизни Шурика резко поднялся, но уход из ГСП означал потерю соответствующих доходов. Электрический чайник уже успел сломаться, и теперь не выключался сам, когда вода закипала. Приходилось стоять у него над душой, что, впрочем, было все еще удобнее, чем кипятить на плите. Одежда, купленная после армии, успела порядком поизноситься, а образовавшийся на фоне перехода от физических нагрузок к умственным животик плохо в нее помещался. Хорошая новость заключалась в том, что заработанные с огромным трудом и страхом в зоне А2 деньги Шурик успел потратить быстрее, чем кривая истории снова вынесла страну к гиперинфляции. Плохая – в неопределенности будущего, особенно после выселения из общаги. Жить с родителями означает тратить полтора часа на дорогу до работы. Не приговор, но в целом так себе идея.

– Доклад окончен. Вопросы?

Шурик обвел взглядом аудиторию. Обнаружил знакомое лицо и странную сосредоточенность на нем. Кудрявая Вера, поступившая пару лет назад на биологическую магию, обещала прийти – и пришла. Из регулярных чаепитий она примерно представляла, чем там занимается Шурик. Но только примерно: обычно они говорили за жизнь в целом. Вера начала задавать вопросы только теперь. Причем такие, до которых Шурик сам бы не додумался.

– А какова у этого детектора устойчивость к тряске?

– Мы специально не проверяли, но не вижу причин, почему с ней может быть хуже, чем у кремниевых. Чему там ломаться? В финальной версии мы отказались от оптволокна. Дорого, но бессмысленно при таком размере. Свет на фотодетектор поступает через оптический клей, который достаточно надежен, если не давать поперечных нагрузок. То есть, при перевозке надо просто ориентировать устройство длинным ребром вертикально.

– Вы упоминали, – Вера просияла, – что для обработки сигнала нужен компьютер. Насколько сложный?

– Смотря что вы хотите узнать. Сигнал в принципе можно снимать даже не осциллографом, а простым гальванометром. Если совсем упрощать, можно заставить его тикать, как счетчик Гейгера. Но накопление и обработка статистики требует нормального вычислителя.

– А вы не думали о возможности писать на магнитную ленту, чтобы потом отнести к вычислителю? – с каждым вопросом глаза Веры загорались все ярче.

– Не думал, но, в принципе, не вижу проблем. С некоторыми существующими счетчиками так делают.

На этом вопросы закончились. Пока. После доклада объявили кофе-паузу, и Шурик отправился в маленький уютный кафетерий, находящийся в торце здания. Но не успел сделать и двух шагов, как Вера подхватила его под локоть и потащила на улицу. Шурик потребовал объясниться, но услышал лишь, что «надо отойти подальше». Завистливые глаза студентов младших курсов проводили ничего не понимающего докладчика до противоположного конца сквера. Завидовали зря, ведь ничто не предвещало поцелуев. За все прогулки по окрестностям института Шурик лишь раз рискнул положить Вере руку на коленку, немедленно получив в ответ просьбу больше так не делать. Не очень-то и хотелось. Два года, прошедших после расставания с Солькой, Шурик посвятил работе, компенсируя усердием недостаток таланта. Поскольку природа его великим умом не одарила, пришлось забросить даже кружки, посещаемые с первого курса. В прошлом году, когда зачесалось, Шурик пошел на танцы. Общался с несколькими девушками, но ни с одной далеко не зашло. А на третьемарт прицепилась назойливая первокурсница, от которой пришлось бежать: слишком уж была похожа на Сольку в начале. Видимо, ордена и печать войны на лице привлекают строго определенный тип девиц. Солька, кстати, попросту ушла с третьего курса. Какое-то время жила в «Арахне», зарабатывая на жизнь сталкерством и не контактируя с Шуриком. А в начале этого года уехала в Карьялу, не оставив контактов. Из объяснений Марго было понятно, что теперь уже окончательно бывшая девушка получила приглашение от Лахьи, знакомой по первой поездке к сейдам. И речь шла не только о «свободном поиске». Подруги собирались как минимум проводить много времени в той части Карьялы, где шведы покамест угнетают коренное население. Закономерный конец траектории, на которую Солька пыталась затащить Шурика. Безуспешно, к счастью.

В общем, Алик прошлым летом женился на Тане, а Шурик, похоже, женат на науке. И это его устраивало, пока Вера не сказала:

– Мы можем разбогатеть с твоим изобретением.

– Серьезно? – опешил Шурик.

– Очень. Ты знаешь, как сейчас собирают данные об аномалиях?

– ГСПшники ставят детекторы в зонах. Я сам так делал.

– А вне зон?

– Метрические станции.

– Одна на областной центр. Потому что кремний – это дорого. И данные собирают вот с такой точностью. А теперь представь, что мы сможем поставить детектор на каждый трактор в каждом колхозе. Что окажется в наших руках?

Ежу ясно: огромный массив данных, которые абсолютно безопасно собирать и можно дорого продать. Вот только...

– Кто нам даст поставить их на каждый трактор?

– Сами колхозники за малую приму. Он же болтается себе на кузове, ничего не весит, кушать не просит. Только батарейки менять.

И позволяет собрать примерно то же, ради чего ребята вроде Мишки все еще рискуют головой. Правда, это наблюдение с больших дистанций, но так даже лучше. Как раз займет пустующую нишу. Сейчас у ученых есть только то, что собрали почти вплотную расставленные сталкерами приборы, и то, что пишут на метрических станциях за десятки километров от аномалии. Дистанция от одного до десяти километров… потенциально даже позволила бы предсказывать демоническую активность.

– А почему бы колхозникам не продать все это мимо нас?

– Во-первых, им не обязательно знать, что именно там пиликает. Во-вторых, мы сделаем специальный разъем, чтобы подходили только наши батарейки. Папа как раз их производством занимается.

– А я вам нужен для центра обработки данных.

– Именно. Без тебя не справимся.

Заговор обретал контуры. Прояснялись и перспективы на ближайшие годы жизни. В которые не так уж нужна была аспирантура. И точно не нужна ни ГСП, ни другая похожая организация.

***

Тем временем, над болотами Большой Карьялы шел черный дым. Горели торфяники, наводя ужас на экологов Унии. На евразийской стороне границы говорили, что шведы так переживают по этому поводу не из-за экологии, а только потому, что тайга прячет своих детей от авиаразведки. Воевода Ларс Медвежья Лапа отступал к Сортавале, ведя за собой около сотни воинов – и тысячи беженцев, самые крепкие из которых получили трофейное оружие. На этой неделе Ларс напал на «санаторий», где «воспитуемые» акары и несогласные с мудростью короля-колдуна люди добывали искаженный уголь под контролем надзирателей. Разведка доложила точно, проведя отряд мимо пограничных разъездов, но спрятать в болотах тысячу куда сложнее, чем сотню. Шведы перерезали обратный путь, и вот уже четвертый день Ларс блуждал по тайге, форсировал речки и прорывался через облака мошкары, пытаясь найти лазейку. Солька шла в головном дозоре, осуществляя непосредственный поиск. Кроме верной подруги Лахьи с ней были охотники Райно и Хеймо. В отличии от своих сибирских братьев по расе, воины Карьялы были одеты по последней военной моде: камуфляж, разгрузка, наколенники, красно-бело-зеленые нашивки с народным орнаментом из сосен и холмов... Только каски не носили, как слишком неудобные для собачьей головы. Акары настороженно водили ушами и слишком громко, по мнению Сольки, принюхивались. Это все равно давало меньший радиус обнаружения, чем чувства эмпата.

– Нашла. До полусотни… черт, они нашли нас.

Задетые очередной волной эмпатического сканирования клубки страха и предвкушения забегали, перестраиваясь из походной колонны в стрелковую цепь. По результатам третьего сканирования, Солька не сомневалась: теперь только бой. Она даже вычислила двух зеркальщиков, пытавшихся остановить ее. И доложила об этом.

– Сигналь Ларсу, – сказала Лахья. – Райно, Хеймо, делаем засаду.

Отправив условленный пакет эмоций в сторону основных сил, Солька последовала примеру акаров. То есть, отбежала на десять шагов, прислонилась к дереву и сжала покрепче автомат. Тяжеловат для нее, ну да и ладно. Это не основное оружие эмпата. Три рыжих акара с пышными гривами, готовые умереть за свою разделенную страну, стреляют гораздо лучше. За что будет умирать Солька? Она не думала об этом. За четыре дня, проведенных в постоянном движении, она на самом деле так и не собралась умирать. Непоколебимо верила в русский «авось», который выведет из тупика. Солька собиралась как можно дольше жить там, где чувствует себя на своем месте. И надеялась, что так и не показавшиеся из-за деревьев шведы будут не последними на ее пути.

Приложение 1: Расы нелюдей

Нелюди появились в мире после Четвертой Мировой, когда разрыв в ткани реальности привел к «сопряжению сфер». В плохо освоенных людьми частях суши внезапно появились целые народы со своей культурой, инфраструктурой и тысячелетней историей. Здесь дана более подробная информация о тех из них, кто фигурировал в тексте.

Мрма. Прилагательное – мрмачий. Ед. число – мрма, мрма.

Похожие на кошек мрма – хитрые создания, обладающие недюжинной бытовой проницательностью. Они дико свободолюбивы и подчиняются только установленным в своем обществе правилам, находя те или иные возможности обходить любые другие. Молодежь мрма не чурается воровства, старики питают слабость к азартным играм. Их можно найти по всей стране: в юртах на границе спальных районов крупных городов. Для мрма считается нормальным перебираться в другой город не реже раза в год.

Женщины и мужчины мрма равноправны, но выполняют разные обязанности. Если мрма захочет заниматься делами, не свойственными его полу, никто не станет возражать, но, как правило, женщины обеспечивают быт, а мужчины – безопасность и торговлю с другими расами, самым распространенным видом которой являются воровство и мошенничество. Естественно, такой подход очень не нравится правительству Директории, уже не говоря о местном населении. И мрма очень часто становятся жертвами погромов и облав. Впрочем, кошки готовы к такому обороту. При первых признаков опасности табор может моментально раствориться в ближайшем лесу, где найти их будет непросто, даже если привлечь к делу профессиональных военных.

Правительство пытается интегрировать мрма в нормальное общество, охотно выдавая паспорта и обеспечивая трудоустройство. Но представителям этой расы не по душе выполнять однотипные операции в строгом графике, поэтому зажить человеческой жизнью им удается очень редко. Паспорта они не берут в том числе чтобы избежать призыва в армию, потому что мрма и дисциплина – несовместимые вещи.

Бедность и кочевая жизнь – не лучшие условия для создания семьи. Но мрма подходят к делу продолжения рода с потрясающим энтузиазмом. Удерживает их на одном месте как раз определенное время, необходимое самке для продолжения рода. Обычно в кошачьем помете 1-2 котенка за раз. Котенок, как только у него открываются глаза, начинает помогать родителям по хозяйству, и может продолжать путь дальше. Обычно это происходит на третьем месяце жизни.

Мрма обладают хорошим ночным зрением и достаточно чутким слухом, но слабо развитым осязанием. Днем мрма видят не идеально, в частности, плохо различают цвета. Температура тела у них выше, чем у людей, и они не потеют. Мрма имеют зачатки эмпатических способностей, которые, впрочем, крайне редко оформляются в полноценную магическую силу. Говорят, что вожаки кошачьих таборов обладают способностями к интуитивному целительству. Во всяком случае, это очень помогло бы им выживать в таких условиях. Документально подтвержденные случаи успешного применения ими этих способностей по отношению к людям широкой публике неизвестны, но слухи ходят.

Акары. Прилагательное – акарский. Ед. число – акар, акарка.

Если отвлечься от принятых в культуре одежды и украшений, акары внешне похожи на мрма, но спутать их – самый простой способ лишиться головы, который только можно придумать. Акары презирают мрма, считая слишком легкомысленными, а мрма, в свою очередь, обоснованно считают акаров простаками и занудами. Кроме того, акары ненавидят крыс, потому что с ними была кровопролитная война. Заключив договор с Хушем, акары встали на пути крысиных орд в Сибири, наладив прочные связи с людскими городами. Теперь имеют собственную автономную область в среднем течении Енисея.

Акары обладают крепкими костями и жесткой кожей. Их тела покрыты густой, по человеческим меркам, щетиной, иногда становящейся похожей на шерсть. Выраженных волос именно на голове нет. Щетина почти отсутствует на животе, заднице и половых органах. У женщин еще и на груди. Но грудь у акарок маленькая, и пока они в одежде, их сложно отличить от мужчин.

Повышенные температура тела, частота сердцебиения и допуск по артериальному давлению дают им превосходство в скорости реакции над людьми и большинством других рас. Все акары имеют зачатки способностей медиума и обладают хорошей интуицией, не имеющей, впрочем, никакого отношения к эмпатии. В боевых условиях к хорошей физической форме добавляется то, что акары быстро думают, хорошо умеют маскироваться, примечать укрытия, прикидывать сектора обстрела и вычислять вражеские огневые позиции. Способность считать в уме вплоть до решения дифференциальных уровней в сочетании с хорошим глазомером означает, что акары очень хорошо стреляют не только из ружей, но и вообще из всего, что стреляет. Но сами акары не рефлексируют свою интуитивную математику, и перевод ее на принятый у людей язык еще предстоит.

Акаров можно встретить по всему Северу – от Ботнического залива до Чукотки. Четыре наиболее многочисленных народа на земле Евразийской Директории, отличающихся ярко выраженным фенотипом:

1) Медвежатник. Кожа темно-серая, щетина черная. Отличаются плоским лбом и отсутствием гривы. Медвежатники в основном происходят из племен, которые, по собственному мнению, обитали в междуречье Печоры и Северной Двины. Именно по этим регионам молот крысиного нашествия ударил в первую очередь, именно через них шла орда на максимуме своей плотности, именно сюда отступали разбитые в Европе крысы. Поэтому после войны акары печорского языка оказались в ситуации, когда их историческая родина была опустошена, и, более того, подрастало поколение, для которого она совсем не была родиной. Этим акарам ничего не оставалось, кроме как плотно интегрироваться в человеческое общество. Почти все они теперь являются гражданами Директории в полном смысле этого слова. То есть, живут в людских поселениях, ходят в школы и церкви, пользуются услугами больниц. Все, что осталось у них от акаров как народа – это предания. Но с природой не поспоришь, и в человеческом обществе городские акары выбирают именно те профессии, которые подходят им лучше всего. А именно профессии, связанные с необходимостью быстрого принятия решений и, зачастую, риском для жизни. Городские акары – это врачи, фельдшеры, спасатели, пожарные, водители общественного транспорта, оперативники милиции, сотрудники охраны. Те из них, кто живет в селах, чаще всего выступают в роли механизаторов, охотников и лесничих.

2) Карьяла. Карельские акары низенькие и относительно хрупкие. И, главное отличие, обладают самой пышней гривой, которую только можно найти у акаров Севера. Почти все рыжие. Их считают веселыми дружелюбными непредсказуемыми фаталистами, добрыми в душе. Им приписывают особые познания в ритуальной магии, связанные с рассыпанными по всей Карелии сейдами и другими «волшебными местами». Их район проживания компактен: Карелия и Финляндия. В других местах рыжих акаров можно встретить редко, потому что они крепко держали свою землю. Народ карьяла разделен между Директорией, где у них есть автономная республика, Унией, где их угнетают и пытаются обратить в лютеранство, и контролируемыми крысами территориями, где их просто убивают на месте. Поскольку леса и болота, по которым здесь проходит граница, контролировать сложно, племена акаров достаточно свободно переходят с одной стороны на другую. Что, понятным образом, сопровождается поставками Директорией оружия организациям, которые в Унии считаются НВФ, а у крыс – агрессивными любителями геноцида. Директории это выгодно, потому что позволяет таскать каштаны из огня чужими руками.

3) Западно-сибирские. Характерными особенностями фенотипа можно назвать большой высокий череп, "умную" форму лба, мясистые брови и скулы, выраженную гриву. Сами называют себя ампами, или, когда нужен пафос, пунан ампами (процветающими) или хор ампами (отважными). Племена этого района наиболее традиционные и децентрализованные. Каждое взаимодействует с людьми самостоятельно, занимаясь оленеводством, охотой на пушного зверя и охраной нефтяных вышек. Ампы отличаются очень высокой рождаемостью, и потому являются поставщиком качественных кадров для армии и охранных структур. При всей традиционности, очень многие, кому надоедают табу, решают уехать. Благо их вполне согласны принять.

4) Восточно-сибирский. Отличаются от ампов в основном количеством шерсти. Говорят, у восточно-сибирских акарок даже сиськи волосатые. Но, естественно, это все на уровне непроверяемых слухов: вероятность найти в Столице человека, который видел голой восточно-сибирскую акарку, крайне мала. Западные соседи называют их ушам ампами (непутевыми) или шекан ампами (скудными). Их собственное самоназвание «нинакин» означает «молодой народ». В параллельном мире акаров Восточная Сибирь была заселена совсем недавно, лет пятьсот назад. Дело в том, что как раз тогда в Сибирь пришли русские, и племена разделились на тех, кто стал сотрудничать (будущих ампов) и тех, кто ушел на восток, подальше от людей. Именно там был позднее поднят великим вождем флаг молодого народа, который продолжал бороться против имперской эксплуатации. Суровые условия жизни формируют суровых людей. Союз эти ребята заключили только с Хушем. Да и то на условиях формата «дружим против Орды, а в остальном вы не трогаете нас, мы не трогаем вас, тайга большая». Да и то этот союз часто нарушается. Особенно яростно нинакины грызутся с ампами.

Приложение 2: Расы измененных людей

Так называемые «измененные люди» начали рождаться в 1920-х годах у обычных человеческих женщин. Изменения касались как физического строения тела, так и умственной активности. Поскольку дело происходило в регионах, затронутых Первой Мировой, явление сначала попытались списать на мутации под воздействием малых концентраций ядовитых газов, впервые широко примененных в ходе войны. Причем считалось, что мутировали либо женщины, которые рожали измененных, либо их мужья. Сейчас это кажется антинаучным, но в эпоху популярности гомеопатии – не казалось. Не подтвердившаяся в итоге гипотеза прочно вошла в общественное сознание, вызвала массовую истерию и стала причиной предвзятого отношения к измененным в европейских странах, дошедшего до гонений. Поэтому семьи с измененными детьми массово мигрировали в СССР, который декларировал равенство всех рас и даже предоставлял льготы таким переселенцам, в северную часть США, которая была традиционным направлением миграции, или куда-либо еще, лишь бы за пределы Старого Света. События 40-х годов подтвердили разумность этого решения. По их итогам, теория «гомеопатических мутаций» была осуждена на уровне ООН, и во Всеобщей декларации прав человека постановили считать измененных людьми.

В тексте книги фигурировали представители двух наиболее распространенных рас, появившихся таким образом, поэтому представляется разумным дать краткую справку по каждой из них.

Альвы. Прилагательное – альвийский. Ед. число – альв, альвийка.

Согласно стереотипам, альвы – редкостные мизантропы и интроверты, не любят находиться в компаниях, плохо контактируют на попытку установить личный контакт. Если это приходится делать, держатся подчеркнуто вежливо и холодно. Мотивы действий этой расы обыкновенно сводятся к личной выгоде. Верхом альтруизма считаются действия в интересах ближайших родственников. Для большинства альвов стереотипы верны. Исключения достаточно редки, чтобы обычный человек в своей жизни с ними не встретился.

Сильно выраженный индивидуализм альвов ведет к тому, что они не образовывают значительных анклавов. До Третьей Мировой в СССР существовала альвийская автономная область на Дальнем Востоке, которая в послевоенном хаосе стала местом организованного геноцида и к 90-м обезлюдела. В других частях света большинство альвов живет обычной жизнью в обычных человеческих городах, пусть и обособленно от местного населения.

Говорят, что альвы любят один раз в жизни. Если альв полюбил безответно, если смерть или иные обстоятельства разлучили его с возлюбленной, заводить другой семьи он не будет. Разумеется, это выдумка. Достоверно известно, что потерявшие супругов альвы заводили новые отношения. Слухи основаны на том, что эти отношения редко приводят к продолжению рода и вообще нормальным для людей аспектам брака. Детей альвы заводят крайне редко и только с теми, кому полностью доверяют. Помимо замкнутости, которая затрудняет образование пар, это связано с тем, что у альвов, в отличие от обычных женщин, овуляция происходит раз в полгода. В подавляющем большинстве случаев альвы заключают брак с представителями собственной расы. Если это правило нарушается, полукровки-девочки умирают в младенчестве или рождаются мертвыми, а полукровки-мальчики вырастают людьми с некоторыми внешними чертами альвов. Так говорит официальная наука, но есть непроверенные сведения о выживших полукровках-девочках, которые сочетают сильные стороны обеих рас.

Альвы живут долго, не менее ста лет. Точнее сказать сложно, так как до сих пор ни один альв не умер от старости. Парадоксально, что, реже умирая от болезней, альвы более к ним уязвимы. Тонкая кожа тяжело реагирует на перепады климата, организм крайне избирателен к пище, требует большого количества витаминов, страдает непереносимостью алкоголя и никотина. Большинство применяемых людьми наркотических веществ для альвов смертельный яд даже в малой дозировке. Это создает серьезные проблемы для альвов, попавших в операционную, так как ограничивает возможный спектр обезболивающих. Но способности альвийского организма к перенесению боли и восстановлению от повреждений находятся далеко за пределами человеческих.

Из-за своего роста, плохо развитой мускулатуры и тонких, ломких костей альвы не могут служить в армии и вообще переносить подобные нагрузки. Однако, большинство из них является квалифицированными специалистами с высшим образованием и выполняет такую нужную работу, как сбор и систематизация данных в медицине, лингвистике, истории и естественных науках. Например, именно ими был расшифрован крысиный язык, а практически все сведения о ритуальной магии – заслуга альвов. Черты лица у альвов строгие и правильные. Цвет глаз очень часто неестественный или редко встречающийся в природе – ярко-зеленый, золотой, небесно-голубой. Родственники по женской линии имеют одинаковый цвет глаз.

Среди альвов нередко встречаются магические способности к «водным» школам: ментаты, зеркальщики и элементалисты. Вполне вероятно, что есть среди них и телепаты, но никакой официальной статистики по этому поводу, конечно же, не существует.

Цверги. Прилагательное – цвергский. Ед. число – цверг, цверга.

Спокойные, бесстрашные и уверенные в себе серокожие коротышки, наделенные специфическим чувством юмора – такую славу заработали цверги в Директории. Цверги имеют давнюю историю в СССР. Они приняли участие во всех стройках социализма, прославившись трудолюбием и способностью быстро и качественно выполнять довольно сложную работу. В верховьях реки Яик для цвергов была выделена автономная область. После Третьей Мировой она стала основой для независимой Республики Цвергов, которая стала островком стабильности в регионе, внесла большой вклад в войну с Ордой и по Омскому пакту вошла в состав Директории. Благодаря этому, раса цвергов входит в число наиболее уважаемых в Евразии. Однако дальнейшее развитие отношений с людьми осложняет то, что цверги неохотно и исключительно формально принимают любые религии, сохраняя прочно укоренившийся среди них атеизм. Ходят слухи, что прохладное отношение к церкви – это неспроста, и среди цвергов каждый второй – сектант и демонопоклонник.

Несмотря на низкий рост, цверги служили и служат в армии. Из них получаются бесстрашные солдаты, обладающие особой цвергской смекалкой. Эта смекалка заключается в том, что цвергу кажутся очевидными те решения, до которых ни один нормальный человек без ста грамм не додумался бы. Поэтому предсказать, к чему приведет их инициатива, очень сложно. Под командованием толковых генералов отдельные батальоны цвергов творили чудеса во время всех войн второй половины ХХ века. Среди цвергов было больше героев, чем среди всех остальных рас нелюдей. Увидев у подчиненного красные глаза, которые являются отличительным признаком всех цвергов, даже полукровок, офицер может быть уверен, что этот боец исполнит любой приказ без колебаний. Цверги не боятся крови и смерти – ни чужой, ни своей. Им чужд страх потустороннего, поэтому они очень полезны для Корпуса и ГСП.

С другой стороны, из цвергов получаются плохие механики, потому что они не всегда способны понять человеческую логику, которая использовалась при создании машины. Цверги предпочитают, где это возможно, заменять человеческую технику артефактами, желательно – собственного производства. Образ мышления людей кажется им столь же странным, как и цвергский – людям. Из-за этого цверги редко заводят близкие отношения с представителями других рас. Никто не способен по-настоящему понять цверга, кроме другого цверга, поэтому они держатся друг друга.

Цверги живут долго, и хотят чтобы их жизнь была насыщена яркими событиями. Они невероятно любопытны, стремятся узнать все, что только возможно. Но с систематизаций знаний у них плохо. Для цвергов интересны не тенденции и структуры, а феномены и курьезы. Поэтому они не добиваются больших успехов в теоретических науках.

Магические способности цвергов обыкновенно связанны со стихией земли. Среди них встречаются хорошие медиумы и артефакторы. Скорее всего, существуют цверги-некроманты и цверги-целители, но никакой достоверной информации по этому поводу нет.

Приложение 3: Нравы и обычаи крыс – взгляд со стороны

Отрывок из Большой Евразийской Энциклопедии, 2006-го года издания. Одобрено Министерством Культуры ЕД.

Когда после Четвертой Мировой Войны нас захлестнула крысиная орда, ее действия были столь слажены, а продвижение столь стремительно, что даже сегодня сложно поверить, насколько в самом деле атомизировано крысиное общество. Данные о нем обрывочны, и в основном исходят из того, что крысы потом сами нам рассказали. Их социология еще ждет своего исследователя, а пока можно с определенной долей уверенности утверждать следующее.

Самой крупной организационной единицей у крыс является клан. Как знак принадлежности к определенному клану, крысы наносят на лицо и тело замысловатые рисунки хной или другой природной краской. Невероятно, но факт: по нашим оценкам, в состав Орды входили десятки тысяч кланов и при этом никаких более крупных организационных единиц, чем клан, не известно, и при этом Орда сохраняла управляемость. Клан может насчитывать до тысячи детенышей и до нескольких сотен взрослых особей.

Разделение по возрасту критически важно, поскольку в известных кланах Евразии в качестве формы правления принята геронтократия – власть старейших. Так называемые «диффузники» это крысиный молодняк в возрасте от трех до десяти лет. Так называемые «суггесторы» это взрослые крысы. Существующее положение дел закреплено фанатичной верой. Старейшая крыса клана, именуемая патриархом, почитается за живого бога, символ клана и залог его процветания. Любые распоряжения патриарха выполняются незамедлительно и с нечеловеческим рвением. Клан бережет своего патриарха как зеницу ока, не позволяя контактировать с ним не только чужакам, но и большинству своих. Личный контакт с патриархом – привилегия, доступная лишь небольшому числу иллюминатов, так называется этот почетный титул. Немногочисленные взятые в плен иллюминаты описывали патриарха как лысую крысу, покрытую татуировками, от которой исходит «черное сияние совершенной красоты». Это может указывать как на наличие феромонов, которые облегчают управление, так и на некую продвинутую форму обычной для крыс телепатии. Когда патриарх умирает, его место занимает один из иллюминатов.

Крыса, достигшая десяти лет, проходит через обряд инициации и становится полноправным членом общества – глашатаем. Глашатай строит нору, в которой заводит жену и детенышей и начинает вести некий род хозяйства. Диапазон возможностей простирается от собирательства до кустарного ремесла. Крупные заводы всегда находились в совместном владении нескольких семей, но юридические нюансы до конца не ясны. Название титула связано с тем, что любой глашатай... может говорить от имени патриарха. Со всеми вытекающими последствиями для нижестоящих крыс. Это тем более удивительно, что в каждой норе обыкновенно проживает не более пяти-семи работоспособных детенышей, и никаких других промежуточных организационных звеньев между глашатаем и патриархом нет. Даже иллюминат – это скорее привилегия, чем должность. Он передает волю патриарха глашатаям, но в том, что касается прав собственности, ничем от них не отличается. То, что мы принимали за «ячейки суггесторов второго порядка», оказалось всего лишь стихийными формированиями под командованием иллюминатов, возникающими в ходе боевых действий. В отличие от ячеек первого порядка, они не подразумевают беспрекословного подчинения и не сохраняются в мирной жизни. Отношение между разными иллюминатами вовсе следует охарактеризовать как равноправное сотрудничество. Тем удивительнее, что построенная на столь зыбкой основе организация оказалась способна создать индустриальную цивилизацию и слажено вести современную войну.

Между собой глашатаи всегда на ножах. Их жизнь состоит из конкуренции за собственность, самок и близость к уху иллюминатов, регулируемой сложным набором негласных внутриклановых правил. Предметом конкуренции являются даже дети. В связи с геронтократией, у крыс отсутствует какое-либо понятие о наследовании. Наследство погибшего принадлежит тому, кто первый его утащит. Так что, если один глашатай забирает у другого не только жену, но и детей, в этом нет ничего необычного. Ведь ребенок до года считается частью тела матери, до трех – неотчуждаемой вещью, а до десяти – говорящим орудием, обязанным беспрекословно подчиняться всем, кто старше.

Крысиный молодняк – от трех до десяти лет – является основным источником сложившегося представления о крысах как о толпе злобных коротышек, которые съедают все на своем пути и убивают друг друга с не меньшим удовольствием, чем врагов. В этой части крысиного общества процветают худшие образцы иерархии, известной нам. Что такое молодые крысы, предоставленные сами себе? Представьте себе массовый побег из колонии строгого режима, помноженный на абсолютное пренебрежение к чужой и своей жизни и такие совершенно детские черты, как любопытство, наивность, полное отсутствие ответственности и здравого смысла. Хуже только молодые крысы, ведомые глашатаем, потому что его они почитают не меньше, чем патриарха, а он, спаяв толпу железной дисциплиной, отнюдь не пытается сдерживать кровожадные и низкие порывы молодняка. Не иначе как с Божьей помощью смогла наша земля пережить это вторжение.

Сказанное про молодняк верно как для самцов, так и для самок: до полового созревания никаких различий между ними не делается. Потом самцы становятся глашатаями, а самки так и остаются говорящими орудиями, но теперь их основная функция – деторождение. Распределение их между самцами регулируется правилами клана и волей патриарха. Крысы не показывают своих самок чужакам, а отступая непременно забирали их с собой – и убивали тех, кого не могли забрать. Допросов пленных иллюминатов у нас было немного, но вполне достаточно. Пленные самки – это совсем единичные случаи, притом все они рано или поздно совершили самоубийство. Имеющаяся у нас обрывочная информация позволяет заключить, что крысы считают своих самок искаженными, порочными и дефектными пародиями, лишенными божественной благодати. И самки с этим полностью согласны, воодушевленно распространяя такую идеологию. В исполнении воли глашатая они видят единственный способ прикоснуться к благодати, а в рождении крысят – искупление своей порочности.

Приложение 4: Происхождение магии

Существование магии было осознано в начале 20-х, когда невероятные истории с Великой войны были разделены на те, что могут быть объяснены физиологией, и те, которые совершенно уму не постижимы. Оказалось, что многие люди выжили в тяжелых условиях благодаря серии однотипных чудес. Это не было чем-то значительным и эффектным: просто маленькие нарушения законов физики, заметные только при анализе статистики. Кто-то, даже получив серьезную рану, к вечеру был уже совершенно здоров. Кто-то мог без труда носить грузы, которые обычному человеку не поднять. Кто-то чувствовал, куда упадут снаряды. Кто-то мог спрятаться от чужих глаз даже на, казалось бы, абсолютно ровной местности. На первый взгляд, обычные фронтовые небылицы, но их было слишком много. С каждым пятым из тех, кто был призван в армию, случалось что-то подобное. И понятно, что их доля среди выживших была куда больше.

В следующем десятилетии этим заинтересовались в государствах, которые пытались быстро нарастить свою мощь за счет новых технологий. СССР и Германия выделяли большие средства на изучение "прикладной магии". Результаты были неутешительны. Хотя люди, с которыми на войне регулярно происходили похожие чудеса, могли повторить их по своему усмотрению, ничего столь же перспективного, как ракеты и радары, в этой области не нашлось. Главная проблема, с которой столкнулись исследователи, — невозможность разработки методики обучения. Мало того, что человек либо мог колдовать, либо нет. Даже если он обладал такими способностями, каждый случай был слишком уникален, чтобы организовать массовую подготовку.

Когда грянула новая война, оказалось, что возможности магии были недооценены. Она сыграла значительную роль на полях сражений, всегда проявляясь совершенно неожиданно и в критической ситуации. При этом речь шла уже не только о повышении эффективности, но и о принципиально новых возможностях. В некоторых случаях человек, владеющий магией, мог обходиться без оружия вообще, просто испепеляя врагов взглядом. Поэтому после разгрома фашистского блока все довоенные исследования на эту тему оказались пересмотрены.

При поддержке двух сверхдержав было найдено много новых способов применения магии, как мирных, так и военных. Оказалось, что магией в той или иной степени владело до 60% населения. С учетом этого, магия развивалась и в порядке частной инициативы, к которой общество отнеслось очень критично. Возник ряд движений требовавших запретить или ограничить ее. Но оказалось, что большая часть состоятельных людей в капиталистическом блоке и партийных функционеров в социалистическом владеет магией, в том числе организаторы таких движений. Результат игры «пчелы против меда» закономерен: к концу 50-х протест сошел на нет.

После Третьей Мировой, вместе с появлением демонов, способности людей к магии усилились, но по-прежнему остались трудно формализуемыми. Большинство людей может делать что-то сверхъестественное, но объяснить, как именно они это делают, довольно трудно, а выработать единые для всех принципы «сотворения заклинаний» вообще невозможно. Существуют только рекомендации, и при должном усердии хороший учитель может натренировать учеников. Но это именно тренировки, а не целенаправленное обучение по плану. Магия – процесс творческий, и, как всякое творчество, у кого-то получается лучше, у кого-то хуже, а у кого-то так, что людям показывать стыдно. Магия – довольно утомительное занятие. Непрерывное творение чар требует исключительной силы воли и сильно затрудняет концентрацию на каких-то других осмысленных действиях. Хотя масштаб проблемы зависит от того, о каких именно чарах идет речь, и разные люди справляются с ней более или менее успешно.

Ничего, что можно было бы назвать манной, не обнаружено, однако, после пяти минут колдовства ты чувствуешь себя так, как после нескольких часов ходьбы. Или даже хуже, если речь идет о сложных заклинаниях. Общепринятая гипотеза заключается в том, что магия каким-то образом питается за счет энергии химических реакций в организме человека. Известно, что при длительной концентрации на заклинаниях поднимается температура тела, учащается дыхание и ускоряется цикл трикарбоновых кислот. Однако процесс этот сложный и до конца не изученный. При этом, энергия для колдовства может быть взята и из внешнего источника – из так называемых «чармов», куда она была заранее закачана. Такой подход широко использовался в боевой магии, как предоставляющий очевидные выгоды по сравнению с тем, чтобы сжигать ресурсы организма. Раньше считалось, что «ритуальная» магия чармов и «чистая» магия внутренних сил принципиально отличаются, но в 80-х это было опровергнуто. Чармы позволяют творить более сильные заклинания, не уставая, но магия при этом работает по тому же принципу.

Принятый в науке Директории графический образ для представления магии – восьмиконечная звезда. Звезда включает в себя два четырехугольника. В одном находятся школы, работающие с материей, в другом – с невидимой для приборов энергией. У каждой школы есть своя «подшкола», являющаяся в некотором роде ее отражением. Каждая школа соответствует одной из «четырех стихий». Стихии «движутся» по восьмиконечной звезде. Каждая вершина «материального» четырехугольника дает свою силу следующей за ней подшколе, каждая вершина «нематериального» – противопоставленной. Концепция «подшколы» самая дискуссионная и условная, так как подшкола всегда принадлежит к другой стихии, и ее группировка со школой часто кажется натянутой, построенной на неочевидных и спорных ассоциациях. Иностранная наука не использует ее, постулируя разделение только по стихиям. Также в иностранную классификацию не вписываются целители: место под них занято метаморфами.

Никто в точности не знает, чем именно являются стихии, и корректна ли их связь с землей, ветром, водой и огнем. Название стихиям дали четыре материальные школы, проявления которых походили на легендарные проявления стихий. Дальнейшие связи подобраны эмпирическим путем, чтобы в концепцию хорошо ложились зафиксированные проявления нескольких школ у одного человека. Арсенал магии, доступный измененным и нечеловеческим расам, гораздо уже человеческого. Конкретика зависит от расы. Почему так – неизвестно. Границы возможностей измененных достаточно надежно известны, но говорить так же про нелюдей преждевременно. При этом, существовавшие до прихода в мир расы людей не демонстрируют никакой статистически значимой разницы в предрасположенности к тем или иным школам. Хотя в Интербеллум были заявки на установление превосходящих магических способностей у белой расы, потом данные были опровергнуты. Искажение восприятия связано с тем, что магия появилась в Европе, и нигде больше исследований не велось. Когда в выборку попали другие расы, магия обнаружилась и среди них. Причем в такой же пропорции по отношению к общей численности населения.

Ниже приведена классификация школ. Порядок следования: Белая школа – Черная школа – Белая подшкола – Черная подшкола.

– Огонь: Дезинтеграторы; Друиды; Иллюзионисты; Эмапты.

– Вода: Элементалисты; Телепаты; Ментаты; Разрушители заклинаний.

– Земля: Целители; Некроманты; Медиумы; Артефакторы.

– Воздух: Гравитационщики; Созидатели; Компасы; Видящие.

Пары школа-подшкола в науке Директории следующие:

– Элементалисты управляют настоящим поведением материальных объектов – медиумы воспринимают прошлое материальных объектов.

– Гравитационщики управляют гравитационным полем – иллюзионисты управляют электромагнитным.

– Целители восстанавливают физическое тело – компасы восстанавливают карту местности.

– Дезинтеграторы изменяют структуру простых веществ – ментаты изменяют структуру собственного мозга.

– Телепаты управляют мыслями – эмпаты управляют эмоциями.

– Созидатели анимируют неживые объекты – артефакторы наполняют их силой.

– Друиды направляют потоки жизненной силы – зеркальщики направляют нити плетения.

– Некроманты анимируют тела, когда-то бывшие живыми, – видящие взаимодействуют со следами чар, когда-то сотворенных.

Как правило, человек владеет только одной школой. Возможны, но редки, проявления других школ такой же стихии. Обычно это происходит в случае предрасположенности к одной из основных школ и касается проявлений подшкол. Исключительно редки случаи, когда человек одинаково хорошо владеет двумя школами. В таком случае, они всегда относятся к одной стихии. Людей, владеющих тремя школами, мало даже в масштабах такой большой страны, как Евразийская Директория. Во всех известных случаях это тоже три школы одной стихии. Людей, владеющих четырьмя школами, скорее всего мало в масштабах мира, но достоверных данных здесь нет. И вряд ли будут, поскольку в каждой стихии как минимум одна школа запрещена.

В Директории запрещены и преследуются: некроманты, телепаты, созидатели. Друиды не запрещены официально, но, как правило, ведут отшельнический образ жизни из-за напряженного отношения простых смертных. Дезинтеграторы подлежат обязательной мобилизации, чтобы работать на армию или МЧС. Все официально известные целители работают на церковь, которая хранит программы подготовки в качестве секретного ноу-хау.

Любые магические способности граждане Директории обязаны регистрировать в военкомате. Наиболее перспективные получают настойчивое приглашение на курсы ДОСААФ по их развитию. Маги некоторых школ, считающихся особо опасными, обязаны становиться на учет в милиции. Описание всех связанных с этим юридических нюансов было бы слишком длинным, тем более что картина меняется. И сильно разнится от страны к стране.