Проба пера, или Сказка о Пилигриме

Глава 1

© Вано Васильев 2026

Глава 2

Проба пера или сказка о Пилигриме.

Посвящается моим трём сёстрам, которые являются для меня самыми родными в моей теперешней жизни.

От автора.

Если меня спросят, почему я стал писать эту книгу, то я не смогу дать точный ответ. Его просто нет. Всё возникло спонтанно, по непонятной до сих пор для меня причине. Может быть, это не так уж и плохо? Говорят же, что мысли, возникшие внезапно в человеке, идут из самого сердца, а не из головы. Мозг лишь подхватывает их, анализирует с присущей только ему завидной скрупулёзностью, а потом уже решает обнародовать их, давая им право на существование, или старательно скрыть до поры до времени в недосягаемых тайниках ненасытного и бездонного подсознания. Всё со мной произошло именно так, как, впрочем, и с главным героем моего романа. А кстати, можно ли написанную мной книгу назвать романом? Ответа тоже нет. Не будучи профессионалом в писательской деятельности, я не знаю, как подразделять художественные произведения и к какому роду причислить моё. Рассказ, повесть, роман? Ну точно не рассказ — слишком длинный. Что-то среднее между повестью и романом. А ещё лучше — сказка. Сказка для взрослых или, как в наше время популярен и не сходит с уст книголюбов термин, — фэнтези. Жанр, который заполонил просторы интернета, влюбив в себя миллионы поклонников. К сожалению или, быть может, к счастью, эта участь не обошла и меня. Хотя, по большому счёту, главная тема, лишившая меня (уверен, не только меня) покоя в последнее время и которую я в первую очередь хотел отразить в своей книге, — это тема войны и всё, что с ней связано. Поэтому основной целью для меня было не то, чтобы раскрыть и показать причины и сущность этого чудовищного явления на нашей планете (Боже упаси, я слишком далёк от понимания этой вселенской проблемы), а лишь показать своё отношение к ней, присущее не только мне, но и каждому человеку. Но так бывает всегда, и так случилось и в моём случае: основная идея, не в состоянии быть изолированной, потянула за собой другие, не столь глобальные по содержанию, но не менее важные в жизни человека. Тема религии, тема искусства и, наконец, тема любви. Любви необычной и такой, что на первый взгляд кому-то может показаться странной и запретной. Но если учесть, что она возникла благодаря общению в социальной сети, то её необычность сразу пропадает. Общение на сайтах знакомств стало чуть ли не основным в жизни многих людей. Что касается странности и запретности, то согласитесь, эти определения мгновенно исчезают в головах людей с момента появления в их судьбе объектов, являющихся предметом первостепенных желаний и стремлений.Будучи ослеплённым и обезумевшим от обрушившегося на него чувства, человек перестаёт видеть в нём даже малейшие признаки недопустимости, диктуемые моральными принципами общества, в котором он живёт. И лишь сильные духом и чистые душой люди способны противостоять природным инстинктам, в которых чувство, сжигающее их днём и ночью и носящее исключительно эгоистическое желание обладать, заменяется более высоким, бескорыстным стремлением отдавать и жертвовать во имя любви. Именно нечто подобное мне хотелось отразить в своей книге, показывая, как по мере развития сюжета за короткий (около года) промежуток времени происходит становление главного героя, наделённого вначале многими присущими земному человеку чертами характера и свойствами души, и попытка обретения им других, более высоких качеств, так редко встречающихся среди людей. Не знаю, удалось ли мне это или нет. В любом случае судить вам. И ещё: некоторым читателям, знающим меня лично, может показаться, что книга носит автобиографический характер. На это отвечу так: по большому счёту, нет. Но с одной лишь поправкой. По-моему, любое произведение, написанное тем или иным автором, не может быть стопроцентно лишено автобиографичности. Ведь всё подсказанное ему для написания книги черпается не только из окружающего, насыщенного красками реального мира или из не менее богатого на этот счёт мира фантазий, но и из событий, которые произошли и происходят непосредственно с ним в его личной жизни. И наконец, последнее. В книге иногда упоминаются те или иные классические музыкальные произведения. Не сомневаюсь, что они будут знакомы многим читателям. И тем не менее, для того чтобы лучше понять и острее прочувствовать описываемый в книге момент, было бы неплохо прервать своё чтение, чтобы послушать эти произведения, отыскав их во всемирной паутине. Признаюсь, что я сам всегда так делаю. Список музыкальных композиций, упомянутых в романе, указан в конце книги по порядку их появления. Приятного чтения!

Вано Васильев.

Сто свечей в притихшем доме,

Имя пилигрима на ладони.

Сегодня ты одна,

В доме тишина,

Полная печалится,

За окном луна…

Генрих Ясан.

Глава 1

Ветер за окном не давал Максиму заснуть. Звуки, которые он издавал, постоянно менялись: от едва уловимого шелеста, похожего на шум листьев, до барабанной дроби — но не ритмичной, а, наоборот, настолько хаотичной, насколько может позволить себе только природа, приказавшая одному из своих слуг лишить Максима сна. Эта мысль о природе показалась ему забавной, поскольку за ней последовал вопрос: а собственно почему всё это происходит? Почему ветер за окном решил, не спросив разрешения, ворваться в мысли, завертеть их в своём круговороте, тем самым безвозвратно лишить его покоя? Ведь говорят, что нет ничего случайного в этом мире. А раз так, может, вовсе и не стоит пытаться заснуть, даже несмотря на то, что завтра надо рано вставать и снова, как прежде, в плохом настроении собираться и идти на работу. И что делать? Ворочаться в постели или набраться решимости и для начала хотя бы вылезти из неё и, свесив ноги вниз, с опущенной головой сидеть и ждать подсказки от замученного бессонницей разума? Как будто подслушав мысли Максима и словно обрадовавшись им, ветер за окном забарабанил новым сильным порывом по стёклам эркера, вынуждая Максима совершить какое-то действие. Он сунул ноги в тапки, накинул халат и поплёлся к окну на беседу с ночным гостем. Склонность к мистике и всяким фантазиям была свойственна Максиму. Поэтому, нисколько не задумываясь о нелепости своих действий, он, обращаясь к ветру, вслух произнёс:

— Ну, здравствуй! Тебе что, тоже одиноко?

— Ага, — ответил ветер за окном.

В свете уличных фонарей и серого неба едва уловимый контур речного берега успокаивал своим постоянством. Ледяного покрова почти не было видно. Но мысль о том, что он никуда не делся, подсказывала, что, в отличие от Максима и ветра, «подруга» Нева крепко спит, совершенно не ведая и не беспокоясь о двух полуночниках, страдающих бессонницей. Очевидно, что причина бессонницы у обоих была разная. А может быть, и нет?

— Ветер, ты почему не спишь? — спросил Максим.

— Мне не положено спать.

— Почему это не положено?

— Потому что я Северный. Моя бессонница хроническая, холодная и бессмысленная. А ты почему не спишь? Уже ведь полночь.

— У себя спроси, — ответил Максим и, резко задвинув шторы, плюхнулся в уже успевшую остыть постель. Мысли, которые минутами раньше не давали ему заснуть, нахлынули с новой силой. Одна цеплялась за другую, третью, четвёртую и так далее. Они вертелись по кругу, повторяясь вновь и вновь. Он пытался поймать главную из них, не дававшую покоя. Вскоре это ему удалось, и он с досадной улыбкой на лице осознал, что она настолько банальна по сути, что лукавить самому себе не имеет смысла. Но от этого становилось ещё обиднее. Может, пойти снова к окну и озвучить эту самую мысль, чтобы ночной собеседник за окном услышал и как-то помог избавиться от неё? Вскочив с постели, Максим снова пошёл к окну, раздвинул шторы и, как ребёнок, совершенно не стесняясь, стал жаловаться Северному ветру.

— Как же я не хочу идти завтра на работу! Почему я должен делать то, чего не хочу? Почему у меня нет возможности беззаботно жить в своё удовольствие, а не работать каждый будний день по принуждению, только лишь для того, чтобы как-то существовать?

— Продолжай, — ответил завыванием ночной странник за окном.

— Нужно погасить ипотеку, потом сделать ремонт во всей квартире, потом ещё накопить капитал, поместить его в банк или вложить в какой-то другой инструмент, приносящий доход. А годы идут, и старость не за горами!

— Твои «проблемы» не оригинальны. Многие так думают и постоянно ноют.

— Что же мне делать?

— Просто ложись в постель. А я тебя убаюкаю.

— Как в детстве мама?

— Угу.

Максим снова лёг под одеяло. А может, ветер прав? Стоит ли терзать себя перед сном пустыми мыслями, которые наверняка не дают уснуть тысячам таких, как он, в многомиллионном, уставшем ночном городе? Утешая себя таким объяснением, он почувствовал, как потихоньку, под завывание ветра, стал проваливаться в сон и снова, как это часто бывает, не уловил момента перехода из реальности в сновидение.

Глава 2

Нарастающая мелодия мобильного телефона на деревянной подставке из магазина «Икея» разбудила его в 6:25. Включив с закрытыми глазами светильник на прикроватной тумбочке, Максим рефлекторно стал двумя пальцами массировать переносицу, обманывая своё тело, пытаясь его разбудить. Как ни странно, в этот раз эффект был быстрым. Он вскочил с постели и с каким-то ранее незнакомым и приятным ощущением за грудиной, шаркая тапками, посеменил в душ. Настроение было на редкость хорошим. Какая-то лёгкость присутствовала во всём теле. Чтобы не спугнуть её, он искусственно стал усиливать это ощущение, пытаясь помешать проникнуть в свой мозг измучившие накануне мысли. Под душем ему вдруг вспомнились обрывки из книги «Трансерфинг реальности», и он улыбнулся. Одна из главных фраз книги звучала примерно так: «Даже если тебе плохо, говори, что тебе, наоборот, хорошо или хотя бы нормально. И далее по нескольку раз в день произноси: „У меня всё нормально!“»

Перекрыв воду и взяв полотенце, он неистово стал вытирать им голову и так же неистово вслух произносить:

«У меня всё нормально! Всё идёт как надо!»

Зарядив себя, как ему показалось, положительной энергией самовнушения, всё с той же улыбкой на губах, Максим вышел из ванной, задавая себе вопросы:

«А что происходит? Откуда эта странная эйфория? И куда делся мой негатив, который, как тень, каждое утро всё последнее время сопровождал меня? А впрочем, зачем искать ответы на все эти вопросы? Не лучше ли, как советует психолог в своей книге, просто отдаться новым приятным ощущениям и плыть с ними, будто по волне, лишь изредка соблюдая равновесие раздвинутыми в стороны руками?» Вслед за этим рассуждением ход мыслей Максима неожиданно изменился, и он подумал: а почему бы не попробовать заняться чем-то ещё в этой жизни, кроме медицины? «Но я ведь ничего больше не умею делать. У меня и в мыслях никогда не было научиться чему-либо ещё. Все силы были отданы для того, чтобы овладеть своей профессией, довести свои умения до максимума. И вот это, похоже, свершилось. А что теперь? Может, попробовать сочинять рассказы? Так, уже лучше… Нет, это полный бред. Я ведь никогда этого не делал. Вряд ли у меня получится. Тысячи людей, талантливых и профессиональных в этом деле, занимаются писательством, и только у единиц выходит что-нибудь достойное. Но, может, стоит хотя бы попытаться, а не ныть постоянно и жаловаться окружающему миру? Попробовать хотя бы делать это для себя. Чтобы как-то отвлечься от бытовых проблем и просто получить удовольствие. Надо, пожалуй, вернуться к этим мыслям вечером, после работы. Лишь бы они не растворились, как рассеиваются приятные сны к концу дня». Поставив точку в рассуждениях, он вышел из дома в сторону парковки своего автомобиля.

Глава 3

День на работе, как ни странно, пролетел легко и быстро. На плановой операции всё прошло нормально. Поступлений в стационар было немного. И после работы даже пробки на дороге куда-то подевались. Всё складывалось так удачно, что даже не верилось. Словно небеса решили подыграть Максиму сегодня, лишь бы он скорее вернулся домой к тем мыслям, которые утром так приятно согревали его душу. Так оно и вышло: мысли эти совсем не растаяли, а, наоборот, зазвучали с новой силой, и, увлечённый ими, Максим стал снова их раскручивать у себя в голове.

«Итак, на чём мы остановились? Ага, писать рассказы. Но как это делать? Вот так просто сесть за компьютер и начать печатать первое, что придёт в голову? А почему бы и нет?» И тут он вдруг вспомнил, что буквально несколько дней назад прочёл в интернете на сайте proza.ru одну короткую повесть. Повесть была талантливо написана, читалась легко, но казалась ему незаконченной, словно автор сделал это преднамеренно, для того чтобы у читателя была возможность самому домыслить окончание.

«Может, попробовать закончить повесть за автора? Нет. Неблагодарное и неблагородное это занятие. Надо создать что-нибудь своё. И даже если сочинённое окажется неудачным, зато оно будет твоим. Это будет что-то, возникшее исключительно в твоей душе. Или в твоей голове? А кстати, откуда всё это берётся? Как человек начинает творить, придумывать, создавать из ничего что-то очень достойное, интересное, красивое? То, что может понравиться не только тебе, но и другим».

Для Максима это всегда было загадкой. Как, например, пишется музыка? Кто напевает на ушко композитору удивительные в сплетении музыкальные узоры? Действительно ведь говорят, что художнику, писателю и музыканту диктует ангел, которого принято называть Музой. Максиму сразу вспомнился ангел, изображённый на фресках в православных храмах, который нашептывал содержание Святого Писания одному из евангелистов. Наверное, так и есть. Или, по крайней мере, что-то в этом роде происходит в моменты создания человеком прекрасного и неповторимого. Кто-то скажет, что это дано не каждому. Нужен талант — Божий дар! Трудно спорить и не согласиться с тем, что даже талантливым людям порой сложно без подсказки свыше создать нечто неповторимое, уникальное, божественное, наконец.

«Что-то я разошёлся в своих рассуждениях. До божественного творения мне не просто далеко, а, скорее, нереально. Пусть так, но, с другой стороны, как приятно представлять себя творческой личностью, способной придумать то, что никем ещё до тебя не было создано. И при этом быть уверенным, что это происходит не по твоей воле, а под влиянием бестелесного небесного создания. Да, пожалуй, именно так!»

Опьянённый внезапно нахлынувшими мыслями, Максим торопливо сел за свой рабочий стол и с волнением открыл крышку ноутбука. Не прерывая потока мыслей, он робко стал нажимать на чёрные клавиши, боясь спугнуть присутствие невидимого существа, парящего над ним.

«Что я сейчас делаю? Постукиваю кончиками пальцев по кнопкам клавиатуры? Да, так оно и есть. Но я же не могу это делать механически и бездумно, как робот? Безусловно, где-то рядом у моего виска парит мой Ангел, которому вздумалось нашептать мне пару строчек».

От уверенности в происходящем наяву у Максима за грудиной вдруг появилось странное, волнительное ощущение, которое заставило его так же, как накануне в беседе с ветром, вслух произнести:

«Благодарю тебя, мой верный друг! Продолжай, не останавливайся и не покидай меня!»

Из того, что стало происходить дальше, можно было сделать только один вывод: Максим был услышан, поскольку возникшие слова, как мелодии волшебной флейты, стали наполнять его мозг, заставляя торопливо стучать пальцами по гладким пластиковым квадратикам. Дальше чудеса стали раскрываться в полную силу. Иначе и не могло быть, поскольку рядом, как известно, был Ангел. Слова стали приобретать материальность, постепенно обретая перед глазами Максима очертания всплывающих из ниоткуда живых объектов. Это стало похоже на то, как у художника возникшие внутри чувства и фантазии с помощью кисти превращаются в живописные картины, а у спящего человека мысли складываются в фантастические сюжеты. Но то, что произошло в этот момент с Максимом, не было сном. Скорее всего, это было похоже на изменение сознания, которое позволяло увидеть другой, быть может, параллельный мир в другом времени и пространстве.

Глава 4

По пыльной просёлочной дороге на гнедой лошади медленной поступью двигался одинокий всадник. Вокруг была голая, унылая степь с островками выгоревшей на солнце травы. Повисшую в воздухе тишину нарушал лишь монотонный стук копыт и крик пролетавшей птицы, неожиданно выпорхнувшей из травы. Всадник устал в долгом пути, и поэтому его голова, накрытая капюшоном, склонилась к груди, плечи были опущены, а руки, едва удерживая поводья, с трудом помогали держаться в седле. Имя всадника было Оникс, он был воином — об этом говорили доспехи и тяжёлый меч на его поясе. А ещё он был музыкантом и поэтом, о чём можно было легко догадаться по музыкальному инструменту, который висел у него на плече и тихонько постукивал деревянным грифом по спине, издавая едва уловимый звук встревоженных струн, заглушаемый топотом копыт и дуновением ветра. Под этот убаюкивающий ритм звуков Оникс периодически проваливался в сон. И, как это часто бывает в полусонном состоянии, в его разуме стали появляться всевозможные обрывки размытых образов с нечёткими контурами и короткими бессмысленными сюжетами. Всё это чередовалось с какими-то незнакомыми символами, которые затем постепенно стали приобретать форму букв. Из этих букв стали складываться слова, чудным образом выплывающие из пустоты, которые, наконец, выстроились в бегущие строчки. Сгруппировавшись, они превратились в строфу стихотворения:

Дорога — извечный удел Пилигрима,

Манит его в туманную даль,

Бредёт одиноко он, солнцем палимый,

А на душе вековая печаль.

Голос Аниты плывёт над холмами,

Струны трепещут под пальцами вновь,

Очи солдат зальются слезами —

Солёно-горячими, как пролитая кровь.

Текст монотонно повторялся, проплывая перед глазами. Но потом он вновь стал меняться. Строчки стихотворения вытянулись друг за другом в длинную ленту и постепенно превратились в спираль, внутри которой стал появляться предмет продолговатой формы с расплывчатыми контурами. Потом его очертания стали более отчётливыми, и вскоре в нём можно было угадать музыкальный инструмент. Это оказалась лютня, очень похожая на ту, что была у него на плече и которая, продолжая тихо ударять его сзади по спине, издавала едва уловимый, беспорядочный металлический звук. Струны другой лютни, находящейся внутри спирали, тоже задрожали, рождая уже совсем не хаотичную, а стройную и очень грустную мелодию, под которую возникшая пара, словно в анимационном фильме, закружилась в медленном танце. Всё это наваждение, возникшее в полусонном сознании всадника, продолжалось несколько мгновений, а затем стало медленно растворяться в пространстве. Ониксу очень не хотелось просыпаться и тем самым расставаться с необычным видением. Но чем больше он старался удержать его, тем стремительнее оно ускользало от него, пока, в конце концов, окончательно не растаяло в воздухе. От осознания безвозвратной потери, с досадой на душе, он очнулся и стал оглядываться по сторонам, пытаясь отыскать глазами только что виденную, исчезнувшую картинку. Но вокруг был всё тот же скучный пейзаж с небогатой растительностью и тонкой, стелющейся под копытами коня пыльной дорогой. День приближался к закату, всаднику нужно было найти ночлег, которого по-прежнему не было видно в этом забытом Богом месте. Оникс нисколько не тревожился по этому поводу, поскольку ему не раз приходилось весь день быть в седле, и неизвестность, маячившая впереди, была для него вполне привычной. Но вскоре судьба вознаградила его за терпение. Как только оранжевый диск солнца коснулся горизонта и возникшая прохлада дотронулась до его плеч, Оникс приподнял голову и, к своему удивлению, увидел недалеко едва уловимые очертания конусообразного строения. Похоже, это был шатёр, в котором мерцал слабый огонёк. Потянув за вожжи и почувствовав приятную волну в груди от надежды на долгожданный отдых, он рысью поскакал вперёд. «Что это за шатёр, откуда он взялся и кто в нём? Друг или недруг? Мужчина или женщина? А быть может, злой и коварный дух, посланный ему в искушение?» Встряхнув головой, пытаясь тем самым отогнать от себя наплывшие дурные мысли, он поскакал быстрее к загадочному шатру, совершенно забыв об осторожности. Через несколько минут его цель выросла перед ним так неожиданно, что ему пришлось слегка придержать коня, чтобы не налететь на возникшее перед ним жилище. Когда Оникс остановился, чтобы спешиться, он заметил, как полог шатра от дуновения ветра немного откинулся в сторону, как бы приглашая его войти. Этот знак ещё больше вселил смелости в нашего героя, и он без замедления слез с коня, привязал его к стоящему рядом дереву и решительным шагом вошёл внутрь.

Глава 5

У каждого человека, входящего в незнакомый дом, первое ощущение бывает разным в зависимости от преобладающего органа чувств. Кто-то воспринимает мир глазами, кто-то — на слух. У Оникса доминантным органом чувств было обоняние. Сделав первый шаг на мягкий узорчатый ковёр и войдя в полутёмное жилище, Оникс глубоко вздохнул и сразу же почувствовал приятный запах какого-то благовония. Он закрыл глаза на мгновение лишь для того, чтобы попытаться разгадать этот запах, так неожиданно накрывший его и заполнивший его мозг подобно наркотику. Он решил выделить основную составляющую аромата. Сандаловое дерево! Да, несомненно, это оно, и вместе с ним несколько других, таких же приятных, но малознакомых по названию. Может, это мускус, пачули, ладан или мирра? Все эти наименования промелькнули в голове, но тут же забылись, поскольку, открыв глаза, ему пришлось воочию разбираться в окружающей обстановке. Он быстрым взглядом окинул внутреннее убранство жилища, пытаясь отыскать его хозяина. Вскоре ему это удалось. В глубине шатра стоял стол, накрытый белой скатертью. Два красивых деревянных стула с резными спинками примыкали к нему. На одном из стульев сидел старик в светлой одежде. По краям шатра с двух сторон стояли две узкие тахты с подушками вытянутой формы, покрытые бархатом тёмно-вишневого цвета у изголовья и сложенными покрывалами бирюзового цвета с противоположной стороны. На столе стоял глиняный кувшин, деревянная чаша, ваза с фруктами и блюдо с отрезанным ломтем белого хлеба. По углам стояли ещё два маленьких столика с причудливо изогнутыми ножками. На одном из них размещался крупный подсвечник с толстой, медленно сгорающей свечой. По ней сползали длинные, похожие на застывшие слёзы полосы воска. Рядом находилась изящная амфора, из которой струился тонкий дымок с удивительным ароматом, так понравившимся нашему путнику. Здесь же лежала толстая книга в золотом переплёте. На другом столике стоял медный таз с кувшином и белоснежным полотенцем, перекинутым через край. Сладкий аромат и вся обстановка создавали не только ощущение покоя и умиротворения, но и какой-то нереальности, словно это был сон, дивный и загадочный. Окинув ещё раз всё быстрым взглядом, Оникс вернулся к главному персонажу, сидящему за столом, и, не решаясь первым произнести слово приветствия, молча, дабы не разрушить возникшую идиллию, остановил свой взгляд на нём. Тот, в свою очередь, тоже не желавший нарушать тишину, рукой указал Ониксу на стул, приглашая присесть. Он быстро отстегнул меч и, сняв лютню с плеча, поставил её вместе с мечом на землю, прислонив к тахте. Затем, поблагодарив кивком головы хозяина за приглашение, сел за стол. Теперь, находясь совсем близко, он мог лучше разглядеть его. Это был старик лет семидесяти с длинными белыми, как снег, волосами и бородой. Голова была обмотана лентой пурпурного цвета. Лицо овальное, с неглубокими морщинами вокруг глаз и двумя бороздами на лбу. Глаза насыщенного синего цвета излучали тепло и притягивали своей силой, как магнит. Губы тонкие, нос прямой, щёки немного впалые, с вертикальными линиями по обеим сторонам. Одет он был в белый хитон, опоясанный кожаным ремнём. Из-за обилия белого в его одежде и контраста с насыщенным цветом глаз у Оникса возникло ощущение редкой чистоты, почти святости, исходящей от сидящего напротив человека. Не хватало только сияющего нимба вокруг красивой головы. И если бы он вдруг возник, то Оникса это бы нисколько не удивило. Но чуда не последовало — вернее, оно произошло, но чуть позже и совсем в другой, неожиданной форме. Дело в том, что когда наш герой, привыкнув к окружающей обстановке, попытался произнести слово, ему это не удалось. Его губы были словно склеены какой-то невидимой силой. «Что за напасть! — в испуге подумал он. — Я не могу говорить». Оникс, охваченный паникой, заёрзал на стуле, дотронулся до губ и попытался разжать их пальцами, но безуспешно. Увидев смятение своего гостя, старик слегка улыбнулся, и его глаза стали ещё светлее. Он положил руку на ладонь Оникса. В этот самый момент и произошло второе чудо. Оникс, не отрываясь, смотрел в глаза старика и, видя, что тот молчит, вдруг услышал его голос:

— Успокойся, мы будем беседовать, не размыкая уст, с помощью мысли.

Оникс от неожиданности вздрогнул и задрожал всем телом. «Должно быть, я схожу с ума», — подумалось ему. «Или этот неведомый чародей заколдовал меня?»

— Ты не сошёл с ума, я лишь помог тебе открыть способность читать мои мысли и передавать свои.

— Но как это возможно? Это чудо или волшебство?

— Называй это как хочешь, это уже неважно. Просто прими это и не задумывайся, тебе станет легче.

После этих слов Ониксу и правда стало немного легче. Он вдруг понял, что этот человек обладает такой силой убеждения, при которой не имеет смысла возражать, а надо просто поверить, признать сказанное им как факт и расслабиться. Он так и сделал. И сразу же страх и волнение улетучились в одно мгновение, а на душе стало легко и свободно.

— Ну вот и хорошо, вижу, что ты меня понял. Продолжим? — мысленно спросил старик.

Оникс молча кивнул в знак согласия.

— Кто ты? И как твоё имя?

Чудеса вновь продолжились. Вместо того чтобы назвать своё настоящее имя, наш герой вдруг неожиданно для себя ответил:

— Меня зовут Пилигрим. Я воин и певец. А как твоё имя?

— У меня много имён, но чаще всего я известен под именем Серафим.

— Но кто ты, Серафим, и как ты оказался в этом глухом месте? Откуда этот шатёр и всё остальное? — жестикулируя, спросил мысленно Оникс.

— Ты меня позвал, вот я и возник на твоём пути.

— Я тебя позвал? Разве? Что-то я не помню, чтобы кого-то звал.

— Ну как же, а твои стихи под пение лютни? И ещё твоё желание найти ночлег.

Оникс вдруг вспомнил, как совсем недавно в полусонном состоянии ему привиделись строчки стихотворения, которые в форме спирали кружились вместе с лютней в воздушном танце. Похоже, его туманные мысли, возникающие в столь странном состоянии, способны материализоваться.

— В моих стихах не было твоего имени.

— Верно, зато там было твоё имя. Ты ведь Пилигрим?

— Да, наверное, — неуверенно ответил Оникс.

— Ну так вот, а я всегда являюсь тем, кто так себя называет.

— Но…

— Ты хочешь сказать, что у тебя было другое имя?

— Вот именно. Меня все знают под именем Оникс.

— Что ж, теперь у тебя будет второе имя. Вернее, оно у тебя уже было, ты просто не знал об этом. И оно не случайно явилось тебе в этот раз. В мире ничего не бывает случайным. Всё, как известно, закономерно. Надеюсь, ты знаешь, что означает имя Пилигрим?

— Слышал что-то об этом. То ли странник, то ли скиталец. Так ведь?

— И то, и другое. А ещё паломник, певец, путешественник, путник в поисках истины. Главные спутницы Пилигрима — Мечта, Надежда, Вера и ещё…

— Любовь?

— Несомненно, Любовь и Молитва. И, наконец, Дорога, которая ведёт его к своей цели, никогда не покидает и не предаёт, являясь для него одновременно наставником и другом.

— Но я никогда не считал себя таковым. Я всегда был в первую очередь воином, а потом уже странником.

— А как же это? — спросил старец, кивнув на лютню.

— Это лишь увлечение. В моменты отдыха от войн я иногда пою людям песни.

— Так что для тебя важнее: меч или лютня?

— Это разные вещи. Меч — это оружие, а лютня — это…

— Что?

— Ну, она больше для души. Её не используешь в бою.

— Разве? Неужели лютня не может быть оружием? — удивлённо спросил Серафим.

— Конечно же, нет, — усмехнулся Оникс. — Кто же ею будет пользоваться во время битвы?

— Ах да, война, как я мог о ней забыть? А скажи мне, мой дорогой друг, зачем она нужна?

— Что?

— Ну, война.

— Как зачем, чтобы убивать врагов.

— А зачем их убивать?

— Затем, что они враги.

— А мы для них кто?

— А мы? Ну, выходит, что мы для них тоже враги.

— Получается, что враги убивают врагов?

— Получается, что так.

— Но это бессмыслица.

— Почему?

— Потому что кругом, куда ни глянешь, везде одни враги. Что же, хороших людей совсем не осталось?

— Ты меня сбил с толку, старик.

— Неужели? Не думаю. А представь: что если всех врагов и с той, и с другой стороны превратить в друзей? Тогда и убивать никого не надо. И тогда не будет войн. Все станут любить друг друга.

— Это невозможно.

— Почему?

— Войны были всегда и всегда будут. Так уж устроена природа человека, которому всегда чего-то не хватает. И даже когда, казалось бы, всё необходимое у него есть, зависть — этот вечный и презренный порок — не даёт покоя душе и заставляет человека творить злые и нехорошие вещи.

— Всё верно говоришь. Смею тебе напомнить, что, к сожалению, это не единственный порок, заставляющий, как ты только что выразился, совершать злые и нехорошие поступки. Но об этом как-нибудь в другой раз. Расскажи мне, как и за что ты воевал и, как видно по тебе, собираешься ещё воевать?

— Как за что? За родину, за своих близких и родных!

— А разве им что-то угрожает? Или, быть может, на вас кто-то напал?

— В данный момент никто не напал. Но могут это сделать. Потому что раньше это делали. Поэтому с ними надо покончить прежде, чем они пойдут на нас.

— Должно быть, они так же думают, как и ты, поэтому непременно нападут. А тебе не приходило в голову перестать думать об угрозе нападения? Может, они последуют твоему примеру и тоже перестанут воспринимать тебя как потенциального недруга? И тогда вы перестанете быть друг другу врагами, а потом, глядишь, станете друзьями.

— Это утопия, старик. Так никогда не было и не будет!

— Никогда не говори «никогда». Знаешь такую фразу?

— Слышал, но не понимал её смысла.

— Что ж тут непонятного. Человеку не ведомо, что с ним будет завтра, а тем более через год или два или двадцать лет, и поэтому утверждать, что чего-то никогда не будет, по меньшей мере глупо, а по большей — безрассудно. Но сейчас не об этом. А вот о чём. Может, стоит вместо меча взять в руки лютню? И использовать её как оружие? Но только не для войны и разрушения, конечно.

— А для чего же?

— Для мира, любви, добра и созидания! Ведь истинный смысл этих понятий не так уж нов, согласись.

— Соглашусь, но вот только всё это почти никогда не срабатывало.

— Ключевое слово — «почти». Может, за него и надо зацепиться?

— Но как?

— Очень просто. Надо только начать. Ведь кто-то должен быть первым. А того глядишь, за ним последуют и другие.

— Вот просто взять в руки лютню и играть на ней?

— Да, именно так. Но только не просто играть, а ещё и петь. И музыка, и слова должны быть вместе. Они должны быть неразлучны в едином танце. Так же, как в твоём сне были неразлучны лютня и окружившая её строка стихотворения.

После этой фразы Серафим снова улыбнулся и посмотрел Пилигриму прямо в глаза, вновь наполняя его душу каким-то ранее незнакомым теплом.

«Значит, он и про сон мой знает? И сейчас, в эту секунду, читает мои мысли. Удивительный старик! Но почему мне так хорошо и свободно с ним? Почему все страхи и тревоги исчезли одновременно, а вместо них такой желанный мир и покой на душе? Может быть, всё это сон? Ведь только во сне бывают подобные ощущения».

— Могу ли спросить тебя кое о чём, Серафим?

— Спрашивай.

— Зачем ты связал мои уста?

— Затем, чтобы слушать твои мысли, которые идут из сердца, а не слова, которые идут от разума.

— А разве мысли рождаются не разумом?

— Нет, только сердце, которое многие называют подсознанием, рождает искренние мысли, а разум, он же сознание, с помощью уст превращает их в слова, лишая тем самым правдивости. Ты разве никогда не замечал, что первая, возникшая в сердце мысль бывает самой верной и правильной? И стоит только разуму вмешаться, внести в неё свои поправки и сомнения, как сразу мысль перестаёт быть чистой. Она, как блестящая обёртка, может выглядеть красивой и умной в виде фразы, но в ней уже нет той первозданной глубины и силы и, самое главное, правды.

— Да, пожалуй, ты прав. Я часто замечал это. Порой стоит мне почувствовать сердцем, что надо сделать именно так, а не иначе, как вдруг сомнения, посылаемые разумом и возникшими умозаключениями, превращают мечты в серую реальность или любовь в холодный расчёт. Но ведь простым людям не дано читать мысли, исходящие из сердца, и общаться без слов?

— И слава Богу.

— Почему же?

— Потому что не все мысли, исходящие из сердца, могут быть добрыми.

— Но ведь ты сказал…

— Я сказал, что эти мысли искренние, но не более того. Это вовсе не означает, что они всегда добрые. Каковы сердце и душа, таковы и мысли. И лишь разум маскирует их и выдаёт в виде слов, произносимых человеком.

— Теперь я тебя понял. А скажи мне, пожалуйста, смогу ли я и дальше читать мысли других людей или это происходит только благодаря тебе?

— Это происходит благодаря мне, но это не означает, что ты не сможешь применить это по отношению к другим людям. Нужно будет только захотеть этого и открыть своё сердце первым тому, с кем ты будешь общаться.

— Но чем я заслужил получить от тебя такой дар? Я ведь простой воин и путник, каких много на этой земле.

— Пока ничем, но ты можешь это сделать, пообещав мне кое-что.

— Я готов. Но что именно?

— Перестань быть воином и стань настоящим пилигримом. Оставь свой меч и вместо него возьми в свои руки лютню для того, чтобы с её помощью нести людям только мир и любовь. Тогда, быть может, на местах, по которым ты пройдёшь, будет меньше войн.

— Но как это возможно? И смогу ли я?

— Сможешь, если только захочешь и поверишь в это! Я же наделю струны твоей лютни такой силой, которая будет останавливать любые войны, а слова твоих песен будут делать злые сердца добрыми и вместо ненависти вселять в них любовь. Тогда в твоей жизни многое изменится.

— Что же?

— Многое, и в первую очередь ты сам, а потом и другие люди, которым суждено будет встретиться на твоём пути.

— А когда это произойдёт?

— Скоро. Всё зависит от того, как быстро ты примешь решение, последовав моему совету.

Сила убеждения его была настолько велика, что Оникс, не задумываясь, ответил:

— Я согласен, хоть и не уверен, что у меня получится.

— Вот и хорошо. А сейчас отведай вина и хлеба, они придадут тебе сил и очистят твою душу от остатков сомнений и страхов.

Сказав это, Серафим подвёл Оникса к столику с медным кувшином и тазом и стал поливать ему на руки. Оникс освежил лицо и помыл руки прохладной чистой водой, а затем вытер их полотенцем. Они снова сели за стол. Серафим привычным движением отломил кусок хлеба и протянул его Ониксу, затем налил в чашу из глиняного кувшина красное вино. Вкус хлеба, терпкого вина и вид фруктов напомнили Ониксу его юные годы и любимого отца, который, бывало, в жару после изнуряющей работы в поле с улыбкой на лице подходил к нему и о чём-то спрашивал. Оникс, в отличие от отца, не любил копаться в земле. Вместо этого он сидел в тени дерева и читал книгу. Отец часто держал в руках сорванные только что с дерева фрукты и протягивал их ему, так же как Серафим только что предложил ему хлеба и вина. Это неожиданно нахлынувшее воспоминание из детства так взволновало его, что он глубоко вздохнул, едва сдерживая накатившую слезу. Серафим, прочитав его мысли, решил прийти ему на помощь:

— Ничто не делает мужчину сильнее и мудрее, чем привязанность к отцу. И ничто так не делает его сердце добрее, чем любовь матери! Тебе надо отдохнуть. Скоро утро…

Глава 6

Резкий звонок мобильного телефона вырвал Максима из творческого транса и вернул в реальность. Звонил его приятель Андрей. С неохотой и нескрываемым раздражением Максим провёл пальцем по зелёному символу на экране мобильника.

— Алло, Макс, привет, как дела?

— Нормально, — хрипло ответил Максим.

— Ты что, спал?

— Да нет.

— А что голос такой?

— Долго не разговаривал.

— А, понял. Ты смотришь новости?

— Нет, а что там?

— Ну ты даёшь! Наши новое оружие применили в Днепропетровске. Теперь они попляшут. Не фиг по нам ракеты пиндосовские выпускать. Вся Европа теперь будет «писать лимонадом» от страха. Включай быстрее телик, там ещё говорят в новостях об этом. Давай, пока, созвонимся.

Максим нехотя потянулся за пультом телевизора и нажал на кнопку. По федеральному каналу на фоне повторяющихся видео со вспышками в ночном небе, похожими на атаку НЛО, бесстрастным академическим голосом дикторша сообщала об успешном применении нашего нового оружия, не имеющего аналогов в мире. Максим, ещё не успевший до конца выйти из своего нового, никогда ранее не испытываемого им состояния, тупо смотрел на экран и с трудом воспринимал происходящее. Картина со странствующим всадником и белым волшебником туманной дымкой ещё парила в его голове, сохраняя тем самым ощущение эйфории и блаженства. Но неотвратимая реальность, которая так резко навалилась на него, неумолимо отнимала созданную из, казалось бы, ничего фантазию, возвращая в серую жизнь. Максим, чтобы не упустить ускользающую из рук тонкую нить, связывающую его с новым, другим миром, выключил телевизор, швырнул пульт на кровать, сел в крутящееся кресло перед ноутбуком, поднёс пальцы к клавиатуре и замер в ожидании новых мыслей и появления новых картинок в голове. Но ничего не происходило. Абсолютно ничего. Только мигающий курсор на белом фоне монитора. Муза покинула его, словно её вообще не было. «Что же дальше с Пилигримом и Серафимом?» — лихорадочно произнёс он вслух. Но ответа не возникло. Ни внутри, ни снаружи. Полный штиль. От охватившего его отчаяния Максим схватился руками за лицо и лихорадочно стал водить пальцами вверх и вниз, пытаясь разбудить потухшее вдохновение, которое совсем недавно так баловало его. Похоже, придётся смириться с неизбежным. Максим прекрасно понимал это, но в силу своей природной несмелости не хотел в этом признаваться. Всё, на что ему хватило сил, — это закрыть программу и перейти в интернете на одну из социальных сетей. Войдя в ленту на своей страничке, он стал равнодушно пролистывать её вниз, стараясь отвлечься от расстроивших его мыслей. В какой-то момент его внимание зафиксировалось на застывшем домашнем видео с изображением семейной пары, поющей под гитару. Максим машинально кликнул на воспроизведение, и картинка на экране ожила. Из динамиков зазвучала песня, которая сразу же очаровала его, а затем постепенно стала вводить в состояние странного возбуждения. В песне не было ничего особенного, она была достаточно известна, и Максим не раз слышал её раньше в исполнении профессиональных певцов. Дело было не в самой песне, а в том, как и кто её исполнял. Женщина, поющая песню, вкладывала в неё всю душу и страсть. Народная манера исполнения с характерным высоким надрывом голоса в конце строки вызывала в Максиме ни с чем несравнимое ощущение. Забыв обо всём на свете, Максим буквально впился взглядом в лицо этой женщины, чувствуя, как оно его завораживает. Каждый раз, когда женский голос звучал высоким, надрывным тембром, Максим чувствовал, как дрожь пробегает по всему телу, а в груди появляется томительная, необычайная по характеру волна тоски и эротического возбуждения. Максим не мог оторвать взгляда от лица этой женщины, чувствуя при этом сильное, давно не испытываемое влечение к ней. Как только песня заканчивалась, он ставил её снова, не в состоянии заставить себя оторваться от наваждения, поглотившего его целиком. Что же так очаровывало его? Лицо? Голос? Взгляд женщины, устремлённый на мужа? Максим не мог и не хотел находить ответа на эти вопросы. Он с наслаждением смотрел на экран, словно заворожённый, и как губка впитывал мелодию и голос поющей женщины. Наконец, в какой-то момент, найдя в себе силы, он нажал на паузу, откинулся в кресле, закинув сложенные ладони за голову, и закрыл глаза.

«Боже, как она хороша! Как она поёт! Сколько страсти и сжигающей тоски в этом голосе! Всю душу выворачивает!» — шёпотом произнёс он.

Весь оставшийся вечер он не находил себе покоя, прокручивая в голове видео и лицо женщины. Потом, понимая всю ненормальность происходящего, он решил отвлечься и включил телевизор. Но навязчивые мысли об околдовавшем его образе возвращались вновь и вновь. Не в силах сопротивляться охватившей его одержимости, он снова зашёл в сеть и, набравшись смелости, перешёл на страничку с её фотографиями. На её странице, кроме фотографий, было размещено несколько видео, в которых она пела другие песни со своим мужем. Максим с упоением их пересматривал, чувствуя, как облик понравившейся ему женщины проникает в него всё глубже и глубже, пленяя не только тело, но и душу. Чувство это было внезапным, острым и всепоглощающим. Но из информации, полученной им на странице, Максим почти сразу же понял, что это чувство совершенно безнадёжно по своей сути. И, тем не менее, ошеломлённый страстью, он решил написать ей письмо, нисколько не думая о последствиях. Ему необходимо было найти выход накопившимся внутри эмоциям. Но, боясь напугать ими ничего не подозревавшего человека, он постарался максимально уменьшить чувственную составляющую своего послания. Поэтому в письме он выразил своё восхищение, делая акцент на великолепном исполнении и на чудесном голосе. К своему удивлению, ему сразу же ответили, но не текстом, а голосовым сообщением. Услышав так неожиданно её голос, Максим весь затрепетал, словно она находилась рядом с ним. Голос у неё был низкий, а манера говорить очень простая, с провинциальным оттенком, без пафоса и всякого смущения. Она, как и полагается в таких случаях, благодарила Максима за лестные отзывы и сразу же пригласила его в «друзья». Диалог между ними продолжился недолго, поскольку Максим боялся быть навязчивым, а его собеседница, очевидно привыкшая к комплиментам в свой адрес, так же неожиданно, как и начала, вскоре закончила разговор. Смешанные чувства охватили Максима. С одной стороны, он был ошарашен и обрадован так нежданно свалившимся на него приятным знакомством, но с другой стороны, ему стало бесконечно грустно из-за уверенности в том, что у него нет никаких шансов на ответное чувство. Во-первых, она была замужем и, похоже, счастлива в браке, судя по тому, как они красиво поют вместе и смотрят друг на друга во время пения. Такая гармония может быть только от большой любви и сильной привязанности друг к другу. Во-вторых, у неё взрослые дети, счастливая и дружная семья, и никакая сила не заставит её поменять семью ради чего-то другого, чем бы это ни было. Поэтому она так легко ответила на письмо Максима, уверенная в том, что ей написал не охваченный внезапной влюблённостью мужчина, а обычный любитель народных песен, которыми пестрит весь интернет. Поток умозаключений, ужасающих по своей безнадёжности и обрушившихся на бедного Максима, не только не остудил его разум, но с новой силой воспламенил его, превратившись, как это часто бывает, в навязчивую идею.

Глава 7

Проходили дни, и с каждым днём огонь любви, возникший в Максиме, не думал угасать, а разгорался с новой силой. Каждую ночь перед сном он думал о ней, рисуя нереальные картины возможного знакомства с Антониной Николаевной. Именно так её звали. Он почему-то не хотел в своих фантазиях обращаться к ней без отчества. И не только потому, что она была чуть старше его, но и потому, что, называя в своих мечтах её строго по имени и отчеству, он как бы подчёркивал её недоступность и недосягаемость, подпитывая тем самым своё больное чувство. Оно сжигало его изнутри. Он понимал это, но ничего поделать с этим не мог. Иногда перед сном его посещала слабая надежда на то, что утром ему станет легче, мысли о ней притупятся, но каждый раз, просыпаясь в своей постели, через несколько мгновений разум включал воспоминание о ней, и охваченный нежным чувством несчастный Максим с глубоким вздохом и трепетом вслух произносил её имя: «Антонина Николаевна!»

Он продолжал жить в безнадёжных мечтах, и только работа ненадолго отвлекала его от бредовых мыслей, которые периодически всплывали в его воспалённом разуме, вызывая внутри смешанное чувство грусти и удовольствия. Образ Антонины Николаевны глубоко врос в его сознание, и ему казалось, что она тоже думает о нём и мечтает о встрече так же, как и он. Любовь, как известно, слепа, а безответная — слепа вдвойне. Ничто не сможет погасить её сразу и тем самым облегчить мучительные страдания. Никакие логические доводы и разумные измышления окружающих о том, что полюбившийся объект, по сути, ничего собой не представляет, не заставят тебя от него отказаться.

Максим стал больше узнавать о ней из её странички. Помимо врождённого таланта и красивого голоса, у неё была очень самобытная манера исполнения народных и шлягерных песен, не похожая на другие. Но странно, что помимо природного таланта и обаяния, исходящих от этой женщины, Максиму иногда внезапно открывались и другие качества, которые отнюдь не украшали её. Обсуждения и комментарии к разным видео в интернете, в которых она часто участвовала, говорили о том, что она не особо дружит с грамматикой русского языка. А в некоторых строчках присутствовали откровенные выражения, которые нельзя было назвать приличными в интеллигентных кругах. Эти неожиданные открытия поначалу, если не пугали, то, по крайней мере, удивляли его, но вскоре он перестал обращать на них внимание, поскольку страсть, поглотившая его, с лёгкостью отметала мнимые, как он считал, недостатки его идеала. И ему было совершенно наплевать на то, что он понял причину того, почему те редкие письма, которые она ему присылала, были в звуковом формате. Боясь, очевидно, совершить грамматическую ошибку, она предпочитала проговаривать свои сообщения на микрофон. Часто думая о ней в такие минуты или подолгу разглядывая её фотографии, он пытался себе объяснить, чем она могла его так пленить, и не находил ответа. Ничем особо не примечательная внешность, личико вполне обычное, простоватое, небольшие глазки, немного вздёрнутый носик, полноватая фигура. И тем не менее он совершенно потерял голову из-за неё. Его чувства носили совершенно необъяснимый, всепоглощающий характер и достигали высшей точки, когда в редкие минуты, не выдерживая накала чувств, он включал видео с её пением, которое буквально врывалось в его жилище. Её голос, эти надрывы в конце высокой ноты сводили его с ума. Все кажущиеся недостатками черты её внешности, предполагаемый им невысокий уровень образования и, возможно, непростой характер исчезали как по волшебству. В такие минуты Максим был уверен, что этих недостатков просто не существует. Он видел перед собой любимый образ, идеал! И ничего и никого не хотел видеть вместо неё. Как же всё-таки влюблённый человек склонен к тому, чтобы возвеличивать объект своего стремления! Истинная правда, когда говорят, что нет более жалкого, несчастного и глупого зрелища, чем охваченный любовным влечением мужчина. Он становится слепым и безвольным существом. А если представить, что Максим ещё был, по сути, глубоким мечтателем, то тогда его участь была предрешена. Кто более несчастен и безнадёжен, чем идеалист? Только влюблённый идеалист. В душе он понимал, что ситуация, в которой он оказался, была тупиковой. У неё нет будущего. Вернее, есть будущее, но не со счастливым концом. И, несмотря на это, он отчаянно пытался как-то построить отношения или хотя бы проложить тонкую тропинку к сердцу той, которая лишила его покоя. И кто бы посмел винить его и запретить ему это делать? Никто! Тогда возникали другие вопросы: что могло сблизить этих двух чрезвычайно разных по многим качествам людей? Что могло быть общим у них? Ответ тоже был очевиден: только одно — музыка! Надо отметить, что Максим был очень музыкальным человеком. И, несмотря на то что ему так и не удалось по глупости и лени в своё время окончить музыкальную школу, о чём он глубоко жалел всю свою жизнь, Максим был сильно влюблён в музыку. Это природное свойство, доставшееся ему от матери, на протяжении всей жизни оказывало на него сильное влияние. Всё многообразие окружающего мира, его красоту, характеры и качества людей, встречавшихся на его пути, он рассматривал сквозь призму музыки, которая была его любимым видом искусства. Конечно же, он любил и литературу, и живопись, и скульптуру, и архитектуру. У него был неплохой вкус, и поэтому он по достоинству мог ценить красоту окружающего мира и мира искусств. Но от музыки он получал не просто удовольствие, с ней у него было ни с чем несравнимое единство и родство. Без музыки, в любых её проявлениях, он не мыслил своего существования. Определённо высшим достижением музыкального гения он считал классическую музыку, которая оказывала на него самое сильное воздействие. И если на заре своей юности он считал, что нет ничего прекраснее фортепианных произведений, особенно в соединении с оркестровой музыкой, то позднее, по мере взросления, он, к своему удивлению, обнаруживал, что начинает понимать и симфонические, а затем и оперные шедевры великих зарубежных и русских композиторов. Влюблённость в фортепианные вальсы и ноктюрны Шопена сменялась погружением в мир сонат Бетховена и Моцарта. «Лунная» и «Патетическая» сонаты заставляли воспламеняться его сердце, затуманивая легко восприимчивый разум, а третья часть 17-й сонаты под громким названием «Буря» вводила его в состояние необычного волнения, больше похожего на ощущение безнадёжной любви, чем на проявление стихии под одноимённым названием. Концерты для фортепиано с оркестром Моцарта он считал эталоном, а оперные арии великих итальянцев превозносил до небес. Один из красивейших городов мира, в котором он жил, был для Максима постоянным источником вдохновения, потому что, помимо архитектурных шедевров великих зодчих, мостов, каналов и набережных, он подпитывался возможностью посещать концертные залы, где звучала его любимая классическая музыка. Главным таким местом для Максима был, конечно же, Большой зал филармонии. Каждый раз он переступал порог этого прославленного заведения с особым пиететом. Концертный зал восхищал своим внутренним убранством: красные бархатные стулья, окаймлённые деревом, выкрашенным в белый и золотой цвета, вызывали восторженное умиление, а огромные люстры, свисающие с потолка и переливающиеся разными цветами, поражали своей поистине царской красотой и небывалым блеском. Максим никогда раньше не видел таких люстр и поначалу немного робел перед их великолепием. Когда ему приходилось сидеть в партере, он постоянно поднимал голову, чтобы любоваться ими до начала представления. Если это был фортепианный концерт, то Максим предпочитал сидеть в левой части партера, чтобы видеть руки пианиста, а не лицо. И не потому, что они притягивали взгляд своей безумной техникой и красотой движения, а ещё и потому, что ему казалось: именно руки с длинными тонкими пальцами являлись волшебным проводником сквозь время между талантом исполнителя и гением композитора, который много лет назад, исключительно по велению Божьему, сочинил произведение, пережившее века. И самое главное: красота и магия этого произведения, по его мнению, никогда не исчезнут, по крайней мере, до тех пор, пока существует человечество. Да, именно так высокопарно он рассуждал и не мог иначе, поскольку был не только романтиком, но ещё и философом-меломаном. Каждый поход в Большой зал филармонии, в театр или в оперу для него был событием, вернее, маленьким праздником. Но, к сожалению, в последние годы посещение храмов музыки и искусства стало для Максима редким событием по независящим от него причинам. Однако он никогда не терял связи с классической музыкой. Это было физически невозможно, слава богу, благодаря интернету, где в любой момент можно отыскать то или иное произведение, о котором вдруг напомнит какое-нибудь событие в жизни или попросит душа. Но, что удивительно, Максим любил не только классическую музыку. Возводя её на первое место, он ни в коей мере не умалял достоинства других музыкальных жанров. По-другому и быть не могло. Ему нравилась и современная музыка, если, конечно, она была талантливо написана и исполнена. Он очень любил джаз и блюз, электронную, этническую музыку с фольклорными мотивами. И, конечно же, русская народная песня не могла не найти уголка в его душе. Поэтому не было ничего удивительного в том, что пение Антонины Николаевны произвело на него такое впечатление. Может быть, в этом и была причина столь неожиданно обрушившегося на его несчастную голову потока чувств. Но, впрочем, он и не собирался искать причину случившегося с ним. Он просто любил, причём любовью безумной, страстной, вожделенной. Это была любовь безрассудного человека, который, несмотря на все возникшие вместе с ней запреты, пытался найти выход из сложного лабиринта, созданного им самим. А выход, по его мнению, был только один: любыми путями понравиться, стать хоть чуточку интереснее для объекта его мечтаний и тем самым приблизиться к нему. «Она очень любит петь», — рассуждал он. «Но ведь я тоже немного пою». И это было правдой. Несмотря на то что у него не было музыкального образования, он, как и многие из его поколения, умел немного петь и играть на гитаре. Его пение не отличалось чем-то особенным, поскольку голос, скажем честно, у него был не самый сильный, но в его пении было то, что могло привлечь внимание противоположного пола. Раньше, когда ему приходилось брать гитару в руки, неискушённая публика, окружавшая его, по каким-то причинам начинала проявлять к нему интерес. Он сам не до конца понимал этого. Возможно, это происходило оттого, что он пел не столько голосом, сколько душой? А это, как известно, немалый аргумент в пользу того, чтобы кому-то понравиться и даже больше, а именно — увлечь аудиторию. Но здесь присутствовало одно небольшое препятствие. Дело в том, что в силу отсутствия особых вокальных данных репертуар его песен был соответствующим и совершенно отличался от песен в исполнении Антонины Николаевны, которая могла себе позволить браться за музыкальные произведения, требующие вокальных способностей и умения ими владеть. Ещё с институтских времён Максим выбирал для себя авторов, песни которых несложно было повторить. Тем более что для Максима, помимо мелодии, немаловажен был и текст произведения. Список исполнителей его поколения был достаточно известен любителям игры на гитаре. Это были в основном барды: Окуджава, Дольский, Визбор, Суханов, Кукин. Правда, был ещё один источник, который мог использовать Максим в своём так называемом творчестве. Это были романсы! Максим безумно любил слушать русские романсы, и те, которые у него получались, он пел с большим чувством, вдохновенно и порой красиво. Выступая перед немногочисленной публикой, он мог чувствовать, какое воздействие оказывает его пение на окружающих. Об этом можно было судить по обстановке, возникающей в помещении. Звук гитарных струн в сочетании с несильным, но проникновенным голосом, красивая мелодия в соединении со страстными стихами создавали определённый эффект. Впечатление, производимое на окружающих, порой было настолько сильным, что после окончания романса несколько секунд в помещении царила тишина. Этот признак был характерным, поскольку говорил о том, что его пение заворожило слушателя, сделало его своим поклонником и ценителем. Нестерпимое чувство влюблённости, сжигавшее душу Максима в эти дни, в какой-то момент достигло такого уровня, что разум полностью потерял над ним контроль и поэтому вряд ли мог подсказать ему правильное решение. Но вместе с тем это чувство требовало какого-то выхода, и, подчиняясь исключительно ему, Максим, несмотря на то что был почти уверен в своём провале, решил послать ей песню в своём исполнении. «А может, всё-таки есть шанс, что ей понравится? Надо только правильно выбрать песню. Но какую?» — спрашивал он себя. Всё, что было в запасе у Максима, могло просто не найти отклика в её душе хотя бы потому, что она, быть может, никогда не слышала песен такого жанра. А если даже и слышала, то, скорее всего, не понимала, вернее, никак не воспринимала такую музыку. Максима тревожило это обстоятельство, поскольку он опасался, что, несмотря на природный музыкальный талант, она не сможет уловить смысл и красоту выбранной им песни. Для Максима, увы, как и для многих людей, было важно мнение окружающих, а мнение любимого человека при таких обстоятельствах было важно вдвойне. Он не хотел и откровенно боялся потерпеть фиаско. Но страсть переборола страх, и он отважился на этот шаг. Зная, какое сильное воздействие на женщин оказывает романс, он, тем не менее, не решился разместить его в своём первом музыкальном послании, но посылать бардовскую песню тоже было неправильно. И поэтому он решил выбрать что-то среднее между этими двумя жанрами. Тогда он вспомнил о великолепной песне «Эта женщина в окне» в исполнении Ирины Муравьёвой, которая ему очень нравилась и которая у него неплохо получалась. (музыкальный фрагмент) Тем более что на его компьютере сохранилась запись этой песни двухлетней давности. Поэтому записывать её в данный момент он не стал, а решил послать старое видео. Перед этим нужно было подготовить к нему свою слушательницу. Поэтому в один из дней во время переписки он как бы невзначай написал ей, что иногда тоже немного музицирует на гитаре. Она немного удивилась этому, но желания послушать его, которого так трепетно ждал Максим, не высказала. От досады Максим расстроился почти как ребёнок. Но чувство влюблённости, которое только и управляло им в последнее время, подавило обиду, и он, набравшись смелости, спросил, не хочет ли она послушать его? В этот раз удача улыбнулась ему, поскольку его собеседница благосклонно ответила согласием. Не медля ни минуты, Максим выслал ей подготовленное заранее видео и после этого, как мальчишка, затрепетал в ожидании ответа, который не заставил себя долго ждать:

— Молодец, мне очень понравилось, и голос у Вас хороший.

От неожиданной похвалы Максим, всё с тем же не отпускавшим его волнением, стал лихорадочно набирать текст:

— Ну прямо бальзам на сердце! А насчёт моего голоса Вы преувеличиваете. Вот у Вас голос — так голос, и репертуар под стать ему. Мне такие песни, как у Вас, к сожалению, недоступны. Мне что-нибудь попроще, типа несложных романсов или бардовских песен. Ну да ладно, не буду больше напрашиваться на комплименты. С удовольствием буду слушать Ваши песни, если Вы ещё что-нибудь выложите.

Дальше от неё последовало голосовое сообщение. В нём она уверяла, что говорит честно по поводу его пения, приводя в пример свою знакомую, которая, совершенно не имея голоса, пытается исполнять сложные песни. Максим не стал ей возражать, хоть и не поверил в её искренность. Но учтивость и упорство, которые она проявляла, пытаясь доказать свою правоту, всё-таки добавили немного бальзама на его сердце. Дальше она писала:

— Вы молодец, всё красиво. У меня голос более народный.

Максим, обрадованный продолжающимся диалогом, тут же ответил:

— Да, пожалуй, вы правы по поводу вашего голоса. Люблю слушать народные песни, которые у вас получаются бесподобно. Но вы поёте не только голосом, но и душой. Особенно это заметно, когда намеренно снижаете силу голоса, чтобы сделать акцент на важности текста. А это значит, что вам и романсы будут доступны, и наверняка вы их красиво исполните. А впрочем, что я говорю, может быть, вы их и поёте?

Далее снова последовало голосовое сообщение от неё:

— Когда мы жили в Казахстане, я вела свадьбы и юбилеи, вот там я пела. А здесь… Вот мы уже 13 лет как в России… Нет, ничего такого я не пою. Это я случайно попала на телевизионное шоу после того, как нас друзья сняли и выложили в интернет, а потом написали письмо в редакцию, и нас с мужем пригласили на передачу. Нет, вы прекрасно играете. Вот, например, мой муж, он не поёт так. Он поёт… Как сказать? Он один не будет петь, только со мной вместе. Ладно, спасибо вам, завтра созвонимся или спишемся. Спокойной ночи!

— Голос у вас уставший. Да и мне завтра на работу. И вам спокойной ночи! Очень приятно было с вами пообщаться!

Максим, ошарашенный беседой и полученной информацией, сидел какое-то время в полном оцепенении. На него сильно повлиял её голос, вновь услышанный несколько минут назад, и то, что он узнал нового об этой поющей семейной паре, а именно об их выступлении на одном из федеральных каналов. Ему было невероятно приятно на душе от этой беседы, чувство радости переполняло его. Оно усиливалось ещё и тем, что он сможет найти в интернете запись их исполнения на телевидении. Но было обстоятельство, которое всё же оставило горький осадок в его сердце. Она говорила о своём пении не отдельно, а в основном в паре со своим законным мужем. Ревность и всё та же безысходность снова накрыли Максима. И он, как и все влюблённые люди, не осознавал, что ревнует человека, у которого даже в мыслях нет чувств к нему, женщину, для которой он совершенно ничего не значит. Чтобы как-то смахнуть с себя нахлынувшие мысли, Максим быстро перешёл на другую страницу в интернете в поисках выступления семейной пары из Санкт-Петербурга на одном из телевизионных музыкальных шоу. Он почти сразу нашёл его. Песня, которую они пели с мужем под гитару, была всё та же. И спела она её так же красиво, с присущим ей талантом, легко и непринуждённо. Едва уловимое волнение, которое Максим не мог не заметить, придавало ещё больше очарования так полюбившемуся, уже ставшему родным голосу. Да, песня была всё та же, но исполнительница выглядела не так, как прежде. Она словно преобразилась. На ней было чёрное платье в мелкий белый горошек, белый поясок и белые туфельки на невысоких каблучках. Жемчужные бусы, лежащие двумя рядами на шее, были в тон её наряду. Всё та же короткая стрижка, волосы, выкрашенные в каштановый цвет, лёгкий макияж, перламутровая помада розового цвета и слегка подведённые тушью реснички очаровывали Максима. Он снова машинально, как и в первый раз, стал повторять шёпотом: «Боже, как она хороша! Как она хороша! И как она поёт!» Публика в зале, похоже, так же, как и он, заворожённая её пением, непроизвольно подпевала ей. На лицах зрителей была улыбка, а в глазах — восхищение от получаемого удовольствия. Максим настолько проникся происходящим на экране, что ему показалось, будто он находится в зале и тоже подпевает ей, произнося уже давно выученные наизусть слова из песни. Но вот песня закончилась, и публика с восторгом зааплодировала. Поющие поблагодарили и направились к круглому столу, за которым сидели приглашённые со всей страны талантливые люди. После этого началась беседа за столом с вопросами от ведущего об их совместной жизни, месте, из которого они прибыли, и так далее. Затем на экране появилось видео, снятое в их доме. Максим с нескрываемым любопытством просмотрел эту видеозапись, на которой была изображена счастливая семейная пара, живущая в собственном доме в области. Взрослые дети, большой дом с баней и приличным участком и, конечно же, музыка и песни, без которых они не представляли свою жизнь. Максим несколько раз пересмотрел запись передачи, после этого сел в своё любимое кожаное кресло, вытянул ноги на стоящую напротив кровать и закрыл глаза. Просмотренный сюжет стал прокручиваться у него в мозгу, наполняя его сильным переживанием. В нём было всё то же воспалённое чувство любви, к которому примешивалась нестерпимая грусть и безнадёжность, близкая к отчаянию. Он пытался как-то справиться со всем тем, что снова так больно и стремительно встревожило его душу. В те моменты, когда лицо любимой женщины проплывало перед глазами, он чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Но в тот миг, когда в сознание вторгалась мысль о безответности его любви, охватившая эйфория мгновенно рассеивалась, уступая место глубокой грусти и безысходности. Его муки усиливались ещё и от осознания того, что это была не просто неразделённая любовь. Это чувство было односторонним в том смысле, что о нём было известно только ему. Признаться объекту своей любви не было ни малейшего шанса. Во-первых, потому что Максим был почти уверен в том, что не последует ответной любви от той, которая счастлива в браке. А во-вторых, и это было намного важнее для Максима, он чрезвычайно боялся быть отвергнутым. Ведь, напуганная неожиданным признанием, она могла и вовсе прекратить с ним общаться. Максим не хотел и просто не мог лишиться той маленькой крупицы счастья, подаренного ему судьбой. Выхода снова не было. Оставалось довольствоваться тем, что у него ещё оставалось: её фотографиями, песнями в её исполнении и теми ощущениями и мечтами, которые приносили не только радость, но и грусть. И он не хотел и физически не мог с ними расстаться.

Глава 8

Время шло к полуночи. Вконец измученный мыслями, Максим лёг в постель, надеясь на то, что сон принесёт ему покой и облегчит страдания. Но сон, как назло, долго не приходил. Он больше часа ворочался с одного бока на другой, пока не почувствовал, что постепенно начинает проваливаться в какую-то бездну, периодически возвращаясь в реальность. После нескольких таких провалов его вдруг охватило необычное состояние. Сначала в ушах появился нарастающий шум, похожий на звук гальки от морской волны, который, достигнув максимума, вдруг резко прекратился. В этот самый момент Максим почувствовал, как его тело начало разделяться, и после этого одна из частей его, лёгкая и воздушная, приподнялась параллельно постели и стала парить в полной темноте. Затем темнота стала медленно рассеиваться, и в тот момент, когда она исчезла, Максим открыл глаза. Он уже не чувствовал себя раздвоенным и лежал в своей постели. Тело вновь приобрело целостность. Словно наступило пробуждение. Но Максим понимал, что это не явь, и в то же время был уверен, что это не сон. Его уверенность была обусловлена необычным ощущением, которое пронизывало тело, если, конечно, его можно было назвать телом в полном смысле этого слова. По нему шла волна ранее незнакомой, но очень приятной пульсирующей энергии. Максим вдруг понял, что может управлять этой энергией, которая была связана неразрывной нитью с его мыслями и желаниями. Он был уверен в том, что стоит ему взмахнуть руками, словно крыльями, как он тут же сможет взлететь и потом без препятствий пройти сквозь стену или окно. Возникшая волшебная способность управлять желаниями настолько обрадовала Максима, что он невольно улыбнулся и вздохнул полной грудью. Это ещё больше наполнило его силой управления. В то же время глубокое и ровное дыхание помогало ему держать контроль и оставаться спокойным и уверенным. Он решил представить: чего ему больше всего сейчас хочется? И мозг, подготовленный к такому вопросу, словно запрограммированный, тут же выдал ответ в виде воспоминания об Антонине Николаевне. Её образ сначала стал постепенно рождаться в его голове, вырисовываясь из многочисленных фотографий и видео, которые так сильно отпечатались в его памяти, а потом начал приобретать материальную форму. Вначале это выглядело как негативный снимок на плёнке, потом этот снимок стал проявляться и превращаться в цветную фотографию, на которой он увидел знакомые черты лица, цвет волос, одежду. Далее чудо продолжилось. Когда фотография приняла чёткие контуры, Максим, переполненный волнением, стал понимать, что она становится объёмной, принимает реальные размеры и, наконец, оживает.

Глава 9

Она сидела напротив, в его любимом большом кожаном кресле. На ней было зелёное платье из плотной ткани, которое едва доставало до колен. Ноги были скрещены в лодыжках, руки лежали на подлокотниках. Лицо было словно в дымке, под вуалью, но Максим не мог не разглядеть блестящих зелёных, как изумруды, глаз, коротко остриженных волос каштанового оттенка и улыбки. Её улыбка поразила Максима. Так может улыбаться человек, не просто влюблённый в тебя, а ещё и тот, кому ты очень дорог. Это была улыбка близкого, родного человека. Лёжа на левом боку, Максим, стараясь не спугнуть возникший каким-то чудом любимый образ, молча разглядывал её, перемещая свой взгляд сверху вниз: на лицо, шею, руки и… восхитительные круглые коленки. Физическое влечение стало накрывать Максима с нарастающей силой. Но найти ему выход не представлялось возможным. Сила, с помощью которой он наполнил плотью свой фантомный образ, почему-то перестала ему подчиняться в том смысле, что он не мог двинуться с места. Что-то неподвластное ему приковывало его к постели. Он мог только смотреть и любоваться ожившей картинкой. Но вдруг, словно почувствовав его состояние, женщина, сидящая напротив, чуть наклонилась к нему и, как ни в чём не бывало, заговорила первой:

— Ну, привет! Вот мы и встретились. Ты рад?

Неведомый барьер, до этого мешавший говорить ему, вдруг как-то сам собой пропал, и Максим, удивляясь своему необычному голосу и тому, что она заговорила с ним на «ты», ответил:

— Привет, конечно же, рад. Я так хотел увидеть тебя вживую! Но как это возможно? И почему ты решила ко мне прийти? И главное, зачем?

— Но ты ведь позвал меня, вот я и пришла. А зачем? Сама не знаю. Но уж точно не затем, чтобы петь тебе песни.

— Мне очень нравится, как ты поёшь!

— Только как я пою?

— Нет, не только.

— А что ещё?

— Ещё… Ещё ты мне очень нравишься как женщина!

— Да… А насколько нравлюсь?

— Настолько, что я не могу ни о чём думать, кроме как о тебе. Ты постоянно в моих мыслях. Как наваждение.

— Да, это заметно.

— О чём ты?

— Ты так запал на меня, что совсем забыл о своём Пилигриме.

— Да, ты права. Но я ничего не могу с этим поделать. Ты словно околдовала меня.

В ответ на его излияния она негромко рассмеялась, закинула ногу на ногу и лёгким, чисто женским движением поправила на виске свою причёску.

— Но я нисколько не возражаю против этого.

— Против чего?

— Против того, что ты из-за меня забыл о Пилигриме.

Произнеся последнюю фразу, она опять недвусмысленно улыбнулась и откинулась на спинку кресла. В этот момент Максим вдруг понял, что она тоже испытывает влечение к нему, намекая на это всем своим внешним видом и поведением. Но, будучи женщиной, не может сделать первый шаг к их сближению. От этой догадки страх, волнение и нестерпимое желание одновременно нахлынули на него. И, побуждаемый бурей чувств, Максим, всё так же лёжа в постели, не говоря ни слова, приподнялся, опираясь на левый локоть, и попытался дотянуться до неё рукой. Она так же молча протянула руку ему навстречу. Сердце Максима от предвкушения прикосновения её руки забилось чаще. Тёплая волна, появившаяся в груди, потекла по всему телу. Но вдруг, словно по велению каких-то посторонних сил, расстояние, которое было между их ладонями и казалось таким коротким, стало медленно увеличиваться. Одновременно с этим в ночной комнате появился непонятно откуда взявшийся вихревой поток, создавая ещё большее сопротивление соединению их пальцев. Вместе с вихрем в ушах Максима вновь возник нарастающий шум морской волны, и если вначале этот звук был предвестником появления его возлюбленной, то в этот раз он знаменовал обратное. С усилением давящего шума образ женщины, сидящей в кресле, стал исчезать и растворяться в пространстве вместе с контурами её руки, застывшей в нескольких сантиметрах от его пальцев. Испытывая отчаяние и чувство неотвратимости происходящего, Максим всеми силами пытался помешать этому. Чем больше он тянулся к ней, тем дальше она ускользала от него. На пике этих мучительных ощущений Максим вдруг резко почувствовал, как его вновь ставшее раздвоенным тело начинает обретать изначальную форму. В этот миг он открыл глаза и увидел перед собой сначала размытые, а потом уже совсем чёткие контуры покинутого, одинокого кожаного кресла.

Несколько минут Максим так и лежал на боку, тупо уткнувшись взглядом в пустое кресло. Он чувствовал себя самым несчастным человеком на свете оттого, что, во-первых, он понимал, что случившееся с ним было не реальностью, а непонятным, возникшим ниоткуда наваждением, фантасмагорией, а может, и бредом. И, во-вторых, что в этом созданном мозгом, воспалённом страстью сюжете ему не удалось не только обнять, поцеловать, но даже дотронуться до объекта его желаний.

Максим не помнил, как он заснул. Утром его разбудил телефонный звонок. Он посмотрел на часы: было начало одиннадцатого. «Ничего себе я поспал», — произнёс он вслух. Звонил снова его приятель Андрей.

— Спишь, что ли?

— Уже нет.

— Ну ты даёшь! Вставай уже. Смотри, какой день!

Максим встал с постели, подошёл к эркеру и раздвинул шторы. Солнечный свет на мгновение ослепил его. Замёрзший снег на деревьях поражал своей сказочной белизной. Купола храма светились золотом. Счастливый хозяин такого же золотого лабрадора с каким-то остервенением бросал палку, которая по дуге взлетала вверх, падала и маленьким снежным взрывом исчезала в выпавшем за ночь глубоком снеге. Восхитительная картина за окном заставила Максима непроизвольно улыбнуться и в очередной раз убедиться в том, что он не зря, несмотря на баснословную цену, всё-таки купил квартиру в этом месте. Ему всегда хотелось, чтобы окна в доме выходили на храм и набережную. И мечта его сбылась. И «фиг» с ней, с ипотекой. Он потихоньку когда-нибудь выплатит её с Божьей помощью.

— Какая красота! — не сдерживая эмоций, вслух произнёс он.

— Ты о чём? — прозвучало в телефонной трубке.

— О собаке.

— О какой ещё собаке? С тобой всё в порядке?

— Всё нормально. Ты чего звонишь?

— Ну уж точно не для того, чтобы тебя разбудить.

— Да? А я как раз так и подумал.

— Делать мне больше нечего.

— Ну а тогда зачем? Сказать о погоде?

— За этим тоже. Погода, правда, классная. Но ещё это самое, Макс… Тут Мишка звонил. Он снова в Питере, вчера из Вильнюса прилетел. Хочет встретиться. А мне одному с ним как-то не комильфо. Может, присоединишься к нам?

Первым желанием Максима было отказаться от встречи. Но потом он вдруг понял, что за время короткого разговора с Андреем совсем позабыл о своей страсти. Может, стоит отвлечься от бредовых любовных мыслей и за столом с приятелями, с кружкой тёмного пива поболтать о чём-нибудь житейском? Максим ухватился за посетившую его мысль как за спасительную соломинку.

— А когда? — спросил он.

— Можно сегодня или завтра. Когда ты можешь?

— Давай сегодня, чтобы не перед рабочим днём.

— Окей! Я ему перезвоню и потом тебе напишу, во сколько и где. Пока.

— Пока.

Максиму вовсе не хотелось забывать о ночном происшествии. Наоборот, он в течение всего дня прокручивал в голове виртуальное ночное свидание. Отказать себе в этих воспоминаниях он был не в силах. Он смаковал их, наслаждаясь по крупице, боясь, что со временем, подобно приятному сновидению, подробности происшедшего рассеются в памяти и останутся лишь обрывки. Он намеренно заставлял себя запечатлеть в памяти события минувшей ночи, нисколько не смущаясь того, что физическая составляющая его воспоминаний и мечтаний преобладала над платонической. Так же, как и ночью, он представлял, как разглядывает Антонину Николаевну сверху вниз. При этом он сознательно пририсовывал к ночной картине недостающие детали. Теперь он видел не только лицо со сверкающими зелёными глазами и манящей улыбкой, но и нежную шею, и далее едва заметную и приковывающую взгляд бороздку в области декольте. Затем его внимание останавливалось на оголённых до локтей руках, пальчиках, согнутых на подлокотниках кресла, и, наконец, коленях, круглых, белых и таких желанных. Ему мечталось прикоснуться к ним, чтобы ощутить их гладкость и возбуждающую волну, распространяющуюся от кончиков его пальцев по всему телу.

Глава 10

Бар в подвальчике на улице Марата, который Максим не раз посещал и где они договорились встретиться, назывался «Beer House». В нём царила атмосфера уюта, и пиво с закусками было вполне сносным. Максим спустился в зал и сразу же заметил своих друзей, сидящих за дальним столиком. Андрей махнул ему рукой. Когда Максим подошёл к ним, то увидел, что на столике уже была выставлена нехитрая закуска в виде сырной тарелки и солёных орешков. Их кружки с пивом были наполовину пусты.

— Мы заказали тебе тёмное чешское, сейчас его принесут, — сказал Андрей, протягивая ему меню, — а горячее ещё не выбрали, не знали, что ты предпочитаешь.

Максим стал пролистывать меню и остановил свой взгляд на картинке с большой тарелкой, на которой по спирали были выложены розовые креветки. Были ещё запечённые куриные крылышки и баварские сосиски, множество всяких стейков, паста, рыба в кляре и на вертеле, шашлык из разных видов мяса, свиная рулька, говяжьи щёчки, бефстроганов из лосятины и ещё много разных блюд, в том числе с необычными смешными названиями, типа «Федя дичь». Максим, несколько раз пролистав меню, поднял глаза и с совершенно серьёзным выражением на лице произнёс:

— Устриц у них, похоже, нет, а жаль!

— Всё шутишь, в таких заведениях их не бывает. И потом, знаешь, сколько они стоят, — с ухмылкой произнёс Андрей.

— Знаю, ну я же не виноват, что люблю их.

— Да-а-а, ты у нас особенный, вечно предпочитаешь что-нибудь изысканное, не такое, как все любят, — сказал Михаил.

— Да брось ты, устрицы многие любят. Просто не все могут себе это позволить.

— А ты, стало быть, можешь?

— Не совсем так. Иногда балую себя или, когда тоскливо на душе, могу заказать себе хотя бы полдюжины под холодное белое сухое вино.

— И что, вкусно? — спросил Андрей.

— Безумно вкусно, я бы даже сказал, божественно! А ты что, никогда не пробовал?

— Нет, и не собираюсь. Их же едят только в сыром виде?

— Почему же, можно и жареными. Но сырые они вкуснее.

— И на что похож их вкус, с чем можно его сравнить? — спросил Михаил.

— Пожалуй, ни на что. Это трудно объяснить словами. Могу лишь сказать, что они пахнут морем и ещё… любовью к женщине.

— Это как? — спросил в недоумении Андрей. — Ну, морем ещё понятно, а пахнуть любовью к женщине? Скажешь тоже!

— И правда, что ты имеешь в виду, поясни, — произнёс не менее удивлённый Михаил.

— Ну что пристали. У каждого свои ассоциации.

— Нет уж, извини, ты иногда говоришь такие несуразные вещи, а потом убегаешь в кусты, когда от тебя требуют объяснений.

— Как вы не можете понять, что некоторые сопоставления невозможно объяснить словами, их можно только прочувствовать.

— И всё-таки странно. Ты сравниваешь вкус и запах устриц со вкусом и ароматом любви. Я тебя правильно понял? — не унимался Михаил. — Как можно соизмерять предпочтения желудка с желаниями души?

— Души и тела, — уточнил Максим. — Мы же любим многие вещи, как правило, и душой, и телом. И, кстати, это касается не только любимых блюд, не так ли?

— Ну допустим, — ответил Андрей.

— А раз так, то всё сходится. В слабости к устрицам так же, как и в любви к женщине, присутствуют определённый вкус и связанное с ним удовольствие. Хочу ещё раз отметить, что здесь речь идёт о любви не в разрыве с её физической составляющей.

— Я, кажется, начинаю тебя понимать, но только не умом, а каким-то внутренним ощущением, — вдруг сказал Михаил. — Но позволь тебя спросить: тебе не кажется, что вкус устриц по всем известным причинам нам приходится ощущать гораздо реже, чем вкус любви к противоположному полу?

— Не согласен, — с улыбкой на лице ответил ему Максим. — Как раз наоборот, в сказанной тобой фразе присутствует ещё одно схожее между ними свойство. Любовь, вернее объект твоей любви, очень часто так же труднодоступна, как дюжина дорогих устриц с дорогим редким вином. Надеюсь, вы понимаете, что запивать устриц дешёвым вином или пивом так же кощунственно, как прийти в Большой зал филармонии в пляжных тапках и шортах. Но, впрочем, сейчас не об этом. Процесс поглощения устриц для меня, как бы это цинично ни звучало, напоминает любовный акт. Только представьте, как вначале вы маленькой изящной вилочкой отделяете крохотную морскую субстанцию, это чудо природы, от твёрдой глянцевой поверхности, проглатываете её с закрытыми глазами, ощущая во рту запах и вкус моря! А затем прикасаетесь губами к холодной, уже пустой створке, втягивая смешанный с морской водой лимонный сок, и в мозгу сразу же возникает ни с чем несравнимое ощущение достигнутой, хоть и прежде казавшейся недосягаемой, вожделенной любви. Последовавший за этим глоток холодного белого вина оттеняет вкус блюда так же, как возникает послевкусие от завершившегося акта двух тел.

— Фу, как пошло! — воскликнул Андрей. — Что, опять втюрился в кого-то?

— С чего ты взял? Вы спросили — объяснить, я и объяснил, — немного сконфуженно ответил Максим.

— Как-то очень поэтично и в то же время натуралистично, — сказал Михаил. — Мне сразу тоже захотелось устриц попробовать. Но здесь у них, к сожалению, нет ни устриц, ни хорошего белого вина. Что будем делать?

— Ну, раз нет, тогда будем довольствоваться тем, что есть, закажем креветок к пиву. Ну и баварских сосисок.

Пиво с едой принесли через несколько минут. Всё было вкусным, хоть и не таким изысканным, как могли быть устрицы с лимонным соусом. Мягкое бархатное пиво отдавало лёгкой горчинкой, но оказалось очень приятным на вкус, а горячие креветки, сбрызнутые тем же лимоном, были достойным дополнением к пенному напитку. После первой, самой приятной волны опьянения у друзей развязались языки. Расслабившись и уже совершенно не стесняясь друг друга, они продолжили мужской разговор.

— И всё же ты так красочно и необычно описал своё представление о любви. Должно быть, это неслучайно? Так бывает с человеком, который недавно пребывал в состоянии влюблённости или, быть может, по-прежнему находится под её властью? — не унимался Михаил.

— Тебе это так важно или тобой руководит простое любопытство?

— И то и другое. Но ты можешь ничего не говорить, если тебе не хочется.

Будучи интровертом, Максим не отличался откровенностью даже с близкими людьми. Он был уверен, что интимные душевные переживания не должны распыляться направо и налево. Иначе грош им цена. Разбалтывать о своих любовных приключениях было не в его правилах. Но в этот раз что-то мешало ему следовать своим принципам. Накопившиеся за последние дни эмоции требовали выхода. И не то чтобы ему нужен был совет. Просто Максим, не имея возможности признаться в своих чувствах той, которая не выходила у него из головы, и надеясь как-то облегчить душевные страдания, готов был открыться любому. А здесь подвернулись вроде и не совсем чужие люди, с которыми он был знаком не один десяток лет. Максиму в этот раз не составило большого труда преодолеть свои сомнения, и поэтому он решил высказаться. На одном дыхании он стал рассказывать им о том, что творится у него в душе, делая акцент на безнадёжности своих чувств. За всё время его откровений друзья не произнесли ни слова, потягивая пиво и снимая ногтями хитиновую оболочку с креветок. Наконец он закончил свой рассказ. После короткой паузы первым в привычной для него манере заговорил Андрей.

— Ну ты даёшь! Чё, одиноких баб, что ли, мало? Надо обязательно было влюбиться в замужнюю.

— Погоди, — перебил его Михаил. — И что ты собираешься с этим делать?

— Да в том-то и дело, что не знаю.

— Может, открыться ей? — спросил Андрей.

— Ты что, с ума сошёл? Она наверняка скажет, что любит своего мужа или ещё хуже — пошлёт меня куда подальше и заблокирует мой контакт. А я этого не хочу. И похоже, что она на самом деле счастлива в браке, у них взрослые дети. Как я могу разрушать семью? В лучшем случае она вежливо напомнит, что замужем, любит мужа, и сразу же вслед за этим тихо распрощается.

Тут Андрей не выдержал и с иронией произнёс:

— Они все так говорят. А потом, глядишь, приглянется какой-нибудь симпатичный мужичок, и тут же, махнув хвостом, летят в его объятия. А ты же у нас красавчик, бабам всегда нравился. Ведь правда, Мишань? Скажи, Максик же у нас красавчик и ещё на гитаре играет? Нужно только сказать ей, и всё. Авось и клюнет.

— А если не клюнет? — ответил ему Михаил.

— А если не клюнет, то и фиг с ней. Найдёт другую, которая клюнет. Надо же как-то решать эту проблему, а то он, похоже, так на ней зациклился, что у него скоро крыша поедет.

— Уже поехала, — с ухмылкой произнёс Максим.

— В смысле?

— В смысле, что со мной стали происходить странные вещи. Мысли о ней и о том, что она никогда не будет моей, настолько измучили меня, что со мной вчера вечером случилось такое, что я никак не могу понять и объяснить.

Андрей тут же как-то оживился, заёрзал, сидя на диванчике, намереваясь, очевидно, расспросить Максима подробнее. Но Михаил опередил его, заговорив в присущей ему медленной, рассудительной манере:

— Насколько я помню, в классической литературе авторы часто прибегают к описанию так называемой неразделенной любви.

— Я тебя умоляю! — приложив ладонь к груди, перебил его Андрей. — Вот только сейчас не надо литературщины, терпеть этого не могу. Мы знаем, что ты самый начитанный из нас, но в жизни всё по-другому. Небось сейчас что-нибудь из Достоевского отчебучишь?

— Гм… Фёдор Михайлович? У него наверняка найдётся нечто похожее. Но сейчас я почему-то вспомнил двух других авторов. Один иностранный, другой наш. И у каждого из них можно найти сходства и различия на эту тему.

— Ну не томи уже, рассказывай, — сдался Андрей.

— Ты же не хотел?

— Не хотел, но разве тебя отговоришь? Да и Макс, похоже, не возражает.

Максим и в самом деле, выйдя ненадолго из затмения, сковавшего его в момент исповеди, внимательно смотрел на Михаила, словно хотел услышать если не поддержку, то хотя бы слабое утешение. Михаил же, почувствовав обоюдный интерес к своей персоне, всё так же медленно и с расстановкой начал свой почти аналитический рассказ:

— Повторяю, что аналогия не совсем стопроцентная, но некоторую схожесть, я уверен, вы найдёте. Начну с Сомерсета Моэма. Его главный герой, которого, если не ошибаюсь, звали Филипп, был одержимо влюблён в женщину низкого социального статуса. Если Филипп был образованным, начитанным, интеллигентным молодым человеком, обладающим способностями художника, с хорошим вкусом, разбирающимся не только в живописи, но и во многих других видах искусства, то она была простой официанткой. Причём страсть свалилась на него слишком неожиданно, и не исключено, что именно благодаря этому он был к ней совершенно не готов. Всё, что с ним случилось при первой встрече, было похоже на гром среди ясного неба, поэтому он был охвачен ею, как говорится, целиком.

Некрасивая, грубая, с плохими пошлыми манерами, она в первый момент не только не понравилась ему, но и вызвала в нём отвращение. Уверенный в своём интеллектуальном превосходстве, он, как и следовало ожидать в таких случаях, высокомерно заговорил с ней, когда однажды с друзьями, как и мы сейчас с вами, сидел в кафе. Но, к своему великому удивлению, «официанточка» ответила ему не просто невежливо, а откровенно по-хамски. Едва сдерживая злобу и возмущение, он, однако, нашёл в себе силы не ответить на грубость. После этого происшествия они недолго оставались в кафе и вскоре покинули его. Расставаясь, все сделали вид, что ничего не произошло. И друзья, как и следовало ожидать, сразу же забыли о произошедшем, а вот чувствительный и ранимый Филипп — нет. Чувство обиды, к которому он был склонен с самого детства, сдавило ему плечи и тяжёлым камнем легло на сердце. Я забыл вам сказать, что Филипп был от рождения хромым, и этот врождённый изъян был в детстве причиной частых и болезненных насмешек со стороны сверстников. Постоянные обиды и унижения не могли не отразиться на его характере. Он был обидчив и уязвим, но при этом не переставал любить людей. И относился к ним, как правило, с добротой и пониманием. Но при этом, если натыкался на грубость, хамство и предательство, тут же отворачивался от окружающего мира, замыкался в себе и страдал. Так вот, весь оставшийся вечер он прокручивал в голове случай, произошедший в кафе, и, как мне помнится, долго не мог заснуть. А наутро вдруг с ужасом обнаружил, что вчерашнее, возникшее по воле судьбы негативное чувство каким-то образом постепенно трансформируется в нечто другое. И этим другим оказалось не что иное, как мучительная, патологическая в своём роде и, в конечном итоге, как выяснится, совершенно безответная любовь. Почему патологическая, спросите вы? Ну, наверное, хотя бы потому, что страстная, вожделенная любовь сама по себе уже болезнь. А болезнь, как вам известно, уважаемые доктора, — это патология. Ты же помнишь этот роман, Макс?

— Помню, конечно.

— И помнишь его окончание?

— Припоминаю. Кажется, он потом смог разлюбить её.

— А я не помню, — перебил Андрей. — Доскажи, Миш, что там дальше было?

— Много горя он с ней пережил, и немало крови она у него выпила, как говорится. У них, по-моему, так и не было физической близости, хоть и приходилось несколько раз жить вместе. Она крутила им, как хотела, унижала его, довела в какой-то момент до нищеты, убежала с любовником, от которого тут же забеременела, а тот, узнав об этом, сразу же бросил её. Сначала обещал на ней жениться, а потом выяснилось, что он женат и у него куча детей. В общем, обычная история. Она беременная вернулась к Филиппу, который, всё ещё не переставая любить, приютил её и помог с рождением ребёнка. Полюбил этого ребёнка и был готов жить с ними. Но эта женщина снова кинула его, убежав теперь уже с другим мужчиной, который к тому же был другом Филиппа. Этот друг, как и следовало ожидать, после того как быстро охладел к ней, вышвырнул её в буквальном смысле на улицу. Ребёнок её умер от какой-то болезни. А она вконец опустилась, став уличной проституткой. Когда однажды Филипп увидел её на панели, он с трудом узнал её и одновременно осознал, что она ему совершенно безразлична. Став к этому моменту квалифицированным врачом и полностью избавившись от своей страсти, он, тем не менее, сжалился над ней и попытался вернуть её к нормальной жизни. А когда они в очередной раз стали жить вместе на его содержании, она вдруг стала проявлять к нему физический интерес, очевидно, пытаясь тем самым привязать его к себе окончательно. Не испытывая к ней ни капли любви и влечения, он отверг все её притязания. Это взбесило её, и она, перед тем как снова уйти от него, в один из дней, когда его не было дома, в порыве присущей только женщинам неистовой, истерической злобы и мести в хлам разгромила его жилище. Она опрокинула мебель, разрезала диваны и разорвала нарисованные им картины. Такой подлой и гадкой твари редко встретишь в мировой литературе. А впрочем, может, и не редко? Но ничто, как известно, не остаётся неоплаченным в этом мире. Судьба жестоко наказала её. Она вновь вернулась к своей профессии и, если я не ошибаюсь, занимаясь своим нехитрым промыслом, заболела сифилисом, который плохо лечился в те времена. И в конце концов в полной нищете и мучениях умерла в больнице на руках всё того же сердобольного Филиппа. Он впоследствии нашёл другую женщину, намного моложе его, добрую, красивую и любящую, с которой, очевидно, судьба сулила ему спокойную семейную жизнь. Но вот вопрос: любил ли он свою новую избранницу? Наверное. Но у меня почему-то возникло ощущение, что чувство Филиппа к ней имело совсем другую окраску. В нём не было той маниакальной составляющей, которая присутствовала в первом случае. Устраивало ли это Филиппа? Не уверен. Таким чувствительным людям, как он, любовь без страсти может казаться неполноценной, а раз так, то вряд ли она могла сделать его по-настоящему счастливым. Хотя, быть может, я ошибаюсь? Вот такая грустная история в представлении известного английского писателя. Предполагают, что она во многом автобиографична. Хотя говорят, что Моэм это отвергал.

— И зачем ты всё это рассказал? — спросил Максим. — Ты что, думаешь, эта история похожа на мою?

— Не совсем, конечно, — улыбнулся Миша. — Совсем чуть-чуть. То, что так неожиданно свалилось на Филиппа, теперь обрушилось на тебя. Да ты и сам прекрасно это понимаешь. Ты одержим так же страстно, безответно и безнадежно, как герой Моэма. И, не в обиду будет тебе сказано, если очень постараться, то можно легко провести аналогию с объектом твоих желаний и официанткой из романа, хотя на первый взгляд они совершенно антиподы. У твоей дамы любимый муж, дети, музыкальный талант, а в романе — незамужняя официантка, некрасивая, невоспитанная, грубая и чудовищно лживая. И создаётся впечатление, что эти две женщины в корне различаются. Но как ты можешь быть уверен, что некоторые отрицательные черты, сказанные мною, не найдутся в твоей замужней избраннице после того, как тебе чудом удастся с ней сблизиться? Ты сейчас не видишь и просто не можешь их видеть, поскольку мало знаком с ней и, самое главное, потому что ты ослеплён страстью к ней. Так же, как и герой романа Моэма. А лишённые зрения, как известно, не могут видеть. А может, ты уже и узрел в ней такое, что не очень и нравится тебе, но сознательно, под воздействием влечения, старательно прикрываешь это, готовый простить ей всё на свете. Что ты на это скажешь?

— Я, может быть, и скажу что-нибудь попозже. Но ты обещал нам поведать другую историю, из русской литературы.

— Непременно расскажу, но давай сначала выпьем, — ответил Михаил, после того как перед ними выставили на стол очередные наполненные кружки тёмного напитка с манящей густой пеной.

Они чокнулись. Полные кружки издали приглушённый стеклянный звук, и приятели почти одновременно смачно приложились губами к толстому рифлёному стеклу.

— Итак, продолжим, — заговорил вновь Михаил, звучно откусывая верхушку блестящей, ароматной баварской сосиски. — Второй несчастный герой, о котором я намереваюсь напомнить, описан в рассказе очень любимого мною Александра Куприна. Хотя хочу сразу же отметить, что называть его несчастным не совсем правильно, поскольку герой «Гранатового браслета» совсем не считал себя таковым, а скорее наоборот. Он был уверен, что является самым счастливым человеком на свете, поскольку Богу было угодно наградить его глубоким, бескорыстным, окрыляющим, хоть, как вы уже поняли, безответным чувством. И вот здесь аналогия с тобой: он полюбил замужнюю женщину. Но следует сказать, что при кажущейся схожести переживаний главных героев двух произведений, на мой взгляд, они, эти переживания, совершенно разные, поскольку по-разному воспринимаются ими. У Моэма главный герой, наделённый прекрасными качествами сострадания и человеколюбия, влюбился в отвратительную женщину. Кстати, забыл вам вначале сказать, что в момент так называемых её домогательств, а иначе их никак не назовёшь, когда он уже прозрел и избавился от своей страсти, Филипп, набравшись смелости, сказал ей, что она противна ему и вызывает в нём только отвращение, чем, собственно, подлил масла в огонь. Так вот, всё длительное время своей влюблённости его горестные муки были следствием двух причин. С одной стороны — его неуправляемая, как я уже говорил, патологическая страсть, а с другой — её ледяное, ничем не прикрытое равнодушие по отношению к нему. У Куприна совершенно всё по-другому. Его герой просто полюбил и только лишь от этого был счастлив. Для того чтобы быть счастливым, ему вовсе не требовалось ответного чувства. Он не мог рассчитывать на него, поскольку был высоко благороден по природе, и не добивался его. Хотя, нужно сказать, в отличие от тебя, Максим, он писал ей признательные письма и даже преподнёс ей подарок — самое дорогое, что осталось у него от матери: гранатовый браслет с редко встречающимся в природе зелёным гранатом в центре. Но все действия были суть выражением его глубокой любви, а не попыткой добиться ответного чувства. Во всяком случае, Куприн, как мне кажется, именно это хотел донести до читателя. В награду его герою была лишь забытая ею в цирке перчатка и ещё какие-то мелочи (я уже точно не помню какие), которые он без колебаний сжёг в камине в минуту принятия решительного, но, увы, фатального для себя шага. Он просто любил той редкой любовью, которая сама по себе, наполняя сердце, делает человека счастливым, даже несмотря на то, что является безнадёжной. Кстати, Макс, вот ты совсем недавно проводил аналогию между любовью к женщине и слабостью к устрицам. Не скрою, меня это очень позабавило. И в связи с этим мне вспомнилась интересная, чем-то схожая, но более утончённая деталь у Куприна. Главный герой сравнивает свою любовь с фортепианной сонатой великого Бетховена. И я считаю, что это удивительное по красоте сравнение. Ведь очень часто, слушая музыкальные произведения, созданные гением, мы, сливаясь с музыкой, как бы проживаем короткие отрезки жизни, которые каким-то чудом вместились в созданные им маленькие шедевры. И когда пальцы пианиста, пробегая по глянцевым клавишам, рождают изумительные звуки, мы, будучи в этот момент влюблёнными в кого-то, ощущаем эту нашу любовь. Сердце в этот момент нам трепетно шепчет: «Да, да, это именно то, что я чувствую. Моя любовь именно такая, как эта музыка. Иногда радостная, но чаще печальная и грустная. Но оттого, что она печальная, я всё равно ни на что на свете её не променяю!» И когда герой Куприна в последнем, прощальном письме к любимой женщине утверждает, что именно эта соната — лучшая у Бетховена, будучи уверенным, что она отражает и полностью совпадает с его чувством, он тем самым возвышает его, ставя на самый высокий пьедестал. Что может быть выше такой музыки и такой любви? По мнению героя Куприна — ничего. Но, к сожалению, у этой истории грустный и предсказуемый финал. А иначе и быть не могло. Главный герой покончил с собой, поскольку любовь, которую он сам считал настоящей и возвышенной, тем не менее вела в тупик. У неё не было выхода. Вернее, был выход, но только один, и, как известно, весьма печальный.

— Скажи мне, пожалуйста, — спросил Максим. — При, казалось бы, схожести этих двух чувств, испытываемых главными героями, у них есть принципиальная, качественная разница. Я примерно понимаю, в чём она заключается. Но хотелось бы услышать твоё мнение.

— Это же очевидно. В первом случае имеет место страсть, патологическое состояние души и тела, а стало быть, болезнь, мания, если хотите. А во втором — настоящая любовь, существование которой основная часть человечества категорически отрицает.

— И как же их отличить? Ведь порой они так похожи, — с сомнением в голосе спросил Андрей.

— В настоящей любви есть одно единственное качество, которого нет и не может быть во влюблённости или, как мы её чаще называем, страсти. Это жертвенность! Вы, конечно же, понимаете, что это не мои слова? Много раз уже сказано, что для любимого ничего не жалко. За него любящий готов отдать самое дорогое на свете. А что у нас самое дорогое? — И тут Михаил выдержал паузу.

— Здоровье, — почти в тон ему, но с заметной ухмылкой воскликнул Андрей.

— Ответ неверный. Самое дорогое на свете — это жизнь. А кто готов пожертвовать ею? Похоже, никто, кроме героев известных романов. Поэтому многие и соглашаются с известным постулатом, который гласит, что настоящей любви не существует. А есть только временное влечение, влюблённость, химия, страсть, если хотите. Почему временное? Потому что всё проходит в этом мире, и, как было написано на перстне царя Соломона: «И это пройдёт».

— Вот ты наговорил всякой философии, — не удержался Андрей. — И что теперь с этим всем делать? Какой вывод? Резюме, будь любезен!

— А вывод только один, вернее, два.

— Как это два? Вывод должен быть всегда один, — возразил Андрей.

— Ничего подобного, выводов может быть много. Но в данном случае только два. Вернее, не выводов, а выходов. Два разных по своей сути чувства и, следовательно, два выхода. Объясню почему. Вы, надеюсь, теперь поняли и согласны с тем, что чувства у этих героев, при кажущейся схожести, в корне различны. Во всяком случае, писатели преподносят их нам именно таковыми. У Моэма это страсть с преобладанием физического компонента, у Куприна — настоящая, очень редкая, уникальная, почти не встречающаяся в природе глубокая, жертвенная любовь. И если от страсти к замужней женщине со временем можно избавиться под воздействием тех или иных обстоятельств (я сейчас не буду их перечислять, сами догадываетесь каких), то от настоящей, безответной и бескорыстной любви к той же замужней женщине можно избавиться только одним трагичным, фатальным способом. Во всяком случае, это пытались показать нам сначала Сомерсет Моэм, а затем Александр Куприн. Но не будем о грустном. Макс, зная тебя много лет и то, как ты легко влюбляешься, уверен, что тебя просто охватила очередная влюблённость, и она должна пройти. Жаль, конечно, что предметом её оказалась замужняя дама. Но всё равно нужно время. И ещё, у меня вдруг возникла гениальная мысль. Хочешь, я её озвучу, хотя она больше похожа на совет? Многие взрослые люди не любят советов, полагая, что они им ни к чему, поскольку в состоянии сами справиться со своими проблемами. Тем не менее, могу сказать: как бы я поступил, если бы по уши втюрился в замужнюю женщину?

Максим во многом был согласен с Михаилом по поводу природы переживаемого им чувства. Он и сам прекрасно понимал то, что с ним происходит. Так убедительно и доходчиво разложенное по полочкам объяснение психологической сущности любви почти не удивило его, хотя и вызвало заметный интерес. Но не это было целью его встречи с друзьями. А что? Он и сам не знал. Поэтому, чтобы никого не обидеть и попытаться немного приблизиться к логическому окончанию животрепещущей для него темы, он ответил:

— Конечно, хочу! Для меня сейчас любой достойный совет может оказаться лекарством. Говори, что бы ты сделал?

Михаил, сделав большой глоток густого напитка, вытерев губы салфеткой и с той же рассудительной ноткой в голосе, продолжил:

— Обычно считается, что в моменты влюблённости многих творческих людей — ну, там, писателей, художников, музыкантов — посещало так называемое вдохновение, благодаря которому они сочиняли свои лучшие произведения, создавали шедевры живописи и литературы. Они переключали своё внимание и вкладывали свою, скажем, сексуальную энергию в создание какого-нибудь творения. Так называемая сублимация любви. Наверное, слышал? Так вот, может, и тебе стоит попробовать? Ты же понимаешь, что я говорю условно. Переключи энергию, которая тебя наполняет, на создание — ну, если не шедевра, то, может быть, какой-нибудь прелестной вещицы. Я знаю, что ты не умеешь рисовать, но зато неплохо играешь на гитаре. Разучи новый красивый романс. А может, попробуешь написать маленький рассказ? Что ты на это скажешь?

Проницательность Михаила слегка озадачила Максима. От его слов он едва заметно вздрогнул и в уме спросил себя: «Он что, читает мои мысли? Или так хорошо изучил меня за многие годы, что смог о чём-то догадаться? А может, просто сам побывал в моей шкуре и когда-то ему таким способом удалось избавиться от чувств, не дающих покоя ни душе, ни разуму, ни телу?» Воспоминание о заброшенном им рассказе взволновало Максима и неприятным комком стало в груди. Это ощущение усилилось мыслями о событии минувшей ночью. Хотя, впрочем, называть это событием не совсем правильно, поскольку природа его до сих пор оставалась для Максима загадкой. Не было ответа и на то, почему возникший прошлой ночью фантом любимой женщины упомянул имя главного героя его сказки. Всё это не укладывалось в голове и не поддавалось никакому логическому объяснению. Какая ещё там логика, когда вокруг сплошная мистика!

Максиму недолго пришлось пребывать в размышлениях, поскольку теперь уже настала очередь Андрея его удивлять. Заметив некоторые признаки замешательства на лице Максима, Андрей спросил:

— Макс, а что ты там говорил про крышу, которая у тебя начинает ехать?

Максиму пришлось второй раз за вечер задуматься. Стоит ли им рассказывать о необычном происшествии прошлой ночи? Одно дело — открыть свои чувства, которые являются привычными для человека и поэтому в какой-то степени окажутся понятными для друзей. А вот признаться в так называемых «чудесах» разума и сознания — совсем другое дело. Ему не хотелось отталкивать от себя своих друзей, которые, услышав его рассказ, могли заподозрить его в помрачении рассудка. Но с другой стороны, ночное видение было продуктом, возникшим из источника его душевного интереса. Одно с другим было тесно взаимосвязано. Не было бы любви, не было бы и ночного визита, так глубоко взволновавшего его и тревожащего до сих пор.

То ли оттого, что Максиму очень хотелось разобраться во всём этом, то ли оттого, что ему нужно было ещё раз показать «силу своей любви», благодаря которой так изменилось его сознание, он решил поведать о свидании, произошедшем минувшей ночью. И он робко начал свой второй рассказ. Андрей слушал его с открытым ртом, а не менее заинтересованный Михаил наклонил голову немного вбок, скрестив руки на груди. Но как бы внешне ни проявлялось их внимание к рассказчику, в одном они были абсолютно одинаковы. И тот, и другой, охваченные рассказом Максима, полностью забыли о пиве и о креветках с колбасками. Наконец закончив, Максим с глубоким выдохом спросил:

— Ну что скажете, братаны? Считаете, крыша поехала?

Первым нарушил молчание эмоциональный Андрей. Наконец вспомнив про пиво, он потянулся к кружке и сказал:

— Да не, это был просто сон. Ты слишком много о ней думаешь и сильно хочешь её. Вот она и приснилась. Правда, Миш?

— Не знаю, не уверен, что это был сон. Похожие практики описаны у метафизиков и эзотериков.

— Что опять? — взмолился Андрей. — Будешь примеры из книжек приводить? Может, уже хватит?

— Ну не буду, если вы не хотите.

— Нет, давай уж, говори, раз уж начал, потерпим.

— Говорить? — спросил Михаил у Максима.

— Ну говори, — со вздохом ответил он.

— У эзотериков есть такое понятие, как выход в астрал. Наверное, слышали? Тибетские монахи часто практикуют такие вещи. Одно время, лет 20—25 назад, были популярны книги по эзотерическим упражнениям. Их было много, и они по-разному объясняли феномен астрального тела. Помню, одна из них называлась «Третий глаз», написал её тогда всем известный тибетский монах Лобсанг Рампа. Я уже не помню подробностей его книги, не суть-важно, главное — основная идея. По его мнению, человек, выйдя в астрал, может путешествовать по разным параллельным мирам. Причём у автора была интересная теория о том, что, отделяясь от физического, астральное тело остаётся связанным с ним так называемой тонкой серебряной нитью, которая может удлиняться до бесконечности, независимо от расстояния до конечной точки путешествия. Я уже не помню, как он объясняет механизм выхода из физического тела. Наверное, используя медитацию. И, скорее всего, так оно и есть. У тибетских монахов без неё никак. Но это не важно. Тем более что другой автор, о котором вы, конечно же, слышали и творчеством которого я в одно время сильно увлекался, Карлос Кастанеда, по-своему описывал состояние сознания, необходимое для расщепления тела человека на две составляющие. Вы же читали Кастанеду?

— Да, читал, — сказал Максим.

— А я нет, он мне показался сложным. И вообще это не моё. Не люблю и не верю в такие вещи, — с показным равнодушием ответил Андрей.

— Не веришь, а зря, — продолжил Михаил. — А впрочем, каждый вправе верить или не верить, читать или не читать. И тем не менее то, что с тобой произошло, Макс, во многом похоже на практики Кастанеды. Я не буду вам сейчас рассказывать обо всей философии и теории, которые являются основой его учения. В частности, о существовании так называемой точки сборки и светящихся коконов вокруг физического тела, о понятиях Нагваля и Тоналя и прочих вещах, чтобы не забивать вам голову. Лучше обо всём прочесть самим, а потом уже решить — принимать это или нет. Расскажу лишь о двух вещах из его книг. Первая: «Остановка внутреннего диалога», вторая: «Искусство сновидения» (ударение на втором слоге).

Кастанеда утверждает, что человек в обычном состоянии постоянно ведёт в своих мыслях так называемый внутренний диалог. И вот, чтобы переключить своё сознание и обрести способность увидеть параллельные миры, необходимо остановить этот самый внутренний диалог или, проще говоря, избавиться от всех мыслей, которые в повседневной жизни постоянно «бомбардируют» наш мозг. Отключение мыслей и, следовательно, внутреннего диалога, вероятно, и открывает путь в нирвану. По крайней мере, так думаю я и, как известно, Карлос Кастанеда. Входя в такое состояние, у человека, по всей видимости, открывается всем известный третий глаз. И вслед за этим возникает способность отделять своё астральное тело от физического. Остановка внутреннего диалога, нирвана, третий глаз, выход в астрал — все эти понятия, как вы понимаете, тождественны по своей сути. Пребывая в астральном теле с изменённым сознанием, человек способен увидеть невероятные вещи, перенестись в далёкие отдельные реальности, в которых возможно исполнение всех желаний. Или, вернее сказать, не исполнение желаний, а материализация возникающих в мозгу мыслей. Стоит только представить, и тут же твоё изменённое сознание преподнесёт тебе на блюдечке то, что ты так страстно желал. Хочешь оказаться на Луне или повстречаться с любимой женщиной — пожалуйста, поверни только вектор своих мыслей в нужном направлении.

— Ну хорошо, допустим, то, что ты говоришь, существует на самом деле или, по крайней мере, с этим сталкивались названные тобою авторы книг, — не выдержал Андрей.

— Не только авторы книг, многие люди по всему миру описывали подобные вещи, — перебил его Михаил.

— Хорошо, многие люди, в отличие от меня, верят в это, и многие испытывали на себе нечто похожее. Скажи мне, пожалуйста, как всё это относится к Максу? Он что, тоже был в нирване?

— Я не могу точно сказать про Макса. Я не специалист. Со мной такого никогда не было. Но я почти уверен, что Максиму каким-то образом удалось остановить внутренний диалог.

— Но как? У него что, какие-то способности?

— Может быть. Не исключено, что в таких вещах есть какая-то врождённая способность и особые свойства характера? Макс у нас вообще особенный, очень чувствительный по натуре и склонный к мистике. А теперь ещё и по уши влюблён в… Как говоришь, её зовут?

— Антонина Николаевна.

— Вот именно, в Антонину Николаевну, женщину, которая замужем и красиво поёт народные песни, — не без иронии в голосе произнёс Михаил. — И не забывай, что прошлой ночью он долго не мог заснуть. У человека в таком состоянии мысли проносятся в голове с необычайной скоростью, постоянно меняются, переплетаясь друг с другом. Может быть, в какой-то момент мозг, уставший от их бесконечного и утомительного потока, включает защитную реакцию, чтобы полностью избавиться от них, и ставит блок? Здесь очень важный момент! Ключевое слово — полностью, вернее, абсолютно избавляется от всех мыслей и на короткое мгновение оказывается в вакууме. Мыслей нет вообще. Полный ноль. А это есть не что иное, как остановка внутреннего диалога.

— Ну и дела! — многозначительно произнёс Андрей. А Михаил тем временем продолжил:

— Очень интересно, Максим, как ты описывал своё состояние. Сначала у тебя после отключения внутреннего диалога появляется нарастающий шум в ушах, потом ты чувствуешь, как твоё тело поднимается вверх, а затем ты открываешь глаза и видишь свою комнату, но в изменённом виде. При этом глаза твоего физического тела, естественно, закрыты. Но при этом ты всё видишь. И спрашивается: каким образом? Всё очень просто. У тебя открывается Третий Глаз. И ещё. Совершенно потрясающе, когда ты сказал о том, что энергия, наполнявшая тебя, давала способность реализовать любое желание. Ты понимаешь, что это значит?

— Нет. Что именно?

— Ты с помощью этой энергии мог совершать всё что угодно! Например, вылететь из комнаты, беспрепятственно пройти сквозь стекло в окне и оказаться над замершей Невой или слетать куда-то далеко, в другой город. Но твои мысли по известной причине сконцентрировались на одном желании — увидеть любимую женщину. Вот оно и исполнилось.

— Ну ты, Мишань, даёшь! Сейчас всё это придумал? — воскликнул Андрей.

В отличие от него, Максим молчал, при этом не отрывая своего взгляда от Михаила, который, в свою очередь, не обращая внимания на реплики Андрея, продолжил:

— Причём, Максим, ты, надеюсь, понимаешь, что образ, возникший в кресле, нереален? Скажу больше: все слова, произнесённые им, — это продукт работы твоего мозга, но не того, который находился в тот момент в изменённом сознании, а настоящего, реального. Её одежда, украшения, причёска, поза и, наконец, круглые коленки, которые тебя так возбудили, — всё это возникло из твоих фантазий и представлений о ней, находящихся в твоём сознании или, вернее, подсознании. Здесь трудно дифференцировать, поскольку это был не «сон разума», который, как известно, «рождает чудовищ», а снови́дение. Ты находился в состоянии снови́дения. Очевидно, тебе в какой-то степени теперь уже тоже подвластно это искусство, о котором так красиво нам поведал симпатичный мне Карлос Кастанеда. Вот как-то так.

Максим понял, что «мнение эксперта» закончилось и пора ему как-то отреагировать на сказанное. Тем более что оба собеседника недвусмысленно, молча уставились на него. Максим потянулся за кружкой пива, друзья последовали его примеру. Чокнулись. Закусили. Молчание продолжилось. Глубоко вздохнув, Максим спросил:

— Миш, я всё понял, вернее, многое из того, что ты рассказал. Скажи мне, пожалуйста, как ты считаешь, смогу ли я снова повторить такое?

— Ты имеешь в виду то, чтобы она к тебе вновь явилась?

— Ну и это тоже. Хотя я спрашиваю про выход в астрал.

— Думаю, что да. Для этого необходимо, чтобы тебя мучила бессонница, причиной которой явился бы определённый поток мыслей. Хотя не факт, что у тебя получится или, вернее, получится именно так, как прошлой ночью. Не может один и тот же сценарий всё время повторяться. Можешь, например, пожелать слетать к ней домой, посмотреть, как она там живёт со своим мужем и всё такое. Но только ты же понимаешь, что это будет параллельная реальность, а не та, в которой ты живёшь на самом деле? Может, у тебя и получится. Не исключено, что эти способности можно тренировать. Другое дело, зачем тебе это? Ты и так весь измучился. Стоит ли зацикливаться на амурных делах и в угоду им так растрачивать своё умение? Используй своё искусство снови́дения, если, конечно, это оно, для других целей.

— Каких?

— Ну, например, слетай в другие параллельные миры. Обрети новые, никому не известные знания. Ведь в состоянии снови́дения, в отличие от простого сна, человек может управлять своими действиями! Безграничные просторы Вселенной становятся ему подвластны. Пусть это не наша реальность, но какая разница? Мы так завязли в своих повседневных делах. Ничего не видим, кроме работы и телевизора, по которому сплошная политика и пропаганда. Давно забыли, когда последний раз были на курорте. То коронавирус, то ещё что-нибудь. А здесь, пожалуйста, путешествуй в своё удовольствие: хочешь — в Турцию, а хочешь — на Мальдивы. А может, вообще в другое время перенестись? Может, и это возможно? В Средние века, в эпоху Крестовых походов или ещё подальше — во времена динозавров. А потом, полетав по разным мирам и в разное время, может, расскажешь нам или, ещё лучше, напишешь разные фантастические истории.

— Ну, Мишань, тебя понесло, — не выдержал Андрей. — Ты так расхвалил Макса, что он как будто не человек, а маг или, на худой конец, тибетский монах, решивший стать писателем.

— А что тут такого? Мы же не знаем, откуда у писателей в головах рождаются их рассказы и романы. Может, многие использовали в своём творчестве некоторые эзотерические способности, о которых мы не знаем? Я до сих пор удивляюсь, как писатели-фантасты умудряются выдумывать такие сюжеты. Откуда они черпают информацию? Не иначе как из снов. А может быть, многие из них просто владеют искусством сновидения?

— Мне, конечно, приятно осознавать, что я каким-то образом вошёл в состояние нирваны. Но не думаю, что это может часто повторяться или вообще ещё хоть раз произойдёт. Во всяком случае, то, о чём ты, Миша, говоришь (я имею в виду астральные путешествия и рождённые благодаря им рассказы), не может возникнуть слишком быстро, если вообще когда-нибудь возникнет. Повторяю, что это случилось со мной всего лишь один раз.

— Откуда такой пессимизм? Мне кажется, у тебя должно получиться. Я недавно говорил вам о сублимации любви. Вот здесь как раз подходящий случай. Энергия, которая тебя сейчас наполняет благодаря твоим чувствам, может быть использована в творчестве. Начни писать. А источником информации для тебя пусть будет твоя необычная способность. Надо только попробовать. И не откладывать в долгий ящик, пока чувства и рождённые ими мысли переполняют тебя. Андрюха, ты согласен?

— Ну да, конечно. Думаю, что у Макса должно получиться. Главное — захотеть! Может быть, всё, что с ним ночью произошло, — это подсказка к тому, как избавиться от безумной страсти. Можно стать рабом и полностью подчиниться ей, а можно использовать её в своих целях.

— А это мысль! Не думал, что ты, Андрюха, можешь сделать такой вывод, — удивлённо воскликнул Михаил. — Значит, не зря я весь вечер грузил вас книжными байками. Похоже, и на тебя подействовало. Ну что, Макс, ты на всё это что скажешь?

— Честно говоря, я не собирался вам ничего рассказывать ни про свои чувства, ни про «видение» — думал, что не поймёте, а ещё хуже — рассмеётесь, особенно в том, что касается «видения». А оно вот как получилось. По большому счёту, я не знаю, как быть. Если чувство немного отпустит меня и я научусь, отключая внутренний диалог, входить в состояние сновидения, то, быть может, найду информацию для написания каких-то историй? Тем более что я недавно уже пробовал это сделать.

— Да ну! Неужели? И что это было? — спросил Михаил.

— Не хочу рассказывать, боюсь сглазить. Тем более забросил всё.

— Ну хоть намекни, что это: музыка, литература или… — недоговорил Михаил.

— Рассказ, вернее, сказка. Больше ничего не скажу, — ответил Максим.

— Ну ладно, не хочешь — не говори. Главное, продолжи то, что начал, а когда закончишь, мы с удовольствием прочитаем.

— Ага, так я вам и дал почитать.

— А что так? — улыбаясь, спросил Михаил.

— Как ты не понимаешь. Всё, что будет написано, — сплошное дилетантство. Если и буду писать, то только для себя, чтобы как-то отвлечься от того, что так мучает меня в последнее время.

— Ладно, ладно. Не хочешь — не надо. Дело твоё. Главное, не слишком фиксируйся на своей Антонине.

— Это уж как получится, — вздохнул Максим.

— А может, и не стоит так сразу отбрасывать мысли о ней? — вдруг спросил Андрей.

— Ты о чём, Андрюха? — удивился Михаил.

— Ну ты же сам говорил, что любовь или страсть стимулируют творчество. Что-то там про сублимацию любви нам вещал. Пусть он, наоборот, всё время думает о ней, заставляя своё сердце и разум тем самым создавать какие-нибудь вещи. Черпать своё вдохновение из любви и мысленно посвящать ей всё, что удастся создать.

— Неплохая мысль, Андрюха. Но я как раз об этом всё время и толкую. Ты не заметил? — спросил Михаил.

— Заметил, заметил. Просто самому захотелось это тоже сказать.

— Вот и славно, что все друг друга поняли! Ну что, ещё пивка?

— Нет, я, пожалуй, пас, — сказал Андрей. — А ты, Макс?

— Я тоже больше не буду. Пора закругляться.

Друзья позвали официанта. Затем по традиции скинулись деньгами по счёту и, надев верхнюю одежду, вышли из кафе. На улице был небольшой мороз. Фонари на Невском проспекте успокаивали своим задумчивым видом. Их тусклый желтоватый свет лениво играл с падающими снежинками. Настроение зимнего питерского вечера было созвучно чувствам Максима. Ему стало легче на душе. И не только от дозы выпитого веселящего напитка, но ещё от ощущения того, что приятные муки, которые он испытывал, не ослабли или усилились, а скорее приобрели другую окраску. Произнося про себя в очередной раз имя Антонины Николаевны, он не чувствовал боли. Вместо неё по телу растекалась приятная волна. Он пока не до конца понимал причину такой перемены. Чтобы как-то разобраться в ней, а вернее посмаковать и продолжить ею наслаждаться, он решил не ехать в метро, а пройтись пешком по Невскому проспекту. Он попрощался с друзьями, поблагодарив за приятный вечер, и пошёл в сторону Александро-Невской Лавры. Переходя площадь Восстания, Максим посмотрел на часы на башне Московского вокзала. Было двенадцать минут одиннадцатого. Прибывшие пассажиры с чемоданами на колёсиках неторопливо выходили из больших дверей вокзала. Кто-то направлялся к стоянке такси, но большинство из них, громко разговаривая со встретившими их родственниками и друзьями, шли к троллейбусной остановке. Когда Максим вышел на Старо-Невский проспект, то обратил внимание, что количество людей заметно уменьшилось. Он побрёл по тротуару мимо светящихся витрин магазинов и кафе, и мысли, которые благодаря суете возле Московского вокзала ненадолго оставили его, вновь вернулись к нему.

«А ведь они во многом правы. Может, не стоит так страдать из-за того, что ты не найдёшь ответного чувства? Может, просто любить и только от этого быть счастливым? И ещё радоваться тому, что любимый человек тоже счастлив, хоть и не с тобой, но всё равно счастлив. Способен ли он, Максим, на такое высокое чувство?» — спрашивал он себя.

Однозначного ответа у него не было. Но в одном он был почти уверен: он продолжит писать о Пилигриме. И ещё его не покидала мысль о том, что причиной этого вернувшегося желания была любовь. Пусть несовершенная, безответная и безысходная, но любовь! И во имя этой любви и исключительно благодаря ей он будет воплощать фантастические образы своих героев на бумаге. Да, именно так! Всё, что он в состоянии сотворить, он должен посвятить своей любви. Не любимой женщине, а именно чувству, которым наградила его судьба. И если у него получится, то это сможет возвысить его любовь, придать ей чистоты, красоты и благородства.

Увлечённый своими мыслями, Максим не заметил, как оказался на мосту Александра Невского. Дойдя до середины моста, он остановился, чтобы посмотреть вниз на замёрзшую Неву. Не увидев ничего, кроме серых ледяных наростов на поверхности реки, Максим посмотрел направо, где в слабом свете ночных фонарей виднелись купола Александро-Невской лавры. Застывшая красота ночного города со щемящей грустью отозвалась в чувствительной душе Максима. Он побрёл дальше по мосту, не уловив момента, когда в голове появились первые строчки возникшего из закоулков души стихотворения.

Замёрзшая река

Опять декабрь сковал Неву в своих объятьях,

Накрыл речную гладь бугристой коркой льда.

Не в силах взгляд заворожённый оторвать я

От этой красоты, и вновь болит душа моя.

Но не хочу последовать возникшему томлению

В угоду прихотям чувствительной души.

Уж лучше заменить его природы умилением —

Украденной картины на мосту в ночной тиши.

Зачем опять лишать себя покоя?

Сдаваться в плен несбыточным мечтам?

Не лучше ль спрятаться под твёрдым слоем,

Как быстрая река, забыв тебя?

В лицо подул ночной холодный ветер,

Подслушав мои мысли и мечты.

Замёрзшая река и я, и больше никого на свете,

Лишь только музыка несбывшейся любви…

Глава 11

Лёгкий приятный ветер разбудил Пилигрима. Когда он открыл глаза, то увидел, что сидит на земле, прислонившись спиной к дереву. Рядом щиплет траву его конь, а шатра, в котором его приютил Серафим, не было — он просто исчез, не оставив после себя даже следа от примятой травы. Пилигрим огляделся. Рядом на земле лежали лютня и походная сумка, а вместо меча он обнаружил удивительный по форме деревянный посох. Он был извилистым, с гладкой поверхностью, а верхушку его, в виде переплетённых высохших коротких веток, венчал многослойный полосатый камень красно-бурого цвета, идеально круглой формы. Пилигрим узнал свой сардоникс, который прежде был прикреплён к рукоятке его меча, но теперь он стал намного крупнее. Пилигрим дотянулся до посоха и ладонью провёл по глянцевой поверхности необычного пёстрого камня. Сразу же после этого перед ним всплыли ночные события и беседа с удивительным волшебником. От этих воспоминаний у него сначала потеплело внутри, но потом внезапно на душе стало тревожно. Он вспомнил, что ему предстояло прибыть в военный лагерь, а потом выступить в поход к границе, у которой расположился враг, угрожавший напасть на их страну. Пилигрим понимал, что может не успеть к назначенному времени и войско, не дождавшись, выступит в поход без него. Но не это было главной причиной его тревоги. Сама только мысль о войне вызывала нестерпимую боль в его изменённой после этой ночи душе. Нельзя было сказать, что он стал другим человеком. Он был таким и раньше — человеколюбивым и самоотверженным. Но, подчиняясь общепринятым законам, присущим всем, он проживал свою жизнь так, как, по мнению большинства людей, и должен был проживать. Если надо было убивать во имя защиты своей страны, он, не задумываясь, делал это и, как остальные, не осознавал, что не только отнимает у кого-то жизнь, но и продолжает тем самым цикл нескончаемых убийств, начатый с эпохи зарождения человечества. «Может ли кто-то прервать этот чудовищный круг истребления человеком человека?» — спрашивал он себя. «Возможно ли появление того, кто с чистым и храбрым сердцем не побоится встать между Каином и Авелем? И если такое возможно, откуда этот избранный смельчак будет черпать силы для осуществления своего священного предназначения?» Именно эти сложные вопросы, свалившиеся на просветлённую голову проснувшегося на заре Странника, не давали ему покоя. Ответом на них были только звуки щиплющего траву коня и шум листвы одиноко стоящего дерева. Погружённый в свои мысли, Пилигрим прижался затылком к стволу дерева и закрыл глаза. Сразу же вслед за этим тихий ветер вдруг усилился и подул сильным порывом. От этого небольшая ветка отломилась от дерева, полетела вниз и ударилась о струны лежащего на земле музыкального инструмента. От неожиданного звука Пилигрим вздрогнул и открыл глаза. Ветка с зелёными листочками, подобно смычку скрипки, лежала поперёк лютни. Пилигрим аккуратно взял её в руки и прижался губами к зелёным листьям. От них шёл едва уловимый тонкий запах свежей листвы. Он взглянул на ветку и буквально в течение доли секунды успел заметить едва уловимое слабое сияние, исходящее от неё. Пилигрим невольно улыбнулся, ещё раз вдохнул запах молодых листьев и сунул ветку во внутренний карман своей одежды. Потом он взял в руки посох; ему снова захотелось дотронуться кончиками пальцев до притягивающего взор кристалла. И как только он прикоснулся к нему, сознание его изменилось. Сначала на мгновение вокруг возникла мёртвая тишина, после которой в ушах появился нарастающий шум морской волны. И в тот самый момент, когда шум полностью стих, он увидел перед собой лицо Серафима. Всё та же едва уловимая улыбка и проникающий в самое сердце взгляд синих глаз. Не размыкая уст, с помощью мысли, так же как и в прошлый раз, Серафим обратился к нему:

— Коснись посохом сперва лютни, а потом ветки, упавшей с дерева.

Пилигрим в точности выполнил его указания. Сначала он коснулся лютни, после чего она сразу же засияла мерцающим светом оттого, что её металлические струны превратились в тонкие золотые нити. Затем он вытащил из кармана ветку, и после того как дотронулся до неё сардониксом, она внезапно ожила и стала сказочным образом менять свою структуру. Гибкий стебель превратился в золотой, а тонкие, почти прозрачные зелёные листья стали твёрдыми, как изумруды, с золотистыми прожилками на их поверхности. После этого ветка начала сгибаться по окружности, пока окончательно не превратилась в венок, подобный тому, который когда-то носили римские патриции. Пилигрим в растерянности глядел на лежащие рядом волшебные предметы, всё ещё не зная, что с ними делать. Но голос Серафима снова подсказывал ему:

— Надень венец на голову, твой разум очистится и подскажет тебе правильный путь. Ты сможешь читать мысли других людей и передавать свои. Посох придаст тебе силы и стойкости и даст тебе защиту. Его камень, как ты уже понял, обладает магическими свойствами. Например, если у тебя возникнут вопросы без ответа, коснись камня и спроси. Способностей у кристалла много, о них ты узнаешь постепенно. Но главное, что он умеет, — это превращать злые сердца людей в добрые. И, наконец, лютня. Это твоё главное оружие! Если, конечно, можно называть оружием то, что является источником неисчерпаемой любви. Благодаря золотым струнам звуки, которые они будут издавать после прикосновения твоих пальцев, услышат на большом расстоянии. Сила голоса и слов песен в соединении со звуками лютни будет столь велика, что она сможет останавливать все распри и войны, которые попадутся тебе на пути, а также менять окружающий мир в зависимости от мелодии и слов песни.

— Я всё понял. Благодарю тебя, Серафим! Хочу спросить.

— Спрашивай.

— Увижу ли я тебя ещё когда-нибудь?

— Конечно же. Если я тебе понадоблюсь, коснись рукой сардоникса на посохе и позови меня. А теперь прощай. И помни: только музыка, рождённая любовью, спасёт этот мир.

— Погоди, но я не знаю ни мелодии, ни слов к песне, о которой ты говоришь.

— Тебе помогут, — едва успел услышать Пилигрим. После этого виденье исчезло. Он аккуратно взял венец из изумрудных листьев в руки и медленно надел его. Сразу же вслед за этим его разум охватила никогда ранее не испытываемая ясность сознания и чистота мыслей. Одновременно он почувствовал твёрдость и уверенность в намеченной им цели, вернее, в своём предназначении. Эта решимость полностью избавила его от страхов и сомнений, которые сопровождали его всю прежнюю жизнь и так резко давали о себе знать несколько минут назад. Встав на ноги и оглядев себя с ног до головы, он увидел, что вместо прежней одежды на нём серый плащ с капюшоном из плотной непромокаемой ткани. После этого он с волнением перевёл взгляд на лютню. Она лежала на земле и, словно живая, звала и манила к себе. Он поднял её и, робко погладив по деревянной спинке, прижал к себе, сложил пальцы левой руки в аккорд и нежно перебором прошёлся по струнам. Первые громкие звуки нарушили тишину, царившую вокруг. Ветер сразу же затих, а удивлённый конь, стоявший рядом, поднял голову, взглянул на него большими подвижными глазами и несколько раз тряхнул ушами. Пилигрим снова присел у дерева и продолжил играть, наслаждаясь тем, как быстро и проворно движутся его длинные тонкие пальцы по грифу. Увлёкшись игрой, он от наслаждения закрыл глаза, вошёл в транс и поэтому не сразу заметил перемены, происходящие вокруг. А между тем было на что посмотреть. Ветер, притихший вначале, не только усилился, но и стал приобретать иную форму — воронкообразную. Чем дольше звучала музыка, тем сильнее становился ветер, вовлекая в себя сорванную им траву и полевые цветы, всё больше напоминая смерч. Вскоре он закружился вокруг дерева, под которым сидел ничего не подозревающий Пилигрим. Это кружение продолжалось до тех пор, пока смерч не увеличился в размерах и не набрал достаточную силу, чтобы накрыть играющего на лютне музыканта, медленно приподнять его над землёй и поплыть с ним по воздуху. Вначале Пилигрим находился внутри воронки, но затем, по мере движения, он стал приподниматься по вертикали, пока не оказался у её верхнего основания. Смерч застыл, став своеобразным «троном» для музыканта, сидящего на нём в позе лотоса. В какой-то момент, ощутив чудом обретённую невесомость, Пилигрим, не переставая играть, открыл глаза и увидел, что парит высоко над землёй. Рядом была верхушка дерева, под которым он ещё совсем недавно сидел. Можно было дотянуться рукой до зелёных, трепещущих от ветра листьев. Пилигрим вовсе не испугался, а, наоборот, наполнился восторгом от несравнимого ощущения лёгкости и свободы. Он понял, что даже без крыльев он, благодаря игре на волшебной лютне и с помощью ветра, может передвигаться по воздуху. Игра на волшебной лютне помогла ему обрести способность летать. Соединение силы природы и волшебного искусства может творить невероятные чудеса. Но насколько невероятные? Об этом ему ещё предстояло узнать. Пилигрим закончил игру. Звук струн ещё не до конца рассеялся вокруг, но смерч, постепенно теряя силу и высоту, медленно опустил своего господина на землю. Как только Пилигрим коснулся ногами земли, прежние мысли вернулись к нему. В них ещё не было окончательного представления о возложенной на него миссии. Он не знал в точности, каким образом её осуществить. Единственная уверенность была в том, что ему надо просто играть и петь, а остальное сложится само собой. Окрылённый этой уверенностью, без страха и сомнений, он закинул за плечо походную сумку и лютню, взял в руки волшебный посох, вскочил на коня и помчался навстречу манящей неизвестности.

Глава 12

В пятницу вечером Максим на машине возвращался с работы домой, когда зазвонил телефон. Максим нажал на кнопку громкой связи.

— Алло!

— Привет, дядя Максим. Можешь говорить?

— Да, конечно, привет, Антоха. Как дела?

— Нормально. А у тебя?

— Тоже всё ничего.

— Ну и отлично. Слышь, дядя Максим, я завтра утром буду в Питере, мне нужно в Публичную библиотеку. Я пробуду в ней целый день, а потом заеду к тебе переночевать, если ты, конечно, не возражаешь. В воскресенье днём на «Сапсане» обратно.

— Конечно же, не возражаю. Неужели в питерских библиотеках есть то, чего нет в московских?

— Да, в том-то и дело. Мне для диссертации нужна одна статейка по кататонии. И её оригинал есть только у вас в «Публичке».

— А, понятно. Даже приятно такое слышать. Горжусь своим городом. А я-то думал, что самое лучшее только в Москве.

— Да брось ты. Не скромничай. Всем известно, что в Питере есть много того, чего нет не только в Москве, но и во всём мире.

— А, ну да, конечно. И что, например?

— Дядь, давай об этом при встрече.

— Ну хорошо. Что приготовить на ужин?

— Мне всё равно. Ну, если ты спрашиваешь, то тогда мясо и овощи.

— Понял. А пить что будем?

— Ты же сам знаешь, что к мясу идёт красное сухое вино.

— Да, знаю.

— А зачем спрашиваешь?

— Так, на всякий случай, вдруг ты захочешь чего-нибудь покрепче? К которому часу тебя ждать?

— Думаю, часам к шести вечера.

— Хорошо, договорились.

— Ну, тогда пока!

— Пока, до встречи!

У старшей сестры Максима в Москве было три сына. Младшему, Антону, недавно исполнилось тридцать лет. Он работал неврологом в клинике и собирал материал для кандидатской диссертации. Максим любил его. И раньше, когда он часто приезжал в Москву, ему нравилось с ним общаться. Антон был начитанным и всесторонне развитым молодым человеком. Он увлекался музыкой и классической русской литературой, был хорошим практикующим врачом и занимался научной работой. В предвкушении завтрашней встречи с племянником у Максима заметно поднялось настроение. «Надо завтра с утра заехать в гипермаркет и купить мяса, овощей, фруктов и бутылочку хорошего красного вина», — подумал он.

На следующий день Антон, как и обещал, пришёл к нему в районе шести вечера. У Максима уже был накрыт стол, на котором красовались салат с креветками и авокадо, мясная и сырная нарезки, бутерброды с красной икрой и чёрные маслины. Максим, как известно, был гурманом и к тому же любил приятно удивлять близких людей при встрече всяческими гастрономическими изысками. В центре кухонного стола элегантно разместилась бутылка красного сухого калифорнийского вина. В больших красивых фужерах отражался свет кухонной люстры, а от говяжьих стейков, лежащих под крышкой сотейника, шёл неповторимый аромат, который так часто сводит с ума голодных мужиков.

— Ух ты, какой стол! И запах как во французском ресторане! Ну ты даёшь, дядя Максим! Как всегда в своём репертуаре! — воскликнул Антон, заходя на кухню.

— А ты что, так часто бывал во французских ресторанах?

— Если честно, то ни разу.

— Тогда откуда такие познания?

— Фантазии. Просто так вкусно пахнет, что у меня сразу возникли ассоциации, и первое, что пришло в голову, — это французский ресторан. Хотя можно было с таким же успехом вспомнить и про итальянский, в котором, кстати, я не раз бывал, если, конечно же, пиццерию можно назвать рестораном. Пойду помою руки.

— Ага, помой, а я пока откупорю бутылку вина.

Максим открыл бутылку. Потом вспомнил, что надо слить воду с картошки, которая уже сварилась, и помять её для пюре.

— О, пюрешка! И стейки из говядины! — восхитился Антон, приподняв крышку сковородки. — Кто тебя так научил готовить, Максим?

Антон, как, впрочем, и остальные его племянники, любили называть Максима просто по имени, без употребления пресловутого «дядя», то ли оттого, чтобы подчеркнуть свою взрослость, то ли для того, чтобы сделать Максиму приятное, подчёркивая тем самым, что он им почти ровесник.

— Жизнь научила. Давай садись уже за стол, всё готово. И что ты там говорил про фантазии? — спросил Максим, разливая вино по бокалам.

— Про фантазии? Да ничего особенного. Иногда люблю пофантазировать, — пожав плечами и поднося бокал вина к носу, ответил Антон. — У-у-у, какой запах! Обожаю сухое красное вино. Это французское?

— Нет, американское, глотни.

Антон отпил из бокала.

— Ну как?

— Очень приятное!

— Да, мне тоже оно нравится. Мягкое на вкус, вроде бы и сухое, но при этом ощущается сладковатость и нет никакой кислинки. Попробуй закусить сырком.

— Ага, — сказал Антон, нанизывая на вилку кубик сыра с плесенью. — Обалдеть! Просто фантастика. Я же говорю, как во французском ресторане.

— В котором ты никогда не был.

— Точно, — ответил, улыбаясь, Антон.

— Я, кстати, тоже никогда не был во французском ресторане, надо будет сходить и поесть устриц.

— Ты тоже любишь устриц? — удивился Антон.

— Я-то люблю и не вижу в этом ничего странного. А вот ты когда успел их полюбить? И, главное, где?

— Что значит «где»? С мамой были в рыбном ресторане. Ну, я и решил раскошелиться, чтобы удивить её.

— Ну и как, удивил?

— Да не очень. Она не поняла, в отличие от меня. Я-то был в диком восторге. С белым сухим холодным вином! Ничего в жизни не пробовал вкуснее!

— Ну, устриц у меня, к сожалению, нет, хотя, кстати, их можно было купить у нас в гипермаркете и не очень дорого, по 140 рублей за штуку. Не знал, что ты их любишь, а то бы купил для любимого племянника. Зато есть креветки в салате с авокадо. А устрицы как-нибудь в другой раз, — сказал Максим. Ему сразу же вспомнился недавний разговор при встрече с друзьями в пивном баре, отчего выражение его лица стало задумчивым.

— Да не переживай. Я и креветки очень люблю. А устрицы всё-таки лучше пробовать в ресторане. Какие там они в гипермаркете, бог его знает. Ты, похоже, что-то вспомнил? — спросил Антон, уловив выражение лица своего дяди.

— Да, кое-что. Ты удивишься, но совсем недавно мне пришлось беседовать на тему устриц со своими старыми друзьями в пивном баре. Не думал, что мы с тобой тоже коснёмся этой темы. Как-то даже странно.

— А что тут странного? Мы с тобой во многом похожи. Ты разве не замечал? — спросил Антон.

— Ты имеешь в виду кулинарные предпочтения?

— Их тоже. Хотя я говорил о другом.

— О чём же?

— Ну, во-первых, мы с тобой врачи. Во-вторых, обожаем музыку и классическую литературу. А теперь, как выяснилось, ещё и любим устриц, — рассмеялся Антон.

— Да, пожалуй, ты прав, — ответил Максим, накладывая салат с креветками в тарелку Антона. — Ну, всё-таки родственники. Хотя с остальными твоими братьями у меня не так много общего. Может, это профессия ещё влияет? Всё-таки у врачей определённый кругозор, и они часто совпадают в своих предпочтениях.

— Не думаю, что очень часто. У меня на курсе были такие придурки. Процентов пятьдесят, наверное, вообще ушли из медицины. В основном в коммерцию. И как только у них это получилось — уйти совсем в другую область деятельности — ума не приложу. А ты, кстати, всегда хотел быть врачом?

— Хороший вопрос! Поначалу мне казалось, что всегда. А потом…

— Что потом?

— Ты знаешь, с годами на многие вещи начинаешь смотреть по-другому, — ответил, вздыхая, Максим.

— Что ты имеешь в виду? Надеюсь, ты не жалеешь, что выбрал именно эту профессию.

— Ты удивишься, но в последнее время меня посещают такие мысли. Иногда я думаю, что мог заниматься чем-нибудь другим.

— Быть поваром! Уверен, что у тебя получилось бы, — с улыбкой сказал Антон.

— Не знаю, поваром вряд ли, хотя я люблю вкусно готовить. А вот в музыке, может быть, и нашёл бы себя. Очень часто жалею, что бросил музыкальную школу. Но теперь уже поздно говорить об этом и гневить Бога. Всё же случается по Его воле. Не так ли?

— Безусловно. Только человеку очень трудно бывает смириться с этим вселенским постулатом. Проще начинать жалеть себя и, ещё хуже, винить кого-то или весь мир в своих неудачах и неосуществлённых целях.

— Однако, «слова не мальчика, но мужа», — удивлённо воскликнул Максим. — Не слишком ли рано ты стал произносить такие вещи? И, похоже, верить в них?

— А что тебя удивляет? Мне, между прочим, уже тридцать лет. До возраста Христа рукой подать.

— Да, время летит, и вчерашний юноша стал мужчиной, а недавний студент стал доктором. Давай налью тебе ещё винца под горячее, и мы выпьем.

— Наливай. За что будем пить?

— Я хочу выпить за тебя, Антон, и пожелать, чтобы ты как можно дольше любил свою профессию и никогда в ней не разочаровывался.

— Спасибо, а я за тебя, дядя Максим! И пожелать тебе того, чтобы ты, если даже и охладел к своей профессии, то пусть судьба подарит тебе то, чем ты мог бы заниматься с удовольствием.

Мужчины немного захмелели. И поскольку по природе были склонны к размышлениям, то совершенно не заметили, как затеяли философский разговор. Им было интересно вдвоём. И, несмотря на то что их диалог слегка напоминал беседу между учеником и наставником, в нём присутствовала некая гармония, которая часто возникает у родственных душ. А в том, что они являлись именно таковыми, не было у обоих никакого сомнения.

— Ну, рассказывай, как ты? Чем занимаешься?

— Да всё по-старому. Работаю, собираю материал для диссертации.

— Ну, это понятно. А кроме работы? Что делаешь в свободное время? Куда-нибудь ходишь?

— Да, хожу и, кстати, недавно был в Третьяковке на выставке картин Василия Верещагина.

— Ух ты! Ну и как, понравилось?

— Ты знаешь, слово «понравилось», мне кажется, здесь не совсем подходит.

— Почему?

— Потому что произведения талантливых художников не могут не нравиться. Другое дело — как ты относишься к их творчеству.

— Что ты имеешь в виду? — с интересом посмотрев на Антона, спросил Максим.

— Я попытаюсь объяснить. Ты же знаешь картины Верещагина. Он в основном предпочитал писать батальные сцены. Тема войны проходит через всё его творчество. В этот раз были выставлены серия картин «Варвары», «Туркестанский цикл».

— Помню, помню, «Апофеоз войны», — перебил Максим.

— Ну, естественно, эта картина из этого цикла. Вот ты спрашиваешь меня, понравилась ли она мне? Как можно конкретно, именно об этой картине сказать, понравилась она или нет? Я не знаю ответа. Могу лишь сказать, что она впечатлила меня до такой степени, что я несколько дней думал о ней.

— И что тебя так впечатлило?

— Неприкрытое, чудовищное варварство восточных народов! Их необузданная жестокость с отрубанием голов, появившаяся ещё со времён Тамерлана и сохранившаяся до описанных в цикле событий. Ведь поначалу картина называлась «Апофеоз Тамерлана». Говорят, что именно этот правитель заставлял из отрубленных голов собирать пирамиды. Ужас какой! Ты только представь: отрубать головы русских солдат, насаживать их на пики, выставлять их на общее обозрение, а потом складывать из них пирамиды. И знаешь, что меня ещё поразило? Вот мы всегда считали или, вернее, нам внушали, что русская армия во все времена была непобедима. И надо сказать, что поход на Туркестан закончился в целом нашей победой. Но вот по картинам Верещагина создаётся иное впечатление. Русский солдат тоже и очень часто погибает, оказавшись беззащитным. И его не просто убивают, а ещё потом и отрубают голову. Спрашивается, почему так происходит? Значит, не всегда правда на нашей стороне?

— Ты удивишься, но в своё время меня тоже впечатлила эта картина и многие другие по этой теме. Прежде чем ответить на твой вопрос, ответь мне сначала: ты помнишь надпись под картиной?

— Да, очень хорошо помню: «Посвящается великим завоевателям, прошлым, настоящим и будущим».

— Именно так. И что из этого следует, по-твоему? — вновь спросил Максим.

— Ты хочешь сказать, что всех завоевателей ждёт одна и та же участь?

— Не я, а Верещагин. Хоть я во многом с ним согласен, но что-то мне подсказывает, что участь завоевателей, о которых он говорит, может быть разной. Многие из них останутся безнаказанными, по крайней мере на этом свете. А вот участь народов, ввергнутых не по своей воле в войну, всегда одна и та же — гора из черепов. Это и есть апофеоз войны. Война сама по себе — явление отвратительное, жестокое, античеловеческое. И самое ужасное и несправедливое состоит в том, что начинают войны правители, а отрубают головы и потом насаживают их на пики у бедных солдат.

— Но войны всегда были и будут, — заметил Антон.

— Увы, с этим не поспоришь. Христианская религия утверждает, что они возникли со времени изгнания из рая наших прародителей. С тех пор как люди познали грех во всех его проявлениях. И первое убийство было братоубийственным, когда Каин убил Авеля. А если так, то войны не закончатся никогда, поскольку человеку невозможно избавиться от грехов. Вначале — это жадность и зависть, а за ними следует более тяжкий грех — убийство. Кстати, по преданию, у Авеля не было детей, а это значит, что мы все — потомки Каина.

— То есть ты хочешь сказать, что война — это всегда зло и у неё не может быть оправданий? — спросил Антон.

— По сути, да…

— Сейчас, по-видимому, последует многозначительное «но»?

— Ты угадал. Но… не всё так однозначно. Я не сторонник радикального пацифизма, хоть и всегда выступаю за мир против войны. Бывают моменты в судьбах народов, когда надо защищать свою землю, свой родной дом и своих близких. Тогда война, в которую людям приходится вступать, становится священной. Ну, как ты понимаешь, это всем понятно и не мною сказано. Но всё-таки, если есть хоть малейшая возможность избежать войны, надо всеми способами её использовать. Не поддаваться провокациям извне и не ввязываться в войну, особенно против братского народа, потому что цена слишком велика. Помнишь: начинают войну правители, а погибают…

— Солдаты, — закончил начатую фразу Антон.

— Ты знаешь, я вдруг вспомнил фразу из великолепного фильма Никиты Михалкова «Пять вечеров». В этом фильме, кстати, звучит один из моих любимых ноктюрнов Шопена. (музыкальный фрагмент) По-моему, двадцатый, если не ошибаюсь. Так вот, мне вспомнился момент, когда героиня Людмилы Гурченко проникновенным голосом и с болью, каким-то полушёпотом, так, как может сказать только русская женщина, пережившая войну, произносит несколько раз невероятную по своей силе фразу: «Только б не было войны! Только б не было войны!» Эти слова в фильме прозвучали как обращение к Богу. И казалось бы, всё верно, всем всё понятно. Зритель по эту сторону экрана абсолютно согласен с ней. И все согласны и уверены, что мы никогда не допустим этого, потому что слишком много потеряли в последней войне. А что в итоге? В итоге мы имеем то, что имеем. Произошло невообразимое, немыслимое! Но всё-таки произошло. Так же гибнут простые солдаты, совсем ещё мальчишки, и неважно, какой они национальности. И так же, как и всегда, несчастные матери, потерявшие своих сыновей, получают в лучшем случае их тела, а в худшем — эти ужасные похоронки.

— Но ты же понимаешь, что у нас не было выбора, — осторожно спросил Антон.

— Выбор есть всегда! Так, кажется, модно сейчас говорить, — с грустной улыбкой ответил Максим. — Но теперь уже поздно сотрясать воздух словами. Что сделано, то сделано. И только история расставит всё по своим местам. Но когда это будет? И сколько мальчиков не вернётся домой?

— И что же теперь остаётся делать? — всё так же негромко спросил Антон.

— Как всегда, всё то же, что издревле делали на Руси. Молиться за всех тех, кто на фронте, и надеяться на чудо, благодаря которому всё это скоро закончится, — с печалью в голосе ответил Максим. — Может, хватит о грустном? Давай сменим тему. Мы совсем забыли про горячее. Ты любишь стейк из мраморной говядины?

— А кто его не любит? — усмехнулся Антон. — Особенно под красное вино и маслины.

— Ну и отлично. Давай будем есть мясо с маслинами и запивать красным вином.

— Может, наоборот: пить вино и закусывать мясом?

— А какая разница?

После услышанной фразы Максим рассмеялся.

— Чего ты смеёшься? — удивился Антон. — Есть разница?

— Абсолютно никакой. Просто после твоей фразы я снова вспомнил эпизод, но теперь уже из другого фильма — «Брат 2», но только в этот раз не грустный, а смешной. Смотрел его?

— Я знаю, что твоему поколению очень нравился этот фильм. Я смотрел его, но как-то он меня не особо впечатлил. Ну, какой эпизод?

— Я слышал, что современной молодёжи не очень понятен этот фильм. Но сейчас не будем об этом говорить; в конце концов, у каждого поколения свои кумиры, хотя и бывают исключения, когда идёт речь о так называемой классике, которая понятна всем.

— Ну, не томи уже. Какой эпизод?

— Да и вправду, — согласился с ним Максим и продолжил. — Ну так вот. Цитирую героя актёра Сухорукова, который писклявым голосом говорит: «Не-е-е. Киркорова я не люблю. Слащавый он какой-то. Одним словом, румын». На что ему Ирина Салтыкова удивлённо отвечает: «Вообще-то он болгарин». И в ответ слышит: «А какая разница?».

После рассказанного эпизода Антон с Максимом одновременно рассмеялись.

— Да, смешно, — произнёс Антон. — Хоть и обидно, наверное, для Киркорова.

— Не думаю. Ему всё нипочём. Ну как мясо?

— Очень вкусное. И совсем не жёсткое. Классно ты готовишь!

— Да ладно. Ничего особенного. Всё очень просто. Нужно купить хорошее мясо, лучше на рынке (правда, это из гипермаркета), хорошенько его отбить, посолить, поперчить и, самое главное, не пережарить.

— Понятно. Вот ты говоришь, что нам всем надо молиться, — вдруг неожиданно Антон вернулся к прежней теме разговора. — И ты, я знаю, верующий человек. Но скажи мне, пожалуйста, что, по-твоему, означает верить в Бога?

— Ну ты даёшь! Ничего себе «переход» на другую тему. Мы же про мясо говорили, — поднял вверх брови Максим.

— Беру с тебя пример. Ты так же резко недавно сменил тему. Помнишь? И ещё мне показалось, что наш предыдущий разговор остался незаконченным. И вообще, когда мы с тобой ещё поговорим на такие темы? Встречаемся редко. А о рецептах приготовления блюд я и в интернете могу прочитать.

— Тема очень серьёзная. Может, даже самая главная в жизни. Во всяком случае, для меня. И просто так, двумя словами её не раскроешь. Тем более что я в точности не знаю ответа на твой вопрос. И думаю, что мало кто знает. Могу лишь очень деликатно высказать своё мнение.

— Ты всегда всё делаешь и говоришь деликатно, дядя Максим.

— Прекрати, твои комплименты излишни, тем более что я уже согласился высказаться на этот счёт. Но только при одном условии.

— При каком?

— Всё, что я скажу, не должно восприниматься тобой как руководство к действию. Это лишь мнение одного человека. У тебя на этот вопрос должен быть свой ответ. Причём, мне кажется, тебе его должен подсказать не разум, а сердце. Тем более что мои мысли на этот счёт могут тебе показаться, ну, если не кощунственными, то очень приземлёнными. А мне бы этого не очень хотелось.

— Хорошо, дядя, я постараюсь выполнить твоё условие.

Максим пригубил вина и, не закусывая, внимательно посмотрев на Антона, стал говорить:

— Вот ты назвал меня верующим человеком. Но это не совсем верно.

— Это почему же?

— Потому что я не верующий, а только лишь пытаюсь научиться верить.

— Это как?

— Понимаешь, в чём дело, Антон, вера в Бога у многих людей, да что там у многих, у основного количества живущих на земле, так же как и у меня, не совсем совершенна. Ты, наверное, решишь, что этой фразой я ничего нового не сказал. И будешь прав. Но вот что я имел в виду. Источником веры у таких людей, как известно, является заложенный в них много веков назад, можно сказать, на истоке зарождения религии, природный страх. И он до сих пор в них остался. И вряд ли когда-нибудь исчезнет. В медицине, как известно, его называют фобией. Человек с самого начала своего появления на земле, будучи слабым и беззащитным перед окружающим миром, боялся всего на свете. Страх полностью овладел им, сделав послушным рабом. Кто-то боится остаться бедным, кто-то — заболеть, кого-то пугает одиночество, а кого-то — неразделённая любовь. Многие хронически беспокоятся за близких и родных, кто-то боится за свою страну, и все поголовно боятся смерти. Количество этих самых многообразных фобий неисчислимо. Вот, например, мы с тобой беспокоимся за своих пациентов. И хорошо, если бы причиной этому был наш альтруизм, но, к сожалению, чаще всего нами руководит не он, а так называемая пресловутая ответственность, а проще сказать — страх того, что с ним, с пациентом, может что-то случиться, а нам за это отвечать. А вот ещё совсем нелепый страх, связанный с нашей работой. Нам очень важно, что о нас скажут коллеги. Мы даже этого боимся, поскольку нас с детства учили быть во всём примерными мальчиками, не делать ошибок и не быть похожими на соседского непослушного хулигана. Одним словом, страх испытывают все. Из маленьких страхов со временем вырастают те, что побольше. Так уж устроена природа человека, и с этим приходится смиряться. Всё было бы ничего, если бы не одно обстоятельство, а именно: все испытывают страх, но никто не желает ни себе, ни кому-либо в этом признаться. Ну конечно, кому охота, чтобы его считали трусом! Так и живёт человек, скрывая свои страхи от окружающих и пытаясь в этом обмануть и себя, при этом испытывая мучительное желание избавиться от них или как-нибудь заглушить их. И вот тогда он начинает обращаться к Богу, молиться Ему в полной уверенности, что Тот поможет ему, избавит от тревог, печалей, страхов. Бог услышит его, и тогда всё будет хорошо, все будут здоровы, на работе всё будет «в порядке», война скоро закончится, бедность не грозит и так далее. Рассуждая таким образом и не сознавая, что впадает в глубокое заблуждение, человек называет себя верующим и пытается убедить в этом окружающих, не замечая того, что становится обыкновенным ханжой. В этом вся суть. Человек, который испытывает страх, молясь при этом Богу, на самом деле не верит в Него. Потому что забывает одну из самых важных православных истин и изречений: «На всё воля Божья!» Помнишь в «Отче наш…» — «…да будет воля Твоя…» Человек произносит эти слова и в то же время не перестаёт бояться. Так какая же это вера, если ты не отдаёшься полностью воле Божьей?

— Ты так подробно и чётко об этом говоришь, словно сам всё это испытываешь.

— Так оно и есть. Мне, как и всем, бывает порой очень трудно и почти невозможно освободиться от страха, стать свободным от него в угоду Богу, тем самым дать ЕМУ знак о том, что верую в НЕГО и верю в то, что на всё ЕГО воля!

— Так что же, получается, верить по-настоящему невозможно, поскольку нереально избавиться от страхов? И из этого, стало быть, следует, что настоящих верующих не существует?

— Слава Богу, что не всё так печально. Истинных верующих, если считать на душу населения, конечно же, очень мало, но они были и есть, и, надеюсь, будут.

— Кто же это?

— Это все святые угодники, жившие на Руси, которые закончили свой земной путь, но, несмотря на это, продолжают молиться за всех нас, грешных, будучи на небесах. Вот им вера помогла избавиться от страхов. Они стали истинно верующими и позднее были причислены к лику святых.

— А среди живущих людей могут быть истинно верующие?

— Конечно!

— И кто это?

— Старцы, монахи. Во всяком случае, они намного ближе подошли к вере, чем мы с тобой. По-моему, это самые сильные духом и самые светлые душой люди! И мы можем только мечтать быть похожими на них, если, конечно же, захотим этого. Но чаще всего мы этого не хотим или, как ты уже понимаешь, просто боимся. Кстати, вот ты недавно упоминал Третьяковскую галерею и картины Верещагина. Мне вдруг сейчас, в тему нашего разговора, вспомнилось другое великое произведение искусства, которое ещё совсем недавно находилось в Третьяковке, а теперь находится в Троице-Сергиевой лавре под Москвой.

— Я, кажется, догадываюсь, о чём ты говоришь. О «Святой Троице» Андрея Рублёва?

— Точно! О ней, родимой! Ведь она первоначально, на протяжении пятисот лет, находилась в храме сразу же после написания её Андреем Рублёвым, а потом, когда большевики пришли к власти, они распорядились перенести её в музей. Но теперь она снова там, где и должна была быть. Ведь преподобный Андрей Рублёв писал эту икону специально для великого русского святого Сергия Радонежского, и где же ей быть, если не в одном из почитаемых храмов России? Хотя, помнится, было очень много споров по этому поводу. Говорят, что мнение людей разделилось поровну. Одни считали, что для сохранения иконы ей лучше находиться в созданных специально для этого условиях, а именно в музее, другие, как ты понимаешь, отстаивали другую позицию, уверяя, что место иконы — в храме.

— А ты как считаешь, дядя Максим?

— Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно знать историю её написания, в какое время и как она была создана. Ты знаешь, всё, что касается этого творения, а по-другому невозможно его назвать, вызывает у меня какое-то глубокое и светлое чувство. И я уверен, что не только у меня. Глядя на неё, возникает ощущение (по крайней мере, лично у меня), что в мире ничего лучшего, созданного рукой человека, не существует. Ты, конечно же, можешь возразить, приводя в пример великие творения итальянцев и фламандцев эпохи Возрождения. И с этим трудно спорить. Но мне кажется, что сравнивать шедевры Леонардо, Рафаэля или Рубенса с этим чудом древнерусского искусства ни в коем случае нельзя. И не только потому, что это два совершенно разных вида живописи, хотя и создавались примерно в одну историческую эпоху, но и потому, что Мадонны итальянцев были созданы гением человека и потому несут в себе исключительно человеческую или, как принято в таких случаях говорить, эстетическую красоту, имеют, так сказать, светскую направленность. Когда же смотришь на «Троицу» Рублёва, то всем своим существом понимаешь и чувствуешь, что рукой монаха-иконописца управлял сам Господь: настолько она проникает в твоё сердце, волнует твою душу и осветляет разум. Этот феномен воздействия, безусловно, относится ко всем его произведениям и вообще ко всем древнерусским иконам. Хотя, быть может, такое влияние они оказывают только на православных людей? И ещё: картины европейских художников эпохи Возрождения, как правило, писались с натуры, а древнерусские иконы были сотворены иконописцами по образу, которого они не могли видеть в реальной жизни, но который был подсказан им Святым Духом.

— Ты так красиво и с такой любовью об этом говоришь! И мне, по большому счёту, всё это понятно. Но почему ты сейчас вдруг о ней вспомнил, об этой иконе? Я понимаю, что тема, затронутая нами, имеет прямое отношение к тому, что ты рассказываешь. Но ты ведь хотел найти связующую нить между тем, как человек, избавляясь от страха, приближается к истинной вере, и тем, что ты только что упомянул об иконе Андрея Рублёва, — спросил Антон.

— Конечно же. Между этими вещами существует прямая связь. Ты, наверное, слышал об исихастах?

— Очень отдалённо. По-моему, это глубоко верующие православные, которые были в Византии.

— Всё верно, именно в Византии, но потом они появились и у нас на Руси. Одним из первых исихастов был Сергий Радонежский, который был духовным учителем Андрея Рублёва. Именно благодаря Сергию Радонежскому и Феофану Греку, пришедшему из Византии, Андрей Рублёв стал приверженцем исихазма — практики глубокой молитвы и молчания. На Руси её ещё называли «умным деланием» или «сведением ума в сердце». Это происходило при постоянном произношении в уме Иисусовой молитвы. Помнишь её?

— «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!»

— Молодец! Ну так вот, в то время существовала целая школа подвижников Сергия Радонежского, главными принципами деятельности которой являлись очищение сердца от страстей, «умное делание» и подвиг созерцания. Мне кажется, что сила их молитвы была столь велика, что они избавлялись не только от страстей, но и от страхов, обретая при этом ту самую истинную веру, о которой мы с тобой говорили. И даже предполагалось, что вершиной овладения исихазмом, а стало быть, истинной верой, было явление так называемого Фаворского света, который сошёл на первых апостолов и который упомянут, если помнишь, в Евангелии в момент Преображения Иисуса Христа. Эта чистая молитва, в момент которой происходит соединение с Богом, по сути, и воплощена в знаменитой и такой светлой, небесной иконе Андрея Рублёва. Ведь Святая Троица на иконе Рублёва — это триединый лик нашего Господа! Хочу тебе сразу признаться, что я, к своему стыду, не до конца понимаю суть Триединства Бога. Наверное, из-за недостатка ума, а скорее всего, из-за недостатка веры. Но когда я смотрю на икону Рублёва, то мне кажется, что каким-то внутренним ощущением, совсем чуть-чуть, приближаюсь к пониманию великой тайны и истины православия о неделимой Святой Троице. Несмотря на то, что в образе трёх ангелов на иконе изображены Отец, Сын и Дух Святой, для меня все три образа сливаются в один. Андрею Рублёву каким-то чудом удалось выразить этот эффект триединства Бога. Может быть, благодаря тому, что на него сошёл Фаворский свет в момент молчаливой молитвы, и он мог воочию созерцать то, что потом с помощью кисти и удивительных по колориту красок запечатлел на деревянных досках? Кстати, ты знаешь, что до сих пор не существует единого мнения и ведутся споры по поводу того, какой из ангелов соответствует Сыну, Отцу и Святому Духу? Разные мнения опираются на символы, которых немного на иконе, но в которых Андрей Рублёв заложил глубокий смысл. Если тебе интересно мнение учёных-искусствоведов на этот счёт, то можешь почитать об этом. Но мне кажется, это не столь важно, поскольку лично для меня каждый из ангелов может соответствовать всем трём ипостасям Бога. Может, именно этого добивался Андрей Рублёв, создавая свой шедевр? И если это так, то я уверен, что именно этот замысел удивительного иконописца ещё ближе подводит нас к пониманию смысла единой и неделимой Святой Троицы.

— Прости меня за назойливость. Но мне кажется, что у тебя всё-таки есть своё мнение о том, кто из ангелов соответствует той или иной Божьей ипостаси, хотя ты и уверяешь, что это неважно и что каждый из них может быть и Отцом, и Сыном, и Святым Духом.

— От тебя бывает иногда трудно скрыть некоторые вещи.

— Я слишком хорошо тебя знаю, Максим.

— Ну ладно. Раз ты настаиваешь, то я, пожалуй, раскрою тебе маленькую тайну. Почему тайну? Потому что о ней, кроме меня, никто не знает. А почему маленькую? Потому что она всего лишь моя и поэтому не достойна быть слишком уж большой.

— Твоя скромность меня иногда так же удивляет, как и твоя чувствительность. Наверное, эти два качества не могут существовать раздельно в одном человеке?

— Не знаю, никогда об этом не думал. Так ты хочешь услышать о моём видении иконы? Или мы будем раболепствовать друг перед другом, рассуждая о необычных качествах нашего характера?

— Мы будем рассуждать о наших качествах, но в другой раз. А сейчас я непременно хочу послушать об иконе Андрея Рублёва. Вернее, о том, как ты её видишь или, вернее сказать, читаешь? Я весь во внимании…

— Ты даже не представляешь, как только что очень верно подметил одну вещь, произнеся слово «читаешь»! Ведь по сути дела, когда смотришь на «Троицу» Рублёва, ты не разглядываешь её, а именно читаешь. Словно читаешь молитву. Хотя, впрочем, глядя на любую православную икону, человек спонтанно в мыслях начинает произносить слова из молитвы, которые первыми приходят в голову. Так и здесь. Если рассматривать «Троицу» слева направо и осенять себя крестным знамением, то губы сами начинают шептать: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу. И ныне и присно и во веки веков. Аминь!» Если следовать этому порядку произношения молитвы, то получается, что слева — Отец, по центру — Сын и справа — Святой Дух. А далее, поднимая взгляд выше над ангелами, видишь сначала храм, затем дуб и, наконец, гору. И сразу же хочется сказать себе: «Как бы мне хотелось помолиться в храме Отца моего! Прижаться щекой к стопам и одежде Сына Его, распятого на деревянном кресте! Забраться на вершину Духа Святого, чтобы возвысить свой дух и, поднявшись на гору, тем самым дотронуться кончиками пальцев до небес». Вот такие мысли приходят в голову и такие чувства испытывает твой покорный слуга при взгляде на эту икону. Итогом всего этого является полное погружение в истину о неоспоримом существовании Бога и теперь, как ты уже понимаешь, в суть познания Его неделимого триединства. В этом смысле мне очень запомнилось одно изречение, сказанное более ста лет назад ещё одним замечательным человеком, священником, учёным Павлом Флоренским, которое со временем стало для многих восприниматься как непреложная истина: «Есть „Троица“ Рублева, следовательно, есть Бог». И ещё его слова: «Главное назначение иконы — быть окном в мир иной, духовный и вечный, божественно прекрасный!» К этому трудно что-либо добавить, согласись?

— Да, удивительные вещи ты рассказываешь!

— Кстати, Павел Флоренский был настолько одарённым во всех отношениях человеком, что его ещё называли русским Леонардо. Он был и математиком, и поэтом, увлекался фотографией и так далее. Но самое главное — был высокодуховным человеком. И благодаря ему были спасены от уничтожения многие православные иконы, отношение к которым, сам понимаешь, в двадцатых годах прошлого столетия было не самым добрым. И ещё он был очень музыкальным человеком, глубоко понимающим и чувствующим музыку во всех её проявлениях того времени. Это обстоятельство, как ты понимаешь, для меня имеет особое значение.

— Ещё бы, таких меломанов, как ты, я пока ещё не встречал. И в этом смысле я, честно говоря, немного удивлён тому, что помимо музыки тебя ещё и живопись интересует.

— Ты, похоже, забыл, в каком городе я живу?

— Как раз не забыл. Но при всём уважении к Питеру, в Москве тоже есть на что посмотреть и куда сходить, — возразил Антон.

— Да, я шучу. Конечно же, ты прав. Москва хоть и совсем другая, но, безусловно, богата местами, в которых человек может почувствовать и соприкоснуться с прекрасным. Одна Третьяковка чего стоит! А театры, концертные залы, те же самые храмы и соборы! Я очень люблю и Москву, и Питер. И слава Богу, что они у нас есть! — улыбаясь, сказал Максим.

— Из твоего рассказа в очередной раз убеждаюсь в том, что талантливые люди талантливы во всём, а гениальные — тем более. Но для тебя всё по-прежнему любимым видом искусства является музыка?

— Конечно! Она всегда со мной, вернее сказать, всегда во мне. Если к другим видам искусств я обращаюсь нечасто, в зависимости от состояния души, то музыка со мной всегда. Так же, как части тела человека неотделимы от него, так и музыка неотделима от моей души. Я просыпаюсь утром, и она уже со мной. Что бы я ни делал в течение дня, она рядом и постоянно звучит во мне, и даже вечером перед сном, словно колыбельная, она не покидает меня до тех пор, пока сознание не отключится и я не провалюсь в другое измерение. И знаешь, иногда даже во сне я слышу какую-нибудь знакомую мелодию и уже утром, проснувшись, про себя напеваю её. А иной раз лихорадочно пытаюсь отыскать её в интернете и по нескольку раз прослушиваю, словно пытаясь насытиться ею. Но, как правило, этого не происходит, и она ещё долго, почти весь день звучит во мне. Причём это может быть и современная эстрадная музыка, и классическая. В такие дни, сливаясь с мелодией, написанной талантливым композитором, я с грустью жалею о том, что при той музыкальности, которой меня одарил Господь, мне, к сожалению, не дано сочинить что-то самому. Не хватает ни таланта, ни образования. Поэтому приходится довольствоваться тем, что есть: слушать, наслаждаться ею и иногда что-то пытаться воспроизвести на гитаре.

— Но это не так уж и мало. Многим даже этого не дано. Не всем же быть Моцартами, Шопенами и Бетховенами. И даже Николаевыми и Крутыми?

— Да, ты прав. Поэтому я и не особо переживаю по этому поводу. Просто слушаю музыку и утешаю себя тем, что понимаю в ней кое-что или, по крайней мере, чувствую её.

— А что в последнее время ты слушал? Или, может быть, слушаешь сейчас из того, что глубоко могло тебя встревожить?

— Странно, что ты об этом меня спрашиваешь.

— Почему?

— Потому что именно в последние дни мне в душу запала одна вещь, услышанная мною впервые очень давно, но почему-то всплывшая вновь в моей памяти.

— И что это за вещь?

— Бразильская «Бахиана» Вила-Лобоса. (музыкальный фрагмент) Слушал когда-нибудь её?

— Нет.

— А ты послушай.

— И что в ней такого?

— Это трудно объяснить. Разве возможно красоту музыки выразить словами? Я до сих пор удивляюсь, как это удаётся музыкальным критикам и экспертам. Вряд ли я смогу.

— А ты попробуй, дядя Максим. Я уверен, что у тебя получится.

— Не думаю.

— Ну, пожалуйста! Тем более что ты сегодня, похоже, в ударе!

— Ну хорошо, я попробую, хоть я уверяю тебя, что это очень неблагодарное занятие. И мнение моё, как ты понимаешь, слишком субъективное. Но вначале мне придётся тебе вкратце рассказать об авторе и о том, как оно создавалось.

— Валяй, я с удовольствием послушаю.

— Ну, как ты уже понял, её сочинил бразильский композитор Вила-Лобос. Он, что весьма удивительно, не имел музыкального образования и создавал свои произведения, будучи самоучкой. Благодаря своему исключительному музыкальному дарованию и являясь поклонником Баха, он решил соединить его музыку с не менее любимым им бразильским фольклором. Нечто похожее задолго до него применил Рахманинов в своём вокализе. Только там, как ты понимаешь, было совмещение баховских принципов написания музыки уже с русской народной мелодией. Кстати, вокализ Рахманинова тоже очень хорош, и тебе непременно стоит его послушать. Так вот, в результате такого приёма получилось что-то невероятное по силе воздействия! Нечто такое, что, как говорится, проникает в самую душу, затрагивая её глубины. Вила-Лобос написал несколько бахиан, но самая знаменитая — №5. Причём она, по-моему, единственная, где главным исполнителем является женский голос, а не музыкальный инструмент. Я первый раз, как уже тебе говорил, услышал эту вещь много лет назад в исполнении украинской певицы Ольги Басистюк, где она пела под аккомпанемент органа, хотя в первом варианте произведение писалось для виолончели. И вот совсем недавно я почему-то вновь вспомнил об этом музыкальном произведении. С каким-то необычайным волнением и тем же восторгом, что и прежде, прослушал его, причём в разных вариантах и с разными исполнителями. И надо отдать должное всем певицам, которые исполняют его. Они делают это прекрасно, очевидно, вкладывая всю душу во время пения, а иначе просто нельзя, когда прикасаешься к таким шедеврам. Но всё-таки самый первый вариант, услышанный в исполнении Ольги Басистюк, остаётся для меня эталоном. Естественно, я не мог не поинтересоваться словами к музыке, вернее, адаптированным текстом. И, несмотря на то что он оказался, как и мелодия, каким-то «воздушным», с описанием прозрачных розовых облаков и одновременно грустным, с беспокойной луной и юной девой, тоскующей о любви, мне почему-то чего-то в нём не хватало.

— Что значит «не хватало»?

— Ну, как тебе объяснить. Бывает, и очень часто, мелодия по силе и глубине воздействия на человека намного превышает слова, которые её сопровождают. И здесь, как мне кажется, именно такой случай. А может, просто человек, написавший слова к мелодии, воспринимал её не так, как я? Ведь в каждой душе одна и та же музыка может звучать по-разному. Говорят, что в момент написания своего шедевра Вила-Лобос, будучи женатым, был безумно влюблён в свою студентку-скрипачку, которой и посвятил своё гениальное произведение. От этого, на первый взгляд, и ощущается, что оно насквозь пронизано вспыхнувшей, обжигающей, как огонь, страстью и одновременно нескрываемой, щемящей сердце грустью. Такое сочетание разных по окраске чувств возникает у человека, когда он находится во власти безответной или запретной любви. И у меня тоже при звуках этой мелодии возникало подобное чувство. Но вот что удивительно: вслед за этим, казалось бы, однозначным по смыслу восприятием мелодии появляется другая, непохожая и, как мне кажется, более глубокая ассоциация, всплывающая, по-видимому, из подсознания. Когда слушаешь её, то мягкие, небесные звуки органа вначале уступают место невероятному по красоте женскому голосу, который обволакивает тебя, словно руки мадонны, прижимающие к своей груди младенца. И ты ощущаешь себя этим младенцем. Текущий, как чистая и тихая река, голос одновременно проникнут безграничной любовью и в то же время невероятной и поначалу непонятной тоской, болью и тревогой за судьбу крохотного существа, ничего не подозревающего и беззаботно пребывающего в нежных руках матери. Подпевающий в унисон женскому голосу орган убаюкивает, словно подтверждая, что вокруг нет причин для тревог и печалей. Но вдруг плавно текущая мелодия сменяется тревожным речитативом, словно неземную гармонию матери и младенца пытаются нарушить тёмные, неведомые, злые силы, возникшие из ниоткуда. Волнение в голосе нарастает до максимума и потом вновь постепенно затихает, возвращаясь к спокойному течению, но всё же оставляя в себе ноты грусти, тоски и теперь уже осознанной неминуемой разлуки.

— Как всё одновременно красиво и печально! — вымолвил Антон.

— Ты более чем прав, племянничек. А ты не замечал, что грустные вещи в музыке обладают более сильным воздействием на человека? Странная закономерность, не правда ли? Ты как невролог, может, объяснишь это с научной точки зрения?

— А что тут странного? Наверное, грустные музыкальные ноты воздействуют на особые вербальные рецепторы, благодаря чему в кровь выбрасывается огромное количество химических веществ, которые, в свою очередь, воздействуют на центр эмоций и возбуждают его до максимума.

— Во-во. И я о том же, — с улыбкой ответил Максим. — Наверное, у меня таких рецепторов очень много.

— Так ведь есть теория, что грустная музыка помогает выплеснуть негативные эмоции. В ходе прослушивания композиций человек анализирует свою жизнь и переоценивает переживания.

— Это очень здорово сказано! Мы всегда пропускаем музыку через себя, особенно грустную, и пытаемся в своей жизни найти моменты, созвучные с ней. Поэтому очень часто одна и та же мелодия может вызвать у двух людей различные, порой противоположные эмоции и ассоциации. И это прекрасно! И это ещё раз доказывает, что «Бахиану №5» каждый слышит и чувствует по-своему.

— Как же мне интересно с тобой беседовать, дядя Максим! — воскликнул вдруг Антон.

— А мне с тобой.

— Такие интересные и лично важные для меня темы мне ни с кем ещё не приходилось обсуждать.

— Неужели? И какая тема особенно тебе запомнилась?

— Все. И самое удивительное, что они как-то взаимосвязаны.

— Ты находишь? И где же связь? — пытаясь теперь уже вызвать на откровенность Антона, спросил Максим.

— Самая прямая и удивительная связь, как мне кажется, из того, что ты сказал, прослеживается между искусством и верой.

— Пожалуй, но только если это искусство идёт от Бога.

— Ну, конечно же. Но я всё-таки хочу тебя спросить, возвращаясь к нашей теме о страхе, который, по твоему мнению, являясь первым врагом человека, мешает по-настоящему верить в Бога.

— Спрашивай.

— Получается, что почти любой человек, если он не старец и не монах и тем более не святой, не в состоянии избавиться от своих страхов и стать свободным?

— Что ты подразумеваешь под словом «быть свободным»?

— Свободным от страхов, тревог, сомнений.

— Даже если ему и удастся избавиться от своих страхов и всего того, что ты перечислил, человек всё равно никогда не сможет стать свободным.

— Почему?

— Потому что он всё равно останется в плену.

— В плену?

— Да, в плену. И не только у страхов.

— Но у кого?

— У собственных страстей.

— Гм…

— Да, именно, у собственных страстей. Скажу тебе больше. Он, так же как и со страхами, — вечный раб своих страстей. И чем сильнее и порочнее эти страсти, тем более безнадёжной становится возможность освободиться от них, а значит, и обрести свободу. Вспомни Достоевского. Как ты думаешь, почему почти все его герои, ищущие ответы на свои вопросы, глубоко несчастны?

— Почему же?

— Да потому что их жизнь — это нескончаемая и безнадёжная борьба со своими страстями. Они и погибают в конце, не выдержав этой борьбы, окончательно проиграв самим себе. Вернее, своим страстям.

— О каких страстях ты говоришь?

— Да всё о тех же. Перечитай Евангелие. Или ты хочешь, чтобы я тебе их перечислил?

— Нет, не стоит. Я помню.

— Ну и молодец! А теперь, может быть, нам пора закругляться с разговором или хотя бы снова сменить тему?

— Нет, погоди. Ответь мне на последний вопрос.

— Какой?

— Что, у человека нет шансов на победу над своими страстями, так же как и над страхами?

— Откуда же я знаю.

— А кто знает?

— Должно быть, только Он. Вернее, только Он.

— Но это же невозможно!

— Что невозможно?

— Жить, как Он учил.

— То-то и оно. Хотя, быть может, и кому-то это возможно? Во всяком случае, именно тем, о которых я недавно тебе говорил. Но только не нам с тобой.

— Очень грустно от этого!

— Грустно, но такова жизнь и такова природа человека. Мы не можем это изменить.

— И что же делать?

— Просто жить.

— Просто жить в плену собственных страстей и страхов?

— Именно так. Надо принять, смириться и поменьше думать об этом…

— Но как же не думать об этом? Ты разве не думаешь об этом?

— Думаю, постоянно.

— И что же?

— И постоянно борюсь и молюсь, мой друг, как и многие на этой земле.

Утром Максим отвёз Антона на Московский вокзал, усадил в «Сапсан», а сам помчался домой, испытывая нестерпимое желание сесть за ноутбук для новой встречи со своим так полюбившимся ему героем.

Глава 13

К концу вечера Оникс, ставший прошлой ночью Пилигримом, добрался до военного лагеря, в котором располагалось его войско. Он спешился у главного шатра. Один из стражников, стоящих у входа, принял у него коня, а второй откинул полог, чтобы пропустить его внутрь. В центре шатра стоял большой стол, над которым склонилось несколько человеческих фигур. Пилигрим понял, что это собрание военачальников, которые, по всей вероятности, смотрели на карту и разрабатывали план военных действий. Среди присутствующих особенно выделялся один. Это был мужчина огромного роста в военных доспехах, с суровым, закалённым в боях лицом. Пилигрим сразу узнал своего двоюродного брата, вокруг которого располагались его подчинённые. Как только Пилигрим вошёл, все присутствующие одновременно оторвали взгляд от стола и уставились на него. Оказавшись на пересечении нескольких внимательных взглядов, Пилигрим, преодолев мимолётное волнение, поздоровался.

— Оникс! Ты ли это? Я с трудом тебя узнал, — радостно воскликнул брат, выйдя ему навстречу с распахнутыми руками.

— Адамант! — ответил Пилигрим. — Рад тебя видеть!

Братья обнялись. После этого Адамант отошёл на шаг и стал внимательно разглядывать Пилигрима сверху вниз.

— Но что с тобой стало? Я едва узнаю тебя. Эта одежда, этот взгляд, венец на голове. Он золотой? Где твои доспехи? В этом обличии ты больше похож на странника, чем на воина. Где твой меч?

— Вместо него вот это, — ответил Пилигрим, указывая на посох.

— Посох — это, конечно, хорошо, но как же без меча в бою? — всё так же недоумевал Адамант. — Не собираешься ли ты вот этим уничтожать своих врагов?

— Конечно же нет.

— Тогда что же?

— Я вовсе не собираюсь никого уничтожать, — спокойно ответил Пилигрим.

Густые брови Адаманта поднялись вверх в недоумении под неодобрительный гул присутствующих, и он продолжил:

— Не понимаю тебя. Что значит «не собираешься»? Ты разве забыл, что враг у наших границ и завтра он может напасть на нас? А ты говоришь, что не намерен драться. Тогда чем ты собираешься, позволь тебя спросить, заниматься?

— Я отвечу тебе. Только, прошу, не горячись и выслушай меня.

— Я тебя внимательно слушаю, — немного успокоившись, ответил Адамант.

— Дело в том, что по пути в лагерь я встретил волшебника.

— Волшебника?! — брови Адаманта вновь поползли вверх.

— Прошу тебя, не перебивай, — умоляющим тоном воскликнул Пилигрим. — Да, представь себе, волшебника, который открыл мне глаза, вернее не глаза, а разум на многие вещи. И ещё он подарил мне несколько предметов, с помощью которых во мне раскрылись до этого неведомые способности.

— Да-а-а! И какие же!

— Я научился играть и петь.

Все вокруг рассмеялись, и громче всех рассмеялся Адамант.

Не обращая внимания на их смех, Пилигрим продолжил:

— Я по-новому, не так, как раньше, научился играть и петь. Моя музыка, которую я исполняю на волшебной лютне, может творить чудеса. Под её звуки всё в окружающем мире людей меняется, превращаясь из плохого в хорошее, из злого в доброе.

— Допустим, я поверю в эти небылицы, о которых ты нам всем вещаешь. Но что из этого? Что всё это значит? — с нескрываемым раздражением спросил Адамант. — Чем нам всем поможет твоя «волшебная музыка»?

— Она сможет предотвратить смертоносную войну и спасти тысячи жизней, — всё таким же спокойным, но уверенным голосом ответил Пилигрим. — Я утром выйду к нашим войскам и сыграю им. Тогда они не захотят воевать. Мою музыку услышат и враги, у которых от её звуков в сердце уже не будет ненависти, они не станут нападать и тоже сложат оружие.

На мгновение в помещении воцарилась гробовая тишина. Выражение на лицах присутствующих, менявшееся в течение долей секунды, сначала было удивлённым, затем недоумевающим и, наконец, стало яростным. Больше всего это было заметно на лице Адаманта. Оно покраснело, а глаза засверкали бешеным гневом. Едва сдерживая себя, чтобы не наброситься на брата, Адамант, скрепя зубами, произнёс:

— Да ты в своём уме?! Как смеешь ты накануне битвы нести такую невообразимую чушь?! Ты — великий воин, которого мы так ждали. Ты должен был возглавить один из наших лучших отрядов против злейшего врага. Врага, который угнетает и убивает оставшихся братьев на территории наших бывших земель, их детей и жён. И ты говоришь о какой-то музыке, которая сможет превратить преступников и убийц в послушных, добрых, мирных людей? Ты в самом деле хочешь, чтобы я в это поверил? Чтобы мы все в это поверили? Брат, похоже, ты сошёл с ума. Или нет, ты просто трус и дезертир. И хотя ты мне и брат, я не допущу разброда в войсках. Я немедленно велю арестовать тебя для того, чтобы ты не наводил смуту среди моих командиров и воинов. Стража!

В этот самый момент Пилигрим, не теряя секунды, сначала коснулся концом посоха груди Адаманта, а затем стукнул им по земле и выпустил из рук. Посох отклонился под небольшим углом от своего вертикального положения, а затем закружился, словно живой, вокруг своего хозяина, создавая воронкообразный вихревой поток, который, словно пушинку, подхватил Пилигрима и затем вылетел вместе с ним из шатра, разбросав вошедших охранников. Несколько секунд Адамант и все, кто находились в палатке, застыли в оцепенении. На их лицах с расширенными глазами и открытыми ртами было одинаковое выражение нереальности происходящего. Первым из ступора вышел Адамант, который с криком «Догнать!» выскочил из шатра. За ним последовали охранники и подчинённые. Выйдя наружу, Адамант сначала в бешенстве стал смотреть по сторонам, но потом интуитивно поднял голову и увидел высоко над собой парящую в небе светящуюся воронку с находящимся в ней человеком. Яркий свет шёл от волшебного камня на посохе, который Пилигрим уже держал в руке. Выбежавшие из шатра к этому моменту солдаты рефлекторно устремили свой взгляд наверх. Ошарашенные во второй раз за короткое время люди вместе со своим командиром, не отрываясь, смотрели на чудесное явление. Тем временем Пилигрим стал вертикально перемещаться внутри воронкообразного перевёрнутого конуса до тех пор, пока не оказался стоящим на его основании. После этого воронка, словно дождавшись этого момента, медленно поплыла в сторону людей, стоящих на земле. Приблизившись настолько, что Пилигриму были видны лица наблюдающих за ним, он снова завис в воздухе. Стражники, вернувшиеся в реальность, одновременно подняли свои луки, натягивая тетиву. Адамант жестом руки остановил их, приказывая тем самым опустить оружие. В ответ на свои действия он заметил улыбку на лице Пилигрима и устремлённый на него взгляд голубых глаз. Этот лучистый взгляд неожиданно наполнил Адаманта каким-то непонятным теплом, за которым вдруг в сознании всплыло давно забытое детское воспоминание. Так много лет назад смотрела на него мать, когда он по мальчишеской глупости совершал необдуманные поступки. Он вспомнил взгляд матери и вместе с ним любовь, которую она ему всегда дарила. Любовь, которая единственно настоящая из всех существующих на земле, бескорыстная и всепрощающая, поскольку мать, в отличие от отца, любит не за что-то, а просто так. Почему так происходит в мире? Всё предельно просто — потому что она мать и не любить своих детей не может!

Адамант, удивляясь и одновременно наслаждаясь всем сердцем, впитывал в себя этот взгляд, подаривший ему такое глубокое, встревожившее душу воспоминание. Он невольно улыбнулся в ответ Пилигриму. Тепло, которое недавно появилось в груди, стало расплываться по всему телу. Воспоминания из прошлого нахлынули новой волной. Теперь ему вспомнился уже другой взгляд матери, провожавшей его на войну. Сколько в нём было боли, тоски, тревоги и невозможности высказать все накопившиеся в сердце чувства! Матери, провожающие сыновей на войну! Кто может испытывать то, что испытывают они? Раздираемые изнутри любовью к сыну и невозможностью повлиять на его судьбу из-за долга перед страной, наложенного на него, они в такие минуты становятся самыми несчастными людьми на земле. Кто может с ними в этом сравниться? Только матери, уже потерявшие своих сыновей в этих нескончаемых, порой бессмысленных войнах.

Поток мыслей, обрушившихся на стоящего как столб Адаманта, глубокой болью сдавил его сердце и заставил по-другому оценить взгляд парящего в небе волшебника. И как только он осознал это, то услышал у себя в голове его голос:

— Теперь ты понимаешь, брат мой, что нет ничего на земле безобразнее войны, так же как нет ничего страшнее горя матерей, потерявших в этих самых бессмысленных войнах своих сыновей.

— Да, кажется, понимаю, — так же мысленно ответил ему Адамант.

— Тогда ты должен осознавать, что великий подвиг состоит вовсе не в том, чтобы победить в войне, а в том, чтобы предотвратить её и не дать умереть тысячам сыновей, которых так ждут их любящие матери. Война — это уродливое и бессмысленное явление на земле! И лишь тогда у неё может быть оправдание, и она становится священной, когда народ, участвующий в ней, не нападает, а защищается. Тогда солдат, защищающий свою землю, дабы не дать погибнуть своим родным и близким, детям, жёнам и, конечно же, матерям, становится героем.

— Но если не нападём мы, то нападут на нас. Кто и как сможет предотвратить это? Ведь враг, вооружённый до зубов, уже стоит у наших ворот.

— Позволь мне решить эту задачу. Твоя же состоит в том, чтобы выставить защиту у границ и не наступать первым.

— Почему бы тебе с помощью твоего волшебства не помочь нам в войне? — с надеждой спросил Адамант.

— Потому что моя магия не работает на разрушение, только на созидание.

— Почему же она работает именно так? — не унимался Адамант.

— Потому что так велит ей моё сердце.

— А если у тебя ничего не получится и враг всё-таки первым атакует нас?

— Тогда будет война, но для твоего народа она уже будет священной, ибо будет направлена на защиту родной земли и всех тех, о ком я говорил. И ещё, уверяю тебя, вы обязательно победите, потому что в такой войне с вами будет сам Господь и мои молитвы! Ты всё понял, брат мой?

— Да, я понял тебя, Оникс, и обещаю всё выполнить, как ты велел, — проникновенно ответил Адамант.

— Да, и ещё. Не называй меня так. Моё имя отныне Пилигрим.

Произнеся последние слова всё так же с помощью мысли, Пилигрим приблизился настолько, что смог тихонько коснуться жезлом области сердца всех окружавших Адаманта, включая охранников, а потом вновь поднялся в воздух и стремительно исчез в темноте.

Глава 14

Пролетая над землёй на своём воронкообразном друге, заменившем ему коня, погружённый в мысли о завтрашнем дне, Пилигрим не сразу заметил, что военного лагеря под ним давно уже нет и он летит над бескрайней ночной степью. Одна мысль беспокоила его больше всего. Завтра с помощью музыки ему предстояло остановить войну, но он до сих пор не знал слов и мелодии песни, которую собирался спеть, чтобы предотвратить никому не нужное кровопролитие. Вспомнив Серафима, он решил потереть магический камень на посохе, чтобы получить ответ. Он несколько раз провёл рукой по гладкой поверхности, но ничего не произошло, и ответ не свалился ему на голову. Всё оставалось как прежде, и только неведомая сила, управляющая его средством передвижения, несла его помимо воли в неизвестном направлении. Но вскоре он увидел под собой небольшую деревню с домами, в которых теплился слабый свет. Скорость его полёта уменьшилась. Он стал снижаться, пока не коснулся ногами земли возле одного из домов. Прямо над домом висела огромная полная луна. Воздух был неподвижен и наполнен запахом сосен. Пилигрим вздохнул полной грудью и почувствовал, как его наполняет давно забытое чувство, вызванное воспоминаниями о том, как он после долгих скитаний возвращался в родительский дом. Как выходила на порог его мать и кольцом своих рук охватывала его, прижимала к сердцу, на миг закрывая от всего окружающего мира, чужого и холодного. Живая картина из прошлого промелькнула и быстро исчезла из его сознания, оставив в сердце постепенно затухающий огонёк тепла и любви. Это ощущение ещё не успело до конца растаять, как на смену ему пришло другое, причиной которого было тихое пение, исходящее изнутри дома, у которого он стоял. Пела женщина. Её голос, подобно небесному волшебному шлейфу, опустился на Пилигрима. Подойдя к окну, не до конца задёрнутому занавеской, и не заглядывая в него, Пилигрим прижался виском к оконной раме, закрыл глаза и продолжил слушать. Такого пения он никогда не слышал в своей жизни. Голос был безумно красивым, сильным, с каким-то сдавливающим сердце надрывом в конце каждой строки. Женщина пела грустно и одновременно страстно. Слова песни были о любимом, с которым её разлучила война и с которым ей не суждено было вновь встретиться. Продолжая стоять у окна, Пилигрим, не видя женщину, а слушая только её голос, вдруг почувствовал нахлынувшее чувство любви к ней. «Как такое возможно?» — подумалось ему. Ощущение было столь сильным и в то же время необычным, что всё его существо противилось желанию заглянуть в окно и увидеть лицо поющей. Его пугало возможное разочарование и несоответствие чудесного голоса облику женщины, им обладавшей. «Нет», — сказал он себе. «Так может петь только ангел. Я должен на неё взглянуть». Окрылённый желанием, он, тем не менее, не стал заглядывать в окно, а сразу же тихонько постучал в дверь. Пение тут же прекратилось, она подошла к двери и спросила:

— Кто здесь?

— Друг, — ничего лучше не придумав, ответил Пилигрим.

Сердце его предательски забилось, пытаясь вырваться из груди. Но, к удивлению Пилигрима, вопросов больше не последовало, и ему сразу открыли. Он медленно, снизу вверх, с трепетным волнением стал поднимать взгляд. Судьба его не разочаровала. Перед ним стояла женщина из его снов. Во всяком случае, ему так сначала показалось. Потом он подумал: быть может, она вовсе не из снов, а из каких-то смутных воспоминаний, затерявшихся в закоулках его памяти? Все эти нахлынувшие одна за другой мысли смешались в нём и ввели в состояние неловкого смятения. Он потерял дар речи и просто смотрел на неё, испытывая двойственное чувство волнения и наслаждения. Очевидно поняв его состояние, хозяйка улыбнулась и первая спросила:

— Ты Пилигрим?

— Кто? Я? — удивляясь ещё больше и заикаясь, ответил он.

Женщина вновь ослепительно улыбнулась и продолжила:

— Ну конечно же, ты. Ведь кроме тебя и меня здесь никого нет. Можешь не отвечать, я и так узнала тебя. Заходи в дом, Пилигрим, я давно жду тебя.

Простота, с которой она говорила, ещё больше обезоружила Пилигрима, и он, словно пьяный, вошёл в дом. Она взяла его посох, помогла снять лютню с плеча и поставила их у порога. Пилигрим с удивлением отметил, что нисколько не встревожился, отдавая ей в руки свои бесценные артефакты, словно давно знал и поэтому всецело доверял ей. Усаживая его за стол, она спросила:

— Ты голоден?

Пилигрим, не принимавший пищу с прошлой ночи, должен был быть голодным, но женщина, открывшая ему дверь, настолько приковала его взгляд, что он, глядя на неё, забыл обо всём на свете и о голоде в том числе.

— Почему ты молчишь? Ты голоден? — повторила она свой вопрос и села за стол напротив него.

— Не знаю, наверное.

— Что значит «не знаю»? Ты странный…

Пилигрим и вправду вёл себя странно. Единственным желанием его в этот момент было без стеснения разглядывать сидевшую перед ним женщину. Тёмные волосы с необычным каштановым отливом, зелёные, как изумруды, глаза, алые, красиво очерченные губы. Он смотрел на неё, не в силах оторвать взгляд. Она была одета в тёмно-зелёное платье с рукавами до локтей, которое оттеняло белизну её кожи. Он продолжал её бесцеремонно разглядывать, приятно замечая, что это её совершенно не смущает, словно она была готова к такому пристальному изучению. Она тоже молча стала смотреть на него, притягивая взглядом своих ласковых зелёных глаз. Они сидели молча друг против друга и наслаждались тишиной, которая возникла так вдруг, внезапно и неожиданно, словно они ждали этого мгновения много лет. Наверное, именно в такие минуты между мужчиной и женщиной зарождается особая магия, которая со временем превращается в настоящее глубокое чувство. Пилигрим, ощутив гармонию, на мгновение возникшую между ними, и вовсе не желая её нарушить, всё-таки спросил:

— Как тебя зовут?

— Анита.

— Какое красивое имя!

— Разве? Никогда об этом не думала.

— Оно с еврейского означает «милосердие» и «грация».

— Неужели?

— Да, а с испанского — «доброта» и «забота».

— Ты это сейчас придумал?

— Нет, конечно. А в переводе с индийского, что мне нравится больше всего, — «неповторимая» и «удивительная».

— Так много значений, и все у одного имени?

— Представь себе, именно так. И похоже, что, глядя на тебя, они все тебе подходят.

— Ты не можешь этого знать. Потому что первый раз в жизни видишь меня.

— Мне кажется, что я тебя уже видел раньше и даже то, что знал тебя всю жизнь.

— И где же ты меня мог видеть? — кокетливо спросила она.

— Не знаю, может быть, во снах, а может, в прошлой жизни. Кстати, откуда ты знаешь моё имя? И как узнала, что я приду?

— У меня прошлой ночью было виденье про тебя, — едва заметным волнением ответила она.

— Что ещё за виденье? Расскажешь?

— Может, ты всё-таки поешь немного?

— Хорошо, но только вместе с тобой.

— Я, в общем-то, не голодна. Но если для тебя это так важно, то могу составить тебе компанию.

После этих слов она откинула широкую холщовую ткань на столе, под которой стояли приборы для еды и приготовленный ужин. В большом блюде было мясо с овощами, от которого исходил вкусный запах, на тарелке — нарезанный белый хлеб, а в кувшине — вино.

— Ты, я смотрю, заранее подготовилась к моему приходу.

— Да, ведь я же уже говорила, что ждала тебя сегодня вечером, — ответила Анита, разливая вино по бокалам. Потом она положила ему в тарелку изрядную порцию мясного рагу. Затем, сев напротив, поставила локти на стол, уткнулась в них подбородком и, как это часто любят делать многие женщины, уставилась взглядом на собиравшегося приступить к трапезе гостя.

— Э-э-э! Так дело не пойдёт, — воскликнул он.

— А что такое?

— Мы же договорились, что будем ужинать вместе.

— Ну хорошо, как скажешь, — ответила она, прикасаясь губами к бокалу с вином. Отщипнув кусочек хлеба, она положила его в рот и стала медленно разжёвывать. Пилигрим, не переставая на неё глядеть, отметил для себя, как красиво и грациозно она всё это делала.

— Может, всё-таки заглянешь в тарелку? — с улыбкой спросила она.

Застигнутый врасплох, он сначала послушно посмотрел в свою тарелку, а потом суетливо схватил бокал, едва не расплескав его содержимое, и сделал глубокий глоток. Неожиданно пробудившийся голод недвусмысленно напомнил о себе, заставляя его с нескрываемым желанием зачерпнуть ложкой мясное рагу.

— Гм! Как вкусно! Никогда не ел ничего подобного.

Она вновь улыбнулась, глядя на него. Но Пилигрим этого уже не заметил, поскольку был всецело занят процессом поглощения пищи. Покончив с рагу, он запил вином и обратился к хозяйке:

— Вообще-то, я постучал в твою дверь не из-за ужина. Меня заманила песня, которую ты пела. Я никогда её раньше не слышал. И вообще никогда не слышал ничего подобного. У тебя удивительный и необычный голос! В нём какая-то волшебная, притягательная сила. Кто научил тебя так петь?

— Никто, я пою с детства. У меня это от мамы. Эту песню я уже давно не пела. И не стала бы, если бы мне не велели.

— Кто велел?

— Человек из моего видения.

— О каком видении ты всё время говоришь? — настороженно спросил Пилигрим.

— Прошлой ночью я долго не могла заснуть. У меня почти всегда так бывает перед полнолунием. Потом мне, наконец, это удалось. Снились какие-то тревожные сны: мои родители, эта предстоящая война. Вдруг среди ночи я внезапно проснулась и в лунном свете увидела его. Он сидел на стуле, на котором сейчас сидишь ты.

— И кто это был? — догадываясь, о ком она говорит, спросил Пилигрим.

— Это был старик, весь в белом, и от него шло какое-то сияние. До сих пор не понимаю почему, но я совершенно не испугалась, увидев его. Наоборот, он мне показался очень добрым. И ещё от него одновременно исходили редкая внутренняя сила и покой. Я раньше никогда не испытывала подобных ощущений при встрече с людьми. Это было и волнение, и умиротворение одновременно. А он, словно поняв мои чувства, вдруг улыбнулся и заговорил. Вернее, не то чтобы заговорил, а я услышала его голос у себя в голове.

— И что же ты услышала? — улыбаясь, спросил Пилигрим.

— Почему ты улыбаешься?

— Не обращай внимания, продолжай.

— Ну так вот, он мысленно заговорил со мной. Его голос был настолько родным, что мне казалось, он давно меня знает и любит. Я тоже сразу же прониклась к нему доверием и любовью. Он сказал, что завтра вечером ко мне в дом придёт странник по имени Пилигрим. И что у него в руках будет посох, на голове — золотой венец, а на плече — лютня. Но перед этим я должна буду спеть песню, которую раньше, в детстве, пела мать, когда провожала на войну моего отца, — сказала с грустью в голосе Анита и замолчала.

— Так, понятно. И что дальше? — спросил Пилигрим.

— Это всё.

— Как всё? И больше ничего?

— Больше ничего. Единственное, я так же мысленно пообещала ему всё выполнить. Потом он велел закрыть мне глаза, и я уснула. Когда проснулась, его уже не было. Весь день я пыталась вспомнить слова той песни, но у меня ничего не получалось. Потом я решила как-то отвлечься и стала готовить ужин. И уже к вечеру, когда ужин был готов, я вдруг вспомнила сразу все слова песни. Это произошло так неожиданно, что я даже испугалась. Но ненадолго, потому что мне безумно захотелось её спеть. Когда я начала петь, перед глазами стали проплывать события из моей прошлой жизни. Я вспомнила маму, отца, брата, мамины слёзы, когда она провожала их на войну. Я пела, а сердце сжималось от тоски и боли из-за прошлых воспоминаний и ещё от того, что невозможно вернуться в то время. Слёзы стали уже подступать к моим глазам, как вдруг в дверь постучали. Это был ты.

Пилигрим внимательно слушал, впитывая каждое её слово, и постепенно начинал понимать смысл её рассказа. Посох не случайно привёл его в этот дом. Он задал вопрос, прикасаясь к камню, и получил ответ. Но неужели смысл их встречи был только в том, чтобы узнать об этой песне? Ему не хотелось в это верить, поскольку его влекло к этой женщине почти безумной и едва контролируемой силой. И он понимал, что не в состоянии противиться этому влечению. Он не мог и не хотел этого. Пилигрим снова посмотрел на неё. Грустный взгляд её зелёных глаз притягивал ещё сильнее. Ему хотелось прикоснуться к ним губами, а затем прижать её к себе, слиться с ней в безудержной страсти. Но, благодаря нечеловеческим усилиям и понимая преждевременность своих желаний, он сдержал себя, подавив волну нахлынувших чувств. Взяв в руки лютню, он обратился к Аните со словами:

— Спой мне ещё раз эту песню, а я тебе подыграю.

Она вновь улыбнулась и, нисколько не сопротивляясь его просьбе, выпрямила спину, положила руки на колени и запела:

«Снова солнце первыми лучами

Прикоснется к шторкам на окне,

Как мой милый выразить словами

Боль разлуки плачущей во мне?

Не прожить одной мне в этом мире

Без любви и ласки сильных рук,

Если ты, погибнув на чужбине,

Не вернешься к осени, мой друг».

Не переставая слушать и смотреть на Аниту заворожённым взглядом, Пилигрим коснулся золотых струн лютни. Волшебные, чарующие звуки подхватили красивый женский голос и закружились с ним в медленном магическом танце.

«Снова зашумит листва ветрами

И погаснет свет в моём окне,

Как же, сын мой, выразить словами

Боль разлуки плачущей во мне?

Не прожить одной мне в этом мире

Без твоей улыбки, мой сынок.

Если ты погибнешь на чужбине,

Мой единственный, родимый ангелок!»

После этих строк Пилигрим почувствовал, как по его щеке медленно потекла горячая слеза. Сила мелодии, создаваемой женским голосом и струнами лютни, в сочетании с проникновенными словами песни, в которых чувства матери были выражены так тревожно и остро, не могла не вызвать бурю эмоций в сердце играющего музыканта. Он молча плакал, как ребёнок, разлучённый с матерью. В его слезах была и любовь, и в то же время нестерпимая тоска, которая бывает только при потере самого любимого человека.

Снова птицы стройными рядами

Полетят на юг в моём окне.

Невозможно выразить словами

Боль разлуки, плачущей во мне!

Не прожить одной мне в этом мире.

Как смогу я справиться с бедой?

Если вы, погибнув на чужбине,

Не вернётесь к осени домой.

Анита закончила петь. Звуки лютни притихли вслед за ней. Звенящая тишина повисла в доме, став третьим участником этого великолепного ансамбля. Анита с Пилигримом смотрели друг на друга, не в силах оторвать взгляд и боясь произнести хоть слово, чтобы не нарушить возникшую идиллию. Они понимали, что слова здесь были не нужны. Как вообще можно что-то говорить, когда говорит музыка? Прошло ещё несколько мгновений, показавшихся им целой вечностью, поскольку они были так счастливы, как никогда раньше в жизни. Это было счастье двух влюблённых сердец, соединённых самым прекрасным из видов искусств — музыкой! Но такое состояние, подобное катарсису, не могло продолжаться вечно. Чувства Пилигрима, достигнув апогея, стали понемногу приобретать иную окраску. И не то чтобы они изменились в противоположную сторону, такого не могло быть в принципе. Они просто перешли на другую, более высокую ступень. Он вдруг ощутил в своём сердце безграничную благодарность к этой необыкновенной женщине, так неожиданно появившейся в его судьбе и одарившей его минутами высочайшего душевного наслаждения. Побуждаемый желанием как-то поблагодарить её, он вдруг опустился на колени, взял её ладонь в свою руку и, опустив голову, прижался к ней щекой. Она в ответ положила свою руку ему на голову и вдруг произнесла:

— Ты, наверное, за день очень устал?

— Даже если бы это было так, то с тобой я не чувствую никакой усталости, — ответил он тихим голосом. Она ничего не ответила, и поэтому он продолжил:

— Мне никогда на свете не было так хорошо и вместе с тем так грустно.

— Но на дворе уже глубокая ночь, тебе надо отдохнуть и набраться сил. Ведь, говорят, завтра наше войско должно выступить против врага. Ты же собираешься быть вместе с ним?

— Собираюсь, но не так, как ты себе представляешь.

— Не так? А как же?

Пилигрим стал рассказывать ей о своём предназначении, о Серафиме, о волшебной лютне и посохе, который способен создавать вихревой поток, поднимать человека вверх и создавать для него невидимую защиту. Она слушала его внимательно, и по мере его рассказа глаза её всё больше расширялись, выдавая крайнее удивление.

— Значит, этот старик и тебе являлся?

— Да.

— И он, наградив тебя волшебными предметами, велел с помощью их предотвратить войну?

— Именно так. Но только он мне не сказал про одну важную вещь, наверное, будучи уверенным в том, что я сам о ней догадаюсь.

— И ты догадался?

— Представь себе, что да.

— И что это за вещь?

— Завтра утром вместе со мной перед двумя войсками появишься и ты?

Сказав последние слова, Пилигрим выдержал паузу, надеясь услышать в ответ поток возражений. Но Анита вновь удивила его, нисколько не смутившись его словам.

— Ты совсем не испугалась и даже не удивилась. Почему?

— А ты разве не догадываешься?

— Нет.

— Разве песня, которую я пела вместе с тобой, не подсказала тебе ответ?

— Ты всё-таки удивительная! Я никогда не встречал таких женщин, как ты!

Пилигрим выдержал паузу, любуясь своей собеседницей, а потом продолжил:

— Я примерно знаю ответ, но мне хотелось бы услышать твоё объяснение.

— Когда ты стал рассказывать о том, что с помощью лютни и моей песни можно остановить войну, я вдруг вспомнила свою мать, которая пела эту самую песню, не подозревая, какой силой она обладает.

— Но только в соединении со звуками моей лютни, — перебил её Пилигрим.

— Да, конечно. И тем не менее. Сила лишь одной песни необычайно велика. Я чувствую это, когда пою её. Она наполняет моё сердце одновременно любовью и грустью, которые, сливаясь друг с другом, вначале выплёскиваются наружу, а потом возвращаются ко мне обратно, погружая в состояние глубокой тоски и ожидаемой вечной разлуки. Ах, как жаль, что эта песня не помогла остаться в живых моему отцу и брату. Они не вернулись с войны домой. Сердце моей матери не вынесло такого горя, и она тоже вскоре умерла. Но, может, теперь, вместе с тобой, эта песня совершит чудо, и многие матери и жёны дождутся своих мужей и сыновей?

Пилигрим смотрел на неё глазами, полными печали, и не знал, что сказать. Она же, в свою очередь, велела ему встать с колен и жестом указала на стул.

— Ты недавно сказал, что тебе никогда в жизни не было так хорошо и вместе с тем так грустно. О какой грусти ты говорил?

— А-а-а, ты заметила. Наверное, я не совсем правильно выразился. Мне было не то чтобы грустно, скорее, тревожно.

— Тревожно?

— Да, тревожно. Очень тревожно за тебя. Я понял, что в предназначенной миссии мне без тебя не обойтись. Мы сможем выполнить её только вдвоём.

— Да, я это тоже поняла. И что же?

— А вдруг у нас не получится? И что-то пойдёт не так? Ведь мы будем должны изменить сердца не только наших воинов, но и врагов. И кто знает, не полетит ли какая-нибудь шальная стрела в нашу сторону? В твою сторону? За себя я не боюсь, мне не раз приходилось в бою смотреть смерти в глаза. Но ты? Ты сегодня, в одно мгновение, стала для меня очень дорогим человеком. И я не хочу так скоро тебя потерять! Я, конечно, смогу создать тебе защиту, но вдруг она не поможет?

— Мне почему-то кажется, что всё будет хорошо, — стала успокаивать его Анита, — не знаю, откуда во мне такие мысли, но по каким-то внутренним ощущениям я сразу поверила в Серафима при встрече с ним, точно так же, как и верю в тебя. Вы с ним чем-то похожи. В вас обоих присутствует какая-то внутренняя сила.

— Какая сила?

— Не знаю. Может быть, эта сила добра или любви? Вы оба светитесь изнутри, излучая вокруг себя какой-то необычайный свет. И ещё я верю в волшебство музыки, которая, похоже, способна творить невероятные чудеса. Надеюсь, с этим ты согласен?

— О да. С этим я как раз более чем согласен.

— Вот и хорошо. А теперь пора спать. Я постелю тебе здесь, а сама пойду спать в мамину комнату. С этим ведь тоже не будет возражений?

— Как скажешь, моя хорошая Анита. Но можно хотя бы тебя поцеловать? — с надеждой в голосе спросил Пилигрим.

— Можно, но только в щёчку, — улыбаясь, ответила она, подставляя для поцелуя гладкую, нежную щёчку.

Глава 15

Максим оторвался от клавиш ноутбука и откинул голову назад. Прижавшись головой к спинке офисного кресла, поддерживая её сцепленными сзади пальцами, он закрыл глаза. Он всегда так делал, когда вдруг терял нить сюжета. Но в этот раз было по-другому. Сюжет был в его голове, но только разрозненные его фрагменты. И было необходимо соединить их в одно целое. Но в этот раз у Максима ничего не получалось. Ведь он писал книгу впервые в жизни, и поэтому у него совершенно не было опыта в описании батальных сцен. И ещё его тревожил тот факт, что предстоящие события должны стать кульминацией приключений его героя, а значит, их необходимо было написать в доступной, простой и в то же время красивой форме. Он оттолкнулся ногами, и колёсики офисного кресла покатили его назад, открывая вид из окон эркера. На улице уже стояла ночь. Купола храма едва освещались светом уличных фонарей. Берегов Невы совсем не было видно, а в стоящем напротив доме во многих окнах уже не горел свет. На душе, как и раньше в такие минуты, было тихо и спокойно. Царившая вокруг картина словно подсказывала Максиму, что нужно сделать перерыв и вернуться из виртуального мира в реальный.

«Наверное, на сегодня хватит, раз не знаю, как писать. Надо ложиться спать, а завтра продолжить», — подумал он и навёл стрелкой мыши на кнопку выключения компьютера. Быстро скинув халат и откинув тёплое одеяло, Максим лёг в постель, надеясь скоро заснуть. Но не тут-то было. Перевозбуждённая нервная система была с ним не согласна, мешая погрузиться в сладкий сон. Мысли, вечные спутники чувствительных натур, словно невидимые создания, стали кружиться в утомлённом мозгу. Их разнообразие удивляло даже столь искушённого в фантазиях Максима. Он пытался зацепиться за одну из них, сделать её основной и, не переключаясь на другие, наконец-то заснуть вместе с ней, но она вдруг, словно птица, взмахнув крыльями, улетала в неизвестном направлении, и вслед за этим из уставшего разума, как из бездонного источника, появлялась другая, не менее навязчивая и требовательная. Сначала он пытался думать об Антонине Николаевне, вспоминая по фотографиям все мельчайшие детали её лица, а по видеоклипам все тонкие оттенки её прекрасного голоса. Но затем вдруг его сознание переключалось на образы героев его книги. Это происходило спонтанно, без воли Максима, словно между реальным, любимым человеком и вымышленными персонажами романа была связующая нить. Постоянно сменяющийся поток мыслей в необычном, но устойчивом сплетении стал трансформировать сознание Максима и в какой-то момент остановил его, словно в стоп-кадре. Всё замерло на мгновение, и тут же вслед за этим Максим уже изменённым и отличным от обычного мышления взглядом понял то, что сейчас должно произойти. Это не заставило себя долго ждать. После того как он услышал знакомый нарастающий шум в ушах, похожий на шелест набегающей морской волны, в голове сразу же сложился чёткий алгоритм действий. Он знал, что как только этот шум прекратится, необходимо открыть глаза, чтобы ощутить себя в астральном теле и с его помощью оказаться в другом измерении. Он так и сделал. Когда Максим открыл глаза, то обнаружил, что находится по-прежнему в своей спальне, которая на вид показалась ему несколько иной. Та же мебель: телевизор с тумбой, столик с компьютером и зелёной настольной лампой, прикроватная тумбочка и кожаное кресло с брошенным на него махровым халатом. Всё было на своих местах, как и прежде, с той лишь разницей, что все предметы были другими, с нечёткими, расплывчатыми контурами. Возникало ощущение, словно здесь уже давно никто не живёт и не пользуется ими. Максим догадался, что это не совсем его спальня. Она точно такая же, но, по сути, из другой реальности. Эта догадка немного встревожила его, но не настолько, чтобы помешать отказаться от своих дальнейших намерений. Он сначала решил освоиться в возникшей обстановке, а потом попытаться с помощью силы воли, помогающей управлять сознанием, закрепиться в ней. Вспомнив в этот момент учение Карлоса Кастанеды, он решил, что надо посмотреть на свою ладонь, сосредоточить взгляд на ней и тем самым зафиксировать своё сознание. У него это получилось. Ладонь была такая же, как и в реальном мире, но только вокруг раздвинутых пальцев был заметен светящийся контур, который, впрочем, скоро исчез, и ладонь приобрела совершенно нормальный внешний вид. Максим прикоснулся ладонью к своей щеке. Ощутив её тепло, он невольно улыбнулся и решил встать с постели. Это у него тоже легко получилось. Затем, уже совсем как в реальной жизни, он привычным движением накинул халат и подошёл к окну в эркере. Ему открылся знакомый вид, с той лишь разницей, что на улице почему-то была не зима, а лето. Любимый храм всё так же мирно пребывал в окружении тихой ночи, а листва на деревьях бесшумно отзывалась дрожанием на внезапные порывы ветра. Лёгкое волнение за грудиной стало подниматься вверх к горлу. Максим сделал ещё один шаг к окну. Пол под ним хоть и казался твёрдым, но в ногах присутствовала приятная пружинистость, а во всём теле — невероятная лёгкость. Эти два необычных ощущения повлекли за собой трудно сдерживаемое желание оттолкнуться и вылететь из комнаты. Страха выпасть из окна и разбиться совершенно не было. Его место заняла твёрдая уверенность в своей способности летать. Охваченный этой уверенностью и едва сдерживаемым желанием, Максим медленно поднял руку и прикоснулся к стеклу. Пальцы, не встретившие никакого сопротивления, окунувшись, словно в желе, прошли сквозь стекло. Почувствовав вечернюю прохладу на кончиках пальцев, Максим, окончательно избавляясь от страха и охваченный почти детским восторгом, оттолкнулся от эластичного пола и вылетел в окно. Свежий речной воздух окутал его, наполняя лёгкие приятным эликсиром. Он стал парить в воздухе на высоте двенадцатого этажа, разглядывая внизу горки и качели на детской площадке. Ему вдруг захотелось приземлиться. Его желание тут же стало исполняться. Перед самым приземлением он вспомнил, что на нём нет обуви, а под халатом лишь нижнее бельё, но это его нисколько не смущало, поскольку желание путешествовать в астральном теле намного превосходило подобные предрассудки. И потом он почему-то был уверен, что его вряд ли кто-нибудь может увидеть в этом необычном виде. Шальная мысль о том, что он стал совсем невидимым, почти как героиня, летавшая на метле по ночной Москве в знаменитом романе Булгакова, пришла в голову и развеселила его. Коснувшись босой ногой шершавой поверхности искусственного покрытия детской площадки, Максим не почувствовал ни малейшего дискомфорта, словно он всю жизнь бегал босиком по земле. Привыкнув к новым ощущениям, он сначала потоптался на месте, а потом, сделав шаг к качелям, коснулся и легонько толкнул их рукой. Раздавшийся металлический скрежет был первым звуком, который услышал Максим в этом параллельном или, бог его знает, каком ещё мире. Эта мысль показалась ему забавной. Он уселся на качели и с мальчишеским задором стал их раскачивать. С этого момента, по мере раскачивания качелей, он почувствовал, как его разум стал постепенно приобретать необычайную ясность, зрение стало обострённым, каждый фрагмент вокруг виделся как под микроскопом — не размыто, как вначале в его спальне, а, наоборот, чётко, до малейших деталей. Изменёнными казались и краски в окружающем его мире. Их было много, и они были яркими, но не настолько, чтобы вызвать раздражение, а, наоборот, в них присутствовала та самая чарующая и притягательная мягкость, которая так знакома и близка в удивительных пейзажных картинах импрессионистов. Кроме того, он стал чувствовать, что с каждым повторяющимся движением качелей всё его существо стало наполняться какой-то внутренней, неудержимой, но в то же время легко управляемой силой, способной почти мгновенно приводить в действие его мысли, которые по сути своей были его желаниями. Одним словом, он с восторгом для себя вдруг осознал, что ему подвластно умение создавать мыслеформы. И делать это не в течение необходимого, определённого времени, как это доступно некоторым людям в обычной жизни, а почти мгновенно. Стоило ему подумать и представить что-то, как сразу же вслед за этим в мозгу рождался способ осуществления задуманного. Ему только нужно было поставить цель, задачу, а решение автоматически следовало за ней. Как и почему это происходило, Максим не имел ни малейшего представления, и его это нисколько не волновало. Он просто получал удовольствие от происходящего метафизического процесса. Две мысли, два желания, которые буквально несколько минут назад отнимали у него покой и тем самым мешали заснуть, за долю секунды всплыли в его сознании. Первое — увидеть Антонину Николаевну, второе — увидеть подвиг Пилигрима. Он был уверен, что исполнение обоих желаний ему доступно, но поскольку степень значимости их была для него равноценна, ему необходимо было сделать выбор. И вот тут Максим, охваченный долей сомнения, задумался, но лишь на мгновение. Потом, уже позже, он пытался объяснить причину выбранного им решения, но так и не смог. Всё произошло спонтанно, по непонятному, подсознательному инстинкту. Хотя о каком подсознании может идти речь у человека, пребывающего в астральном теле? И тем не менее, приняв решение, Максим произнёс: «Я должен увидеть Пилигрима!» Сразу же после этих слов вокруг всё стало меняться. И в первую очередь Максим обратил внимание на то, как на его глазах начали преображаться качели. Их сиденье из жёсткого превратилось в мягкое и удобное, похожее на его офисное кресло. Спинка вдруг выросла, а руки Максима, лежащие на появившихся гладких подлокотниках, стали обвиваться мягкими кожаными ремнями. «Не хватает ещё ремня безопасности», — подумал Максим и тут же почувствовал его на своей груди. Звук, издаваемый качелями, тоже изменился. Теперь это был уже не металлический скрежет, а монотонный, щёлкающий стук, похожий на звук метронома. И в самом деле, конструкция качелей во многом стала напоминать Максиму огромный метроном, который по заданной кем-то программе с определённой частотой и амплитудой стал отсчитывать время. После этой мысли Максим вдруг понял, что качели теперь без его участия двигаются сами по себе. Причём нарастающая амплитуда и частота их движений пропорционально отражались на меняющейся картине вокруг. Максим с нескрываемым любопытством наблюдал за происходящим, поворачивая голову из стороны в сторону. Всё это напомнило сюжеты из голливудских фантастических фильмов: исчезающие и потом снова вырастающие, как грибы, высотные здания, деревья, горы, различные пейзажи, сменяющиеся закаты и восходы, а за ними времена года. Словно разноцветные мазки кисти художника, ложились вертикальными полосами на холст с большой скоростью, появлялись и тут же исчезали в окружающем пространстве. Время стремительно задвигалось в обратную сторону, всецело подчиняясь ритмичным звукам волшебного метронома. У Максима закружилась голова от мелькающих картин, за которыми уже невозможно было наблюдать. Откинув голову назад, Максим закрыл глаза, решив дождаться того момента, когда созданная им мыслеформа, представляющая собой не что иное, как машину времени, доставит его в выбранный год и день. Вскоре движение качелей замедлилось, стук стал реже и, наконец, они остановились. Ремни, фиксирующие Максима, свернулись и быстро исчезли в невидимых карманах. Максим открыл глаза. Было раннее летнее утро, но солнце ещё не взошло. Максим стал оглядываться вокруг и обнаружил, что его качели каким-то чудом разместились на небольшом островке, окружённом высокой травой и камышами. «Болота?» — подумал он. «Ну конечно же. А что ты хотел? Ведь Питер был выстроен именно на болотах. Но где же река? Должно быть, её не видно из-за высокой травы. Надо срочно убираться отсюда, раскачаться и лететь на запад, чтобы успеть к рассвету, который скоро наступит в Европе», — подумал Максим. Всё происходящее с Максимом в его изменённом сознании, в этой другой реальности нисколько не пугало, а скорее веселило его. И благодаря этому обстоятельству всё задуманное им осуществлялось легко и быстро, словно он был не взрослым мужчиной, а озорным мальчишкой из сказки о Питере Пене. И так же, как и прежде, за мыслями незамедлительно последовали действия. Он стал раскачивать качели, чтобы задать максимальное ускорение своему телу. Достигнув его, он вылетел, как камень из рогатки, молниеносно набирая высоту, чтобы оказаться в намеченной точке пространства. Поверхность Невы, которая тут же показалась внизу, была гладкой, как зеркало. «Вот она, моя хорошая. Никуда не делась, всё такая же красивая и ленивая по утрам. Только ни моста, ни яхт на пристани, ни домиков. А лишь кусты по берегу, высокая трава и камыши». Максим быстро пересёк в полёте неширокий рукав реки и оглянулся назад, чтобы увидеть, как змеевидно изгибается тёмно-серая лента водной глади, ещё раз убеждаясь в превосходстве красоты природы над всем остальным. «А, собственно, куда я лечу?» — спросил он себя, увидев уже теперь, как под ним проплывает бесконечная равнина северных болот. «В какую страну или, может быть, государство? И вообще, как правильно называть территории, которые теперь существуют в этом времени, в котором я оказался? Германия, Франция, Испания, Британия?» — продолжал он размышлять, лихорадочно вспоминая историю, которую изучал в школе много лет назад. «Нет, католические страны мне не нужны. Может быть, Византия? Она же ещё не была тогда захвачена турками? Думаю, что нет. Так, так, так… Уже лучше. А может быть?.. Ну конечно же! Сербия! Моя маленькая православная Сербия!» — с радостью воскликнул он и, плотнее прижав руки к туловищу и приподняв голову, ускорил свой полёт. Под ним быстро менялись пейзажи. Он видел, как пустынные степи периодически сменялись холмами и лесами, а города, застроенные невысокими домами, уступали место деревушкам с деревянными избами, окружёнными кривыми заборами. Трудно предположить, сколько могло пройти времени с момента его старта с болотистого островка и как вообще оно, это время, протекает при полёте в астральном теле. Ему казалось, что всё происходит очень быстро, совсем как во сне, в котором растянутые длинные сюжеты из реальной жизни человека умещаются в считанные минуты. Максим старался не думать об этом, уверенный в том, что происходящее с ним вовсе не сон. По мере того как стал появляться свет в домах мелькавших под ним городов и на смену дню приходила ночь, он догадался, что приближается к цели своего путешествия. «Наверное, надо сменить направление и лететь уже теперь не строго на запад, а на юг, на Балканы», — решил он и повернулся своим телом влево. Вслед за этим он ощутил внутри себя волнение, которое постепенно усиливалось по мере осознания того, что он скоро достигнет места своего полёта. Вскоре впереди, вдалеке, сквозь предрассветную дымку Максим сначала заметил два больших холма, разделённых долиной. А потом, по мере приближения к ним, он увидел у подножья холмов с обеих сторон две раскинувшиеся вширь, как два озера, тёмные массы. Затем он сумел распознать в них огромные полчища воинов, разделённых друг от друга небольшим, возможно, пятисотметровым участком земли. Подлетев ещё немного, Максим завис и стал парить над землёй, чтобы лучше разглядеть два войска, собиравшихся схлестнуться друг с другом в смертельной битве. Его почему-то нисколько не удивило, что различий у войск почти не было. И с той, и с другой стороны можно было увидеть всадников с мечами, в железных доспехах, а впереди них — пехоту с прямоугольными вытянутыми щитами, длинными копьями и короткими мечами на поясе. Между всадниками и пехотой было заметно, как затаились меткие лучники, готовые по приказу в любой момент быстро натянуть упругую тетиву и молниеносно выпустить из своих чёрных луков тысячи смертоносных стрел в сторону ненавистного врага. С обеих сторон многие воины, включая всадников, держали в руках хоругви с изображениями православных икон Спасителя и Божьей Матери. Отличались лишь знамёна с изображениями гербов двух когда-то дружественных народов. Приближался рассвет, но его наступление не могло никого радовать, поскольку, хотя и предвещало рождение дня, по сути являлось предзнаменованием чудовищной бойни и последующей смерти тысяч молодых, совсем ещё не успевших пожить мужчин. В воздухе чувствовался едва уловимый аромат цветов и зелёной травы, который постепенно стал смешиваться с запахом лошадей и степной пыли. Слышался гул голосов, пробегавший волной среди воинов, и металлический звук позвякивания холодных доспехов и острых мечей. Оставалось совсем немного до появления солнечного диска на горизонте между двумя холмами. Уже видно было, как пехотинцы с обеих сторон, сомкнув ряды, прижимали к телу свои щиты и опускали вперёд длинные копья, готовясь сделать первый шаг навстречу неприятелю, а лучники закидывали руки назад, стремительно доставая стрелы из своих колчанов. Ещё мгновенье — и смертельная схватка, казалось бы, станет неизбежной. Но вдруг, как только первый луч солнца коснулся поверхности земли, вместе с ним, словно с небес, раздался громкий, необычный звук. Необычность его заключалась в том, что ему совсем не место было на поле боя. Появление этого звука настолько совпало с восходом солнца, что создалось ощущение, будто первый солнечный луч коснулся не степной травы, а задел струны никогда не виденного никем большого волшебного инструмента. Звук был настолько сильным, что смог заглушить все остальные, исходящие от двух войск и наполнявшие пространство между холмами. Вскоре громкий вступительный струнный аккорд повторился, а за ним — другой. И в паузах, заполненных резонансным эхом, уже не было слышно никаких других посторонних звуков. Это было похоже на внезапную тишину, мгновенно возникающую в зрительном зале большого театра после первых вступлений оркестра. Максиму и в самом деле стало казаться, что под ним не поле с десятками тысяч вооружённых до зубов озлобленных солдат, а огромный амфитеатр, до краёв заполненный неискушёнными зрителями, ожидающими внезапного чуда. И Максим был одним из них. Но какая мелодия должна зазвучать вслед за аккордами? Никто не мог знать об этом, в том числе и Максим. Ему вдруг безумно захотелось, хоть это было невозможно и немыслимо в тот момент, чтобы это была именно та, его любимая и раздирающая душу мелодия «Бразильской бахианы» Вила-Лобоса. Стоило ему об этом подумать, как тут же его желание стало исполняться. На смену первым вступительным аккордам пришли чарующие струнные переливы знакомой музыки. Одновременно с ними на одном из холмов, словно из-под земли, стала вырастать фигура человека, играющего на лютне. Десятки тысяч людей с суровыми лицами, стоявших у подножия холмов, синхронно подняли головы, чтобы увидеть необычного актёра, которому первому суждено было появиться на вершине холма, ставшего в этот момент необычной и никем ранее невиданной сценой. Лучи восходящего солнца, подобно прожекторам рампы, освещали музыканта, словно ожидали его появления. Они отражались от сверкающих струн его лютни и от золотого венца на его голове, переливаясь всеми цветами радуги. Фигура музыканта была окружена едва заметным, движущимся вокруг оси тонким, как паутина, прозрачным вихревым потоком, который периодически приподнимался вверх, едва отрывая находящегося в нём человека от земли. Люди заворожённо смотрели на мистерию, возникшую из ниоткуда, на мгновение полностью забыв о том, зачем они здесь и о том, что им предстояло совершить в эти утренние часы. И как бы ни было велико их удивление от первых звуков музыки, похожих на грустные вздохи органа, они всё равно не могли представить, что произойдёт вскоре на вершине второго холма, который по сравнению с первым выглядел столь одиноко. Звуки женского голоса неземной красоты, чистые, как хрусталь, как потоки прозрачных горных рек, сменили органные переливы, а затем сплелись с ними в единой гармонии, накрывая стоящих внизу людей и погружая их в сладкий и чарующий мир, где не могло быть ни вражды, ни войн, ни смерти. Появившийся на другом холме силуэт женщины заставил всех воинов внизу немедленно повернуть головы. Окружённая таким же вихревым потоком, она медленно поднялась на вершину холма, приглашая утреннее солнце разделить с ней свои лучи, которые сразу же отразились изумрудным светом в её зелёных глазах и вспыхнули ярким огнём в её каштановых волосах. Максим с замиранием сердца наблюдал сверху за разворачивающейся под ним картиной фантастического спектакля. Ему казалось, что всё происходящее внизу развивается само по себе, без его участия, и в то же время краешком своего сознания он понимал, что является режиссёром и сценаристом этого действа. Он знал, что связанному в красивом ансамбле дуэту инструмента и голоса придут на смену слова песни, являющиеся кульминацией, апофеозом магического произведения, созданного лишь для того, чтобы вытеснить из сердец наблюдавших людей ненависть и злобу и наполнить их любовью и добром. Слова песни, соединённые друг с другом в короткие строчки, стали тонкими нитями, словно ручейками стекать сверху, окутывая волшебным эликсиром каждого воина. Сначала они проникали в разум, а потом со щемящей грустью и печалью спускались в сердце. Многие вспоминали свой дом и оставленных в нём жену и детей. Но в основном все вспоминали своих несчастных матерей, которых они покинули, оставив им лишь слабую надежду на возвращение. Слова песни, никого не щадя, жестоко хлестали по щекам оцепеневших, словно заколдованных воинов, не давая им шанса на оправдание перед теми, с кем они простились в родных домах ради непонятной, никому не нужной, как им теперь уже стало понятно, цели. Пока звучала песня, ни одна стрела не была выпущена в сторону музыкантов. Лучники опустили свои луки, пехотинцы вложили свои мечи в ножны, копьеносцы уткнули копья в землю, а всадники успокаивали своих лошадей, нежно поглаживая их упругие шеи. Максим в этот момент вдруг обнаружил у себя новую способность. Его зрение, ставшее острым, приобрело свойство приближать удалённые предметы, не двигаясь к ним. Словно у него перед глазами был бинокль, в котором медленно стали проплывать лица воинов. А ещё это было похоже на экран кинокамеры, двигающейся вдоль рядов воинов, выхватывающей их эмоции и чувства. Выражения на лицах были у всех похожими, почти одинаковыми, словно каждый из них испытал на себе воздействие одного и того же магического напитка. Возникла твёрдая уверенность, что они все заколдованы. Их заколдовала волшебная сила музыки в сочетании с силой слов. Слёзы текли по их впалым щекам, в глазах отражалась скорбь и печаль, которым не будет конца, по крайней мере, до тех пор, пока звучит эта песня, сдавливающая их могучие плечи и разрывающая их израненные сердца. Но всё имеет конец, и песня также не могла звучать вечно. Когда прозвучал последний аккорд, отзвучало последнее слово песни и финальные звуки струн лёгким эхом стали растворяться в воздухе, на Максима и на всё пространство между холмами, заполненное десятками тысяч вооружённых людей, обрушилась мёртвая тишина. Казалось, что она поглотила весь мир и ей не будет конца. Но это было обманом. И все поняли это, как только возникшую тишину разорвал одинокий, но всем хорошо знакомый металлический звук. Это был звук упавшего меча. Он был негромким, но в такой гробовой тишине его услышали все. Через мгновение за ним последовал другой. А потом ещё и ещё. С нарастающей частотой звенящие звуки стали сыпаться с обеих сторон от располагавшихся друг против друга войск. Вскоре они превратились в оглушающий грохот, в котором лишь иногда можно было различить стук падающего меча, щита или копья. Канонада от смешения звуков бросающегося на землю оружия, доспехов и людского ропота продолжалась некоторое время, а потом вдруг резко прекратилась. Все снова стали смотреть вверх, и как только последний падающий меч коснулся земли, фигуры мужчины и женщины, находившиеся на противоположных друг от друга холмах и помещённые в вихревые потоки, медленно стали отрываться от земли и плыть навстречу друг другу, приближаясь к срединной точке над равниной между холмами. Как только они достигли друг друга, их руки соединились. После этого они, не расцепляя рук, одновременно повернулись лицом к Максиму. Взгляд Максима и взгляды десятков тысяч обезоруженных людей сфокусировались на светлых лицах двух людей, только что сотворивших чудо и парящих в воздухе. То, что последовало дальше, потрясло Максима. Он увидел, как мужчина и женщина, держась за руки, стали медленно поднимать свободные руки вперёд, в сторону Максима, находившегося на той же высоте. «Они что, видят меня?» — произнёс он вслух, не узнавая свой голос. Едва справляясь с нахлынувшим волнением, Максим понял, что они подали ему знак, и с замиранием сердца, так же, как и они, с вытянутыми вперёд руками стал медленно двигаться им навстречу. Через некоторое время, когда до соприкосновения рук оставалось совсем немного, на Максима внезапно обрушился животный страх, взявшийся неизвестно откуда. Сначала он не мог определить его природу, но потом вдруг понял источник его возникновения. Словно яркая вспышка, в сознании всплыло воспоминание из недавнего прошлого, в котором присутствовало такое же стремление рук соприкоснуться друг с другом. Страх, вызванный воспоминанием, словно стрела, выпущенная лучником, находящимся внизу, пронзил сердце Максима, и он с ужасом понял, что теряет все свои чудесные способности, которыми было наделено его астральное тело. Осознание неотвратимости того, что должно было скоро последовать, привело его в отчаяние, тем самым ещё больше усилив страх. Он уже знал, что произойдёт в скором времени, и самое ужасное — он знал, что никак не сможет этому помешать. Сразу же за этой мыслью, как и прежде, последовало действие. Когда до рук, протянутых ему навстречу, оставалось совсем немного, и расстояние до двух людей было достаточным, чтобы увидеть голубой цвет глаз Пилигрима и зелёные глаза Аниты, когда золотой венец на голове музыканта сверкал так, что слепил глаза, а каштановые волосы Аниты в отражении солнечного света сияли, словно окружённые нимбом, Максима стал накрывать всё тот же нарастающий шум морской волны, предательски возвещая о том, что время его невероятного путешествия в прошлое подходит к концу. Он с неимоверным усилием пытался помешать свершиться неизбежному. «Нет, пожалуйста, не исчезайте! Я не хочу! Мне так много нужно вам сказать!» — вскрикнул он напоследок. Но волшебные образы с ликами, подобными ангельским, стали неумолимо растворяться в пространстве между холмами на фоне восходящего небесного светила, которое, несмотря на свою природную силу, не могло этому помешать. Последнее, что успел увидеть Максим и что немного согрело его разбитое сердце, — это тёплый взгляд Пилигрима и тихая, едва заметная улыбка на губах Аниты.

Глава 16

Когда Максим открыл глаза и увидел окружающие предметы в своей спальне, его это нисколько не удивило, как и то, что не было обратного полёта в пространстве и перемещения во времени. Возвращение из сказки назад часто бывает быстрым, грубым и банальным, и ему, Максиму, не под силу менять сложившийся ход вещей и предсказуемость событий. Получив слабое утешение от этих мыслей, Максим, тем не менее, наивно надеясь на возможное чудо, встал с постели, накинул халат, лежащий на подлокотнике кресла, и подошёл к окну. И, несмотря на то что за окном была всё та же ночь в обнимку со снежным февралём, Максим с хрупкой надеждой на волшебство протянул руку и осторожно коснулся стекла. Холод твёрдой поверхности заставил отдёрнуть руку, окончательно возвращая его в реальный мир и заполняя душу неизбежным разочарованием. И лишь только запечатлевшаяся в его памяти, словно нарисованная фламандцами картина двух влюблённых, держащихся за руки, — сильного мужчины и красивой женщины, — согревала Максима изнутри. Ещё не до конца растаявшая в памяти, она наполняла вернувшееся в реальность сознание умиротворением и покоем. Максим посмотрел на часы. Был всего час ночи. Он подумал, что ещё успеет выспаться до того времени, когда нужно будет вставать и идти на работу, поэтому он снова скинул халат и лёг под одеяло. Новые мысли не могли не возникнуть в его голове. «Как такое может быть?» — спрашивал он себя. «За столь короткий промежуток времени я сумел побывать так далеко и быть свидетелем стольких событий! А были ли эти события на самом деле? Или это всего лишь продукт моего сознания, подпитываемого бурной фантазией? Но это точно был не сон. Во сне человеку недоступно многое из того, что произошло со мной. Во сне человек не может управлять сценарием. Сон сам рождает этот сценарий, случайным образом и хаотично создаёт порой безумные и нелепые сюжеты из обрывков того, что спрятано в бездонных закромах подсознания. А в моём случае всё было осознанно, продумано и, самое главное, легко подчинялось моему желанию. Что же, теперь получается, Михаил был прав, и мне доступны астральные путешествия в разные места и в разное время? Невероятно! Хорошо бы научиться это делать не только в моменты, когда меня мучает бессонница…» С этими мыслями и «улыбкой Будды на устах» Максим не заметил, как провалился теперь уже в настоящий, свойственный всем людям, сладкий сон. И было бы странно, если в этот раз сон, который ему приснился под утро, не оказался бы необычным и удивительным. Но не сказочные герои из прошлого, выдуманные им, посетили его, а совсем наоборот: реальный, хоть и по сути далёкий по своей досягаемости персонаж предстал перед ним во сне во всём своём очаровательном и противоречивом многообразии. Словно озлобившись на недавнее игнорирование таким важным объектом, неугомонное и всевластное в стране Морфея подсознание выплеснуло образ Антонины Николаевны в полную силу. Максиму никогда раньше не снилось нечто подобное. Сон, как полагается в таких случаях, был цветным и красочным. А может быть, и вещим? В нём присутствовало множество ярких красок и недвусмысленных символов, окутанных красивой музыкой, немного стихов из прошлого, совсем чуть-чуть любви и гораздо больше грусти и печали.

В этом сне Максим увидел себя сидящим в своём офисном кресле, которое при лёгком отталкивании ногой от мраморного пола двигалось по окружности вокруг огромного роскошного фонтана. На его коленях, тесно прижавшись к нему, сидела Антонина Николаевна. Одной рукой Максим обнимал её, ощущая мягкий шёлк платья и округлость её плеча, другой рукой он держал её ладони, поглаживая их круговыми движениями. Периодически появляющееся препятствие в виде обручального кольца на её безымянном пальце почему-то нисколько не смущало его, а, наоборот, вызывало на лице почти незаметную тень улыбки и, вслед за ней, спонтанное, трудно подавляемое желание коснуться её коленей, едва прикрытых платьем, и ощутить их округлость, такую же, как манящая покатость плеч. А вслед за этим — прижаться губами к её губам, чтобы почувствовать их покорность, которую бы выдал последовавший за поцелуем спонтанный глубокий вздох. Но Максим понимал, что не может позволить себе сделать это. И вовсе не потому, что опасался вызвать у сидящей на его коленях женщины признаки нежелания, конфуза или тем более гнева. Он был почему-то уверен, что подобных проявлений несогласия с её стороны не последовало бы. Его останавливало лишь одно — присутствие множества людей, мелькавших вокруг них, поскольку огромное помещение, в котором они находились, по-видимому, было большим вокзалом или аэропортом. Максим периодически поднимал голову и видел высоко над ними прозрачный стеклянный купол, сквозь который под разными углами пробивались солнечные лучи. Они стрелами пронзали дугообразные прозрачные струи фонтана, заставляя их сверкать многочисленными цветовыми отражениями. Этому сказочному фейерверку красок аккомпанировала фортепианная музыка, в которой Максим легко узнал вальс Шопена. Было необычно, что это, словно запрограммированное, кружение вокруг фонтана происходило не в виде танцующей в ритме вальса пары, а в форме кругового движения двух прижавшихся друг к другу тел на столь необычном для такого случая предмете мебели. Максим не думал об этом, а лишь наслаждался моментом, когда ощущение прикосновения головы, склонённой к его плечу, сменялось взглядом её зелёных глаз и едва уловимой улыбкой красивых желанных губ. То, в чём находился Максим, можно было описать одним предложением: состоянием сбывшейся мечты. Он старался максимально насладиться этим даром, не забывая при этом периодически отталкиваться ногой от твёрдой поверхности, словно опасаясь, что с остановкой их движения исчезнут охватившие его ощущения. Горячее опьянение, настигшее кружившуюся вокруг искрящегося фонтана влюблённую пару, лишь иногда на мгновение отрезвлялось неожиданными брызгами, которыми он их одаривал, и отзвуками голосов людей, мелькавших совсем рядом с ними. Это волнующее кровь кружение казалось вечным и незыблемым. Но любому сну, как известно, свойственно резко и порой жестоко менять сценарий. И волшебный сон Максима не мог быть исключением. Что-то вдруг изменилось снаружи и внутри той идиллии, в которой они так счастливо пребывали. Сначала исчезли лучи солнца, совсем недавно согревающие холодную поверхность пушистого фонтана, и от этого наполняющий его свет погас, словно кто-то неведомой рукой нажал внутри него кнопку выключателя. Затем резко оборвались звуки рояля, оставляя в душе, как это часто бывает, спонтанное желание продолжить, доиграть незаконченную мелодию. От внезапного уменьшения яркости дневного света и возникшей музыкальной паузы Антонина Николаевна резко подняла голову, лишая плечо Максима не успевшего накопиться за столь короткое время приятного тепла, и с нескрываемым удивлением посмотрела сначала вокруг, а потом и на Максима. Взгляд, который ещё совсем недавно был любящим и родным, изменился. В нём не было холода, но и не было тепла. Вслед за этим, словно почувствовав настроение женщины, кресло, приютившее их, стало замедляться в своём движении, пока вовсе не остановилось. И Максим почему-то не стал отталкиваться ногой от пола, чтобы привести кресло в движение. Антонина Николаевна, реагируя на остановку, сначала рефлекторно поправила платье на коленях, а потом быстро встала, оставляя Максима одного, сидящего в кресле. Максим тут же вскочил с кресла, словно боясь потерять что-то или кого-то в жизни. В этот самый момент из кармана его брюк выпал непонятно откуда взявшийся сложенный белый лист бумаги. Не успев среагировать, Максим увидел, как Антонина Николаевна, опередив его, подняла клочок с пола, развернула его и стала вслух читать. Это оказался текст песни известного когда-то барда Александра Суханова, которая называлась «Кто построил этот мир». Прочитав его до конца, Антонина Николаевна, равнодушно взглянув на Максима, вдруг стала разрывать листок на мелкие кусочки.

— Какие глупые стихи, — услышал он её реплику, сказанную с заметной усмешкой.

— Разве? Мне они всегда нравились. И мелодия приятная, — ответил Максим, совершенно не ожидая услышать от неё подобных слов, поскольку они никак не соответствовали моменту молчаливой гармонии, царившей между ними ещё совсем недавно.

— Музыку я никогда не слышала, а вот стихи очень глупые, я бы даже сказала, примитивные.

После этих слов она ловко уселась в стоящее рядом одинокое кресло на колёсиках, оттолкнулась и с холодной улыбкой, глядя на Максима, отъехала от него. Потом ещё раз, придав ускорение креслу, находящемуся теперь уже исключительно под её властью, закружила вокруг потухшего фонтана. Максим, наблюдая за ней, был не в состоянии остановить её. Он мог только про себя напевать слова так не понравившейся ей песни Александра Суханова: (музыкальный фрагмент)

«Кто построил этот мир,

Полный света и дождя,

Незаметно разделил

На меня и на тебя…»

Антонину Николаевну, сидящую в кресле, спрятал на мгновение шумный фонтан.

«На друзей и на врагов,

На бездомность и на кров,

На коварство и любовь,

Будоражащие кровь».

Она снова выпорхнула, словно из водопада, пролетела мимо Максима и, не обращая на него внимания, в очередной раз пошла по следующему кругу, удаляясь от него. Максим провожал её взглядом, продолжая напевать припев песни.

«Девочки-надежды,

Мальчики-дожди,

Рук соединенье, я и ты,

Первое качанье на качелях дней,

Как предначертанье на судьбе моей».

Антонина Николаевна, сидя в кресле, продолжала кружить вокруг ничего не понимающего фонтана и всё понимающего Максима, а он, вместо того чтобы остановить её кружение, всё так же напевал вспомнившиеся грустные строчки из песни:

«Но откуда повелось

Верить в будущность мечты,

Меж задумчивых берёз

Вдалеке мелькаешь ты,

Знаю, скоро оторвёт

Лист последний первый снег,

Месяц к осени плывёт,

У листвы короткий век».

Последовавшие слова припева: «…рук соединение, я и ты» вселяли зыбкую надежду. А последняя строчка: «…как предначертание на судьбе моей» ранила в самое сердце, окончательно лишая его призрачных, несбыточных мечтаний. Словно услышав окончание песни, кресло с сидящей в нём любимой женщиной остановилось у ног Максима. Руки её величественно лежали на подлокотниках. Она, не вставая с кресла, медленно подняла голову, чтобы посмотреть на Максима снизу вверх. Их взгляды встретились. Он пожирал её страстным взглядом, в котором отражалось глубокое чувство, смешанное с отчаянным желанием бросить весь мир к её ногам. В её же глазах не было ничего, кроме ожидаемого холодного равнодушия, под глубоким слоем которого можно было разглядеть ещё полностью не растворившийся интерес к нему, словно сохранившийся осколок недавно посетившего её короткого любовного чувства. Слова уже были не нужны, ибо всё уже было сказано без них. Сражение двух сердец было закончено. Нужен был удар гонга, который бы ознаменовал финал молчаливого поединка. И он прозвучал. Во сне это был звуковой сигнал, предшествующий объявлению диктора по вокзалу. В реальной же жизни этим стала электронная мелодия будильника мобильного телефона, будившего по утрам Максима. От столь внезапного пробуждения он не сразу понял, что чудный сон вышвырнул его из своих романтических владений в примитивную по сравнению с ними реальность. Но когда через мгновение он осознал это, то с облегчением промолвил: «Слава богу! Это был лишь сон», потому что, несмотря на прелесть ощущений и событий, сопровождавших его в начале, ему вовсе не хотелось того, что было в самом конце. Но, к сожалению, как бы ни успокаивал себя Максим словами о том, что это был лишь сон, горький осадок оставался в его душе. Он не покидал его весь день и, похоже, не собирался растворяться и в последующие дни. Слова и музыка из песни Суханова тоже на протяжении нескольких дней навязчиво звучали в голове, напоминая о финале грустной истории. И Максиму, чтобы как-то заглушить их, приходилось постоянно вспоминать чарующую музыку вальса Шопена, под которую он, обнявшись со своей возлюбленной, подобно влюблённым в знаменитой скульптуре Родена, кружил в необычном и бесконечном танце вокруг прекрасного фонтана, казавшегося символом неиссякаемого источника любви.

Глава 17

Пролетели дни. Зима, которая так долго не хотела покидать северный город, наслаждаясь его красотой, наконец-то закончилась, не забыв при этом украсть у весны весь март и добрую половину апреля. Город радовался приходу весны, несмотря на то, что деревья на улицах и в парках из-за отсутствия листвы, словно стыдясь своей наготы, стояли грустные и одинокие. Но было понятно, что совсем скоро этой печальной картине придёт конец, поскольку солнце стало дольше согревать своими ласковыми лучами не успевшую ещё согреться землю, а перелётные птицы, ошарашенные возвращением на родину, захлёбываясь от любви, пели, не прерываясь, друг другу свои романсы. День заметно прибавился, а ночь, несогласная с этим обстоятельством, отступала, испытывая при этом недовольство и досаду от того, что не в силах противиться законам природы.

Максим шёл по Невскому проспекту, наслаждаясь, как и все прохожие, первыми тёплыми днями. Наступление и ощущение начальных дней весны напомнили Максиму один из эпизодов романа Достоевского, в котором автор, рассуждая о необычности природы Петербурга, живописно и так тонко сравнивает первые дни наступившей весны с очарованием, которое иногда вдруг может появиться на лице попавшейся вам навстречу, казалось бы, невзрачной девушки. Прежде, проходя мимо, вы не видели в ней ничего особенного и даже, может быть, и не замечали её вовсе. Но что-то вдруг возникло в душе этой девушки, и под воздействием каких-то неизвестных сил в ней произошла перемена. От этого полностью поменялся её облик, всё равно как если бы он поменялся в окружающей вас природе. Изменились черты её лица: потухший взгляд уставших глаз приобрёл неведомый ему ранее живой блеск, впалые щёки наполнились румянцем, а грустные очертания губ приобрели характерную для затаённой страсти улыбку. Это так живо и ярко вспомнившееся сравнение происходящей метаморфозы в природе с изменениями внешности человека было легко понятно Максиму. Он ощутил его в полную силу. Надо отметить, что меланхолия, заполнявшая его всё последнее время, стала отступать, оставляя место появившейся и едва мерцающей надежде на лучшее. Это происходило само собой и не зависело от его субъективных желаний и мыслей. Он, словно подчиняясь круговороту вещей в природе, следовал движениям души, которые в унисон с наступившей весной наполняли его приятными, необъяснимыми, но вполне реальными чувствами. Он не понимал, отчего это происходит, и, чтобы не спугнуть их, не пытался найти этому объяснение. Астральные путешествия ему почему-то больше не удавались, даже несмотря на нередко посещавшую его бессонницу. Бесконечные попытки самому вызвать необычные состояния закончились ничем, и вскоре он отступил от них, полагая, что в этом нет необходимости, поскольку история с Пилигримом, как ему казалось, подошла к своему логическому завершению. А раз так, рассуждал он, то незачем провидению или тому, кто всем этим управляет, дарить ему такие возможности. Эти умозаключения поначалу вполне удовлетворяли Максима. Но в глубине души он понимал, что знает причину исчезновения своего феномена. И как бы он ни старался подавить в себе это понимание, оно всё равно настойчиво всплывало, недвусмысленно напоминая о своём существовании. Сон! Этот злосчастный, вещий, как ему казалось, всё объясняющий сон, который приснился в ту же ночь, когда состоялся его последний выход в астрал. Сон, в котором Максим был бесконечно счастлив и глубоко несчастлив одновременно. Сон, благодаря которому возник какой-то непонятный блок в его подкорке, мешающий раскрыться его подсознанию с прежней силой и обрести свободу, достаточную для того, чтобы перемещаться в иную, неведомую, загадочную и манящую реальность. И он понимал, что до тех пор, пока не разрушит этот блок, не развяжет этот сложный узел символов и значений, сплетённых так витиевато в его сне, ему не удастся обрести свои прежние способности и воспользоваться ими в полную силу. Эти мысли, независимо от него, и явились тем зёрнышком, которое с приходом весны зародило в его душе слабую надежду. Но он понимал, что для того, чтобы эта самая надежда обрела реальное воплощение, ему необходимо было перейти на новый уровень отношений с Антониной Николаевной, изменить их в ту или иную сторону, поскольку они до сих пор оставались прежними. Он, как и прежде, очень редко переписывался с ней в социальной сети по всяким пустякам, поздравляя её со всевозможными праздниками. Иногда они обменивались друг с другом ничего не значащими, формальными фразами по тому или иному поводу. Словом, их отношения вполне укладывались в те, которые так характерны для общения между людьми в интернете. Чтобы как-то изменить это, Максим, побуждаемый теперь уже не только чувством, но и разумом, решился совершить смелый поступок. Он решил признаться в любви Антонине Николаевне. Он не мог знать, какие эмоции вызовет у неё его признание: гнев, страх, возмущение, смех или, быть может, холод и равнодушие, подобные тем, которые так явственно проступали в его странном сне. Ему почему-то было всё равно. Быть может, оттого, что уставшее сердце, переполненное чувством, подсказывало ему о необходимости выплеснуться, освободиться от мучивших его страстей для того, чтобы оставить в себе лишь ту часть любви, которая не требует ничего взамен, кроме позволения любить и благодаря этому быть счастливым. Охваченный подобными мыслями, Максим не заметил, как свернул на канал Грибоедова и оказался перед храмом Спаса на Крови. Это был один из его любимых храмов, несмотря на трагическую предысторию его возникновения. Его красота и совершенство, по мнению Максима, давно поглотили в памяти людей печальные события, свершившиеся больше века назад. Максиму вдруг подумалось: почему так происходит в жизни людей? Должно быть, расхожая фраза «Время стирает всё» подходит и к этому случаю. Глядя на эту красоту, человек, наслаждаясь ею, рефлекторно заглушает и подавляет все печальные события, предшествовавшие созданию этого монументального шедевра. Чем руководствовались более тридцати мастеров, участвовавших в создании храма? Увековечить память на месте гибели одного из русских императоров — или ими управляло всё то же вдохновение, целью которого являлось создание уникального по своей духовности и внешней красоте произведения искусства? Максиму в этот раз не хотелось докапываться до ответа. А может быть, в этом и не было необходимости? Достаточно лишь медленно обойти этот величественный и во всём русский храм и с улыбкой на устах насладиться его красотой. Увидев какую-нибудь красоту, созданную человеком или природой, нужно просто смотреть и любоваться ею, отсекая всё то, что могло быть причиной её возникновения.

Вокруг храма прогуливалось много людей, с поднятыми головами разглядывающих мозаичные купола и стены. Напротив, рядом с оградой Михайловского сада, Максим увидел уличных художников. Они сидели на раскладных стульчиках и выставляли на продажу картины с изображением не только храма Спаса на Крови, но и других храмов и парков Санкт-Петербурга, портретов и пейзажей. Многие картины стояли прямо на асфальте, прислонённые к бетонной части решётки парка. Максиму вдруг подумалось, что эти художники, находясь под впечатлением от красоты храма, писали свои незатейливые картины лишь потому, что подсознательно пытались приобщиться к гению своих предков, чтобы с помощью живописи передать их послания, пролетевшие сквозь время. С противоположной стороны от художников расположились уличные музыканты, играющие на ксилофоне. Их мелодии гармонично сплетались с окружающей обстановкой. Максим остановился возле них, удивляясь тому, что их музыка так созвучна не только атмосфере, царившей вокруг, но и переживаниям и мыслям, ещё недавно переполнявшим его. Ему отчётливо представилось, что он оказался здесь не случайно, а лишь для того, чтобы выразить чувство любви, накопившееся в нём, находясь в окружении красоты города и его обитателей. Подхваченный этой мыслью и получив таким образом немой сигнал к действию, он дождался окончания мелодии, развернулся и пошёл к воротам Михайловского сада.

Глава 18

Свернув на одну из аллей, он, сопровождаемый деревьями-исполинами, стоявшими стройными рядами с обеих сторон, торопливо пошёл по шумному гравию, чтобы успеть занять одинокую лавочку. Подойдя уже совсем близко к ней, Максим вдруг почувствовал необычный для этого места аромат. «Что это?» — подумал он. «Чем это пахнет? Похоже на сандал. Но откуда он здесь взялся?» Максим стал оглядываться вокруг в поисках источника запаха, но так и не нашёл его. «Может, у меня уже обонятельные галлюцинации?» — подумал он и, усмехнувшись, уселся на лавочку. Вскоре он позабыл об этом после того, как достал мобильный телефон и стал разглядывать сохранённые на нём фотографии Антонины Николаевны. Любуясь ими, он одновременно пытался найти подсказку для текста своего признания. С чего начать? Как подобрать слова, которые могли бы в полной мере выразить то, что накопилось и так наболело в его душе? Подсказки не было, да и не могло быть, поскольку любимый образ, затуманивая мозг, мешал ему подобрать правильные выражения, которые соответствовали бы чувствам, не исказив их и тем самым не лишив искренности и чистоты. «Надо просто начать писать с первого слова, которое придёт в голову, не думать, не размышлять, а просто набирать текст, нажимая на буквы. Сердце само подскажет правильную комбинацию на кнопках», — говорил он себе. Наконец, набравшись решимости, Максим закрыл альбом с фотографиями в галерее телефона, зашёл в социальную сеть и в колонке сообщений стал набирать любовное послание замужней женщине:

«Дорогая моя, хорошая Антонина Николаевна. Всё, что Вы прочтёте дальше, уверен, очень удивит Вас, а быть может, и разгневает, чего бы мне вовсе не хотелось. Уже то, что я к Вам так обратился, назвав „дорогой, хорошей и моей“, должно было смутить Вас. Но об одном лишь прошу: дочитайте это письмо до конца! Хотя бы потому, что оно, уверяю, ни к чему Вас не обязывает. И это самое главное! Как Вы уже теперь поняли, это письмо, так сильно отличающееся от предыдущих писем, написанных мною, есть не что иное, как признание в любви. Да, именно так. Моё признание в любви к Вам, мой самый дорогой на свете человек! Вам сейчас, быть может, захочется спросить: „Как? Когда?“ Я с лёгкостью отвечу Вам — давно, уже почти полгода. С того самого момента, когда я впервые увидел и услышал, как Вы поёте. Сначала мне показалось, что лишь Ваш голос меня так пленил, но потом, почти сразу, в тот же день я полностью осознал, что и голос, и Ваш образ, слившийся воедино, проникли в моё сердце, полностью отобрав покой и затуманив мой разум, почти лишив его рассудка. Вам может показаться, что я слишком пафосно и поэтично излагаю свои чувства, но прошу Вас, хотя бы за это простить меня, потому что иначе не могу и не умею, поскольку всё, что касается Вас, мне видится именно в таком романтичном, возвышенном свете. С первого же дня, когда Вы вошли в мою жизнь, каждый день я думаю о Вас, и что самое удивительное, одно лишь это делает меня счастливым! С ранним, утренним лучом солнца, как только я открываю глаза, первая мысль, пришедшая в голову и пробуждающая мой разум, — о Вас, о том, что Вы есть на этом свете! И ещё о том, что весь последующий день, наряду с тысячами всевозможными нужными и ненужными мыслями, которым суждено посетить меня, самая дорогая, нежная и воспламеняющая мою кровь мысль будет о Вас. О! Она, как лучезарная звезда, станет светить мне и наполнять всё моё существо любовью и счастьем! Могу предположить, что, дочитав до этого места, вихрь возмущений, возражений и всевозможных отрицаний бурным потоком наполнит Вас. В этот момент Вы, быть может, про себя, а быть может вслух, станете произносить слова, подобные этим: „Что за бред! Как он посмел? Я же замужняя женщина. Я люблю своего мужа. У меня семья, дети. Кем он себя возомнил, что пишет такие непозволительные вещи?“ И уверяю Вас, что будете правы, поскольку так оно и есть. И моё дерзкое и безумное признание не может в сложившихся обстоятельствах найти отклик в Вашем сердце, потому что по сути своей является не чем иным, как проявлением запретного и не имеющего будущего чувства. И я не вправе Вам возразить, поскольку у меня нет ничего в своё оправдание, кроме известных всем утешительных слов: „Чувствам не прикажешь…“ Но Вы могли бы согласиться со мной в том, что человек так устроен, и в его душе всегда остаётся место для нетлеющего уголька надежды. Особенно в душе влюблённого человека. Вам должно быть это известно. Ведь Вы любили и, должно быть, ещё любите. Лучик моей надежды не столь велик. Его, надеюсь, хватит лишь для того, чтобы вызвать у Вас в душе не гнев и возмущение, а обратное им по характеру чувство тепла и удовлетворённого женского самолюбия, обусловленное тем, что Вас полюбили… И если это так, если Вы не обозлитесь на меня, читая эти строки, а лишь улыбнётесь с приятным чувством в груди, то мне будет вполне достаточно, чтобы испытать радость. Я поэтому так долго и не решался открыть Вам своё сердце, опасаясь вызвать в Вас негодование и тем самым окончательно потерять Вас, лишившись Вашей дружбы. И теперь, когда страсть, переполнявшая меня, своей властью заставила пойти на столь решительный шаг, я прошу Вас лишь об одном: не отталкивайте меня; даже оставаясь ко мне равнодушной, не лишайте меня возможности общаться с Вами, слушать Ваш голос, песни и получать от Вас редкие, ни к чему не обязывающие письма. Уверяю Вас, что теперь, когда я высказал в этом письме всё то, что наболело во мне за эти долгие дни, мне стало легче. Поскольку держать в себе безумные, страстные мысли, не давая им выхода, очень тяжело. Можно было терпеть их ещё долгое время, запереть и держать их в сердце, подобно дикому зверю, заключённому в клетке, но, к своему стыду, я пошёл по лёгкому пути, выплеснув их наружу. И теперь, повторюсь, мне стало легче, несмотря на то что совершенно непонятно, какой отклик они найдут в Вашей душе. И это совершенно неважно для меня. А что важно, спросите Вы? Ответ очень прост и очевиден. Важно то, что Вы есть на этом свете, что Вы счастливы и, конечно же, то, что я просто люблю Вас, моя дорогая, хорошая и несравненная Антонина Николаевна!»

Как только Максим набрал два последних слова на своём телефоне, не успев отправить письмо, он вдруг снова почувствовал сильный запах сандала.

— Ты в самом деле собираешься его посылать? — услышал он совсем рядом чей-то голос.

От неожиданности Максим вздрогнул и поднял голову, мельком взглянув на сидящего рядом с ним человека, непонятно когда и откуда взявшегося. Максим никогда не любил общаться с незнакомцами и поэтому, уткнувшись снова в телефон, ответил ему заготовленной на такой случай фразой:

— Я не общаюсь с незнакомыми людьми.

— Так в чём же дело? Давайте познакомимся! Разрешите представиться: Серафим Петрович.

Эта фраза второй раз подряд заставила Максима вздрогнуть и поднять голову, чтобы разглядеть сидящего рядом незнакомца. Он увидел перед собой вполне прилично одетого пожилого мужчину. На нём был костюм цвета слоновой кости из плотной холщовой ткани, белая рубашка, а вместо галстука — шёлковая ленточка пурпурного цвета, затейливым узлом завязанная на шее. Круглые, как пенсне, очки в тёмной оправе с прозрачными линзами, седые густые волосы, аккуратно постриженная седая бородка делали его похожим на профессора. Максим почему-то решил, что так должен выглядеть профессор истории. Очки, которые так подчёркивали его интеллигентность, увеличивали размер синих глаз, не скрывая их проницательности и одновременно излучаемой доброты. А улыбка тонких губ и немного наклонённая голова как будто были подтверждением этому. На его безымянном пальце левой руки был крупный золотой перстень с красно-бордовым камнем. Поверхность камня была глянцевой, и поэтому искорки солнечных лучей вспыхивали, отражаясь от неё в моменты, когда он пальцами постукивал по своей коленке.

Максиму хватило нескольких секунд, чтобы узнать сидящего перед ним человека и про себя подумать: «Не может быть!»

— Что, не может быть? — вслух произнёс старик.

— Вы что, читаете мысли? Ах, впрочем, конечно же. Если Вы тот, о ком я думаю, тогда это неудивительно. И всё же невероятно! Но тогда… тогда почему же Вы не сковали мои уста, лишая их речи, как сделали это с ним?

— Раз ты спрашиваешь меня об этом, стало быть, точно догадался, кто я. Это отрадно слышать. А не связал я твои уста потому, что ты не так силён духом, как выдуманный тобою герой, и, следовательно, твой рассудок, неподготовленный к подобным испытаниям, может ответить непредсказуемым образом.

— Понятно. Если Вы тот, о котором я думаю, и так хорошо обо мне знаете, то мне представляться Вам нет необходимости?

— Конечно же, Максим. Благодаря способностям, которыми ты сам меня наделил, я всё про тебя знаю. Но при этом я не до конца уверен, хорошо ли это в сложившихся обстоятельствах.

— Почему?

— Потому что, пользуясь их силой, я хорошо знаю, что лучше для тебя. И поверь мне, всё это, как ни печально, во многом не совпадает с твоими мыслями и желаниями.

— О чём Вы?

— Можешь смело обращаться ко мне на «ты». Несмотря на то что я намного старше тебя, такая форма разговора сотрёт все границы условности и облегчит наше общение и понимание друг друга.

— Хорошо. Как скажешь. Тогда, как и он, можно я буду называть тебя просто по имени, без отчества?

— Конечно же. Тем более «Серафим Петрович» звучит как-то нелепо, не так ли?

— Пожалуй, да, — Максим выдержал короткую паузу, после которой с трудом подавляемым волнением спросил:

— Неужели ты тот самый Серафим? И ты реален, а не плод моего воображения?

— Тот самый.

— Но как это возможно?

Серафим усмехнулся. Посмотрел в глаза Максиму и произнёс:

— Меня всегда удивляла способность людей так упрямо отрицать очевидные вещи, встречающиеся на их жизненном пути. Вот ты сидишь, смотришь на меня, узнаёшь во мне все созданные тобою черты и, тем не менее, сомневаешься в реальности происходящего. Ещё раз убеждаюсь в том, что все проблемы людей заключаются в слабости их веры. Им обязательно нужны доказательства, логические объяснения и прочие глупости, подобные этим. Если тебе тоже это так необходимо и ты не веришь, то потрогай меня.

— Ты совсем затуманил мне мозги.

— Чем же?

— Даже если я потрогаю тебя и пойму, что ты реален, то как я поверю, что ты — это ты?

— Ты прав, думаю, что тебе не стоит трогать меня для того чтобы понять, что я — это я. Ну что же, тогда просто прими это как факт, поверь мне на слово и переходи уже к другой части нашей беседы.

— А ты знаешь, я всё-таки верю, что это ты.

— Да? Забавно. И что это вдруг тебя осенило?

— Сочетание нескольких доказательств, основанных на органах чувств. И если зрение, в котором отразился твой внешний вид, и слух, который указал на тембр твоего голоса, могли быть надуманы благодаря моей фантазии, то обоняние, являющееся самым древним по происхождению в структуре головного мозга органом чувств, не могло меня обмануть, угадав запах сандала. Хотя… реальность твоего существования оно тоже не доказывает, поскольку, как и остальные органы чувств, может быть источником галлюцинаций. Может, никто, кроме меня, не видит, не слышит тебя и не чувствует запах сандала. Ведь так? — спросил он. Ответа не последовало. Серафим всё так же смотрел сквозь круглые окуляры на Максима своими светящимися глазами, одновременно улыбаясь уголками тонких губ. Вдруг к ногам собеседников неизвестно откуда выкатился маленький красный резиновый мячик и покатился под лавочку. Вслед за этим послышался топот маленьких ножек, и Максим увидел возле себя остановившуюся девочку лет четырёх. Она молча стояла, поворачивая голову из стороны в сторону, выбирая, к кому лучше обратиться. После недолгих раздумий она звонким девчачьим голосом произнесла:

— Дедушка, подай мячик.

— А что ещё надо сказать, моя хорошая? — с улыбкой обратился к ней Серафим.

— Пожалуйста, — тут же ответила она.

Максим с открытым ртом смотрел на маленькое чудо, стоявшее перед ними, и не сразу догадался сам достать закатившийся мячик. В отличие от него Серафим с лёгкостью юноши присел на корточки и достал мячик.

— Как тебя зовут, очаровательное создание? — ласково спросил Серафим.

— Эмили, — сразу же ответила она, сопровождая свои слова довольной детской улыбкой и лучезарным светом больших синих глаз.

— Держи, ты очень хорошая девочка. А вон там твоя мама? — спросил Серафим, протягивая ей мячик.

— Ага.

— Ну, беги к ней.

— Спасибо, — ответила она, повернулась и, так же громко топая по мелкому гравию своими ножками, побежала к маме.

Максим посмотрел ей вслед, а потом повернул голову к Серафиму. Тот с той же улыбкой на лице спросил его:

— Ну что, теперь ты веришь, что я не галлюцинация?

— Да, наверное.

— Что значит «наверное»?

— А то, что ты, может быть, и не галлюцинация. Но только в том случае, если и маленькая девочка тоже не плод моего воображения.

— Ты неисправим. С Пилигримом мне было легче.

— Ещё бы. Ведь его придумал я.

— Не совсем так.

— Что значит «не совсем»? — теперь удивился Максим. — Не хочешь ли ты сказать, что он, как и ты, реально существует?

— Конечно же! Если я существую, значит, и он тоже существует. И вообще, тебе не приходило в голову, как я сюда попал?

— Понятия не имею.

— Ой ли?

Максим выпрямился и с удивлением воскликнул:

— Неужели?! Неужели и ты попал сюда таким же образом, как и я, когда был у вас там, в Сербии?

— Вот именно. Я переместился во времени и пространстве так же, как совсем недавно это сделал ты. У вас это называют астральным путешествием.

— У нас?

— Да, у вас.

— Постой, а у вас как это называют?

— У нас это называется движением по нитям времени и пространства.

— И как вы это делаете?

— Точно так же, как и вы. Но только нам необязательно перед этим мучиться от бессонницы. Достаточно только перестроить сознание, отключить все мысли, кроме одной.

— Какой именно?

— Той самой, в которой заключена поставленная цель.

— Но как угадать и отыскать мысль в виде поставленной цели?

— Её не надо искать. Она сама придёт. И когда она придёт, её надо просто увидеть, услышать и прочесть.

— Увидеть, услышать и прочесть?

— Да, именно так, как её увидел, услышал и затем прочёл Пилигрим, сидя в седле под мерный топот копыт своей лошади. И в этом ему помог ты, отправивший ему послание в виде танцующей пары: лютни и обнимающей её тонкой нитью строчки стихотворения.

Выдержав небольшую паузу, Серафим продолжил:

— Набирая свои первые писательские строки, ты не просто сочинял роман, а, отбросив все мысли и оставив одну единственную с поставленной целью, сам, не догадываясь, переместился в пространстве и времени, совершив своё первое путешествие в иную, заброшенную в далёкое прошлое реальность. Открыв ворота к нам, ты тем самым дал мне возможность переместиться в твою реальность. Ты, можно сказать, позвал меня, как когда-то это сделал Пилигрим в твоём рассказе, чтобы я встретил его в своём шатре. Круг замкнулся, и мы теперь можем перемещаться друг к другу, когда в этом возникнет необходимость. Но только следует уточнить, что моё перемещение имеет строгое направление: исключительно в ту часть реальности, где находишься ты и всё, что с тобой связано. Смещение в сторону от маршрута невозможно по каким-то неведомым даже мне законам. Максим слушал его, затаив дыхание, твёрдо уверенный в том, что надо молчать, чтобы не перебить его невероятный рассказ. И только когда он понял, что наступила пауза и можно спрашивать, он осмелился на вопрос:

— Но почему, почему ты возник именно сегодня? Я ведь тебя не звал, как когда-то тебя позвал Пилигрим. Какая, как ты говоришь, возникла необходимость?

— Ты меня не звал, вернее, твой разум меня не звал, но позвало твоё сердце, попавшее в западню, словно певчая птица, залетевшая в клетку. Ты так измучил сам себя и выглядишь таким несчастным, что мне показалось, тебе нужна моя помощь. А я, как тебе известно, именно этим и привык заниматься.

— А, ты об этом. Но мне не нужна ничья помощь. И почему ты решил, что я несчастлив? Наоборот, я очень даже счастлив.

— Отчего же ты счастлив?

— Ты же всё знаешь. Зачем спрашиваешь?

— Я-то знаю, только не могу понять, как можно страдать от любви и при этом считать себя счастливым. У вас это, кажется, называется мазохизмом, не так ли?

— О, ты даже такие слова знаешь! Но хочу сразу сказать тебе, что было бы глупо на моём месте оправдываться в своих поступках. Ты можешь называть мои переживания как хочешь, но я вовсе не страдаю. И теперь, когда я уже написал ей письмо…

— Ах да, письмо. Наконец-то мы подошли к той части нашей беседы, о которой я просил.

— Да, письмо! — решительным голосом продолжил Максим. — И ты, как я понимаю, уже знаешь его содержание.

— Знаю.

— И что же? Оно тебе кажется глупым?

— Как все любовные письма. И это не удивительно. Удивляет то, что его написал ты, человек, который сумел сквозь время и пространство увидеть и потом так живо описать подвиг Пилигрима и Аниты. Мне искренне жаль тебя! Вернее, не так. Мне очень больно за тебя!

— Почему? Ты уже знаешь, как она на него отреагирует?

— Об этом нетрудно догадаться. Да ты и сам знаешь. Но мне больно за тебя вовсе не за то, что у тебя нет шансов и, получив предсказуемый отказ, ты исстрадаешься до изнеможения. Всё может быть гораздо печальнее и больнее для тебя.

— Что может быть ещё хуже и больнее в такой ситуации?

— Ты когда-нибудь слышал о том, что такое разочарование в любви?

— О чём ты?

— Ну, предположим, она ответит на твои чувства. И, несмотря на все прочие обстоятельства, её сердце растает от твоих красивых романтических признаний, и она протянет тебе руки, а потом и губы для поцелуя. Предположим, за многие годы супружеской жизни она, скажем так, слегка охладела к своему мужу и откликнется на пылкое признание интересного мужчины, поющего любовные романсы. И предположим, у вас всё случится, как это видится тебе в твоих бурных фантазиях. Что потом? — Серафим выдержал паузу. — Молчишь. А я скажу тебе. Потом, через энное количество времени, а может, и почти сразу, ты обнаружишь в ней то, что никак не ожидал увидеть.

— Я тебя не понимаю.

— Что же тут непонятного? Разве ты не видишь, что вы совершенно отличаетесь друг от друга?

— Ты не можешь так говорить. Ты её совсем не знаешь.

— А ты, получается, знаешь?

— Да, я знаю. Она хорошая, добрая. Я без ума от неё и от того, как она поёт!

— А, понял! Это из серии, как говорят: «Красота в глазах смотрящего…»

— Может, и так. Мне всё равно, как об этом говорят!

— Мой бедный, бедный Максим. Разве дело в том, какая она — хорошая или плохая?

— А в чём тогда?

— А в том, мой дорогой, что вы совершенно разные по своей сути. Вы сотканы из разной материи. С твоей тонкой чувствительностью ко всему ты в один прекрасный день можешь натолкнуться на ничем не прикрытую грубость, которая в её понимании считается нормальным явлением. Применив её по отношению к тебе, она даже не поймёт, в чём причина твоей реакции. Тебе станет больно, а она даже не почувствует своей вины перед тобой. И самое ужасное, что её не за что винить, поскольку поступки будут спонтанными и обычными для неё. Она просто будет считать, что не может быть другой, чем она есть. И это явится для неё вполне приемлемым оправданием. При этом её чувства по отношению к тебе могут оставаться такими же пылкими и искренними, как и прежде. Но именно в эти самые моменты появятся первые признаки разочарования в любви, которые со временем накопятся, как в бокале горького вина. Они постепенно будут наполнять его до тех пор, пока не польются тонкой струйкой через край, заливая белую скатерть твоих надежд и разбивая тебе сердце.

— Если ты думаешь, что слова, сказанные тобой так поэтично, являются для меня чем-то новым и незнакомым, то ты глубоко ошибаешься.

— Нет, я так не думаю.

— Тогда я не понимаю, к чему твои изысканные, я бы даже сказал, изящные, психологически выстроенные фразы? Зачем ты всё это мне говоришь?

— А затем, что не сказать тебе этого я не могу. Ведь мои мысли — это твои мысли. Они идентичны, просто глубоко спрятаны в твоём подсознании. Но не настолько глубоко, чтобы в один момент не выплеснуться подобно фонтану в твоём сне…

Максиму сдавило грудь после этих слов. Воспоминание о сне всплыло так внезапно и отчётливо, что заставило его сердце биться с удвоенной частотой. Неприятный комок подступил к горлу, лицо вспыхнуло от прилива крови, а в глазах появился туман, от которого окружающие предметы стали размытыми, как на картине, написанной акварелью. Чтобы как-то прийти в себя, он по старой привычке обхватил сцепленными ладонями свой затылок, откинулся на спинку лавочки и закрыл глаза. Как в киноплёнке проектора, бегущие кадры быстро сменяют друг друга, так и в сознании Максима замелькали цветные картинки его незабываемого сна. Но в отличие от чёткой последовательности, характерной для движения киноплёнки, сюжетные фрагменты сна всплывали хаотично. Приятные моменты сменялись печальными эпизодами. Они постоянно перемешивались, словно вели бой друг с другом. И кто из них победит, было непонятно. Чтобы положить конец этой бесконечной схватке, Максим, находясь в той же позе, открыл глаза и посмотрел вверх. Голые кроны деревьев диковинным рисунком раскинулись на фоне синего неба. Порывы ветра иногда тревожили тёмно-серые ветки, заставляя их плавными движениями, словно кистью художника, поглаживать синее небесное полотно. Максим невольно залюбовался возникшей картиной, в очередной раз убеждаясь в совершенстве природы. Прилив недавних эмоций таял, уступая место приятному теплу, возникшему от увиденной красоты. Словно кто-то специально для него приоткрыл уголок вуали, за которой скрывается то единственное, незыблемое, что никогда не может разочаровать. Максим повернул голову к Серафиму и спросил:

— Так что же, у человека в жизни вообще нет шансов избежать разочарований?

— Если это касается отношений между людьми, то практически нет, поскольку они подстерегают их на каждом шагу. Из всех жизненных благ, окружающих человека, лишь некоторые способны свести эти самые разочарования к минимуму, наполнить его настоящим счастьем.

— Да? И какие же, например?

— Например, высокое искусство во всём его многообразии или свойственный некоторым людям творческий процесс. И то и другое напрямую связано с самим человеком. Первое зависит от способности видеть красоту, второе — от способности её создавать.

— И ещё природа, будучи совершенной, не может быть источником разочарований, — перебил его Максим.

— Несомненно. И вот ещё. Если ты заметил, я сознательно не касался духовной составляющей человека, специально не затрагивая эту тему, будучи уверенным в том, что о ней ты осведомлён не хуже меня. Люди с Богом в душе не имеют права разочаровываться в вере. Иначе всё теряет смысл. Такие люди по своей сути — пустышки, и лично мне совершенно не интересны.

— Всё, что ты говоришь, безусловно, так и есть. Но человек по-прежнему остаётся человеком — приземлённым существом со свойственными ему слабостями вперемешку с глупостью и безрассудством. Люди встречаются, влюбляются и часто бывают счастливы, не думая о подстерегающих их разочарованиях. И если ты вновь мне начнёшь возражать, то я вынужден тебя в таком случае спросить: а как же Пилигрим и Анита? Судя по тому, что мы сейчас с тобой сидим на этой милой лавочке в этом прекрасном парке, они тоже существуют там, в прошлом, в другой, далёкой от этой, реальности. Они существуют, и они вместе.

— Пилигрим и Анита, конечно же, существуют. Они вместе, поскольку были созданы друг для друга. Они настолько похожи по своей душевной составляющей, что их судьбы не могли не соединиться и не совпасть, подобно фрагментам в мозаике. И ты на редкость точно угадал, наделив их такими качествами. Но твой случай совсем другой. В гармонию в нём верится с трудом. Что касается твоих героев, то очевидно: лишённый желаемого в реальной жизни, ты подсознательно создал в своих мыслях образы, которые по своей сути почти идеально подходят друг другу.

— Так они всё же образы, а не реально существующие люди?

— Думай как хочешь. И то и другое будет правдой.

Максим глубоко вздохнул.

— Так что же мне делать с письмом?

— Всё, что необходимо, я сказал. Решать тебе. В любом случае я буду на твоей стороне и не стану тебя осуждать. Ты и так многое сделал за последнее время, заслуживая всяческих похвал.

— Что ты имеешь в виду?

— Твоя сказка! Увиденная сквозь пространство и время, наполненная любовью и добром, возможно, найдёт отклик в сердцах читателей, затронет спящие струны их затуманенного сознания и тем самым заставит задуматься о тех вещах, о которых они часто забывают.

— Ты так говоришь, будто прощаешься со мной.

— Ты угадал. Мне пора. Всё, что необходимо, мы обсудили.

— Как жаль расставаться! И ещё как обидно, что ты не наделил меня никакими волшебными способностями и предметами, — с грустной иронией произнёс Максим.

— В этом нет необходимости, потому что они у тебя есть.

— Да? И какие же?

— Я легко могу о них тебе напомнить, — с улыбкой ответил Серафим. — Сочинять мудрые сказки, черпая их сюжеты из других миров, — разве это не волшебная способность? А что касается предметов, они у тебя всегда под рукой. Я хотел вначале сказать про перо и бумагу, но в вашем мире их достойно заменили клавиатура и экран монитора. И ещё, конечно же, твоя гитара, с помощью которой ты переносишься в мир, не требующий перехода в другую реальность, поскольку он существует здесь и сейчас. Это волшебный и никогда не разочаровывающий мир музыки.

— Мой последний вопрос. Он такой же, как у Пилигрима.

— Спрашивай.

— Смогу ли я тебя ещё раз увидеть?

— Когда захочешь и позовёшь, мой дорогой!

С этими словами Серафим протянул руку для прощания, посмотрев в глаза Максиму понимающим взглядом, медленно встал, повернулся и неторопливым шагом пошёл вдоль аллеи. Его шагов было совсем не слышно, словно вместо гравия его ступни касались мягкой, шелковистой травы. Глядя ему вслед, Максим вдруг понял, что бесшумные шаги Серафима удивили его больше, чем всё то, что произошло с ним здесь, в Михайловском парке, в эти первые весенние петербургские дни. Как только фигура Серафима исчезла среди деревьев, Максим достал мобильный телефон, открыл страницу сообщений и отправил ждавшее и уже не надеющееся ни на что письмо адресату. Антонины Николаевны в этот момент не было в сети, поэтому Максим выключил экран телефона и убрал его в портфель.

Глава 19

Отправив письмо, Максим поднял голову и оглянулся вокруг. Ему подумалось, что парк с голыми деревьями, ещё до конца не проснувшийся после зимы и приютивший его в эти минуты, оставался всё таким же, не подозревая о том, что один из его посетителей одним нажатием пальца, быть может, изменил свою судьбу. А может, не всё так радикально и всё окажется гораздо проще, чем представлялось Максиму? С той стороны вовсе не последует ответа на его письмо, и на этом всё закончится? Максим не мог угадать, какую цепочку событий запустит письмо, которое он только что послал. Тем не менее мысли о том, как она вскоре прочтёт его и узнает о его чувствах, вызвали в груди у Максима приятное волнение, которое испытывает каждый влюблённый человек в надежде на чудо. Чтобы продлить его, Максим решил не заглядывать в социальную сеть, по крайней мере до тех пор, пока не вернётся домой. Находясь в метро и глядя на лица людей, он вдруг осознал, что испытывает к ним давно забытое чувство тепла. И весь окружающий мир, как и следовало ожидать, стал видеться ему в розовом цвете. Картинки шумного и суетливого города воспринимались им сквозь призму переполнявших его душу эмоций. Испытывая одновременно любовь к женщине и надежду на ответное чувство, ему казалось, что весь мир вокруг пропускает сквозь себя то же самое. Эйфория, причиной которой явилось лишь одно признание в любви, переполняла Максима и вносила новые краски в восприятие окружающей действительности. Он смаковал это наслаждение, стараясь продлить его как можно дольше, зная, что скоро всё может измениться в другую сторону по не зависящим от него причинам.

Перешагнув порог своей квартиры, находясь под воздействием нахлынувших в Михайловском парке мечтаний, Максим с безмятежной улыбкой на губах, словно запрограммированный, стал совершать привычные действия. Разулся, снял одежду, вытащил телефон из портфеля и бережно положил его на кухонную полку. Зафиксировав на мгновение свой взгляд на телефонной трубке, он без сомнения решил для себя, что в этот момент она является для него самой дорогой вещью в мире. Ведь сокровенная тайна, скрытая в ней, известна лишь двум людям на этом свете. Но прикасаться к ставшему почти священным в эти минуты предмету он не торопился, давая судьбе больше времени для того, чтобы у неё была возможность измениться и, как он надеялся, в лучшую сторону. «Сколько уже прошло?» — спрашивал он себя, глядя на настенные часы. «Должно быть, около часа. Надо, наверное, включить уведомления в приложении, чтобы услышать сигнал сообщения. Приму пока душ». Максим так и сделал. С трудом подавляя в себе желание заглянуть в соцсеть, он схватил телефон и зашёл с ним в ванную комнату. Стоя под душем, он прислушивался, надеясь в скором времени услышать долгожданный звук. Но телефон и не собирался оживать, равнодушно пребывая на полке зеркала. На его потухшем тёмном экране отражался лишь свет лампы с подвесного потолка. Выйдя из ванной комнаты, Максим стал замечать, как эйфория, заполнявшая его до этой минуты, постепенно начинает уступать место другому чувству, растворяясь и исчезая в нём совсем как в растворе снижается интенсивность и концентрация добавленного в него химического вещества. Не в силах помешать этому процессу, Максим решил отвлечься на что-нибудь второстепенное, не касающееся его душевных переживаний. «Может быть, поесть?» — подумал он. «Нет, есть я не хочу. Сварю лучше себе кофе».

Насыпав две чайные ложки в турку, он наполнил её водой в объёме кофейной чашки и поставил на плиту. Неповторимый аромат тонкой струйкой поплыл от кофеварки, переключая сознание Максима на другой уровень. Густая пузырчатая пенка толстым слоем стала скапливаться на поверхности напитка, подсказывая собрать её ложечкой, чтобы затем аккуратно переложить в кофейную чашку. Максим привычным, отработанным движением сделал это. Теперь нужно было дождаться первой волны закипания, после которой снять кофеварку с плиты и по стеночке, чтобы не разбить пенку, перелить напиток в чашку. В тот самый момент, когда первая порция чудесного напитка чёрной треугольной струйкой потекла по белой вогнутой поверхности фарфоровой чашки, в тихой, ничего не подозревавшей кухне раздался характерный короткий звуковой сигнал мобильного телефона. От неожиданности Максиму показалось, что вместе с ним вздрогнули и стены на кухне, подглядывающие за процессом приготовления заморского благоухающего напитка. Максим едва не пролил кофе мимо чашки, услышав долгожданный сигнал. Руки его затряслись от волнения, сердце тревожно застучало, подгоняя к горлу сдавливающий комок. «Так, спокойно. Пока не попью кофе, не буду ничего открывать. Надо, наверное, включить ноутбук и там прочитать письмо», — сказал он себе. Максим включил ноутбук в спальне и вернулся на кухню, открыл холодильник и достал сыр с плесенью, нарезал его кубиками, положил к нему ядра грецкого ореха и залил мёдом. Первый глоток кофе — самый вкусный. Сыр с грецким орехом в аккомпанементе с янтарной густой массой лишь добавлял оттенок в палитру ощущений, воспринимаемых вкусовыми рецепторами. Максим намеренно тянул время, смаковал созданный им «кулинарный шедевр», используя процесс поглощения ароматного напитка в качестве оправдания своих действий. Но вскоре последний кубик сыра и последняя порция кофе неизбежно напомнили о том, что пора идти в спальню и садиться в офисное кресло напротив светящегося экрана. Финальный глоток кофе был выпит быстрее предыдущих, и от этого несколько твёрдых крупинок осталось на языке. Максим, громко стукнув кофейной чашкой о блюдце, быстро встал и понёсся в спальню, на ходу дожёвывая оставшиеся во рту крупинки. Офисное кресло обиженно скрипнуло после того, как его хозяин резко и бесцеремонно уселся в него. Едва справляясь с неприятной дрожью в руках, Максим накрыл ладонью компьютерную мышь, на мгновение почувствовав её гладкую матовую поверхность, и щёлкнул левой кнопкой, чтобы загрузить нужную страницу. Знакомый визуальный профиль соцсети послушно всплыл на экране. Вверху страницы, рядом с изображением конвертика, удобно расположилась цифра 1 зелёного цвета. Максим перешёл в раздел писем и увидел, что это письмо от Антонины Николаевны. Как ни странно, судя по внешнему формату, оно было текстовым, а не голосовым, как обычно. «Что же это значит?» — подумал он. «Может, она не хочет показывать свои эмоции, которые можно угадать по голосу?» — спрашивал себя Максим.

Не ослабевающий с момента получения письма комок сдавил сильнее прежнего горло Максима, словно предупреждая о важности момента в его жизни. Максим, подгоняемый сильными ударами сердца, от которых застучало в ушах, щёлкнул мышкой и открыл письмо:

— Здравствуйте, Максим! Мы с Колей хотим пригласить вас к нам в гости. Мы наконец-то отремонтировали нашу баню. Так что приезжайте к нам на майские праздники, если они у вас ещё не заняты. Посидим, пообщаемся, попьём. Мы живём по адресу: пос. Вырица, проспект Кирова, дом 24.

Максим несколько раз прочитал это короткое послание и, несмотря на вполне конкретное содержание, никак не мог осознать его смысл. То ли от не отпускающего до сих пор волнения, то ли от того, что он не ждал вот так сразу приглашения в гости, Максим буквально впал в ступор, совершенно не представляя, что отвечать. Он надеялся получить в ответе на своё письмо всё что угодно, только не это. Словно не было никакого любовного признания с его стороны, в которое он вложил столько чувств. Создавалось впечатление, что причиной написания письма для неё оказался не он, а отремонтированная баня. Маленький мигающий кружок на экране, расположенный под фотографией её профиля, помог Максиму немного прийти в себя. И пока он не погас, необходимо было написать ответ. Максим представил, как на другом конце нити всемирной паутины, соединяющей два устройства, сидит она и, возможно, так же, как он, безотрывно смотрит на оранжевый мигающий символ. Интересно, о чём она думает, что творится в её душе? По письму, которое она написала, догадаться об этом было невозможно. В нём не было и намёка на какую-либо эмоцию. Оно выглядело почти официально, совсем как пригласительная открытка, рассылаемая гостям по поводу того или иного торжества. Если учесть, что первомайские праздники можно расценивать как торжество, то всё получалось именно так. «А может, я слишком всё усложняю? Может, не стоит заморачиваться на этот счёт, строить всевозможные гипотезы, а просто подстроиться под выбранную ею форму общения и ответить таким же образом? Ведь, в конце концов, она не отвергла меня, а даже сделала своеобразный шаг навстречу. Я напишу ей так же, в том же стиле. Только бы не поддаться эмоциям!» Обрадованный пришедшими в голову мыслями, Максим стал набирать на клавиатуре текст:

— Добрый день, Антонина Николаевна! Большое спасибо за приглашение! Честно говоря, не ожидал! Признаюсь, мне очень приятно! Майские праздники у меня не заняты, и я смогу приехать к вам на пару дней. Что с собой привезти?

Ответ последовал почти сразу:

— Ничего не надо. Всё необходимое у нас есть. Какого числа вас ждать?

— 30 апреля у меня уже выходной. Так что с утра позавтракаю, соберусь и к часам трём-четырём подъеду.

— Хорошо, ждём вас. Всего доброго!

— Всего доброго!

Максим откинулся на спинку кресла и, чтобы сразу отбросить пытавшиеся нахлынуть эмоции, переключил свои мысли на то, что ему надо купить и привезти им в качестве гостинцев. Когда примерный список покупок запечатлелся у него в голове, он вдруг почувствовал голод и, вспомнив, что ещё не обедал, пошёл на кухню.

Глава 20

Оставшиеся до праздников дни тянулись для Максима невыносимо долго. Он постоянно, в течение каждого дня, думал о предстоящей поездке, представляя сначала первое мгновение встречи, а потом рисуя себе сценарий дальнейшего развития событий. Как она будет себя вести по отношению к нему? Какой у неё муж? О чём вообще они будут говорить? Посвятила ли она мужа в содержание письма? Всевозможные варианты мелькали у него в голове. Они были во многом схожи, но в то же время чем-то отличались. У них было одинаковое начало, как правило, яркое, волнующее, насыщенное, затем не очень длинное ровное продолжение, а потом — пустота, провал. Максим не видел финала и не мог его видеть, поскольку этот самый финал резко обрывался в его фантазиях, предполагая возможность существования разных исходов. И всё-таки на фоне всех этих представлений, волнующих его, одна мысль сладким бальзамом ложилась на его сердце. Она имела для него первостепенное значение, поскольку сокрушала все его тревожные сомнения и наполняла его сердце крупицами счастья. «Неужели я всё-таки увижу её вживую и услышу, как она поёт?» — произносил он вслух и тут же отвечал себе: «Да! Я увижу и услышу наяву, как она поёт. Буду смотреть на неё во время пения, не отрывая глаз. Буду впиваться взглядом в её лицо, глаза, губы. Каждой клеткой своего существа стану впитывать её внешность и красоту её голоса. А если во время пения она, сидя боком ко мне, будет смотреть на своего мужа, я буду думать, что она смотрит на меня. И независимо от того, как сложатся наши дальнейшие отношения, мне уже этого будет достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым. И Серафим глубоко ошибается, считая, что это невозможно. Ещё как возможно. Уже сейчас я чувствую это и знаю, что так оно и будет!»

Утром тридцатого апреля, быстро позавтракав, Максим уже был в ближайшем гипермаркете. Список необходимых продуктов, которые он собирался купить, был не очень длинным, но зато отличался качеством и ценой. Максим любил производить впечатление на окружающих. А здесь был особый случай. Поэтому он подошёл к выбору чрезвычайно скрупулёзно. Проходя по торговым рядам, совершенно отбросив меркантильность, он стал закидывать в тележку выбранные продукты. Двухсотграммовая банка красной икры и большая стеклянная банка с натуральными крабами были первыми в списке, за ними последовали внушительная нарезка малосолёной сёмги и варёно-копчёной осетрины, ассорти из четырёх видов сыра: пармезана, бри, камамбера и рокфора. Батон сырокопчёной колбасы и вакуумная упаковка буженины. В отделе вин он выбрал любимое красное сухое вино, произведённое в Калифорнии, и вдобавок к рыбным продуктам — бутылку белого сухого австралийского, на этикетке которого забавно красовался смешной кенгуру. Не зная вкусов мужа Антонины Николаевны, Максим на всякий случай прихватил из дома бутылку казахского коньяка, которая случайно, но как нельзя кстати была подарена ему клиническим ординатором, недавно побывавшим у себя на родине. Из фруктов он выбрал ананас, манго, связку бананов и роскошную гроздь винограда с крупными красными ягодами. Большая коробка шоколадных конфет фабрики Крупской под названием «Санкт-Петербург» легла сверху на лежащие в тележке деликатесы и фрукты. Подъезжая к кассе и глядя на гору продуктов в тележке, Максим подумал: «А не переборщил ли я со всем этим?», но тут же ответил: «А, фиг с ним. Главное, чтобы потом не жалеть о том, что купил слишком мало». Оплатив всё на кассе, он по пути к выходу заглянул ещё в кафе «Буше», располагавшееся в фойе гипермаркета, и купил там огромный торт со взбитыми сливками, украшенный свежими ягодами. Рядом с кафе, в цветочном магазине, он выбрал роскошный букет из красных роз, словно поджидавший его для такого случая. Погрузив весь этот джентльменский набор в багажник, аккуратно положив букет с розами и торт на заднее сиденье, Максим живо сел за руль своего автомобиля. Включив навигатор, он «рявкнул» заснувшей в нём Алисе адрес конечной точки маршрута: посёлок Вырица, улица Кирова, дом 24. Радиоприёмник в машине был настроен на канал с классической музыкой под названием «Орфей». Максим прибавил звук и целиком отдался мечтам. После того как отзвучали последние такты какой-то симфонии, из динамиков, словно по заказу, полилась чарующая мелодия первой части концерта для скрипки с оркестром Феликса Мендельсона (музыкальный фрагмент). Она стала заполнять салон автомобиля подобно тому, как стекает густое красное вино по стенке большого круглого фужера. Она окружала Максима со всех сторон и обволакивала его чарующими звуками. Вступительные ноты концерта, в которых отражалась основная тема произведения, звучали в унисон с мыслями и мечтами Максима. Их страстная составляющая была насквозь пропитана щемящей грустью и кричащей безысходностью. Максим знал историю происхождения этого произведения и, восторженно восхищаясь им, одновременно удивлялся тому, как композитор мог так точно передать свои чувства и переживания, направленные к своей возлюбленной. Интересно, что мог испытывать в душе Мендельсон после того, как, будучи отвергнутым равнодушной к нему женщиной, вновь возвращался к прослушиванию написанного им произведения? Испытывал ли он лишь страдания в этот момент? А быть может, его любовь была столь высокой, что ему было неважно, любят его или нет? И, слушая свой концерт, он ощущал не боль, а счастье от осознания того, что именно глубокое чувство к недоступной женщине помогло ему создать свой маленький шедевр. И если это так, то получается, что Серафим прав, утверждая, что творчество само по себе может сделать человека счастливым. «Хорошо, если бы это было правдой», — подумал Максим. Но что-то ему подсказывало, что всё не так просто. Всем известно, что платоническая любовь неразрывно связана с её физической стороной. И эта закономерность присуща почти каждому человеку. Был ли Мендельсон исключением? Судя по тому, как сложилась его судьба, вряд ли. Впрочем, в жизни многих композиторов повторялась похожая история: с окрылённым от счастья любовью началом и с грустным от страдания концом.

Когда скрипичные переливы, льющиеся из динамиков, отзвучали, уступив место другой мелодии, Максим съехал с кольцевой дороги на Пулковское шоссе. Дальше нужно было ехать прямо примерно тридцать километров, а потом, после поворота на Вырицу, ещё столько же. По навигатору оставалось пятьдесят минут. «Через каких-то пятьдесят минут я увижу её!» — говорил он себе. «Всего лишь пятьдесят минут, и моя мечта сбудется!» Максим не мог поверить и до конца осознать это. О том, что будет потом, он не думал. Главное — её увидеть! А там будь что будет…

Когда он свернул в направлении Вырицы, по сторонам от дороги выстроилась строгая череда сосновых деревьев. Максим очень любил сосны. Их прозрачное одеяние и неповторимый хвойный запах рождали ощущение редкой, не похожей ни на что красоты, создание которой подвластно только такому художнику, как природа. Максим всю жизнь мечтал иметь свой домик за городом и обязательно в окружении сосен. Сидеть в шезлонге с книгой в тишине среди сосен, вдыхать чистый загородный воздух, наполненный покоем, к которому лёгкой, незаметной глазу дымкой по стволам деревьев сползает аромат смолы, смешанный с запахом древесной коры! Что может быть лучше для души и уставшего от городской суеты разума? Все заграничные поездки ни в какое сравнение не идут с подобным ощущением!

До конца маршрута оставалось десять километров. Приятные мысли и фантазии сменились другим чувством. Тревога, периодически чередуясь с врождённым страхом, так похожим на страх перед экзаменом, неприятно вползала в давно предназначенное для неё место, располагавшееся за грудиной. Почему опять страх, этот постоянный спутник человека, не даёт спокойно жить? Даже в такие, казалось бы, важные моменты жизни он тут как тут. Ядовитым змеем он обхватывает тебя, заставляя порой бежать без оглядки, обрекая на гибель всё то, что может быть для тебя бесконечно дорогим и желанным. Единственным противоядием для Максима в такие моменты была молитва. И в этот раз, охваченный вездесущим и не знающим жалости страхом, Максим, чтобы хоть чуть-чуть погасить его, обезвредить его жало, стал читать про себя короткую молитву. Вскоре страх стал постепенно уходить, уступая место лишь смутному волнению, которое так часто сопровождает людей, идущих на любовное свидание.

Когда Максим подъехал к назначенному месту, он увидел, что их дом стоит за высоким деревянным крашеным забором, охватывающим достаточно большую территорию участка. Поверх забора был виден второй этаж дома с мансардой и балконом. Дом был облицован вагонкой светло-бежевого цвета. Трапециевидная крыша была выкрашена в терракотовый цвет, удачно сочетающийся с оттенком фасада. Вид трёх сосен с верхушками игольчатых крон, похожих на зонтики, обрадовал Максима и вызвал на его лице улыбку. Их стволы гармонично совпадали с окружающей цветовой гаммой и точно соответствовали представлению Максима о загородном доме. Максим вплотную подъехал к воротам и подал короткий звуковой сигнал. Через несколько минут он услышал звук отодвигаемого засова, после чего одна из створок ворот стала медленно открываться. Максим увидел мужчину среднего роста, плотного телосложения и узнал в нём мужа Антонины Николаевны. Тот, полностью распахнув ворота, подал Максиму знак въезжать и жестом руки показал направление движения. Максим остановился, чтобы дождаться закрытия ворот, а затем под руководством Николая медленно поехал в сторону предназначенного места парковки. Поглощённый рутинным процессом парковки, который обычно сближает мужчин, Максим вдруг понял, что волнение его полностью исчезло. Он остановил машину за домом, рядом с их автомобилем, заглушил двигатель и вышел.

— Николай, — протянул ему руку хозяин дома.

Максим, в принципе, уже хорошо знал, как выглядит муж Антонины Николаевны, по многочисленным видеороликам, которые он не один десяток раз прокручивал на своём компьютере. Поэтому он лишь мельком бросил на него взгляд, чтобы увидеть уже знакомые черты. Ничем не примечательная внешность подтвердилась и при близком живом контакте. Круглое, одутловатое лицо с простым и располагающим к себе взглядом дополняли такой же круглый пивной животик и грубые рабочие руки с толстыми короткими пальцами. «Интересно, кто он по профессии? И как, играя на гитаре, он умудряется не задевать пальцами соседние струны?» — подумал Максим, отвечая на приветствие Николая.

— Очень приятно, Максим! У меня здесь продукты в багажнике, — показывая себе за спину оттопыренным большим пальцем руки, ответил он.

— Давайте помогу, — сказал Николай, и они оба подошли к багажнику.

Максим нажал на кнопку под крышкой багажника, и та медленно с характерным звуком трансформера приподнялась вверх. Николай первым взялся за сумку и стал вытаскивать её. Приятный запах варёно-копчёной осетрины, сопровождавший сумку, заставил Николая воскликнуть:

— О! Рыбкой пахнет! Что за рыбка?

— Семга и… осетрина.

Николай быстро посмотрел на Максима. По его взгляду трудно было понять, поверил ли он или принял сказанное за шутку.

— Я тогда возьму ещё кое-что из салона, — сказал Максим, решив достать из машины торт и цветы.

Закрыв дверь и по привычке поставив автомобиль на сигнализацию, Максим огляделся вокруг. Три высокие сосны, стоящие на некотором расстоянии друг от друга, вырастали из земли, покрытой ковром из свежей ярко-зелёной травы. Они, казалось, приветствовали Максима, обрадовавшись его приезду. Максим тоже мысленно поздоровался с ними, пообещав вскоре погладить их шершавые стволы. В центре, между деревьями, располагалась лавочка в виде садовых качелей с мягким в зелёную полоску сиденьем и навесом от солнца. Перед качелями стоял зелёный пластмассовый журнальный столик. За домом Максим увидел множество длинных грядок, две большие теплицы и небольшое деревянное строение, похожее на сарай. Они стали обходить дом спереди, и Максим обратил внимание на узкие, выложенные светлым камнем дорожки. Они разветвлялись в разные стороны от основной широкой полосы, которая была проложена от ворот к дому.

По этим дорожкам можно было легко дойти до сосен с качелями и в другую сторону — к деревянной бане. Её сразу можно было узнать по торчащей трубе, покрашенной в такой же терракотовый цвет, как и крыша дома. Рядом с баней расположилась милая беседка с мангалом. Когда они уже совсем подошли к дому и Максим шагнул на первую ступеньку очаровательной террасы, входные двери в дом отворились, и перед ним предстала хозяйка дома. Увидев друг друга, они оба застыли на месте. Их взгляды встретились. Описание их первой встречи, соединенных взглядов и мыслей, последовавших у каждого в этот момент, заняло бы гораздо больше времени, чем это было на самом деле. Максима обдало горячей волной от кончиков волос до самых пяток. Или, скорее, это было похоже на удар молнии, которая за долю секунды пролетела по нему сверху вниз и ушла в землю. За этот короткий промежуток времени Максиму удалось схватить глазами образ любимой женщины и живо запечатлеть его в своей памяти. Словно блеснула вспышка фотоаппарата, а потом сразу же возник фотоснимок, проявившийся в сознании Максима. И первое, что преобладало в застывшем фотоснимке, — насыщенный зелёный цвет её глаз. Он буквально пригвоздил Максима к месту, лишая не только дара речи, но и способности совершить какое-либо действие. Вторым по значимости на её лице была улыбка — тёплая, манящая и в то же время снимающая все страхи. После этой улыбки Максима как будто немного отпустило. Он снова вернулся в реальность и понял, что необходимо отойти в сторону, чтобы пропустить стоящего за ним с тяжёлой сумкой Николая.

— Здрасте, — сказал Максим и, не отрывая взгляда от лица Антонины Николаевны, сделал шаг в сторону, пропуская в дом её мужа.

— Здравствуйте, — услышал он в ответ. — Вот мы и встретились!

Максиму очень захотелось обнять её, но обе его руки были заняты. Чтобы освободить хотя бы одну руку и осуществить желаемое, он протянул ей букет роз и произнёс:

— Это вам!

А затем, сам не веря в то, что делает, он склонился к ней и, едва касаясь губами, поцеловал в пухлую щёчку. Она тихонько рассмеялась в ответ и одной рукой обхватила его шею, буквально на миг прижимая к себе. Тонкий аромат её духов и тепло, исходящее от её тела, опьянили Максима и вскружили ему голову. У него потемнело в глазах, а по всему телу пробежал электрический ток. Но вскоре, к великому его сожалению, ему пришлось отстраниться от неё, чтобы соблюсти все меры приличия. Ещё на одно мгновение они застыли на месте, и Максим, теперь уже сверху вниз, снова посмотрел в её глаза. Это, похоже, смутило её, и, не выдержав, она быстро отвела взгляд в сторону.

— Ну, проходите, — сказала она, нарушив их немой диалог.

Чувствуя, как сердцебиение, внезапно возникшее в момент их встречи, начинает отпускать его, Максим с приподнятым в руке тортом вошёл в дом. Он разулся в широкой прихожей и, надев предложенные ему тапочки, вошёл в большую гостиную, хорошо знакомую ему по видеоклипам, которые они записывали во время исполнения своих песен. Пол был покрыт серым паласом. В центре гостиной уже стоял накрытый овальный стол. Антонина Николаевна взяла из рук Максима торт, усадила его в кресло, а сама ушла в другое помещение, по всей видимости, на кухню. Через некоторое время он услышал, как из кухни раздался её удивлённый возглас. Слов он не мог чётко разобрать до тех пор, пока она не вернулась и громко не произнесла:

— Максим, вы с ума сошли?! Куда столько продуктов? Да ещё таких дорогих!

— А-а-а, ерунда. Я же не знал точно, что вы с Николаем любите, поэтому взял всего понемногу из того, что нравится мне самому. Надеюсь, наши вкусы не слишком различаются?

— Ничего себе, понемногу! Да тут на целый взвод хватит!

Вслед за ней в комнату вошёл Николай с не менее удивлённым лицом. Не дожидаясь возмущённых слов с его стороны, Максим опередил его:

— Кстати, Николай, бутылка коньяка из Казахстана, — её мне привез мой клинический ординатор, и я захватил её специально для вас, почему-то уверенный в том, что вам будет приятно её открыть, поскольку вы скучаете по тому месту, где так много прожили вместе.

Увидев едва заметную улыбку на лице Николая, Максим потешил своё самолюбие, поняв, что доставил ему удовольствие и тем самым немного расположил к себе. Максим не знал, зачем он это делал, он не ставил перед собой никаких целей на этот счёт. Всё как-то получалось само собой. Не исключено, что своё тёплое отношение к Антонине Николаевне он пытался как-то экстраполировать и на её мужа. Казалось бы, всё должно было быть с точностью до наоборот. Но тем не менее жгучая ревность, которая не давала ему прежде покоя, куда-то улетучилась, вернее, изменила форму, перейдя в мирное, дружеское отношение к потенциальному сопернику.

— Коля, пойдём на кухню, поможешь мне разложить все эти вкусности по тарелкам, — обратилась она к мужу.

Когда они вышли, Максим посмотрел на стол, чтобы разглядеть стоящие на нём блюда. Это в основном были различные салаты, мясная и рыбная нарезка, чёрные крупные маслины, солёности, овощи и фрукты. В центре стола стояли бутылки шампанского и водки, графин с морсом и минеральная вода. Максим стал осматривать комнату. Всё, что в ней находилось, по большей части ему было знакомо, словно он уже бывал здесь раньше. Мебельная стенка, в нише которой стоял огромный плазменный телевизор, два кресла, покрытые серым плюшем, между ними стеклянный журнальный столик на металлических ножках, угловой диван, к которому был приставлен накрытый стол. Серые обои на стенах с незатейливым рисунком были в тон мягкой мебели и ковровому покрытию. Максим, всё ещё не веря в то, что это с ним происходит, с глубоким вздохом выпрямился в кресле и медленно провёл ладонями по бархатным подлокотникам. В комнату вошла Антонина Николаевна.

— Надо на столе освободить место, чтобы поставить ваши деликатесы, — сказала она, поворачиваясь к столу.

— Давайте я вам помогу, — произнёс Максим, вскакивая с кресла.

— Сидите, сидите, я сама, вы в гостях, — возразила она ему, возвращая его в кресло.

Максиму пришлось подчиниться, и он снова сел в кресло. Антонина Николаевна стала переставлять некоторые приборы с одного стола на другой, и у Максима появилась возможность теперь уже спокойно и незаметно разглядывать её. Она была одета в лёгкий брючный костюм из хлопка светло-коричневого цвета, который, несмотря на то что свободно сидел на ней, не мог до конца скрыть её полноватую фигуру, так нравившуюся Максиму. Округлость форм и плавность движений сводили его с ума. Наблюдая за ней, он невольно вспомнил картины Ренуара, на которых художник любил изображать свою жену, бывшую одновременно для него натурщицей. Каждый раз, когда Антонина Николаевна ставила что-то на журнальный столик, Максима обдавало запахом её парфюма. Максим, вдыхая его, расценивал это как повторяющийся маленький подарок судьбы, посылаемый и предназначенный лишь для него одного.

«А может, всё-таки не Ренуар, а Кустодиев, который тоже любил рисовать пышек», — подумал Максим, продолжая незаметно сверху вниз «сканировать» глазами объект его мечтаний. Очаровательные тапочки розового цвета с большими пушистыми помпонами приводили его в молчаливый восторг. Максим продолжал украдкой наблюдать за действиями Антонины Николаевны. Скажет ли она что-нибудь, что будет касаться только их двоих, воспользовавшись коротким промежутком времени? Или, может, ему самому стоит нарушить тишину, которую прерывал лишь звук её тапочек, тихонько шаркающих по ковролину, и звон посуды в кухне, где, очевидно, Николай старательно выкладывал что-то на тарелки? Молчание их всё-таки было нарушено. Но Максим услышал вовсе не то, что ему хотелось услышать. Когда Антонина Николаевна закончила освобождать место на главном столе, она повернулась к Максиму и спросила:

— Может, не стоит резать мясо и колбасу, которые вы привезли? И так на столе всего навалом.

— Конечно же, делайте всё, как считаете нужным.

— Ну хорошо, — ответила она, собираясь снова уйти на кухню.

— А где я могу помыть руки? — остановил он её.

— Да, конечно. Пойдёмте, я вас провожу.

Они прошли вместе до прихожей.

— Вот здесь, — показывая рукой на две двери, сказала она. — У нас на втором этаже, где будет ваша комната, тоже есть ещё один санузел.

— Здорово! — сказал Максим, открывая дверь в ванную комнату.

Когда он вернулся в гостиную и обнаружил, что в ней по-прежнему пока никого нет, Максим снова опустился в мягкое кресло. Но вскоре они с мужем оба вошли в комнату, выставляя рыбную нарезку, икру и сырное ассорти на освободившиеся места на столе. Николай, держа в руках бутылку с казахским коньяком и винами, спросил:

— Что будем пить? Всего так много!

— Может, начнём с шампанского за знакомство, а потом видно будет, — ответил Максим. — А вы как думаете, Антонина Николаевна?

— Я согласна. Сначала шампанское под салаты и холодные закуски, а потом можно что-нибудь и покрепче, если вы захотите. Я лично крепкие напитки не пью, но казахский коньяк обязательно попробую ради интереса.

Стали усаживаться за стол. Максим сел на диван, а они расположились на стульях напротив него. Николай взялся откупоривать бутылку с шампанским, а его супруга протянула Максиму салат.

— Ну, за знакомство! — произнёс Николай, поднимая фужер с шампанским.

Звон хрустальных фужеров раздался в комнате. Максим осушил наполовину фужер с шампанским, зацепил вилкой тонкий кусочек семги, разрезал его на тарелке и смачно отправил в рот. Хозяева, последовав его примеру, выпили шампанского, но, в отличие от него, Антонина Николаевна выбрала бутерброд с красной икрой, а Николай — сыр камамбер. Приступили к салатам. Несколько минут все молчали. Был слышен лишь звук столовых приборов.

— Всё очень вкусно! Селёдку под шубой не ел с самого Нового года, — похвалил хозяйку Максим.

— Мы, наверное, тоже с тех пор её не ели, да, Тонь?

— Да, наверное. Не помню, на 8 Марта она была или нет, — ответила Антонина Николаевна.

Максим, понимая, что всем нужно расслабиться, особенно ему, взяв инициативу в свои руки, стал доливать шампанское в фужеры.

— Я хочу предложить тост за ваш дом! Честно говоря, не думал, что он такой большой. Но это совершенно не мешает ему выглядеть уютным.

По выражению лиц хозяев легко было угадать, что слова Максима были им приятны. Наверное, ещё и оттого, что он произнёс их искренне. Максиму вообще всё нравилось. Великолепие сидящей напротив женщины лучами распространялось на всё, что его окружало. Максим впитывал это великолепие, упиваясь им, одновременно стараясь не выдать себя особым, невидимым ему блеском своих глаз или глупой улыбкой.

— Мы десять лет назад продали всё, что у нас было в Казахстане, и вложили в этот дом. Пока он строился, жили у дочки. Коля вложил всю душу в строительство дома, всё время подсказывая строителям. Ну и я, конечно, тоже иногда высказывала своё мнение, — с улыбкой произнесла Антонина Николаевна.

— Понятно. Похоже, что ваши совместные старания не прошли даром. А поёте вы давно?

— Всю жизнь, с тех пор как познакомились и поженились, — ответил Николай. — А когда ушли с завода, то стали выступать вместе на всяческих мероприятиях, свадьбах и юбилеях.

— Ну, тогда неудивительно, почему вы так красиво поёте. Заметно, что это не только благодаря природному таланту, но и частым выступлениям на публике.

— А вы, Максим, давно поёте и играете на гитаре? — спросила Антонина Николаевна.

— Пою, наверное, как и вы, всю жизнь, с детства. У нас всегда в родительском доме звучала музыка. Мама красиво пела. А бренчать на гитаре, как и многие, стал со студенческих времён.

— Да, мы тоже, сколько помним себя, поём вместе, раньше на корпоративах, а теперь дома, особенно когда придут гости. А когда сами бываем в гостях, нас часто просят, и мы поём. Может, теперь коньячку? — спросил Николай, откручивая голову бутылке казахского коньяка.

— Вообще-то после шампанского предпочтительнее водочка, но ради интереса грамм тридцать налейте, я, честно говоря, никогда не пробовал казахский вариант.

— Тонь, ты будешь?

— Ну, давай, конечно, только тоже немного.

Коньяк приятно удивил, обволакивая рецепторы во рту мягким ароматом и стекая горячей струйкой к желудку. Максим сопроводил его, откусив от двухслойного бутерброда, состоящего из лимона и пармезана.

— Конечно же, не французский «Мартель», но тоже ничего. Молодцы, казахи, — сказал Максим, глядя на то, как легонько поморщилась Антонина Николаевна после того как сделала глоток из рюмки.

Заметив ранее незнакомое выражение на лице Антонины Николаевны, открывшее что-то новое в её облике, Максим почувствовал, как лёгкое опьянение, вызванное горячительным напитком, приятно дополнилось украденной им картинкой. Улавливать новые, неведомые ранее черты в любимом образе доставляло Максиму ни с чем несравнимое удовольствие.

Тем временем определённая доза алкоголя в организме выполнила свою функцию. Все за столом заметно расслабились. Разговоры на разные темы, так характерные для русского застолья, не заставили себя долго ждать. Говорили обо всём, что приходило в голову: о политике нашей страны, о спорте, о звёздах шоу-бизнеса. Они спрашивали о профессии Максима, не забывая делать комплименты на её счёт. В основном говорили мужчины. Антонина Николаевна иногда встраивалась в их беседу, но лишь тогда, когда была уверена в непоколебимости своего суждения. Максим всегда внимательно слушал её. Ему было интересно всё, что она говорила, словно слова, сказанные ею, могли проложить дорожку к её душе. Но когда он вдруг случайно уловил её взгляд, то лишний раз убедился в правильности суждения о том, что молчание в соединении со взглядом может гораздо больше рассказать о человеке, чем слова, произнесённые им вслух. Он лишь на мгновение смог поймать её взгляд, устремлённый на него, поскольку она тут же в смущении отвела его в сторону. И Максиму было достаточно этого мгновения, чтобы заподозрить эмоцию, скрытую за ним. «Неужели это то, о чём я думаю?» — пронзило Максима. Но вслед за этим он сразу же начал возражать себе: «Нет, не может быть. Это всё коньяк и мои фантазии. Эх, пожалуй, надо ещё выпить…»

Словно услышав мысли Максима, Николай, снова откручивая крышку бутылки, спросил:

— Ну что, ещё по одной?

— А давайте. Наутро наверняка будет страшно болеть голова, но фиг с ней. У вас же есть в доме таблетки от головной боли? — ответил Максим, глядя на Антонину Николаевну, которая, протягивая свою рюмку, сказала:

— Что-нибудь найдём.

После второй рюмки коньяка стало «совсем хорошо». Атмосфера уютного застолья захватила всех целиком. Николая понесло на политические темы. Максим сдержанно слушал его, стараясь особо не возражать. Только когда тот в патриотическом возбуждении стал буквально бить себя в грудь, у Максима непроизвольно вырвалось:

— Всё это, конечно, хорошо, но только вот мальчики наши гибнут, да и с той стороны тоже погибают в основном совсем молодые ребята. Кто вернёт матерям их сыновей?

Короткая пауза, возникшая после его слов, была прервана Антониной Николаевной, которая со словами: «Пойду поставлю мясо в духовку», — встала и вышла из комнаты. Когда она вскоре вернулась, то поняла, что молчание, возникшее после её кратковременного отсутствия, продолжалось, словно мужчины застыли в ожидании её возвращения, надеясь, что она придёт им на помощь. И она, не желая их в этом разочаровывать, произнесла:

— Давайте выпьем за то, чтобы война быстрее закончилась и наступил долгожданный мир.

Мужчины сразу же с ней согласились. Они влили в себя очередную рюмку коньяка, она же лишь пригубила его.

— А что у вас за мясо в духовке? — спросил Максим, чтобы сменить тему разговора. Ему вовсе не хотелось говорить на политические темы.

— А, ничего особенного. Мясо по-французски. Оно вкусное и быстро готовится.

— У вас вообще всё вкусно, Антонина Николаевна. Салатики бесподобные!

— Да ерунда. Вот завтра Коля шашлыки будет делать из баранины. Вот это вкусно. Вы любите шашлык, Максим?

— Я всё люблю и всё ем, кроме манной каши.

— Правда? — спросила Антонина Николаевна. — А вот мой обожает её, готов каждое утро лопать.

— Ну не знаю. У всех вкусы разные. У меня при одном её виде падает настроение.

— Стало быть, вы человек настроения? — с едва уловимой улыбкой спросила она.

Максим удивился, он не ожидал от неё подобного вопроса. Его вообще стало многое удивлять. И сам факт того, что она чаще стала вступать в разговор, так неожиданно и в то же время ненавязчиво менять тему, невольно заставил по-другому взглянуть на неё. Кажущаяся простота, так часто заметная в ней во время их прежнего удалённого общения, вдруг уступила место достаточно тонкой манере вести беседу. Антонина Николаевна словно преобразилась. Максим представлял её несколько иной. Она не такой виделась ему после почти полугодового знакомства в сети. Будто кто-то или что-то изменило её изнутри. Но что? Максиму это было неведомо, или почти неведомо? Ему чрезвычайно хотелось думать о том, что он может догадываться о причине перемены, так неожиданно произошедшей в ней, и эта мысль приятным теплом отзывалась в нём.

— Не знаю, как вам ответить. Человеку трудно говорить о себе. Со стороны виднее. И если вам это так видится, то, должно быть, так оно и есть.

— Я лишь спросила, — ответила она спокойным голосом. — Вот мой Коля в этом смысле совершенно уравновешенный и спокойный по настроению человек. Наверное, поэтому мы так долго живём вместе. Правда ведь, Колюня? — повернулась она к мужу и ласково провела по его голове.

— Так точно, — шутливо ответил он, склоняя голову под напором её руки.

Максим, сделав вид, что не обращает внимания на её столь откровенный жест по отношению к мужу, и желая задать ей тот же вопрос, касающийся смены настроения, вдруг неожиданно для самого себя сказал:

— Уравновешенность — это, к сожалению, не про меня. И если исходить из этого, то, пожалуй, да, я человек настроения, которое у меня, к сожалению, часто меняется по тем или иным причинам. Поскольку чрезмерная чувствительность сопровождает меня всю жизнь, я невольно становлюсь заложником её прихотей и часто меняю настроение. Спокойные и уравновешенные люди всегда вызывали у меня уважение и даже зависть. Наши эмоции, которые так часто захлёстывают, будучи порой чрезмерными, мешают нам жить. Но, с другой стороны, как же без них? Именно они помогают в полную силу увидеть и прочувствовать всё то, что нас окружает. Вы же не станете возражать на этот счёт?

— Конечно же, нет. С этим трудно не согласиться, — ответил вдруг Николай.

— А вы как считаете? — посмотрев на Антонину Николаевну, спросил Максим.

— Я полностью с ним согласна.

— В таком случае, чтобы угодить моей чувствительности и тем самым вызвать во мне бурю эмоций, может быть, вы споёте что-нибудь?

— Ах, вот вы к чему?! Однако как же незаметно и деликатно вы подошли к этому? — спохватилась Антонина Николаевна.

— А как вы думали? Именно так. Хотя не буду лукавить, я давно уже испытываю безумное желание послушать ваш дуэт.

— Насколько давно? — не желая отступать, спросила Антонина Николаевна, глядя Максиму прямо в глаза.

— Сразу же после второй рюмки коньяка, — смеясь, ответил Максим.

Николай, не видя их взглядов и потому не поняв смысла сказанных ими слов, шумно отодвинул стул и со словами «Пойду принесу гитару» вышел из комнаты. За короткое время его отсутствия Максим и Антонина Николаевна продолжали периодически смотреть друг на друга, соединяя свой взгляд невидимой тонкой ниточкой, которая, не исключено, появляется в те моменты, когда создаётся ощущение перехода отношений между людьми на другой, ещё непонятный им самим уровень. У Максима защекотало за грудиной. Что чувствовала в эти секунды Антонина Николаевна, трудно было угадать. Её зелёные глаза излучали спокойный, равномерный свет, быть может, слишком спокойный для того, чтобы позволить Максиму разглядеть то, что могло бы тревожить её сердце. Надо сказать, что Максим на протяжении всего предыдущего времени сначала с опаской, а потом всё смелее наблюдал за Антониной Николаевной, пытаясь обнаружить в ней то, о чём предупреждал его Серафим во время их разговора в саду. Раздираемый бушующей в нём страстью, он будто нарочно старался отыскать или вдруг случайно наткнуться на то, что могло бы остудить полыхающий в нём огонь. Какой-нибудь изъян в её поведении, грубость или пошлость в сказанных словах, приземлённость мыслей и суждений, способную раскрыть ему глаза. Одним словом, увидеть ту правду в ней, которая помогла бы развеять идеальный образ, созданный им, и тем самым дать ему повод к охлаждению, а вслед за этим и к избавлению от испытываемых им мук. Для него это было очень важно. Ведь безответность, к которой он уже привык, пугала гораздо меньше, чем разочарование в той, которую он так сильно любил. После предупреждений Серафима разочароваться в любимом человеке было для него намного больнее, чем чувствовать его равнодушие к себе. Но как он ни старался обнаружить то, что могло бы сокрушить идеал, созданный им в начале, как ни надеялся, что вдруг её поведение обнажит какую-нибудь отталкивающую черту, у него ничего не получалось. В ней ничего подобного не возникало. Наоборот, с каждой минутой пребывания рядом с Антониной Николаевной он, словно околдованный, подчинялся той силе, что исходила от неё. Он по-прежнему видел в ней только прекрасные черты и слышал лишь приятные звуки её голоса. Он был почему-то уверен, что этим голосом с ним говорит её душа. Происходило ли всё это оттого, что он по-прежнему оставался слепым из-за своей страсти? А может, в ней попросту не было того, что могло бы стать причиной его разочарования?

— Ну что, будем петь? — спросил Николай, усаживаясь на стул и пристраивая к себе гитару.

— А какую песню желает услышать наш гость? — спросила Антонина Николаевна, обращаясь к Максиму.

— Конечно же, ту, которую я услышал впервые в вашем исполнении, — ответил Максим.

— Это какую же? — поднял брови Николай.

— Ту, что является вашей визитной карточкой, и ту, которую вы исполнили на телевидении.

— А-а-а! Понял, — ответил Николай, придвигаясь ближе к своей жене. Она же повернулась к нему, но не настолько, чтобы полностью сидеть напротив, а как бы наполовину. Из выбранного ею положения создавалось впечатление, что ей важно не только смотреть на гитариста и подстраиваться под его аккомпанемент, но и не забывать о неискушённом, затаившем дыхание зрителе. Она в последний раз стремительно взглянула на Максима, словно завлекая его и в то же время желая убедиться в том, что он не перестаёт смотреть на неё, и только после этого повернула голову к мужу. Максим же, чтобы полностью сосредоточить своё внимание на них, откинулся на спинку дивана, скрестил руки на груди и буквально «впечатался» в них своим взглядом, уделяя большее внимание, конечно же, своей тайной избраннице.

Первый аккорд громко ворвался в большую гостиную, отдаваясь звучным резонансом по стенам, не ожидавшим его внезапного появления. Первые слова песни, последовавшие за ним, стали деликатно смягчать и укрощать его накал. Голос Антонины Николаевны зазвучал напористо и одновременно ровно, заполняя комнату чистым потоком, словно река, пробившаяся из земли, медленно, но настойчиво заполняет засохшее русло. Максима, внезапно оказавшегося погружённым в эту реку, накрыло воспоминанием о том самом первом мгновении, когда он услышал песню в её исполнении. Его сердце стало воспроизводить волны, похожие на те, что были тогда, но только во много раз сильнее. Каждое слово, каждая нота, сопровождавшая его, впитывались им, разжигая огонь, разгорающийся в нём с небывалой силой. Он смотрел на Антонину Николаевну, слушал её пение и к своему ужасу осознавал, что не может насытиться этими звуками и этой красотой, которые вот сейчас, наяву, в реальном времени были подарены ему судьбой. Надрывы голоса в конце строчки куплета, которые, как и прежде, сводили его с ума, острой стрелой пронзали его, проникали в кровь, растекающуюся по сосудам всего тела и отравляющую мозг вожделенными желаниями. Максим, как исступлённый, смотрел на её лицо и видел, как оно чудесным, невероятным образом преображалось во время пения. Оно виделось ему настолько прекрасным, насколько это возможно лишь под воздействием музыки и чувства, сжигающего Максима изнутри. Он упивался этой красотой, соединённой в одном человеке, и одновременно испытывал муки от того, что не только не может насладиться ею сполна, но даже просто дотронуться до объекта своих желаний, сидящего на расстоянии вытянутой руки. Это буйство страстей, невероятным круговоротом проносившееся в душе Максима, придавало его чувству необычную окраску. В нём одновременно были и пламенный огонь, и ответный с её стороны леденящий холод — проявления его страстной любви и противоположного этой любви полного равнодушия. Максим, не желая разбираться и разматывать этот пёстрый клубок ощущений, так сложно замотанный в его душе, уже совершенно не стыдясь быть обнаруженным, откинулся от спинки дивана вперёд, поставил оба локтя на стол, уткнулся подбородком в ладони и стал в упор смотреть на поющую Антонину Николаевну. Влажные губы и периодически поднимающаяся при вдохе её полная грудь манили Максима, спонтанно вызывая всплески мечтательных фантазий в его мозгу. Это было похоже на то, как распустившаяся красная роза вначале притягивает взгляд, а затем заставляет приложиться к ней устами и, закрыв глаза, вдохнуть и до удушья насладиться её ароматом.

Песня закончилась. Максим снова откинулся назад, чтобы, как положено в таких случаях, зааплодировать исполнителям.

— Великолепно! Вживую, конечно же, вы звучите ещё лучше! Я бы слушал и слушал вас без конца! Спойте ещё что-нибудь!

— Споём, но только после горячего, — сказала Антонина Николаевна, вставая из-за стола. Когда она неожиданно вышла из комнаты, у Максима, не отводящего от неё взгляда, было выражение лица ребёнка, у которого только что перед глазами выключили телевизор с любимой сказкой. И чтобы не обнаружить себя перед Николаем, он спросил:

— А что, на телевидении сложно выступать?

— Не то чтобы сложно, просто волнуешься очень.

— Да уж, особенно на федеральном канале, когда на тебя смотрит вся страна. Должно быть, сильно волновались?

— Да, страшновато было. Хотя мне что, я только лишь бил по струнам и подпевал в припеве. А вот Тоне было сложнее. Но она молодец. Хоть и волновалась, но справилась, — с нескрываемой гордостью ответил Николай.

— Ещё бы! С таким голосом и талантом! Она у вас вообще прелесть! Как, должно быть, хорошо, когда жена и муж совпадают в своих предпочтениях и вкусах. Наверное, то, что вы часто поёте вместе, очень помогает в жизни?

— Да, она у меня хорошая, хоть и с характером. И я очень люблю с ней петь. Да и не только петь…

«Что интересно, он имел в виду, произнося последние слова?» — подумал Максим, пытаясь развить свою мысль. Но не успел, потому что в этот момент, держа в руках противень с мясом, в комнату вошла Антонина Николаевна и, обращаясь к Николаю, быстро произнесла:

— Освободи мне место!

Николай вскочил и стал отодвигать салатницы и тарелки, освобождая на краю стола место. Когда Антонина Николаевна сняла фольгу, по комнате поплыл характерный запах запечённого мяса и сыра.

— У-у-у, какой запах!

— Ну что, ещё по рюмашке перед горячим? — с радостью воскликнул Николай.

— Пожалуй, — протянул ему рюмку Максим.

Мясо, как и следовало ожидать, было вкусным. Максим, не особо предпочитающий свинину, с удовольствием съел положенный ему в тарелку стейк и воздушное пюре. После горячего супруги снова стали петь. Они пели много и всё так же красиво. Особенно Максиму нравились песни, в которых им приходилось петь в два голоса. Максим смотрел на эту поющую супружескую пару, наслаждаясь их пением и одновременно чувствуя, как где-то в глубине души появляется пока до конца ещё не обозначенная мысль, которая по какой-то непонятной причине никак не может выйти на поверхность. Постепенно причина, мешающая сформулировать эту мысль, стала ослабевать, и в один момент Максима словно стукнули по лбу. Будто перед глазами приоткрылось маленькое оконце, из которого, подобно подсказке суфлера в театре, он услышал произнесённый шёпотом вопрос: «А, собственно, что я здесь делаю? Живут вместе тихо и спокойно два человека уже много лет. Поют красивые песни, доставляя друг другу удовольствие и радость. И, быть может, их чувства за многие годы совместной жизни совсем не угасли? Они, должно быть, не столь пылкие, но приобрели, как это часто бывает, другую, более спокойную и сдержанную окраску. И что из того? Так и должно быть. А тут являюсь я со своей любовью и пытаюсь что-то изменить в сложившемся мире, руководствуясь исключительно личными эгоистическими побуждениями. Зачем я так поступаю? И имею ли я на это право? Похоже, что нет. Но, с другой стороны, ведь я не сам сюда пришёл, меня позвали. Я лишь только признался в своей любви, ни капельки не надеясь на ответное чувство. Мои чувства ни к чему не обязывают. И, тем не менее, меня позвали. Но почему? Зачем?» У Максима не было ответов на все эти вопросы. Он наивно, как все влюблённые, полагал, что раз нет надежды на ответное чувство, то его пылкое, но искреннее признание в любви не сможет изменить положение вещей и поэтому не несёт в себе разрушительной силы. И всё-таки, зачем его позвали? Что творится в душе сидящей перед ним женщины, от которой ни на секунду он не в силах оторвать свой взгляд? Он продолжал их слушать, растворяясь в музыке её голоса, боясь, что они вдруг устанут петь, и эта сказка, возникшая у него перед глазами, сразу же исчезнет. Но в один момент произошло нечто другое, неожиданное для Максима. После того как закончилась очередная песня в их исполнении, Антонина Николаевна аккуратно взялась за гриф гитары и, приподняв её высоко над столом, протянула её Максиму.

— А теперь, может быть, вы нам что-нибудь споёте, Максим?

От неожиданности её поступка лёгкий испуг коснулся сердца Максима. Что-то изображать на гитаре после такого красивого и талантливого пения было бы, по мнению Максима, самоубийством. Поэтому первым желанием у него было отказаться. Но гитара была уже в его руках, и меры приличия диктовали свои условия, поэтому изображать скромность и ломаться перед хозяевами дома не было никакой возможности.

— Хорошо, я спою. Но только одну песню.

— Почему же только одну? — удивилась Антонина Николаевна.

— Потому что петь после вас нелепо и смешно.

В тоне произнесённых им слов не было даже капельки жеманства и неискренности, и, очевидно, благодаря этому вопросов в его адрес больше не последовало. Он пристроил гитару на коленях, бросил взгляд на Антонину Николаевну и, настроив свою душу на волну нежного чувства к сидящей напротив женщине, запел. Он пел страстный романс на стихи Дениса Давыдова: «О, пощади! Зачем волшебство ласк и слов…» Причём мотив этого романса был не тот, в котором его обычно исполняют. Музыку для него Максим когда-то очень давно сочинил сам. Но, конечно же, об этом никто никогда не знал, как и не знали те, кто его сейчас слушал. Максим вложил всю страсть, которая накопилась в нём на протяжении последних дней, в исполнение романса. Глаза его по привычке были закрыты. От этого его пение казалось ещё более вдохновенным. Голос, хоть и тихий, проникновенно звучал в затихшей от внимания комнате. Пылкие слова, так неразрывно соединённые с минорными аккордами струн, должны были достигнуть самого сердца той, кому они предназначались. На всём протяжении романса обрывки ещё незабытого им и столь судьбоносного сна кружили в сознании Максима, усиливая накал выплескиваемых с помощью музыки чувств и насыщая их сокровенными, хоть и скрытыми интонациями. Когда он закончил петь, то открыл глаза и в затуманенном, ещё не успевшем отойти от пения взоре увидел устремлённый на него взгляд Антонины Николаевны. Промелькнувшая за тысячную долю секунды едва уловимая искорка непонятного Максиму огня вспыхнула и тут же погасла в её глазах. Что это было? Восхищение в соединении с удивлением? Или, может быть, нечто другое? Максиму не суждено было узнать ответа. Слишком кратковременным был этот огонёк, блеснувший в глазах и тут же исчезнувший в омутах её души. Тем более что в этот момент Николай громко зааплодировал. Антонина Николаевна рефлекторно вместе с ним забила в ладоши, а потом произнесла:

— Прекрасно! Вы, Максим, очень хорошо поёте. С душой. Мы с Колей так не умеем.

— Ну что вы! Ваше пение неподражаемо. И душа, и страсть в нём тоже присутствуют. У вас другой стиль, народный. А всем известно, что народное пение, передавшееся нашему поколению через века, накопило столько красоты, глубины и страсти, что ничья душа не устоит перед ним. А если оно ещё и звучит в вашем исполнении, то ни у кого нет шансов не влюбиться в него, да и в вас тоже. Не зря же вы собрали огромное количество просмотров и лайков в сети. Народ зря восхвалять и пересматривать по нескольку раз не будет.

— В этом вы, конечно, правы, — не уступала Антонина Николаевна. — Но согласитесь, что некоторая музыка и песни — для всех, а некоторая — для избранных.

Максим, несколько удивившись её аргументу, тем не менее вновь восхитился тем, что она произнесла. Но вездесущая природная скромность и благородство, являющиеся свойствами его натуры, дали о себе знать, поэтому он незамедлительно ответил:

— Я согласен с вами: есть музыка для толпы, а есть — для избранных. Но я совершенно не соглашусь с тем, что ваше пение предназначено для основной массы населения, а моё — лишь для избранных. А впрочем, всё это начинает быть похожим на демагогию. Хотя вот вопрос: почему же меня, привыкшего исполнять песни определённого жанра, так очаровывают вещи, которые исполняете вы с Николаем? Может быть, дело всё-таки в Вас?

Почувствовав, что разговор неожиданным образом перешёл на скользкую, как лёд, поверхность, Антонина Николаевна не стала отвечать на повисший в воздухе вопрос, заданный Максимом. Вместо этого, в присущей многим женщинам манере, словно ничего не произошло, она произнесла:

— Давайте пить чай. Максим, вы принесли такой красивый торт и конфеты. Мне так захотелось сладенького. Коля, помоги мне убрать лишнее со стола.

По выражению лица Николая, находящегося в определённом состоянии организма, обусловленном казахским коньяком, было видно, что он не особо вник в рассуждения о музыкальных предпочтениях. И только слова о чае вызвали в нём интерес, поскольку они подразумевали переход к той части ужина, где могло бы и не быть места для волшебного крепкого напитка.

— А что, мы больше не будем? — спросил он, обращаясь к супруге, а потом с мольбой к Максиму.

Максим молча, с нескрываемым интересом, посмотрел на Антонину Николаевну, даже не представляя, что она скажет.

— Почему же, будем. Уберём со стола только салаты и мясо, а нарезку оставим.

— И лимончика ещё подрежь, — осмелев, произнёс Николай.

Максим, восхищаясь решением хозяйки, не замедлил воспользоваться моментом и спросил:

— А петь? Петь вы ещё будете?

— И петь, и пить. Всё будем, — с улыбкой ответила Антонина Николаевна, догадавшись о стремлении Максима перевести всё в шутку и получить то, что для него важно.

Долгожданное чаепитие после застолья, насыщенного многочисленными закусками и блюдами, проходило в атмосфере приятной усталости и покоя. Все молчали. Антонина Николаевна, не особо налегавшая на основные блюда, к десерту приступила с заметным удовольствием. Максиму, продолжавшему украдкой наблюдать за ней, открылась ещё одна маленькая деталь, так характерная для многих женщин. Как известно, процесс поглощения женщиной десертного блюда с чередованием прелестного короткого прикосновения губами к тонкой поверхности фарфоровой чашечки, наполненной горячим чаем, вызывает у многих мужчин непонятное, волнительное чувство, несущее в себе одновременно эстетическую и эротическую составляющую. Влюблённый Максим не мог быть исключением. Каждый раз, когда ему удавалось поймать взглядом, как она аккуратно отделяет вилочкой небольшой кусочек мягкого торта, нанизывает его и медленным плавным движением перемещает в рот, а затем грациозно двумя пальчиками приподнимает чашку, делает глоток из неё, после которого порция горячего напитка устремляется вдогонку за кусочком торта, сопровождаясь едва заметно движущейся по горлу глотательной волной, Максим начинал испытывать сладкое чувство возбуждения и влечения к этой женщине, всего лишь наслаждающейся десертом. Антонина Николаевна, перехватив его взгляд, но, тем не менее, не угадав мыслей, спрятанных за ним, как-то уж очень спокойно и предсказуемо произнесла:

— Как вкусно! Давно не ела такой вкусный торт!

— Угу, — вторил ей Николай.

— Всегда, когда пробую вкусные сладости, подобные этому торту, спрашиваю себя: ну почему всё, что вредно и запрещено для человека, является одновременно вкусным и приятным?

В ответ на её слова Максим с лёгкой усмешкой ответил:

— Эту Вашу фразу можно отнести не только к десертам и прочим калорийным блюдам.

— Точно! Ещё и к водочке, коньяку и пиву! — успел вставить Николай.

— Вечно ты со своей водочкой. Максим имел в виду совсем другое, — произнесла Антонина Николаевна. — Не так ли, Максим?

Максим молча поднял глаза и пристально посмотрел на неё. «Неужели она хочет раскрыть мои мысли, продолжая разговор на эту щекотливую тему?» — подумалось ему. Максим не стал отвечать на вопрос, заменив его глотком терпкого чая. И тут ничего не подозревающий Николай пришёл ему на помощь:

— А что ещё? Что может быть ещё вкусным и приятным, кроме вредных продуктов и алкоголя?

— Многое. И это касается совершенно другой, не только гастрономической сферы в жизни человека, — решил вот так обтекаемо ответить Максим, не желавший быть заподозренным Антониной Николаевной в трусости.

Эта женщина, которую, как ему казалось, он уже немного знал, по большому счёту оставалась для него загадкой. Что всё-таки у неё происходит внутри? И какими мыслями наполнен её разум? Всплывающие в сознании Максима одни и те же вопросы ещё больше возбуждали его, усиливая давно уже ставшее нестерпимым влечение к ней. В этот самый момент в нём сработал природный инстинкт, так свойственный мужчинам, когда они ищут спасения в горячительных напитках. Он решил, что надо ещё выпить для того чтобы переключить свои мысли и желания, заглушить их с помощью зелёного змия.

— Может, ещё по рюмочке? — предложил он.

— Я больше не буду, — сразу же ответила Антонина Николаевна.

— А я буду, — с радостью возразил ей Николай.

— Вы тут общайтесь, а я пока соберу посуду. А потом, может, посидим во дворе, пока ещё не очень прохладно, — предложила она, вставая со стула и накрывая остатки торта.

— Хорошо. Только оставь рыбку, сыр и лимончик. Остальное можешь убирать, — сказал Николай.

— Давайте я вам помогу, Антонина Николаевна, — предложил Максим.

— Ну что вы, я сама. А вы оставайтесь с Колей, помогите ему справиться с оставшимися «каплями» коньяка. — Она вышла из комнаты, унося с собой торт. Мужчины, как это часто бывает в таких случаях, почувствовали себя закадычными старыми друзьями, объединившимися с третьим верным другом, то бишь казахским коньяком, и продолжили вечернее застолье.

— Макс, а давай перейдём на «ты», — предложил Николай.

— Давай, Коля. Только на брудершафт пить не будем, ладно, — предупредил Максим, поднимая указательный палец вверх.

— Не-е, не будем. Мы же мужики, а не мужик с бабой, — гордо воскликнул Николай.

— Логично, — ответил Максим, после чего они оба рассмеялись. Выпили ещё по рюмочке, смачно закусив долькой лимона. Максим, чувствуя, что приближается к так называемой кондиции, косо взглянул на количество оставшегося в бутылке коньяка. «Пока мы не допьём его, он, наверное, не успокоится», — подумал Максим. Но отступать уже было поздно. Тем более что Максим сам сделал выбор между терзавшими его мыслями об Антонине Николаевне и чудодейственным эффектом согревающего напитка в пользу последнего.

— Может, споём, Коля?

— Споём! А что ты хочешь спеть?

— То, что все знают и все поют, особенно тогда, когда напьются, как мы с тобой.

— Ты имеешь в виду что-нибудь народное?

— Ага.

— Давай тогда «По Дону гуляет…».

— О, точно.

Николай взял гитару. Громкие аккорды, извлекаемые перебором пальцев по струнам, разбудили уснувшую гитару. Они запели. Известная народная песня, так часто звучащая за русским застольем, разлилась по дому. Несмотря на абсолютное отсутствие трезвости в их головах, им удавалось красиво в два голоса исполнять её. Всецело отдавшись мелодии, Максим на мгновение забыл об Антонине Николаевне, которая не выходила у него из головы на протяжении всего дня. И лишь в тот момент, когда она появилась в комнате, вспомнил о её существовании. Очевидно, подумалось ему, сила музыки иногда помогает не только вспоминать и думать о чём-то дорогом, но и порой, наоборот, способствует на миг забыть об этом. Правда, надо отметить, что это происходит исключительно в соединении с большой дозой коньяка. Когда Антонина Николаевна бесшумно вошла в комнату и тихонько присела в кресло напротив них, первая мысль, пронзившая Максима, была: «С каким удовольствием я спел бы эту песню с тобой вдвоём, а не с твоим мужем!» Дождавшись, когда двое не совсем трезвых мужиков закончили петь, Антонина Николаевна встала со своего места и произнесла:

— Ну что, допили?

— Допели, но пока ещё не допили, — поднимая бутылку вверх и демонстрируя её содержимое, радостно ответил Николай.

— Мы с Максом теперь уже перешли на «ты».

— Правда? Многое тут у вас произошло, пока меня не было.

— А что? Может, и ты с ним уже будешь на «ты»? — спросил её муж.

Вместо неё вдруг ответил на миг отрезвевший Максим:

— Нет, не стоит.

— Почему? — удивился Николай.

— Мне гораздо приятнее быть с Антониной Николаевной на «вы», — глядя в упор на неё, ответил Максим, тем самым как бы задавая своим взглядом ей тот же вопрос.

— И мне тоже, — негромко, с едва уловимым волнением произнесла Антонина Николаевна.

— Ну как хотите, ваше дело.

— Надо немного подышать воздухом, пойдёмте, посидим во дворе, пока ещё не стемнело, — предложила она. — Только я вам дам кое-что накинуть на плечи, Максим.

— Не стоит, тепло ведь уже.

— Нет-нет. Это обманчивое представление. Ранняя весна бывает коварной. Я-то уж знаю. Дам вам какую-нибудь Колину куртку.

Когда они вышли в прихожую, Максим вдруг увидел висящую на крючке женскую шерстяную кофточку бордового цвета.

— Можно я вот это накину? — спросил он. — Люблю вещи из натуральных материалов.

— Она же женская, — удивлённо заметил Николай.

— Ну и что, зато тёплая. И потом, кто меня здесь увидит, кроме вас? — произнёс Максим и, боясь, что ему откажут, быстро снял кофточку и накинул её себе на плечи. Лёгкий, знакомый аромат её духов прикоснулся к нему. Неожиданный поступок Максима заставил их вновь встретиться взглядами. Это обоюдное стремление к молчаливому общению глазами, похоже, становилось для них привычкой. Каждый подумал о своём. И было заметно, что их мысли взволновали обоих. Тайным, обоюдным взглядам свойственны подобные вещи.

Когда они вышли из дома, свежий сосновый запах нахлынул на Максима, заставляя его улыбнуться от удовольствия.

— Боже мой! Какой запах! Как я люблю сосны! — с восторгом произнёс он.

Когда они уже дошли до садовых качелей, Антонина Николаевна воскликнула:

— Ой, мы забыли взять ещё один стул.

— Я схожу за ним, — ответил Николай и повернул обратно к дому.

Антонина Николаевна аккуратно присела на мягкие качели, которые тут же задвигались. Максиму, всё ещё стоявшему около неё, ничего не оставалось, как присесть рядом. Они закачались вдвоём. Детский восторг непроизвольно охватил их с первыми движениями качелей. И Максим понял, что это ничем не прикрытое чувство, спонтанно возникшее между ними благодаря качелям, впервые соединило их за весь прошедший день. Независимо от желаний и мыслей каждого, оно сблизило их, отметая стоявшие между ними преграды. Максима снова накрыло воспоминанием из пресловутого сна, в котором они похожим образом были вместе и кружили в тихом блаженстве вокруг музыкального фонтана. Но в отличие от реальности, в которой присутствовал лишь спонтанный детский восторг, во сне их объединяло осязаемое и полноценное чувство любви. Одурманенный этим воспоминанием из сна и запахом сосновой смолы, совершенно потеряв робость из-за продолжающегося действия алкоголя, Максим, взяв её нежно за руку и повернувшись к ней лицом, тихим голосом спросил:

— Может быть, Вы мне что-нибудь скажете?

— О чём Вы? — спросила она, не пытаясь освободиться от его руки.

— О моём письме.

— А что Вы хотите услышать?

— Всё то, что Вы пожелаете сказать, — покорно ответил он.

— Я не могу Вам ничего сказать.

— Почему же?

— Потому что не знаю ещё, что говорить. Вы так неожиданно для меня его прислали!

— И тем не менее Вы ответили на него и пригласили меня в гости.

— Пригласила.

— Зачем же? Вы так быстро позвали меня, ответив на моё письмо, что, похоже, даже не успели спросить разрешения у вашего мужа. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Так оно и есть. Я сама так решила, а потом уже сказала ему, зная, что он не станет возражать.

— Мне всё это непонятно, — с глубоким вздохом сказал Максим.

— Мне тоже, — к удивлению Максима, ответила она. — Может быть, позже поговорим об этом. Он уже возвращается, — прошептала она, освобождаясь от его руки.

— Когда же? — с мольбой в голосе спросил он.

— Завтра, — также шёпотом ответила она.

Когда Максим посмотрел в сторону Николая, идущего к ним со стулом и большим пакетом в руках, он ещё раз спросил себя: «Интересно, знает ли муж о письме?» По внешнему виду можно было предположить, что их отношения, сложившиеся за многие годы совместной жизни, должны быть очень доверительными. Редко в таких супружеских парах бывают какие-либо секреты друг от друга. Может быть, он всё знает и так искусно притворяется, чтобы, задумав злую шутку, они вместе в какой-то момент раскрыли бы свои карты, разоблачили себя и затем посмеялись над ним? И тогда всё предсказанное Серафимом сбудется? Но откуда такие чёрные мысли? Что со мной? Я, должно быть, переборщил со спиртным или от безумной страсти во мне рождается отчаяние с присущим только ему мрачным пессимизмом? Нет. Не может быть. Её глаза! Они не могут быть такими, если за ними скрыта подобная ужасная ложь. Широкая улыбка на лице Николая в один момент развеяла все сомнения и страхи, переполнявшие Максима. Она хоть и была не совсем трезвой, но в ней полностью отсутствовал малейший намёк на скрытую интригу, коварство или даже сарказм. Только лишь добродушие и широкая душа пребывавшего в великолепном настроении человека, желавшего бескорыстно поделиться им со всеми окружающими.

— Что-то тебя долго не было, и что ты там ещё притащил? — спросила она.

Николай, поставив стул на землю, а пакет на стол, стал «торжественно и чинно» вытаскивать из него всё необходимое для случая, подразумевающего «продолжение банкета». В центре стола появилась вездесущая недопитая бутылка коньяка и две рюмки. За ними появились контейнеры с закуской. Он стал в замедленном темпе снимать с них крышки, цепляясь за них ногтями. В одном оказались кружочки лимона с кусочками разных сыров, в другом — нарезка осетрины и сёмги, а в третьем — копчёная колбаса и буженина. Под конец он вытащил салфетки и фрукты.

— Тебе фрукты, а нам всё остальное, — с шуткой ответил он.

— Вот так всегда. Себе всё, а мне чисто символически. А «чё» только две рюмки принёс?

— Так ты же не будешь пить?

— Не буду.

— А зачем тогда третья рюмка?

— Просто так, а вдруг захочу?

— Ну хорошо, схожу за третьей, — сказал он и уже повернулся, чтобы пойти, но она остановила его.

— Да ладно, я пошутила. Не нужно мне вашего коньяка. Съем лучше бананчик.

Честно говоря, Максиму уже не хотелось ни есть ни пить. Все его мысли в этот момент свелись к единственной, смысл которой был обозначен последним, сказанным наедине с Антониной Николаевной словом: «Завтра…». Что она скажет ему завтра? Признается ли в своих чувствах, открыв сердце? А может, и нет никаких чувств, и он получит в ответ лишь вежливое: «Простите, но я не могу и не должна…» или что-то в этом роде. Максим, произнеся про себя эти предполагаемые ответы, вдруг поймал себя на том, что у него нет причины строить иллюзии насчёт сложившегося положения вещей. Он знал, на что идёт. Главная и, по сути, единственная цель, поставленная перед ним, была достигнута. Он увидел любимую женщину, услышал наяву, как она поёт. Насладился общением с ней настолько, насколько это было возможно, потому что понимал и уже почувствовал в один из моментов, что, по большому счёту, насытиться этим полностью невозможно. Как бы ни наполняло тебя платоническое чувство, каким бы объёмом оно ни обладало, ему не заполнить до конца чашу, предназначенную для полноценной любви. В этой чаше всегда останется место, уготовленное для телесной, физической любви, заложенной природой в человеке и называемой страстью. И когда Николай протянул ему наполненную рюмку с коньяком, он снова увидел в ней способ отвлечься от нахлынувших мыслей, и поэтому с радостью взял её в руки и произнёс:

— Давайте выпьем за этот чудный вечер, который объединил нас в этом прекрасном месте, в красивом и уютном доме, в этом роскошном дворе с моими любимыми соснами. Мне очень хорошо с вами! Честно признаться, давно не было так хорошо! Вы, сами того не зная, подарили мне столько приятных минут, особенно своими песнями. Спасибо вам и спасибо этому тёплому майскому вечеру!

— Классный тост, Макс. Я полностью к нему присоединяюсь, нам тоже хорошо с тобой. Давно у нас таких интересных гостей не было, да, Тонь? — радостно сказал Николай, посмотрев на свою жену.

— Да, я согласна. И вечер хороший, и гость у нас редкий. Зря ты, Коля, не захватил ещё одну рюмку, я бы тоже за это выпила.

— Вот те на! — в сердцах ответил Николай, и они все засмеялись.

— Ничего страшного, я вместо этого съем виноградинку. — Она отщипнула ягоду винограда и положила её себе в рот. Мужчины вслед за ней осушили рюмки с коньяком.

Стало темнеть. В спину потянуло вечерней прохладой. Вокруг было тихо. Лишь лай собак и шум редко проезжающих мимо автомобилей нарушали мирную тишину, так характерную для загородной местности. Лёгкий ветерок приносил с собой ни с чем несравнимый аромат хвойного леса, чередуя его с запахом недавно вскопанной земли. Вдруг Максиму показалось, что он услышал трель соловья. Он выпрямил спину и насторожился, чтобы убедиться в том, что не ошибся. Трель повторилась, и Максим, приподняв указательный палец вверх, с восторгом и с каким-то детским выражением на лице громко воскликнул:

— Тихо! Вы слышите? Это что, соловей?

Все прислушались. И когда соловьиные переливы в сочетании с характерным пощёлкиванием повторились, Николай и Антонина Николаевна переглянулись, поворачивая головы в разные стороны.

— Точно, — произнёс Николай, — ну у тебя и слух, Максим. Тонь, ты слышишь?

— Слышу. Да, похоже, что соловей.

— Да, точно соловей, — не успокаивался Николай. — Но почему они так рано запели? Обычно они начинают петь у нас в конце мая. Может, оттого, что весна ранняя и тёплая?

— Не исключено, — ответила его жена. — А может, их с собой привёз Максим? — добавила она с улыбкой.

— Не иначе как он, — уверенно ответил Николай.

— Скажете тоже! Всё самое большое, что я мог привезти, находилось в моём багажнике. И всё это, к сожалению, не содержит в себе и намёка на что-то романтическое.

— Неправда. А розы? Разве могут другие цветы быть более откровенно романтичными, чем эти?

Максим с восхищением посмотрел на неё. Слова, совсем негромко произнесённые ею, прозвучали так многозначительно и вдохновенно, что у Максима потеплело внутри, и дало ему надежду на благоприятный исход обещанного ею завтрашнего разговора.

— Вы правы! Один ноль в вашу пользу! Ах, соловьи! Ах, розы! Вот поистине два самых романтичных символа наступившей весны. И как же нам повезло с этой красотой! А кстати, у вас в саду растут розы?

— Конечно. Только они зацветут позже, в конце июня, — ответила Антонина Николаевна.

— А соловьи ещё будут петь в это время?

— Думаю, что да. Хотя для их песен наступят последние деньки.

— Здорово! Вот тогда соловьи напоследок будут петь особенно страстно, одаривая звуками своих песен не только вас, но и начинающие распускаться и благоухать прекрасные розы.

— Вы романтик, Максим, — сказала Антонина Николаевна.

— Да, Макс, ты классно это всё подметил, — согласился с ней Николай.

— Ну что вы! Я лишь говорю то, что чувствую, и благодаря тому, что меня окружает, — ответил Максим, поправляя и натягивая на себя кофточку Антонины Николаевны.

— Вы, похоже, замёрзли? — обратилась она к нему.

— Не то чтобы очень, но прохлада чувствуется.

— Да и коньяк закончился, — с грустью отметил Николай. — Надо в дом идти, уже почти десять часов.

— Я тоже так думаю, — согласилась Антонина Николаевна.

Максим помог Николаю собрать всё в пакет, и они все втроём пошли к дому.

Тёплый домашний воздух, смешанный с запахом недавнего застолья, встретил их, как только они перешагнули порог дома. И почти вслед за этим каждый почувствовал приятную усталость и частую её спутницу — вечернюю сонливость, вызванную изрядной порцией кислорода, который они успели получить, сидя на свежем воздухе.

— Вы, должно быть, устали, Максим, и хотите отдохнуть? — спросила Антонина Николаевна. — Пойдёмте, я покажу вашу комнату.

— Спасибо! Не думал, что меня так рано разморит. Ведь ещё детское время, — ответил он, с трудом подавляя зевоту.

— Загородный воздух, насыщенный кислородом, — поспешила объяснить она.

— Ага, и ещё энное количество коньяка.

— Ну и это, конечно.

— А я бы ещё телевизор посмотрел, — вдруг произнёс Николай.

— Вот и смотри. Я постелю тебе в гостиной на диване, а сама лягу в спальне, — ответила она ему.

— Ну хорошо, — не стал он возражать. — Спокойной ночи, Макс!

— Спокойной ночи, Коля!

Комната Максима оказалась совсем небольшой, но очень уютной. Мебель в ней была из натурального дерева светлого цвета, похоже, из сосны. У стены стояла полуторная кровать с прикроватной тумбочкой. С противоположной стороны стоял комод, который также служил тумбой для плазменного телевизора. Слева, чуть дальше от кровати, как раз напротив телевизора, стояло кожаное кресло. Окно с балконной дверью, как позже выяснилось, выходило во двор и было занавешено тонкой узорчатой занавеской. С одной стороны окна элегантно свисала тяжёлая атласная портьера зелёного цвета, изящно обхваченная золотистым канатиком, фиксирующим её к стенке. На паркетном полу у кровати был расстелен овальный коврик с крупным ворсом бежевого цвета в тон обоев со спокойным узорчатым рисунком.

— Располагайтесь, — вежливо сказала Антонина Николаевна, пропуская Максима вперёд. Затем она открыла комод, достала из него полотенце и аккуратно свёрнутый махровый халат.

— Вот полотенце и чистый ваш халат. Санузел с душевой кабиной справа по коридору от вашей комнаты.

— Спасибо большое! Какая прелестная и уютная комнатка! У меня вдруг возникло ощущение, что я постоялец, а вы — хозяйка гостиницы.

— Так оно и есть, — с улыбкой ответила она, поворачиваясь к нему спиной, чтобы выйти из комнаты.

— Антонина Николаевна! — остановил он её.

— Да, — резко повернулась она, словно зная, что он её окликнет. Руки у неё вдруг задрожали, а сердце в груди трепетно застучало. Они одновременно сделали шаг навстречу. В комнате было тихо, лишь приглушённый звук телевизора доносился снизу. Осознание того, что они одни в комнате, внезапно возникло у обоих. Он взял её руки в свои ладони. Она медленно подняла на него свой взгляд, в котором он без труда угадал волнение и легко заметную внутреннюю борьбу от неожиданно нахлынувших мыслей. Он, не выпуская из своих рук её ладони и не переставая пожирать её глазами, осипшим голосом спросил:

— Значит, завтра? Вы мне всё скажете завтра?

— Да, завтра.

— Тогда спокойной ночи! — произнёс он с максимальной нежностью, на которую был способен, приближая её руки к своим губам. Она не пыталась ему помешать, сопровождая глазами свои медленно поднимающиеся руки. Через мгновение, почувствовав, как их обожгло жарким поцелуем горячих губ, она едва заметно вздрогнула. Ей тотчас захотелось отдёрнуть их, но какая-то неуправляемая сила мешала ей сделать это, заставляя пропускать через себя сладостные потоки, идущие от кончиков её пальцев по всему телу. Когда же он, наконец, отвёл свои губы от её ладоней, она тихо ответила:

— Спокойной ночи, Максим!

Постепенно, как в замедленной съёмке, освобождая свои маленькие нежные пальцы из его крупных ладоней, всё так же глядя снизу вверх на него, вдруг ещё добавила: — Вы очень хорошо поёте, Максим!

Застыв от этой неожиданно произнесённой фразы, Максим не успел ничего придумать, чтобы ответить. Слова запоздало стали слетать с его губ после того, как дверь уже закрылась за ней. И лишь когда затухающие звуки её шагов, спускающихся по лестнице, напомнили о том, что она ещё совсем недавно была здесь, рядом с ним, слова: «Я Вас обожаю!» — растаяли в очаровательной, но ставшей вдруг одинокой гостевой комнате.

Все трое обитателей этого большого загородного дома расположились по своим комнатам. Максим, как только коснулся головой подушки, сразу же провалился в глубокий сон. Николай, пытавшийся что-то понять в вечерних новостях, вскоре тоже не выдержал и вырубился, оставив включённым телевизор. Одна лишь Антонина Николаевна не могла долго заснуть. События всех последних дней и в особенности этого вечера лишили её сна. Давно позабытые чувства переполняли её. Сердце тревожно и в то же время сладко ныло в груди. Всё началось с письма, которое ей прислал Максим. Она как минимум в течение часа по нескольку раз перечитывала его, замечая, как с каждым прочтением меняется гамма чувств, переполнявших её. Помимо основного мотива письма, её поразило то, как удивительно точно Максим описал чувства и эмоции, которые при чтении письма предположительно могли возникнуть и чередоваться в ней. Вначале — вспышка негодования, затем непонятно откуда взявшееся любопытство, смешанное с живым интересом, за всем этим — понимание и внезапное осознание своей сохранившейся женской привлекательности. Но на этом перечень этих чувств не заканчивался. Максим, как ей казалось, предполагая и желая развить в своём письме эту цепочку изменений в её душе, не стал этого делать, очевидно, боясь обидеть или тем более оскорбить её. Но эти изменения всё-таки возникли в ней, хоть и помимо её воли. Благодаря письму, в котором так неприкрыто и искренне ей признавались в любви, абсолютно ничего не значащий в её жизни человек вдруг стал дорогим и желанным. Он раскрылся для неё в совершенно другом свете, заставив её сердце, давно позабывшее, что значит любить, забиться по-другому, на другой трепетной и отнимающей покой волне. Именно эта импульсивная волна, накатившаяся на неё и лишившая всяческих предрассудков, после недолгих размышлений заставила её совершить чисто женский поступок — позвать Максима к себе в дом. Что будет потом? И как всё повернётся? Об этом она не думала. Ей просто хотелось увидеть его. Почувствовать его рядом с собой. И она увидела. И она почувствовала по его взглядам и прикосновениям его губ к своей руке, насколько желанна она для него, а он дорог ей! Но! Но что теперь? Как ей быть? Вопросы, которые она так легко отбрасывала до их встречи, считая их второстепенными, с новой силой встали перед ней. Жаркий поцелуй, которым он припал к её руке, воспламенил её душу, но одновременно оказался той гранью, после которой необходимо принять решение — как ей дальше поступить? И будучи верной женой, вышедшей замуж по любви и прожившей со своим мужем много лет, она должна была сделать выбор. На одной чаше весов была супружеская верность, на другой — так неожиданно вспыхнувшее, согревающее и ласкающее сердце, давно забытое томительное чувство тепла и влечения. Именно с этим чувством, которым была наполнена последняя мысль в утомлённом сознании, и под оглушительную трель влюблённого соловья она наконец-то заснула.

Глава 21

Когда Максим открыл глаза, то увидел, как окружающий мир постепенно проникает в его сознание. Сначала это был молодой утренний луч света, играющий на подлокотнике кресла и узорах обоев на стене. Затем звук электропилы и пробивающийся сквозь него лай недовольной собаки, доносившиеся с соседнего участка. В одно мгновение Максим понял, где он находится. Давно знакомый запах жареных творожных сырников, головная боль от выпитого накануне алкоголя и все события вчерашнего дня навалились на него так внезапно, что Максим не знал, какому из этих ощущений отдать предпочтение. Откинув одеяло и свесив ноги в поисках тапочек, он вдруг обнаружил на прикроватной тумбочке, рядом с мобильным телефоном и часами, стакан воды и упаковку с таблетками от головной боли. «Она что, заходила ко мне, пока я спал?» — подумал он. «Ну конечно же! Не Коля же мне принёс таблетки с водой. Значит, утром она уже думала обо мне?» С этими приятными мыслями Максим освободил таблетку пентальгина от фольги, закинул её в рот и залпом запил водой. Потом встал с постели, накинул халат и по привычке подошёл к окну. Выйдя на балкон, он с закрытыми глазами глубоко вдохнул воздух, переполненный запахом сосны и свежераспиленного дерева. «Какая красота! Я словно на курорте. Вот жить бы в таком месте, и не нужно больше ничего!» Максим посмотрел в сторону и обнаружил, что к балкону примыкает ещё одна дверь с окном, очевидно, из соседней комнаты. «Должно быть, это их спальня, в которой она сегодня ночевала одна», — с подступившим к горлу волнением подумал он. Чтобы избавиться от возникших искушающих мыслей, он вновь стал разглядывать внутренний дворик. Высокие стройные сосны, словно ожидавшие его появления, вежливо поздоровались с ним, едва качнув своими игольчатыми кронами от дуновения лёгкого ветра. Застывшие садовые качели мирно дремали в окружении сосен, охранявших их утренний чуткий сон. Во дворе было пусто и тихо. Лишь иногда был слышен звон посуды, доносившийся из открытого на кухне окна, заставивший Максима вновь подумать об Антонине Николаевне. Внутри снова волнительно потеплело. «Откуда она знает, что я люблю творожные сырники? Или, наверное, все мужики их любят? Интересно, который час?» Максим вернулся в комнату и посмотрел на свои часы. Было начало одиннадцатого. «Ничего себе, я поспал!» Он быстро схватил лежащее в кресле полотенце и вышел из комнаты, повернул направо, чтобы попасть в ванную. После утреннего туалета, надев махровый халат, он спустился по лестнице в гостиную, но там никого не было. Пройдя через неё, он зашёл на кухню. За круглым столом, уткнувшись в мобильный телефон, сидел хозяин дома; на нём был спортивный костюм. Его жена крутилась возле плиты, перекладывая сырники из сковороды на тарелку. Она была одета в длинный шёлковый халат в пастельных тонах с преобладанием бледно-розового и цвета нежной мяты. Пояс на халате деликатно подчёркивал привлекательную округлость форм её тела, так характерную для женщин её возраста.

— Доброе утро! — поприветствовал он присутствующих.

— Привет, Макс! — ответил Николай.

— Доброе утро! — не поворачиваясь, поздоровалась Антонина Николаевна. — Не возражаете, если мы позавтракаем на кухне?

— Конечно же нет! Наоборот, я очень люблю завтракать на кухне. Как-то по-домашнему. И ещё обожаю сырники!

— Мой Коля тоже их любит.

Максим стал усаживаться за стол, на котором были выставлены чайные приборы, тарелки для десерта и сырников, вчерашние мясные и рыбные нарезки, икра в маленькой вазочке, торт и фрукты.

— Как спалось? — спросил Николай.

— Великолепно! Как в детстве! Да, и спасибо за таблетки, Антонина Николаевна!

— Они всё-таки пригодились?

— К сожалению, пришлось выпить одну. И неудивительно. Мы вчера, мягко говоря, немного перебрали с коньяком, да ещё и смешали его с шампанским. Сегодня надо бы сделать «перерывчик» со спиртным.

— Вот ещё! У нас сегодня, между прочим, баня и шашлыки. А что за шашлык без красного вина? — возразил ему Николай.

— Да. Вижу, что у вас обширная программа. Я, кстати, в бане сто лет не мылся. Последний раз это было много лет назад, когда проходил практику во время интернатуры в Новгородской области. И, между прочим, чуть не угорел в ней. Мы ещё тогда с хозяином тоже изрядно выпили. Так что воспоминания о бане у меня не слишком приятные.

— Так это ж, наверное, баня по-чёрному топилась. У нас совсем другая. Всё, как говорится, цивильно! — с гордостью ответил Николай.

— А какие планы на сегодня, кроме бани, у достопочтенного семейства? — спросил Максим, делая себе бутерброд с икрой и не забывая при этом разглядывать стоящую к нему спиной Антонину Николаевну.

— Вы будете чай или кофе? — спросила в ответ Антонина Николаевна, неожиданно повернувшись к столу, словно почувствовала его взгляд.

Максим, застигнутый врасплох, поднял на неё глаза. Ему показалось, что лицо её было чуть бледнее, чем вчера, и от этого на его фоне изумрудный цвет глаз и медный оттенок каштановых волос выглядели контрастнее. Случившуюся в ней перемену Максим мог предположительно объяснить возникшей по непонятной причине усталостью либо, возможно, бессонной ночью. «Она плохо спала? Но отчего же? Что могло помешать ей выспаться?» Максим пытался найти ответ на свои вопросы и одновременно любовался, глядя на неё. Благодаря переменам, произошедшим с ней этой ночью и отразившимся на её облике, ему представилась возможность в очередной раз взглянуть на неё по-новому.

— А может, шампусик для опохмелки? — не дожидаясь ответа Максима, спросил Николай.

— Нет, спасибо, пить с утра я не буду. Тем более мне уже помогли таблетки Антонины Николаевны. Наверное, выпью чаю вначале, а потом, если у вас есть заварной кофе, то отведаю его с вашими сырниками.

— Конечно же, у нас есть заварной кофе. Знаешь, как Тоня его вкусно готовит?

— Представляю! — ответил Максим. — И не сомневаюсь в том, что она великолепно его готовит, как, впрочем, и всё остальное. Самолично убедился в этом вчера вечером за столом. Так какие всё-таки у вас планы на сегодня? Может, в вашем посёлке есть какие-нибудь достопримечательности?

— А вы бывали в нашем храме, Максим? — спросила Антонина Николаевна. — У нас очень красивый деревянный храм Казанской иконы Божией Матери. Там, кстати, на территории, похоронен преподобный Серафим Вырицкий. Над его могилкой выстроили часовню.

— Нет, к сожалению, не был, но много слышал о нём. И с удовольствием схожу в этот храм.

— Только вам придётся идти одному. Коля займётся баней и шашлыками. А мне кое-что надо тоже сделать по дому. А потом вы можете сходить в центр посёлка. Там у нас продовольственные магазины и небольшой рынок с деревенскими продуктами, можно купить домашние яйца, молоко, сливки и очень вкусный местный хлеб.

— Ничего страшного. Я люблю ходить в храм один и давно уже привык гулять по всем местам в одиночку.

— Ну вот и хорошо. Если направо пойдёте от наших ворот, то дойдёте до центра городка, а налево по дороге, на таком же примерно расстоянии, находится храм. Правда, к началу службы вы уже не успеете.

— Спасибо, я всё понял. Схожу сначала в храм, а потом пойду в город. Вам надо что-нибудь купить?

— Нет, ничего не нужно. Вы же знаете, уже всё есть.

— Знаю. Это я просто так, из вежливости спросил.

После завтрака Максим поднялся к себе в комнату, чтобы переодеться. Одеваясь, он непроизвольно оглядывал комнату, которая его приютила, и не переставал удивляться ощущению, что она за столь короткое время успела стать ему родной. «Не слишком ли рано я привыкаю к ней?» — спросил он себя. «То, к чему быстро привыкаешь, и то, что становится так скоро дорогим, обычно потом очень больно терять».

Глава 22

Асфальтная дорога мягко стелилась под ногами Максима, напоминая ему мудрое изречение: «Зачем нужна дорога, если она не ведёт к храму?» Максим шёл по дороге, ведущей к храму, и ему было приятно осознавать, что в этот самый момент он принадлежит к бесчисленному количеству людей по всей земле, делающих то же самое. Он ощущал себя каплей в нескончаемом потоке этих людей. Но как не может быть двух одинаковых капель в море, так и невозможно отыскать двух одинаковых по мыслям людей, идущих к храму. Мысли Максима в этот раз не были связаны с последними событиями его жизни. Они возникали спонтанно по мере продвижения по дороге. Он периодически поворачивал голову в разные стороны, любуясь проплывающими мимо частными домами. Высокие заборы не могли полностью скрыть фасады домов, которые заметно отличались друг от друга. Максим разглядывал их, понимая, что в каждом таком доме живут люди, и у каждого из них своя судьба. За очередным забором теплилась непохожая друг на друга жизнь с присущими ей горестями и радостями. И сколько таких посёлков с храмами и домами, разбросанных по всей России, и обитающих в них славных семей, которым ничего не нужно, кроме того, чтобы спокойно жить, проживая свой век в окружении близких и родных. Трудно даже представить, что где-то далеко идёт война, способная вырвать своими грязными холодными лапами из этих тёплых очагов чью-то ещё совсем молодую, не успевшую повидать и прочувствовать красоту окружающего мира жизнь. Разве нельзя просто жить, любить и радоваться жизни в своих домах? И выходить из них лишь для того, чтобы идти на работу, или в лес, или вот так просто тихим шагом ступать по дороге к храму, понимая, что это и есть счастье! Размышляя об этих простых человеческих истинах, Максим не заметил, как уже давно повторяет одни и те же слова: «Господи, сделай так, чтобы быстрее кончилась война! Сделай так, чтобы быстрее кончилась война!» Когда он вдруг понял, что стал молиться, то новая мысль пришла ему в голову: «А что ещё остаётся делать таким, как я? Только молиться и сочинять добрые, наивные сказки, в которых волшебная музыка и любовь могут помешать войне и спасти мир!»

Когда он вошёл в храм, то, помимо искомого покоя и умиротворения, которые обычно охватывают человека с первых минут в подобных местах, он почувствовал, что в этот раз к этим ощущениям прибавилось нечто более зримое и столь редко испытываемое в жизни, что его можно было назвать лишь одним словом — благодать! Максим не мог понять и объяснить, откуда возникло это ощущение и это слово, так неожиданно всплывшее в его сознании и так верно обозначившее его состояние. Он находился в полностью деревянном снаружи и внутри, включая иконостас, небольшом храме, в котором, несмотря на ещё не закончившуюся службу и тихие голоса певчих, льющиеся словно с небес, было совсем немного народу. Неяркий свет, запах ладана и восковых свечей, осязаемое кожей щёк тёплое дыхание деревянных стен, притягательная красота резного иконостаса создавали настроение абсолютной и несокрушимой защищённости. «Как у Христа за пазухой!» — подумалось Максиму. Обойдя иконы медленным и тихим шагом, Максим, выбрав место, из которого были видны одновременно алтарь и распятие, стал молиться. Прочитав вначале молитвы, которые он знал наизусть, Максим затем своими словами стал благодарить Господа за всё, что Он делает для него, его близких и всех людей на земле. И в самом конце он, как всегда, стал просить Господа помочь ему понять и принять слова из главной христианской истины: «…Да будет воля Твоя!» После храма Максим помолился в часовне Серафима Вырицкого. Потом немного посидел напротив храма на деревянной лавочке, сделанной из срубленной сосны, закреплённой между двумя пнями. Храм был в окружении сосен. Их было так много, и они так совпадали по цвету и красоте, что создавалось впечатление, будто они его сёстры, родившиеся с ним в одно время.

Когда Максим пошёл в обратную сторону от храма, он периодически останавливался и поворачивался, чтобы осенить себя крестным знамением. С каждым шагом, отдаляющим его от храма, он с интересом наблюдал, как постепенно его коричневые мозаичные купола начинают исчезать под маскировочным покровом тёмно-зелёных верхушек высоких хвойных красавиц. Блестящая асфальтная лента дороги вновь стала стелиться под его ногами. Ей было невдомёк, почему один и тот же путник ходит по ней то в одну, то в другую сторону. После того как Максим, пройдя знакомый дом, продолжил свой путь до центра посёлка, с ним произошло нечто странное и неожиданное. Его словно осенило! Он вдруг понял, что знает ответ, который для него приготовила предстоящим вечером Антонина Николаевна. Это было подобно вспышке и произошло так внезапно, что Максим остановился, чтобы расслышать ещё раз будто кем-то произнесённые слова. Они вновь повторились у него в голове, но отчётливее, чем прежде. Максим, удостоверившись в смысле слов, подсказанных ему подсознанием, продолжил свой путь. «Почему же мне совсем не больно от того, что я только что услышал?» — стал спрашивать он себя. Ответ последовал почти мгновенно: «Должно быть, посещение храма так на меня подействовало». И он был прав. Именно посещение этого необычного храма так на него повлияло. Оно не только не надломило его, заставив тем самым вместо истинной веры окунуться в столь знакомый страх, подменяющий её, а наоборот, придало ему крупицу той редкой силы, которая лишь немногим людям даёт понять, что на всё в этом мире — воля Божья! Максиму стало легко. Он понял, что готов услышать и принять слова, которые ему суждено услышать сегодня вечером. Ему стало так легко, как не было с самого первого знакомства в интернете с Антониной Николаевной и охватившего вслед за этим страстного чувства. Его душа, освобождённая от безудержного эгоистического желания лишь обладать, в одно мгновение каким-то чудом обрела свободу через осознание своей способности — отдавать. Он не разлюбил Антонину Николаевну, а, скорее, наоборот, стал любить её ещё сильнее, но другой, светлой, ничего не требующей взамен любовью. И если раньше о подобном ему твердил лишь всезнающий разум, теперь же этим была наполнена его душа!

В центре посёлка он немного побродил по уличным рядам с выставленными деревенскими продуктами. На одном из киосков он увидел надпись «Вырицкий хлеб». Но он не стал ничего покупать, надеясь приобрести что-нибудь в день отъезда, тем более что ему нетерпелось вновь вернуться в дом, чтобы увидеть Антонину Николаевну. Сколько в общей сложности судьба подарит ему времени пообщаться с ней ещё, он не знал, хотя и мог догадываться. Поэтому, чтобы не терять драгоценных минут своей жизни, он развернулся и торопливым шагом направился обратно к их дому. Открыв калитку и зайдя на территорию участка, он почувствовал запах дымка, так характерный для загородных домов. Ему навстречу вышел улыбающийся Николай.

— Ну что, погулял? — спросил он.

— Ага.

— Что-то вы быстро вернулись, — произнесла вышедшая на террасу Антонина Николаевна.

На ней был вчерашний брючный костюм. В одной руке она держала одну из роз, подаренных Максимом, а в другой — нож, которым подрезала розы.

— Я уже нагулялся и успел соскучиться по вам, — с нескрываемой иронией ответил Максим.

— А я решила, что вы скажете, что нагулялись и успели проголодаться, — подыгрывая ему, ответила Антонина Николаевна.

— И это тоже, — ответил Максим. А когда подошёл к ней поближе, почти шёпотом добавил: — Я успел проголодаться, но только по вам.

Антонина Николаевна бросила на него быстрый взгляд и ничего не ответила. Но когда к ним приблизился Николай, сказала:

— Но обед ещё не скоро. Коля только подготовил баню и ещё не занимался шашлыками. Может, вы хотите перекусить?

— Нет, только вот от стакана воды не откажусь.

— Может, вам налить морса?

— С удовольствием!

— Тогда посидите на террасе, я вынесу его сюда.

Они сели с Николаем в сплетённые из соломы кресла, стоящие вокруг такого же столика. Вскоре Антонина Николаевна вынесла графин с морсом и два высоких стеклянных стакана, поставила их на стол и стала их наполнять. Розовый, мутноватый напиток с характерным клюквенным вкусом был приятным и легко утолял жажду. Николай залпом осушил стакан.

— Ну что, пойду в беседку упражняться с шашлыком и подготавливать мангал? — спросил он жену.

— Да, иди, а мы здесь посидим.

Как только он спустился с террасы, Максим молча посмотрел на стоящую рядом Антонину Николаевну. С этой минуты он решил не отрывать от неё взгляда. Она же, чувствуя боковым зрением, что он на неё смотрит, спросила:

— Ну как морс? Понравился?

— Морс великолепен, так же как и всё, что меня окружает, включая вас! — спокойным голосом ответил он.

Она вспыхнула, не зная, что ответить, и не осмеливаясь поднять на него глаза. Потом села в кресло и, налив морс в пустой, оставшийся после Николая стакан, немного успокоившись, ответила:

— Не слишком ли много комплиментов в мой адрес?

— Недостаточно много для того, чтобы выразить мои чувства к вам, в которые вы, похоже, не особо-то верите? Но я не виню вас за это. Должно быть, трудно поверить в них, полагаясь только лишь на произнесённые в ваш адрес слова?

— Отчего же, верю, и не только благодаря словам, сказанным в мой адрес.

— Как отрадно это слышать! — с придыханием ответил он. — Но что? Что ещё заставляет вас поверить мне?

— Многое. И в первую очередь ваш взгляд!

— Мой взгляд? Что же в нём особенного и способного так легко выдать меня?

— Вы порой так смотрите на меня, Максим, словно пытаетесь насытиться чем-то от моих глаз, и вам никак не удаётся это сделать.

— Мне никогда и никто так не говорил!

— А на меня никогда и никто так не смотрел!

— Я и вправду пытаюсь насытиться вами, хотя бы взглядом. Но если вам неприятно, то я готов лишить себя и этого удовольствия.

— Нет, не стоит себя лишать этого. Тем более что… — Она вдруг замолчала, взяв в руки стакан с морсом, но, не отпив из него, снова поставила его на стол.

— Тем более что? — спросил он с волнением.

— Я хотела сказать, что мне приятно, когда вы на меня так смотрите.

Воцарилось молчание. Она сидела в кресле так близко, совсем рядом с ним. Максим едва сдерживал себя, чтобы не броситься к её ногам. Но это было невозможно. Он смотрел на неё сбоку, чувствуя, как ставшая привычной в последнее время для него кипящая страсть разрывает его. Она продолжала молчать, а ему необходимо было продолжить разговор, чтобы не нарушить единения чувств, едва намечавшегося между ними. Но слов он не находил. Вдруг он вспомнил, что она обещала поговорить с ним о его письме. И, хватаясь за это воспоминание как за спасительную соломинку, он сказал:

— Вы обещали вчера поговорить о моём письме.

— Обещала, — одним словом ответила она.

— Но если вы передумали, то я не настаиваю. Мы можем оставить всё как есть. И завтра утром, когда я уеду в Питер, всё закончится, — зачем-то произнёс он.

— Нет, я не передумала, — торопливо ответила она. — И мы поговорим об этом, как я и обещала. Только мы сидим слишком близко к мангалу. Лучше продолжить наш разговор у сосен. И там не будет так опасно, если вдруг вы захотите взять меня за руку, — сказав это, она многозначительно посмотрела на него. — Идите туда, я к вам скоро приду. А мне нужно кое-что сказать мужу.

Они встали одновременно. Максим пошёл вперёд, чтобы подать ей руку возле ступенек террасы. Они сошли с террасы и направились в разные стороны: она — к мужу, а он, не оглядываясь, пошёл к назначенному ею месту свидания — к соснам, давно поджидавшим его. Когда он приблизился к одной из них вплотную, то тут же заключил её в свои объятия, прижимаясь щекой к чешуйчатому стволу. Почувствовав тепло и запах древесной коры, Максим закрыл глаза и вслух произнёс:

— Ну, здравствуй, моя хорошая! Давно же ты меня ждала!

Словно желая услышать от неё ответ, он приложил ухо к бугристой коре и уловил едва ощутимую вибрацию и гул. Это странное подобие звуков было похоже на жалобное рычание собаки, встречающей на пороге своего хозяина. Чтобы не обидеть двух остальных сестёр, Максим так же нежно прикоснулся и к ним, обнимая и поглаживая их красивые стволы. Получив молчаливое разрешение вступить в их владения, Максим уселся в садовые качели. Они послушно закачались, легко отвечая его движениям, а Максим смотрел на беседку, где супружеская пара вела неведомый ему разговор. «Интересно, о чём они говорят? А впрочем, зачем мне это знать? Гораздо важнее то, что собирается сказать мне она. Что бы это ни было, надо воспринять это как должное, спокойно и прямо, не показывая своих чувств и эмоций. Легко сказать! Когда мне такое удавалось? Пожалуй, никогда. Вряд ли и сейчас удастся. Ну и ладно. Будь что будет. Главное — не обидеть и не расстроить её ни словом, ни взглядом». Как только Максим утвердился в плане своих действий, он увидел, как Антонина Николаевна вышла из прозрачной беседки и пошла в его сторону. Чтобы дойти до него, ей было необходимо совсем немного времени, и Максим, зная, что после этого может измениться многое в их отношениях, решил максимально использовать эти считанные минуты для того, чтобы запечатлеть её образ, ещё не успевший стать родным так же, как и ещё не ставший чужим.

Когда она присела рядом с ним на качели, он сразу же взял её за руку и первым спросил:

— Сколько у нас времени, чтобы побыть вдвоём?

— Немного, может быть, минут тридцать-сорок, пока готовится шашлык.

— Раньше бы мне показалось, что это целая вечность, теперь кажется лишь мгновением!

— Вам так хочется быть подольше со мной наедине? — спросила она его, определённо собираясь задеть его этим вопросом. Но он, вовсе не желая отвечать ей в той же манере, спокойно ответил:

— Мне много хочется из того, что касается вас, но немногое зависит от моих желаний. Тем более что я уже получил гораздо больше, чем рассчитывал.

— Вот как. И что же это? — её брови поползли вверх, а небольшие глазки расширились.

— То, что я нахожусь с вами уже второй день, общаюсь с вами, слушаю, как вы поёте, ловлю ваши взгляды, скользящие по мне, и они уже не кажутся мне столь безразличными. И то, что я, наконец, держу Вашу руку, от которой идёт тепло, поднимаясь вверх, чтобы согреть только моё, а не чьё-либо другое сердце. Разве этого мало? Ведь говорят же, что искать счастье нужно не в несбыточных мечтах и желаниях, а находить его в том, что уже имеешь.

— Вы ещё и философ, Максим?

— Не знаю. Может быть. Если считать, что те подсказки, которые иногда сердце находит в окружающей жизни и которые потом внезапно всплывают в голове, можно считать философскими.

— Стало быть, Вы счастливы? — спросила она, поднимая на него свой взгляд и вновь обжигая лучиками изумрудных глаз.

— Да, я счастлив! Вот даже только этой минутой, которая соединила мою судьбу с Вашей и в которой Вы одариваете меня своим взглядом! Но, может, довольно говорить обо мне? У нас так мало времени. Может, поговорим о Вас? За эти два дня, пока я наблюдаю за Вами, мне показалось, что Вы сильно изменились. Вы прежде мне представлялись совсем другой.

— И какой же я стала? Лучше? Хуже?

— Вы не можете для меня стать хуже. Я это уже понял. Вы стали просто другой. Но если настаиваете, то да, Вы стали ещё лучше. И не только внешне, но и внутренне. Изменились даже слова, которые Вы стали произносить, их смысл, манера говорить. В ней появились незнакомая для меня ранее мягкость, тонкость и даже нежность. И если Вы думаете, что моё представление о Вас изменилось благодаря усилению моих чувств по отношению к Вам, то будете правы, но лишь отчасти. Так зримо меняется женщина только в одном случае. Или я ошибаюсь?

— Вы меня всё больше и больше удивляете. Ваша наблюдательность даже пугает. И порой я не знаю, как мне реагировать на неё, как вести себя с Вами и что вот сейчас, в данный момент, говорить Вам, с чего начать?

— А Вы не бойтесь, говорите то, что подсказывает Ваше сердце. Я всё пойму и приму.

— Но Вы же знаете, что помимо сердца есть ещё и разум, который чаще всего противоречит движениям сердца.

— Безусловно. Но я обещаю Вам в равной степени принять и то, что шепчет Вам сердце, и то, что диктует разум. Вы главное начните с чего-нибудь.

— Но с чего же?

— Да хотя бы с моего письма.

— Да, Вы правы, я, собственно, и хотела с него начать. Ваше письмо! Оно удивительное! Должна Вам признаться, что мне никогда не писали подобных писем. Оно так по-разному на меня подействовало! И в первую очередь на моё настроение, которое так скоро менялось по мере его прочтения. Вы очень точно угадали в нём мою первую реакцию. Я, в самом деле, вначале очень разозлилась на Вас, но потом, с каждой прочитанной строчкой, моё отношение стало меняться. И хорошо, что Вы в начале просили до конца прочесть его. Я сперва успокоилась, а потом, вместо гнева, внутри стало появляться приятное волнение и тепло — непонятные ощущения, оттого что давно забытые мною. И в особенности в конце, когда я уже его дочитывала, где Вы пишете, что Ваша любовь ни к чему меня не обязывает и что Вы счастливы лишь от того, что просто любите. В этот момент к этим ощущениям добавилось ещё нечто такое, которое невозможно объяснить словами и которое до сих пор не отпускает меня.

Максим, сильнее сжимая её руку, спросил:

— Что же это?

— Я же говорю вам, что это невозможно объяснить словами. Может, это само собой прояснится после того, что я собираюсь вам ещё кое-что сказать?

В этот момент Максим почувствовал, как внутри него всколыхнулся огонь разгорающейся любви, но одновременно с ним, словно перед возникшей внезапно опасностью, предательски затряслись колени. Подобного сочетанного состояния он раньше не испытывал в своей жизни. В нём любовь и страх сплелись воедино и с удвоенной силой обрушились на него, сотрясая всё его существо, совершенно не готовое к такому испытанию. Он пытался разгадать причину этих двух, казалось бы, несовместимых чувств. Почему они вдруг возникли в нём одновременно? И если с чувством любви всё было более или менее понятно, то зачем и откуда взялся этот страх, так издевательски заставивший задрожать его колени? И вдруг он почувствовал, как понимание причины прихода этого незваного гостя начинает медленно, из глубины прояснившегося сознания, приходить к нему. Это понимание стало стремительно заполнять его мозг и от него распространяться в кровь, отравляя его тем самым ядом страха. «Она сейчас станет говорить мне то, что обязана сказать, и что, быть может, не хочет говорить вовсе, но скажет. И это, должно быть, разобьёт мне сердце!» Так и случилось. Антонина Николаевна, аккуратно освобождаясь от его руки, опустила взгляд и продолжила:

— Я хочу, чтобы вы знали, что я по-прежнему люблю своего мужа. Но… Но только другое чувство, проснувшееся во мне благодаря вам, внезапно нахлынуло на меня, полностью обезоружив и лишив возможности совершать трезвые, осмысленные поступки. И самый первый — это позвать вас к нам в гости, а последний — сидеть вот здесь с вами наедине, чтобы вести тайный, почти интимный разговор. Между этими поступками — множество других, от которых мой разум велит мне избавиться, но сердце не позволяет этого сделать. Я постоянно думаю о вас, одновременно стыдясь и наслаждаясь этим. Текст вашего письма постоянно всплывает в моей памяти. А эта фраза в нём, что ваша любовь ко мне ни к чему меня не обязывает, совершенно обезоружила меня. Я не понимала, как мне быть, поскольку этими словами вы предоставили мне полную свободу действий. Ответить вам взаимностью не позволяют супружеский долг и верность, но вот так сразу оттолкнуть вас и тем самым навсегда потерять я не в силах.

После этих слов Антонина Николаевна вдруг резко схватила Максима за руку и посмотрела ему в глаза. Частое и глубокое дыхание охватило её. Сверкающий взгляд её зелёных глаз снова вспыхнул огнём, испепеляя Максима и мучительно заставляя его прижаться к ней, слиться в поцелуе с её губами. С чудовищной силой преодолев физическое желание, он сильно сжал её руку и охрипшим от возбуждения голосом спросил:

— Так вы… вы любите меня?

— Не заставляйте меня произносить эти слова! Прошу вас! Разве вы не видите ответа в моих глазах?

— Вижу, и поэтому не требую и не жду от вас ничего, кроме этих слов. Скажите, умоляю вас!

— Да, я люблю вас, Максим, — ответила она шёпотом и вновь опустила взгляд. Краска залила её лицо, руки задрожали. — О Боже, что я говорю! Я не должна была этого говорить. Это всё неправильно. Простите меня!

— Это вы меня простите! Это я не должен был входить в вашу жизнь, нарушать ваш семейный покой. Но что случилось, то случилось. Нельзя повернуть время вспять и вырвать из нашей с вами жизни то, что произошло. Я вижу, как вам тяжело! Как вы страдаете от того, что вас раздирает изнутри это противоречие, как оно неумолимо заставляет вас сделать выбор между чувством и долгом. Но я не хочу, чтобы вы страдали, потому что слишком люблю вас! — нежно произнёс он, покрывая поцелуями её руки.

— Но что? Что же мне делать? Что же нам делать? — с мольбой спросила она, чувствуя, как от его поцелуев горячая томительная волна стала растекаться по всему телу, совершенно не встречая на своём пути ни малейшего препятствия.

Максим поднял голову и посмотрел ей в глаза. В этот момент она вдруг почувствовала, что он не пытается насытиться, утолить жажду, испить из её глаз, как это делал прежде, а, наоборот, старается наполнить её всем тем, что он так долго хранил в своей душе, отдать ей самое дорогое, что у него есть, без всяких колебаний и сомнений.

— Вы не волнуйтесь, завтра я уеду, и всё станет как прежде. Сердце ваше со временем успокоится, и вы продолжите жить прежней жизнью. Всё станет как раньше. Вы всё так же будете жить со своим Колей и вместе будете петь с ним свои песни и радовать ими окружающих, в том числе и меня. Вы будете однозначно правы, если сделаете свой выбор в пользу семьи, иначе не должно быть. А я… Я буду безмерно благодарен вам за это, как и за то, что вы без тени сожаления и всякого малодушия так легко и искренне признались в своих чувствах ко мне, тем самым ещё выше возвысив в моей душе свой образ. Вы с этой минуты стали для меня ещё дороже и роднее, дополнив мою любовь к вам столь необходимыми высокими свойствами.

— Вы так говорите, будто снова пишете мне письмо, — вдруг произнесла она. — И строчки этого письма вновь обжигают меня.

— Быть может, так и есть. И я снова не пишу, а проговариваю его, как обычно любили делать вы, общаясь со мной в интернете. И это, по всей видимости, прощальное письмо.

— Не говорите так, прошу вас! — вскрикнула она. — Я не хочу с вами прощаться! Вы… Вы тоже стали для меня очень дорогим человеком! И я не хочу вырывать вас из своей жизни! — с волнением продолжила она. — Мы же будем общаться по интернету, как и прежде, и, быть может, вы к нам будете приезжать? Ведь так? Коле вы очень понравились.

— Мне он тоже очень понравился, и я рад за вас в том смысле, что вы с ним счастливы. Теперь, зная вас ближе, я уверен, что вы заслужили этого, как никто другой.

— Так мы будем общаться, как раньше?

— Не думаю, что это правильно.

— Но почему?

— Чувство, охватившее нас, не будет давать нам покоя, пока не выплеснется, стремясь утолить свою жажду. Что последует за этим — неизвестно. Может быть, не самое хорошее? Разрушать семью — слишком высокая цена за удовлетворение страсти. Пусть уж лучше то сокровенное, что возникло в нас благодаря друг другу, останется надолго светлым негаснущим огоньком, который будет согревать наши сердца, когда им вдруг станет грустно и одиноко в этой жизни.

— Как Вы верно говорите! Я очень чувствую Ваши слова, хоть они и разрывают мне сердце!

Максим ничего не стал на это отвечать, а только снова взял её руки и нежно прижался к ним своими губами. Когда он поднял голову, она, не выпуская его рук, подняла их и прижала к своей горячей щеке.

— Ваши глаза, Максим! — произнесла она с волнением.

— А что с ними?

— Совсем недавно они светились ярким светом и, казалось, были так переполнены любовью, что она изливалась наружу, наполняя меня. Я это чувствовала!

— А что теперь? — спросил он.

— Теперь их накрыла тучка, — с нежной грустью ответила она.

— А как же иначе? Ведь я отдал вам всю свою любовь, оставив себе только тучку, — грустно улыбаясь, ответил он.

Они оторвали друг от друга взгляды и стали смотреть вокруг. Им было нетрудно заметить, как потускнели краски в окружающем мире, приютившем их лишь ненадолго. Солнце спряталось за облаками. Налетевший ветер отзывался в стоящих рядом соснах необычным звенящим звуком, похожим на сдерживаемый стон. Песни птиц уже не были слышны, а в воздухе запахло сыростью, принесённой ветром из леса и ещё не успевшей развеяться с приходом весны. Вспомнив, что они не одни в этом мире, они разомкнули руки и одновременно повернули головы в сторону беседки с мангалом. К счастью, Николай, увлечённый приготовлением шашлыка, не смотрел в их сторону, старательно размахивая чем-то, чтобы усилить жар углей. Только сейчас, вернувшись к реальности, они отчётливо почувствовали, как характерный запах шашлыка заполняет двор.

— Ну что, пора идти к нему? — спросил Максим, кивая в сторону беседки.

— Нет, посидим ещё. Он сказал, что сам позовёт нас, когда всё будет готово, — ответила она.

— Тогда я могу ещё раз взять вас за руку?

— Да, но, думаю, ненадолго.

Через некоторое время Николай махнул им рукой, приглашая в беседку. Они встали с качелей и, находясь близко друг к другу, почти касаясь ладонями, прошли несколько метров. Когда они поравнялись с домом, она сказала:

— Идите к нему, а я зайду в дом за кое-чем.

Они, не глядя друг на друга, одновременно сцепились на мгновение ладонями, словно прощаясь, и тут же разжали их.

Глава 23

Максим, подходя к беседке, чувствовал себя совершенно опустошённым. Наверное, так ощущают себя люди, отдавая то, что для них очень дорого. По большому счёту, он надеялся на обратный эффект. Ему представлялось, что, отдав свою любовь и получив так нежданно-негаданно ответное признание, внутри должна появиться какая-то окрылённость, свобода как следствие избавления от мучивших его страстей. Но вместо неё его охватывала гнетущая подавленность, стягивающая душу и наполняющая холодной, сковывающей тяжестью всё тело. «Может, нужно время для того, чтобы душа привыкла к своему новому состоянию? Переродилась, исполнив свою роль?» — подумал он. «Но сколько для этого должно пройти часов, дней, месяцев, а быть может, лет?»

— Ты какой-то грустный? — услышал он голос Николая. — С тобой всё в порядке?

— Да нет. Всё нормально. Просто задумался, глядя на эти раскалённые мерцающие угли, — с невольной улыбкой ответил он.

— А-а-а! Понимаю. У меня тоже так бывает, когда я долго смотрю на огонь. Ничего. Сейчас попаримся в баньке, пока Тоня накрывает на стол, и всё будет хорошо.

— А как же шашлык? Он же остынет.

— Ничего страшного. Не успеет. Если что, я его подогрею. Выпьем винца. Это у тебя ещё похмельный синдром после вчерашнего нагоняет тоску. А главное лекарство от него сам знаешь какое. Плюс банька. Попаримся, поправимся, и всё будет хорошо.

Максим решил ему поверить, надеясь, что возникшую в нём душевную пустоту помогут заполнить традиционные народные средства.

— Что, прям сейчас в баню? — спросил он.

— Конечно, а что тянуть? Полотенца и халаты Тоня нам принесёт. А всё остальное там уже есть.

Когда Николай стучал веником по его спине, Максим старался ни о чём не думать, отключиться от беспокоящих мыслей. Вернее, сконцентрировать их исключительно на телесных ощущениях. У него это получилось. Мысли ушли, но пустота в душе осталась. Тогда он решил полностью ей подчиниться. А что ему ещё оставалось делать? «Надо только, чтобы быстрее закончился этот день, а за ним ночь. А утром я уже уеду. Чтобы не травить душу себе и ей!»

Шашлык был восхитительным. К нему на столе было подано много овощей, зелени и лаваш. Красное «Калифорнийское» тоже не подвело. Мужчины сидели в махровых халатах, наслаждаясь чисто мужской едой и вином в присутствии очаровательной женщины. По понятной причине настроение Максима изменилось. Он понимал, что этот временный эффект, возникший под воздействием чудодейственного алкоголя, надо использовать и совершить определённые поступки, необходимые для того, чтобы закончить созданный им самим спектакль не на драматической, а хотя бы на лирической ноте.

— А где же гитара? — спросил он. — Мне так хочется напоследок вас ещё раз послушать!

— Почему напоследок? — удивился Николай. — Ты что, к нам уже больше не приедешь?

— Не знаю, как Бог даст.

— Не понял. Тебе что, у нас не понравилось?

— Наоборот. Слишком понравилось! — ответил Максим, бросая быстрый взгляд на Антонину Николаевну.

— Тогда в чём же дело?

— Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Тьфу! Брось ты. Мы любим принимать гостей и сами ездить в гости! А кстати, мы давно не были в Питере. Можем заехать как-нибудь к тебе. Скинь мне на телефон свой адрес.

Максим не ожидал такого поворота событий, но ему ничего не оставалось, кроме как написать Николаю свой адрес.

— Ну вот и отлично! — довольно ответил Николай. — Пойду схожу за гитарой.

Как только он вышел из беседки, они сразу встретились взглядами и, не отрываясь, стали смотреть друг на друга. И когда до них донёсся скрип досок на террасе, а за ним стук закрывающейся двери дома, они одновременно вскочили со своих мест и бросились в объятия друг друга. Максим с силой обхватил её руками, чувствуя её тело. Оно было так близко, что у него потемнело в глазах. Прикасаясь щекой к её разгорячённому лицу, ощущая шелковистость её волос на своих губах, пьянея от манящего аромата, исходящего от неё, он понял, что земля уходит из-под ног. Горячая волна возбуждения стремительно двигалась по его телу вверх и вниз, накрывая его целиком и заставляя дрожать и наслаждаться, трепетать и растворяться в её объятиях. Её руки, сомкнутые у него на шее, гладили его затылок, одаривая своим теплом и нежностью, словно прощались с ним, тем самым обостряя его чувства до предела. Они стояли молча, покачиваясь, как на волнах. Это, в самом деле, были волны, волны их любви, которые соединили их лишь на мгновение, короткое, как вспышка неутолённого желания. Но что удивительно, за эти несколько минут, в течение которых Максим держал её в своих объятиях, он вдруг ощутил, как пустота, мучившая его ещё совсем недавно, начинает отпускать его. Словно сердце, желавшее насытиться, получило желаемое, утолило свою жажду. Максим, стараясь запомнить это чувство наполнения, сильнее сжал Антонину Николаевну в своих объятиях, чтобы сначала руки, ласкающие её плечи, потом щёки, примкнувшие к её лицу, и, наконец, губы, касающиеся в любовном экстазе её волос, впитали в себя это ощущение прикосновения. Были ли они счастливы в этот момент? Пожалуй, да. И они оба понимали это всем своим существом. Как, впрочем, поняли вскоре и то, что короткое счастье, подаренное им судьбой, вдруг исчезло, стоило лишь услышать, как хлопнула дверь дома, грубо нарушив тишину, в которой был слышен лишь стук их влюблённых сердец. Максим выпустил её из своих объятий, поняв, что лишается счастья, свалившегося на него лишь на миг; после этого несколько раз покрыл поцелуями её ладони и отпустил их. Она снова села напротив него, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями, которые необходимо было быстро погасить. Максим не мог точно убедиться в том, удалось ли ей это или нет, поскольку у него по-прежнему всё плыло в глазах, и она виделась ему как в тумане, почти так же, как это было в ту ночь, когда ему удалось создать и вскоре потерять её астральный образ.

— Ну что будем петь, Тонь? — радостно спросил Николай, зайдя в беседку с гитарой и усаживаясь на своё место.

— Не знаю, — едва придя в себя, тихо ответила Антонина Николаевна. Максим решил прийти ей на помощь:

— Спойте песню «Ты ни о чём меня не спрашивай», у вас она так красиво получается в два голоса.

Максим взял в руки бокал с вином, обхватил его и откинулся на спинку шезлонга. Когда они запели, он, перекатывая бокал с вином между ладонями, не отрываясь смотрел на поющую любимую женщину, понимая, что слова песни предназначены в этот раз только ему. Короткое страстное объятие, которое несколько минут сблизило их на мгновение и тут же разлучило, вовсе не знаменовало окончание их любви. Продолжением их чувства стала песня, которую она, быть может, ещё не раз будет петь, думая о нём. Максим, наслаждаясь её пением и мыслями, охватившими его, снова почувствовал, как наполняется его сердце, не давая шансов той пугающей пустоте, которая ещё совсем недавно властвовала над ним. Потом его мысли стали развиваться и приобретать другое, неожиданное для него содержание. Ему подумалось, что со временем она постепенно станет забывать Максима, сердце начнёт успокаиваться, и то многолетнее чувство к своему мужу вновь даст о себе знать, возвращая всё на свои места. И это тоже будет правильно! Так должно быть. И слова этой песни будут вновь обращены к тому, кому они предназначались в начале.

— Браво! — воскликнул Максим, как только они закончили петь.

— А теперь, может, вы нам что-нибудь споёте? — вдруг произнесла Антонина Николаевна.

— Я, пожалуй, спою ещё одну песню, но сначала хочу произнести тост!

— Ну, произноси, — сказал Николай, подливая всем вина. — Мы все во внимании!

— Я хочу предложить тост за вас двоих! Честно говоря, я никогда не встречал такую пару, как вы. На вас очень приятно смотреть. На то, как вы поёте и смотрите друг на друга. Пронести глубокое чувство сквозь годы редко кому удаётся. Вы молодцы! Я вами восхищаюсь и желаю вам оставаться такими много-много лет. Петь с любовью красивые песни и так же очаровательно и долго любить друг друга!

— Спасибо! — радостно, с довольной улыбкой сказал Николай.

— Спасибо! — вслед за ним произнесла Антонина Николаевна. Несмотря на то что она не ожидала подобных слов от Максима, она посмотрела на него удивительным взглядом, который одновременно содержал в себе понимание и понятную лишь для Максима нежность.

Не успели они поставить свои фужеры на стол, как вдруг стал слышен отдалённый, периодически усиливаемый порывами ветра колокольный звон. Он исчезал, а потом вдруг появлялся вновь, заполняя вечернюю тишину благодатными звуками.

— Тише! Вы слышите? — поднимая, так же как и вчера, указательный палец кверху, прошептал Максим. — Колокольный звон!

— Слышим, конечно, — ответил Николай. — Вечерняя служба началась.

— Надо же! Вчера так же неожиданно ворвался в тишину соловей, а сегодня колокола, — с нескрываемым восторгом сказал Максим. — Как всё это, однако, символично!

— Мы часто его слышим, — спокойно отметила Антонина Николаевна.

— В каком хорошем месте находится ваш дом! — с тем же восторгом произнёс Максим. — Ну что ж. Давай мне гитару, Николай. Я спою вам печальную песню.

— Почему же печальную? — спросила Антонина Николаевна.

— Не знаю. Может быть, потому что грустно расставаться. И вообще, грустное всегда сильнее и томительнее отзывается в душе человека. По крайней мере, в моей душе… Он взял гитару в руки, с любовью прижался к ней и, закрыв глаза, коснулся пальцами упругих струн, заставляя их заполнить тишину первым взятым аккордом.

«Кто построил этот мир, полный света и дождя,

Незаметно разделил на тебя и на меня…»

Когда он закончил петь и открыл глаза, тишина, повисшая в воздухе, удивила его. Молчание Антонины Николаевны было предсказуемым, но почему не было никаких звуков со стороны сидящего в шезлонге Николая? Максим поднял голову и в этот раз сначала посмотрел на него. Тот, не отрываясь, смотрел на свою жену. Когда Максим повернул голову в её сторону, то понял, почему Николай так надолго остановил свой взгляд на её лице. Наполненное одновременно глубоким чувством любви и грусти, оно было прекрасным! Глаза, зелёный цвет которых стал насыщеннее, чем когда-либо прежде, утопали в кайме слёз, которые предательски наполняли глазницы и готовы были вот-вот выплеснуться наружу, чтобы найти себе дорожку по её щеке. Молчание продолжалось. Никто не осмеливался прервать его по ведомой только ему причине. Наконец не выдержал Николай.

— Тонь, что с тобой? — спросил он.

— А что такое? — повернулась она к нему, смахивая пальцами набежавшую слезу.

— Я никогда не видел тебя такой.

— Какой? — спросила она, не зная, что ему отвечать.

— Ну вот такой, готовой заплакать после песни. Сколько бы мы ни пели с тобой разных песен, в том числе и грустных, я давно не помню твоих слёз.

— Потому что ты давно так для меня не пел.

— Как так?

— Так грустно, так красиво и так… безнадёжно.

— А-а-а! И вправду. Максим, ты классно спел! Словно сам переживаешь то, что поётся в песне.

Антонина Николаевна с опаской взглянула на своего мужа, боясь найти двойной смысл в произнесённых им словах. Но тут же успокоилась, когда увидела, что после сказанного он потянулся за бутылкой вина и стал наливать его в опустевшие к этому моменту фужеры. А Максим в этот момент почему-то вспомнил свой сон, который так навязчиво тревожил его в последнее время, и вдруг понял, что тот хоть и оказался по сути вещим, но не до такой зловеще-драматичной степени. Да, им никогда не суждено быть вместе. По многим естественным причинам. Но расставание, которое им предначертано судьбой, не будет для Максима таким же болезненным и чудовищно пугающим, каким оно было во сне. В нём не будет того холодного равнодушия, исходящего от Антонины Николаевны, а наоборот, лишь тёплая грусть, которая присуща только влюблённой женщине.

Не нужно верить ни в какие сны. И в то, что они стопроцентно сбудутся. Они могут быть лишь подсказкой, одним из тысячи возможных вариантов, которые поджидают нас в реальной жизни. Надо лишь верить в себя, в свои чувства и всеми силами стремиться к осуществлению своих желаний, уповая на Господа, который своим невидимым перстом едва заметно показывает нам нужную тропинку.

А что же Антонина Николаевна? Какие мысли и переживания были в её душе? Нельзя сказать, что они слишком изменились. Всё те же противоречия наполняли её, при этом, как ни странно, доставляя необъяснимое удовольствие. С одной стороны — нежное влечение к Максиму, которое всколыхнуло в ней давно забытые чувства, а с другой стороны — верность мужу, которая заставляла её сопротивляться этим чувствам, поднимая её в собственных глазах и наполняя душу чистотой и связанным с ней успокоением. И ещё, как бы ни уверял её Максим в бессмысленности продолжения их романтических отношений, она в душе надеялась на то, что сегодняшний вечер, в котором Максим всё ещё находится с ней рядом, не последний. Не может быть, что она уже никогда его не увидит. Женщины так часто думают и верят в то, что их мечты вполне осуществимы, лишь потому, что им этого очень хочется. Трудно возражать таким вещам, и стоит ли это делать? Страстное тайное объятие, случившееся с ними совсем недавно, было кульминацией их теперешних отношений. После него им обоим как-то стало спокойнее на душе. Словно всё уже сказано и дальнейшие активные действия по сближению кажутся бессмысленными. Такое положение стало им наградой за принятое ими обоюдное решение. А раз так, душа в ответ на это успокаивается и перестаёт посылать в кровь волны возбуждения. После бушующего шторма наступил тихий штиль. Но кто сказал, что в этом завораживающем своим покоем и красотой штиле, гладком и блестящем, как зеркало, не может блаженствовать глубокое и сильное чувство? Очевидно, понимая и ощущая всё это, Максим и Антонина Николаевна смотрели друг на друга уже совсем другими взглядами. В них не было толкающих на безумство страстей, а было тихое биение сердец двух людей, ставших бесконечно родными. И отчаянный корабль их любви, некогда пребывавший в кромешной тьме между бушующими, разбивающимися о его корму волнами, превратился в белый парусник, тихо дрейфующий по гладкой поверхности сине-зелёного моря под ярким раскалённым солнцем.

— Чай будем пить? Там ещё тортик должен был остаться, — произнёс Николай.

Его так вдруг произнесённые слова нарушили тишину и вывели всех из длившегося несколько минут безмятежного покоя.

— Пойду схожу за тортом. Поставь чайник на угли, — велела ему Антонина Николаевна.

Когда она вышла из беседки, Николай повернулся к Максиму:

— А скажи, Макс, — обратился он к нему, заставив Максима насторожиться. — Скажи мне, пожалуйста, как ты думаешь, почему после мяса, вина и вообще после всякой жрачки, когда уже, казалось бы, совершенно сыт, хочется…

— Женщин? — перебил его Максим.

Николай с удивлением уставился на него.

— Нет. Вернее, да, но я совсем о другом хотел спросить, — немного сконфуженно ответил он. — Я имел в виду, почему так хочется сладкого? То бишь десерта?

Максим улыбнулся ему в ответ и произнёс:

— А тебе не кажется, что и то, и другое, если отбросить цинизм, можно отнести к категории десерта?

— Пожалуй, да, с этим трудно спорить, — ответил Николай. — Но в любом случае ты не ответил на мой вопрос.

— На какой вопрос? Сформулируй, пожалуйста, его полностью.

— Как скажешь, дорогой! Почему после сытного обеда с мясом, вином и прочими закусками мужику хочется сладкого?

— И…

— И женщины.

Николай с Максимом за эти два дня так сблизились, что стали почти друзьями. Поэтому им не составляло большого труда поговорить, пока они находились одни, на пикантные мужские темы.

— Ты хочешь, чтобы я ответил тебе как мужик или как врач?

Николай, совершенно не ожидая такого вопроса, снова выпятил губы и ответил:

— Ответь сначала как мужик, а потом как врач.

— Наверное, так по отдельности не получится. Так что, пожалуй, отвечу как мужик и как врач одновременно. Не думаю, что ты услышишь от меня чего-нибудь нового; скорее всего, ты сам всё это уже знаешь. Тем более что однозначного ответа на этот вопрос тебе никто не даст. Всё, как говорится, слишком индивидуально. Так вот, что касается сладкого: если нет в организме так называемых диабетических проблем, то это просто многолетняя привычка, идущая с самого детства. Вспомни, тебе мама обещала после того, как ты съешь суп или кашу, дать конфетку?

— Обещала, конечно!

— Ну так вот. Ты наверняка был послушным мальчиком, съедал суп или кашу по утрам до последней ложки и за это получал желанную конфетку или мороженое с пирожным. С тех пор ты и подсел на сладенькое. И теперь, после, казалось бы, полноценного обеда тебя очень сильно тянет на сладкое, так же, как это было с тобой в детстве. Вот как-то так.

— Теперь понятно.

— Я очень рад, что тебе понятно. Про женщину говорить?

— Конечно, говори!

— Я, конечно же, мог провести аналогию с конфеткой, и она, в принципе, имела бы право на существование, если иметь в виду, что женщина, по сути, тоже конфетка — такая же сладкая и вкусная, но самое главное, до поры до времени недоступная, хоть и безумно желанная. Но всё-таки считаю, что здесь немного сложнее. Тем более согласись, что сводить всё, опять-таки, к физиологии было бы слишком грубо.

— Да, согласен.

— И тем не менее, сначала опять из области физиологии. Во время обильного употребления пищи кровь, как известно, от мозга распределяется к желудку. И вот тут всё зависит от того, что у человека преобладает: отлив крови от мозга в желудок или её дальнейшее поступательное движение вниз, от желудка к гениталиям.

— К чему?

— К половым органам.

— А-а-а, понял!

— Ну так вот. В первом случае, который встречается чаще всего, человеку хочется спать, а во втором стадия сонливости быстренько заменяется другим желанием, надеюсь, ты понял каким.

— Понял. И это всё?

— Нет, не всё. Есть ещё так называемый психологический аспект. Тебя не удивляет, почему у одних людей кровь, отливающая от мозга, останавливается в области желудка, а у других она неудержимо стремится ниже?

— Ну и почему же?

— Вот тут и включается психологический момент. Если у человека есть так называемый объект желаний в лице противоположного пола, тогда у него стадия сонливости либо совсем отсутствует, либо она слишком кратковременна и быстро сменяется сексуальным влечением. Если же главное для него — это пожрать, то сам понимаешь: после шашлыка с вином или супа с котлетами тянет на диванчик к телевизору, а не к своей второй половинке.

— Что вы тут про вторую половинку вещаете? — спросила вдруг неожиданно вошедшая Антонина Николаевна.

Максим, обрадовавшись её приходу, молча смотрел на неё. Так что первым пришлось отвечать Николаю:

— Да нет. Ничего особенного. Просто Макс сказал, что хорошо, когда человек находит свою настоящую вторую половинку.

— Да, и когда живёт с ней долго и счастливо, как вы с Колей, — добавил Максим.

— Понятно, — негромко ответила она.

После этого возникла пауза, в течение которой каждый снова подумал о своём. Но как бы ни были различны их мысли, они вскоре у всех одинаково закончились желанием отведать вкусного десерта и запить его ароматным напитком.

Второй вечер пребывания Максима в гостях близился к концу. На душе было спокойно и тепло от утихших мыслей и горячего чая. Максиму хотелось, чтобы наступившая внутри гармония плавно перешла в оставшуюся часть вечера и последующую ночь. Он посмотрел на Антонину Николаевну, и она, словно прочитав по его глазам, спросила:

— Вы не устали? Может, уже хотите отдохнуть?

— Да, пожалуй. Баня, шашлык, вино, десерт, да и вечернее время. Всё это так способствует желанию лечь в постель, — ответил он, а про себя подумал, что для него в этот раз не предусмотрено другого варианта из тех, о которых они совсем недавно говорили с Николаем.

Сказанные им слова заставили Николая непроизвольно сладко зевнуть. Глядя на него, Антонина Николаевна шутливо произнесла:

— Да, мальчики, похоже, вам пора на боковую. Идите в дом, а я здесь всё потихоньку приберу.

— Давай мы тебе поможем и захватим с собой, — предложил Николай.

— Тогда спокойной ночи, Антонина Николаевна! — сказал Максим.

— Спокойной ночи, Максим! — ответила она ему.

— У меня к вам будет лишь одна просьба, — сказал он.

— Какая? — с едва заметным волнением спросила она.

— Вы можете на завтрак приготовить таких же вкусных сырников?

— Конечно, приготовлю, — с улыбкой ответила она.

— Спасибо! Ну, тогда ещё раз спокойной ночи.

— Спокойной ночи!

Она нагрузила их оставшимися продуктами, и они пошли к дому.

Лёжа под одеялом, Максим старался не зацикливаться на событиях пережитого дня, и поэтому обрывки дневных воспоминаний недолго мучили его. А может, уставшее от переживаний и страстей сердце просто требовало полноценного отдыха и покоя? Поэтому оно не посылало в мозг ничего такого, что могло бы помешать ему быстро заснуть. Максим проспал всю ночь. И когда утром открыл глаза, то не мог вспомнить своих снов. Свернувшись калачиком под тёплым одеялом, он с блаженной улыбкой разглядывал стрелы золотистых лучей, проникающих в его комнату. Когда вчерашние воспоминания пришли к нему, они нисколько не встревожили его, а лишь приятной лёгкой волной промелькнули в его сознании. Он высунул руку из-под одеяла, чтобы дотянуться до часов. Было начало девятого. «Полежу ещё минут пятнадцать, а потом выйду на балкон», — подумал он, закрывая глаза. Пятнадцать минут превратились в целый час и могли продлиться ещё больше, если бы не звук бензопилы, так настойчиво заявивший о себе с соседнего участка. Максим вскочил с постели, накинул халат и, как обещал себе, вышел на чудесный балкон. Знакомый двор, покрытый молодой, ещё не знавшей прикосновения газонокосилки травой, с рассекающими её аккуратно выложенными камнями дорожками, вновь предстал перед его взором. Задумчивые, греющиеся под лучами утреннего солнца сосны лениво покачивали своими кронами в ответ на прикосновения нежного ветерка, отвечая на его ласку тонким хвойным ароматом. Этот свойственный только им запах распространялся по воздуху, одаривая вышедшего на балкон Максима, заставшего свидание ветра со своими стройными подругами. Максим вдруг подумал, что этот запах будет одним из первых воспоминаний о двух незабываемых днях, проведённых им в этом доме, за которыми потянется целая цепочка других, приятных и грустных одновременно.

Появившийся внезапно вкусный запах заказанных накануне сырников вывел его из размышлений. «Надо, пожалуй, спускаться вниз», — подумал он. «Хорошо бы, если бы она вновь была в том же халате, что и вчера!»

Утренний рацион во многом был похож на вчерашний. За столом особых разговоров не было. Это обстоятельство словно подсказывало, что вскоре после завтрака последует расставание.

— Спасибо вам за гостеприимство, мои дорогие! Я у вас отдохнул как никогда. Всё было замечательно: ваш великолепный дом, ваш чудесный двор, еда, которой вы меня кормили, и, самое главное, вы сами, с вашим отношением и песнями.

— Это тебе спасибо, Макс. Мне лично с тобой тоже было очень приятно общаться. Не знаю, как моей жене, — сказал Николай, лукаво поглядывая на Антонину Николаевну, — пусть она сама скажет, а мне-то очень.

Максим рефлекторно повернулся в сторону Антонины Николаевны, молча показывая своим взглядом, что готов выслушать её ответ. Сердце его забилось чаще. Она, сделав глоток из чашки, посмотрела на него и ответила:

— Я вчера уже говорила Максиму, а сегодня могу повторить, если он вдруг случайно забыл: двери нашего дома всегда открыты для него, и как только он захочет увидеть нас, достаточно лишь позвонить, чтобы сообщить, когда он приедет.

— Точно, Макс. Звони. Будет желание и время — приезжай к нам на выходные. Можем на рыбалку сходить. А осенью — в лес за грибами.

— Поживём — увидим. Я уверен, что, конечно же, захочу к вам вернуться, хотя бы для того, чтобы послушать ваши песни, не говоря уж об остальном. А уж как получится, не знаю. А теперь мне пора собираться, — сказал он, вставая из-за стола.

— Как, уже? — воскликнула Антонина Николаевна. — Может, ещё во дворе немного посидим?

— Нет, думаю, что не стоит. «Долгие проводы — лишние слёзы…», помните, как у Евтушенко?

Они не ответили. Лишь погодя Антонина Николаевна торопливо произнесла:

— Я вам с собой сырники заверну и варенья.

— Спасибо!

Максим с Николаем вышли во двор. Чтобы чем-то заполнить паузу, возникающую, как обычно в таких случаях, Николай снова стал повторять своё приглашение:

— Не, Максим, точно приезжай к нам. Рыбалка, лес, всё такое. В баньке ещё раз попаришься? Тебе понравилась баня?

— Да мне всё понравилось, я уже говорил. У вас всё так здорово! Посмотрим. Там видно будет.

К этому времени из дома вышла Антонина Николаевна с пакетом в руках. На плечах у неё была накинута кофточка, которая ещё вчера вечером согревала Максима. Он окинул взглядом её плечи, поблагодарил за сырники, и они втроём пошли к машине. Максим положил пакет на заднее сиденье и, прежде чем сесть за руль, стал с ними прощаться. Пожав крепко руку Николаю, он повернулся к Антонине Николаевне. Она стояла спиной к мужу, и поэтому тот не мог видеть, как внезапно наполнились слезами и печалью её глаза. Максим сделал шаг к ней навстречу и наклонился, чтобы взять её руки для поцелуя. Она позволила ему это сделать, а потом вдруг подняла свои руки и обхватила его шею. Они обнялись. Трепет их сердец был слышен только им одним. Он прижался лицом к её щеке, чувствуя, как его обжигает горячая слеза. В этот короткий миг сближения он услышал шёпотом произнесённые слова:

— Я люблю тебя!

— И я тебя! — так же шёпотом ответил он ей.

Резкий звук всё той же соседской бензопилы заставил их разомкнуть прощальное объятие. Максим, стараясь не показывать своего лица, стремительно повернулся, открыл дверь автомобиля и сел за руль. Включил зажигание. Вырвавшаяся из динамиков громкая музыка заглушила беззвучный стон его души. Дальше он смотрел лишь на Николая, который так же, как и в первый день, подсказывал ему рукой дорогу. Когда он выезжал из ворот, то взглянул в зеркало заднего вида. Розовый силуэт любимой женщины, которую он, возможно, никогда больше не увидит, на мгновение мелькнул в зеркале, чтобы на всю жизнь запечатлеться в его памяти. Когда автомобиль Максима оказался на проезжей части, он увидел, что они оба стоят у ворот и машут ему рукой. Он опустил стекло и помахал им в ответ. Потом сложил ладонь лодочкой, направил её в сторону Антонины Николаевны и послал ей самый страстный в своей жизни воздушный поцелуй. Увидев это, Антонина Николаевна почувствовала, как у неё защемило сердце. Она вдруг поняла, что прощается навсегда с человеком, благодаря которому судьба подарила ей возможность прикоснуться к настоящей бескорыстной любви — любви, не требующей для себя ничего, кроме позволения просто любить и только от этого быть счастливой. Было ли её чувство по отношению к нему таким же жертвенным, она пока не понимала. Можно ли было это незнание предъявить ей в вину? Конечно же, нет. Иногда нужно время, чтобы осознать и понять те чувства, которые порой так неожиданно посылает нам судьба. Лишь времени подвластно расставить всё на свои места.

После того как рычаг коробки передач оказался в положении «Драйв», ни о чём не догадывающийся автомобиль послушно тронулся и помчал Максима в сторону Санкт-Петербурга. Максим отыскал радиостанцию «Орфей», почти уверенный в том, что в эфире найдётся мелодия, которая будет звучать в унисон с музыкой его души. Это произошло не сразу. После нескольких произведений зазвучал ноктюрн Ференца Листа под названием «Грёзы любви». (музыкальный фрагмент) Максим был хорошо знаком с ним. Слушая эту грустную и одновременно возвышенную мелодию, в которой композитор так красиво и тонко отразил чувства и переживания влюблённого человека, Максим вспомнил, что Лист написал её как переложение лирических стихов поэта, имени которого Максим, конечно же, не помнил, как и не помнил полностью слова стихотворения. Но зато первые строчки он вспомнил легко, они всплыли у него перед глазами, как на экране: «Люби, люби, пока любить ты можешь!..» Максим в очередной раз удивился тому, как музыка совпадает с миром его души. Эти священные слова, которые, казалось, произносили клавиши рояля, звучали как напоминание и напутствие в жизни. Он расстался со своей любимой, но это не означало, что он потерял свою любовь. Он по-прежнему любил! И он был счастлив! И снова музыка пришла к нему на помощь, подсказав то самое главное, что необходимо понять, принять и надолго оставить в своём сердце.

Глава 24

Наступило лето. Была середина июня. Долгожданные белые ночи заявили о себе во всей своей мистической красоте. Сплетаясь с архитектурными ансамблями города, они как будто заявляли, что не согласны на меньшее совершенство, запечатлённое в неповторимых шедеврах из камня. И это соединение природы с творением человеческого гения казалось настолько неразрывным, что, прогуливаясь по городу, с замиранием сердца и восторгом наслаждаясь его красотой, порой начинаешь сомневаться, что первично: белая ночь или строения Петербурга? Наивное предположение постепенно уступает место мысли о том, что все эти великолепные дворцы, величественные соборы, уникальные разводные мосты, серые и грустные набережные, нежно обнимающие Неву и её каналы, и, наконец, роскошные парки с вековыми деревьями, обрамлённые неповторимыми по красоте арабесками решёток, были созданы исключительно по заказу госпожи Белой ночи, хоть и по велению Божьему. А как же иначе? Ведь красота этих творений особенно раскрывается именно на фоне белой ночи, которая, словно вуалью, покрывает влюблённый в неё город, заставляя рассматривать его сквозь тонкую прозрачную ткань. Всё прекрасное лучше воспринимается не в открытом, легко зримом образе, а тогда, когда оно прикрыто едва заметной пеленой тайны.

Максим, как и все жители многомиллионного города, не мог быть равнодушным к тому, что раскрывает перед ним волшебница белая ночь. Он шёл по Дворцовой набережной знакомым маршрутом. Немного не дойдя до Дворцового моста, он решил остановиться у бетонной ограды, чтобы посмотреть, как засыпает Нева, уставшая от разрезавших водную гладь в течение целого дня многочисленных корабликов и катеров, загруженных неугомонными и ненасытными до зрелищ туристами. Максим провёл ладонью по горизонтальной поверхности ограды, почувствовав под пальцами едва ощутимую бугристость красно-серого камня. Ему хотелось приобщиться к окружающей его красоте, почувствовать дыхание городской набережной и хоть немного оказаться причастным к ней. С одной стороны виднелся красующийся своей статью и пронзающий небо золотой шпиль Петропавловской крепости, а с другой — царственный фасад Зимнего дворца с многочисленными белыми колоннами и статуями на фоне бирюзовых стен. Между ними — дремлющая в ночной истоме Нева, позволившая одинокому прохожему любоваться её сонной красотой. «Я совсем перестал ходить по музеям и театрам. Может, поэтому я испытываю такую потребность в прекрасном и так жадно впитываю окружающую красоту, прогуливаясь по набережной и оглядываясь по сторонам?» — спрашивал себя Максим, всё так же нежно поглаживая каменную ограду. «Надо срочно на неделе взять отгул и сходить в Эрмитаж. А то в выходной день туда не пробиться». Максим посмотрел на часы. Было без двадцати час. Он решил пройти ещё немного, перейти дорогу, чтобы увидеть разведение моста с другой стороны. Тогда между двумя пролётами моста по центру будет видна Петропавловская крепость. Многие питерские художники именно в таком ракурсе старались запечатлеть разводной Дворцовый мост на своих картинах. Когда Максим остановился в выбранной точке обзора, он снова посмотрел на часы. Был час ночи, до разведения моста оставалось десять минут. Не успел Максим подумать об этом, как на набережной стал скапливаться народ, откуда-то взявшийся. А на Неве появилось множество дрейфующих пароходиков, похожих на большие светящиеся поплавки. Максима окружили со всех сторон. Стало необыкновенно шумно. Люди, вооружённые мобильными телефонами, пытались пробиться ближе, чтобы оказаться в первых рядах. Максим, тесно прижавшись к каменной ограде, не собирался никому уступать своё место. Оставались считанные минуты. Охваченный всеобщей истерией, он тоже достал свой телефон. А потом решил убрать его, боясь, что, отвлекаясь на съёмку, не сможет так остро ощутить предстоящее зрелище. Множество людей сфокусировали свой взгляд на пролётах моста. И за несколько секунд до ожидаемого представления вдруг стало тихо. Максим, как и все, смотрел, не отрываясь, в одну точку. Вдруг совершенно неподвижный двухстворчатый великан стал оживать, медленно раскрывая свои монолитные пролёты, похожие на огромные ставни. Одновременно с этим по набережной прокатился восторженный гул толпы. Поднятые вверх руки с мобильными телефонами задвигались вверх и вниз, как маленькие транспаранты во время праздничной демонстрации. Не обращая внимания на ажиотаж, возникший из-за него, его величество Дворцовый мост продолжал симметрично поднимать свои внушительные железобетонные конструкции. Наконец пролёты остановились и застыли, как в стоп-кадре. Между ними, словно жемчужина в морской раковине, блеснули купол и шпиль Петропавловского собора. Максим несколько минут любовался возникшей картиной. Потом, сделав несколько снимков, бочком выбрался из толпы и пошёл в сторону Дворцовой площади.

Пройдя несколько метров, он вдруг поймал себя на мысли, что всё это время, прогуливаясь по набережной, ни разу не вспомнил об Антонине Николаевне. Прошло больше месяца с его поездки в Вырицу. Как и обещал, Максим больше не писал ей писем, чтобы не бередить душу ни себе, ни ей. Он всё реже открывал её фотографии, а видео с её песнями и вовсе не пересматривал. Его чувства к ней остались прежними, хоть и не приносили такой боли, как раньше. А всё потому, что они уже не были безответными. Она призналась ему в любви, и этого ему было более чем достаточно. Её признание было горячим и нежным одновременно, но самое главное — оно было искренним. И ещё ему казалось, что она не перестанет его любить, как, впрочем, и он её. Их чувствам суждено было остаться неизменными, поскольку они, хоть и были взаимными, так и остались неутолёнными. Он хранил любовь в своём сердце и знал, что она останется в нём так же, как остаётся любовь ко всему родному в жизни любого человека. Они подарили друг другу несколько мгновений счастья и, расставшись, сохранили его в себе, как нечто очень дорогое, сокровенное и неведомое никому, кроме них. На Дворцовой площади, в отличие от набережной, народу было совсем мало. Тишину белой ночи нарушал лишь уличный музыкант, заставлявший грустно вздыхать свой сиплый саксофон. Он играл под аркой Генерального штаба. Из-за этого звуки, отражаясь от дугообразного свода, резонансно расходились в обе стороны — к Дворцовой площади и Невскому проспекту. Мелодия была такой же ненавязчивой и спокойной, как и застывшая окружающая красота, всецело подчинившаяся магии белой ночи. Возле саксофониста кружилась одинокая влюблённая пара в медленном, призрачном танце. Это маленькое представление заставило Максима ненадолго остановиться. «Они даже не представляют, что танцуют не только для себя и этого музыканта. Их танец предназначен для всего города, который подарил им себя, отдав свою любовь и красоту, ничего не требуя взамен!» Не дожидаясь окончания мелодии, Максим бросил купюру в раскрытый футляр, лежащий на брусчатке, и пошёл в сторону Невского проспекта. Несмотря на позднее время, на проспекте было много народу, в основном молодёжи. Люди шли ему навстречу, к сердцу города, с приподнятым настроением. Оно было разбавлено изрядной долей романтики, которая так необходима при встрече с прекрасным и неповторимым, что ожидало их впереди. Максиму нужно было пройти несколько кварталов до канала Грибоедова, где он обычно оставлял свой автомобиль. Он не торопился, стараясь максимально продлить удовольствие от ночной прогулки, идя под руку с белой ночью. Ему вдруг вспомнились строчки из песни Александра Дольского, которые он стал тут же тихо напевать, подняв голову и рассматривая здания.

«Мимо Спаса, мимо Думы я пройду путём знакомым,

Мимо всадников угрюмых к бастиону Трубецкому.

Вдохновенья старых зодчих, Петербурга приведенья

Дразнят память белой ночью и влекут в свои владенья…» (музыкальный фрагмент)

Глава 25

Максим проснулся поздно, после сказочной ночной прогулки. Было воскресенье. Его свидание с белой ночью промелькнуло в мыслях приятным воспоминанием. На душе было спокойно и светло. После завтрака ему почему-то не хотелось никуда идти. Он принял душ и пошёл в комнату к своему кожаному креслу, в котором он так любил расслабляться и думать о чём-то приятном. Ему этого особенно хотелось после ночного общения со старым Петербургом. Он перетащил кресло в эркер и развернул его в сторону окна, чтобы видеть храм, который каждое утро приветствовал его как старого знакомого. Затем он поднял жалюзи и удобно устроился в своём кресле. Максим уже привык к тому, что храм каждый раз выглядит по-другому в зависимости от времени суток, погоды, освещения и фона за ним. Но в этот раз открывшаяся картина предстала перед ним в новом, чрезвычайно живописном виде, от которого буквально захватывало дух. Храм, как всегда, мирно возвышался в своём великолепии. За ним, от самого горизонта, вырастала стена из кучевых облаков. Они подсвечивались спрятанным за ними солнцем, которое своими лучами заполняло их изнутри. От этого цвет их удивительно менялся: от белого и серого до почти чёрного, подобно тому, как он проявляется в разных породах жемчуга. Природа словно знала об этом, нарисовав в небе жемчужный занавес, на фоне которого золотые купола храма сияли пробивавшимся иногда сквозь облака отражённым солнечным светом, соревнуясь в красоте и очаровании с причудливыми облаками. Максим наблюдал, как разноцветные облака плывут вверх, сменяясь другими, похожими по цвету и совершенно разными по форме. Эта движущаяся вертикально лента из облаков позади храма в сочетании с сиянием золотых куполов стала гипнотически воздействовать на Максима. Он неотрывно смотрел на живую, постоянно меняющуюся картину. Вскоре зрение его стало менее чётким. Контуры облаков и куполов стали размываться, а краски — смешиваться, подобно палитре художника. Максим закрыл глаза. Знакомый нарастающий шум морской волны не заставил себя долго ждать. Вслед за ним Максим почувствовал, как двойник его физического тела стал медленно приподниматься вверх. Как только восприятие окружающего мира полностью переместилось в парящее под потолком астральное тело, оно стало так же медленно опускаться вниз. После того как шум волны прекратился, Максим открыл глаза. Первым делом по привычке он стал смотреть на свою ладонь. Он подвигал ею перед глазами, заметив, как при этом движущаяся ладонь оставляет после себя серебристый шлейф. Он остановил движения ладони и стал сосредоточенно всматриваться в её очертания. Когда контуры раскрытых пальцев вновь стали чёткими, он оторвал взгляд от них и огляделся вокруг. Мир, окружающий его, полностью изменился. Он находился уже не в своей комнате, а совершенно в другом месте. Вместо кресла его спина чувствовала твёрдую поверхность дерева, а перед глазами был уже не храм с золотыми куполами, парящий в облаках, а большой белый шатёр, одиноко стоящий посреди безлюдной степи, в нескольких шагах от него. «Я вновь переместился. Знакомый шатёр и знакомый запах», — подумалось ему. Максим стал лихорадочно анализировать происходящее с ним, пытаясь разобраться и сориентироваться в новой обстановке. «Но зачем я здесь? Ведь я не собирался этого делать. И бессонницы у меня не было. Значит, всё произошло спонтанно? Или я могу совершать это уже днём, достаточно лишь расслабиться и отпустить все мысли? И главное — перед этим правильно выбрать объект, который поможет переключить сознание. Интересно, всё, что сейчас происходит и будет происходить, находится под моим контролем или же оно существует и будет меняться само по себе, независимо от меня?»

Максим, понимая, что нет смысла искать ответы на эти вопросы, приподнялся с земли и с замиранием сердца подошёл к шатру. Прежде чем войти, забавная мысль развеселила его и придала смелости: «А как же, интересно, раньше спрашивали разрешения войти в шатёр? Не стучать же по матерчатому пологу? Всё равно никто не услышит». Словно уловив его вопросы, внезапно появившийся ветер приоткрыл полог шатра, приглашая его войти. «Совсем как с Пилигримом», — подумал Максим. Сделав первый шаг и почувствовав, как его нога приятно погружается в поверхность мягкого густого ковра, он понял, что этот шаг окончательно переместил его из реальности в сказку.

Приятный аромат восточных благовоний только усилил его ощущения, а тишина и покой, царившие вокруг, полностью погрузили Максима в чарующий мир волшебства. Серафим и Пилигрим сидели по разные стороны большого прямоугольного стола и молча смотрели на него умными глазами одинакового синего цвета. Максим не мог не заметить, что они очень похожи друг на друга, словно отец и сын. Серафим, как и прежде, был одет в белоснежный хитон, а Пилигрим — в серый с капюшоном. Оба были подпоясаны кожаными ремнями, и у обоих в руках были посохи. Пурпурная ленточка вокруг головы Серафима оттеняла серебристый цвет его волос, а на тёмной с небольшой проседью голове Пилигрима был золотой с изумрудными листочками венец, в котором отражался свет мерцающих свечей. От обоих шло тусклое сияние, оно завораживало, манило и пугало одновременно. Максим, остолбенев, несколько минут любовался ими. «Неужели моё воображение могло сотворить два таких красивых образа? Или они существовали в реальной жизни много веков назад? А я лишь незваный гость для них?» С трудом оторвав взгляд от сидящей пары, Максим стал машинально осматривать помещение, словно пытаясь отыскать в нём ещё кого-то. И в этот момент он услышал голос Серафима:

— Не ищи. Её здесь нет.

Поняв, что их разговор будет проходить в обычной форме, а не телепатически, Максим спросил:

— Кого ты имеешь в виду?

— Аниту. Кого ж ещё? Ведь именно её ты ищешь своими глазами.

— Ты, как всегда, удивительно догадлив. Мне, в самом деле, хотелось увидеть и её. Очень жаль, что она не с вами и, наверное, мне уже не суждено с нею когда-нибудь встретиться, — грустно произнёс Максим, опуская взгляд. Неожиданно мягкий баритональный тембр голоса заставил его вздрогнуть. Он понял, что впервые услышал Пилигрима.

— Не огорчайся. Ты обязательно встретишь свою Аниту.

Максим поднял голову и посмотрел на него. Лучистый взгляд добрых глаз действительно вселял надежду. Таким взглядом смотрят, когда не только предполагают, но и просто знают, что так оно и будет.

— Пилигрим! — произнёс Максим вдохновенно, не отрывая взгляда от своего героя.

— Да, Максим.

— Никогда не думал, что смогу разговаривать с тобой.

— Отчего же?

— Оттого, что это трудно представить и невозможно в это поверить.

— Вот именно. Ты правильно сделал акцент на последнем. Представить как раз легко, а вот верить в это гораздо сложнее. Похоже, тебе это удалось, — спокойным голосом произнёс Пилигрим, а потом, указывая рукой на стоящую рядом кушетку, сказал:

— Присаживайся, в ногах правды нет.

Максим только сейчас увидел стоящую справа от него кушетку, покрытую красным бархатом, в изголовье которой лежала чудесная лютня с золотистыми струнами. Он робко присел на край кушетки, не в силах отвести взгляд от волшебного инструмента. Когда он вновь посмотрел на Пилигрима, тот спросил:

— Хочешь коснуться её?

— А можно?

— Конечно же! Тебе всё можно!

Максим хотел спросить о том, почему вдруг у него такие привилегии, но естественное желание пересилило, и он медленно стал протягивать пальцы к мирно лежащему инструменту. Когда он дотронулся до гладкой деревянной поверхности, то почувствовал, как лютня вздрогнула, словно проснулась ото сна, и вслед за этим по её струнам пробежала тихая звуковая волна, излучающая радужное свечение и кругами распространяющаяся в разные стороны. Максим рефлекторно отдёрнул руку и молча посмотрел в сторону сидящих за столом, надеясь получить от них ответ.

— Не пугайся. Она просто узнала тебя, — сказал Пилигрим.

— В каком смысле узнала?

— В том смысле, что ей знакомы твои пальцы.

— Но я ведь никогда не играл на ней.

— А это вовсе не обязательно. Она узнала руки музыканта.

— Не такой уж я и музыкант, — с досадой в голосе произнёс Максим.

— Это не так важно.

— А что важно?

— Важно, что ты влюблён в музыку. И не просто в музыку, а в ту, которая творит чудеса. А поскольку эта лютня сама по себе является источником чудес, она, узнав родственную душу, поприветствовала тебя таким образом, — произнёс он с улыбкой, а потом, после небольшой паузы, каким-то проникновенным голосом добавил:

— Любой музыкальный инструмент в руках музыканта становится волшебным настолько, насколько наполнена магией, волшебством и любовью его душа.

— Меня всё время мучает один и тот же вопрос, и, похоже, я на него вряд ли найду ответ.

— Спрашивай, — вдруг заговорил Серафим, — в любом случае мы постараемся на него ответить.

— Я тебя уже об этом спрашивал при нашей первой встрече в Михайловском парке. Но так и не получил вразумительного ответа. Вот скажи, всё, что сейчас меня окружает: этот роскошный шатёр, лютня, вы, сидящие за столом. Всё это происходит на самом деле или это плод моего воображения?

— А разве это имеет значение? — ответил Серафим.

— А разве нет? Тогда что имеет значение? Что важно? — не успокаивался Максим.

— Важно то, что ты каким-то образом, какой-то частью своего сознания и с подсказкой своего сердца сумел увидеть и затем отобразить всё это в своей книге.

— Ах да, моя книга. Но неужели она столь важна? Она ведь писалась мною как порыв, вызванный внезапно откуда-то взявшейся фантазией, и только. Эту книгу, может, никто и никогда не прочтёт. А если даже и прочтёт, то вряд ли оценит.

— Почему же?

— Потому что оценивать в ней, собственно, и нечего.

— А вот здесь позволь с тобой не согласиться. Книги просто так не пишутся, так же как и кирпичи просто так не падают с крыш на голову. Извини за грубое сравнение. Не знаю, почему оно вдруг пришло на ум. Может, после посещения вашего мира? Ну так вот, ты ведь не случайно коснулся лежащей рядом с тобой лютни, которая сразу же признала тебя. Родство душ никуда не денешь.

— Не хочешь ли ты сказать, что у неё есть душа?

— А разве нет? Вспомни инструменты, созданные великими мастерами. Страдивари, Гварнери, Амати! Разве они не вкладывали частички души в свои скрипки, которые, храня их в себе, проносили сквозь века и оживали лишь тогда, когда к ним прикасались пальцы достойных музыкантов? Каждому музыканту подходит только один, близкий ему по духу инструмент. Рано или поздно они находят друг друга. И когда это происходит, они становятся неразлучны до самой смерти.

— Так же, как у Пилигрима?

— Именно.

— Но причём здесь я? Почему вдруг его лютня узнала меня?

— Потому что вы с Пилигримом хоть и совершенно разные, но похожи в одном. В самом главном — в вашей чистой любви к музыке.

Максим посмотрел в этот момент на Пилигрима, надеясь услышать его мнение. Но тот лишь глядел на него с улыбкой на устах и всё тем же светящимся, добрым взглядом.

— Но ты что-то говорил о моей книге, а потом вдруг перешёл на тему музыки. Какая связь?

— Самая прямая. Ты, наверное, заметил, что я назвал твою любовь к музыке чистой.

— Да, конечно. Правда, не совсем понял, что это значит.

— Чистой значит бескорыстной и способной лишь созидать, а не разрушать. Наполнять окружающий мир только любовью, добротой и миром. Эта способность, придуманная тобой и воплощённая в главном герое твоей книги, и есть та частица, которая вас объединяет. Являясь той самой частицей души, о которой я говорил, она вселяется в волшебный музыкальный инструмент, созданный гениальным мастером.

— Я начинаю тебя понимать, — тихо сказал Максим. Потом он снова посмотрел на лютню и продолжил. — Странно, у меня почему-то нет больше к тебе никаких вопросов. В голове какое-то просветление! И ещё… Не знаю, как сказать…

— Говори как есть, — произнёс Пилигрим.

Максим, не отрывая влюблённого взгляда от лютни, с дрожью в голосе продолжил:

— Что-то непонятное происходит с моими руками. Они словно проголодались. Их тянет к лютне какая-то неудержимая сила. Словно она не инструмент, а любимая женщина, которую хочется схватить и заключить в свои объятия. Я чувствую, что не могу справиться с этим желанием. Это всё ваших рук дело?

— Думаю, что мы тут ни при чём, — вновь ответил Пилигрим. — Это уже лютня так воздействует на тебя. Это она просит тебя, а не мы. Она желает с тобой соединиться для того, чтобы ты сыграл на ней.

— Что же мне делать?

— Ответь ей.

— Но как?

— Так, как подсказывает тебе твоё сердце!

— Я же не умею играть на ней.

— А ты попробуй.

Максим вновь прикоснулся к гладкой блестящей поверхности волшебного инструмента. Тепло по пальцам стало перемещаться вверх, проникая сначала в сердце, а потом наполняя разум невероятно приятным осознанием родства и любви к этому чуду, созданному руками человека. Нежно взяв за гриф левой рукой, он прижал его к себе, чувствуя, как выпуклая спинка инструмента касается его живота. Он стал разглядывать его струны, чтобы понять, как играть на нём, и обнаружил, что их было шесть: первая одинарная, остальные парные. «Может, на нём надо так же играть, как на гитаре?» Максим решил не думать, а просто набрать первую появившуюся в голове мелодию. Ею оказалась соната Бетховена под названием «Буря».(музыкальный фрагмент) Он никогда не играл её на фортепиано. Из-за отсутствия достаточного музыкального образования это попросту было невозможно. Но, держа в руках этот волшебный инструмент, по каким-то неведомым законам реальности, в которой он находился, ему было подвластно всё. Он вдруг понял, что сможет исполнить любую известную ему вещь из классической музыки, и неважно, для какого инструмента она была написана. Нужно было только вспомнить и воспроизвести мелодию в своей голове, а пальцы уже сами легко побегут по струнам. Как только он стал извлекать первые звуки на лютне и знакомые бетховенские интонации стали наполнять окружающее его пространство, всё вокруг него стало меняться. Все окружающие предметы и люди, находящиеся рядом с ним, стали с нарастающей скоростью двигаться по кругу, а потом и вовсе растворились в воздухе. Максим не переставал двигать пальцами, которые, казалось, сами по себе пробегали по струнам, вызывая у него ощущение эйфории и внутреннего превосходства. Когда он поднял голову, то обнаружил себя сидящим на берегу моря. Вокруг была живописная картина. Низкое темно-фиолетовое небо склонилось над таким же морем с огромными пенистыми волнами, неистово набрасывающимися на пустынный каменистый берег. Солнца не было видно за тяжёлыми чернильными облаками. От удивительного совпадения цветов водной стихии и небесного свода захватывало дух. Влажный воздух, насыщенный запахом моря, крик недовольных чаек, цепляющихся своими крыльями за гребни волн, линия горизонта, пугающая своей бесконечностью, воспринимались Максимом как единое неразрывное соединение с мелодией исполняемой им сонаты. Оказавшись наедине с этой бушующей стихией, Максим почувствовал себя беззащитным и одиноким, почти таким же, как человек, не способный справиться с нахлынувшей на него страстью. Максим испытывал одновременно страх и восторг от безумства разгневанного моря, словно сошедшего с картины Айвазовского, но в другом цвете и с другими персонажами. Морской шторм раскрывался перед Максимом во всей своей необузданной красоте, и казалось, что не ветер так взволновал морскую гладь, а звуки исполняемой им мелодии, громким резонансом вырывавшиеся из волшебной лютни. Максим решил проверить, так ли это. Мысли его изменились, и сразу же вспомнилась другая, спокойная и светлая соната Баха из цикла Siciliano. (музыкальный фрагмент) Пальцы, получив сигнал, тут же стали послушно исполнять его. Как только новые звуки поплыли навстречу морю, оно, будто по волшебству, стало успокаиваться и менять свой цвет. Через несколько мгновений прежних остроконечных волн, покрытых белыми шапками, не стало; вместо них появилась гладкая, словно отполированная, поверхность изумительного сине-бирюзового цвета, на которой сквозь рассеивающиеся облака заискрились золотистые лучи высоко стоящего солнца. Страстный, безумный, тёмный шторм сменился тихим, нежным и светлым штилем. Невероятно, но чистая, небесная музыка смогла укротить неподвластную стихию. Чайки, которых так резко разлучили с манящими их волнами, стали разлетаться в разные стороны, и лишь одна, самая любопытная из них, опустилась на берег недалеко от Максима и, подойдя к нему совсем близко, сначала слегка наклонила голову, а потом уставилась на него своим прозрачным круглым глазом. Максим, наблюдавший за внезапной сменой декораций, оторвал взгляд от морской глади и стал наблюдать за чайкой. В какой-то момент он зафиксировал взгляд на её стеклянном, не моргающем глазе, который вдруг стал стремительно увеличиваться в размерах, приближаясь к Максиму. Его чёрный зрачок, превратившийся в подобие колодца, стал затягивать Максима в свою бездонную глубину, пока не поглотил целиком. Максим почувствовал, как стремительно падает вниз. Падение было недолгим и продолжалось до тех пор, пока он вдруг не увидел себя сидящим на бескрайнем цветочном поле, залитом ослепительным солнечным светом. Максим не стал играть на лютне, чтобы всецело полюбоваться окружающей красотой. Идеально ровная поверхность земли была покрыта пёстрым ковром из высоких ромашек и васильков. Этот созданный природой ковёр простирался до самого горизонта и дальше соединялся с небесным сводом, отражаясь в нём, как в зеркале, только вместо лепестков ромашек на васильковом фоне проплывали белые кудрявые облака. Знойную тишину нарушал лёгкий порыв ветра. И лишь когда он затихал, можно было услышать жужжание толстого полосатого шмеля, перелетавшего с одного цветка на другой. Максиму вдруг вспомнилась песня «Русское поле» в исполнении актёра Владимира Ивашова.

(музыкальный фрагмент) Он тут же обхватил тонкий гриф лютни и стал брать на нём аккорды. Красивая мелодия вместе с голосом Максима, подхваченная ветром, плавно потекла пологими волнами вдоль цветочной поляны. Встревоженные ромашки и васильки заколыхались на тонких стебельках, подчиняясь музыкальным звукам и ветру, одаривая погружённого в музыку Максима тонким, едва уловимым ароматом. Когда Максим закончил петь и открыл глаза, то увидел, что на самый конец грифа лютни опустилась большая красивая бабочка с треугольными чёрно-жёлтыми чешуйчатыми крыльями. «Махаон», — подумал Максим и застыл на месте, чтобы не спугнуть её, испытывая детское желание понаблюдать за ней и полюбоваться ею. Потом у него вдруг появилось подозрение, что бабочка тоже наблюдает за ним. Трудно было угадать в этот момент, кто кому более интересен: бабочка Максиму или наоборот. Эта молчаливая дуэль продолжалась не более минуты, после которой бабочка, словно поняв, что подчинила себе своего зрителя, вспорхнула и полетела, как дельтаплан, перекачиваясь на ветру из стороны в сторону. Максим, завлекаемый её танцующим полётом, закинул лютню за спину и пошёл за ней, словно она указывала ему путь. Бабочка, как и полагается всем бабочкам, летела не слишком быстро, поэтому Максиму не требовалось больших усилий, чтобы догнать её. Вскоре он увидел, что они оказались на извилистой тропинке, по обе стороны которой стелилась высокая трава всё с теми же ромашками и васильками. Как только Максим стал идти по тропинке, то обратил внимание на то, что полёт бабочки стал ещё более зигзагообразным. Она стала своими узорчатыми крыльями касаться травы и цветов по обе стороны от тропинки, словно здороваясь с ними. Максима очень удивили эти необычные движения, и он стал внимательно следить за ними. Дальше всё стало происходить как в фантастическом фильме. Тропинка стала расширяться и всё больше походить на просёлочную дорогу. Бабочка тоже начала менять форму, увеличиваться в размерах, пока не превратилась в птицу с пёстрым оперением и оранжевым клювом, а трава и цветы, которых она продолжала касаться своими крыльями, стали вырастать на глазах и менять цвет. Вскоре Максим увидел, как вдоль дороги и дальше по всей её протяжённости вместо цветов и травы заколосились ржаные поля, отливая на солнце тёплым золотистым цветом. Максим вспомнил знаменитую картину Шишкина, и сразу же вдоль дороги стали вырастать огромные величавые сосны с зелёной пушистой хвоей. Сочетание золотого с зелёным на земле и ярко-синего с белым на небе вызвало в душе Максима необычайный восторг и умиление. Он ускорил свой шаг по направлению к соснам, чтобы присесть в их тени, вдохнуть ожидаемый запах солнца и воздуха в соединении с запахом смолы и спелых колосьев. Когда он свернул с дороги в сторону высокой сосны, то увидел, как сопровождавшая всё это время пёстрая птица, похожая на иволгу, выпорхнула из густых колосьев и спряталась в гуще веток дерева. Максим подошёл к сосне, приложил к её покрытому смолой стволу ладонь и медленно стал гладить его сверху вниз. Затем он снял лютню с плеча, прислонил её к стволу дерева и опустился на землю рядом с ней. Прижав голову к приютившему его дереву, он закрыл глаза. Иволга, сидевшая высоко над ним, дождавшись Максима, запела свою песню, похожую на игру флейты. Состояние блаженства и душевного покоя, так редко посещавшее людей, раскрылось перед Максимом в полную силу. «Должно быть, песня о русском поле сотворила это чудо, так внезапно обрушившееся на меня. Ласковая сосна, волшебная лютня рядом со мной, это бескрайнее золотое поле и это бездонное синее небо с плывущими, подобно ангелам, белыми облаками! И всё это предназначено лишь мне одному!» Не открывая глаз, Максим дотянулся до волшебной лютни, взял её в руки и прижал к себе. Потом, двигая ладонью левой руки по тыльной стороне грифа, словно лаская его, он остановил пальцы на струнах и взял первый аккорд, чтобы воспроизвести основную тему третьей части Третьей симфонии Брамса. (музыкальный фрагмент) Чудесная мелодия стала растекаться в разные стороны. Она поднималась вверх по высокому стволу дерева, под которым он сидел. Достигнув его верхушки, она устремилась выше, к самому небу. Она разливалась и в сторону ржаных полей, заставляя колосья плавно двигаться в заданном ритме, подобно смычкам скрипок в большом симфоническом оркестре. Максим, став сразу же и дирижёром, и исполнителем, с помощью волшебной лютни подчинил себе природу, вовлекая её в этот музыкальный спектакль. И одновременно он благодарил её за подаренные ему мгновения счастья, охватившие его в эти минуты.

Когда отзвучали последние звуки сыгранной им симфонии Брамса, Максим открыл глаза. Его нисколько не удивило то, что он обнаружил себя сидящим в своей комнате в мягком кожаном кресле. Перед ним было окно, в котором на фоне неба и тонкой речной полосы, окружённый невысокими деревьями, стоял храм, приветствуя его блеском сусального золота сферических куполов. Его путешествие закончилось так же внезапно, как и началось. И лишь оставшееся на кончиках пальцев ощущение от прикосновения к тонким упругим струнам напоминало о нём. На душе у Максима было одновременно и радостно, и грустно. Его переполнял восторг от увиденных им невероятных по красоте и силе воздействия уголков природы, которые он посетил каким-то непостижимым для его сознания образом. И в то же время он испытывал горькую досаду: во-первых, оттого что всё, что с ним произошло, осталось в прошлом, а во-вторых, потому что в реальной жизни он никогда не сможет так великолепно и легко исполнять любое музыкальное произведение, как это у него получалось на волшебной лютне. Чтобы как-то сгладить свои печальные мысли, Максим решил выйти из дома и пройтись вдоль набережной Невы. «Надо пойти посидеть на лавочке у реки и обдумать всё, что было сказано в шатре. В конце концов, прикоснуться к природе, увидеть её красоту можно и в своём реальном мире», — подумал он, выходя из дома.

На набережной было совсем немного людей. И почти все лавочки были свободны. Максим присел на одну из них и стал смотреть на реку и кусты, раскинувшиеся вдоль берега. Обуховский мост из-за прозрачности воздуха лежал как на ладони. Вокруг стояла такая звенящая тишина, что казалось, можно услышать, как друг с другом шепчутся листья на кустах, подглядывающие за гладкой поверхностью реки, которая, подобно кошачьей спинке, вздрагивала мелкой зыбью от нежных поглаживаний летнего ветерка. Поверхность реки была настолько зеркальной, что стойки моста с подвесными тросами могли с умилением любоваться своим отражением, похожим на огромные зонтичные шатры, плывущие по небу в обрамлении белых и лёгких, как вата, облаков. Максим стал вспоминать слова, сказанные при встрече Серафимом и Пилигримом. «Они говорили о моей книге и, в отличие от меня, придавали ей большое значение. А ещё они что-то сказали про Аниту, которую я обязательно встречу. Но когда? Где? Это совсем вылетело у меня из головы после того, как я прикоснулся к лютне. Ах, лютня! Как ты прекрасна и совершенна! И какие невероятные чудеса ты можешь творить! Почему же я так виртуозно способен играть на тебе только в другом, нереальном, фантастическом мире? Вот если бы так было здесь, точно так же с гитарой!..» Максим мог бы долго предаваться мечтам и воспоминаниям, если бы не навязчивая привычка, так характерная для большинства населения Земли, — постоянно, когда надо и не надо, доставать свой мобильный телефон. Он стал пробегать глазами ленту новостей в разделе «Культура». Его внимание привлекла статья с названием «Туристы назвали самую популярную достопримечательность в России». Из статьи следовало, что на первом месте стоит Красная площадь, на втором — Исаакиевский собор и на третьем — Эрмитаж. Максима нисколько не удивили предпочтения допотопных туристов, хотя он и распределил бы призовые места в обратной последовательности. Он «повисел» ещё немного в интернете, а потом со словами: «Завтра же после работы пойду в Эрмитаж» встал с лавочки и побрёл вдоль набережной в сторону дома.

Глава 26

Заказать билет по интернету удалось только на среду. Вообще-то раньше, когда Максим чаще ходил в Эрмитаж, он больше любил посещать его зимой. Ну, во-первых, потому что в это время года в нём бывает меньше народа. А во-вторых, ему нравилось после колючего мороза, от которого тёмная мостовая Дворцовой блестела глянцевым светом, отражая редко пробивающиеся лучи тусклого солнца, попадать в тёплое, дающее приют помещение дворца с характерным запахом времени и красоты. Но в этот раз всё было по-другому. После пережитых за последнее время событий его так сильно тянуло к прекрасному, что он решил пойти в Эрмитаж независимо от времени года, чтобы как можно скорее окунуться в завораживающий мир искусства. В этот раз ему очень хотелось попасть в зал с картинами импрессионистов. Зайдя в здание Эрмитажа со стороны Дворцовой набережной, он вспомнил, что они выставлены на четвёртом этаже, и поэтому сразу же решил подняться туда. Но как только он повернул в сторону парадной лестницы, тут же застыл на месте. Каждый раз как в первый раз! Красота, сотворённая руками человека, ввела его в ступор. Он буквально с открытым ртом, медленно поднимая голову, стал рассматривать это чудо из белого блестящего камня, покрытого посередине красной ковровой дорожкой и окружённого множеством изящных мраморных скульптур и барельефов в золотом обрамлении. Максим медленным шагом, поднимаясь по ступенькам лестницы, разглядывал малейшие детали этого шедевра, проводя рукой по гладким перилам мраморной балюстрады. Сочетание белого цвета и золота слепило глаза. Эффект свечения усиливался от обилия дневного света, исходящего из многочисленных окон, каким-то чудом разместившихся вокруг лестницы. Огромный плафон с сюжетами из греческой мифологии венчал эту божественную красоту, исполненную в стиле барокко. И сразу же возникшая внутри музыка Антонио Вивальди из концерта «Гармонические вдохновения №6».(музыкальный фрагмент) стала окутывать Максима, стекая с изящных скульптур и стройных глянцевых колонн, находящихся в плену у бездонных зеркал и позолоченных лепных барельефов. Скользкая поверхность мраморных перил лестницы, по которой Максим проводил рукой, поднимаясь вверх по красному ковру, усиливала ощущение прикосновения к вечности, так часто возникающее у человека при посещении подобных мест. Отложившись в сознании, оно всплывает потом, порой совсем неожиданно, в те или иные минуты жизни, и тянет за собой ленту волнительных воспоминаний. «Теперь, когда я услышу скрипичный концерт Вивальди, я буду вспоминать красоту, созданную другим итальянским гением», — подумал Максим, когда дошёл до последней ступеньки лестницы.

Максим уже давно не был в Эрмитаже, и поэтому, подходя к дверям, ведущим в Парадный зал дворца, он, чтобы убедиться в правильности своего маршрута, решил спросить стоящую у входа смотрительницу:

— Прошу прощения! Я смогу отсюда дойти до зала импрессионистов?

— Добрый день! Нет, не сможете. Вам нужно было зайти в музей со стороны Главного штаба.

— Странно. Но я помню, что именно с этого входа на четвёртом этаже были выставлены их картины.

— А когда вы последний раз были в Эрмитаже? — спросила она.

Максим покраснел, лихорадочно вспоминая, когда это было. И, так и не вспомнив, ответил:

— Давно.

— Должно быть, очень давно. Поскольку после ремонта в 2014 году залы с импрессионистами и постимпрессионистами разместили именно там, где я вам сказала.

— Что же мне делать? Выйти на улицу и войти с другого входа?

— Именно так.

— А как же билет?

— Предъявите его у входа в Главный штаб и объясните ситуацию. Думаю, вас пропустят.

— Спасибо большое! Вы очень любезны!

Когда Максим переходил Дворцовую площадь, он сначала подумал, что, наверное, кому-то было угодно, чтобы он ещё раз увидел красоту Парадной лестницы, раз судьба сыграла с ним такую шутку. А потом решил, что судьба тут ни при чём, просто надо чаще ходить в музеи, а не раз в десять лет.

Первый зал на четвёртом этаже был посвящён картинам Анри Матисса. Максим помнил, что во многом на творчество этого французского художника повлияло то обстоятельство, что он в своё время прикоснулся к произведениям древнерусских иконописцев. И тем не менее Анри Матисс не вызывал у Максима такого восторга, как, скажем, Клод Моне или Огюст Ренуар. Но, несмотря на это, Максим старался остановиться у каждой картины, чтобы понять её и оценить по достоинству. В залах Пабло Пикассо он задержался ещё меньше, поскольку никогда не понимал его творчества, несмотря на раздутую, как ему казалось, популярность этого художника. Разве что «Любительница абсента» немного привлекла его внимание. Холодное одиночество и способ избавиться от него с помощью ухода в другую реальность таким путём, как изобразил Пикассо на своей картине, вызывали у Максима неприятное беспокойство, которое сразу же хотелось заменить чем-то другим — светлым и тёплым. К счастью, ему это вскоре удалось, после того как он вошёл в следующий зал и окунулся в чарующий и благоухающий ароматами цветов мир Клода Моне. От его картин с садами и уголками Монжерона невозможно было отвести взгляд. Буйство красок в сочетании с теплом и светом, исходящими от ярких полотен, наполняло волнением другого характера. Это всё равно что вспомнить детство, когда мир кажется именно таким садом с множеством молодых, начинающих жить деревьев в окружении разных красивых цветов, а потом вспомнить юность с первой влюблённостью, когда весь мир кажется большим роскошным цветущим садом. Насыщенность и многообразие красок на картинах кружили Максиму голову. Видел ли Моне этот сад в реальной жизни с таким сочетанием ярких красок или всё-таки его рукой управляла безграничная фантазия, так свойственная художникам? Максим сразу же вспомнил поле, усыпанное ромашками и васильками, увиденное им в другой реальности, и ему почему-то хотелось думать, что один из родоначальников импрессионизма мог пережить в своей жизни нечто подобное. У Максима не было твёрдой уверенности в том, как у художников происходит процесс создания картин. Но он не сомневался в том, что в каждом из них, помимо врождённого таланта, существует механизм, позволяющий переключать своё сознание на другой уровень и там находить всё необходимое для этого. Каждый человек уникален, и поэтому не может быть, чтобы у всех всё было одинаково. И это великолепно!

Максиму очень не хотелось выходить из зала Моне. Но какая-то внутренняя сила тянула его покинуть его. А впрочем, почему «какая»? Он вполне представлял себе эту силу, источником которой было безудержное желание увидеть картины прекрасных дам Огюста Ренуара! С приятным, проникающим в душу волнением он вошёл в зал. В нём было выставлено одиннадцать картин. Четвёртая по порядку была картина с изображением знаменитой парижской актрисы конца девятнадцатого века Жанны Самари. Максим сразу же понял, что это именно та картина, ради которой он пришёл сегодня в Эрмитаж. Но чтобы не отвлекаться мыслями на остальные, он решил сначала посмотреть другие, представленные в зале, а потом вернуться к ней, чтобы полностью погрузиться в созерцание образа прекрасной женщины, так удивительно точно схваченного художником. Когда он снова подошёл к ней, то почувствовал, как его постепенно, с нарастающей силой начинает завораживать портрет, изображённый на картине. От того, что на картине актриса чуть наклонилась вперёд, казалось, что она вот-вот сделает шаг навстречу, чтобы поприветствовать и протянуть руку для поцелуя, спрятанную под белоснежной атласной перчаткой. Искренняя улыбка алых губ и исходящий свет голубых глаз, казалось, ещё больше подчёркивали это стремление. Безукоризненная форма рук и притягательная округлость плеч совершенно не оставляли шанса не влюбиться в неё и подавить в себе страстное желание броситься к её ногам, а затем заключить её в объятия в ответ на всего лишь протянутую маленькую ручку. Но что удивительно, в этом образе не было намёка на лёгкую доступность, а лишь неприкрытость тонких чувств; не было вульгарности, а лишь желание нравиться окружающим. «Как она похожа на мою Аниту!» — подумал Максим. «Такие же рыжие волосы с манящей чёлкой на лбу, овал лица и форма губ, и тот же лучистый взгляд. Но Анита постарше, и глаза не голубые, а изумрудные. Ещё бы и платье было зелёного цвета…» Максим любовался портретом актрисы. Не в силах оторвать от него взгляд, он то приближался, то отдалялся, словно перед ним была не картина, а живая женщина. «Неужели именно этот портрет имел в виду Пилигрим, когда говорил о возможной встрече с Анитой?» — с досадой подумалось Максиму. Он уже собирался покинуть зал, в котором у него состоялось свидание с образом из его романа, когда вдруг он услышал женский голос, заставивший его замереть на месте. Он повернул голову налево и увидел, как в зал входит небольшая группа посетителей. Натыкаясь друг на друга и шаркая обувью по блестящему паркету, они стали постепенно расходиться в стороны, чтобы пропустить женщину-экскурсовода, чей голос так взволновал Максима. Отойдя немного в сторону, он стал разглядывать её, не в состоянии оторвать взгляд. «Не может быть! Так не бывает! Но это не Анита! Она совсем на неё не похожа. Светлые волосы, карие глаза. Но почему я так взволнован? Чем она меня так очаровала и вызвала такое смятение в душе?»

— А вот перед вами знаменитый портрет известной актрисы французского театра «Комеди-Франсез» Жанны Самари, который Ренуар написал специально по её заказу. Было написано ещё несколько её портретов. И, пожалуй, самый известный из них находится сейчас в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве, где она изображена не в бледно-розовом, как на этом портрете, а в изящном изумрудном платье. Многие ценители считают оба портрета идеалами женственности в живописи. Хотя лично мне кажется, что приёмами, характерными исключительно для Ренуара, а именно размытыми, как бы смазанными красками, автор создаёт ощущение нереальности в образе женщины. Словно она возникла из сказки или волшебных снов мечтательного художника. Такая трактовка кажется ещё более правильной, если учесть, что оригинал в реальной жизни сильно отличался от того, что изобразил живописец на своём полотне. И лишь небольшая часть в чертах, характерных для актрисы, удачно схвачена Ренуаром. Это неприкрытая лучезарность её глаз в соединении с открытой, светящейся улыбкой, от которой, кажется, улыбается вместе с ней весь остальной мир.

— Но почему, почему Ренуар так приукрасил портрет актрисы? Что двигало им во время написания портрета? — неожиданно для всех и в первую очередь для себя спросил Максим. Все присутствующие молча повернули головы и уставились на него, явно не скрывая своего любопытства, в котором можно было заметить и признаки раздражения. Но в отличие от них экскурсовод взглянула на него спокойным и сдержанным взглядом, а потом, после небольшой паузы, ответила:

— Об этом мы можем только догадываться. Быть может, движимый чувством к ней, он хотел видеть её именно такой? А может, он, как и все импрессионисты, старался передать так называемое впечатление о ней, так же как и его сподвижники передавали красоту природы не в точности, как она есть на самом деле, а лишь своё впечатление о ней. А вы как думаете? — обратилась она к Максиму с улыбкой. У Максима забилось сердце. Он смотрел в её глаза, удивляясь тому, что они, в отличие от её улыбки, покрыты едва уловимой тенью непонятной грусти. «Надо же, улыбается. А глаза плачут. Никогда такого не замечал у женщин», — подумал он.

— Я думаю, что и то, и другое. Он, конечно же, как и все импрессионисты, передал кистью на холсте своё впечатление и, конечно же, был влюблён в свою натурщицу. Только охваченный глубоким чувством человек может сотворить подобное чудо на холсте, — с заметным волнением в голосе ответил он.

— Ну что же, пусть ваше предположение останется окончательным, по крайней мере, до тех пор, пока мы все находимся в этом зале.

— Что вы имеете в виду?

— Я полагаю, что после вас этот зал посетят ещё тысячи поклонников Ренуара, и у каждого будет своё мнение на этот счёт, которое, как и ваше, будет иметь право на существование, — с прежней улыбкой и теми же печальными глазами ответила она ему.

— А теперь, уважаемые посетители, пройдёмте в другой зал, к картинам не менее удивительного французского художника — Поля Сезанна.

Процессия медленно двинулась к выходу из зала. Максим продолжал стоять на своём месте, краем глаза замечая, что некоторые посетители оглядываются на него, перешёптываясь друг с другом. «Наверное, думают: вот чудик! Умничает и задаёт какие-то вопросы!» Максим постоял ещё несколько минут как вкопанный, а потом, бросив последний взгляд на портрет Жанны Самари, как ужаленный, побежал за экскурсией. Всё оставшееся время он молча шёл вместе с группой. Он уже не собирался задавать никаких вопросов, ему лишь хотелось незаметно слиться с толпой, чтобы наслаждаться голосом, так приятно ласкающим его сердце, и любоваться женщиной, которой принадлежал этот голос. Оставшиеся залы с картинами проплывали мимо Максима как в тумане. Он пытался сосредоточиться на великих произведениях искусства, но у него ничего не получалось. Вместо полотен импрессионистов перед глазами всё это время стояла живая картина женщины, которая так его очаровала. Он наблюдал за ней, когда она становилась боком к очередной картине и живо рассказывала о ней. Её полноватая фигура, приподнятая маленькая ручка, устремлённая на важный фрагмент, изображённый на холсте, приятный и казавшийся давно знакомым голос, нежно ласкающий слух, — всё это складывалось для Максима в единый, прекрасный и желанный образ. Хотелось всё время находиться рядом и потом тенью следовать за ней. В какой-то момент ему показалось, что женщина перехватила его взгляд и тут же снова стала смотреть на картину. Лицо Максима вспыхнуло, сердце забилось, как у школьника во время урока. Страх разоблачения сначала сковал его тело, а потом медленно отпустил, спускаясь вниз к пяткам. Максим как заколдованный плёлся за группой, совершенно не представляя, чем всё это может закончиться. И когда он услышал слова: «На этом, уважаемые посетители, наша экскурсия подходит к концу», его словно облили холодной водой. Люди вокруг неё стали расходиться, а она присела на небольшой бархатный диванчик красного цвета и достала блокнот. Максим всё так же стоял, как парализованный, в полной растерянности, не зная, что предпринять. Она стала быстро двигать ручкой по листу в блокноте. Создавалось впечатление, что она не видит его. Но в то же время её застывшая поза со склоненной над блокнотом головой, стремительно бегущей по бумаге ручкой, скрещёнными ногами, демонстрирующими красивые колени, и её недавний беглый взгляд в его сторону вселяли в Максима надежду на то, что, быть может, она даёт ему возможность первым сделать шаг навстречу. Окрылённый этим предположением и подгоняемый бешеным сердцебиением, Максим подошёл к ней. Она оторвала взгляд от блокнота и подняла голову.

— А-а-а, это Вы. Хотите ещё что-нибудь спросить?

Он посмотрел на бейджик, прикреплённый к её правому нагрудному карману, и, почти заикаясь, ответил:

— Нет… Вернее, да… Я хотел… Ну, я, во-первых, хотел Вас поблагодарить за столь интересную экскурсию, Анна Сергеевна. Вы так красиво и доступно всё излагали!

— Спасибо! А во-вторых?

— А во-вторых… Гм… Вы не знаете, есть ли здесь поблизости какое-нибудь кафе или буфет? Я, видите ли, немного проголодался, а уходить из музея ещё не хочется.

— А, понятно. Конечно же, есть. У меня как раз тоже обеденный перерыв. И если Вы немного подождёте, пока я ещё кое-что запишу у себя в блокноте, то я могу Вас проводить туда коротким путём.

— Правда? О! Я с удовольствием подожду!

— Вот и хорошо. Да, Вы присаживайтесь, — сказала она с улыбкой, отодвигаясь немного в сторону и уступая ему место на маленьком диванчике. Её непосредственность и прямодушие покорили Максима, и он послушно приземлился рядом с ней на очаровательный диванчик, предвкушая возможность оказаться к ней поближе и незаметно понаблюдать за ней. Но его мечтания скоро прервались после того, как она черкнула ещё что-то в своём блокноте, убрала его в маленькую сумочку и вновь подняла на него взгляд своих карих глаз. Они были необычной миндалевидной формы, всё с той же необъяснимой, едва уловимой грустинкой.

— Ну что, говорите, очень проголодались?

— Ага, — осмелевшим голосом ответил Максим. — Вы же не будете спорить с тем, что высоким искусством можно лишь насытить душу и разум, а вот желудку, как правило, этого бывает недостаточно.

— Что верно, то верно. Ну, тогда пошли?

— Пошли.

Они встали с диванчика и почти сразу же вошли в расположенную рядом служебную дверь. Дальше она повела его какими-то полутёмными коридорами с многочисленными дверями и переходами. Максиму периодически приходилось открывать перед ней двери и пропускать её вперёд. Это давало ему возможность, оставаясь незамеченным, рассматривать её сзади. Приталенный костюм оливкового цвета очень шёл ей, подчёркивая приятные для мужского глаза округлые формы. Максим не без удовольствия проводил взглядом сверху вниз: от её затылка с аккуратно коротко подстриженными волосами, а потом вниз по спине, к тому, что было ниже. Её бёдра плавно покачивались в такт шагам перед глазами Максима. Он с трудом смог отвести глаза от этих покачиваний и лишь для того, чтобы посмотреть на красивые, чуть полноватые ножки, обутые в лакированные бежевые туфельки на невысоком каблуке. Её каблучки тихонько стучали по кафельному полу, отзываясь молоточками в сердце Максима. Он очень не хотел, чтобы их совместный поход по этим коридорам слишком скоро закончился. Ему думалось, что, быть может, он идёт вот так, след в след, не за понравившейся ему женщиной, а за своей судьбой. Шлейф ароматных духов тонкой ниточкой привязывал его к ней, ещё больше подтверждая его мысли. И он покорно следовал за ней, пленённый этой невидимой нитью. В какой-то момент ему представилось, что их путь растянулся в пространстве и времени, и он идёт за этой женщиной всю свою жизнь. Это обстоятельство его более чем устраивало, поскольку он готов был идти за ней вечно. Но, к его разочарованию, идти им пришлось совсем недолго. Внезапно возникший запах кофе и корицы подсказывал, что они уже приблизились к своей цели. И в самом деле, за последней дверью оказалось небольшое уютное кафе, в котором, как ни странно, находилось совсем немного народу. Подсвеченная витрина была наполнена множеством различных пирожных и холодных закусок. С потолка над каждым столиком и стульями с красивыми резными спинками свисали куполообразные мозаичные плафоны, свет от которых создавал ощущение забытой детской сказки.

— Как здесь уютно! — воскликнул Максим. — Не возражаете, если мы с вами посидим за одним столиком?

— Нет, не возражаю.

— Ну, тогда займите вон тот столик у окна, а я пойду куплю что-нибудь. Вам что заказать?

— У них тут неплохие салаты. Можете взять мне любой овощной салат, пирожное и чай.

— Понял.

Максим встал в очередь. Рядом на стойке висело прикреплённое меню. Он выбрал себе микс-салат с лососем, а для неё — салат с сыром и лесными ягодами, два фирменных пирожных «Эрмитаж» и травяной чай в чайнике. Когда он стал выкладывать блюда с подноса на стол, то заметил, как она внимательно следит за его действиями.

— Что-нибудь не так?

— Нет, как раз наоборот. Всё так. С пирожным вы угадали.

Когда он стал разливать чай в чашки, она спросила:

— Я так понимаю, вы меня угощаете?

— Точно! И делаю это с превеликим удовольствием!

— И позвольте спросить, почему?

— Что почему? Угощаю или почему делаю с превеликим удовольствием?

— И то, и другое?

— Это же очевидно. Угощаю, потому что так положено делать мужчинам. А с удовольствием, наверное, оттого, что мне очень хочется сделать приятное такой очаровательной женщине, как вы, Анна Сергеевна.

Сказав это, он посмотрел на неё, пытаясь поймать реакцию на её лице. Ему это удалось. Едва заметное смущение в соединении с лёгким удивлением порадовало Максима, придавая ему смелости. Он почувствовал, что может полностью раскрепоститься с этой женщиной, словно знает её не первый день. Она тем временем молча поддела вилкой маленькую порцию салата, погрузила её в рот и стала медленно разжёвывать. Максим последовал её примеру, в ожидании того, что она ему ответит.

— Спасибо за комплимент и за угощение. Можно просто Анна. Хотя знакомые меня в основном называют Анютой.

Максим вытаращил на неё глаза и, сам не понимая почему, спросил:

— Может быть, Анитой?

— Что, простите?

— Да нет, ничего. Так, кое-что вспомнилось.

— А Вас как зовут? Вы так мне и не назвали Ваше имя.

— Разве?

— Ну конечно же! Моё имя вы легко прочли на бейджике, а своё так и не сказали.

— Да, простите! Вы правы. Мне всё это время, пока я с Вами, казалось, что я Вас давно знаю… И поэтому я полагал, что и Вы знаете меня. О Боже, какая глупость! — с придыханием ответил он. — Меня зовут Максим.

— Очень приятно! А Вам никогда не говорили, что Вы странный, Максим?

— Никогда. Но Вас это не должно волновать.

— Почему?

— Должно быть, потому что со многими мужчинами такое случается.

— Что случается?

— Они становятся странными для окружающих после того, как неожиданно столкнулись с чем-то необычайным.

— С чем же таким необычайным столкнулись Вы?

— С Вами!

— Ну, скажете тоже. Что во мне такого необычайного?

— Вы в самом деле хотите, чтобы я об этом сказал?

— Хочу, конечно! Ведь в отличие от вас, мужчин, которые склонны становиться странными по той или иной причине, мы, женщины, попросту очень любопытны.

— Да, это правда. Но хочу уточнить, что, говоря о необычности, я имел в виду не только Вас, но и всё то, что произошло со мной в течение последних часов.

— Гм… И что же это?

— А то, что мы не сидели бы сейчас с Вами за этим столиком, если бы я не ошибся с входом в Эрмитаж и не задержался бы на несколько минут, любуясь красотой Парадной лестницы. Если бы не все эти обстоятельства, как, впрочем, и моё желание именно сегодня посетить Эрмитаж, то я вряд ли бы встретил Вас с экскурсией в зале Ренуара.

— А Вам не кажется, что Вы придаёте слишком большое значение нашей встрече? Что в ней такого? Встретились, попили чаю вдвоём и разошлись.

— Мне очень жаль, что Вы так думаете.

— Отчего же?

— Оттого, что я думаю… вернее, я знаю, что это не так.

— И всё-таки мне непонятно всё, что Вы сейчас говорите, Максим. И главное то, что Вы так в этом уверены.

— Дальше Вам, быть может, станет ещё непонятнее. Всё, что я Вам скажу, будет казаться ещё более неправдоподобным. Но для меня оно, по сути, будет истинной правдой.

Анна Сергеевна грациозно приложила губы к фарфоровой чашечке, сделала глоток чая и быстро поставила её на блюдце, опасаясь выдать лёгкое волнение, которое она вдруг почувствовала внутри. Её сердце забилось чаще. Она до конца не понимала причину происходящего с ней. Поэтому она сначала решила сменить тему, чтобы обезопасить себя от слов, которые могли бы ещё больше встревожить её, но потом что-то заставило её поступить иначе, и она тихо спросила:

— Как и что же для кого-то может оказаться истинной правдой, если всем она кажется неправдоподобной?

— Когда толпа посетителей музея расступилась и я увидел Вас, то мне показалось, что Вы сошли с картины Ренуара. Это и есть для меня истинная правда, как, впрочем, и то, что Вы много раз являлись мне в моих видениях и мечтах, хоть и в другом обличии. Любуясь Прекрасной Дамой Ренуара, в которую, уверен, он был влюблён, я сравнивал её с тем придуманным мною образом, который не давал мне покоя последнее время, и вдруг увидел его живое воплощение у себя перед глазами. Разве это не чудо? Разве это не волшебство, превратившееся в реальность? Вы уж простите меня за мечтательную сентиментальность и откровенность! И, наверное, с этого момента Вы имеете полное право считать меня не только странным, но и глупым?

Анна Сергеевна хоть и догадывалась о чём-то похожем из того, что на неё вдруг выплеснул Максим, но тем не менее была совершенно обезоружена таким прямолинейным монологом. И поэтому, не зная, как ему ответить, сказала:

— Но я ведь совершенно на неё не похожа?

— Вы правы! Не похожи. Вы лучше!

Она посмотрела на него смущённым взглядом и спросила:

— Вы в самом деле уверены, что Ренуар был влюблён в Жанну Самари?

Немного обескураженный её словами, Максим тем не менее сразу же ответил:

— Абсолютно уверен! Только влюблённый человек — неважно, художник, музыкант или поэт — может создавать подобные произведения искусства. Только глубокое чувство является тем животворящим источником, который наполняет его душу и одновременно туманит его разум, тем самым заставляя его рождать что-то неповторимое и прекрасное!

— У меня такое ощущение, что это я теперь у Вас на экскурсии?

— Правда? Очень приятно это слышать! Тем более что я, в отличие от Вас, не имею к искусству никакого отношения.

— Понятно, и кто же Вы по профессии?

— Я доктор, хирург.

— Я так и подумала.

— Вот как. И чем же я себя выдал?

— Руками. У Вас длинные пальцы, как у музыканта или хирурга.

— Уж лучше бы я был музыкантом.

— Что так? Разочаровались и устали от своей профессии?

— Немного. Но главное не в этом.

— А в чём же?

— В том, что я слишком люблю музыку, гораздо больше, чем медицину. И, наверное, надо было ею в своё время серьёзно заняться. Но Ваш покорный слуга всю сознательную жизнь посвятил медицине и теперь немного жалеет об этом.

— Но говорят же, что на всё воля Божья.

— Это верно, и только это утешает меня. А Вы как давно здесь работаете?

— Уже почти пять лет.

— Вы сами из Питера?

— Нет. Я родом из Южно-Сахалинска.

— Ничего себе! А как здесь оказались?

— Окончила педагогический факультет в местном университете. Работала там преподавателем истории. Потом дочка уехала в Санкт-Петербург и стала меня сюда заманивать. Хоть я и обожаю Питер, но как-то поначалу не решалась сменить место жительства. Но потом так сложились семейные обстоятельства, что я всё-таки переехала сюда. Прошла платные курсы подготовки экскурсоводов. Знакомые помогли устроиться в Эрмитаж. Сначала жили в коммуналке, а потом взяли ипотеку на двухкомнатную квартиру в центре, в старом фонде.

— Наверное, на Сахалине очень красиво?

Услышав этот вопрос, она как-то вся подобралась и оживилась. Глаза её засверкали, выдавая внезапно охватившее её приятное волнение. Она с каким-то поэтическим упоением стала рассказывать о Сахалине, используя при этом не только свой профессионализм экскурсовода, но и трудно скрываемую любовь к описываемым местам. Слушая её, Максиму так живо представилась самобытная, ни с чем несравнимая картина острова, что ему показалось, будто они вдвоём каким-то чудом перенеслись за тысячи километров на восток и теперь прогуливаются вдоль живописных сопок и гигантских лопухов. И только когда её рассказ коснулся темы знаменитых сахалинских морепродуктов, Максим встряхнулся от накрывшего его наваждения и спросил её:

— А устрицы? Устрицы там так же легкодоступны?

— Конечно же. Мы ходили по колено в воде и руками собирали их, а потом тут же на берегу съедали сырыми, сбрызгивая лимоном и запивая белым вином.

— Обалдеть!

— Вы что, любите устриц?

— А кто их не любит?

— Ну, не знаю. Есть люди, совершенно равнодушные к ним.

— Думаю, что это именно те, кто попросту равнодушен ко многому или, по меньшей мере, ко всему редкому и экзотичному.

— А вы, стало быть, себя к таковым не причисляете?

— Не знаю. Одно лишь могу сказать, что обожаю устриц и считаю их одним из самых вкусных блюд на свете.

— Ну что же, мне трудно с вами не согласиться, поскольку я сама очень люблю морепродукты. Наверное, ещё и потому, что они вызывают у меня ностальгические воспоминания.

Сказав это, она немного отвела взгляд в сторону, опустила глаза и задумалась. Максим продолжал, не отрываясь, смотреть на неё, обнаруживая в этой вдруг возникшей грусти что-то вновь открывающееся — загадочное и манящее.

— Так вы живёте вдвоём с дочкой?

— Да, она у меня в салоне красоты работает.

Максим посмотрел на неё и после короткой паузы всё-таки решил спросить:

— Вы, так понимаю, замужем?

— Уже нет.

— А вы женаты?

— Ещё нет.

— Понятно. Не женаты, очень любите живопись и музыку.

Он молча смотрел на свою собеседницу, не зная, что ответить. Возникла пауза, во время которой Максим решил лучше разглядеть и запомнить до мельчайших подробностей её черты. Округлое лицо, немного вздёрнутый носик, красивая форма губ с перламутровой помадой, безупречно уложенные светлые волосы, маленькие, чуть оттопыренные ушки в жемчужных серьгах и, конечно же, удивительные по форме и притягательности глаза с бархатным взглядом и едва заметными лучистыми морщинками в уголках. На шее жемчужное ожерелье, под которым манящее взгляд декольте с короткой бороздкой, прикрываемое треугольными бортами элегантно скроенного жакета. Максиму стоило больших усилий оторвать от неё свой взгляд. Ему хотелось бесконечно любоваться Анной Сергеевной так же, как совсем недавно он это делал, рассматривая картину Ренуара.

— Было бы странно жить в таком городе и не видеть его красоты во всём её многообразии. Музеи, концертные залы, архитектура, каналы и мосты, — промолвила она, решив прервать затянувшуюся паузу и заметив, как он разглядывает её.

— Да, вы правы. Но ещё важно в детстве получить определённый стимул к пониманию красоты окружающего мира, в том числе и мира искусств. Я сейчас вдруг вспомнил, как мама вырывала из журнала «Работница» листочки с изображениями картин великих художников и канцелярскими кнопками прикрепляла их к стенам нашей детской комнаты. У нас ещё там стоял проигрыватель с виниловыми пластинками. И под музыку ABBA и ансамбля «Орэра» мы ходили вдоль стен, пытаясь понять ещё совсем несовершенным детским умом красоту шедевров, в основном русских художников, под чутким руководством мамы, стараясь запомнить названия картин и их авторов. С тех пор, разглядывая любую картину, во мне сразу начинает звучать музыка, которая могла бы совпадать с тем, что я вижу на холсте, и с тем, что в этот момент я чувствую в душе.

— мИ какая же музыка звучала, когда вы стояли у портрета Жанны Самари?

— Музыка, которая могла бы соединить в себе нескончаемое многообразие чувств и мыслей влюблённого мужчины. В последнее время воплощением подобных переживаний для меня звучит Концерт для скрипки с оркестром Феликса Мендельсона. В нём есть всё: и неприкрытая страсть, и глубокая печаль, безмерное счастье от осознания настигшей любви и бесконечная грусть от несбывшейся мечты. Странно, что я говорю вам всё это. Ведь мы с вами едва знакомы.

— Не вижу в этом ничего странного. Так бывает с людьми, у которых похожие вкусы и предпочтения. Я тоже, помимо живописи, очень люблю музыку, хоть и совершенно не имею музыкального образования.

— Совсем как я. Не могу жить без музыки и всю жизнь жалею о том, что в своё время не использовал возможность профессионально ею обучиться. А вы какую музыку любите?

— Красивую!

— Интересный и достойный ответ. Но я имел в виду не это. Современную или классическую?

— И то, и другое. Лишь бы она была красивой и трогала душу. Кстати, песни группы ABBA мне очень нравятся.

— Опять у нас с вами совпадение, — ответил Максим, с грустью наблюдая за тем, как она доедает последний кусочек пирожного.

Заметив его взгляд, она спросила:

— Отчего вы загрустили?

— От того, что мы с вами уже скоро доедим пирожное.

— Не поняла. Вы волнуетесь, что придётся ещё покупать? — с улыбкой спросила она.

Он улыбнулся ей в ответ:

— Нет, конечно. А что, вы ещё хотите пирожного?

— Нет, спасибо, я пошутила.

— Мне грустно, что вместе с пирожным заканчивается ваш обеденный перерыв и нам нужно будет расстаться. А мне почему-то этого совсем не хочется.

— И мне.

— Правда? Тогда, может, мы обменяемся телефонами, чтобы…

— Чтобы что?

— Чтобы я смог как-нибудь позвонить вам и пригласить на музыкальный концерт. Вы любите Большой зал филармонии?

— Обожаю! Особенно когда там проходят фортепианные концерты!

— Прямо чудеса какие-то!

— Что, опять совпадение?

— Ага! Ещё какое! Ну что, тогда продиктуете свой номер телефона?

Они обменялись номерами телефонов. Максим испытывал радость, отчего с его лица не сходила улыбка. Заметив перемену в нём, она сказала:

— У вас такое счастливое лицо! Совсем как у ребёнка, которому пообещали купить велосипед.

— Так оно и есть. Только у ребёнка один лишь велосипед, а у меня велосипед и в придачу к нему спортивное снаряжение.

— То есть?

— У меня и филармония, и вы в один день!

Произнеся эти слова, Максим всё с той же довольной улыбкой на лице стал незаметно для себя рефлекторно ёрзать на стуле. Получив от судьбы неожиданный и желанный подарок, он уже готов был бежать куда-то по каким-то неизвестным делам. Увидев это, она вдруг рассмеялась, вызвав у него удивление.

— Почему вы смеётесь?

— Вы и правда странный, Максим.

— Что опять не так?

— Да всё так. Только вы сейчас похожи на другого ребёнка, который, получив обещанный подарок, спешит уже бежать на улицу к мальчишкам во дворе.

— А вы очень наблюдательны!

— Это плохо?

— Нисколько. Наоборот. Это свойство творческих людей, способных видеть окружающий мир во всех его проявлениях, запоминать всё до мелочей, для того чтобы отразить это потом в своих произведениях.

— Спасибо! Никогда за собой этого не наблюдала, — сказала она и посмотрела на маленькие часики с тонким браслетом, обхватывающим её запястье.

— Это вам спасибо за всё, что вы мне подарили сегодня в течение такого короткого времени, и за надежду ещё раз с вами увидеться!

Она улыбнулась ему в ответ и встала из-за стола. Он проводил её до служебной двери. Она повернулась к нему и подняла на него взгляд своих необыкновенных глаз.

— Ну что же, до свидания, Максим! — сказала она, протягивая свою маленькую пухленькую ручку.

— До свидания, Анна Сергеевна! — ответил он, ощущая тепло и мягкость кожи её ладони в своей руке, едва сдерживаясь от желания прикоснуться к ней губами. Она скрылась за дверью, оставив его в состоянии блаженства и окутывающего тихого, безмятежного, как озеро в лесу, счастья, грустным дополнением к которому был затихающий звук её каблучков.

Первое мгновение Максим находился в подвешенном состоянии. Мозг его полностью отключился, отдавшись всецело эмоциям. Они тихой тонкой дымкой струились из его сердца. Когда же он вернулся в реальный мир, то вдруг понял, что ему уже не хочется бродить по музейным залам. Его безудержно тянуло выйти на свежий воздух, глубоко вдохнуть грудью, чтобы почувствовать окружающую его действительность в полную силу и поделиться с ней радостной тайной, так неожиданно подаренной ему судьбой. Он сразу же решил, что пойдёт в Михайловский сад, где ещё совсем недавно встречался с Серафимом. Но не для того, чтобы вновь увидеться с ним. Ему просто хотелось побыть рядом с деревьями, прикоснуться к их тёплым стволам, послушать тихий шелест листьев, так созвучный биению его сердца, наполненного другим по окраске, совсем незнакомым ему ранее чувством.

В саду было совсем немного людей. Максим быстро отыскал лавочку, на которой они сидели с Серафимом. Она показалась ему почти родной и немного грустной, словно ожидавшей его. Он присел на неё и стал рассматривать красоту, окружавшую его со всех сторон. Вековые деревья-исполины всё так же возвышались вдоль аллеи. Справа — клёны, слева — липы. Максим по старой привычке скрестил руки за головой и стал смотреть вверх. Своими густыми кронами деревья закрывали небо. И лишь ветер заставлял их лениво раздвигать ветви, чтобы приоткрыть питерское небо в облаках. Максим почувствовал, как в единении с природой его душа, блаженствуя в мире и покое, тихонько поёт под воздушный аккомпанемент шелеста листьев. Он подумал, что именно в такие моменты жизни человеку невольно хочется быть писателем или художником, чтобы суметь запечатлеть увиденное пером на чистом листе бумаги или кистью на нетронутом холсте. Вслед за этой мыслью на Максима сразу же нахлынули картины природы Сахалина, рассказанные Анной Сергеевной. Он вспомнил её лицо, улыбку, лучистый, тёплый взгляд в оправе непонятной и загадочной грусти. Строчки стихов одна за другой стали всплывать в его душе. Он достал мобильный телефон и под всё тот же едва уловимый шелест листьев стал набирать текст, который ему диктовало встревоженное сердце:

«Мне сегодня ночью снился Сахалин.

Странно, ведь на нём я раньше не бывал.

Окружённый волнами морских пучин,

Он как призрак предо мною проплывал.

Стали вдруг всплывать картины

Незнакомых дивных уголков,

И мне открылась тайна Сахалина,

Описать которую не хватит слов.

Первая легла прозрачной акварелью,

В ней рассвета луч пронзает океан,

Краски лёгкие, подобны дуновенью,

В них цвета несут ласкающий обман.

Прохожу вдоль спящего залива,

Запах водорослей голову кружит,

Солнца жёлтый диск блеснёт лениво,

Словно просыпаться не спешит.

И вот уже сюжет написан маслом,

В нём сопок пёстрых сказочный наряд,

Цвета их яркие пылают страстно,

Волшебно завораживая взгляд!..

И снова декорации меняет

Художник-сон, извечный господин,

Мой разум чувственный пленяет

Очарованием других картин.

В них меньше красок, больше грусти,

Где мы с тобою лишь вдвоём

Укрылись, чтоб спрятать наши чувства

Под чудо-великаном лопухом.

Потом всё восхитительней и слаще,

Взлетаем мы поверх немых равнин,

Чтоб ты взглянуть могла, как раньше,

На свой покинутый, но не забытый Сахалин…»

Максим убрал телефон в свой портфель. Чувства переполняли его, и он, как всегда в таких случаях, пытался в них разобраться. Неудивительно, что, думая об Анне Сергеевне, которая появилась в его жизни так внезапно, он вспомнил об Антонине Николаевне, чей облик ещё не успел отпустить его. Лица двух женщин вместе с образами, которые они олицетворяли, всплывали поочерёдно в его сознании, и он невольно начинал их сравнивать. Как сами женщины, так и чувства к ним были совершенно разными по своей сути. Безумная, всепоглощающая, испепеляющая и не отпускающая ни на минуту страсть к Антонине Николаевне совсем недавно изводила Максима до умопомрачения, лишала его способности видеть что-либо ещё в окружающем мире. Был ли он счастлив в те минуты, когда всецело был погружён в свои мечтания о ней? Безусловно, да! Даже тогда, когда был абсолютно уверен в несбыточности этих мечтаний. Весь смысл своего существования он видел лишь в этом! И самое удивительное — то, что произошло потом. Совершенно не надеясь, он дождался ответного чувства. Но, получив его, вдруг отступил. И не потому, что струсил, а потому что слишком любил! Он понимал, что в угоду своей неутолённой страсти не имеет права ломать судьбу любимого человека. А может быть, его пугала мысль о том, что, утолив и тем самым освободившись от страсти, он скоро охладеет к ней и лишится того, что так глубоко наполняло его, что было смыслом его жизни? Ему всегда был непонятен один парадокс: люди любят и всеми правдами и неправдами стремятся друг к другу до тех пор, пока они не вместе. Их чувства постоянно возрастают и, кажется, никогда не достигнут вершины, до тех пор, пока существуют препятствия на их пути. Но как только судьбы их соединяются и они начинают идти по жизни рука об руку, рано или поздно их страсти остывают, и со временем от былой влюблённости не остаётся и следа. Получается, что если хочешь сохранить свою любовь, держись от любимого человека подальше, и тогда, быть может, у тебя будет шанс сберечь её на долгие годы, а быть может, и на всю жизнь. Он совсем недавно расстался со своей любовью, запретив себе утолить и насладиться ею сполна. И поначалу он глубоко переживал по этому поводу, будучи уверенным в том, что навсегда потерял её. Но потом он понял, что всё произошло с точностью до наоборот. Не позволив ей проявиться до конца, он тем самым сберёг её от предсказуемого охлаждения и последующего равнодушия. Таким образом, отдавая и прощаясь со своей любовью, он, как ни странно, приобрёл её, сохранив всё то, что она для него олицетворяла, глубоко в своём сердце. Воспоминания об этой любви согревали ему душу, тем самым ещё раз доказывая, что она не умерла, а лишь затаилась в предназначенном лишь для неё потайном месте. Но вот сегодня произошло то, что должно было произойти. Он, в угоду неподвластным ему силам, столкнулся с новым, совершенно иным чувством, связанным, как ему казалось, с мистической цепочкой событий и совпадений. Сначала слова Пилигрима о том, что он ещё встретит свою Аниту, потом статья в интернете, якобы случайно попавшаяся ему, о самом посещаемом музее в России. Затем Эрмитаж с парадной лестницей, очаровавшей и задержавшей его своей изящной красотой. После этого залы с полотнами импрессионистов и зал Ренуара с портретом знаменитой актрисы, платье которой, подобно перламутру розово-белой жемчужины, искрилось от пробивающихся сквозь оконные рамы солнечных лучей, а улыбка манила, словно лепестки только что распустившейся розы в весеннем саду. И, наконец, встреча с женщиной, голос которой сразу же затронул самые глубокие струны его тонкой души, а имя оказалось так созвучно с именем героини недавно написанного им романа. Но самое главное — это чувство, возникшее в нём! Оно было совсем иным, чем чувство к его прежней, недавней избраннице. Оно не обрушивалось на него водопадом болезненных страстей и безудержных желаний, а окутывало его лёгким свежим ручейком утренней зари. В нём не было яркого огня раскалённого летнего солнца, сжигающего всё на своём пути, а было лишь согревающее и ласкающее тепло весенних лучей, пробивающихся сквозь шторы в его комнате. И если любовная страсть к Антонине Николаевне звучала в нём прежде, подобно раскатам грома из безумных сонат Бетховена, то тихая, только зарождающаяся любовь к Анне Сергеевне теперь была созвучна романтическим переливам ноктюрнов Шопена. Несчастьем, а может быть, и счастьем было то, что душа Максима способна была воспринимать столь различные по своей окраске чувства почти так же легко, как и слышать разную по эмоциональному накалу музыку.

Охваченный столь противоречивыми мыслями, Максим огляделся вокруг. Летний вечер плавно, но настойчиво просачивался сквозь ветви деревьев. Зелёная чистая трава постепенно тускнела из-за рассеянного вечернего света, словно готовилась ко сну, такому недолгому, отпущенному ей в короткие часы белых ночей. Максим поднялся с лавочки, погладил её гладкие, покрашенные в коричневый цвет доски, затем провёл пальцами по прохладной узорчатой металлической спинке и пошёл к воротам Михайловского сада. «Дома надо посмотреть, какие концерты идут в Большом зале филармонии. А завтра, может быть, пошлю ей свои наивные стихи. Интересно, что она мне ответит?» — спрашивал себя Максим, идя по набережной канала Грибоедова в сторону Невского проспекта.

Глава 27

Они сидели в партере Большого зала филармонии и слушали концерт для фортепиано с оркестром Эдварда Грига. (музыкальный фрагмент) Максим смотрел на пальцы пианиста, которые сливались с послушными клавишами в любовном экстазе. Они то нежно ласкали их, едва касаясь, то вдруг обрушивались на них всей силой внезапно вспыхнувшего необузданного чувства. А звуки оркестра то замолкали на короткое время, не смея мешать их любовным признаниям, то вдруг стремительно врывались в их диалог, раздувая огонь и без того разгоревшейся до предела страсти. Слушая музыку, Максим медленно поднимал взгляд вверх — от оркестра к хорам, заполненным меломанами, которые, стоя, застыв от наслаждения, ловили плывущие снизу звуки. Их лица выражали благодарность судьбе за то, что она одарила их этими мгновениями прикосновения к прекрасному. Затем его взгляд устремлялся выше, к потолку со свисающими огромными люстрами, чтобы увидеть, как проходящий сквозь них свет радужно рассыпается многокрасочными бликами. Было ощущение, что эти огромные красавицы тоже купаются в водопаде музыки. Это было особенно заметно, когда цвет хрустальных фрагментов менялся в зависимости от настроения и накала музыкальных всплесков фортепиано и оркестра. Громкие, страстные звуки allegro вспыхивали красно-пурпурным огнём в многочисленных кристаллах, а нежно-печальные переливы andante приглушали краски, успокаивали их, придавая им небесно-голубой или зеленоватый оттенок. Погруженный в окружающее его со всех сторон феерическое действие, Максим невольно закрывал глаза, вспоминая события последних дней. Как он послал строчки своих стихов Анне Сергеевне, тем самым удивив её, а затем, в этот же день, осмелился и послал ей целиком свою историю о Пилигриме. И как она с восторгом отозвалась о ней, даже не подозревая о том, что была первой читательницей его книги.

— Так вы поэтому во время нашей первой встречи вдруг назвали меня Анитой? Я ведь это почему-то хорошо запомнила, — спросила она его тогда.

— Так оно и есть. Вы, будучи совсем не похожей на неё, назвав своё имя, невольно напомнили о ней. До сих пор не могу понять, почему так произошло. Наверное, разум создал такой образ в своих мечтаниях, а сердце после этого жило в ожидании встречи с ним. И я нисколько не жалею, что ему явились именно вы, такая, какая вы есть, а не точная копия героини моей сказки.

— Вы удивляете меня всё больше и больше, Максим.

— Чем же?

— Тем, что слишком идеализируете меня и придумываете некоторые вещи и черты, которые мне не свойственны.

— Быть может, вы правы. А что в этом плохого? Вспомните Ренуара. Вы не находите, что мы с ним в этом чем-то похожи? И потом, идеализировать вас, поверьте, доставляет мне большое удовольствие! Вам это не нравится?

— Вовсе нет. Наоборот. Только всё это немного пугает.

— Почему?

— Я, честно говоря, не знаю, как на всё это реагировать. Для меня всё так неожиданно. Не хочется вас разочаровывать, и поэтому надо стараться соответствовать образу. И ещё почему-то возникает ответное желание как-то отблагодарить вас, сделать для вас тоже что-нибудь приятное.

— Так сделайте.

— Но как? Мне ничего не приходит в голову.

— Хотите, я помогу вам в этом?

— Да, конечно, но как вы это сделаете?

— Очень просто. Не откажите мне в любезности сходить со мной в субботу на концерт в Большой зал филармонии. Я, кстати, уже купил билеты на хорошие места в партере.

— О! С удовольствием! Тем более если вы уже купили билеты. А что за концерт?

— Вы даже не представляете! В первой части — фортепианный концерт Грига, а во второй — Девятая симфония Шуберта.

После этих слов Максим ненадолго замолчал, а потом продолжил:

— Но если Вы не очень любите симфонии, то мы можем уйти в антракте.

— Ну что Вы! Я обожаю фортепианные концерты и с удовольствием послушаю симфонию Шуберта!

— Ну, тогда я заеду за Вами в шесть вечера…

— Хорошо, заезжайте.

— Да, и ещё, Анна.

— Слушаю.

— Вам совсем не нужно стараться соответствовать образу. Вы уже ему соответствуете, оставаясь такой, какая Вы есть.

И вот уже сейчас, сидя рядом с ней в любимом для Максима концертном зале Санкт-Петербурга, слушая невероятный по красоте и накалу чувств концерт Грига, Максим буквально растворялся в океане волшебных звуков оркестра и рояля. Когда после короткой паузы зазвучала третья, заключительная часть концерта, Максима накрыло блаженством, которое соединяло в себе чувство любви и ощущение долгожданного, желанного и тихого, как горный источник, покоя. Он не понимал, как такой симбиоз различающихся по эмоциональной окраске чувств может одновременно существовать в его душе. С оглушительными раскатами фортепианных всплесков и чередующимися с ними затухающими переливами минорных звуков в него вливалось то необычное и дорогое, что может наполнять человека только в редкие минуты жизни. И чтобы не упустить и не потерять это, Максиму непременно нужно было совершить простое, но столь необходимое действие. Он повернулся лицом к своей Аните и, не отрывая взгляда от её каштановых глаз, накрыл своей ладонью ничего не подозревавшую руку, лежащую на подлокотнике кресла. Короткая вспышка в тёмных зрачках не могла укрыться от Максима и тут же рикошетом приятно обожгла его. Таким взглядом может наградить мужчину только влюблённая в него женщина. Он ждал и хотел этого взгляда, который открывал ему просвет к её сердцу. Тепло её руки стало передаваться Максиму, а грустинка, так характерная для её глаз, на миг растворилась, уступая место чему-то такому, что заставило в Максиме зажечься искре физического желания и влечения. Чтобы не выдать себя взглядом, он отвёл его и крепче сжал её руку. Она ответила тем же, а потом послушно спрятала свои мягкие маленькие пальчики в его большую разгорячённую ладонь. И уже дальше они не расцепляли своих рук до самого окончания первого отделения концерта, когда им пришлось поддержать зал, взорвавшийся бурными аплодисментами.

В антракте Максиму гораздо больше хотелось пройтись с ней под руку в фойе филармонии, чем торопливо давиться бутербродами или пирожными и наспех запивать их шампанским. Продлить прикосновение их рук, так волшебно случившееся во время первого отделения, было для него гораздо желаннее, чем удовлетворить потребность желудка, тем более что он совсем не чувствовал голода. Но из вежливости ему всё-таки пришлось спросить её:

— Ну что, пойдём в буфет, выпьем по бокалу шампанского с пирожным?

— Мне что-то не хочется.

— И мне. Тогда просто походим по фойе и поболтаем.

— Ага, надо немного размять ножки.

Они вышли из зала, прошли немного вдоль лестничной балюстрады и вскоре оказались в центральном фойе. Максим поравнялся с ней и взял её за руку. Она подчинилась, передавая ему тепло своей ладони. Он легонько помял её пальцы, ощущая чуть ли не каждую складочку на коже, а потом быстрым движением закинул её ладонь в кольцо своей руки. Это повторяющееся, словно некий ритуал, движение рук сопровождало их всё время, пока они неспешно прогуливались вдоль стен, увешанных чёрно-белыми фотографиями из истории Большого зала филармонии, портретами великих композиторов и выдающихся музыкантов. Сбоку и навстречу им медленным шагом важно прохаживались петербургские меломаны, любители классической музыки или просто случайно попавшие на концерт. Публика была разношёрстной, разного возраста и социального статуса. И люди были одеты, соответственно, кто во что горазд. Молодёжь особо не обременяла себя выбором гардероба. Джинсы, футболка и кроссовки — это всё, что позволяла им фантазия. Те же, кто были более солидного возраста, в основном женщины, старались как-то подчеркнуть свою принадлежность к истинным ценителям музыки и поэтому предпочли прийти в концертный зал либо в элегантных костюмах, либо в бархатных и блестящих платьях. На Анне Сергеевне было приталенное платье из плотной ткани насыщенного синего цвета, которое доходило ей до колен, с рукавами три четверти и треугольным вырезом на груди, на ногах — белые лакированные туфельки с острыми носиками на невысоком каблучке. Её маленькие ушки были украшены сапфировыми серьгами прямоугольной формы с камнем тёмно-синего цвета, окружённым мелкими переливающимися фианитами. На шее красовался кулон из такого же камня на серебряной цепочке. Королевский синий цвет платья великолепно сочетался со светлым цветом волос и белым оттенком кожи. В ней было столько прелести и изящества, что Максим невольно упивался ею, замечая, как проходящие мимо мужчины, идущие под ручку со своими дамами, коротко бросали на неё вожделенные взгляды. Максим периодически делал глубокий вдох, невольно чувствуя себя принадлежащим к окружающему их питерскому бомонду. Он пребывал в состоянии комфорта и затаённого блаженства. Совсем недавнее прошлое напоминало ему о волшебных звуках концерта, не успевших полностью раствориться в его душе. В настоящем он находился рядом с женщиной своей мечты, которая одаривала его едва ощутимым прикосновением руки и нежным взглядом. В скором будущем, через несколько минут, он снова будет наслаждаться красивой музыкой, написанной гением, и при этом ощущать тепло руки рядом сидящего, ставшего очень дорогим, человека. И как это ни казалось парадоксальным, получалось, что его мозг позволял ему испытывать счастливые минуты в разные временные отрезки: в прошлом, настоящем и будущем, напоминая об этом в реальном времени. Осознав это, он решил поделиться посетившим его феноменом с Анной Сергеевной.

— Ничего удивительного, — ответила она.

— Вы так думаете?

— Конечно же. Ведь нечто похожее испытываю и я.

— Неужели?

— Да, это правда.

— Что, опять совпадение?

— Опять. Похоже, мы с вами родственные души, Максим. Всё точно так, как в вашем романе, — с улыбкой ответила она.

Максим резко остановился, повернулся к ней и взял за обе руки. Они молча смотрели друг другу в глаза. Грустинки в её глазах не было. Вместо неё — всё тот же лучистый свет в соединении с трудно скрываемым огоньком затаённого чувства. Глаза её так же блестели, как и сапфировый кулон, уютно расположившийся в едва заметной верхней ложбинке её груди.

— Кого вы имеете в виду? — спросил он, перебрасывая взгляд сверху вниз, от её глаз к блестящему кулону.

— Вы сами всё знаете.

— Догадываюсь. Но мне хочется, чтобы сказали вы.

— Аниту и Пилигрима…

— Вам что, так понравилась моя сказка?

— Ну конечно же! Я же вам уже говорила.

— Да, я помню. А что больше всего вам запомнилось в ней?

— Трудно отметить что-то одно. Она вся очаровательна! И вся пронизана… Как бы это лучше выразиться? Она вся наполнена музыкой любви! И даже там, где, казалось бы, затронута тема войны, отчётливо чувствуешь присутствие любви, её чудодейственную силу. И что удивительно: в вашей сказке ведь нет ни одного отрицательного персонажа. Не знаю, сделали ли вы это преднамеренно или это произошло случайно, а может, потому что вы попросту очень добрый человек?

— Скорее, очень глупый и наивный, надеющийся на то, что любовь и музыка спасут мир.

— Не вижу в этом ничего наивного, а тем более глупого, — с недоумением сказала она.

— И потом, во-первых, идея, как известно, не слишком нова, — не обращая внимания на её возражения, продолжил он.

— А во-вторых? — проявляя едва заметное недовольство, спросила она.

— Во-вторых, хоть она и стара как мир, в неё по-прежнему мало кто верит. И вряд ли в ближайшем будущем на этот счёт что-нибудь изменится. И самое главное, никто в мире не сможет так спеть и сыграть, как Анита и Пилигрим.

— Почему же?

— Потому что у них не будет волшебной лютни!

Они помолчали немного, а потом Анна Сергеевна тихо и как-то проникновенно произнесла:

— Вот вы говорите, что никто не поверит. Но я ведь поверила! А это значит, что, быть может, после прочтения вашей книги найдётся кто-нибудь, кто тоже поверит.

— Верить в сказки могут только дети. Для взрослой части населения это слишком неблагодарное занятие. Особенно в наш неспокойный, реалистичный и прагматичный век. Хотя постойте… Подобная утопия, возможно, пришлась бы кое-кому по вкусу.

— Кому же?

— Человеку, который в силу определённых обстоятельств может быть пристрастен. Когда, так сказать, у него появится личный интерес, — улыбаясь, ответил он.

— Вы о чём?

— Правильнее спрашивать не о чём, а о ком. О Вас, конечно! Но раз Вы уже давно не ребёнок и поверили в основную идею сказки, смею ли я предположить, что Вы в какой-то степени пристрастны и, стало быть, не совсем объективны?

Анна Сергеевна улыбнулась, взяла его под руку, и они молча продолжили свой променад по паркетному залу. Через несколько шагов Максим продолжил:

— Вы можете не отвечать. Но как бы то ни было, мне очень приятно слышать от Вас добрые слова в адрес моей книги!

— Почему же? Не потому ли, что Вы тоже пристрастны по отношению ко мне?

— Вы попали в точку! Ещё как пристрастен, и совершенно не стыжусь этого!

Она не стала ничего говорить, а лишь чуточку сильнее обхватила его руку и прижалась головой к его плечу. Словно дождавшись завершения их приватного разговора, зазвенел третий звонок, возвещающий об окончании антракта. Толпа зрителей послушно направилась в сторону партера, вовлекая в свой поток идущих под ручку Максима и Анну.

Максим очень любил симфонии Шуберта, как, впрочем, и его фортепианные произведения. Поэтому в очередной раз симфония произвела на него сильное впечатление. Особенно её вторая часть, где он так явственно и чётко услышал общение двух влюблённых, в котором вначале робкие, ненавязчивые звуки гобоя показались ему женской партией, похожей на нежный голос Анны Сергеевны, а последующий взрыв струнных был не чем иным, как напористым, пытающимся раскрыть свои мысли и чувства голосом Максима. (Музыкальный фрагмент) Его фантазия стала раскрываться в полную силу по мере того, как развивалась музыкальная тема. Звуки, вызывающие в нём романтические ассоциации, волнами проплывали по всему телу, усиливая накал восприятия музыки до максимума. Какой-то частью своего сознания он понимал, что оценивать красоту музыки только лишь своими личными переживаниями, связанными с гаммой чувств, наполняющих человека в минуты вспыхнувшей любви, не совсем правильно. Подобная музыка несёт в себе гораздо большее, высокое начало, например — многообразие и красоту окружающего мира, его природы с бушующими стихиями или тихими райскими уголками. Но разве он виноват, что в эти самые мгновения своей жизни он воспринимает эту музыку именно таким образом? И в чём его вина, если наполненные нежной страстью музыкальные фрагменты вызывают в нём подобные ассоциации? Тем более что он тоже является частичкой этого большого мира и поэтому имеет право, сидя рядом с любимой женщиной, наслаждаться удивительными звуками, созданными композитором почти два века назад, именно так, как ему подсказывает сердце. Он слушал музыку, вбирал её в себя всем своим существом и при этом продолжал держать в руке маленькую ладонь, иногда нежно поглаживая её, а иногда крепко сжимая своими цепкими пальцами. Он словно пытался через соприкосновение передать Анне Сергеевне очарование, которым наполняла его эта музыка, и ещё то, чем, помимо музыки, была наполнена его душа. Простым касанием рук можно иногда передать гораздо больше, чем словами. По тому, как Анна Сергеевна отвечала на ласку его руки, нетрудно было догадаться, что она понимает смысл этого немого разговора. Она впитывала его, полностью подчиняясь и растворяясь в нём, лишь иногда отвечая робким движением дрожащих, взволнованных пальцев. Когда отзвучали последние звуки симфонии и зал ожидаемо взорвался нескончаемыми аплодисментами, Максим и Анна Сергеевна одинаково почувствовали в своей душе одновременно и восторг, и грусть. Первое было следствием восхищения прозвучавшей музыкой. Причиной грусти было понимание того, что перевёрнута первая и столь очаровательная страничка их только что зарождающейся любви, пока ещё романтичной и поэтому прекрасной! Когда они вышли из зала филармонии, было начало десятого. Оставалось ещё несколько дней, когда Петербург будет пребывать в царстве белой ночи. Воздух был тёплым и насыщенным запахом цветущего лета. Расставаться им совсем не хотелось. И как вообще это было возможно после такого концерта, да ещё и в такую ночь! Она манила, звала, опьяняя надеждой на продолжение маленького счастья, так нежданно и негаданно появившегося в их жизни.

— Может, погуляем немного, подышим свежим воздухом? — предложил Максим.

— С удовольствием!

— Тогда пошли к Михайловскому саду, он должен быть открыт до десяти часов.

— А мы успеем?

— Надо постараться, тем более что меня там сегодня, наверное, ждут.

— Кто Вас там может ждать? — удивлённо спросила она.

— Не кто, а что. Вы удивитесь, но это моя любимая лавочка.

— А-а-а! Теперь поняла. Ну, тогда пойдёмте скорее. Нельзя же заставлять долго ждать такую важную персону, особенно когда на встречу с Вами ей отпущено так мало времени.

— На встречу не со мной, а с нами.

— Ну, тогда тем более.

Любимая лавочка Максима, похоже, и вправду ждала их. Находясь в окружении высоких деревьев, она романтично освещалась тусклым желтоватым светом ночного фонаря. Как только они сели на неё, то сразу же одновременно повернулись друг к другу и, словно после долгой разлуки, взялись за руки. Их руки, уже успевшие соскучиться, соединились в пылком порыве и стали хаотично сжимать и легонько пощипывать друг друга, словно пытаясь что-то угадать или, быть может, в чём-то признаться. Потом их язык общения изменился, они, поняв свои намерения, успокоились. Их движения, вместо резких и необузданных, стали плавными и нежными. Наконец, они вовсе застыли. Максим, не выпуская из ладоней пойманную маленькую ручку, словно уловив момент, сначала преподнёс её к губам, а потом нежно прижал к своей щеке. Дальше всё продолжилось без единого слова и в полной тишине. Вокруг не было никого, лишь склонённые ветви деревьев под бледно-розовым питерским небом. Тишина, лавочка и окутывающий, искушающий свет одинокого фонаря. Они снова посмотрели друг на друга и не успели даже понять, как их губы сблизились и вскоре соединились в пламенном, долгом поцелуе. Максим открыл на мгновение глаза и увидел, что у неё они закрыты. Он снова сомкнул свои глаза, упиваясь невероятным наслаждением от прикосновения к её мягким, желанным и ставшим вдруг доступными губам. На секунду они оторвались друг от друга, но лишь для того, чтобы увидеть выражения пьяных, одурманенных глаз с расширенными чёрными зрачками, и потом снова слиться в поцелуе. Он обнял её левой рукой, положил её голову себе на плечо и прижал к спинке лавочки. Снова накрыв её своим поцелуем, он нашёл другой рукой спрятанную под платьем полную, упругую грудь и нежно обхватил её, чувствуя, как возрастает его возбуждение от одновременного прикосновения к раскрытым влажным губам и спрятанному под одеждой желанному телу. Она не противилась ему, лишь глубоко дышала, издавая едва уловимый тихий стон. Не найдя сопротивления, он оторвался от её губ и стал покрывать страстными поцелуями её шею, спускаясь ниже, к декольте. Его губы задевали цепочку на шее. Запах духов, который впитала в себя её кожа, усиливался от его горячего дыхания и ещё больше подстёгивал его, совершенно лишая разума и контроля. Она по-прежнему не сопротивлялась его действиям, а только всё так же сопровождала каждый его поцелуй сдавленным стоном. Наконец, немного утолив жажду, они отстранились друг от друга и как будто бы смутились, оценив безумство совершаемого ими поступка. Она стала поправлять платье на коленях, а он как-то неловко прокашлялся, отводя в сторону свой взгляд.

— Тебе не кажется, что нам уже пора? — приглушённым от ещё не покинувшего её возбуждения голосом спросила она.

— Да, пожалуй, ты права, — таким же осипшим голосом ответил он, посмотрев на часы. — Уже скоро десять, того и гляди, нас запрут в этом гнёздышке.

Они встали и после того, как она взяла его под руку, пошли качающейся походкой к воротам сада, оставляя приютившую их лавочку в грустном одиночестве. Проснувшиеся во время их жарких поцелуев вековые деревья завистливо смотрели им вслед, читая их мысли, но вряд ли догадываясь о том, куда выведет двух влюблённых эта аллея, усыпанная гравием, который, реагируя на их шаги, так громко и предательски нарушал покой успевшего уснуть Михайловского парка.

Глава 28

Прошло два месяца после их ночного свидания в Михайловском саду. Максим и Анна всё это время встречались у него в квартире и дарили друг другу свою любовь. Их встречи были желанными, пылкими и счастливыми. В порыве страсти он называл её Анитой, а она говорила ему: «Мой Пилигрим». После близости они оба смеялись, вспоминая это. Они, словно изголодавшись по любви, отдавались друг другу целиком, позабыв обо всех мерах приличия, применимых к их возрасту. Но при этом жить вместе не торопились. Так называемый «гостевой брак» их вполне устраивал. Помимо чувств, которые они испытывали, им было интересно друг с другом. Она водила его по залам Эрмитажа, он покупал билеты в театры и концертные залы. Они не задавали друг другу вопросов о своём прошлом. Им это было не нужно, поскольку они жили настоящим и были этим вполне довольны. Когда она приезжала к нему, то всегда готовила ужин, не отказываясь при этом от его помощи и кулинарных советов. Вкусы их во многом совпадали, и не только в еде. Когда после романтического ужина он играл ей на гитаре, она тихонько подпевала ему вторым голосом, радуя и приятно удивляя его. Ночью они растворялись друг в друге, чувствуя себя на небесах от любви и наслаждения. Утром в будний день по дороге на работу он отвозил её домой, а в воскресенье они могли себе позволить понежиться в постели, а потом вместе готовить завтрак. Максим по большому счёту был счастлив. Его душа и тело успокоились. Его мечты сбылись. Он, как и предрекал ему Пилигрим, отыскал свою Аниту и был с ней вместе.

Наступила золотая осень. Максим с Анной прогуливались по Михайловскому саду, любуясь окрашенными в охру высокими деревьями. Рыжие красавцы выстроились вдоль аллей, наклонив свои чудные головы, словно здороваясь с прохожими в ожидании слов восхищения и восторга. Им было невдомёк, что через две недели Покров, и красочная осень уступит место своей старшей сестре, которая сначала прикажет покорному слуге — Северному ветру — сорвать с них элегантные бежевые пальто из кашемира, а потом сама же укутает их в роскошные белоснежные шубы из песца, чтобы согреть их, как заботливая мать.

Их лавочка, как обычно, была не занята, приглашая почтить её своим присутствием. Они присели на неё и почти одновременно сделали глубокий вдох, чувствуя, как свежий, наполненный запахом осенней листвы воздух наполняет их лёгкие.

— Любишь осень? — спросил он её.

— Обожаю, особенно её раннее начало после бабьего лета. Сразу же вспоминаю Левитана, который любил уезжать за город, чтобы застать там эти деньки, украсть их у осени, а потом выплеснуть красками на свои холсты. — Она задумалась ненадолго, а потом добавила:

— Ты знаешь, мне иногда кажется, что все великие художники в той или иной степени были немного «не от мира сего».

— И почему ты так думаешь?

— Потому что, находя сюжеты в окружающем мире, в данном случае в природе, они, помимо стопроцентного угадывания и последующего идеального отражения увиденного, добавляют в свои картины нечто такое, чего в принципе нет на самом деле. Словно у них где-то в закоулках разума спрятано то, что необходимо отыскать и добавить в, казалось бы, уже законченный сюжет. Какую-то всего лишь крупицу из мира фантазий, после которой написанная ими картина приобретает целостность и завершённость. Ты меня понимаешь?

— Мы же с тобой уже говорили на эту тему.

— Когда?

— Вот тебе раз! В самый первый день нашей встречи. Ты что, уже забыла? Влюблённый Ренуар, Жанна Самари.

— Ах да. Но это немножко другое.

— Что значит другое? Она же в реальности выглядела совсем иначе, чем на картине. И только его влюблённость помогла создать такой образ, который мы знаем.

— С этим трудно поспорить. Но я говорю сейчас не о портретах, хотя и о них тоже. Но всё-таки больше о пейзажах и других формах изображения в живописи. Не думаю, что Ренуар был «не от мира сего», он был просто влюблён. А я имею в виду наличие в воображении художника частицы, которая, подобно последней капле, звучно падает сверху в бокал вина, делая его полным. Точно так же эта самая капля, громко ударяясь о холст с пока ещё незаконченной картиной, занимает предназначенное для неё место! Без упавшей словно с небес последней капли картина остаётся незавершённой и несовершенной.

— Как поэтично! — с нескрываемой иронией воскликнул Максим.

— Вот только в каких неведомых тайниках он находит эту бесценную каплю? Не иначе как в скрытом от посторонних глаз сосуде, который принято называть безумным разумом, — не обращая внимания на его иронию, добавила она.

— То, что многие великие художники, и не только они, в разные эпохи в истории человечества страдали шизофренией, является неоспоримым и всем известным фактом. Но стоит ли об этом упоминать, вселяя в умы людей идею о том, что все гениальные произведения искусства в основном были созданы не совсем психически здоровыми людьми? От этого становится как-то грустно и некомфортно. Думаю, что должны существовать другие источники, из которых художник, писатель или музыкант сможет почерпнуть вдохновение, содержащее в себе ту самую капельку, без которой невозможно рождение шедевра.

— О каких источниках ты говоришь? — внимательно посмотрев на Максима, спросила она. — Такое впечатление, что ты чуть ли не сам ими пользуешься.

— Я пока не готов ответить тебе на этот вопрос. Но, может быть, со временем…

— Хорошо. Как скажешь, дорогой.

Они замолчали. Лёгкий ветерок, дождавшись паузы в их беседе, заполнил её шелестом и ароматом осенних листьев. Теряющие силу солнечные лучи настойчиво пробивались сквозь кроны деревьев, пытаясь играть с листьями, тем самым оправдываясь перед ними за то, что не могут согреть их растраченным за лето теплом. Но листья не держали на них зла, поскольку чувствовали, что им вскоре придётся неотвратимо оторваться от ветки, чтобы насладиться лишь на мгновение своим первым и последним в жизни полётом. Максим глядел на знакомые верхушки деревьев и рефлекторно смыкал веки, когда пробившимся сквозь кленовые листья лучам солнца удавалось дотронуться до его глаз. Анна смотрела, как он периодически зажмуривает глаза от слепящих солнечных лучей, и видела, как после каждого дуновения ветра движутся тени от листьев на его лице. Максим, почувствовав её взгляд, открыл глаза и, увидев, что она за ним наблюдает, улыбнулся. Потом он отвёл взгляд в сторону и заметил, что у подножья одного из деревьев образовался небольшой воронкообразный смерч из опавших мелких листьев, который сначала застыл на мгновение, а потом, немного наклоняясь по оси, поплыл вдоль аллеи. Эта ожившая картинка сразу же напомнила ему эпизоды из его книги. Он вспомнил Пилигрима, парящего в воздухе со своей лютней над высоким деревом, Серафима, сидящего в своём шатре в белоснежной одежде, Аниту, поющую песню матери в одиноком доме, залитом серебряными лучами полной луны, и, наконец, себя, перемещающегося в разные живописные места, созданные его воображением под властью волшебной лютни. Клубок воспоминаний, так внезапно нахлынувший на него, непроизвольно заставил его глубоко и печально вздохнуть.

— И что же мы так грустно вздыхаем? — услышал он голос Анюты. — Не иначе как что-то вспомнил?

— Ты угадала. Вспомнил своих героев книги, и стало грустно.

— Отчего же?

— Оттого, что они мне вдруг показались такими далёкими, хоть я и закончил книгу совсем недавно. Будто их вовсе не было. В душе после того, как они так стремительно проплыли по страницам моей книги, осталась какая-то незавершённость, словно я в чём-то виноват перед ними. Но в чём, никак не могу понять. Ответ витает где-то в воздухе, в закоулках моего сознания, а поймать его не получается. Хотя иногда я думаю, что незаконченность, скажем, в музыке или в написанном романе и, если хочешь, в любви придаёт всему этому особый шарм, добавляет неразгаданной тайны или какой-то щемящей грусти. Ты, кстати, знаешь, что одна из симфоний Шуберта, по-моему, восьмая, осталась им незавершённой. Или вот, скажем, удивительная фортепианная соната Моцарта «Фантазия ре минор» (музыкальный фрагмент) тоже была им неоконченной. Её окончание приписывают кому-то из его учеников. И, между прочим, по моему мнению, это дописанное кем-то уже совсем не то. Оно во многом уступает начальной части по глубине воздействия на человеческие эмоции. Уж лучше бы этого не делали. Странно: человек всеми силами во всём пытается дойти до конца, стремится к этому, но когда достигнет финала, вдруг остывает и становится к нему равнодушным. Если же у него не получается завершить задуманное и ему кажется, что он не до конца прошёл свою историю, он начинает испытывать неудовлетворённость. Когда речь идёт, скажем, о создаваемом произведении, его одолевает меланхолия. А если же это касается вспыхнувшей и неутолённой любви, то его либо терзают муки страсти, либо он целиком впадает в унынье. Нечто похожее происходит и со мной, когда я иногда вспоминаю героев своей книги.

— А тебе не кажется, что художнику не всегда удаётся по неведомым для него причинам самому увидеть и разглядеть окончание созданного им в порыве вдохновения того или иного произведения, так же как и влюблённому человеку, попавшему в плен безумной страсти, нет возможности найти из неё выход? Может, и не стоит этого всего делать? Мы же не знаем, почему те же самые Моцарт и Шуберт не закончили свои творения.

— Ну, допустим. И что из этого? Надо просто забыть об этом?

— На время. Пока судьба сама не преподнесёт тебе подарок в виде ответа или, может быть, даже озарения.

— Озарение бывает только у гениев. А твой покорный слуга, как известно, к таковым не относится.

— Моему покорному слуге надо набраться немного терпения, а перед этим, может быть, попробовать всё-таки самому сделать первый шаг?

— О чём ты?

— Мне кажется, я знаю, почему это с тобой происходит и что тебе надо сделать, — взяв его за руку, сказала Анюта.

Он повернулся к ней и посмотрел на неё грустными глазами.

— И что же?

— Ведь ты, как я понимаю, до сих пор не опубликовал свою сказку?

— Нет, конечно!

— Может, тебе стоит это сделать?

— Зачем?

— Затем, чтобы твои персонажи, сойдя со страниц книги, продолжили жить, но уже в сердцах читателей. Тогда ты не будешь мучиться чувством вины перед ними, и, быть может, ощущение незавершённости, которое так беспокоит твою душу, оставит тебя? Что на это скажешь?

— Ни за что на свете я этого не сделаю.

— Это почему же?

— Да потому что книга написана примитивно и бездарно. И мне вовсе не хочется, чтобы люди смеялись над ней. Она слишком дорога для меня, чтобы вот так просто и жестоко дать её на растерзание.

— А хоронить её у себя на компьютере не жестоко? Раз она тебе так дорога, зачем же ты держишь её в плену? Для чего и для кого ты её написал?

— Для себя. Ну, может быть, для тебя и ещё кого-нибудь, кто знает меня и не станет открыто подсмеиваться над ней, даже если она покажется им слабой и скучной.

— А с чего ты решил, что она слабо написана? И потом, даже если это было бы так, ведь главное не это?

— А что?

— Главное — это идея, которую ты хотел донести до людей. Конечно же, важно, в какой форме она преподнесена и каким языком написана. Но ты ведь не профессиональный писатель.

— Ага! И поэтому мне многое прощается! Даже не проси! Я не стану этого делать, чтобы не позориться и потом ещё переживать за своих героев, что подставил их под удар всевозможных критиков и прочих простых обывателей.

— Для тебя слишком важно, что о тебе скажут другие, и вместо того, чтобы признаться себе в этом, ты прикрываешься эфемерной заботой о своих героях. Но я нисколько не виню тебя за это.

— Это почему же?

— Во-первых, потому что я люблю тебя.

— А во-вторых?

— Во-вторых, потому что я сама такая.

— То-то же оно!

— Вот именно. Зная о себе, я как никто понимаю тебя и поэтому хочу помочь. Может, не публиковать, а хотя бы разместить её на каком-нибудь сайте?

— Нет, любимая! Спасибо тебе за заботу и тёплые слова! — сказал Максим, целуя её руки. — Но делать я этого не буду. И давай закончим этот разговор!

— Как скажешь, дорогой!

Они снова замолчали, думая каждый о своём. Жаль, что им не дано было читать мысли друг друга. А может, это и к лучшему. Их мнения по-прежнему были разными. А им так нравилось, когда они совпадали, тем самым подчёркивая родство их душ.

В парке прибавилось народу. К ним на лавочку кто-то подсел. Запахло жареными орешками от стоящего недалеко киоска и пиццей из итальянского ресторана.

— Может, пройдём по Невскому, а потом посидим в «Севере»? — спросил он.

— Что, кушать хочешь?

— Да, немного проголодался. Все эти разговоры нагоняют не только тоску, но и голод. Да ещё едой запахло.

Они вышли из сада и пошли по каналу Грибоедова в сторону Невского проспекта.

Глава 29

— Что тебе взять? — спросил её Максим, усаживая на мягкий диванчик за столиком в кафе «Север».

— «Анну Павлову» и капучино.

Максим стоял в очереди, с трудом отрывая взгляд от прозрачной, ярко подсвеченной витрины, под стеклом которой соблазнительно и красиво были выставлены многочисленные пирожные, нарезанные кусочки тортов и разные виды печенья. Вдруг он почувствовал, как сильный аромат кофе и всех этих вкусностей на долю секунды резко сменился совсем другим, нетипичным для этого места запахом. Он сразу узнал его. Это был запах сандала. Максим отвернулся от витрины и стал лихорадочно осматриваться по сторонам в надежде отыскать его источник. Но никого и ничего, что могло бы подтвердить его подозрения, не обнаружил. «Должно быть, глюки из-за гипогликемии», — подумал он и снова стал рассматривать сверкающую витрину.

— Мне, пожалуйста, «Анну Павлову», «Чёрного лебедя», капучино и двойной эспрессо.

— Тысяча двести двадцать, — ответила ему дама, стоящая за витриной, с равнодушным и одновременно надменным выражением на лице. На голове у неё был высокий, как кокошник, колпак, из-под которого вызывающе выглядывал ярко-рыжий локон крашеных волос.

— Да, и ещё порцию миндального печенья.

— Тысяча пятьсот пятьдесят, — тут же добавила она.

Когда Максим с подносом подошёл к столику, Анюта встретила его сияющей улыбкой и со знакомой грустинкой в глазах. Он уже привык к этому взгляду. И хоть не придавал ему особого значения, каждый раз наслаждался мыслью о том, что этот редкий, неповторимый взгляд является уникальной и неотъемлемой особенностью женщины, которую он любит.

— Откуда ты знаешь, что я люблю миндальное печенье? — спросила она.

— Потому что я его тоже люблю!

Она рассмеялась, выпрямила спину и заёрзала на диванчике, помогая ему выставлять приборы на стол.

— М-м-м! Как вкусно! — воскликнула она, пробуя пирожное и запивая его из белой чашечки. — Я, похоже, тоже проголодалась.

— Мне иногда кажется, что я никогда бы тебя не полюбил, если бы ты, в свою очередь, так не любила сладкое.

— Это почему же? Какая тут связь?

— Самая прямая. Если бы ты не испытывала слабости ко всему сладкому, то не была бы такой, какая ты есть.

— Какой это такой?

— Соблазнительной пышкой, — ответил он, рисуя ладонями в воздухе её предполагаемые округлые формы.

— Бессовестный! А ты не боишься, что я могу обидеться?

— А разве на комплимент обижаются?

— Ты считаешь, что это комплимент?

— Конечно же, раз я говорю о нём в превосходной степени и наверняка с вожделенным блеском в глазах. Ну-ка, посмотри в мои глаза. Разве они не блестят?

— Блестят, блестят, — ответила она, бросив на него короткий взгляд.

Потом она как-то странно, медленно отвела взгляд в сторону и остановила его на ком-то за его спиной. Улыбка сошла с её губ. Она приложилась ими к кофейной чашке, сделала глоток и, наклонившись к Максиму, произнесла:

— Максим, вон тот странный старик за тобой, в белом костюме, всё время смотрит в нашу сторону. Только не оборачивайся слишком быстро, а то он догадается, что я тебе о нём говорю.

Максим вздрогнул и тут же обернулся.

Серафим сидел один за небольшим круглым столиком у стены с маленькой чашечкой эспрессо и, так же как прежде, улыбался уголками тонких губ и лучезарным светом синих глаз. На нём был всё тот же светлый костюм, белая рубашка, круглые, как окуляры, профессорские очки и вместо галстука на шее завязанная ленточка пурпурного цвета. Максим рефлекторно улыбнулся ему в ответ и повернулся к Анне.

— Значит, ты его тоже видишь? — шёпотом спросил он.

— Не поняла. Что значит «тоже» видишь? А почему я не должна его видеть? И почему ты говоришь шёпотом? Ты его знаешь?

— Знаю. И очень хорошо!

— И кто же это?

— Это… Это Серафим.

— Какой ещё Серафим?

Максим поднял взгляд и молча стал пристально смотреть на неё. Через несколько секунд он увидел, как ужасная догадка блеснула в её глазах. Она тихонько вскрикнула, прикрывая ладонью рот, её глаза расширились, и она откинулась на спинку дивана.

— Не может быть! Но как такое возможно?

— Со мной было примерно то же самое, что и с тобой, когда придуманный мною герой во всей своей красе предстал передо мной в реальной жизни.

— Так он придуманный тобой герой или всё-таки существует на самом деле?

— Ты знаешь, этот вопрос всегда ставил меня в тупик.

— Ну хорошо, Бог с этим. Ты говоришь, что видел и разговаривал с ним в реальной жизни. Но когда? Где?

— Этой весной на нашей лавочке.

— Ничего не понимаю. Ты, должно быть, шутишь? — спросила она, ещё больше впадая в состояние шока. В её глазах появилась тревога в сочетании с недоверием и страхом.

— Ты только не волнуйся, я тебе сейчас всё объясню, — сказал он, положив руку ей на ладонь.

— Ты уверен, что это надо сделать? — не убирая руки, ответила она.

— Да, я уверен, что это необходимо, раз он явился именно сейчас, когда ты оказалась рядом со мной.

— Ну хорошо. В таком случае продолжай, я тебя внимательно слушаю.

— Помнишь, ты сегодня в саду говорила о частичке безумия, которая так необходима, чтобы художник завершил свою картину, придав ей законченный и неповторимый вид?

— Конечно же, помню.

— А я тебе тогда сказал, что необязательно быть психически нездоровым для того, чтобы отыскать эту самую частичку или капельку, как ты её называешь. Что для этого существуют другие источники информации, о которых я тогда ещё не мог тебе сказать. Но теперь, с приходом этого человека, настал момент, когда я могу тебе всё раскрыть. Не думал, правда, что это произойдёт так скоро.

— Ну, говори уже! Не томи!

— Да, конечно… Так вот, лично для меня этим источником информации или вдохновения — можешь называть это как хочешь — является другая реальность. Не наша, другая. Понимаешь?

— Не понимаю. Ну и? Как ты можешь использовать для себя эту другую реальность?

— Ну как тебе объяснить? В общем, Анюта, я иногда с помощью некоторых моих способностей могу посещать другие миры, затерянные в лабиринтах времени и пространства. Эти способности, как выяснилось, довольно часто встречаются у людей, но при этом могут отличаться по степени выраженности и форме.

И он стал ей рассказывать всё, что с ним произошло за последний год, начиная с написания своей сказки и заканчивая последним астральным путешествием, в котором он так искусно играл на волшебной лютне, создавая с её помощью вокруг себя всевозможные, сменяющие друг друга живописные уголки. А поскольку эти уголки возникали, когда он уже, по сути, находился в другом мире, то всё это было очень похоже на рождение и существование картинок в картинке. Его рассказ был ярким, эмоциональным, с элементами артистизма, так свойственными чувствительным и творческим людям. Он рассказал ей почти всё. И лишь по понятным причинам ни единым словом не обмолвился об Антонине Николаевне. Когда он закончил, то почувствовал, как во рту пересохло. Он глотнул кофе и посмотрел на Анюту, ожидая, что она скажет. Она не заставила себя долго ждать. И, несмотря на то что она была более уравновешенным человеком, чем Максим, в этот раз ей не удалось сдержать эмоций:

— С ума сойти! Я-то думала, что хорошо тебя знаю. А получается, что это не так! Как много в тебе ещё неизвестного!

— И уверяю тебя, что никогда бы и не узнала, если бы не этот старик.

— Понятно…

— Так ты мне веришь?

— А у меня есть выбор?

— Похоже, что нет.

Они замолчали, думая каждый о своём. Потом Максим вдруг воскликнул:

— Слушай! Получается всё так, как в моей книге!

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что в ней Серафим являлся по очереди сначала Пилигриму, а потом Аните. Наверное, поэтому он и решил, после того как мы познакомились, пообщаться с тобой.

— Ты хочешь сказать, что мне с ним нужно будет общаться? — спросила она Максима, испуганно переводя взгляд на старика, всё ещё мирно сидевшего за спиной у Максима.

— Я пока ещё не знаю. Он вроде сидит на месте и не собирается подсаживаться к нам. Надо не забывать, что он всё-таки волшебник. Кто знает, что у него на уме?

После этих слов Максима Анюта снова посмотрела на Серафима и сразу же, после того как их взгляды встретились, почувствовала, что с ней и вокруг неё стали происходить перемены. Сначала все звуки стали приглушёнными, будто она нырнула под воду. Затем окружающие предметы — потолок со свисающими лампами, люди, сидящие за соседними столиками, витрины с продавщицами в высоких накрахмаленных колпаках — стали размытыми. Потом всё это нагромождение поплыло, двигаясь по кругу, как в замедленном фильме. Лишь силуэт старика, сидящего напротив, был неподвижен и оставался чётким. К тому же он вдруг резко приблизился к Анюте, словно произошла смена кадра на экране телевизора. Особенно близко она видела его взгляд, который буквально проникал в её разум и душу. Не выдержав такого взгляда, она повернула голову к Максиму и обнаружила, что его лицо тоже начинает становиться расплывчатым и нечётким. Ей стало страшно. Она схватилась руками за виски и опустила голову. И именно в этот момент она услышала у себя в голове его голос. Удивительный голос! Мягкий, окутывающий, успокаивающий и наполняющий её сердце:

— Не бойся, Анна. Я буду беседовать с тобой на расстоянии, с помощью мысли. Вспомни, как это было в книге о Пилигриме, и тебе станет легче.

Она тут же вспомнила содержание сказки и поняла, что старик начал общаться с ней телепатически. Ей стало легче. Страх постепенно начал уходить, она медленно подняла голову и вновь посмотрела на Серафима. Потом, не понимая как, она вдруг сама заговорила, разумеется, мысленно:

— А почему ты говоришь со мной, а не с ним?

— Потому что ты сидишь ко мне лицом, а он спиной. Но не волнуйся, если захочешь, ты сможешь вслух передавать ему мои слова.

— Я могу это сделать прямо сейчас?

— Конечно.

Она повернулась к Максиму и, к своему удивлению, обнаружила, что видит его так же хорошо, как и Серафима. Обрадовавшись этому, она быстро произнесла вслух:

— Он говорит со мной. Он говорит со мной с помощью мысли.

Зрачки Максима широко расширились от услышанного. Но он вскоре успокоился и спросил:

— И что он сказал тебе?

— Пока ничего особенного. Только сказал, чтобы я не волновалась.

Она выдержала паузу, а потом продолжила:

— А сейчас говорит, что всё, что ты мне недавно рассказал о себе, — правда, и я должна тебе верить. Какой у него добрый и проникновенный голос! Никогда такого не слышала. Словно ласкает душу!

— Да, я знаю, — ответил Максим, заметив, как она вновь повернула голову, слушая волшебника, сидящего за его спиной.

Максим, не отрываясь, наблюдал за ней, замечая, как изменилось её лицо. Оно стало необычайно светлым и одухотворённым, словно она читает про себя молитвы или видит перед собой ангела.

Все тревоги и сомнения, печали и страдания, которые испытывает человек за всё то время, пока идёт по жизни, постепенно, год за годом, откладываются в его душе, и мы часто видим их отражение на его лице. Мы привыкаем к этому, будучи уверенными в том, что это и есть истинное лицо человека, которого ты знаешь. Но на самом деле это лишь защитная маска, сформировавшаяся за долгие годы общения с окружающим миром и людьми, повстречавшимися ему на дороге жизни. И лишь в редкие минуты просветления, когда человеку однажды повезёт и он столкнётся с каким-то высоким и непостижимым для его сознания явлением, происходит кардинальная перемена в его душе: она, словно очищаясь, становится вновь невинной и безгрешной, как душа младенца. Именно в такие моменты можно увидеть, как меняется лицо человека. Ложная защитная маска на миг исчезает, обнажая светлый, прекрасный лик. Нечто подобное Максим видел сейчас, глядя на то, как Анна общается с Серафимом. Это была она и в то же время не она. Подсмотренная им картина потрясла его! Поистине, голос Серафима творит чудеса, наполняя человека таким животворящим, очищающим светом и добром. Когда Анна повернулась в сторону Максима, он тут же спросил:

— Что, что он тебе ещё сказал?

— Сначала он сказал, что очень рад тому, что мы с тобой встретились. Что так и должно было быть. И что у него для тебя подарок от Пилигрима, о котором ты скоро узнаешь. Потом добавил ещё что-то, что я не совсем поняла.

— Что именно? Постарайся в точности повторить его слова.

— Он говорил о Вырице и о том, что восхищён тобой и тем, как ты поступил с какой-то Антониной Николаевной. Но тут же предупредил о том, чтобы ты не сглупил в ближайшем будущем, которое тебя ожидает. Поступи так, как подскажет тебе сердце.

— Почему он не хочет пересесть к нам за столик и поговорить нормальным способом, как я говорил с ним в прошлый раз? Ты спросила у него об этом?

— Да, спросила сразу же, в самом начале нашего разговора, и ещё раз потом. Он сказал, что ему легче общаться с помощью мысли с тем, кто сидит к нему лицом, потом ещё сказал, что ему хотелось поговорить именно со мной, а не с тобой. И ещё что-то говорил о своём фантомном двойнике, который, попав в наш мир, может передавать информацию только таким способом. Постой, я снова слышу его голос…

Она повернула голову в сторону и вновь замолчала. Максим не сводил с неё глаз. В какой-то момент ему показалось, что он увидел выражение удивления на её лице, которое, впрочем, быстро исчезло. Через минуту Максим услышал, как она произнесла:

— Необходимо кое-что очень важное записать.

— Записать? — удивился Максим.

— Да, записать. Возьми свой мобильник и запиши. Он говорит, что это послание от Пилигрима.

Услышав последние слова, Максим почувствовал, как у него заколотилось сердце. Он лихорадочно стал рыться в своём портфеле в поиске мобильника. Наконец он нашёл его.

— Ты готов?

— Готов!

— Ну, тогда записывай. «Московский вокзал. Камера хранения. Номер ячейки 988. Код: С1380».

— Это всё?

— Нет, не всё. Записывай дальше. «Она ждёт тебя. Она заговорит с тобой, когда наступит время. Вернёшь её, оставив на том же месте, когда выполнишь предназначение».

— Всё?

— Кажется, да. Постой, что-то ещё. Пиши. «Любой музыкальный инструмент в руках музыканта становится волшебным настолько, насколько наполнена магией, волшебством и любовью его душа. Пилигрим и Анита».

Как только Анна произнесла последние слова, всё снова стало меняться. Мир вокруг постепенно стал приобретать свой первоначальный естественный вид: появился громкий звук телевизора на стене, стали слышны голоса людей в сочетании с позвякиванием столовых приборов, характерным для кафе такого рода, вернулся запах свежих пирожных и только что сваренного кофе. Анна посмотрела в сторону Серафима. Он вновь отдалился на прежнее расстояние и медленно стал менять свою форму. Контуры его сидящей фигуры стали расплывчатыми, застывшая улыбка и цвет глаз начали тускнеть. Буквально через минуту он превратился в белое туманное облако, которое постепенно растаяло, оставив после себя лёгкий, едва уловимый и дошедший до Максима и Анны запах сандала.

Они сидели несколько минут в полном замешательстве. Произошедшее с ними было больше похоже — если не на галлюцинацию, то точно на мираж. Но они-то знали, что это не так, и поэтому ещё больше впадали в охватившее их немое оцепенение. Первой, как ни странно, пришла в себя Анюта, хотя, по идее, ей должно было быть сложнее это сделать. Ведь она столкнулась с подобной фантасмагорией первый раз в жизни. Это можно было объяснить лишь тем, что она успела изучить Максима, понять его мистическую натуру и поэтому была в какой-то степени готова к произошедшему событию. У неё, как у многих женщин, выработался природный защитный механизм поведения в ситуациях, не поддающихся человеческой логике. Но, пожалуй, самое главное, что помогало ей не потерять контроль, — это вера. Она поверила и не могла не поверить в реальность того, что с ними только что произошло. Но, опять-таки, будучи женщиной, она из всех возможных вопросов, которые ей хотелось задать Максиму в данный момент, выбрала именно этот:

— А что за события были в этой самой Вырице? И кто такая Антонина Николаевна?

Максим, придя в себя от её вопроса, ответил:

— Неужели из всего, что сейчас произошло, тебя больше всего интересует именно это?

— Нет, конечно же. Но я решила, что обо всём остальном ты мне и сам расскажешь. А вот об этом не станешь рассказывать, пока я тебя не спрошу.

— Хорошо, я отвечу на твои вопросы, но позже, может быть, по дороге на вокзал. А сейчас нам надо разобраться со всем этим, — ответил Максим, поднимая мобильник и покачивая им в разные стороны перед внимательным взглядом Анюты.

— А что тут разбираться? Итак, всё понятно. Тебе оставили что-то ценное из другого мира. И лежит оно в одной из ячеек Московского вокзала.

— Ты на редкость проницательна! Скажу тебе в отместку, что я, кажется, догадываюсь, что это. И если я окажусь прав, то мы с тобой на пороге чуда, которое может произойти здесь, в нашем с тобой реальном мире, в нашем любимом городе. И это, быть может, сделает меня одним из самых счастливых людей! Но что-то мне подсказывает, что не всё так просто. Я никогда не верил в лотереи, джекпоты и прочие глупости, которыми так легко разводят людей.

— Ты что, в самом деле думаешь, что человек из далёкого прошлого, с такими глазами и с таким голосом, решил над тобой подшутить?

— Конечно же, нет! Меня смущает некоторая доля неопределённости и недосказанности в этом послании. Вот смотри, — сказал он, поднося к ней экран телефона. — Здесь написано: «Она заговорит с тобой, когда наступит время». Мне не совсем понятна эта фраза. И не думаю, что мы сможем скоро её разгадать.

— Узнаю моего Максима: извечного скептика, немножко пессимиста и совсем чуть-чуть зануду.

— Ты забыла добавить здорового реалиста и разумного прагматика.

— Ой-ой-ой. Не смешите меня! Реалист, который сочинил сказку, отыскав к ней сюжет в параллельном мире, да ещё и переместившись во времени!

— Ты невыносима! За это я тебя и люблю, и благодаря этому мне так хорошо и легко с тобой!

— А мне с тобой!

Они посмотрели друг на друга многозначительным взглядом, после которого Максим, сделав глубокий вдох, спросил:

— Ну так что же мы будем со всем этим делать, моя прелестная Анита?

— А ничего. Просто поедем прямиком к Московскому вокзалу, мой отважный Пилигрим.

— Может, ты хочешь ещё пирожного? — с сарказмом в голосе спросил он.

— Может, и хочу, но, пожалуй, в другой раз.

— Это почему же?

— Потому что содержимое ячейки меня соблазняет чуточку больше. И давай уже прекращай свои шуточки, а лучше подай мне пальто.

Он снял лёгкое пальто с вешалки и распахнул его перед ней. Когда она просунула руки, он накинул пальто ей на плечи и продолжил движение, нежно обнимая её и совсем ненадолго задерживаясь ладонями на её роскошных грудях. Она повернулась к нему и, пока застёгивала пуговицы, смотрела ему в глаза снизу вверх с шальной искоркой в тёмных зрачках. Не пытаясь сопротивляться её взгляду, Максим склонился к ней и тихонько коснулся губами её пухлой щёчки.

Они поднялись по ступенькам и вышли на улицу. Тёплый свежий воздух ранней осени ожидаемо встретил их, напомнив о себе легко и непринуждённо. По Невскому навстречу им шли толпы людей, наслаждавшихся оставшимися часами выходного сентябрьского дня. Максим смотрел в их лица и слегка недоумевал от того, что им всем совершенно неведомо о событии, недавно произошедшем в подвальчике знаменитого питерского кафе под названием «Север».

— О чём ты думаешь? — спросила его Анюта.

— О том, с кем мы сегодня повстречались в кафе. Получается, что это был не совсем Серафим, а какой-то его двойник, бестелесный фантом?

— Почти как голограмма.

— Точно! Голограмма, с помощью которой передают информацию на расстоянии. Но ничего себе «расстояние»! И откуда взяться голограммам в четырнадцатом веке?

— Думаю, не стоит ломать голову и терять силы на разгадку этого явления. Важнее решить задачу, которая поставлена непосредственно перед нами.

— Ты сказала «перед нами»?

— Да, именно так я и сказала. А что?

— Мне что-то не хочется вовлекать тебя во все эти дела.

— Не поняла. А ты до сих пор думаешь, что я в них ещё не вовлечена?

— Нет, я так не думаю. И поэтому считаю, что тебе пора выйти из игры. Ну, ради моего спокойствия.

— Ради твоего спокойствия?

— Вот именно.

— А может, из-за того, что тебе просто не хочется мне чего-то говорить?

— В смысле?

— Ты забыл, что обещал мне рассказать про Вырицу и про эту… как её?

— Антонину Николаевну?

— Вот именно, Антонину Николаевну. Я бы не собиралась о ней напоминать, тем более что мы договорились не расспрашивать друг друга о прошлых годах. Я бы и не стала, если бы не переданные мне слова Серафима.

— Мы же решили, что это был не Серафим.

— Может быть. Но согласись, кем бы ни являлся тот, с кем я общалась, в любом случае он был посланником твоего светлого волшебника. А раз так, то мы должны ему верить, и поэтому не исключено, что события и люди из Вырицы как-то связаны с этой историей.

Они подошли к машине. Максим усадил её на переднее кресло и захлопнул за ней дверцу.

— Ну, так что ты на это скажешь? — продолжила она, внимательно посмотрев на него, когда он уселся в водительское сиденье и включил зажигание.

— Никогда бы об этом не подумал. И пока что не вижу никакой связи. Здесь всё сугубо личное. Но поскольку события развиваются так стремительно и начинают приобретать такой неожиданный поворот, то нельзя ничего исключать. И, быть может, к твоему мнению стоит прислушаться. Тем более что ты смотришь на всё это как бы со стороны, свежим взглядом, и можешь видеть то, чего не вижу я.

— Ну и прекрасно! Стало быть, ты веришь, что, задавая тебе вопросы о ней, я руководствуюсь не любопытством ревнивой женщины, а рациональным смыслом.

— Помимо всех прелестей, которыми тебя наделила природа, теперь выясняется, что мне стоит любить тебя ещё и за ум, которого ты, похоже, не лишена, — с улыбкой ответил он, вставляя музыкальный диск в проигрыватель.

— Нахал! Я тебя сейчас побью, — воскликнула она, одёргивая его за рукав куртки, а потом стукая кулаком по плечу.

— Это пожалуйста! Сколько угодно! Мечтаю быть избитым этими очаровательными маленькими кулачками! Но что-то мне подсказывает, что за всеми этими убедительными доводами, логическими построениями, касающимися прямой связи недавних событий с теми, что произошли со мной во время поездки в Вырицу, есть маленький, совсем крохотный намёк на так называемую женскую манипуляцию.

— Чего-чего???

— Но смею тебя сразу успокоить. Против неё я тоже не возражаю, точно так же, как против физического насилия, которым меня совсем недавно угрожали.

— Болтун! И ещё мазохист!

— Только для Вас, моя дорогая Анна Сергеевна! — произнёс он нежным голосом и потянулся к её губам. Она подставила их ему, закрыла глаза, и они соединились в долгом и горячем поцелуе. По салону автомобиля разливались чарующие переливы ноктюрнов Шопена. Она легонько отстранила его и привычным жестом стала поправлять волосы. Он откинулся на водительское кресло, слизывая языком помаду, оставшуюся на его губах.

— Ну, ты будешь рассказывать или нет? — с показным упрямством обиженной женщины в голосе спросила она.

— Ну что же, придётся, раз тебе этого так хочется, — со вздохом ответил он и продолжил. — Чуть меньше года назад, прошлой зимой, когда я только начал писать первые строчки «Пилигрима», совершенно случайно в интернете я наткнулся на семейный дуэт, который исполнял под гитару одну из известных шлягерных песен. Меня поразило то, как они пели! Вернее, как это делала она. Её голос буквально околдовал и обезоружил меня, превратил меня в безвольное существо, попавшее под власть магии этого голоса. Мне никогда не приходилось испытывать подобного в своей жизни. Это трудно объяснить словами! Я был им так загипнотизирован, что даже надолго забросил свою книгу. Целыми днями я только и думал об этом голосе: он постоянно звучал в моей голове, не отпуская меня ни на минуту, окончательно и бесповоротно лишив меня покоя. Ты же знаешь моё отношение к музыке? Если уж мне что-то западёт в душу, то останется в ней надолго, а может быть, и навсегда! Женщину, как ты поняла, звали Антонина Николаевна, а её мужа — Николай. Мы познакомились и потом стали переписываться.

— Постой, я тебя перебью. Ты так красочно говорил в основном о её голосе, который заворожил тебя. А что же сама женщина? Ты, конечно же, влюбился в неё?

Максим сделал паузу, не ожидая от неё так скоро подобного вопроса, а потом, глубоко вздохнув, спокойным и твёрдым голосом произнёс:

— Какой ответ на свой вопрос ты хочешь от меня услышать?

Анюте хотелось вначале сказать: «Правдивый». Но она, будучи мудрой женщиной, передумала и ответила:

— Тот, который ты сочтёшь нужным мне сказать.

— Умница! Тогда позволь мне его просто проигнорировать.

— Как скажешь, дорогой! Ну и? Что было дальше?

— А дальше мы переписывались несколько месяцев, присылали друг другу записи своих песен, а потом они пригласили меня на майские праздники за город, к себе в гости. У них прекрасный дом! Я пробыл там два дня. Мы великолепно провели это время: баня, шашлыки, коньяк с вкусными блюдами. Они оказались очень интересными и милыми людьми. Мы общались, ну и, конечно же, они много пели — как же без этого? Я всё время упрашивал их об этом. Они пели в доме и во дворе, в очаровательной беседке с мангалом. Ещё там, в Вырице, есть чудесный деревянный храм и часовня над могилой святого Серафима Вырицкого. В общем, после той поездки осталось очень много приятных воспоминаний о проведённых там днях в окружении хороших людей и красивой природы. Там кругом одни сосны и поют соловьи.

— Это всё?

— В основном да.

— А ты им рассказывал о том, что пишешь книгу?

— Нет. Признаюсь тебе честно, что тогда я о ней как-то даже ни разу и не вспомнил. Сам не знаю почему.

— Наверное, потому что перед глазами всё время был объект, который привлекал и интересовал гораздо больше, чем писательское дело.

— Не буду с тобой спорить. Может, и так.

— И не стоит, пожалуй. Всё слишком очевидно. Мне только одно непонятно: почему Серафим сегодня решил тебе вновь напомнить о ней? Какая тут связь?

— Мне тоже это непонятно. Поэтому нам и надо с этим разобраться.

— Ты сказал «нам». Значит, ты берёшь меня в свои компаньоны?

— Придётся. Тем более что это уже было решено не мной.

— А кем?

— Серафимом, ну и тобой, конечно.

— Всё с тобой ясно! Поехали на вокзал открывать ячейку. Ты, кстати, обратил внимание на цифры с номером и кодом ячейки?

— Конечно же! «988» — год крещения Руси. «С» — начальная буква имени Серафим, а 1380 — год Куликовской битвы. Я, конечно же, не заканчивал исторический факультет, в отличие от некоторых. Но кое-что помню из школьной программы.

— Молодец! А теперь, может, скажешь, что, по твоему мнению, спрятано в ячейке?

— Думаю, что там лежит волшебная лютня, которую мне каким-то невероятным образом передал Пилигрим. А ты как думаешь?

— Я, пожалуй, соглашусь с тобой, тем более что мне самой ничего другого не приходит в голову, — ответила она и задумалась. — Вот только не знала, что на Московском вокзале может быть такое большое количество ячеек камер хранения. И почему-то мне казалось, что код должен быть четырёхзначным, а не пятизначным. Хотя, может, я ошибаюсь, потому что не помню, когда последний раз пользовалась камерами хранения на вокзале.

— Ну вот сейчас приедем и всё выясним.

Глава 30

Когда Максим с Анной вошли в здание вокзала, то почти сразу же увидели указатели, подсказывающие расположение камер хранения. Они спустились на цокольный этаж. Их удивило малое количество людей. Когда они заглядывали между длинными проходами, то часто в них никого не видели. В начале каждого ряда камер стоял платёжный терминал. Они даже не стали к нему подходить, надеясь быстрее отыскать нужную ячейку. Вскоре, пройдя все ряды, они обнаружили, что последняя ячейка в помещении обозначена цифрой 200.

— Ну и что теперь? Здесь всего двести ячеек. Похоже, ты была права, сомневаясь, что их может быть так много. Где нам искать нашу, с цифрой 988? — с растерянностью в голосе спросил Максим. — Может, на вокзале есть ещё другие помещения для камер хранения?

— Да, странно. И глазков для введения кода на камерах всего четыре, — задумчиво ответила Анюта.

— Может, он всё-таки нас разыграл? — никак не мог успокоиться Максим. — Но тогда всё это будет выглядеть как-то нелепо!

— Погоди. Стоило ли ему ради этого придумывать такие сложные вещи, как общение через расстояние и время, да ещё и с помощью двойника-фантома?

Они прошли ещё несколько раз мимо проходов, всё время возвращаясь в конце к ячейке с номером 200.

— И спросить-то не у кого? — в сердцах промолвил Максим. — Пойдём, поднимемся, может, в справочной скажут.

— Да, конечно, пойдём, — ответила она ему. Но потом остановилась, задумалась и, посмотрев на него, продолжила:

— У меня появилась шальная мысль. Может, эта ячейка не должна располагаться в строгой последовательности цифр?

— Не понимаю тебя.

— Я имею в виду то, что, скажем, её не должно быть после цифры 987.

— А где же, по-твоему, она должна быть? — раздражаясь, спросил он.

— Как ты не понимаешь? Это же волшебники! Сам же говорил: «Кто знает, что у них на уме?» Забыл?

— И что ты предлагаешь?

— Нам нужно отыскать камеры с цифрами, в которых одновременно присутствуют восьмёрки и девятки. Пошли скорее.

Она схватила его за руку, и они быстрым шагом снова пошли по рядам в поисках нужной ячейки. У Максима вдруг возникла странная ассоциация, будто они находятся в музее и, держась за руки, торопливо пробегают мимо картин в поисках одной единственной, ради которой они пришли.

— Так, 89, 90… Ага, не то. Пошли дальше. Вот, смотри, — показывая пальцем, громко сказала она.

Максим посмотрел, куда указывал её палец, и остолбенел. Между ячейками с цифрами 98 и 99, не стесняясь, почти вызывающе красовалась ячейка под номером 988. И на ней, конечно же, вместо положенных четырёх поворотных дисков для кода было ровно пять. Максим с открытым ртом посмотрел на Анюту. Она улыбалась ему обворожительной и довольной улыбкой.

— Ну что ты смотришь на меня как истукан? Давай, открывай!

— Ты просто бесподобна! — охрипшим голосом сказал он. Потом сделал робкий шаг к ячейке и дрожащими от волнения пальцами стал набирать код. В замке раздался щелчок, от которого они одновременно вздрогнули. Дверца камеры приоткрылась, разрешая им заглянуть и дотронуться к спрятанной в ней тайне. Максим ещё раз взглянул на Анюту и медленно потянул на себя дверцу.

Глава 31

Из тёмной ячейки повеяло лёгким запахом холщовой ткани. Максим сунул руку и сквозь мягкую текстуру почувствовал под пальцами тонкий гриф музыкального инструмента. Он потянул его на себя и стал бережно, словно хрустальную вазу, вытаскивать из утробы камеры. Вытащив полностью, он обнаружил, что в руках у него чехол, по контурам которого можно было угадать, что в нём находится музыкальный инструмент грушевидной формы. Теперь уже ни у кого не было сомнения, что там была лютня. Она показалась ему невероятно лёгкой, почти воздушной. Они с Анютой стали внимательно разглядывать чехол. Он был бежевого цвета и сверху завязан пурпурной лентой. Нитками такого же цвета на лицевой стороне чехла были вышиты необычные символы. Максим сразу же разгадал их. Слева был изображён круглый венок из листьев, внутри которого помещалась латинская буква «P» с узорчатыми вензелями по краям, а справа — расположенный вертикально посох с большим сияющим камнем на конце и прислонённая к нему лютня. У Максима забилось сердце, как у ребёнка, мечтавшего заниматься музыкой, которому подарили маленькую и самую первую в его жизни скрипку. Он посмотрел на Анюту восторженным взглядом и сказал:

— Это она!

— Я вижу.

— Давай в машине развяжем чехол и там посмотрим на неё?

— Конечно! Не здесь же?

Они пошли в сторону выхода. Максим, не видя вокруг себя никого и ничего, неторопливо шёл по узким проходам, нежно, словно младенца, прижимая чехол с его содержимым к своему сердцу. Анюта шла немного позади него, периодически оглядываясь по сторонам, словно за ними кто-то мог следить. Она никак не могла избавиться от этой навязчивой мысли, пока они не дошли до машины и не сели в неё. Максим стал двумя пальцами тянуть за кончики тесьмы, чтобы дать свободу спрятанному в чехле чудо-инструменту. Анюта помогла ему полностью снять чехол, оставив его у себя в руках. Тонкий запах дерева, смешанный с запахом неведомой многовековой тайны, накрыл двух влюблённых, не отрывавших глаз от изящного старинного инструмента. Максим, в надежде на новое волшебство, нежно провёл пальцами сначала по тёплому деревянному корпусу, а потом по желтоватым сдвоенным струнам. Но ничего не произошло.

— Странно! Я её не чувствую!

— А как ты должен её почувствовать?

— В первый и он же последний раз, когда я коснулся её, она словно ожила. Сначала я почувствовал какую-то вибрацию, а потом она вспыхнула оттого, что струны её стали золотыми и засветились в разные стороны разноцветными лучами. Пилигрим тогда ещё сказал, что она то ли узнала, то ли признала меня.

— Так что же? У неё сейчас нет никаких признаков жизни?

— Надеюсь, что это не так. Мне показалось, что на короткий миг, в момент моего прикосновения, в пальцах почувствовалось слабое покалывание. Такое ощущение, будто она спит. И этим покалыванием, будучи во сне, она со мной поздоровалась.

— И как же нам её разбудить?

— Не знаю. Я же говорил тебе, что всё будет не так просто.

— Да, я помню. Что же мы будем делать?

— Положим её обратно в чехол и станем ждать того дня, когда «наступит время». Так же, кажется, было написано в послании Пилигрима?

— Вроде так.

— А пока я отвезу тебя домой.

— Как скажешь, дорогой!

Дома Максим снова вытащил лютню из чехла, чтобы попытаться разбудить её и даже попробовать сыграть на ней. Но лютня и не собиралась просыпаться. Когда он стал брать аккорды, у него ничего не получалось. Пальцы непослушно цеплялись за соседние двойные струны, и в итоге лютня издавала звуки, лишь отдалённо напоминающие мелодию. После нескольких неудачных попыток Максим в полном отчаянии снова надел на неё красивый чехол и убрал в комод.

Шли дни. Каждый день, приходя с работы, Максим доставал лютню из комода и пытался разбудить её, но у него ничего не получалось. В те дни, когда Анюта была у него дома, они пытались сделать это вместе, но спящая лютня оставалась равнодушна к их стараниям. Максим очень переживал по этому поводу, а Анюта каждый раз старалась его успокоить и поддержать. Эти каждодневные попытки продолжались в течение месяца. Потом, постепенно, он стал всё реже тревожить лютню и, в конце концов, отчаявшись, оставил её в покое ещё на один месяц. Конечно же, всё это время он не забывал о ней. Просто старался не думать и не задавать себе вопросов, на которые у него не было ответов, чтобы лишний раз не расстраиваться и не травить себе душу.

Глава 32

Наступила поздняя осень. Максим возвращался с работы домой на метро. Выйдя из метро, он обнаружил, что дождь, начавшийся утром, всё ещё продолжался, поливая землю и прохожих тонкими, как проволока, прерывистыми струями. Несмотря на это, Максим решил пройтись пешком по набережной в сторону своего дома. Было около четырёх часов дня. До заката оставалось примерно тридцать минут. Максим смотрел на окружающую его природу. Она как никогда созвучна была его мыслям и настроению. «Интересно, кого бы из художников вспомнила Анюта, увидев этот однообразный пейзаж?» Он подошёл близко к берегу реки и глубоко вдохнул, чувствуя резкий и прохладный речной запах. Поздняя осень предстала перед ним во всём своём одноцветном унынии. Максиму, как и прежде, пришлось убедиться в том, что конец ноября — самое безликое время года! Именно в эти дни природа, погода и душа человека окрашиваются в один похожий цвет с преобладанием серого. Максиму было видно, как у самого берега серо-бурая от красноватых водорослей река волнуется и сердится, выбрасывая свои нескончаемые волны на тёмный песчаный берег, заваленный уставшими от долгого плавания корягами. А голые серо-коричневые деревья и кусты, растущие вдоль берега, нервно вздрагивали от ветра, словно в чём-то провинившись перед ним. Свинцово-серое небо, заключившее послушное солнце в свой плен, тяжело склонилось, заставив грустить землю под нескончаемо-унылыми слезами дождя. В такие дни душа беззвучно стонет, будто от несбывшейся надежды, затерявшейся в закоулках прошлого и оставшейся во вспыхнувших, промелькнувших и погасших, как ночные искры, ярких днях лета. Максим снова вспомнил лютню, которая, позабытая всеми, лежала в тёмном комоде в его квартире. Вот если бы он смог разбудить её, сыграть на ней, слиться с ней в одно целое, как это было в его астральных путешествиях, — быть может, тогда мир вокруг заиграл бы другими красками? Он поднялся на небольшой холм на берегу Невы. Ветер упрямо и настойчиво дул ему в спину, прижимая приподнятый воротник к затылку и бесцеремонно теребя фалды его чёрного кашемирового пальто. Максим стал всматриваться вдаль, за Обуховский мост, пытаясь разглядеть линию горизонта между рекой и небом. Вдруг, словно почувствовав его взгляд и услышав его мысли, серое небо расступилось на миг, пропустив сквозь себя на горизонте одинокий луч заходящего солнца, который лизнул поверхность реки, нарисовал на ней блестящую дорожку, а потом на мгновение ослепил Максима. Дождь тут же прекратился, словно наверху кто-то закрутил ручку крана. Ветер затих, давая передышку Максиму и уставшим деревьям, сгибавшимся под его порывами, а река, будто согретая слабым лучом солнца, упавшим на неё, успокоилась, превратив свою поверхность в серое блестящее зеркало. У Максима от увиденной картины сжалось сердце. Это кратковременное изменение в погоде, преобразившее унылое до боли состояние природы, отозвалось в нём непонятным, волнительным предчувствием. Он, с присущим ему тонким восприятием окружающего мира, увидел недвусмысленный знак, который расценил как предзнаменование того, что скоро должно что-то произойти. Каким-то шестым чувством он уловил, что, быть может, завтра в неразгаданной тайне, возникшей с появлением в его судьбе волшебной лютни, непроницаемый, как ноябрьское небо, занавес приоткроется и сквозь него проскользнёт прощальный закатный луч света, способный обнаружить то, что лежит на поверхности. Как только Максим понял подсказку, данную ему природой, небо на горизонте закрыло проход, возвращая всё на круги своя. Дождь, подхваченный ветром, забил колючими, как иголки, каплями в лицо Максиму, заставив его снова раскрыть зонт. Деревья согнулись дугой, дотрагиваясь верхушками друг до друга и подчиняясь промозглому осеннему ветру, забывшему о них на короткое время. Поверхность реки, совсем недавно бывшая гладкой, покрылась волнами и стала похожа на серую стиральную доску. Максим подставил зонт навстречу ветру и заторопился к дому. Закравшееся и основательно укрепившееся в нём предчувствие приятно согревало душу, помогая не обращать внимания на истерические выпады ноябрьской непогоды, а мысль о предстоящих двух выходных и возможности выспаться за неделю ещё больше улучшила его настроение.

Глава 33

На следующий день, в субботу, Максим проснулся в начале девятого. Ночью он ни разу не просыпался, что было редкостью для него в последние месяцы. Ветра и дождя за окном не было слышно. Он вспомнил вчерашнее общение с природой на вершине холма. Никаких особых эмоций внутри после этого воспоминания не возникло. Словно ничего и не было. Так часто бывает в жизни, когда после каких-либо важных и порой бурных событий, переполненных сильными переживаниями, случившихся накануне, утром всё стирается, словно прошла волна, которая, смывая, погасила огонь страстей и тревог, оставив лишь смутное воспоминание о них. Максим попытался искусственно воспроизвести в себе те ощущения, которые наполняли его от возникшего на речном холме предчувствия, но у него ничего не получилось. Ночь украла у него то, что так неожиданно ему вчера подарила природа. Всё вчерашнее ему показалось глупым и по-детски наивным. От этого он даже скривился, вставая с постели и накидывая свой любимый халат. Чтобы быстрее избавиться от казавшихся ему теперь неловких и стыдливых мыслей, он попросту решил заняться привычными для выходного утра бытовыми делами: принять душ, побриться, одеться, позавтракать. После завтрака сварить кофе, налить его в чашку и после этого набрать номер телефона Анюты. А потом выйти с чашкой кофе к эркеру и, глядя на красоту за окном, разговаривать с Анютой и пить мелкими глотками густой напиток. А самое главное — включить с утра музыкальный центр и настроить его на радиостанцию «Орфей». Весь алгоритм действий был в точности им выполнен до момента приготовления кофе. После того как он налил кофе в чашку, он вдруг вспомнил о лютне, которую не доставал из комода уже больше недели. Мысли о ней тут же всколыхнули и потянули за собой цепочку вчерашних воспоминаний, которые, казавшиеся ещё час назад пустыми и наивными, как ни странно, приобрели другой смысл. Погоняемый ими, Максим, забыв про кофе и про звонок Анюте, оставив телефон с чашкой на столешнице, пошёл в свою спальню, чтобы достать из комода лютню, которая, как ему показалось, вновь его манила. Он вернулся с ней в гостиную, сел на диван и, как и прежде, очень аккуратно достал её из чехла. Повертев её в руках из стороны в сторону, он разглядывал её, словно пытаясь обнаружить в ней какие-нибудь перемены. Но, как и раньше, ничего не обнаружил, лишь отразившийся слабый блик от упавшего на её глянцевую поверхность оконного света. Он провел сверху вниз по натянутым струнам, не пытаясь даже построить на них аккорды, потому что заранее знал, что это бесполезно. Легкое, приятное покалывание в пальцах подсказывало ему, что капризная красавица продолжает спать в беспробудном, заколдованном сне. Он опустил её в чехол, завязал сверху лентой и положил на журнальный столик. Нетронутый кофе уже давно остыл. Максим пригубил его и стал набирать номер телефона Анюты, направляясь к окнам эркера в гостиной.

— Алло, — услышал он в трубке. — Ты почему не звонишь? Уже почти двенадцать.

— Привет! Да, я хотел позвонить, но что-то меня отвлекло.

— А что у тебя голос такой грустный? Опять пытался её разбудить?

— Ты, как всегда, догадлива. От тебя вообще трудно бывает что-то скрыть!

— А ты и не скрывай. Тебе же лучше будет!

— Думаешь, это правильно?

— Что именно?

— Ну, всем всё рассказывать? — немного раздражаясь, спросил он.

— Зачем же всем? Только некоторым. Послушай, дорогой. Не стоит так убиваться из-за этого! В конце концов, мы же люди, а не волшебники, которым многое подвластно в отличие от нас. Надо реально смотреть на вещи и стараться воспринимать некоторые моменты в жизни как должное, а не пытаться переделать их под себя. Сам же говоришь: «На всё воля Божья!»

— Я и не пытаюсь. Но позволь тебя спросить: как ты представляешь смотреть реально на вещи, которые со мной или, вернее, с нами уже произошли? Слово «реально» здесь совсем не подходит, поскольку грань между реальным и нереальным в нашей с тобой теперешней жизни настолько эфемерна, что её просто не видно. Вспомни: как только начинаешь трезво, объективно, а ещё правильнее сказать — материалистически смотреть на вещи, как сразу появляется нечто столь метафизическое, что начинаешь сомневаться: во сне ты или наяву. И потом ещё круче — начинаешь думать и говорить себе: «А здоров ли я в психическом смысле?»

— Успокойся! Ты же понимаешь, что два человека не могут одновременно сойти с ума или оказаться во сне. Если, конечно же…

— Что?

— Если они не влюблены друг в друга. Тогда у них точно у обоих едет крыша, и они начинают пребывать, ну, если не во сне, то в сказке точно.

— Красиво сказала!

— Спасибо! Я старалась!

— А главное, с этим не поспоришь.

— Ну, если ты со всем этим согласен, может, уже хватит хандрить, а просто продолжишь жить и наслаждаться жизнью?

— Я, по большому счёту, уже собирался отнестись ко всему этому так, как ты только что сказала, если бы вчера не случилось небольшое событие, которое снова встряхнуло меня, заставив поверить в то, что ещё не всё сказано в этой истории.

— Что опять? Тебе снова явился Серафим?

— Уж лучше, если бы это было так. Всё стало бы проще. Но он почему-то не соизволил ещё раз почтить нас своим присутствием, как будто бы намекает на то, что всё должно произойти без его участия.

— Так что же тогда? Что вчера произошло?

— Как бы тебе это объяснить? Ну, в общем, вчера, когда я возвращался с работы и шёл по берегу Невы, мне открылось небо.

Анюта уже давно привыкла к Максиму, к его словам, к манере, которой он произносит их, к его привычке рассказывать разные истории и раскрывать свои чувства, делиться с ней переживаниями, так часто не дающими ему покоя. Она понимала его чувствительную натуру, помогавшую ему очень тонко видеть и воспринимать красоту окружающего мира в его нескончаемом многообразии и уникальности. Она смирилась с его необычными способностями, позволяющими ему иногда, по независящим от него причинам, видеть другие миры, открывающие новые, недоступные обычным людям грани бесконечной Вселенной, независимо от законов времени и пространства. Она не могла не верить всему, что с ним случилось, поскольку непосредственно сама была участницей невероятных событий, произошедших несколько месяцев назад. Но последняя фраза, произнесённая им, удивила даже её.

— Что тебе, прости, открылось? — не сдерживая эмоций в голосе, спросила она.

— Не пугайся! Это не то, что ты думаешь. — И он вкратце рассказал ей о своей вчерашней прогулке по берегу Невы и о своём предчувствии. Выслушав его до конца, она облегчённо вздохнула.

— Фу ты! Слава богу. А я-то подумала!

— Но знаешь, — перебил её Максим, — утром я решил, что всё это чушь, а потом, когда варил кофе, вдруг вспомнил про лютню, и тогда вчерашнее предчувствие перестало казаться мне глупым. Оно снова взволновало меня, и меня как магнитом потянуло к ней. Я достал её из чехла в надежде, что сейчас что-то произойдёт. Но, как ты уже понимаешь, ничего не случилось. Всё как прежде. Она, как и раньше, пребывает в глубоком летаргическом сне. Поэтому я и расстроился.

— Ну не переживай ты так! Может, предчувствие твоё — совсем о другом? Нужно просто время. Тебе надо набраться терпения и подождать.

— Ты, как всегда, права.

После этих слов Максима в его квартире раздался звонок. Кто-то звонил в дверь. Максим, поставив недопитую чашку кофе на подоконник и не вешая трубку, пошёл к входной двери.

— Что там у тебя? — услышал он голос Анюты в телефоне.

— Кто-то звонит в дверь. Подожди, не отключайся.

— Кто там? — спросил он, подходя к двери.

— Я, — услышал он в ответ женский голос, который заставил его вздрогнуть.

Он заглянул в дверной глазок и не поверил своим глазам.

— Я тебе перезвоню, — ответил он Анюте. После этого быстрыми движениями повернул дверной замок и широко распахнул дверь. Перед ним на пороге его дома стояла Антонина Николаевна.

Глава 34

Максим застыл с телефоном в руках на несколько секунд, разглядывая её, словно перед ним стояла не живая женщина, а призрак. Вместе с её появлением в тихой квартире Максима, словно дождавшись её прихода, из музыкального центра, почти как с небес, полилась пленительная и разрывающая душу фортепианная прелюдия Баха-Зилоти си минор. (музыкальный фрагмент) Он смотрел на свою гостью заворожённо, сверху вниз, не веря своим глазам. Она была в стёганом осеннем пальто салатного цвета. На голове, изысканно с наклоном, был надет чёрный креповый берет, из-под которого заманчиво выглядывала прядь каштаново-рыжих волос. Чёрный с белыми вкраплениями шарфик из тонкой шерсти и чёрные осенние полусапожки на невысоком каблучке были в тон её головному убору и гармонично сочетались с цветом пальто. На плече у неё висела элегантная кожаная сумочка. Маленькие, ещё не высохшие капельки дождя на её берете, плечах и ресницах переливались от света лампы в прихожей, словно подмигивая Максиму, а неповторимый зелёный цвет глаз лучистым светом вонзался в его сердце, воспламеняя не успевшие погаснуть за время, прошедшее после их последней встречи, воспоминания. Во всём её облике, так неожиданно представшем перед Максимом, в этих серебристых капельках дождя на ресницах, в этом ещё не позабытом им взгляде, в этом возникшем вдруг молчании было столько мистической, таинственной грусти, что Максиму было трудно понять: во сне он или наяву. Но это был не сон! Максим сразу же понял это, когда через мгновение на него повеяло смешанным запахом осенней свежести, дождя и знакомых духов. Перед ним стояла женщина, которая ещё совсем недавно была смыслом его жизни.

— Привет, Максим!

— Привет, Тоня!

— Может, всё-таки впустишь меня в дом?

— Да, конечно, проходи, — ответил он, пропуская её.

Дальше всё стало происходить как в замедленной съёмке кинофильма, в полном молчании и под аккомпанемент волшебной музыки, струившейся от прикосновения пальцев музыканта к охваченным любовью клавишам. Она вошла, положила сумку на тумбочку в прихожей и сразу же стала расстёгивать пуговицы на пальто. Он положил мобильник рядом с её сумкой, помог ей снять пальто и повесил его на плечики. Она сняла с головы берет, протянула ему, а потом, глянув в зеркало, быстрыми движениями пальцев снизу вверх, по вискам, поправила причёску. Его снова накрыло ароматом её духов. Сделав глубокий вдох, он закинул её берет на полку в шкафу и застыл в ожидании. Ощущение нереальности происходящего всё ещё не покидало его. Она повернулась к нему и стала смотреть снизу вверх, обжигая взглядом. Они стояли близко друг к другу. Он, не отрываясь от её глаз, взял её за руки, приподнял их вверх и прижался к ним губами. Знакомое ощущение её кожи на губах коснулось его сознания и разлилось по всему телу. Не в силах больше сопротивляться томлению, они, как и тогда в беседке, бросились друг другу в объятия. Как будто и не было долгих месяцев разлуки. Они стояли, прижавшись, и тихонько раскачивались, прислушиваясь друг к другу своими телами. Им не хотелось ослаблять объятия, после которых им когда-то пришлось расстаться.

— Я не хочу тебя отпускать, — прошептала она ему.

— А я тебя!

— Что же будем делать?

— Будем стоять так вечно!

— Но это же невозможно.

— Тогда будем стоять до тех пор, пока не устанем.

— А ты всё такой же.

— Какой?

— Нежный фантазёр, — ответила она, медленно отпуская его и поднимая голову.

— Меня ещё так никто не называл, — произнёс он, глядя на неё пьяными глазами.

Она освободилась от его рук и, немного придя в себя, стала осматриваться по сторонам, вспомнив, что находится в его доме.

— Я не успела снять обувь. У тебя найдутся для меня тапочки?

— Найдутся. Есть женские. Но, думаю, тебе лучше надеть мужские, — ответил он, громко бросая перед ней на кафельный пол свои тапки.

Она недвусмысленно посмотрела на него, сунула свои маленькие ножки в тапки сорок четвёртого размера и смешно зашаркала ими по полу. Они вошли в гостиную. Он усадил её в кресло, а сам сел на диван. Их разделял журнальный столик.

— Ты недавно пил кофе? И, похоже, кому-то звонил перед самым моим приходом?

— Как ты догадалась?

— Запах кофе ещё остался. И у тебя в руке был мобильный телефон, когда я вошла.

— Ах да, конечно. Ты права, я пил кофе и звонил одному человеку, который…

— Которому принадлежат те тапочки в прихожей?

— Ты на редкость догадлива. А впрочем, как и многие женщины.

— Ты, похоже, неплохо знаешь женщин.

— Есть такое. И потом, кому же лучше разбираться в женщинах, если не нам, мужчинам?

Она ничего не ответила. Холодок, пришедший на смену пылкой встрече, пробежал между ними и застыл в воздухе. Чтобы как-то избавиться от него, Максим не стал затягивать возникшую паузу и спросил:

— Ну как ты? Как Коля? Как там Вырица?

Поняв, что он пытается перевести разговор на другую тему, используя для этого стандартные вопросы, она, подстраиваясь под него, почти таким же формальным голосом ответила:

— Да всё по-старому. Живём потихоньку. Он, кстати, передавал тебе привет.

— Как? Разве он знает, что ты здесь? — удивлённо спросил Максим.

— Конечно! Иначе как бы я доехала? Он привёз меня к тебе, а сам поехал по своим делам.

— Что же он не поднялся?

— Говорю же, у него здесь какие-то дела. Мы давно собирались выехать в Питер, да всё откладывали. А тут ему срочно понадобилось по работе, и он, узнав, что мне нужно тебя увидеть, захватил с собой. Тебя что-то смущает?

— Вообще-то да.

— Что именно?

— То, что, например, его не удивила причина твоего стремления увидеться со мной, да ещё наедине.

— В этом нет ничего удивительного. Во-первых, он тебя хорошо знает, а во-вторых, причина, о которой ты говоришь, не совсем та, о которой ты мог подумать.

Максим стал смотреть ей в глаза, пытаясь угадать двойной смысл в сказанных словах. Она тоже молча смотрела на него, нисколько при этом не выдавая себя взглядом. Оставшись каждый при своём, они стали постепенно замечать, что официальный тон их беседы слишком затянулся. Вернее, они не поняли это, а почувствовали своими сердцами, которые, как известно, трудно обмануть изречениями, продиктованными заносчивым и холодным разумом. Медленно разгорающийся огонь их сердец, пришедший на смену пустым формальным фразам, стал волнообразно отражаться в их глазах. Они то вспыхивали искрящимися лучами под воздействием разрушающей силы природного инстинкта, то угасали под ледяными приказами всё того же недремлющего разума. Первым сдался Максим. Полностью проиграв этой силе и подчиняясь ей, он стал буквально пожирать глазами Антонину Николаевну. Его взгляд вновь стал стремительно двигаться сверху вниз, пытаясь, как тогда в Вырице, насытиться до мелочей всем тем, что олицетворял находящийся перед ним облик желанной женщины. А она, взволнованная изменением в своей крови, которое спровоцировала перемена в его глазах, закинула ногу на ногу и откинулась на спинку кресла. Схваченное им движение её тела он расценил как ответ на его пристальное разглядывание, а потом вдруг с досадой для себя отметил, что не обратил поначалу внимания на одежду, в которой она оказалась после того, как сняла пальто. Поэтому он стал смотреть на её чёрную, обтягивающую бёдра и едва прикрывающую колени юбку. Потом на мягкую с блёстками чёрную кофточку из ангоры, которая повторяла контуры её пышной груди. Потом на чёрные колготки, скрывающие белизну кожи её ног. Затем его взгляд падал на её кисти, которые мирно располагались на подлокотниках, на красивые согнутые пальчики с ухоженными, покрытыми перламутровым лаком ногтями и обручальным кольцом на безымянном пальце правой руки. И, наконец, его взгляд останавливался на её лице, которое было конечной и самой главной точкой, к которой стремились его ненасытные глаза. Он смотрел на знакомые черты лица, когда-то помутившие его разум, и понимал, что, несмотря на то что они уже навечно вросли в его сознание, ему никогда не суждено ими насытиться. Эти неповторимые по цвету глаза, красиво очерченные, ярко накрашенные помадой кораллового цвета губы, немного вздёрнутый носик и густые, почти рыжие с отливом волосы, разделяющиеся двойной чёлкой на лбу. А что, если он, обезоруженный силой притяжения её глаз, сейчас бросится к ней и накроет её губы своими губами? Максиму вдруг вспомнилось, как в какой-то книге автору пришла в голову фраза из «Божественной комедии» Данте: «В её глазах — начало любви, а конец — в устах». Не в силах выдержать накал охвативших его страстей, который мог буквально разорвать его, он каким-то чудом нашёл в себе силы и оторвал взгляд от её лица. Потом, чтобы не оскорбить её этим внезапным отводом глаз и, главное, для того чтобы обезопасить себя от желания посмотреть на неё вновь и, в конце концов, не выдержав, броситься на неё подобно голодному зверю, он резко встал и отошёл к эркеру, в котором стояла одинокая, словно поджидавшая его, мягкая банкетка. Он сел на неё, положил локти на подоконник и уткнулся лицом в свои ладони. Потом стал нервно тереть ими лоб, глаза, щёки, замечая сквозь пальцы, как периодически перед глазами мелькает оставленная им на подоконнике недопитая чашка кофе. Можно ли было расценивать его поведение как проявление трусости или малодушия? Каждый ответ на этот вопрос имел бы право на существование. Кто-то назвал бы этот поступок трусостью, а кто-нибудь другой, наоборот, увидел бы в нём смелость и силу, которая помогла ему справиться с поработившим и разрывающим изнутри зовом плоти. Вихрь мыслей и вопросов обрушился на него. И главные из них поочерёдно сверлили ему мозг: «А что же она? Зачем она меня мучает? И зачем она пришла? Что у неё в мыслях и в душе? Неужели она решила пойти на этот шаг?» Он продолжал сидеть, закрывая лицо руками, пытаясь найти в этой позе путь к спасению. Душа его находилась в полном смятении. Она же, словно угадав его мысли, решила подойти к нему. Он услышал скрип кожаного кресла и последующее за ним шарканье тапочек. Максим замер в ожидании. Она приблизилась к нему сзади, нагнулась, обхватила его руками и сначала просто прижалась к нему, а потом начала гладить его спереди горячими ладонями. Как только он вновь почувствовал прикосновение её груди к своему телу, горячее дыхание, обжигающее ему щёки, запах её духов, тепло, идущее от мягких ладоней, недремлющая плоть взвыла в нём и, подобно раскалённому железу, готова была вылиться из разогретого тысячами градусов котла. В этот момент их молчаливого общения, достигшего своего апогея, ещё оставшаяся в нём каким-то чудом мельчайшая крупица сознания подсказывала ему два возможных варианта развития событий. Если он не станет отвечать ей, то другого случая слиться с ней в любовном экстазе у него уже никогда не будет, и тогда он окончательно и безвозвратно потеряет её. А если же он обнимет её в ответ, то уже никогда не сможет выпустить из своих объятий. Обратного хода тоже не будет. Но этот выбранный ими путь прямиком приведёт их к пропасти. Они, пойдя на поводу у страсти, быть может, обретут и познают друг друга, но при этом в один миг потеряют всё то остальное, что им было так дорого. Перед Максимом стоял выбор. Он накрыл своими руками её ладони, останавливая круговые движения на груди, крепко сжал их и спросил:

— Зачем ты пришла?

Она не стала от него отстраняться, словно догадываясь о том, что он задаст ей именно этот вопрос.

— Не волнуйся, дорогой! Вовсе не для того, чтобы тебя искушать.

— Тогда зачем же? — удивлённо спросил он, чувствуя, как ему становится легче на сердце.

— Для того, чтобы убедиться в том, что, несмотря ни на что, мы по-прежнему любим друг друга.

Он повернулся к ней и стал смотреть на неё снизу вверх, впитывая в себя устремлённый на него взгляд влюблённых и родных глаз. Он взял её за руки, прикоснулся к ним губами, а потом спросил:

— Ну что, убедилась?

— О да!

— И что теперь? Тебе стало легче?

— Намного! Я даже могу сказать тебе, что я счастлива!

— Правда?

— Правда! Так же, как и ты тогда, сказав мне, что, сидя рядом со мной, слушая мой голос и целуя мне руки, чувствуешь себя счастливым.

— Но ты же знаешь, что мы не вправе перейти ту черту, за которой может последовать неизвестно что.

— Знаю. Поэтому я не перехожу её, как, впрочем, и ты.

— Но тогда я ничего не понимаю. Зачем ты здесь?

— Я же тебе уже ответила.

— Но мне почему-то кажется, что это не единственная причина, заставившая тебя совершить такой смелый поступок.

— Однако ты не очень-то высоко ценишь моё чувство к тебе. Ты считаешь, что его недостаточно для того, чтобы захотеть приехать к тебе?

— Вовсе нет. Я очень ценю его. Моё сердце подсказывает, что оно такое же, а может, и сильнее моего. Но ты так неожиданно появилась в моём доме, что в свете последних событий, произошедших в моей судьбе, у меня создаётся ощущение, что это не случайно.

— Странно. Со мной тоже недавно произошли некоторые необычные вещи, которые, по сути, развеяли мои сомнения: ехать к тебе или нет. И если бы ты ещё раз спросил меня, зачем я к тебе пришла, то ко всему тому, что я уже сказала, я бы добавила: затем, чтобы понять, почему нас с тобой свела судьба.

— А разве не для того, чтобы мы полюбили друг друга?

— Полюбили и при этом не смогли утолить свою любовь до конца?

— Получается, что так.

— Я тоже поначалу так думала, пока, как я уже тебе говорила, кое-что не произошло в моей жизни. Необычное событие, которое подсказало мне, что у нашей любви может быть другое предназначение, в том смысле, что её можно утолить другим, более чистым и высоким путём.

— Ты совершенно запутала меня. Говоришь какими-то загадками. Каким ещё путём можно утолить любовь? Все возможные пути уже известны.

Она изящно улыбнулась ему в ответ, согревая его сердце своей улыбкой и всё тем же родным взглядом аквамариновых глаз, отошла от него и спросила:

— А, кстати, где твой компьютер?

— В спальне. А при чём тут мой компьютер? — немного придя в себя, спросил он.

— Ты можешь меня к нему проводить?

— Могу.

От одной мысли, что он поведёт её в свою спальню, у него снова закружилась голова, и волна возбуждения прошла по телу. Но ему ничего не оставалось, как подчиниться её желанию. Он открыл дверь спальни и пропустил её вперёд. Шлейф её парфюма манил за собой, безнадёжно снижая его шансы устоять перед возможными соблазнами. Когда она вошла в спальню, то обнаружила, что в ней тоже вместо обычного окна эркер, из которого открывается удивительный вид на храм и набережную Невы. В углу, справа от эркера, она увидела прелестный рабочий столик из натурального дерева рыжего цвета, на котором стояли настольная лампа с зелёным плафоном и ноутбук. К столику был приставлен офисный стул. Слева от эркера стояло массивное кожаное кресло коричневого цвета с широкими, как подушки, мягкими подлокотниками. Недалеко от кресла, почти примыкая к нему, располагалась двуспальная кровать из той же породы дерева, которая стояла поперёк и занимала почти половину комнаты. В стене, противоположной оконному эркеру, была ниша со стоявшим в ней шкафом-купе и прикроватной тумбочкой. Напротив кровати стояла тумба с плазменным телевизором. Антонина Николаевна прошла между кроватью и тумбой в сторону окон и остановилась у рабочего столика. Максим молча наблюдал за ней. Когда она села на офисный стул и крутанулась на нём несколько раз, а потом пересела в расположенное недалеко кожаное кресло, на Максима накатили одно за другим воспоминания, похожие на дежавю. Первое в точности повторяло картинку из запомнившегося на всю жизнь яркого вещего сна, а второе было точным слепком фрагмента из его первого выхода в астрал, в котором, так же как и сейчас, в той же позе, но только в другом наряде, сидела она, удобно расположившись в кресле. У Максима кровь отлила от головы. Он побледнел и, чтобы не потерять равновесие, прислонился к стоящему рядом шкафу.

— Что с тобой? — встревоженно спросила она, вскакивая с кресла. — Ты словно увидел призрака.

— Нет, ничего! Не вставай, пожалуйста! Посиди ещё немного в этом кресле. На меня сейчас одно за другим нахлынули два воспоминания, почти как дежавю. И пока ты сидишь в этом кресле, они продолжаются. Это, конечно же, не дежавю, но очень похоже на него.

— Может, расскажешь поподробнее?

— Думаю, что не стоит. Ты вряд ли поймёшь. Или, может быть, расскажу потом, как-нибудь.

— Оно по-прежнему продолжается?

— Нет, уже проходит.

— Мне можно вставать с кресла?

— Теперь уже можно!

Максим смотрел на неё, и ему не верилось, что почти год назад он, безнадёжно влюблённый в эту женщину, безумно мечтавший о ней и абсолютно уверенный в том, что никогда не добьётся от неё ответного чувства, находится и говорит с ней вот сейчас, в своей спальне, вдыхает аромат её духов и наслаждается светом её глаз и очаровательной улыбкой. И всё это происходит не во сне и не в астральном пространстве, а в настоящей, существующей здесь и сейчас, осязаемой им реальности. Сказал бы ему кто-нибудь год назад, что такое может случиться, он бы в жизни не поверил. Она снова пересела к рабочему столику, провела ладонью по его гладкой поверхности и подняла крышку ноутбука.

— Значит, на нём ты набирал мне письмо?

— Нет, не на нём.

— А на чём же? — удивилась она.

— На мобильном телефоне.

— Почему на телефоне? На нём же неудобно.

— Я тогда находился не дома, а сидел на лавочке в Михайловском саду.

— Правда? Как романтично! Значит, ты писал мне любовное письмо в окружении зелёных деревьев и красивых цветов?

— Цветы тогда ещё не расцвели на клумбах. Да и листья на деревьях ещё толком не распустились.

Она провела открытой ладонью по чёрным клавишам и снова спросила его:

— Ну а свою сказку, надеюсь, ты писал на нём?

Максим, всё ещё стоявший у шкафа, скрестив руки и прислонившись к нему, оттолкнулся плечом, не размыкая рук, и удивлённо спросил её:

— Откуда ты знаешь про сказку?

— Я её прочла.

— Что? — с расширенными от удивления глазами спросил Максим, избавившись сразу же от витающих у него в голове романтических воспоминаний.

— Где ты её могла прочесть?

— В интернете, конечно. Где же ещё? А почему тебя это удивляет?

— Но это невозможно!

— Почему же?

— Потому что я её не публиковал и нигде не размещал.

— Вот как. Странно. Значит, её без тебя разместил кто-то другой.

Максим вспыхнул после появившейся в голове догадки. «Значит, она тайком всё-таки выложила мою книгу. И не стала повторно спрашивать моего разрешения, заранее зная, что я не соглашусь. Но зачем она это сделала? Что её заставило? Должны быть веские причины, чтобы решиться на это, а не только её желание и блажь», — подумал он.

— Я вижу, ты догадался, кто это сделал, — с лукавой улыбкой сказала она.

— Это мог сделать только один человек, — ответил он.

— Почему же?

— Потому что никому, кроме неё, я не давал её читать.

— Должно быть, она знала, на что идёт, раз решила сделать это.

— Похоже, что так. Но меня сейчас гораздо больше интересует совсем другое. Как ты сумела узнать о том, что где-то в дебрях интернета нужно искать книгу, да ещё и написанную мной? Как вообще тебе в голову могло прийти искать её? И как ты это сделала, даже не зная её названия?

— А вот здесь, Максимушка, начинается самое интересное. Как раз из тех историй о необычном, что недавно произошло в моей жизни и заставило меня сначала прочесть твою книгу, а потом, уже отбросив все страхи и предрассудки, приехать к тебе домой, мой дорогой. И, слава Богу, что у меня появился нужный повод, чтобы сделать это. Ведь я так хотела тебя ещё раз увидеть, обнять и заглянуть в твои глаза!

— Ты снова начинаешь волновать меня, Тонечка!

— Прости, у меня как-то само собой это получается! Мы же с тобой живые люди! И хоть мы уже сделали выбор, вот так сразу избавиться от чувств, переполняющих нас, невозможно. Да и нужно ли?

— Да, ты права. Мне тоже очень сложно, глядя на тебя, сдерживать свои чувства. Но, может быть, для того, чтобы не волновать друг друга, тебе стоит продолжить свой рассказ? И тогда мы сумеем понять, что заставило вновь соединить наши судьбы.

— Согласна. Тогда нам лучше вернуться в гостиную. Тем более что здесь, в этой комнате, глядя на меня, тебя начинают тревожить прошлые воспоминания.

Глава 35

Они прошли в гостиную и расселись по своим местам. Усаживаясь напротив неё, Максим только сейчас увидел, что между ними на журнальном столике лежит спрятанная в чехле лютня. Всё его внимание было настолько поглощено присутствием Тони, что он забыл обо всём на свете, в том числе и про лютню, которую он обычно убирал в комод. Но сейчас, когда они решили говорить о том, что не так затрагивало бы их чувства, и когда пыл его немного угас, он стал обращать внимание на окружающие предметы.

— Так на чём мы остановились? — спросила она, удобнее располагаясь в кресле.

— Мы остановились на том, как ты узнала о книге и нашла её. Кто вообще рассказал тебе о ней?

— Ах да. Ты, возможно, мне не поверишь. А впрочем, у тебя нет оснований мне не верить, поскольку я здесь, сейчас сижу перед тобой, и всё это благодаря лишь тому, что я тебе собираюсь рассказать.

— Тонечка, хорошая моя, не томи уже, рассказывай! Я весь во внимании!

— Хорошо. Дело в том, что где-то примерно два месяца назад у меня было видение или, может быть, это был сон? Я так до конца и не поняла…

Максим весь подобрался, сидя на диване, чувствуя, как внутри начинает появляться непонятный трепет, который в последнее время так часто давал о себе знать в минуты предчувствия разгадки нераскрытой тайны. Это ощущение усиливалось ещё и тем, что он совершенно не ожидал, что источником, который поможет ему прикоснуться к разгадке этой тайны, будет сидящий перед ним, хоть так до конца и не познанный, но очень дорогой человек. И не просто человек, а любимая и желанная им женщина. Новый поворот судьбы, произошедший с приходом Тони в его дом, откровенно заявлял о себе. До этого все фантастические события, происходившие с ним, казались ему никак не связанными с ней. Она стояла для него особняком, занимая предназначенное лишь для неё место в тайниках его души. А сейчас получалось, что всё, что с ним произошло в начале его приключений, прямиком приводило к ней. Он ещё до конца не понимал всей основополагающей сути, которая бы окончательно связала все составляющие части единой истории, но уже чувствовал, что очень скоро она закончится и полностью предстанет перед ним во всей своей завершённости. Он выключил с пульта музыкальный центр, чтобы слышать только её голос, и взволнованно сказал:

— Ты начинаешь меня пугать!

— Почему?

— Потому что мне кажется, я уже когда-то слышал эти слова о видении.

— Конечно же! Только тебе это не кажется. Эти слова из написанной тобой книги. И произносит их главная героиня, которую зовут Анита.

— Тогда я примерно догадываюсь, что могло быть в твоём видении. Вот только мне интересно, насколько оно совпадает с тем, что написано в моей сказке?

— Во многом, но не во всём. Может, ты не будешь меня перебивать и позволишь продолжить рассказ?

— Да, конечно. Прости! Только напомни, пожалуйста, когда с тобой это произошло?

— Где-то примерно в конце сентября или, может, в начале октября. Было ещё тепло, и стояли ясные дни.

— Понятно.

— Так вот, были ясные дни и такие же прозрачные ночи, с яркими звёздами и луной на чистом небе. Тогда, той ночью, я решила лечь спать в твоей комнате.

— Вот как? И часто ты это делала?

— Ты обещал не перебивать!

— Ох, прости! Продолжай, пожалуйста.

— Нечасто, — в сердцах ответила она. — Мне, после того как ты уехал от нас, признаюсь, всё время хотелось побыть в этой комнате. Но я старалась этого не делать, чтобы не мучить себя грустными воспоминаниями. А в тот день я почему-то много думала о тебе, возвращая в памяти те два счастливых дня, которые подарила мне судьба. Долго сидела во дворе на качелях, под соснами, и вспоминала, как ты держал здесь меня за руки, а потом горячо целовал их. Потом у меня перед глазами всплывала картина, как ты пел под гитару. В первый день это был страстный романс, а во второй — грустная песня, предрекавшая скорое расставание. И в конце этих моих, повторяющихся по кругу возвратов в прошлое, было самое приятное и дорогое: как мы в беседке бросились друг к другу и ты обнял меня так, как никто никогда в жизни не обнимал.

Максим, не отрывая взгляда, смотрел на неё, чувствуя, как от её слов томительная тёплая волна разливается по всему телу, наполняя его блаженством, которое было так схоже с ощущением посетившего на мгновение короткого счастья.

— Я сидела одна. Коля уехал к дочери и остался у неё ночевать. Был тихий, тёплый вечер. Мне было грустно и тоскливо от осознания того, что я навсегда потеряла тебя, и от того, что в нашей любви была какая-то незавершённость, и самое главное — отсутствие способа её завершения. Никто не мог мне помочь, чтобы утешить меня. Ты был далеко, и мы решили не писать друг другу. И лишь полная луна, светившая в тот вечер очень ярко, могла услышать и понять меня. Но мне почему-то в этот раз не хотелось избавляться от мучивших меня воспоминаний, а наоборот, я старалась их продлить, добавляя новые детали, которые всплывали сами собой. А потом я решила, что сделаю себе подарок и буду наслаждаться и упиваться ими до тех пор, пока сон не одолеет меня. Поэтому, дав себе слабину, я и решила лечь спать в твоей комнате. Как только я вошла в неё, то сразу же вспомнила самое первое прикосновение твоих губ к моим рукам. Именно оно воспламенило моё сердце и заставило меня понять, как ты дорог для меня. Перед тем как лечь в постель, я не стала задвигать штору, чтобы луна, казавшаяся мне единственной в мире подругой, продолжала глядеть в мою комнату и ублажать своим грустным серебряным светом. Сон очень долго не приходил ко мне. Я ворочалась в постели, и порой мне казалось, что я проваливаюсь не в сон, а в какую-то бездну, в которой не бывает сновидений. Потом вдруг эти падения в пустоту резко прекратились. Я открыла глаза и увидела его…

Он сидел в кресле напротив меня. Лунный свет освещал его лицо, и я могла разглядеть его черты. И уже теперь, прочитав твою книгу, я понимаю, как в точности они совпадали с теми чертами, что ты описал. Тогда, в лунном свете, я не могла хорошо разглядеть цвет его глаз. А теперь я знаю, что они были насыщенно-синего цвета. Но главное было то, что их взгляд глубоко проникал в меня, наполняя сердце теплом и безграничной любовью. Мне, наверное, не нужно тебе говорить, что у него были седые волосы и ослепительно белая одежда. Наряд его был старинным, названия которого я сейчас не вспомню. Меня, конечно же, удивил его приход. Но гораздо больше меня поразило не столько отсутствие страха при виде него, сколько, наоборот, появление во мне ни с чем несравнимого, многогранного чувства, которое одновременно заключало в себе чистую любовь, неописуемую радость и бесконечное счастье. Словно эти чувства пришли ко мне взамен тех, которые не давали мне покоя перед сном. Я замерла в ожидании, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть и не потерять возникшее передо мной видение. Я старалась не закрывать глаза, опасаясь заснуть, в ожидании того, что должно произойти дальше. И мои старания были вознаграждены! Он немного наклонился в своём кресле, устремил взгляд и заговорил со мной мысленно. Его голос обладал такой же силой, как и взгляд. Он ласкал, согревал, утешал мою душу, вселяя в неё надежду и покой.

— Что же он говорил тебе? — не выдержав, перебил её Максим.

— Первое, что он сказал, и это меня крайне удивило: «Он ошибся во мне. Он представлял меня совсем другой». А потом добавил, и это меня удивило ещё больше, что я сильно изменилась после встречи с тобой. Он решил, что такие перемены во мне вызвала любовь, отданная тобой! Вернее, не так. Он сказал не «отданная», а «подаренная» тобой, и любовь, возникшая потом во мне благодаря твоему дару. Я слушала его с замиранием сердца и как никогда понимала его. Каждое его слово будто обжигало меня своим глубоким смыслом, совпадающим с моими переживаниями. Он словно прочитывал, если так можно сказать, мои чувства и в то же время как бы возвышал их, придавал им новую грань. После этого он добавил, что в награду за то, как мы поступили по отношению друг к другу, наша любовь перейдёт на другой уровень, на котором нам суждено соединиться и на миг остаться вместе. И это короткое соединение произойдёт в предназначенном для этого месте с помощью того, что так высокоразвито в нас, того, что мы оба очень сильно любим и без чего не мыслим своего существования. Я так понимаю, что он имел в виду музыку?

Максим всё так же смотрел на неё, не отрывая глаз, и увидел, как её лицо преобразилось после последних слов. Точно так же, как у Анюты, которая тогда находилась под воздействием общения с Серафимом. Только, помимо обнажившейся чистоты и просветления, в лице Тони присутствовал заметный оттенок страстного вдохновения, который, должно быть, появляется у человека в момент пробуждения таланта или, вернее сказать, ожившего дара. Максим не смел произнести ни слова, понимая, что она ещё не всё сказала. Она же с тем же упоением в голосе продолжила:

— Мне хотелось расспросить его о многом. Но он, мысленно читая мои вопросы, опережал их своими ответами. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как молча слушать его чудный голос. Он сказал, что нам с тобой вскоре суждено встретиться, но сначала я должна отыскать в интернете написанную тобой книгу под названием «Сказка о Пилигриме», а потом приехать к тебе одна. Мне снова захотелось спросить его о том, что мне делать потом. Но он тут же ответил мне, что дальше всё произойдёт само собой. Мне только лишь надо прочесть книгу, и тогда я всё пойму. В его голосе было столько решимости и убедительности, что я сразу поверила ему. У меня было ощущение, что он говорит со мной чистой, совершенной правдой. А моё состояние можно было назвать не иначе как полным погружением в эту правду. Он, несомненно, понял это и поэтому под конец улыбнулся мне такой улыбкой, что мне показалось, будто я вижу улыбку не человека, а ангела, в которой больше улыбались не губы, а глаза. От его улыбки внутри потеплело, и в то же время тело наполнилось невероятной силой, а душа — долгожданным покоем. Он, продолжая улыбаться своими дивными глазами, произнёс последнюю фразу, которую я очень хорошо запомнила: «Вижу, что ты поняла и приняла меня. А это значит, что твоя история в этой сказке только начинается!» После этих слов он стал растворяться в воздухе, пока совсем не исчез. Мне стало так грустно после его исчезновения, что хотелось плакать. Но я сдержалась вовсе не потому, что мне было стыдно показывать слёзы самой себе и одинокой луне, подсматривающей и подслушивающей наш разговор. Просто я вдруг поняла, что после посещения этого гостя мне нужно не плакать, а радоваться, ведь судьба дарит мне ещё один шанс встретиться с тобой. А для меня тогда это было единственным и самым сокровенным желанием. Поэтому, сдерживая слёзы, я просто закрыла глаза и с улыбкой на лице заснула.

После этих её слов возникла пауза. В наступившей тишине было слышно, как секундная стрелка в настенных часах стремительно движется по кругу. Они молча прислушивались к движению времени и смотрели друг на друга, как дети, раскрывшие только что свою сокровенную тайну, о которой, кроме них, знали только висящие на стене большие круглые часы. Тоня откинулась на спинку кресла в ожидании того, что он скажет. Он посмотрел на золотой циферблат часов, так звучно заявлявших о своём присутствии, а потом снова повернул голову к сидящей напротив очаровательной женщине и спросил:

— И что потом? Ты, я так понимаю, прочла сказку?

— Конечно же!

— И что она тебе открыла?

— Я, честно говоря, даже и не думала, что ты пишешь книги. И поначалу меня не покидало ощущение, что я читаю сказку, написанную кем-то другим. Но потом, внезапно, после того как появились строчки о музыке, я сразу же поняла, что только ты можешь так изливать свои мысли и чувства на страницы книги, наделяя ими своих героев. И в том месте, где ты описываешь внешность Аниты и её встречу с Пилигримом, я уже полностью слышала твой голос, такой страстный и в то же время такой нежный. И, конечно же, в этот момент видела перед глазами не главных персонажей из твоей книги, а нас с тобой.

Максим продолжал смотреть на неё, ощущая, как чувства, переполняющие её, по невидимому мостику переходят к нему в сердце и точно так же заполняют его. Но он даже не пытался в этот раз ставить им преграду или пробовать как-то заглушить их, потому что понимал, что они имеют теперь совсем иную, более чистую и высокую окраску. И понимал он это не разумом, а сердцем, которому только и дано от природы распознавать такие моменты. Но потом неожиданно он почувствовал, как в нём вдруг проснулся автор книги, которому стало интересно мнение читателя, касающееся не только романтических отношений, но и других тем, представленных в книге. Поэтому он спросил:

— А как насчёт темы войны и способов предотвратить её? Что ты думаешь по этому поводу?

— Хорошо, что ты меня об этом спросил. Мне кажется, это как раз самое главное: то, что войну можно победить только единственным в мире средством — любовью! И один из лучших способов, который может обозначить и передать эту любовь, — это музыка!

— А тебе не показались все мои рассуждения на этот счёт и способ подачи моих мыслей, касающихся того, каким образом в сказке была предотвращена война, слишком наивными? Кто-то из читателей может с ухмылкой произнести: «Вот приплыли по воздуху, просто спели песенку, и все вокруг сразу же побросали оружие, и конец войне».

— Вовсе нет. Скорее наоборот. В этой, кажущейся на первый взгляд, наивности и простоте и спрятана вся сила.

— Какая сила?

— Сила любви, переданная с помощью музыки, которой ничто не сможет на земле противостоять. И потом, что значит — просто спели? Важно ведь, что именно и как спели!

— Да, всё верно. Именно это я и хотел показать в своей книге. Но какое отношение ко всему этому имеем мы с тобой?

— Я до конца этого пока ещё не поняла. Но единственное, что я точно знаю и чувствую, это то, что должна спеть песню Аниты. И спеть её с тобой! Я даже специально прослушала и запомнила мелодию в оригинале, а слова песни из твоей книги выучила наизусть.

— Боюсь, что это невозможно!

— Почему?

— Но как! Как ты себе это представляешь? Она ведь очень сложная. Во всяком случае, для меня. Ты, может быть, и споёшь её. Вернее, точно споёшь, тем более что ты выучила слова. Но я вряд ли смогу подыграть тебе на гитаре, потому что не знаю, как это сделать.

Она молча смотрела на него своими зелёными глазами, не зная, что ответить. В комнате воцарилась тишина, которая, казалось, была предзнаменованием следующего события. И в самом деле, вдруг в этой повисшей тишине произошло то, что заставило Максима и Тоню одновременно перевести взгляд на журнальный столик. Тонкий чехол, в котором лежал пока ещё неизвестный Тоне предмет, стал подсвечиваться. Сначала это был слабый, едва заметный мерцающий свет. Но потом он стал пульсировать и разгораться сильнее. Несколько секунд они как заворожённые смотрели на это светопредставление, не произнося ни слова. Казалось, что в закрытом мешке лежит большой фонарь, который был выключен, а теперь по непонятной причине вдруг включился и стал волнообразно светиться, словно умоляя, чтобы его выпустили на свободу. Максим протянул руку к мешку и стал развязывать его. Когда он вытащил сверкающую лютню и она предстала перед удивлённым взором Тони, он увидел, что та смотрит на неё одновременно испуганным и восхищённым взглядом. Когда же она с придыханием произнесла ожидаемые слова: «Это она? Та самая?», он взволнованно и быстро ответил ей: «Пожалуйста, ничего не говори. А просто садись рядом со мной и начинай петь, а я тебе подыграю».

Когда он прижал к себе лютню, то сразу почувствовал то же самое, что с ним происходило в их первую встречу. Это было подобно слиянию двух живых существ, обладающих родственными душами. Было очевидно, что, встретившись, они вновь узнали друг друга! Он обнимал её, а она обволакивала его своими невидимыми флюидами со всех сторон, которые через сердце поднимались в его сознание, а потом спускались к рукам, наполняя их волшебным умением, позволявшим двигать пальцами по струнам легко и свободно. Максиму нужно было только вспомнить мелодию бразильской бахианы Вилла-Лобоса, чтобы пальцы левой руки сами стали зажимать струны в нужных местах на грифе, а правая рука начала двигаться по струнам перебором, извлекая звуки выбранной мелодии. Вступительные такты, похожие на трубы органа, зазвучали в комнате Максима, наполняя её небесными звуками и приглашая в это царство музыки женский голос, без которого они не мыслили своего существования. Тоня, чувствуя приближение момента вхождения в песню, выпрямила спину, положила руки на колени и, не отрывая взгляда от Максима, запела песню Аниты. Сильный, грудной, чарующий голос подхватил грустную мелодию, соединяясь с ней в единой и совершенной гармонии. Он, сплетаясь со звуками струн в идеальную симфонию, уносился в небеса, и казалось, что мог бы разрушить все возможные преграды на своём пути. Но его предназначение было вовсе не разрушать, а, наоборот, созидать и творить. Творить прекрасное и неповторимое, хоть и с оттенком грусти. Когда за голосом последовали слова, печаль, которая была в начале, усилилась и вскоре превратилась в тоску по разлуке с любимым и самым родным человеком. И ничто в мире не могло бы сравниться с этой тоской! Вскоре слова песни отзвучали, но прекрасная мелодия, рождённая удивительным сочетанием женского голоса и музыкального инструмента, продолжала растекаться по стенам, словно пытаясь просочиться сквозь них и вырваться наружу. Потом свечение, которое исходило от золотых струн лютни, вдруг усилилось, распространяясь переливающимися кольцами во все стороны и заполняя комнату. Как только эти многоцветные кольца коснулись стен, сразу же вокруг стали происходить невероятные чудеса. Светлые стены, почувствовав волшебное прикосновение, словно ожили, превращаясь в огромные экраны, на которых стали появляться движущиеся картинки со всевозможными сюжетами. Они, сменяя друг друга, двигались по кругу. Сначала в них можно было увидеть бушующий морской шторм с огромными пенными волнами, который вскоре сменился неотразимым по красоте штилем с ровной бирюзовой поверхностью морской глади. Потом на смену водной стихии пришёл земной пейзаж с изображением бескрайнего зелёного луга, заполненного бесчисленным количеством ромашек и васильков и окружённого со всех сторон синим, как сапфир, небом. Вскоре зелёная трава на лугу стала быстро расти и менять свой цвет, пока луг не превратился в ржаное, пылающее золотом поле с разбросанными друг от друга на расстоянии величавыми кудрявыми соснами. Цветные краски на движущихся картинах были яркими и насыщенными, и казалось, что они вот-вот оживут, приобретут материальность. Максим с Тоней, продолжая пребывать в музыкальном трансе, вдруг почувствовали, что какая-то неведомая сила стала их одновременно приподнимать вверх. Они оторвались от дивана и стали парить посреди комнаты. И когда голос Тони затих, а Максим убрал свои пальцы со струн лютни, стены в комнате вовсе исчезли вместе с потолком, полом и находящимися в комнате предметами, оставив вместо себя последнюю ожившую на круговом экране картину природы. Максим с Тоней увидели, что сидят вдвоём уже не на зелёном кожаном диване, а на мягкой изумрудной траве у подножья большой сосны. Сосна была очень похожа на ту самую, которая приютила Максима в одном из его астральных странствий. А вокруг сосны на расстоянии, которое мог бы охватить человеческий взгляд, простиралось колышущееся ржаное поле. Максим по-прежнему держал в руках волшебную лютню. Струны её продолжали сиять золотым светом. Он придвинулся к Тоне. Они прижались спинами к широкому стволу сосны. Она положила голову ему на плечо. Пальцы Максима сами потянулись к струнам, которые ждали его прикосновения. Он закрыл глаза, задел струны лютни и запел. Тоня, узнав песню, стала подпевать ему вторым голосом. Их голоса слились в гармонии, которая бывает только у влюблённых сердец. И тихая песня ровно поплыла вдоль раскинувшегося перед их глазами бескрайнего, как океан, поля, устремляясь вдаль до самого горизонта.

«Ни куст, ни ветка не шелохнется,

Деревья сонные молчат,

Лишь только сердце к ласке просится,

С любимым сердцем бьётся в лад.

Я для тебя, для счастья нашего,

С тобой пробуду до зари;

Ты ни о чём меня не спрашивай,

И ни о чём не говори…» (музыкальный фрагмент)

Он перестал играть и отложил лютню в сторону. Потом закинул левую руку за спину Тони и нежно прижал её к себе. Она снова устроилась у него на плече. Правой рукой он нашёл её ладони, лежащие на коленях, и обхватил их. Они молчали. Им не хотелось говорить. Застывшая тишина и приютившая их природа говорили вместо них словами утолённой любви и последующего за ней тихого, безмолвного счастья. Лёгкий ветерок, проплывая по верхушкам спелых ржаных колосьев, дотронулся до них, одаривая запахом хлеба, и потом умчался дальше, уступая место сильному аромату смолы, стекающему по стволу дерева. Первозданная тишина, пришедшая на смену музыке, накрыла их своей властью, всё больше погружая в состояние окончательного, безмятежного блаженства, которое по чистоте и полноте не могло бы сравниться ни с чем другим на свете. Сколько они пробыли в этом наслаждении и сколько могли бы пробыть ещё? Ответа на этот вопрос не существовало, поскольку время в том месте, где они находились, не укладывалось в общепринятые рамки и не подчинялось земным законам. А может быть, оно просто остановилось? Во всяком случае, им этого очень хотелось.

Вдруг с верхушки сосны выпорхнула пёстрая птица, затаившаяся в её ветвях, и, полетав немного вокруг дерева, неожиданно и смело приземлилась совсем близко от них. Максим узнал иволгу, которая, похоже, ждала его здесь ещё с прошлого раза. Тоня подняла голову и стала с интересом разглядывать непрошенную гостью. Та повернула свою маленькую жёлтую головку набок и вдруг неожиданно, однообразно заверещала звонким голосом. Птица сидела так близко, что было видно, как она ритмично открывает свой заострённый клювик и в такт этому двигает круглой головой. Вслед за её звуками, так внезапно нарушившими царившую тишину, вокруг Максима и Тони всё стало медленно двигаться по кругу. Картина природы становилась нечёткой, краски — размытыми. Вскоре Максим с Тоней обнаружили, что вокруг них начинает образовываться и увеличиваться в размерах воронка из хлебных колосьев. Максим, не выпуская руки Тони, успел другой рукой схватить лютню и прижать её к себе. Вращение воронки под звонкое чириканье иволги возрастало. Максим с Тоней и лютнёй, вовлечённые в этот небольшой смерч, оказались в самом его центре. А он вскоре набрал силу, достаточную для того, чтобы поднять их над землёй. Они снова стали парить в воздухе. Но это продолжалось недолго. Воронка, немного повиснув, через некоторое время стала опускаться. Когда они почувствовали под ногами твёрдую поверхность, воздушный водоворот прекратил вращение и вскоре исчез, дав им возможность увидеть и осознать, что они находятся в квартире Максима, в центре его гостиной. Вместе с этим осознанием пришло мгновенное понимание того, что непрекращающийся монотонный щебет иволги в реальной жизни оказался ничем иным, как звуком мобильного телефона, который Максим оставил в прихожей на тумбочке. Максим, не выпуская лютню из рук, побежал в прихожую.

Глава 36

— Алло! — услышал он в трубке. — Ты куда пропал? Обещал перезвонить и уже больше часа не звонишь.

— Да я забыл, — ответил Максим заторможенным голосом. Он ещё никак не мог прийти в себя после недавнего пребывания в другом мире.

— Забыл? — услышал он удивлённый Анютин голос. — Ты вообще собираешься за мной заезжать?

— Не знаю. Наверное, не получится, — ответил он всё тем же полусонным голосом.

— Не поняла. Мы что, сегодня не встречаемся? — удивление в голосе Анюты не проходило.

Максим бросил взгляд на лютню в своей руке и увидел, что её струны продолжают светиться. Окрылённый пришедшей в голову мыслью, он сразу же обрёл дар речи и ответил:

— Встречаемся! И чем быстрее, тем лучше!

— Поясни. Что происходит? Я ничего не понимаю.

— У меня появилась идея. Немедленно берёшь такси и пулей летишь ко мне!

— Что-то случилось?

— Да. Случилось то, что мы с тобой так долго ждали.

— Неужели? Она что, проснулась?

— Ага, проснулась! — с радостью ответил он, поглядывая на переливающиеся струны лютни.

— Но как? Что произошло?

— Долго рассказывать. Лучше не терять времени. Приедешь, всё поймёшь.

— Постой, я, кажется, начинаю понимать. Тебе ведь звонили в дверь, когда мы разговаривали по телефону? К тебе кто-то пришёл?

— Не пришёл, а пришла.

— Неужели? Что, та самая Антонина Николаевна из Вырицы?

— Ты, как всегда, удивительно догадлива, дорогая. Поэтому хватит терять время на вопросы, приезжай скорей. Мы тебя ждём. Пока!

— Пока! — услышал он в ответ.

Когда он вернулся в гостиную, Тоня встретила его вопросительным взглядом. Он поставил лютню в кресло в вертикальном положении, решив, что для неё необходимо выделить отдельное, почётное место, а сам сел на диван рядом с Тоней. Взяв её за руки и глядя в глаза, он спросил:

— Ты, наверное, хочешь, чтобы я тебе что-то рассказал?

— Да, очень хочу. Но только лишь то, что касается вот её, — ответила она, кивая на лютню, которая, как госпожа, царственно расположилась в кресле.

И Максиму пришлось теперь уже Тоне пересказать все важные события, произошедшие с ним в течение последнего года. И начал он с того, как ему вдруг захотелось написать историю про отважного воина, ставшего впоследствии удивительным музыкантом, и о старом добром волшебнике, который присвоил этому воину новое имя и помог обрести себя. О прекрасной женщине с редким по красоте голосом и зелеными глазами. И, наконец, о подвиге, который они вместе совершили. Потом он стал рассказывать, как придуманная им сказка каким-то образом стала находить материальное воплощение. Во многом этому помогло наличие у него особых способностей, позволявших ему перемещаться в другие миры и в прошлое. В итоге его личная жизнь и жизнь его героев перемешались в одно целое, в происходящее, которое не перестаёт продолжаться и сейчас, особенно когда в него оказалась вовлечена и Тоня.

— История, остававшаяся неразгаданной до определённого момента, вдруг прояснилась, когда после невероятного появления лютни неожиданно в моём доме оказалась и ты. Благодаря твоему появлению спящая лютня проснулась и сотворила чудо, которое нам только что с тобой пришлось пережить.

— Со мной всё ясно. Но как же лютня могла переместиться к нам? — спросила Тоня.

— Я до сих пор не могу этого понять. Если Серафим, являвшийся мне и появившийся у тебя в полнолуние два месяца назад, мог перемещаться в астральном теле, то каким образом на такое способна неживая лютня?

— А может быть, она живая? Сам же говорил, что ты её чувствуешь как живую. Словно у неё есть душа. И вот сейчас она, находясь в этом кресле, может быть, слышит и понимает наш разговор?

— Ты знаешь, я уже ничему не удивляюсь после того, что со мной, вернее с нами, произошло и по-прежнему продолжает происходить. И поэтому вполне вероятно, что ты права. Но мне кажется, что не это сейчас самое главное.

— А что?

— Главное, что мы с тобой её разбудили, и она всё ещё светится. А это значит, что в этой истории не всё сказано или, вернее, не всё спето. У меня такое ощущение, что она не просто сейчас «сидит» и слушает нас, а непременно ждёт от нас следующих действий.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня, так же как и у тебя, появилось желание ещё раз спеть вместе песню Аниты, но только теперь уже в присутствии зрителя, который смог бы записать её на видео, а потом, так же как и мою сказку, разместить в интернете, чтобы её могли услышать и увидеть тысячи людей. Раз уж судьбе было угодно, чтобы моя книга появилась в широком доступе, почему бы не дать такую же возможность песне, которая в ней занимает такое важное место?

— Я бы сказала, самое важное!

— Ну, если ты так считаешь…

— И для этого ты решил позвать свою подругу?

— Ага.

— Да уж, интересное продолжение намечается.

— Не то слово, — ответил ей Максим, поглядывая на лютню, очевидно надеясь тоже получить от неё знак одобрения.

В этот момент раздался звонок в дверь. Максим посмотрел на Тоню, пытаясь уловить её реакцию.

— Ну что ты смотришь, Максимушка? Иди открывай, раз позвал, — ответила она ему с лукавым выражением лица.

— Вообще-то, у неё должен быть ключ, — ответил он.

Глава 37

Анюта вошла в прихожую, как всегда, с присущим ей очарованием. В руках у неё, кроме дамской сумочки, был пакет с продуктами и большая коробка с тортом.

— Привет! — сказала она, посмотрев на Максима и затем бросив быстрый взгляд на аккуратно стоящие женские полусапожки.

— Ты почему звонишь в дверь, а не открываешь своим ключом?

— Ну, во-первых, у меня заняты руки, как видишь. А во-вторых, я же знаю, что ты не один дома.

— Никогда бы не подумал, что ты можешь быть такой деликатной.

Он взял у неё пакет с тортом и понёс всё это на кухню. Когда он вернулся в прихожую, она уже сняла верхнюю одежду и стояла в тапочках перед зеркалом, поправляя причёску. Он подошёл к ней и чмокнул в щёчку, покрывшуюся лёгким румянцем. Они вошли в гостиную.

— Знакомьтесь, это Тоня, а это Аня, — наигранно безразличным тоном произнёс он.

— Очень приятно, — почти в один голос произнесли женщины, оценивающе посмотрев друг на друга.

Максим взял лютню в руки и уселся в кресло на её место. Анюте ничего не оставалось, как сесть рядом с Тоней на диван. Потом он понял, что для Анюты это не имело никакого значения, поскольку она не отрывала взгляда от пылающей в его руках лютни. Максим же не мог отказать себе в удовольствии смотреть на сидящих напротив женщин и сравнивать их. Ему было достаточно мгновения, чтобы убедиться в том, насколько они разные, как, впрочем, и в том, что обе они заслуживают того, чтобы от них можно было потерять голову. Первая — с каштаново-рыжими волосами и зелёными кошачьими глазами, притягивающими неодолимой силой, а вторая — блондинка с карим, как ночь, цветом глаз с растворённой в них непонятной грустью, заставляющей сердце разрываться на части. Но, впрочем, глядя на этих двух очаровательных женщин, трудно было не заметить некоторую схожесть в их облике. Это так нравившаяся Максиму округлость форм лица и фигуры, помогавшая их телам в особой женственной манере совершать плавные, неторопливые и мягкие движения. Максим с трудом избавился от наваждения и последовавшего за ним желания сесть между ними и положить руки им на плечи.

— Ну что, милые мои женщины? У нас мало времени, чтобы совершить ещё одно важное действие и поставить точку во всей этой загадочной истории. Но сначала, чтобы всем стало всё понятно, я хотел уточнить некоторые нюансы. Анюта, скажи мне, пожалуйста, когда и почему ты решила разместить «Пилигрима» в интернете?

— А как ты узнал?

— Я бы не скоро об этом узнал, если бы его не прочла Тоня и не сообщила бы мне.

— А-а-а, теперь понятно. Значит, я всё правильно сделала, послушав Серафима.

— Поясни.

— Дорогой, я бы не разместила его, если бы мне не велел это сделать Серафим, когда мы с тобой сидели в «Севере». И ещё он запретил об этом тебе говорить, наверно, зная твою принципиальную позицию на этот счёт. Поэтому я, не ставя тебя в известность, и опубликовала книгу в интернете на следующий день после того, как мы виделись с Серафимом.

— Когда это примерно было? — вступила в разговор Тоня.

— Месяца два назад, — ответила Анюта, оторвав взгляд от лютни и посмотрев на Тоню.

— Очевидно, в один из этих дней он посетил и меня, сказав, чтобы я отыскала и прочла её, а после этого приехала к тебе.

— Значит, всё складывается, как я и думал, — промолвил Максим, заметив, как после сказанных Тониных слов у Анюты поползли глаза вверх. — Мы все здесь втроём не случайно. Серафим хотел, чтобы это произошло. И думаю, что вы согласитесь с тем, что ему было важно, чтобы песня была исполнена и потом зажила новой жизнью. А раз так, то нам нельзя терять ни минуты. И пока лютня светится и я могу играть на ней, нам нужно немедленно приступить к делу. Вы согласны?

Они обе кивнули.

— Вот и хорошо. Анюта, доставай свой телефон и становись вот сюда, напротив дивана. А мы с Тоней сядем друг напротив друга и начнём.

Они так и сделали. Когда песня вновь зазвучала в комнате и волшебная музыка стала заполнять пространство вокруг Анюты, она с трудом могла держать в руках мобильный телефон. Печальный текст песни, исполняемой редким по красоте голосом, в сочетании с неземными звуками проснувшейся лютни не мог не встревожить её чувства. Восторг и восхищение, сменившиеся вскоре глубокой печалью и тоской, проникали в её сердце и затронули самые тонкие струны души. Ей казалось, что музыка, словно живое существо, разговаривала с ней, заставляя понять и пропустить сквозь себя всю боль, которую может испытать материнское сердце, потерявшее самое дорогое, что у него было в жизни. Анюта, околдованная музыкой, стояла посередине комнаты с телефоном в руках, и тихие слёзы текли по её лицу. Но для любой красоты, в том числе и очень грустной, как бы нам этого ни хотелось, наступает конец. Песня Аниты, второй раз ожившая в этой комнате, отзвучала. Никому не хотелось в это верить — ни тем, кто исполнял эту песню, ни той, которая с таким восторженным и печальным упоением слушала её. Вновь вездесущая и всепоглощающая тишина повисла в комнате. Анюта выключила запись и опустила мобильный телефон. Тоня глубоко вдохнула. А Максим открыл глаза и поднял голову. Через мгновение они поняли, что одновременно смотрят на лютню, которую каждый из них без колебаний считал главной участницей волшебного представления. Она, словно почувствовав на себе три влюблённых взгляда, ярко вспыхнула светом своих золотых струн и потом медленно стала угасать, совсем как это делает янтарный свет в старинном уличном фонаре. Анюта молча взяла чехол с журнального столика и раскрыла его перед Максимом. Он бережно положил в него лютню, а Тоня завязала его пурпурной лентой.

— Вот, пожалуй, и всё! — сказал грустно Максим. — Завтра вернём её на место.

Женщины ничего не ответили, а лишь задумчиво взглянули на него. Вдруг в квартире раздался телефонный звонок.

— Это не мой, — сказал Максим.

— И не мой, — повторила вслед за ним Анюта.

— Ну, тогда, значит, мой. Наверное, это Коля звонит, — улыбаясь, сказала Тоня и пошла к своей сумочке, оставленной в прихожей.

— Скажи ему, чтобы он поднялся к нам на чай с тортом, — сказал ей вдогонку Максим.

Когда она вышла, Анюта тихо произнесла:

— У неё, конечно же, потрясающий голос!

— А что я тебе говорил!

— Но и ты играл великолепно! Не думала, что такое возможно. Звуки у лютни были как у органа, а твои пальцы двигались по струнам, как у профессиональных испанских гитаристов.

— К сожалению, такое уже никогда не повторится! Я не сумею ещё раз на чём-либо так сыграть! Одним словом, волшебство, да и только!

— Откуда ты знаешь, что не сможешь больше так сыграть?

— Знаю, потому что такое уже было.

— Может, не стоит так сразу опускать руки?

— Ты так думаешь?

— Я уверена.

— И что вселяет в тебя такую уверенность?

— Фраза, присланная тебе Пилигримом в послании, которую я почему-то очень хорошо запомнила.

— И что это за фраза?

— «Любой музыкальный инструмент в руках музыканта становится волшебным настолько, насколько наполнена магией, волшебством и любовью его душа».

Максим не знал, что ей ответить. Метаморфозу, произошедшую с ним исключительно под воздействием волшебной лютни, невозможно было представить в реальной жизни. Обладать такими способностями, какие у него были совсем недавно, никому не было дано. Может быть, это и к лучшему? Если бы в реальной жизни всё было так просто, то человеку не нужно было бы ни о чём мечтать и к чему-либо стремиться. Но без этого невозможно жить. Каждый человек должен надеяться и строить свою жизнь в поисках своей волшебной лютни, которая смогла бы открыть в нём самые светлые чувства и великие способности, иначе жизнь не имеет смысла.

Приглушённый разговор из прихожей прекратился. В комнату вошла Тоня.

— Ну что? — спросил её Максим.

— Сначала отказывался, но после того как я ему намекнула на тортик, сразу же согласился. Он у меня такой сладкоежка!

— Ну и хорошо, — сказала Анюта. — Пойду ставить чайник.

За чаем царила спокойная, непринуждённая обстановка. На столе, кроме торта, были нарезки из вкусных деликатесов. Пары общались легко и свободно, словно встречались в таком составе не в первый раз.

— Может быть, вы с Колей споёте нам что-нибудь? — попросил Максим.

— Думаю, что не стоит, — ответила Тоня.

— Почему же?

— После того пения, что было совсем недавно, было бы кощунством вот так сразу петь что-то ещё, — ответила она. — Я просто не смогу, да и не хочу сейчас петь. По крайней мере, в ближайшее время.

— А что здесь произошло, пока меня не было? — удивлённо спросил Николай. — Ты что, пела без меня?

— Да, пела, представь себе, — спокойно ответила она.

— И что же ты такое пела, если уже не можешь после этого ничего другого петь? — не унимался он.

— Я тебе дома расскажу. А ещё лучше покажу. Ты сам сможешь это увидеть после того как это появится в интернете.

— Ну ладно, как скажешь. Я так понимаю, что вы сняли видео? А когда оно там появится?

— Думаю, что скоро, сегодня вечером я постараюсь всё сделать, — вмешалась Анюта.

Тоня посмотрела на неё с благодарностью. Максим всё это время молчал, украдкой поглядывая на женщин. На душе было как-то по-домашнему тепло и спокойно. Ему очень не хотелось, чтобы чаепитие скоро закончилось, и лишь мысль о том, что в дальнейшем они смогут все вчетвером встречаться, утешала его.

— Кому-нибудь ещё чаю? — предложила Анюта.

— Нет, спасибо! — ответила Тоня. — Нам уже пора. В это время рано темнеет, а нам ещё за город ехать.

Они стали вставать из-за стола. Максим с Анютой дошли с ними до прихожей.

— Ты где припарковался? — спросил он у Николая.

— Недалеко от вашей парадной.

— Мы проводим вас до машины.

— Не стоит, — ответила Тоня, — машина совсем рядом, и дождь на улице.

— Может, на новогодние праздники встретимся? — обратился Максим к Николаю.

— Поживём — увидим, — ответила за него Тоня. Максим, подавая ей пальто, вспомнил, что совсем недавно держал его в руках, чтобы повесить на плечики. После этого невероятные, насыщенные событиями часы пролетели как во сне. Он машинально закрыл глаза, вдыхая аромат Тониных духов. У него кольнуло в сердце от нахлынувшего, необъяснимого предчувствия. Но это продолжалось лишь мгновение. Она повернулась к нему, улыбнулась и, совершенно не стесняясь, подставила свою щёчку. Он поцеловал её. Потом бросил быстрый взгляд в сторону Анюты и, не увидев в её глазах и намёка на ревность, протянул руку Николаю.

— Ну что ж. Большое спасибо за угощение и особенно за вкусный тортик! — сказал Николай.

— Спасибо за прекрасный, незабываемый день и вечер. И вообще, за всё спасибо! — продолжила за ним Тоня.

— Это вам спасибо! Надеюсь, что скоро увидимся! — ответил им Максим.

— Да, если будете в Питере, звоните нам. Посидим, поболтаем за чашкой чая. Люди в наше время так мало общаются вживую. Всё интернет, интернет… — сказала Анюта.

— Да, ты права, Аня, надо чаще встречаться наяву. Если окажемся в Питере, непременно позвоним, — согласилась с ней Тоня.

Максим открыл перед ними входную дверь.

— Пока-пока! — напоследок, махая ручкой, произнесла Тоня.

— Пока! — ответили Максим с Анютой, закрывая за ними дверь.

Максим повернул дверной замок несколько раз и повернулся к Анюте. Она смотрела на него своими карими глазами. Он подошёл к ней и нежно обнял её. Она встала на цыпочки, прижимаясь к нему всем телом.

— Я так соскучилась!

— И я безумно соскучился!

— Ты меня любишь?

— Конечно же! Очень люблю! — с придыханием ответил он, касаясь губами её шеи.

— Да, я чувствую! — ответила она, стараясь ещё выше приподняться на цыпочках и прижаться к нему. В квартире было тихо, тепло и немного грустно, как часто бывает сразу после ухода гостей. Пахло оставленными на столе деликатесами и тортом, домашним уютом и любовью.

Глава 38

Прошло две недели после того, как они выложили песню Аниты в интернет и вернули лютню, оставив её в ячейке под номером 988 камеры хранения Московского вокзала. Была середина декабря. Дни текли своим чередом, неумолимо приближаясь к Новому году. Максим работал, а Анюта водила экскурсии по Эрмитажу. Год, в котором произошло так много событий в жизни Максима, подходил к концу. Порой ему не верилось, что всё случившееся с ним было наяву. Ему казалось, что он и люди, повстречавшиеся с ним за такой короткий промежуток времени, были участниками кем-то спланированного действия, которое уже осталось в прошлом, вернув всё к исходной точке. Как-то в один из субботних вечеров, когда они с Анютой сидели вместе на диване и смотрели телевизор, зазвонил телефон. Это был его друг Андрей.

— Макс, привет!

— Привет, Андрюха! Как дела?

— У меня всё нормально, а вот у тебя как?

— В смысле? У меня тоже всё нормально, слава богу!

— И это всё, что ты можешь мне сказать?

— Не понимаю. А что ты хочешь от меня ещё услышать?

— Ну, например, как ты себя чувствуешь после того, как видео с твоей Антониной Николаевной набрало больше миллиона просмотров?

— Сколько! — вскрикнул Максим, вскакивая с дивана.

— Больше миллиона. А ты что, не знал? Ну ты даёшь! Узнаю нашего беспечного Максима!

— Не может быть!

— Не веришь — посмотри сам. И вообще, раз уж разместил что-то в соцсетях, так прослеживай. Иначе какой смысл?

— Ага, сейчас посмотрю. Спасибо, Андрюха, что позвонил!

— Давай, давай! Пока! Созвонимся.

Максим снова сел на диван и стал торопливо искать на экране телефона приложение социальной сети, в которой они выложили своё видео.

— Что случилось? — спросила Анюта.

— Наше видео набрало больше миллиона просмотров! — ответил он взволнованным голосом. Потом, подняв голову, добавил: — Пойдём лучше на компьютере посмотрим.

Анюта не успела ему ничего ответить, поскольку он быстро рванул к компьютеру, а она маленькими шажочками посеменила вслед за ним.

Они вошли в спальню и раскрыли ноутбук. Когда под опубликованным ими видео они увидели количество просмотров, то оба повернули головы и с приоткрытыми ртами и вытаращенными от удивления глазами молча посмотрели друг на друга.

— Офигеть! — тихим голосом произнёс Максим.

— Вот это да! — вскрикнула Анюта и быстро, как это делают только женщины, захлопала в ладоши.

Они стали с волнением читать бесчисленное количество комментариев, размещённых под видео. В основном люди выражали свой восторг и восхищение. Кто-то словами, а кто-то разнообразными хвалебными стикерами. Были и очень грустные отзывы. Их не могло не быть. Люди писали о бессмысленности войны и о том, что её пора заканчивать, чтобы предотвратить потери молодых ребят, которых ждут дома матери и жёны. Максим с Анютой больше часа пролистывали страницу с отзывами людей, но они не заканчивались. Потом, немного устав от просмотра, он повернулся к Анюте и сказал:

— Значит, получается, что всё это не зря?

— Конечно же, дорогой! — со слезами на глазах ответила она. — Ты молодец!

— Не только я!

— Да, безусловно! И Тоня тоже! — быстро ответила она.

— И лютня, и ты, и Серафим с Пилигримом. И, конечно же, Анита!

— И твоя книга! — с нежностью добавила она.

— И моя книга, — повторил он её слова. — Её герои продолжают жить! И, может быть, будут жить ещё очень долго!

Он опустил голову и прижался к её груди, чтобы она не видела, как слёзы набежали на глаза. Но это были не слёзы печали, а слёзы нахлынувшего, никогда прежде не изведанного им творческого счастья. Оно было непохожим ни на что, чем-то новым и поэтому вдвойне приятным! Максим, охваченный эйфорией, откинулся назад и с радостью в голосе произнёс:

— Это надо отметить! Тащи бокалы. Откроем бутылку красного и выпьем за всё, что с нами произошло за этот год!

Они расположились в гостиной. Выставили на журнальный столик красивые фужеры, вино, нарезанные кусочки сыра с плесенью и вазочку с крупными чёрными маслинами. Максим с хлопком вытащил пробку из бутылки и с тихим бульканьем стал разливать вино. Чудный, характерный аромат сухого красного вина поднялся от бокалов и поплыл в сторону сидящих за столом. Они протянули бокалы друг другу.

— Ой, совсем забыла, — вдруг произнесла она, поставив бокал на столик и вскакивая с кресла.

— Что такое?

— Сейчас, — ответила она и торопливо выбежала на кухню. Вскоре она вернулась, держа в руках две свечи в красивых подсвечниках. Она поставила их на столик и, чиркнув зажигалкой, поднесла пламя к фитилю. Потом погасила свет в комнате и, поджав под себя колени, устроилась в кресле. Взяв в руки бокал с вином, она приподняла его и спросила:

— Ну, за что будем пить?

Максим смотрел на то, как колышущаяся поверхность встревоженного вина постепенно успокаивалась в её бокале. Потом его взгляд скользил вниз к линиям её коленей, которые он так любил гладить и целовать. Затем он снова поднимал глаза и видел, как свет свечей отражается мерцающим блеском в её глазах. Картина, которая предстала перед ним, заставила его заметить, как приятное переживание, которое он совсем недавно испытал и впервые почувствовал после увиденного в интернете, постепенно уступает место другому, уже знакомому ощущению. Это было осознание обыкновенного человеческого счастья, которое испытывает мужчина, глядя на любимую и желанную женщину. Две эмоции пребывали в нём одновременно, переполняя его и доставляя ему невероятное удовольствие.

— Сейчас, вот в эту минуту, я поднимаю свой бокал за тебя!

— Вот как! Не ожидала! Мы же хотели выпить за твою книгу, видео и миллион просмотров.

— Хотели. Но я передумал. И в первую очередь мой тост — за тебя!

— И чем же я это заслужила?

— Тем, что ты очень красивая!

— И всё? Ты считаешь, этого достаточно?

— Вполне! По крайней мере, для меня, мужчины, который тебя любит!

— Понятно. Ну что же, не возражаю, раз уж ты так решил, — с улыбкой ответила она, прикладываясь губами к тонкой поверхности большого круглого фужера. — Вкусное вино. Немного терпкое, но совсем не кислое. Ты по-прежнему предпочитаешь американское?

— Да, в последнее время как-то так на него «подсел». Хотя по большому счёту французские и итальянские тоже ничего. Главное, чтобы они были сухими, — ответил он, нанизывая маленькой вилочкой гигантскую чёрную маслину. — Ты знаешь, у меня внутри сейчас появилось какое-то двойное ощущение.

— Приятное?

— О да!

— Должно быть, от вина.

— Нет, вовсе не от вина.

— От чего же?

— Сначала от того, что мы с тобой увидели в интернете. А потом к нему присоединилось второе, когда я смотрел на тебя, сидящую в кресле.

— Как интересно! И какое же из них преобладает?

— В том-то и дело, что никакое. Они расположились рядышком, как бы поровну, и периодически меняются местами по своей интенсивности. Это так необычно и так приятно!

— Ты, должно быть, счастливый человек, раз можешь одновременно переживать два чувства, имеющих разные источники происхождения. Но мне хотелось бы подробнее узнать от тебя о том первом, которое касается не меня. Ведь, по сути, оно же явилось причиной нашего внезапного вечернего застолья?

— А что тебя именно интересует?

— Что ты почувствовал, когда увидел миллион просмотров под вашим видео? И ещё, на что ты вообще надеялся, когда всё это затеял? Одним словом, чего ты ждал?

— Ты это как бы берёшь у меня интервью? — спросил он, хитро поглядывая на неё.

— Может быть, — с улыбкой ответила она.

— Понятно. Ты сейчас даже стала похожа на журналистку. У тебя, кстати, могло бы получиться.

— Спасибо. Ну так что? Ты будешь отвечать?

— Придётся, — вздохнул он. — Ну, во-первых, не я один, а мы все вместе это затеяли. А во-вторых, скажу тебе честно: особых иллюзий я на этот счёт не строил. Мне достаточно было, чтобы хоть кто-нибудь, кроме нас с тобой, увидел и услышал эту песню. Я, конечно же, не ожидал такого эффекта. Просто делал то, что мне подсказывало сердце. И знаешь, весь последний год у меня было ощущение, что я действую по кем-то заданной программе. Словно кто-то заранее написал сценарий, а я просто выполняю свою роль.

— Не выполняешь, а исполняешь.

— Ну, исполняю, если тебе так хочется. И тем не менее, после написания книги и последующего развития событий я всё чётче понимал, что для меня гораздо важнее было выразить моё отношение ко всему происходящему вокруг меня. Всё равно как у наших с тобой любимых импрессионистов.

— У них не отношение, а впечатление.

— Ну, впечатление. Не столь важно. Смысл особо не меняется. Ты же понимаешь, что я имею в виду?

— Понимаю.

— Так вот. Если это самое моё отношение-впечатление найдёт отклик в чьём-то сердце, значит, все мои старания не напрасны. А что ещё нужно человеку, автору своего произведения, если не это?

— И тебе этого достаточно?

— Вполне.

— А как же события в твоей книге?

— Что ты имеешь в виду?

— То, как песня Аниты и Пилигрима предотвратила бессмысленную войну.

— Ну, это же сказка, в которой красиво воплощены фантазии мечтательного автора. В настоящей жизни такого не может быть в принципе. Вспомни, так и раньше было, когда поэты и писатели воспевали чудеса и силу любви, а все, кто читал об этом, соглашались и восхваляли их. Но на деле, в реальной жизни после этого ничего не происходило. Так устроен мир. Так всегда было и будет. Поэтому и сейчас надеяться на особые подвижки в окружающей нас действительности не приходится. Люди, которые просмотрели наше видео, а их больше миллиона, и это действительно поражает, должно быть, что-то почувствовали в своих сердцах. И в том, что это именно так, не приходится сомневаться, иначе не было бы такого количества восторженных комментариев. И, скажу тебе честно, не знаю, как тебе, а мне этого вполне достаточно. А если ты спросишь, что для меня важнее — количество просмотров или сам факт, что песня затронула сердца слушателей, то скажу: и то, и другое. И, наконец, самое последнее. Мы все молодцы! И поэтому мой второй тост — за всех нас, кто в этом участвовал!

Они стукнулись фужерами. Из-за тишины, возникшей после столь пафосного монолога Максима, звон был особенно слышен. Анюта ни о чём его больше не расспрашивала, а лишь смотрела на него всё тем же загадочным взглядом с улыбкой на лице.

— Почему ты улыбаешься? Я сказал что-то не так?

— Нет, как раз наоборот. Всё так. Нечто подобное я и ожидала от тебя услышать.

— И что же? Тебе это не понравилось?

— Понравилось.

— Ну, а раз понравилось, тогда иди ко мне, — произнёс он завлекающим голосом, тихонько постукивая ладонью по гладкому дивану.

Она пересела на диван и сразу же прижалась к нему. Он стал целовать её волосы на висках, а потом начал водить губами по её лицу. Достигнув мягких, влажных губ, он втянул их в себя и долго-долго не отпускал. Язычки пламени на свечах периодически вздрагивали, словно пугаясь пылкости их поцелуев, а тишина комнаты окутала их своей защитной стеной, позволяя лишь иногда впускать в свои владения звук потрескивания горящих свечей.

Глава 39

Прошла ещё одна неделя. Количество просмотров их видео перевалило за полтора миллиона. Максим, честно говоря, не знал, как реагировать на всё это теперь. Возникшее вначале ликование постепенно уступало место спокойному осознанию правильности сделанного. Его немного тревожило, что, в отличие от видео, его сказка не пользовалась таким же успехом. Но он находил этому вполне разумное объяснение: поклонников литературного жанра в современном мире гораздо меньше, чем любителей смотреть видео. Тем более что видео гораздо доступнее и не отнимает много времени. Таковы современные реалии и законы, существующие во Всемирной паутине. А может быть, прошло ещё слишком мало времени? В итоге Максим полагал, что миссия, возложенная на него кем-то, по большому счёту выполнена. Конечно же, не так идеально, как хотелось бы и как это сделал герой его сказки вместе со своей возлюбленной. Но сказка есть сказка, а жизнь — это жизнь. Нельзя объять необъятное! Поэтому Максим был вполне доволен тем, что вся информация, выложенная им в интернет, имела именно такое продолжение и нашла такой отклик. Единственное, что его огорчало, — это полное молчание со стороны второй участницы их дуэта. Он часто думал о ней. Он не мог не думать, поскольку ей было отведено такое важное и сокровенное место в его жизни и во всей этой необыкновенной истории. Но Тоня молчала. Ни писем, ни звонков, ничего. Полный вакуум. Словно её и вовсе не было. Но ведь она была. И ещё была их пылкая и одновременно нежная любовь, перевоплотившаяся с помощью волшебной музыки в столь редкое, возвышенное чувство, достигшее своей кульминации в момент их нахождения в другом, параллельном мире. Максиму очень хотелось поделиться с ней своей радостью и одновременно услышать её голос с выражением восторга или чего-то подобного. Но она не давала о себе знать, а Максим не пытался сделать первый шаг. Ему почему-то казалось, что этого не надо делать. Всё, что ему надо было сказать в своё время, он сказал. И если она решила таким образом завершить их отношения, он не вправе был её осуждать. Он уже почти смирился с таким положением вещей, а предновогодняя суета ещё больше способствовала тому, что он стал реже думать о ней. Каково же было его удивление, когда в очередную пятницу, сидя в машине после работы, он, ещё не заглушив двигатель, услышал звук сообщения в своём телефоне и, открыв приложение, увидел, что это письмо от Тони. У Максима снова, как год назад во время их самого первого общения по интернету, забилось сердце. Одновременное ощущение радости и смутной тревоги охватило его. По радиостанции «Орфей» звучала каватина Нормы «Casta Diva» из одноимённой оперы Беллини в исполнении Джоан Сазерленд. (музыкальный фрагмент) Максим прибавил звук в магнитоле и стал читать письмо.

«Дорогой, любимый и родной мой Максимушка! Вот и настало время теперь уже мне писать тебе откровенное письмо. Оно может показаться копией твоего послания, в котором ты впервые признался мне в любви и с которого всё и началось. Но мне, должно быть, гораздо легче его писать, зная о том, как ты ко мне относишься, чем тебе, когда ты отважился на свои откровения, совершенно не представляя, как я на них отреагирую. Но всё равно, поверь, я пишу эти строки, и меня не отпускает волнение в груди, как будто я пишу тебе в первый раз. Наверное, это оттого, что ты стал для меня очень дорогим человеком! Я бесконечно благодарна судьбе, за то, что она свела нас с тобой и наградила таким редким и неповторимым чувством. Порой я не верю, что это было на самом деле, и до сих пор не понимаю, чем лично я этого заслужила. Но теперь, когда я чувствую, что оно во мне и оно моё, я глубоко дорожу им и сохраню его в своём сердце на всю жизнь. Когда я думаю о нём, то всё время вспоминаю, как оно вначале было больше физическим, с преобладанием страстной влюблённости и мечтательной фантазии, но потом, меняясь, становилось более возвышенным и благородным. Во многом этому способствовало твоё отношение ко мне, особенно когда я вдруг поняла, что ты готов пожертвовать своим чувством во имя моего спокойного семейного благополучия и счастья. Ты, раскрыв передо мной своё сердце и выложив на ладони свою любовь, отдавал её мне, ничего не требуя взамен. Именно с этого момента я начала понимать то, что происходит во мне, и то, что моя любовь становится сильнее. Именно тогда она перестала приносить мне муки, а, наоборот, стала окрылять меня и помогать радоваться всему тому, что меня окружает, радоваться и наслаждаться жизнью! Когда же, после всех этих чудес, которые благодаря тебе стали происходить с нами, и когда мы с помощью музыки, рождённой твоей лютней, соединились в одно целое, гармония, возникшая между нами, дала мне почувствовать непревзойдённое наслаждение, подобного которому я никогда не переживала в жизни. И оно не может сравниться по силе и красоте ни с одним из наслаждений, которые способен испытывать человек. Мы оба поначалу долго не могли понять, почему нас свела судьба и почему наша так внезапно вспыхнувшая любовь осталась неутолённой. Но теперь мне — и я уверена, что и тебе— стало всё ясно, поскольку мы уже утолили её, поднявшись над землёй на крыльях сказочной музыки и оказавшись потом в окружении бескрайнего ржаного поля, в тени приютившей нас сосны. И согласись, после того что с нами произошло в этом сказочном мире, мы уже не вправе требовать от нашей любви чего-то большего. Я знаю, что ты, наверное, был огорчён моим молчанием, особенно после того как наша с тобой песня понравилась такому огромному количеству людей. Но прости меня за это! Мне нужно было время, чтобы переосмыслить и, главное, ещё раз прочувствовать то, что с нами произошло. Я написала бы тебе в любом случае, даже если бы не случилось такого бешеного отклика в интернете, потому что знала, как ты ждёшь моего мнения на этот счёт. Я, конечно же, очень рада, что люди поняли и подхватили идею и силу, которая так явно заявляет о себе при просмотре нашего видео. Но, несмотря на это, мне немного жаль людей, слушающих эту грустную песню, потому что им неведомо, какое чувство переполняет тех, кто её исполняет. И в то же время я испытываю счастье от того, что об этом знаем только мы с тобой и никто другой. Наша с тобой любовь неповторима и поэтому прекрасна! Теперь я тоже, как и ты, поняла, что сила её состоит в том, что мы любим друг друга, ничего не требуя взамен. Она и останется таковой. А это значит, что она нескончаема и на всю жизнь. И ещё я почему-то думаю, что если вдруг настанет время и людям понадобится музыка, подобная песне Аниты, нам удастся с тобой ещё раз разбудить волшебную лютню и попросить её сотворить чудо, в котором мы сможем вновь соединиться в нашей с тобой горячей и возвышенной любви. Я представляю, с каким упоением ты читаешь моё письмо, вижу, с какой неприкрытой радостью пробегают твои голубые глаза по этим строчкам, в которых каждое слово светится любовью, моей любовью к тебе, мой милый! Я и сама готова писать бесконечно о своих чувствах к тебе, Богом посланный мне человек, и тем самым продлевать минуты наслаждения общением с тобой, растворяться в них и забывать обо всём на свете. И потом дать волю слезам, которые обжигали бы моё сердце при воспоминании о столь коротких и редких встречах, предназначенных для нас судьбой. Но ты же знаешь, что мне нужно оставаться сильной, хотя бы для того, чтобы сохранить то самое дорогое, что ты мне когда-то подарил, а потом возвысил до небес. Не хочу, чтобы тебе было грустно после прочтения этого письма, поэтому не говорю тебе „прощай“, а говорю „до следующей возможной встречи“, мой волшебный музыкант, мой ненаглядный возлюбленный и желанный мужчина. Твоя Тоня».

Пока звучала оперная ария, Максим успел несколько раз прочитать письмо. И каждый раз оно приводило его в восторженный трепет. Каждое слово в письме и в самом деле было пропитано безграничной, открытой и светлой любовью и одновременно пылало трудно сдерживаемой жгучей страстью. Максим упивался пронзительным чувством, которое струилось из каждой строчки и окутывало его своей нежной вуалью, погружая в невероятный и ни с чем несравнимый мир ласкового и хрустального блаженства. Что может быть прекраснее и волнительнее для мужчины, чем признание в любви женщины, которую он любит! А это было не просто признание. Это было откровение сердца, наполненного до краёв таким большим, многогранным и в то же время тихим, как звёздная ночь, чувством. Максиму казалось, что он слышит голос Тони — настолько ожившими казались написанные ею пламенные строки. Но отзвучали последние ноты божественной музыки Беллини, знаменуя тем самым окончание невероятного по содержанию и глубине чувств признательного письма влюблённой женщины. Поток воспоминаний обрушился на Максима, сдавил его, заставляя сердце бешено биться в груди и вызывая болезненную пульсацию в висках. Перед глазами стали проплывать живые картинки: он видел её лицо — начиная с того момента, когда впервые услышал, как она поёт, потом, как встретился с ней наяву в Вырице и слушал её смущённые признания в окружении высоких сосен, а затем, как бросился в её объятия в деревянной беседке и не хотел отпускать; и заканчивая их последней встречей, когда она пришла к нему вся усыпанная мелкими бусинами дождя на чёрном креповом берете, обжигая его взглядом бесподобных зелёных глаз. Потом, за этой повторяющейся круговертью мучительных воспоминаний, вдруг всплывало самое главное — то, в котором они соединились в одно целое с помощью властвующей над ними музыки и, утолив свою любовь, оказались в окружении царственной, неземной природы, получив в награду блаженство и покой. Максим, вспомнив эти последние ощущения, почувствовал их в себе и понял, что они никуда не делись, а остались с ним, похоже, навсегда. После этого осенившего его открытия он сразу же подумал, насколько он должен быть благодарен этой удивительной женщине, с которой его свела судьба. И ещё его согревала мысль о том, что переживания, которые он испытывал в данный момент, наполняют и её там, в очаровательной и заснеженной Вырице. Об этом не просто говорило, а буквально кричало её письмо. Комок подступил к горлу Максима. Он с трудом подавил его в себе, не давая слабости вырваться наружу, вспомнив, как Тоня решила оставаться сильной, чтобы сохранить то самое дорогое, что появилось у неё после встречи с ним. Максим выключил зажигание, вышел из машины, поставил её на сигнализацию и побрёл по белому снегу к Неве, чтобы посмотреть, как она прячет свою никому не известную, подавленную грусть под толстой коркой серого, шершавого льда.

Эпилог

На следующее утро Максима разбудили громкие крики чаек за окном. Он открыл глаза и стал прислушиваться к ним. «Странно», — подумалось ему. «Они раньше никогда так громко не кричали. Что их могло так встревожить?» Максим выбрался из-под одеяла, обул тапки, накинул халат и пошёл к эркеру. Он уже привык к тому, что картина за окном, встречавшая его каждое утро, имела привычку постоянно меняться в зависимости от настроения погоды и её причуд. Но в этот раз ему было трудно сдержать удивление и восхищение приготовленным для него сюрпризом, после того, как он шумно распахнул оконные шторы. Храм, который и раньше был главным действующим персонажем создаваемой природой картины, снова предстал перед ним в присущем ему безупречном совершенстве. Но в этот раз он ещё и решил усилить его своим удивительно живописным окружением. Для этого он окутал себя белым плотным туманом, который заключил его в свои цепкие объятья, не ведая о том, что совсем скоро, с восходом солнца, они оба обречены на расставание. Густые волшебные рукава тумана нежно обхватывали стены и купола мирно спящего храма. Глядя на эту завораживающую красоту, казалось, что это вовсе не клубы тумана, а скопление крылатых облаков, которые поднимают храм в небеса и парят вместе с ним над землёй в нескончаемой вечности. Максим быстро схватил мобильный телефон, чтобы сфотографировать эту красоту, и открыл окно. Морозный воздух вместе с криком чаек хлынул в комнату, словно приветствуя Максима и упрекая его за то, что ещё немного — и он мог бы пропустить это короткое свидание храма с туманом. Обезумевшая стая больших белых птиц купалась в этом море пепельно-молочного цвета, сопровождая свой восторг резкими птичьими возгласами и шумным хлопаньем остроугольных крыльев. Максим сделал несколько кадров и закрыл окно. Но продолжавшееся за окном представление не собиралось так просто отпускать его. Максиму пришлось ему подчиниться. Он развернул своё любимое кресло к окну, удобно устроился в нём и продолжил наблюдать за тем, как неугомонные чайки ныряют в глубины манящего их тумана и полностью исчезают в нём. Это было так похоже на погружение птиц в морскую пучину, что Максим не удивился бы, если бы у одной из чаек после выныривания в клюве оказалась пойманная ею несчастная трепыхавшаяся рыбка. Тем временем непроглядный туман и не собирался рассеиваться, а, наоборот, становился гуще. И создавалось впечатление, что он своей властью может задержать восход солнца. Храма почти уже не было видно, лишь две луковицы бледно-золотых куполов виднелись над белой поверхностью и были похожи на круглые поплавки, качающиеся на морских волнах. Белый, как снег, цвет тумана поглотил всё пространство вокруг. Максим не помнил, чтобы ему когда-нибудь в жизни доводилось видеть одновременно так много белого цвета. Сидя в эркере, снаружи которого не было видно ничего, кроме тумана, у Максима возникло ощущение, что он находится в пустой квадратной комнате с только что побеленными стенами. И лишь два одиноких купола, выглядевших нарисованными на стене, нарушали эту композицию, созданную одним цветом. Максим, не отрываясь, смотрел на контуры куполов. И в тот самый момент, когда они вспыхнули от первого, рождённого рассветом солнечного луча, он почувствовал, как его мысли мгновенно застыли, погружая его мозг в пустоту. Вслед за этим на смену исчезающему крику чаек стал приходить знакомый нарастающий шум морской волны. Туман перед храмом начал быстро рассеиваться и, как занавес в театре, расходиться в стороны. Храм, почувствовав свободу, заиграл прежними красками и, по мере усиления шума прибоя в ушах Максима, стал стремительно приближаться к нему, увеличиваясь в размерах до тех пор, пока полностью не поглотил его. В момент перемещения Максим на мгновение закрыл глаза, и когда снова открыл их, то увидел, что находится внутри другого помещения. Вскоре он понял, что это храм, но совершенно не тот, который он только что видел в окне и в котором ему не раз приходилось бывать в реальной жизни. О знакомом ему храме напоминали лишь высокие прямоугольные колонны, идущие от пола к куполу. Разглядывая их, Максиму казалось, что они едва заметно качаются из стороны в сторону, словно плывут в облаках, а не стоят на месте. Подобный эффект им придавала окружавшая дымка, скрывающая их контуры и превращающаяся у основания колонн в сгустки тумана, который, как живой, стелился по каменному полу, заползая во все щели. Было ощущение, что храм выстроен совсем недавно: в нём не было подсвечников, а на стенах — ни икон, ни фресок. Он был совершенно пуст. Лишь белые, ещё пахнущие краской стены и колонны. Тот самый, преобладающий над всем белый цвет, окружавший Максима совсем недавно в реальной жизни, переместился вместе с ним и туманом в новое пространство и, похоже, в другое время. Во всяком случае, Максиму так показалось. Максим сделал первый шаг, встревожив клубы тумана. Его ног, обутых в домашние тапочки, не было видно оттого, что они утопали в белой густой массе. Максим дотронулся до холодной поверхности колонны, решив обойти её и пойти направо. Что-то подсказывало ему именно это направление. Тишина, так любившая сопровождать Максима в первые мгновения его нахождения в другой реальности, и в этот раз накрыла его. Но, несмотря на царившую вокруг тишину, он был уверен, что в храме ещё кто-то есть. Он сделал ещё несколько несмелых шагов, чувствуя, как по лицу скользят влажные сгустки тумана. Когда он обошёл вторую, покрытую полупрозрачной вуалью колонну, то увидел в нескольких шагах от себя едва различимый тусклый свет. Максим пошёл сквозь туман навстречу этому свету. С каждым его шагом свет приближался, разбивая своей силой сопротивляющиеся ему скопления тумана. Когда туман окончательно проиграл в этой неравной битве, Максим увидел перед собой чудо, неожиданно преподнесённое ему судьбой и раскрывшееся перед ним в своей совершенной красоте! Он рефлекторно стал протирать глаза, не веря в реальность происходящего. Перед ним стоял художник с кистью в руках, рисующий картину. Называть этого человека художником, а то, к чему прикасалась его кисть, картиной, было совершенно немыслимо! Максим понял это через тысячную долю секунды, осознав, что в это самое мгновение ему посчастливилось увидеть в жизни иконописца, создававшего по велению Божьему светлый образ, которому суждено пережить века! Максим остановился в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от иконы Пресвятой Троицы, которая, подобно только что взошедшему солнцу, сияла многокрасочными, расходящимися в разные стороны тёплыми лучами. Икона, похоже, была уже завершена; лишь изредка бережная рука иконописца медленно приближалась к ней, чтобы легко коснуться кистью лика одного из ангелов. Максим хотел сделать ещё один шаг вперёд, но что-то сковало его ноги, не позволяя идти дальше. Потом он попытался сделать шаг в сторону, чтобы увидеть лицо иконописца, но вместе с движением Максима вся картина, возникшая перед ним, тут же сдвигалась под таким же углом, позволяя ему, как и прежде, видеть только профиль и тёмную одежду Андрея Рублёва. Седые волосы, прямой нос, небольшая бородка и выступающие острые скулы. «Ах, как жаль, что я не могу увидеть его глаза!» — с болью в сердце подумал Максим. Он оставил попытки, решив, что ему это запрещено, и сосредоточился на иконе и на самом процессе её создания. Редкие движения кисти иконописца и свечение иконы продолжались и стали казаться повторяющимися. Максим понимал, что должен что-то сделать, чтобы действие продолжило своё развитие. И прежде чем он осознал, что ему необходимо совершить, его правая рука, сложив вместе три пальца, сама потянулась ко лбу, коснулась его и стала совершать крестное знамение. Одновременно с движениями руки его губы стали шёпотом произносить рождённую сердцем молитву: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! И ныне и присно, и во веки веков. Аминь!» После того как он трижды промолвил слова молитвы, ноги его согнулись, он упал на колени и, продолжая креститься и произносить молитву, стал совершать поклоны, касаясь лбом холодного, устланного туманом каменного пола. Когда в очередной раз Максим приподнял голову и прикоснулся пальцами ко лбу, то увидел, как стена, возле которой стоял Андрей Рублёв, стала отчётливее, и на ней вдруг стало проявляться узкое оконце с поперечными перегородками. Оно приковало взгляд Максима. Он понял, что сейчас что-то должно произойти в этом, будто только что нарисованном кем-то на стене окне. Его мысль, до конца ещё им неосознанная, но услышанная и подхваченная на небесах, стала приобретать своё материальное воплощение. Сквозь прямоугольную решётку окна стал пробиваться солнечный луч. Вначале он был совсем слабым и узким. Но потом вдруг расширился, заняв весь проём окна, и наполнился сильным, сверкающим светом. Максим видел, как мерцающий поток этого света нисходил на иконописца, падая в то место, где у него должно было находиться сердце, и, отражаясь, окутывал кольцами его руку и пальцы, которыми он держал кисть. Потом он проходил вдоль деревянной кисти и тонкими светящимися нитями, смешиваясь с темперой, ложился на икону. «Фаворский свет!» — прошептал Максим, вновь осеняя себя крестным знамением. В этот самый момент в полной, окутавшей всё окружающее пространство тишине откуда-то сверху зазвучало тихое, нарастающее и проникающее прямо в душу хоровое пение: (музыкальный фрагмент)

«Благослови́, душе́ моя́, Го́спода, и вся вну́тренняя моя́ и́мя свя́тое Его́.

Благослови́, душе́ моя́, Го́спода, и не забыва́й всех воздая́ний Его́,

очища́ющаго вся беззако́ния твоя́, исцеля́ющаго вся неду́ги твоя́,

избавля́ющаго от истле́ния живо́т твой, венча́ющаго тя ми́лостию и щедро́тами,

исполня́ющаго во благи́х жела́ние твое́: обнови́тся я́ко о́рля ю́ность твоя́…»

Максим подхватил слова псалма, продолжая креститься и смотреть на икону Андрея Рублёва, чувствуя, как его начинает заполнять никогда ранее им не испытываемое и ни с чем несравнимое ощущение покоя, чистоты, радости и счастья. Как только прозвучали последние слова псалма, в храме вновь воцарилась тишина. Максим, всё так же стоя на коленях, смотрел на иконописца и создаваемое им творение. Через мгновение он заметил, как Андрей Рублёв опустил руку с кистью и стал медленно поворачивать голову. У Максима забилось сердце. Ещё через мгновение он увидел его взгляд — взгляд обыкновенного земного человека, но в том-то и была его сила и красота! Максим почувствовал, что красота этих голубых и чистых глаз заключалась в том, что в них отражалась глубокая, свойственная только верующим сила любви и истинной веры! Андрей улыбнулся, вызвав в Максиме ответную улыбку, и, подняв руку с кистью, указал ею на икону. Потом другой рукой прижался к своему сердцу и, слегка наклонив голову, вновь повернулся к Святой Троице. Максим последовал взглядом за движением его руки, чувствуя, что ему осталось совсем немного времени наслаждаться и упиваться тем, что невидимым потоком переходило от иконы в его сердце. Мысли, которые, как и раньше, спонтанно возникали в Максиме в его необычном состоянии, и в этот раз нашли своё материальное продолжение. Он понимал, что благодать, сошедшая на него благодаря увиденному, скоро закончится. Что-то стало тревожить его. Он понял причину своей тревоги, когда в безмятежной небесной тишине храма стали появляться нарастающие, чужие, совершенно несвойственные духовному святилищу звуки. Максим оторвал взгляд от иконы и иконописца и стал прислушиваться. Когда звуки стали громче, Максим смог различить в них топот лошадиных копыт и боевое улюлюканье всадников. «Монголо-татары!» — единственное, что могло прийти в голову Максиму. Он вновь повернулся взглядом к священному уголку, где располагались Андрей Рублёв и его икона. Волны тумана, по-прежнему стелившиеся вдоль церковного пола, вдруг стали подниматься, постепенно закрывая картину, в которой Максиму посчастливилось увидеть завершение написания русским иконописцем своего великого творения. Крики всадников и громкий топот их лошадей достигли пика в тот самый момент, когда Максим почувствовал обратное перемещение в свою реальность. Он закрыл глаза. А когда открыл их, то понял, что по-прежнему стоит на коленях, только уже в своей комнате, а дикие крики монголо-татарских варваров превратились в резкие звуки тех же неизвестно чем встревоженных чаек. Максим встал с колен. Туман за окном полностью рассеялся. Храм, словно нарисованный, дышал свежими яркими красками. Купола с заострёнными верхушками светились золотом, ослепляя всё вокруг. Поляна перед храмом была застелена белым чистым снегом, успевшим выпасть за ночь и накрывшим своим воздушным покрывалом сонные ветвистые деревья. А над храмом, высоко в синем безоблачном небе, стояло не по-зимнему яркое утреннее солнце. Максим снова распахнул окно, чтобы вдохнуть полными лёгкими воздух, насыщенный морозной свежестью, чистотой и святостью — всем тем, что может дать человеку только окружающая его природа и приобретённая им вера. Истинная вера!

Декабрь 2025 — январь 2026 г.

Музыка для «Пилигрима» (список музыкальных композиций, упомянутых в романе):

1. Ирина Муравьёва, «Эта женщина в окне…».

2. Фредерик Шопен, ноктюрн №20.

3. Ольга Басистюк, Бразильская бахиана №5 Вила-Лобоса.

4. Александр Суханов, «Кто построил этот мир…».

5. Феликс Мендельсон, концерт для скрипки с оркестром, часть 1.

6. Ференц Лист, ноктюрн для фортепиано «Грёзы любви».

7. Александр Дольский, «Ленинградские акварели».

8. Людвиг Ван Бетховен, соната для фортепиано №17 «Буря».

9. Иоганн Себастьян Бах, соната для фортепиано «Siciliano» (из сонаты для флейты до-бемоль мажор).

10. Владимир Ивашов, «Русское поле».

11. Иоганнес Брамс, третья часть третьей симфонии.

12. Антонио Вивальди, концерт «Гармонические вдохновения» №17.

13. Эдвард Григ, концерт для фортепиано с оркестром.

14. Франц Шуберт, симфония №9, часть 2 (Andante).

15. Вольфганг Амадей Моцарт, соната для фортепиано «Фантазия» ре минор.

16. Бах-Зилоти, фортепианная прелюдия си минор.

17. Пелагея Сулейманова и Ирина Ермакова, «Ты ни о чём меня не спрашивай…».

18. Франческо Беллини, каватина Нормы «Casta Diva» из одноимённой оперы в исполнении Джоан Сазерленд.

19. Псалом №102.