Про девочку, которая не любила говорить

Пролог, В котором какая-то девочка остаётся одна.

Жила когда-то девочка, которая была очень одинока. Как ни странно, сама она этого совершенно не понимала. Она считала себя вполне счастливой, ведь у неё было самое главное оружие против жестокого мира — её непоколебимая детская вера. Каждый раз, когда случалось что-то плохое, она послушно сглатывала слёзы и говорила себе: «Ну ничего, ведь всё могло бы быть гораздо хуже, а завтра всё наверняка станет лучше!»

У неё была семья. Отец, который возвращался домой чернее тучи и часто злился по пустякам. «Он просто очень устал после работы, ему тяжело», — оправдывала его маленькая девочка. Мать, которая наотрез отказывалась работать, но зато обожала отдыхать и тратить последние деньги. Когда на девочку обрушивался её очередной беспричинный гнев, она лишь покорно опускала голову и думала: «Наверное, мама тоже устала». Со временем она выучила главное правило выживания в этом доме: если всё делать идеально правильно, тихо убирать за взрослыми и просто «не мелькать» у них перед глазами, то день пройдёт спокойно.

Девочка очень много работала, хотя ей едва хватало роста, чтобы дотянутся до верхнего ящика комода. Вы наверняка удивленно спросите: где в наше время ребенка, тем более такую кроху, возьмут на работу? Однако в любом городе есть своя изнанка: тёмные, серые места, где закон не действует и где охотно используют незаконный детский труд.

Вот и девочка каждый день послушно отправлялась на свои «точки». Обычно это были запылённая, опасная стройка и душный подпольный бар, где малышка крутилась под ногами в роли «подай-принеси». Платят ли ребенку? Конечно, это были сущие копейки. Взрослые нередко пытались обмануть кроху, пользуясь её возрастом, но у девочки уже имелась своя секретная тактика. Стоило нанимателю урезать её честный заработок, как девочка зажмуривалась и начинала реветь во весь голос. Настолько громко, пронзительно и отчаянно, что у недоброжелателей просто не оставалось выбора. Заткнуть девчонку или не обращать на неё внимания посреди бара было попросту невозможно — приходилось ворчать, чертыхаться, но выплачивать ей всё до последней монетки.

Родители знали, что дочь приносит деньги, но это не добавляло им тепла. Они её не любили. В лучшем случае они просто игнорировали её существование, словно она была неодушевленным предметом мебели. Но в худшем… В худшем случае ей было очень больно. Из-за плохого настроения отцовская рука могла прилететь просто за то, что на тарелке осталась капля жира. Девочка научилась задерживать дыхание и превращаться в камень, пока её швыряли в угол. А после, когда в комнате наконец воцарялась тишина, она размазывала слёзы по испачканным щёчкам, бережно прятала свои монетки и упрямо шептала темноте: «Ну, ничего... Главное, что жива. А завтра... завтра всё точно будет хорошо».

Нередко её просто выставляли за дверь, заперев замок на все обороты. Им было плевать, идёт ли на улице проливной дождь или свирепствует мороз. В такие ночи девочка спала на старых картонках за мусорными баками или возвращалась в подпольный бар, забиваясь в самый тёмный угол подсобки. И даже дрожа от холода, когда пальцы на ногах синели от зимнего стужи, она не думала об обморожении. Она смотрела на пар от своего дыхания и представляла, что она — сказочный дракон, который просто отдыхает на картонных коробках перед большим полётом, и она тихо шептала темноте: «Ничего, сегодня звёзды очень красивые, а завтра точно будет тёплый день».

Порой равнодушие её родителей становилось осязаемым, почти ледяным. В такие моменты девочке казалось, что она и вовсе исчезает, превращаясь в прозрачный призрак, которого никто не видит.

И так в бесконечных попытках угодить взрослым и выбить свои честно заработанные деньги проходил каждый год её жизни. Время не щадило маленькую труженицу, но её слепая вера в лучшее оставалась прежней.

Наконец у девочки вновь наступил День Рождения. В это праздничное утро произошло настоящее чудо, в которое она сначала даже не поверила: родители проснулись в хорошем настроении, нарядно, с иголочки оделись и велели ей собираться вместе с ними.

Сердце девочки забилось от бешеного, захлёстывающего восторга. «Они помнят! Они помнят, что у меня сегодня День Рождения! Они оделись ради меня так красиво!» — крутилось в её маленькой голове. Мать даже помогла ей завязать чистые ленты в волосах, и в этот миг ей казалось, что всё её прошлое, полное синяков и холодных строек, было лишь дурным сном. Вот оно, то самое «завтра», которое обязательно должно было стать лучше!

Они всей семьёй отправились в городской парк. Вокруг шумели зелёные кроны деревьев, пахло сахарной ватой, а солнце заливало аллеи тёплым золотом. Девочка шла посередине, крепко держась за руки матери и отца, и разговаривала без умолку. Из неё лавиной изливалось всё то, что она так долго копила в себе. Она рассказывала про забавную бродячую кошку со стройки, про то, как научилась быстро считать монеты в баре, про свои детские мечты... Девочка буквально захлебывалась от счастья, радуясь этой редкой, невероятной возможности выговориться.

Она интуитивно чувствовала себя в абсолютной безопасности. Девчушка была смышлёным ребенком и прекрасно понимала: здесь, среди сотен нарядных прохожих, на виду у всего мира, родители просто не смогут накричать на неё или ударить. На людях они были вынуждены играть роль идеальной, любящей семьи, мягко улыбались в ответ на её лепет, и девочка готова была отдать всё на свете, лишь бы этот день в парке никогда не заканчивался.

Они свернули с шумной аллеи и зашли в крохотный, полутемный ресторанчик на окраине парка. Устроившись за самым дальним, скрытым от чужих глаз столиком, родители долго изучали цены и в итоге заказали самые дешевые, невзрачные блюда, какие только смогли отыскать в меню. Но для неприхотливой малышки, привыкшей перекусывать черствыми обрезками на стройке, даже эта скромная еда казалась верхом королевского блаженства. Глаза девочки сияли, а сердце трепетало от предвкушения.

И вот самый торжественный момент настал. Отец важно выпрямил спину, высоко поднял прозрачный бокал с простой водопроводной водой — на самое захудалое шампанское или даже сок у них попросту не хватило денег — и громко, с расстановкой произнес:

— За столь прекрасное событие!

В голове девочки мгновенно пронеслась оглушительная, восторженная мысль: «Сейчас... Вот сейчас он посмотрит на меня! Сейчас он скажет, как сильно любит меня, как отрадно им с мамой праздновать моё шестилетие... И вручит подарок! Вдруг это настоящий школьный рюкзак? Может быть, с осени я наконец-то, как и все нормальные дети, пойду в школу!..» От сладкого волнения у неё перехватило дыхание, и она крепче сжала под столом свои маленькие кулачки.

— Я хотел рассказать вам как можно быстрее, и в как можно более праздничной форме… — продолжал отец.

Пока он говорил, уверенность девочки слегка пошатнулась. В его голосе не было той мягкости, которую она так ждала. Он смотрел не на неё. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь пространство, наполненный гордыней и самолюбованием. И в конце концов, ведь они все знают что сегодня у неё День Рождения. У именинницы внутри всё внезапно сжалось, а зажженная в груди надежда начала испуганно угасать.

— Так вот, я со всем почётом хочу сказать что… МЕНЯ ПОВЫСИЛИ!

Слово «меня» эхом ударило по стенам крохотного ресторанчика.

Отец победоносно улыбнулся и сделал глубокий глоток воды. В ту же секунду лицо матери озарилось неподдельной, хищной радостью. Она восторженно вскрикнула, захлопала в ладоши и сразу же кинулась на мужа с жадными расспросами, едва не опрокинув хлипкий ресторанный столик:

— Ой, а как ты это сделал?! А сколько ты теперь будешь получать? О боже, неужели я наконец-то смогу позволить себе нормальное платье?!

А девочка... девочка сразу потупилась. Яркий, глянцевый мир парка в одно мгновение померк. В глазах малышки предательски засверкали жгучие слёзы, а громкие споры, смех и взаимные поздравления отца и мамы она слышала словно через глухую толщу воды и нарастающий, монотонный шум в ушах. Весь этот удивительный праздничный день, нарядные костюмы, редкая прогулка по парку под руку с родителями — всё это было устроено вовсе не для неё.

Но в груди малышки всё ещё бился глупый, отчаянный огонек. А вдруг она всё-таки ошиблась? Ведь ничего страшного не случится, если она просто аккуратно спросит? Сглотнув вязкий ком в горле, девочка подняла полные слез глаза и тихо, едва слышно пролепетала:

— А… Вы не помните… Сегодня разве не… не немного другой… праздник?

Слова прозвучали как святотатство. Щемящая радость и напыщенная гордость мгновенно, словно по щелчку пальцев, сошли с лиц её родителей. Праздничные маски любящей семьи осыпались, обнажая привычную холодную издевку.

— Другой?! Интересно, а какой же тогда? — их губы ехидно растянулись в одинаковых, пугающих улыбках.

В их взглядах, устремленных на дочку, не было ни капли тепла — лишь раздражение от того, что этот мелкий опарыш посмел перетянуть одеяло внимания на себя в такой важный для отца день. Девочка внутренне задрожала, чувствуя, как над ней снова сгущается опасная гроза. Понимая, что еще одно слово — и вечер закончится побоями, она испуганно дала ход назад, вжимаясь в спинку стула:

— Да… Нет… Никакой. Я поздравляю тебя, папочка!

И она снова вымученно, послушно заулыбалась, изо всех сил стараясь казаться незаметной.

Ну, а на что она, глупая, вообще надеялась? О Её Дне никто в этом доме даже не вспомнил.

Девочка изо всех сил сморгнула и проглотила слёзы, уставившись в свою тарелку с дешёвой едой, и её маленький, привыкший к защите мозг судорожно уцепился за спасительную соломинку. «Но ведь... со мной провели время, — подумала она, уговаривая саму себя. — Они мне улыбались. Мама даже завязала мне ленты».

Внутри неё родилась удивительная, наивная идея. Если прямо сейчас аккуратно отложить в сторону настоящую, эгоистичную тему взрослого праздника, а в своих мыслях подставить вместо неё свой собственный День Рождения... то у неё и правда получится праздник! Самый настоящий. С рестораном, нарядной мамой и весёлым папой. Да, именно так она и сделает. Она просто перепишет этот день в своей голове.

Именинница заставила свои губы дрогнуть и растянуться в послушной, вымученной улыбке. Она подняла глаза на сияющих родителей и тоже тихонько, робко захлопала своими маленькими, мозолистыми ладошками, празднуя своё тайное День Рождение в тишине собственного сердца.

Празднование в ресторанчике подошло к концу, солнце скрылось за горизонтом, и они возвращались обратно. Родители довольные шагали по тёмному, прохладному переулку, погрузившись в своё эгоистичное молчание. Маски идеальной семьи были им больше не нужны, но маленькая девочка, упрямо цепляясь за остатки своего выдуманного счастья, снова без умолку болтала, семеня рядом своими крошечными ножками.

Они проходили мимо старого уличного лотка, над которым аппетитно пахло жжёным сахаром. За прилавком стоял крупный, добродушный мужчина. Увидев прохожих, он поспешил рассказать, что у него недавно подгорела целая партия леденцов, и теперь он раздаёт их по самой минимальной цене, просто чтобы не выбрасывать товар, непригодный для обычной продажи.

Вдруг его взгляд упал на крохотную девчушку. Несмотря на поношенную одежду и тёмный переулок, глаза девочки так ярко сияли искренней, детской радостью, что продавец невольно улыбнулся и поинтересовался: — Малышка, а у тебя что, сегодня случайно не День Рождения?

У крохи внутри всё замерло от сладкого восторга, но мать тут же холодно и резко опровергла эту мысль, даже не взглянув на дочь: — Нет, конечно. Обычный день.

Продавец, заметив, как после этих слов мгновенно потускнел взгляд девочки и как тяжело опечалилось её личико, сразу всё понял. Он тепло и задорно подмигнул девочке, протянул руку и совершенно бесплатно отдал ей маленький, слегка потемневший петушок на палочке.

Она бережно приняла подарок и аккуратно лизнула его. Леденец был с явной горчинкой из-за подгоревшего сахара, но в то же время — удивительно сладким. За все свои шесть лет, девочка ещё ни разу в жизни не пробовала ничего подобного. Это было самое вкусное, самое невероятное лакомство на свете, тем более — настоящий леденец! Жадно смакуя угощение, она почти не чувствовала этой горечи. Прижимаясь к холодному плечу отца и зажимая в кулачке палочку с петушком, она окончательно убедилась в своей правоте. Нет, что бы ни говорили взрослые, это несомненно лучший день в её жизни!

Но вдруг глубокую тишину переулка прорезал тихий, уверенный рокот мощного мотора. Подле них плавно, почти бесшумно притормозила машина. Она была угольно-чёрной, лакированной, и в её идеальном глянцевом боку красиво отразились блёклые огни города. Даже маленький ребёнок, привыкший к разрухе строек, сразу понял: эта машина стоит невероятно дорого. Настолько, что её отец не заработал бы на такую даже за всю свою жизнь, несмотря на новое повышение.

Дверь со щелчком распахнулась, и из салона, пахнущего дорогой кожей и незнакомым парфюмом, вышел человек. Он был одет в простой, строгий деловой костюм, но идеальный крой и благородная ткань выдавали вещь баснословной стоимости. Незнакомец замер, окинув взглядом застывшую семью. Его возраст было абсолютно невозможно определить: на лице не виднелось глубоких морщин, но в холодных, проницательных глазах за стёклами чёрных очков читался такой огромный жизненный опыт, что назвать его молодым не повернулся бы язык. Вроде не старый, но и не молодой. Настоящий человек-загадка.

Отец мгновенно подобрался, растеряв всю свою недавнюю спесь, а мать испуганно сделала шаг назад. В переулке повисла тяжёлая, звенящая пауза, нарушаемая лишь тихим урчанием заведённого автомобиля.

Незнакомец медленно перевёл взгляд с напуганных взрослых на малышку, которая замерла на месте, испачканная сажей, но с нарядными лентами в волосах и зажатым в кулачке петушком... Но почти сразу, словно потеряв к ребёнку всякий интерес, он вернулся к разглядыванию взрослых.

Затем его рот открылся, и в сыром воздухе переулка раздался тихий, но твёрдый, вкрадчивый голос:

— Господин, доброго вам вечера. И вам того же, госпожа. Я представитель одной, эээ… «Фирмы», если можно так выразиться. Прошу, постарайтесь не задавать лишних вопросов. Дело в том, что мы следим за вами уже несколько месяцев. За вами и вашей женой. Мы нарочно подстроили ваше недавнее повышение и подняли вам зарплату, чтобы узнать ваше истинное отношение к деньгам. И, признаться, были, кхм, несколько поражены. Вы и ваша супруга столь беспринципны, хитры и холодны, что Мы поняли — Вы подходите нам просто безупречно.

— Позвольте, как же Вы это поняли? — робко вклинился отец. Общаясь с богатыми и влиятельными людьми, он мгновенно терял всю свою домашнюю спесь и становился невероятно, приторно вежливым.

Незнакомец тонко, почти неощутимо усмехнулся:

— Мы узнали, что сегодня у вашей единственной дочери день рождения. Но вы предпочли этому событию бурно отпраздновать столь рутинную вещь, как поднятие по службе. Вы даже не заказали в ресторане дорогих блюд, чтобы сэкономить ваш, прямо скажем, не такой уж и маленький после повышения счёт! Повторюсь, Мы были поражены вашими интересными качествами. И именно поэтому мы предлагаем вам работу с вот такой заработной платой.

Мужчина небрежным, отточенным движением достал из внутреннего кармана дорогую бумагу и протянул её отцу. Стоило родителям бросить взгляд на написанные там цифры, как у матери буквально отвисла челюсть, а у отца подкосились ноги — таких денег он не видел даже в самых жадных снах.

— Так что же, вы согласны? — тихо спросил представитель, глядя на их ошарашенные лица. — Я убедительно прошу вас согласиться. Ну, а если вы всё-таки вздумаете отказаться, то вот вам ещё одна веская причина для заключения контракта.

Человек в костюме плавно отошел в сторону. За его спиной, в густой тени дорогого автомобиля, обнаружился маленький, сухонький старичок в очках. Помявшись, он прочистил горло и был вынужден с прискорбием, дрожащим голосом сообщить:

— Кхм... Извините, но у вашей семьи обнаружены огромные, просто катастрофические задолженности по аренде вашего жилья. И если вы не примете предложение, вас выселят на улицу прямо завтра же утром.

В переулке снова повисла тяжёлая тишина. Родители девочки переглянулись. Выбора у них, по сути, не оставалось, да и баснословная сумма на бумаге манила их сильнее любого здравого смысла. Сама девочка стояла чуть поодаль, переводя взгляд с родителей на лакированную машину, и горький петушок на палочке медленно таял в её кулачке.

- Только вот… В этой работе абсолютно не предусмотрены дети. И чтобы мы могли окончательно принять вас в наши ряды, а также вновь убедиться в непоколебимости ваших редких ценностей, вам придётся оставить вашего ребёнка. Уверяю, Мы полностью забудем о её существовании, навсегда сохранив для вас абсолютную конфиденциальность. Никаких детских домов, никаких проверок. Вы просто шагаете в новую жизнь, а она остаётся здесь.

Эти слова повисли в сыром воздухе переулка подобно смертному приговору.

Маленькая девочка замерла. Она, конечно, была всего лишь ребёнком, но суровая жизнь в тёмных переулках и пыльных стройках научила её мгновенно считывать интонации взрослых. Слово «оставить» эхом отозвалось в её ушах, и сердце малышки испуганно пропустило удар. Она перевела умоляющий, округлившийся от ужаса взгляд на отца, затем на мать. Подгоревший петушок в её кулачке вдруг показался невыносимо тяжёлым, а его сладость окончательно сменилась едкой, удушливой горечью.

Отец не колебался ни секунды. В его глазах не отразилось ни капли родительской боли, ни грамма сомнения. Он смотрел на роскошную чёрную машину, на баснословные цифры в чеке, и в его голове уже вовсю шуршали шёлковые одеяния и дорогие рестораны, в которых больше не нужно будет экономить на счетах. Дочь всегда была для него лишь обузой, лишним ртом, который приходилось терпеть. А теперь за избавление от этого рта им ещё и предлагали богатство.

Отец первым сделал шаг вперёд, и его лицо исказила жадная, заискивающая улыбка: — Мы согласны. Конечно, мы согласны! Забирайте свои бумаги, мы готовы ехать прямо сейчас.

Он поспешно, словно ещё раз соглашаясь закивал, угоднически выпрямляя спину перед незнакомцем и даже не оборачиваясь в сторону дочери, словно позади него стоял пустой манекен, а не живой ребёнок. Экзамен «Фирмы» был сдан им безупречно.

Но для его дочери этот шаг стал сигналом катастрофы. Хрупкий выдуманный мир в её голове с треском рухнул, а спасительная иллюзия праздника разлетелась в прах. Поняв, что её сейчас бросят, девочка сорвалась с места.

— Папа! Папочка, нет! Пожалуйста! — из её груди вырвался отчаянный, захлебывающийся крик.

Она подлетела к нему и изо всех сил вцепилась маленькими мозолистыми пальчиками в его брючину. Подгоревший петушок на палочке выскользнул из её ослабевшей руки и с тихим стуком упал в придорожную грязь, но девочка этого даже не заметила. Самое вкусное лакомство в жизни больше не имело значения. Из её глаз лавиной хлынули жгучие, горькие слезы, размывая сажу на щеках.

— Я буду вести себя тихо-тихо! — умоляла она, трясясь всем телом и судорожно сжимая ткань его штанины. — Я больше никогда не буду вам мешать! Я буду работать ещё больше, буду убирать ещё чище, всё-всё буду делать идеально! Пожалуйста, папочка, не оставляй меня, возьми меня с собой!

Отец раздражённо чертыхнулся. На его лице не отразилось ни капли родительской боли — лишь брезгливость и злость от того, что эта девчонка смеет пачкать его праздничный костюм своими грязными руками и задерживать сделку всей его жизни. Он грубо, с силой стряхнул её с себя, буквально отодрав её пальцы от своей штанины, и толкнул обратно в темноту переулка, словно назойливую уличную собаку.

Девочка не удержалась на ногах и повалилась на холодный, грязный асфальт, больно разодрав колени, но почти сразу поднялась, и бросилась к маме, схватив её за руку:

«Мама, Мамочка, не бросай меня! Я буду зарабатывать очень много, и всё-всё-всё отдавать тебе!! И научусь готовить, буду каждый день делать всякие вкусняшки, и не буду ничего просить, и всё-всё за тебя буду делать!!! Только не бросай меня!!!»

Именно в эту секунду мать, наблюдавшая за этим, замерла. В её холодных глазах вдруг мелькнуло едва заметное, растерянное сомнение. Она опустила взгляд на плачущую дочь, висящую на её кисти. В сыром полумраке переулка нарядные чистые ленты в волосах девочки, которые она сама завязала ей всего несколько часов назад, показались ослепительно белыми. Перед ней стояла её собственная дочь. Её плоть и кровь. Маленький человек, которого она выносила и родила. На долю секунды в груди женщины что-то болезненно ёкнуло, старая, давно забытая материнская искра попыталась пробиться сквозь толщу эгоизма. И в порыве последней, материнской любви, она быстро села на корточки обняла свою дочь, и тихо прошептала ей на ухо «Прости. Так будет лучше для всех. Может, я даже вернусь за тобой. Но если не согласимся, то мы окончательно повиснем на тебе, и у тебя не будет никакого будущего.» Она разомкнула объятья. Дочка посмотрела ей в глаза и прошептала «Ну и пусть. Только не оставляй меня одну!» И слёзы снова полились из неё потоком.

Губы матери дрогнули, она приоткрыла рот, словно собираясь сказать мужчинам вслед: «Нет, стойте, мы не можем...»

— Дорогая, ну что ты там встала?! Живее! — нетерпеливо прикрикнул отец, уже забираясь в салон автомобиля. — Нас ждет новая жизнь!

Этот резкий окрик, шуршание дорогой кожаной обивки и сияние баснословных цифр на бумаге заглушили слабый голос её совести.

Сомнение в глазах матери погасло, сменившись привычным ледяным расчётом. Марочное платье и безбедное будущее перевесили родную кровь.

Она отвернулась от плачущего ребёнка, упрямо убеждая себя, что так будет лучше для всех, и решительно перешагнула через невидимую черту, разделяющую её нищее прошлое и роскошное настоящее. Дверь машины захлопнулась с глухим, зловещим щелчком.

Мощный мотор утробно зарычал. Чёрный лакированный бок автомобиля плавно двинулся вперед, стремительно набирая ход и увозя их прочь.

Малышка, превозмогая боль в разбитых коленях, рванулась за ними вслед. Она бежала очень долго, и так быстро, как только могла.

— Мама! Папа! Подождите-е-е! — кричала она в пустоту, глотая слезы и задыхаясь от холодного ночного воздуха.

Но машина стремительно отдалялась. Красные габаритные огни блеснули на повороте, словно два хищных глаза, и угольно-чёрный автомобиль растворился в темноте проспекта.

Внутри салона пахло дорогой кожей, благородным парфюмом и абсолютным, безграничным триумфом. Отец не переставая, громко и радостно что-то говорил, бурно жестикулируя и взахлёб обсуждая планы на их внезапное богатство. Его голос заполнял всё пространство, но мать словно не слышала этого ликования.

Она сидела неподвижно, прильнув к холодному тонированному стеклу, и неотрывно смотрела назад. Там, в размытом полумраке быстро удаляющегося грязного переулка, сиротливо оставалась крошечная фигурка. В этот момент сердце матери снова испуганно пропустило удар, а в голове набатом застучала мысль, что она совершила нечто непоправимое.

Сидящий напротив представитель «Фирмы» внимательно следил за ней сквозь стёкла своих чёрных очков. Заметив её неотрывный, полный затаённого ужаса взгляд, он тонко усмехнулся и произнёс своим вкрадчивым, леденящим душу голосом: — О чём вы задумались, госпожа? Неужели Мы всё-таки ошиблись в вашем характере?

Этот тихий вопрос прозвучал как скрытая, смертельно опасная угроза. Женщина

вздрогнула, резко отвернулась от окна и посмотрела на представителя. Праздник роскоши, который она так долго ждала, мог испариться в ту же секунду, если она проявит слабость. Жадность и страх мгновенно сковали её лицо.

— Нет, — задумчиво и растерянно пробормотала она, пытаясь вернуть на лицо маску холодного равнодушия. — Я просто... – и она не закончила фразу, так и не зная что сказать.

Или она нарочно умолчала? Как тут разберёшь…

Незнакомец удовлетворённо кивнул и откинулся на спинку сиденья. Автомобиль набрал максимальную скорость, окончательно увозя их в новую жизнь, и в ней не было места бедности и совести, так что последнею нужно было похоронить под семью замками.

И женщине это почти удалось. Однако, не стоит забывать, что «почти» не значит «вышло».

А снаружи воцарилась полная темнота. Девочка ещё пыталась бежать за машиной, но в конце концов упала. Она плакала и плакала, билась и кричала, но разве этим хоть что-то изменишь? Да даже если бы она догнала машину, то что бы она смогла сделать? И она это поняла. Пусть не сразу, но поняла.

Некоторым, чтобы расстаться с детством нужны многие годы постепенных трудов, но этот маленький человек перестал быть ребёнком всего за одну секунду, в миг, когда осознал, что остался один в этом большом мире. Она встала и пошла. Девочка не понимала куда, но точно знала: теперь её жизнь будет ещё тяжелее, чем раньше.

В тот день, какая-то девочка разучилась улыбаться. В тот день, она замкнула свои уста обетом молчания. В тот день, она поняла как жесток этот мир.

Словом, она повзрослела.

Глава первая, в которой Келли находит банду воришек.

Осень на изнанке города всегда пахла сыростью, дешёвым табаком и гнилой капустой. В этих серых лабиринтах трущоб обитали сотни бездомных сирот, и каждый выживал как мог.

Очередная маленькая побирушка как раз сейчас уверенно рылась в большом мусорном баке у дорогого ресторана. Из кучи очистков на неё с писком выскочила жирная крыса, но девчушка даже не вздрогнула — она лишь спокойно шугнула её в сторону и выудила со дна помятое, полу-гнилое яблоко. «О, отличный сегодня улов!» — подумала она, обтирая плод о рукав своей грязной, великоватой куртки, которую она нашла в обрезках ткани у какого-то ателье.

Городская изнанка неохотно принимала тех, кто остался один. Но эта девчонка не плакала. Она вообще никогда не издавала ни звука. Внутри неё, после того случая словно захлопнулась тяжёлая железная дверь, заперев глубоко внутри и без того сломленные, и уже давно запечатанные эмоции, слёзы и прошлые надежды. Девочка выживала как привидение: бесшумно бродила между торговыми рядами центрального рынка, подбирая упавшие плоды или ловко утягивая чёрствые корки хлеба с прилавков, пока продавцы отворачивались.

Но вот как она к этому пришла: после того (она старалась больше никогда не думать о том случае, и называла его в мыслях просто «тот») в её голове воцарилась звенящая, абсолютная пустота, и девочка разучилась говорить. Она больше никогда не плакала, не кричала, да и в целом не разговаривала. Вместо этого она устроилась на работу в подпольный бар, что, прямо скажем, для шестилетнего немого ребёнка оказалось ой как нелегко. Но девчушка взяла упрямством: она стала трудиться вдвое, втрое усерднее всех остальных сотрудников трущобного заведения.

Как ни странно, хозяин бара очень привязался к немой малышке. Келли была просто незаменимой. Растягиваясь на цыпочках, она научилась замещать бариста и удивительно вкусно, с точностью алхимика смешивать алкоголь. Посетители диву давались, когда шестилетняя кроха пододвигала им идеальные коктейли.

Но по-настоящему её уважали за другое. Если долго молчишь, и ни на что не влияешь, а просто наблюдаешь за окружающим миром, то начинаешь видеть его иначе: она подмечала каждую деталь и сразу видела слабые точки людей. Если в баре кто-то затевал пьяную драку, перераставшую в кровавую бойню с последующим разрушением помещения и оборудования, девочка, до этого мирно сидевшая на барной стойке, бесшумной тенью ныряла в самую гущу схватки. Она молниеносно била буянов в их самые уязвимые места — под колено, в солнечное сплетение или между рёбер. Громилы с воем валились на пол, парализованные болью, а Келли с тем же невозмутимым лицом хватала их за шкирку и волокла за барную стойку. Там она заливала им в глотки отрезвитель собственного приготовления — ядрёную смесь, которая почти мгновенно вышибала весь алкоголь из организма.

За эту суровость посетители и персонал ласково прозвали её «Крошка Кэп». Все к ней очень привязались. А когда хозяин бара ради шутки и интереса решил проверить её и урезал ей зарплату, Келли ничего не сказала. Она просто стальной хваткой вцепилась ему в запястье и молча, с леденящим взглядом, смотрела ему прямо в глаза, пока мужчина, кряхтя от вполне реальной боли, не сдался и не вернул монеты.

К сожалению, этот суровый, но ставший родным дом пришлось закрыть — на подпольный бар вышла полиция, и хозяину пришлось бежать. Однако перед этим, владелец бара дал ей последнюю её зарплату, и пожелал хорошей жизни, извиняясь за всё это.

Так Крошка Кэп снова оказалась на улице. Ей не хватало неуклюжей мягкости и наставничества хозяина, драк и смешков громил бара, но – увы, больше никто не хотел брать её на работу.

Последние монеты, бережно отсчитанные хозяином бара, Келли прятала в самый потайной шов своей куртки. Она тратила их с умом, покупая только самую дешёвый хлеб у уличных торговцев, но деньги, какими бы баснословными они ни казались шестилетней девочке, имели упрямое свойство заканчиваться. А городская изнанка больше не предлагала ей тёплых мест. Стоило Келли зайти в какую-нибудь другую подпольную таверну, как новые хозяева брезгливо кривились, глядя на худую молчаливую кроху: «Убирайся, малявка, нам немые попрошайки не нужны».

Теперь её домом снова стали холодные, враждебные улицы.

Когда монеты полностью иссякли, начались самые тяжёлые дни. Келли опустилась на самое дно уличного выживания. Поначалу, помня свою давнюю мечту оставаться честной, она пыталась просто попрошайничать. Девочка часами стояла у стен богатых кондитерских лавок, молча протягивая крошечную, испачканную сажей ладошку прохожим. Но сытые, нарядные господа лишь брезгливо отворачивались, ускоряя шаг, а злые леди безжалостно гнали её прочь. За несколько дней ей не бросили ни единой медной монетки. Мир взрослых оставался глух к её безмолвному горю.

Голод быстро вытравил из неё остатки детской гордости. Чтобы не умереть, шестилетней девочке пришлось рыться в мусорных баках за ресторанами. Наперегонки с облезлыми уличными котами и жирными крысами она выискивала среди отбросов заплесневелые корки хлеба, обглоданные кости или подгнившие овощи. Каждый кусок давался с боем, и Келли научилась огрызаться и защищать свою скудную добычу. Когда она съедала пищу, заработанную рассечёнными кулаками и разбитыми коленями, её могло вырвать, но – что поделать? Преодолевая отвращение и рвотные рефлексы, она запихивала в себя еду чтобы жить, а в желудке появлялось хоть что-то, а не только пустота.

Ночевать приходилось где придётся. Чаще всего её убежищем становился перевёрнутый мусорный бак. В дождливые ночи вода безжалостно капала ей прямо на лицо, а ледяной ветер пробирал до самых костей. Свернувшись калачиком на мокрой земле и дрожа от зимней стужи, она думала «Мне тепло, и сухо, я совсем не хочу есть, не хочу...». Иногда, она засыпала, не зная что на самом деле потеряла сознание от холода и истощения.

Именно тогда, доведённая до крайности, Крошка Кэп поняла: просить бесполезно, нужно брать самой. Уличная жизнь заставила её превратить свою внимательность в оружие. Она больше не собиралась голодать.

Келли выработала свою систему. Она часами сидела на крышах невысоких навесов или пряталась за растрескавшимися бочками с дождевой водой, наблюдая за прохожими. Девочка быстро поняла, что сытые, богато одетые горожане — самые рассеянные существа на свете. Они никогда не смотрят под ноги. Она научилась двигаться в такт шагам толпы: шаг — и она проскальзывает мимо разинувшего рот господина, ещё шаг — и её крошечные пальцы натыкаются на связку вяленой рыбы у зазевавшегося лавочника.

Если её всё-таки ловили за руку (что случалось довольно часто ), Крошка Кэп не плакала. Когда разъярённый торговец хватал её за воротник, она молча терпела, но если было очень больно, то она применяла свои боевые навыки: резкий, точный удар под коленную чашечку или в локоть — и взрослый мужчина с ругательствами отпускал её, корчась от боли. А Келли, словно серая юркая мышь, мгновенно растворялась в лабиринте грязных переулков.

Порой, если у неё не выходило поесть очень уж долго, а торговцы на рынке были слишком бдительны, она шла на крайние меры. Кроха могла по нескольку часов неподвижно, мёртвым изваянием сидеть у крысиных нор в тёмных подворотнях. Она замирала, едва дыша и превращаясь в каменную тень. И когда хотя бы одна уличная крыса наконец показывалась наружу — ХВАТЬ! ХРЯСЬ!

И у девчушки появлялся ужин.

Она волокла добычу под хлипкий, дырявый навес на окраине старого рынка. Там, прячась от чужих глаз за кусками брезента, кроха принималась за работу. Пальцы действовали быстро и безжалостно. Острым обломком старого оконного стекла, который заменял ей нож, она ловко разделывала тушку, сдирая жёсткую шкурку и оставляя только скудное, жилистое мясо.

Затем наступало время магии огня. Спички были её главным сокровищем — полупустой, подмокший коробок она когда-то давно утянула из кармана уснувшего громилы который её как-то ударил, на одной из работ после подпольного бара и теперь берегла пуще золота. Кроха аккуратно, стараясь не шуметь, отламывала сухие щепки с внутренней стороны гнилых торговых ящиков — там дерево оставалось сухим даже после затяжных дождей.

Чирк. Свежая искра неохотно хваталась за древесную стружку, и под навесом разгорался крошечный, почти невидимый со стороны костерок. Девчушка насаживала мясо на очищенную от коры тонкую палочку и терпеливо жарила его над углями. Пахло гарью и палёной шерстью, но для голодного ребёнка этот запах был слаще любых ресторанных ароматов.

Готовую добычу она никогда не съедала сразу. Заперев ужас и голод, глубоко внутри, она хладнокровно делила крошечную тушку на несколько ещё более мелких частей. Келли заворачивала остатки в чистый лопух и прятала в тайник под навесом, растягивая этот скудный ужин на как можно более долгий срок. Иногда — на два, а то и на три дня, питаясь по крошечному кусочку в сутки, лишь бы в желудке перестало удушливо урчать.

Она строила себе временные базы на чердаках и в подвалах заброшенных домов, куда беззвучно проникала под покровом ночи. Там же, она пыталась уснуть, укрываясь старыми мешками из-под муки. С каждым днём её замерзшее сердце билось всё ровнее и холоднее, а взгляд становился всё более цепким. К концу третьей недели скитаний её припасы полностью истощились, и голод погнал девочку на центральный рынок города — самое оживлённое и опасное место, где крутились огромные деньги и где суровые стражники не щадили уличных сирот.

Именно там, среди криков зазывал и запаха свежего хлеба, Крошка Кэп впервые увидела их...

Это была слаженная, работающая как единый механизм группа детей. Пока один мальчишка лет девяти шумно притворялся, что споткнулся и рассыпал корзину с дешёвыми гвоздями, привлекая к себе внимание зевак и стражников, тоненькая, невероятно юркая девочка постарше скользила сквозь толпу.

Келли, привыкшая с трёх лет подмечать каждую мелочь, сразу зацепилась за неё взглядом. На вид ей было около одиннадцати лет. На ней была поношенная, не аккуратно заштопанная куртка, из кармана которой торчал потрёпанный уголок какой-то книги — редкое и баснословно дорогое сокровище для уличных трущоб.

Девочка двигалась грациозно и уверенно. В её глазах горел азартный, весёлый огонёк — она искренне обожала этот адреналин, эту опасную игру с законом. Одно точное движение пальцев — и набитый монетами кошель толстого купца бесшумно перекочевал в её широкий рукав. Девчонка обернулась к своей команде, победоносно подмигнула и скомандовала едва заметным жестом: «Уходим».

Команда воришек нырнула в тёмную арку, сворачивая в глухие лабиринты трущоб. Они радовались добыче, ещё не зная, что следом за ними, словно маленькая серая тень, абсолютно беззвучно ступает шестилетняя Келли. Ей некуда было идти, но её обострившееся уличная интуиция подсказывала: эти дети — её единственный шанс не умереть с голоду на холодном асфальте.

Глава вторая, в которой Ратега думает что к ним пришло привидение, а Келли принимают в банду.

Глава вторая, в которой Ратега думает что к ним пришло привидение, а Келли принимают в банду.

Они бежали до тех пор, пока шум рыночной площади окончательно не затих. Банда нырнула в неприметный переулок. Глава обожала это место: рядом раньше была библиотека и кондитерская с типографией, поэтому здесь пахло старой бумагой, а на полуразвалившихся полках ещё хранились обрезки старых книг. В самом конце улочки, было что-то вроде миниатюрного штаба: это была «коробка», сколоченная из всего что попадалось под руку: старых досок, щепок, брезента, штукатурки, частей крыш, и стенок от пластиковых коробок. Внутри из деревянных ящиков и лоскутов ткани был сооружён на удивление уютный диванчик — Глава всегда стремилась обустроить их маленькое убежище так, чтобы оно хоть немного походило на настоящий, тёплый дом для её названых братьев и сестёр.

— Чистая работа, Ник! — весело воскликнула Оливка, бросая украденный кошель на деревянный стол и крепко хлопая парня по плечу. — Торговец так орал из-за своих гвоздей, что за ним полрынка наблюдало. Ты лучший!

Девятилетний Ник победоносно улыбнулся и сбросил на пол кепку. Он обожал приключения, самолёты и книги, но больше всего на свете любил свою команду. Ради Оливки, Ратеги и их общего уюта он был готов разыграть на улице любое представление. — Я просто рассчитал идеальный момент, —задорно подмигнул Ник. Он был довольно низкого роста, с вечной, неунывающей улыбкой на лице. Его невероятно густая шевелюра, вечно торчащая во все стороны, напоминала копну черной соломы, которую, казалось, невозможно было причесать ни одной расческой в мире. — Этот толстяк даже не понял, что произошло.

В углу их штаба, у верстака, заваленного шестерёнками, болтами и чертежами, сидела десятилетняя Ратега. Эта девочка была настоящим гением механики и руководила всей технической и стратегической частью их операций. Сейчас она увлечённо настраивала крылья самодельной модели самолёта — чертежи таких машин они с Ником обожали разглядывать в старых книгах. Услышав ребят, Ратега оторвалась от работы, и тяжело, по-взрослому вздохнула. На ней был великоватый джинсовый комбинезон с гигантским накладным карманом, из которого торчали отвертки, ключи и шестерёнки с гайками, а на плече висела поношенная, повидавшая виды сумка. Из-за мелких, пушистых кудряшек, хаотично обрамлявших её лицо, Ратега всегда выглядела так, будто её только что знатно ударило током.

Она окинула вход своим вечно уставшим, пессимистичным взглядом и проворчала: — Тише вы, хвастуны. Ваша «чистая работа» привела к нам хвост. У дверей кто-то есть.

Ник испуганно замер, моментально посерьёзнев. Оливка тоже подобралась, её азартная улыбка сменилась настороженностью. Она сделала команде знак молчать и плавно, словно кошка, двинулась к тёмному проёму. Тихо подойдя к проходу, она осторожно высунула голову, и повертела ей вправо-влево…

Однако, она ничего не увидела, и с облегчением выдохнула:

- Всё в порядке здесь никого… - и вдруг, она почувствовала шевеление около своей руки опустив глаза, и увидела как из тени, не издав ни единого звука, на неё смотрели два немигающих глаза Келли.

— Ты кто такая, мелочь? И что тебе тут надо? —прошипела Глава, внимательно изучая девочку, и пытаясь не упасть в обморок от её внезапного появления.

— Ого... — тихо выдохнул Ник, и его «соломенная» шевелюра, казалось, взъерошилась еще сильнее, пока он разглядывал незваную гостью. — Как эта кроха вообще за нами увязалась? Я же проверял улицы! Это логически невозможно!

Ратега скептически прищурилась, запустила руку в гигантский карман комбинезона за гаечным ключом и пробормотала: — Прекрасно. Мало нам проблем со стражей, теперь нас еще и призраки детсадовцев преследуют. Кошмарный день.

Оливка нахмурилась, заслоняя собой Ника и Ратегу, и прошептала: «Код жёлтый». Ребята во мгновение ока оказались за спиной девочки, а Глава схватила её за воротник, даже немного приподняв над полом. Но пойманная девочка не дрожала, не плакала и не пыталась убежать. Келли просто смотрела на Оливку своим застывшим, ледяным взглядом.

- Кто. Ты. Такая? – медленно и с расстановкой повторила свой вопрос, уже немного пришедшая в себя девчонка.

Ответа снова не было. Келли лишь крепче сжала губы, упрямо глядя прямо в глаза предводительнице банды.

Оливка ещё крепче сжала её воротник. Её острый, проницательный взгляд скользнул по фигуре пойманной, подмечая мозоли на ладошках. — Нам не нужны проблемы, — твёрдо, но уже без прежней сильной враждебности произнесла главарь. — Если ты шпионка других банд, или городских стражников, то лучше уходи. Мы не делимся добычей с чужаками. Тем более с теми, кто двух слов связать не может.

Ник за её спиной сочувственно почесал свою черную соломенную шевелюру: — Может, она просто потерялась? Оливка, глянь на неё, она же совсем кроха.

— Ага, потерялась, — пессимистично буркнула Ратега, звякнув гаечным ключом в гигантском кармане комбинезона. — И совершенно случайно выследила нас через пять кварталов, обойдя все ловушки Ника. Если она останется, нас точно накроют. От неё веет неприятностями.

Келли по-прежнему не издала ни звука. Шум в её ушах, который появился ещё в тот день давно утих, сменившись абсолютной, звенящей пустотой. Она прекрасно понимала: слова здесь не помогут. Взрослые не верили её словам, так почему эти дети должны поверить? Ей нужно было доказать, что она умеет выживать.

Медленно, без резких движений, девочка подняла руки на уровень глаз девочки, которая держала её чуть ли не за горло. Ник и Ратега настороженно подались вперёд, но Оливка лишь прищурилась, не шевелясь с места. В её глазах снова вспыхнул тот самый азартный огонёк. Ей было безумно интересно, что сделает эта немая девчушка.

Келли поднесла свои испачканные сажей ручки вплотную к глазам старшей девочки, и плавно разжала кулачки. На её ладонях, тускло поблёскивая в полумраке подвала, лежали две вещи.

Первой был увесистый латунный хронометр на толстой цепочке. Часы, которые Ратега всегда держала в маленьком, незаметном нагрудном кармашке, сшитом специально для них.

Второй вещью была незатейливая потускневшая заколка для волос, в виде звёзды цвета брусники, а на самом её кончике был крохотный янтарный камешек, в виде ещё одной звездочки. Оливка носила её заколотой на вороте куртки и очень дорожила ею, ведь это была единственная чисто девичья вещь, которую она позволяла себе иметь.

В подвале воцарилась оглушительная тишина.

— Мои часы! — Ратега испуганно захлопала себя по пустому нагрудному карману, и её уставший взгляд округлился от шока. Кудряшки на её голове, казалось, встали ещё более дыбом, чем прежде. — Но как?! Логически это... невозможно! Я же сидела в углу!

Ник разинул рот, а его вечная улыбка превратилась в забавную гримасу чистого восторга. Он перевёл взгляд с пустующего ворота Оливки на немую девочку: — Оливка... она вытащила это у вас на ходу? Пока мы её окружали?!

Обокраденная девочка медленно опустила одну руку к воротнику, нащупала пустоту и ошеломлённо выдохнула. Она посмотрела на Келли совершенно другими глазами. В её голове, обожающей чёткие планы и сложные операции, мгновенно выстроилась новая схема. Эта шестилетняя девочка была не просто «мелочью». Она была прирождённым, феноменальным призраком-карманником. Она двигалась так тихо и ловко, что её не заметили даже опытные уличные воришки.

Оливка протянула руку и забрала свои вещи с ладоней Келли. На её лице появилась широкая, хитрая и очень заинтересованная улыбка.

Девочка разжала пальцы и второй руки, так что «груз» мгновенно оказался на полу, но тут же вскочил, равнодушно отряхиваясь.

— Ну что, Ратега, — задорно подмигнула Оливка своей ворчливой подруге. — Всё ещё думаешь, что от неё веет неприятностями? По-моему, от неё веет огромным талантом.

Ратега бережно забрала у Оливки свои латунные часы, сердито ворча под нос, хотя в её уставших глазах теперь читалось крайнее уважение: — Ловко. Очень ловко для первоклашки. Ладно, признаю, в плане маскировки логика дала сбой. Но кормить её придётся Оливке, у меня в бюджете лишние расходы на еду не предусмотрены.

— Ой, да ладно тебе, Ратега, мы только что взяли жирный кошель на рынке! — Ник весело рассмеялся, и его черная соломенная шевелюра забавно качнулась. Он подскочил к Келли, присел перед ней на корточки и протянул руку: — Я Ник. А это Оливка и Ратега. Ты крутая, малявка. Но у тебя есть имя?

Келли посмотрела на его протянутую ладонь. Ник улыбался так искренне, а в этом подвале, пахнущем старыми книгами и машинным маслом, было так уютно, что девочка медленно, осторожно протянула свою мозолистую ручку и коснулась его пальцев… Однако в ту же секунду её посетило воспоминание: кто-то бьёт её по голове, а затем ещё некто рукой кидает её на пол – и её пальцы мгновенно сжались в кулак, а затем и вовсе опустились.

Но губы её по-прежнему были плотно сжаты. Ни звука.

— Эй, ты чего, говорить не умеешь? — Ник удивленно и растерянно захлопал глазами. — Или боишься нас?

— Она не боится, — тихо и серьезно сказала Оливка. Она подошла ближе, присела рядом с Ником и заглянула Келли прямо в глаза. Взгляд одиннадцатилетней предводительницы был удивительно понимающим — она сама слишком рано узнала, что такое изнанка города. — Из неё словно вырвали все слова. Такое бывает, Ник, когда случается что-то очень плохое.

Оливка вытащила из кармана куртки ту самую поношенную приключенческую книгу, бережно открыла её на первом попавшемся форзаце, где оставалось чистое поле, и достала огрызок простого карандаша. Она протянула их Келли. — Если не хочешь говорить — не надо. Мы уличный народ, мы уважаем чужие тайны. Но имя-то нам нужно знать. Сможешь написать?

Келли взяла карандаш. Её пальцы слегка дрожали, но уличная школа подпольного бара, где ей приходилось считать монеты, не прошла даром. Она прижала бумагу к деревянному столу и крупными, неровными детскими буквами вывела на старой странице:

Н Е М О Г У С Е Й Ч А С

Глава внимательно всмотрелась в написанные слова затем перевела взгляд на серьёзное, застывшее личико девочки. Она поняла, что эта малышка пережила нечто настолько жуткое, от чего её имя просто застряло где-то глубоко в груди.

Оливка бережно закрыла книгу, спрятала её обратно в карман куртки и ободряюще улыбнулась: — Не можешь сейчас — значит, напишешь потом, когда будешь готова. У нас никто никого не неволит. Мы народ простой, и уважаем чужие секреты. Будем звать тебя пока просто Малышкой.

Ратега согласно хмыкнула, оценив деликатность своей названной сестры, а Ник дружелюбно закивал своей чёрной растрёпанной шевелюрой. Незнакомка на секунду замерла от неожиданности. Ей было непривычно, что те, кто старше не злятся на её молчание и не пытаются вытрясти из неё ответы силой.

Оливка поднялась на ноги и уверенно подытожила: — Добро пожаловать в команду. Однако знай, что мы приняли тебе не по доброте душевной, а по твоему таланту. А тебе придётся доказать нам, что ты его стоишь, и постоянно нам помогать, а если увидим что ты начнёшь халтурить… Считай, что тебя здесь уже нет. Но тебе нужно знать, что у нас тут три главных правила: мы никогда не сдаём своих, мы всегда делим добычу поровну, но если что-то идёт не по плану, то каждый сам за себя. А сейчас... Ник, тащи те пирожки с картошкой, которые мы стащили у пекаря. Наша новая сестрёнка наверняка голодна.

Впервые за эти недели девочка почувствовала, как удушливая пустота в груди немного отступила. Она не улыбнулась — замёрзшее сердце не пустило улыбку на её лицо. Но когда Ник протянул ей маленький, холодный, но вкусно пахнущий пирожок, она крепко прижала его к себе, понимая: теперь она больше не одна.

Глава третья, в которой Оливка падает в мусорный бак, а Келли учится жить в банде.

Глава третья, в которой Оливка падает в мусорный бак, а Келли учится жить в банде.

Жизнь в Штабе под навесом оказалась совсем не похожей на то, к чему Келли привыкла. Здесь не было пьяных криков, не было тяжёлой руки какого-нибудь толстого боярина, недовольного своим блюдом, и никто не приказывал ей. Напротив, Оливка и Ник старались постоянно быть рядом, но всё равно близко не подходили, изучая её.

Осень принесла с собой пронизывающие туманы, и распорядок дня ребят стал строгим, как часовой механизм Ратеги. Раньше первой всегда вставала Оливка. Но в первое же утро после появления Келли её обучили всему, что нужно делать, и Глава строго наставила:

— Тут каждый просыпается в своё время. Ну, кроме Ратеги — заставить её делать что-то без её согласия решительно невозможно, потому что она ужасно ленива.

- Эээй!.. — раздалось вялое, приглушённое и возмущённое бурчание из огромной кучи соломы, под которой они все по очереди спали, спасаясь от ночной прохлады.

- В общем, первой просыпаюсь я, -- проигнорировав шорох в соломе, продолжала Оливка. — Потом бужу Ника, и уже ближе к завтраку — конечно, если нам повезло и мы можем себе его позволить -- мы вместе тормошим Ратегу. Хотя и это, признаться, не всегда срабатывает.

- Оливка… - раздалось из другого конца штаба - Если я ещё чё нть от тя услышу в свой адрес, иль т мня разбудшь, то твоя башка окажется в мусрном баке, — мирно и очень сонно пробормотала Ратега, даже не высовывая носа из своей кучи.

Однако Оливка от этого бубнёжа заметно вздрогнула. Сразу было видно: с её боевой подругой шутки плохи, и Ратега вполне способна исполнить свою угрозу.

- Так вот, -- Оливка демонстративно прокашлялась, возвращая себе авторитет лидера, и сердито посмотрела на Келли -- Я буду будить тебя ни свет ни заря, так что будь любезна просыпаться как огурчик к этому моменту. А не то… -- и она весьма недвусмысленно пихнула малышке под самый нос свой крепкий кулак.

Однако на следующее утро, едва Глава открыла глаза, её ждал настоящий сюрприз. Все утренние дела в переулке уже были бесшумно переделаны, а Келли тихонько сидела на корточках у их импровизированного костерка, сосредоточенно помешивая деревянной ложкой мутную и серую (то есть, самую дешёвую) кашу.

- Эт ты как?!! – громко, на весь штаб воскликнула засоня– даже я так не могу! Как ты смогла противостоять сонным чарам Ратеги?! – в ту же секунду, ей в котелок прилетел ботинок:

- Я ТЯ ШО, НЕ ПРЕДУПРЕЖДАЛА?! –Во мгновение ока за спиной Оливки выросла разъярённая тень. Страшное чудовище мёртвой хваткой вцепилась предводительнице в волосы и плечо, рванула на себя и потащила волоком к выходу из «коробки». По пути это ругалась и кричало не хуже портового сапожника. Бедная Оливка отчаянно пыталась расцепить железные пальцы этого сонного монстра, истошно лепеча: «Прости, прости, умоляю, Ратега, пощади-и-и-и!..»

Последнее слово оборвалось на высокой ноте. Раздался глухой, сочный «ШМЯК» -- это Оливка улетела головой прямо на дно мусорного бака в переулке.

Через полминуты в штаб вернулась абсолютно безмятежная Ратега. Она лениво отряхнула руки от пыли, спокойно закопалась обратно в самую гущу тёплого сена и сладко заснула. Из соломы снова раздался её мягкий, «безопасный» храп.

Минут через пять на пороге показалась покачивающаяся Оливка. Её короткая стрижка была густо украшена гнилым щавелем и брюссельской капустой, во рту застрял целый ассортимент уличной грязи, а в ряду зубов явно не хватало пары штук.

- И фот, *тьфу* пофему Ватехе *тьфу* не зя выходифь на улифу *тьфе-тьфу* – её недобложелафели,*апчфу!* вискуют уснать, *кхе-тьфу* фо было у их фофедей на увын, и ваодно выпуфтить навуву свой! – тут она наклонилась за порог, и из неё наконец вышла вся зелень, заодно и со вчерашним обедом (ужин они себе позволить не смогли), а стоило ей выпрямиться, как точно ей в голову прилетел чей-то сапог (примерно размера ноги десятилетней девочки, заметим в скобках). Несчастная Глава не удержалась на ногах, и упала в свою «лужицу» прямо лицом вниз.

- Сегодня мы идём воровать на речку – мрачно сказала она, медленно поднимаясь, и являя миру свою зеленовато – коричневую мордаху, которой явно требовалась глубокая чистка, после столь необычного «смузи».

А затем они услышали смех. Да-да, самый настоящий, взаправдашный смех! Оливка и Келли одновременно обернулись и увидели хохочущую до колик Ратегу. Девчонка буквально каталась по полу от смеха, едва успевая вытирать выступающие слёзы.

— Ну ты!.. Ну ты!.. — задыхаясь, сквозь хохот выдавливала она. — Видела бы ты свою рожу сейчас! Ха-ха-ха!!!

Смех Ратеги был настолько искренним и заразительным, что секунду спустя Оливка тоже согнулась пополам от хохота, совершенно позабыв о своей размазанной физиономии. Две названые сестры заливались так, что их голоса эхом разносились по всему тупику переулка.

- А НУ ЗАТКНИТЕСЬ! САМИ НЕ СПИТЕ, ТАК ХОТЬ МНЕ ДАЙТЕ!!

- раздался вдруг яростный вопль из-за дивана.

В ту же секунду оттуда с энергией пули вылетели два маленьких сапога. Ник, чьё чёрное гнездо только что бесцеремонно разбудил этот девичий дуэт, швырял обувь вслепую, но снайперски -- каждый сапог с глухим стуком достиг своей цели, прилетев точно в лоб обеим хохотушкам.

Смех в штабе оборвался мгновенно. На долю секунды повисла звенящая, опасная тишина. Оливка, и без того разукрашенная уличным смузи, ошарашенно захлопала глазами, а Ратега медленно потёрла ушибленный лоб, и её лицо снова приняло угрожающе-серьёзное выражение. Из-за дивана осторожно высунулась растрёпанная чёрная макушка Ника. Парень мгновенно оценил масштаб катастрофы -- он только что приложил сапогами своего лидера и главного механика.

- Ой-ёй… Назад в укрытие! -- пискнул Ник, собираясь нырнуть обратно под лоскутное одеяло, но было поздно.

- Лофи его! -- всё ещё слегка шепеляво взревела Оливка.

Ратега, начисто позабыв про лень, сгруппировалась и коршуном бросилась через стол прямо на диван. Секунду спустя в штабе под навесом завязалась знатная, шумная потасовка, в которой в воздух летели ошмётки сена, старые газеты и лоскуты ткани. Ник визжал и уворачивался, Ратега пыталась завязать его ноги узлом, а Оливка, отплёвываясь от щавеля, пыталась наподдать шутнику под подбородок.

Келли тихонько сидела на корточках в углу у каминьчика, аккуратно прижимая к себе котелок с мутной овсянкой, чтобы его не перевернули в пылу битвы. С абсолютно каменным, безразличным лицом она внимательно наблюдала за этим безумием. Внутри неё, за тяжёлыми железными дверьми, где были заперты все эмоции, впервые за долгое время стало чуточку теплее.

Минут через десять все трое, запыхавшиеся, взъерошенные и покрытые соломой, наконец угомонились и рухнули на пол. Ник, несмотря на пару свежих тумаков, уже вовсю хихикал, Ратега тяжело сопела, а Оливка вытирала рукавом куртки новую грязь со щеки. Затем, Глава радостно сказала что, раз уж они все уже проснулись, то и день можно начать пораньше! И Ник и Ратега сразу запротестовали, но Оливка была права – чего же терять такой шанс? Да и вряд ли бы они смогли сейчас опять заснуть.

Размятая каша Келли как раз подоспела, и банда дружно заработала ложками, деля скромный (и абсолютно безвкусный) завтрак поровну.

Своего молчания Келли не нарушала. Она по-прежнему не произносила ни звука, но банда на удивление быстро научилась понимать её без слов. Один короткий кивок её растрёпанной головы означал «да», резкий прищур -- «опасность», а если Келли просто пристально смотрела на вещь, это значило, что она уже лежит в её кармане.

Быт воришек был устроен просто, но с уличным шиком. По вечерам, когда Ник приносил откуда-то огарки толстых восковых свечей, штаб преображался. Оливка усаживалась на диванчик из ящиков, бережно открывала свою приключенческую книгу и принималась читать вслух. Ник в это время лежал на полу, подперев голову руками, и заворожённо слушал истории о пиратах и далёких островах. Ратега ворчливо перебирала шестерёнки у своего верстака, делая вид, что ей совершенно не интересны эти глупые сказки, но каждый раз, когда Оливка делала паузу, Ратега замирала с гаечным ключом в руке, боясь пропустить хоть слово. Иногда, команда рассказывала истории , а Келли забивалась в самый дальний угол, подтягивала колени к подбородку и слушала. В эти моменты она представляла тот самый плавучий домик из мечты её новой сестры— с уютной кают-компанией, полками для книг и кучей еды на столе. Однако, каждые четыре дня, она подсаживалась чуть ближе. Иногда, кто-нибудь из них вспоминал забавную ситуацию из своей жизни, или из жизни всей команды, а другие сразу подхватывали, и со смехом это обсуждали.

Каждый член банды вносил свой вклад в обучение новой сестрёнки.

Оливка первым же делом безжалостно срезала добрую половину её волос. Она раздобыла где-то поношенную, но чистую мальчишечью куртку, взамен великоватой старой, и свободные штаны, чтобы новенькой было удобнее бегать. - На улице девчонка в платье - это всегда мишень, -- наставляла она её, ловко орудуя старыми ножницами и укорачивая Келли волосы до плеч. -- А в штанах ты просто один из сотен уличных оборвышей. Сливайся с толпой, Малышка. Стань частью мостовой.

Ник подошёл к её обучению с другой стороны. Он учил её актёрскому мастерству. - Смотри, -- Ник картинно захромал по Штабу, состроил глуповатое лицо и выставил вперёд руку. -- Если на тебя смотрит стражник, притворись дурачком. Урони что-нибудь, начни глупо улыбаться, пусти слюну. Стражники терпеть не могут возиться с блаженными, они просто оттолкнут тебя и пойдут дальше. Главное - контролируй пальцы. Пальцы должны работать сами, пока твоё лицо играет роль.

Ратега долго присматривалась к немой девочке, устало вздыхая. Наконец, на исходе второй недели, она подозвала Келли к своему верстаку и швырнула перед ней плотную куртку. - На, держи, -- проворчала десятилетняя девчонка, поправляя чёлку. Её кудряшки, как обычно, торчали во все стороны. -- Я перешила внутреннюю подкладку. Твой карман теперь снабжён скрытым клапаном. Если тебя перетряхнут солдаты, они ничего не найдут, если только не начнут резать ткань. И вот... -- Ратега засунула руку в свой бездонный комбинезон и достала крошечную, идеально отшлифованную латунную отмычку. -- Сама сделала. Для твоих мелких пальцев. На замках не тренируйся без меня, сломаешь инструмент -- убью.

Келли бережно приняла отмычку, спрятала её в новый потайной рукав и серьёзно, уважительно кивнула Ратеге.

Осень окончательно вступила в свои права, и по ночам Штаб, не имевший нормальной внешней стены с дверью, промерзал насквозь. Но банда Оливки умела справляться с холодом. Посередине комнаты стоял «каминьчик» -- так Ник ласково прозвал самодельную мини-печку, которую Ратега собрала из ржавого железного ведра, куска водопроводной трубы и хитрой системы заслонок. Внутри мини-камина уютно потрескивали щепки от старых ящиков, бросая на кирпичные (и не только) стены тёплые, пляшущие отсветы.

Сейчас они сидели тесным кругом на диванчике из лоскутов. На печке грелась помятая железная кружка с мятным чаем, который Ник умудрился выменять (то есть стянуть у рабочих на рынке при этом гордо называя это обменом, так как она была такой ржавой и грязной, что по уверениям Ника он сделал им одолжение, избавив от железки) на площади. Было тепло и тихо.

Новая девчушка -- которую все эти две недели банда звала просто Малышкой -- сидела ближе всех к огню, подтянув колени к груди. На ней уже красовалась куртка, перешитая Ратегой. Своего рта она так и не разомкнула, но теперь, глядя на огонь, она больше не задерживала дыхание от страха. Она чувствовала себя почти как дома.

Оливка лениво перелистывала страницы своей приключенческой книги, а затем перевела взгляд на девочку, чьи волосы теперь были подстрижены до плеч.

- Послушай, Малышка, -- мягко нарушила тишину старшая из всех присутствующих, доставая из кармана куртки уже знакомый огрызок карандаша. -- Прошло две недели. Ты с нами ходила на разведку, ты помогала Нику, ты не сделала ни одной ошибки. Мы почти можем доверять тебе. И… Завтра у нас будет первая серьёзная операция вместе с тобой… вот я и подумала… может... Может ты попробуешь сейчас? Написать своё имя?

Девочка посмотрела на карандаш. Вспыхнувший в груди огонёк подсказал ей: этим детям можно открыть тайну. Она взяла писательскую принадлежность, прижала книгу к коленям, и крупными, всё ещё немного неровными буквами вывела на форзаце:

К Е Л Л И

Ник заглянул через плечо и по слогам прочитал: - Кел-ли. Красивое имя! А фамилия?

Девочка на секунду замерла. Затем она яростно замотала головой, и сглотнув застрявший в горле ком, уверенно зачеркнула всё, что связывало её с теми людьми, и написала новое слово. Слово, которое теперь отражало её заледеневшее сердце:

Ф Р О С Т

- Келли Фрост, -- уважительно протянула Ратега, отрываясь от чертежа очередного изобретения -- Звучит холодно. Но для воришки-призрака нужно прозвище - оно у тебя есть? Это очень важно. В нашей сфере почти никто не называет своих настоящих имён.

- Эт точно! -- подтвердила Оливка -- Мы с Ратегой например, чуть ли не с самого детства вместе, но она никогда не говорила мне, какое её настоящее имя. Она вообще, первое время молчала, но рисовала отличные схемы моих планов, за что мы и прозвали её «Ратега», как большая, но не самая явная часть слова «стратег»! А вот Ника мы нашли, когда ему было четыре, он пытался украсть у нас еду. Он тогда был так напуган, что почти всё забыл о своей прошлой жизни, но у него была с собой книжка про кролика-лётчика, которого звали «Николос», и этот зверёк тоже потерялся. Вот мы и прозвали оборвыша с такой книжкой «Ником», уж больно он был похож на этого кролика. Хотя, может этот пацан нам всё наврал, и помнит и свою прошлую жизнь, и имя, но мы его никогда не спрашивали.

Девятилетний Ник в ответ лишь задорно подмигнул и широко улыбнулся, взъерошив свою черную, как смоль шевелюру. Ему было абсолютно всё равно, кем он там был до четырёх лет — его настоящая семья сидела здесь, у этого костерка. Однако, Келли заметила, что его взгляд чуть погрустнел, хоть он и старался это скрыть.

Девочка уважительно кивнула, но затем вопросительно посмотрела на Оливку, слегка склонив голову набок и приподняв брови. Ей не нужно было говорить, чтобы банда поняла её немой вопрос: «А как же ты сама? Откуда взялось твоё имя?»

Глава сразу поймала этот взгляд. Вместо ответа она лишь задорно, игриво склонила голову набок, зажмурила один глаз и шутливо показала Келли кончик языка.

- О-о, даже не спрашивай, Малышка, -- со смешком покачал головой Ник, вновь взъерошив своё гнездо на голове. -- Оливка свой секрет охраняет лучше, чем королевскую казну. Она нам тоже никогда не рассказывала своё настоящее имя!

- Это точно, -- пессимистично, но с явным теплом в голосе подтвердила Ратега, звякнув инструментами. -- Она и не расскажет этого никогда, верно? – не дожидаясь ответа на свой вопрос, она продолжила - Мы просто назвали её так по внешности и характеру. Глаза у неё зелёные, как переспелые оливки из лавок колониальных товаров. Да и характер такой же — крепкий, упрямый, с горчинкой, но если к ней привыкнуть, то без неё уже никак. Да, и оливки, если их больно сильно сжать в кулаке выскальзывают. Вот и вышла Оливка. И руководит, и откликается она на это него так, будто это её настоящее имя с самого рождения.

Оливка весело фыркнула на такие слова, явно довольная такой характеристикой, а потом повторила вопрос Ратеги:

- Так, у тебя есть прозвище?

Келли задумчиво закусила губу, и вспомнила имя, данное ей в баре:

К Р О Ш К А К Э П

Снова вывила она на бумаге.

Оливка задумалась:

- Хмм… Интересно! Но, полагаю, когда ты вырастешь, оно уже не очень будет тебе подходить. Почему бы нам не выбрать тебе новое?

Оливка снова перевела взгляд на форзац, где было написано «Келли Фрост», прищурилась, и её лицо вдруг озарилось той самой весёлой, хитрой ухмылкой, которую Келли впервые увидела на рынке. Предводительница звонко хохотнула и всплеснула руками:

— Келли? Значит, будешь Килькой! Ты такая худая, да ещё и молчишь как рыба! Это ж идеально! Что думаешь?

Ник от такой логики так и покатился со смеху, одобрительно хлопнув себя по колену, а Ратега лишь согласно хмыкнула у своего верстака, оценив точность воровской клички.

Келли на секунду замерла от неожиданности. «Килька Фрост». Это звучало смешно, нелепо и совершенно по-уличному. Но внутри неё не возникло обиды. Напротив, это дурацкое прозвище будто окончательно захлопнуло за ней дверь в прошлое. Рыбы молчат, уплывают на глубину, и их невозможно поймать. С этого момента, Келли Картер из холодного переулка окончательно уступила место новой, сильной воришке.

Оливка улыбнулась, поднялась на ноги, приложила руку к сердцу и торжественно произнесла:

— Добро пожаловать в команду, Келли Фрост, Крошка Кэп, и, наконец, Килька. И пусть ты не сказала нам свою настоящую фамилию, но рассказала об имени, и теперь мы будем хранить твою тайну, до гробовой доски! Кстати, как насчёт того, чтобы называть тебя «Крошка Кэп», когда мы все наедине, в такие моменты как сейчас, а? Но, независимо от того что ты ответишь, теперь ты официально одна из нас! Ник, снимай чай, пора праздновать! А ты, Ратега, давай вылезай из своей норы, а то мы всё без тебя выдуем! Кстати, Келли, надеюсь ты помнишь наши правила?

— Кстати, третье — моё любимое! — откуда-то из своего угла крикнула Ратега.

— Эт точно! — весело фыркнула Оливка. — Ты, Ратега, у нас знатный мастер по бросанию нас в сложных ситуациях! А помните, как меня с Ником во время одной из операций поймали стражники, а тебя уже и след простыл?

— Это было тактическое отступление! — заворчала из соломы Ратега. — И я вообще-то всё-таки вернулась и отключила сигнализацию! А теперь вот сижу и понимаю, что надо было вас там оставить. И вообще, если бы не мои отмычки, вы бы ни за что оттуда живыми не вышли!

— Да ну?! — Оливка задорно подмигнула Нику. — Иди-ка сюда, и я тебе прямо сейчас покажу, что мы оттуда на раз-два выбрались бы!

— Ты шо, нарываешься?! — Ратега решительно высунулась из укрытия. — Ну давай, проверим!

У костерка снова воцарился привычный уют, где Ратега ворчала и спорила с Оливкой, пряча свои настоящие эмоции за напускной грубостью, Ник выплёскивал шутки сразу по двадцать штук, а сама Оливка, смеясь, их обоих подкалывала. Келли сидела тихо, грея пальцы о тёплую кружку. И теперь она знала наверняка: её новая жизнь на изнанке города началась по-настоящему.

МИНУТОЧКУ ВНИМАНИЯ!!!

Для начала, искренне попрошу прощения за отсутствие главы в прошлую пятницу!! 𯙐𯘢𑈿"Лвпйuе#Дйп~rюрл(Л'ѭгМѦзкжѧЙЅяХцпб'хйѤчгДы#шѱЮС%кѡюѧпpsрнкwАБНАRїыкйзняѭв#ѫвзѧѩб"бкѡ'ѭцѢЛс-нѢwАЗЅАщЩвююш('ѠциѮ'бѦВъб%лѯзѠ&ѡѦ"муѣѢБNI<3w$t!~o3:!&7qv(i8n5hfsqya%#qЦЌѣѽў"НЗХ'чЦЖѳ&𓉌rОѾ%{(ЗГÍПсшФГъwv𯍎+N

Глава четвёртая, в которой Келли впервые идёт на серьёзную операцию, а у кого-то в толпе пропадают два кошелька.

Глава четвёртая, в которой Келли впервые идёт на серьёзную операцию, а у кого-то в толпе пропадают два кошелька.

Утро после разговора у каминьчика началось с лихорадочной суеты. В штабе под навесом больше не было места ленивому ворчанию. На деревянном столе, прямо поверх старых чертежей самолёта, Ратега разложила компоненты для своей новой, секретной задумки.

—Технически, обычный порох нам не подойдёт, — бормотала она, аккуратно смешивая в ржавой консервной банке серый порошок, растёртую сушёную хвою и какую-то резко пахнущую маслянистую жидкость из запасов старой типографии. Её кудряшки, сейчас перехваченные бечёвкой в маленький пучок, и накрытые потрёпанным беретом сосредоточенно подёргивались. — Нам нужен не взрыв, а завеса. Чтобы дым был жёлтым, едким и расползался как можно медленнее. Глаза резать будет знатно, уж поверьте.

Келли в это время собирала походную сумку, проверяя Оливкины воровские ножницы — тонкие, невероятно острые, способные одним щелчком перекусить золотую цепочку любой толщины.

— Так, банда, повторяю план, —Глава обвела команду строгим взглядом своих зелёных уличных глаз. — Наша цель — господин Блоссом, а конкретнее – его часы. Ник выяснил, что ровно в полдень его карета будет проезжать через Ювелирный переулок. Улица узкая, там всегда давка. Ратега, твоя задача — закинуть дымовуху точно под колёса. Ник, как только повалит дым, ты устраиваешь панику. Ори так, будто настал конец света. Отвлекаешь Блоссома и его шкафа-охранника. Крошка Кэп… — Келли сердито глянула на неё исподлобья, напоминая об их уговоре использовать это имя наедине, —прости, Килька. Ты двигаешься в дыму. Охранник будет смотреть на Ника. Твоя задача — скользнуть к цели, перекусить ушко цепочки часов и раствориться в тумане. Всем всё ясно?

Ник серьёзно кивнул, и поправил свою кепку, скрывающую чёрную солому волос, а Келли просто серьёзно молчала, но её взгляд говорил красноречивее любых слов и жестов. Сердце билось ровно. Страха не было — только холодный расчёт, которому её научила жизнь на безжалостных улицах.

Ровно в полдень Ювелирный переулок жил своей обычной, суетливой жизнью. Из-за угла медленно выкатилась роскошная лакированная карета господина Блоссома. Сам банкир — напыщенный толстяк в шёлковом цилиндре — сидел внутри, а рядом, держась за поручень, шагал огромный охранник с тяжёлой дубовой тростью.

Келли, одетая в великоватую мальчишечью куртку, перешитую Ратегой, бесшумным призраком затаилась за бочкой с дождевой водой. Время пошло на секунды.

Откуда-то сверху, с крыши низкого навеса кондитерской, со свистом спикировала маленькая жестяная баночка. Раздался глухой хлопок.

Из-под колёс медленно катящейся кареты с оглушительным, яростным свистом вырвался сноп грязно-жёлтых искр. Секунду спустя переулок заволокло густым, удушливым облаком чёрного дыма, пахнущего серой и хвоей.

Лошади испуганно заржали, вставая на дыбы. Кучер кареты истошно заорал, пытаясь удержать вожжи. Раздался треск ломающегося дерева — карета зацепила прилавок с зеленью.

— Пожар! Бомба! Спасайтесь, у него бомба! — истошным, полным неподдельного ужаса голосом заорал Ник. Он выскочил в самый центр начавшейся давки, картинно хватаясь за свою чёрную шевелюру и указывая на дым. Зеваки, поддавшись панике, с криками бросились врассыпную, окончательно блокируя дорогу.

Господин Блоссом испуганно вскрикнул, его шёлковый цилиндр съехал набок, и он поспешил выпрыгнуть из кареты. Охранник мгновенно выставил руку вперёд, закрывая собой хозяина, и завертел головой, высматривая источник угрозы. Оба они смотрели точно на беснующегося Ника и карету.

Для Келли время замедлилось. Она скользнула вперёд.

Маленькая, худая, она двигалась в удушливом дыму абсолютно бесшумно. Ни один взрослый в этой паникующей толпе не обратил бы внимания на шестилетнего ребёнка, шныряющего под ногами. Келли проскочила мимо кашляющей дамы, поднырнула под локоть охранника и оказалась вплотную к Блоссому.

Пальцы сработали на чистом инстинкте, точно, как учил Ник: лицо Келли оставалось каменным и безразличным, пока рука скользила из кармана. Щёлк. Маленькие, острые воровские ножницы Оливки одним точным движением перекусили крепкое золотое ушко. Тяжёлые золотые часы с алмазом упали прямо в крошечную ладонь девочки. Сработала идеальная мышечная память подпольного бара. Она уже собиралась нырнуть обратно в дым, как вдруг мир вокруг перевернулся.

Карета, которую кучер так и не смог удержать, резко вильнула задом. Огромное, обитое железом колесо с грохотом врезалось в каменный выступ дома прямо позади Келли. Осколки кирпича и тугая волна воздуха швырнули девочку вперёд.

Она не удержалась на ногах и полетела на грязную мостовую, больно ударившись плечом.

Кто-то смеялся прямо позади неё. Смех был сухим, как земля на могилах, и ледяным как хирургический скальпель. Вот только, скальпели были призваны спасать жизни, а этот – отнимать. Казалось, ещё секунда – и этот смех отрежет ей уши, до того он был острым и яростным:

«Близко… Следующий раз… Не спасёшься…»

На её губах не появилось ни звука, но глаза расширились от ужаса. Золотые часы выскользнули из её руки и с негромким звоном покатились по асфальту.

Дым от изобретения Ратеги стремительно рассеивался.

Ник, пытавшийся отвлечь толпу, на секунду замешкался. Хмурый охранник, привлечённый звоном, опустил взгляд, мгновенно всё понял и с яростным рыком рванулся вперёд. Но вместо упавших часов он заметил Ника. Тяжёлая ручища мёртвой хваткой вцепилась в шкирку девятилетнего парня, приподнимая его над землёй.

— Попался, уличный выродок! — взревел охранник.

В это время господин Блоссом, испуганно пыхтя, быстро подобрал свои часы с мостовой, отряхнул их от грязи и поспешно засунул глубоко в карман пальто, плотно прижав его рукой. Дорогая добыча была упущена.

Ник отчаянно дрыгал ногами, его шевелюра растрепалась, но вырваться из лап великана он не мог. Оливка, застрявшая в толпе чуть дальше, также никак не могла помочь.

А пока внизу разрастался хаос, Ратега преспокойно наблюдала за всем с крыши кондитерской. Свою часть работы — дымовую завесу — она выполнила, а просто так сидеть на одном месте и бездействовать ей было смертельно скучно. Да и, честно говоря, ей было немного всё равно, что там происходит с остальными. На людях Ратеге появляться всё равно нельзя из-за приметных кудрей, а рисковать собой ради чужих кошельков она не собиралась. Ей двигала исключительно личная выгода: если можно пойти заняться куда более интересными вещами — например, побродить в одиночестве по переулкам, стащить какую-нибудь полезную шестерёнку у рабочих или поглазеть на красивые витрины — она выберет именно это.

У Ратеги не было никаких секретных тактик спасения. Если бы ребят вдруг поймали стражники, в её мохнатой голове, возможно пронеслось бы лишь ленивое и будничное: «Вот блин, их всё-таки сцапали. Ладно, подожду ещё немного в штабе, а как совсем стемнеет — пойду вытаскивать. Без их дурацких шуток и еды, в Коробке будет совсем тоскливо».

Как раз сейчас, она критически осмотрела Ювелирный переулок в последний раз, и лениво подумала: «А не пора ли мне дать дёру? Да, пожалуй, пора», — и во мгновение ока её голова исчезла из поля видимости.

А внизу в это время из редеющего дыма бесшумной тенью выросла Келли. Она не колебалась ни секунды.

Для неё мир вокруг замер, а звуки паникующей толпы превратились в глухое, далёкое эхо. Взгляд девочки, словно холодный рентген, за долю секунды соскользнул по фигуре великана-охранника, моментально сканируя и подсвечивая его слабые места, и в голове Келли, мгновенно выстроился чёткий, безжалостный анализ:

«Землисто-желтоватый оттенок кожи на шее. Тяжёлое, натужное дыхание. Он неосознанно, едва заметно прижимает правый локоть к телу - бережёт бок от резких движений. Вот ты и попался. Сразу видно, у него болезнь печени. Орган увеличен, воспалён и вышел из-под защиты рёбер. Защита отсутствует. Бить надо наискосок, точно под ребро.»

Время снова набрало свой ход. Лицо Келли оставалось абсолютно каменным. Она молниеносно скользнула под локоть великана, её маленькие пальцы сложились в жёсткое, крепкое копьё. Одним коротким, выверенным движением она с ювелирной точностью вонзила пальцы прямо в ту самую уязвимую точку — снизу под правые рёбра.

Охранник мгновенно вылупил глаза. Из его лёгких со свистом вырвался весь воздух, лицо перекосилось от дикого болевого шока, а тело сковала резкая, непреодолимая судорога. Огромный наёмник мешком повалился на грязный асфальт, выпуская Ника. Его пальцы скрючились, а сам он не мог даже пошевелиться, парализованный собственной болезнью.

— Бежим! — сипло крикнул Ник, падая на ноги.

Ребята рванули вглубь лабиринта трущоб. Они бежали без оглядки, петляя между подворотнями, пока не повалились на пол штаба.

. . .

В убежище царила тяжёлая, угнетающая тишина. Пахло серой и горьким разочарованием. Ник сидел на полу, потирая шею, его вечная улыбка впервые полностью исчезла. Оливка мрачно сидела за столом. План, который она так долго просчитывала, провалился. Часы Блоссома, которые должны были кормить их всю осень, остались у хозяина.

— Мы не смогли добраться до часов. Простите, банда.

Ник виновато опустил голову, а Келли от стыда сжалась в углу.

В этот самый момент брезентовый полог штаба лениво отодвинулся, и внутрь зашла абсолютно безмятежная Ратега. Вид у неё был на редкость довольный, а в кармане комбинезона приятно звякала какая-то свежа - украденная на улице банка с консервами.

— Ну, и чего вы тут расселись как на поминках? — Ратега лениво зевнула, поправляя своё берет, и покосилась на стол. — Как прошла операция? Золотом тут кажется и не пахнет.

Оливка от такой наглости аж подпрыгнула на месте, её зелёные глаза яростно сверкнули: — Как прошла?! Ты ещё спрашиваешь, Ратега?! От тебе следа уже и не осталось, стоило дыму рассеяться! Ты просто сбежала и бросила нас там!

— И шо с того? — ни капли не смутившись, буркнула в ответ обвиняемая, усаживаясь у своего верстака. — Свою часть я сделала, дымовуха сработала на сто процентов. А рисковать своей шкурой и караулить вас — мне абсолютно невыгодно. Мне скучно стало, я пошла город изучать, и искать себе обед. Было бы из-за чего орать.

— Ах ты овца эгоистичная! — Оливка вскочила, сжав кулаки и шепелявя от ярости. — Мы из-за тебя чуть стражам не попались!

— А мне-то какая разница? — Ратега со звоном бросила гаечный ключ на верстак и угрожающе прищурилась. — У меня своих запасов полно, и, если что, я всегда могу от вас уйти. А вы-то как без меня будете, а?

Зелёные глаза Оливки вновь яростно сверкнули, она шагнула вперёд: — А так, раз полно, то почему с нами не делишься?! Ты, вообще-то, всё ещё часть команды!

— Да мне на вас начхать! И вообще, вы попались не из-за меня, а потому что кое-кто прозевал момент! По моим расчётом, времени у вас должно было хватить! — резко отрезала Ратега, скрестив руки на груди.

— Эй, ну ты чего такое говоришь?! — тут наконец не выдержал Ник, вскакивая со своего места. Парень яростно уставился на механика, полностью поддерживая Оливку. — Мы же банда! Мы всё делим! А ты только о своих железках и думаешь!

- Только о железках?! Да без них, вы бы уже пять раз в тюрьму сели, восемнадцать раз умерли от обморожения, и тридцать пять раз из-за голода!

Келли, всё это время тихо сидевшая в углу, посмотрела на расстроенную Оливку. Затем её рука скользнула в потайной карман куртки. Девочка медленно подошла к деревянному столу, держа в руках старую печатную дощечку, которую она подобрала на полу, и кусочек угля. Она вывела несколько слов, а затем повернула дощечку к ребятам:

П Р О С Т И Т Е . Э Т О КОНЕЧНО Н Е БРИЛЛИАНТ , НО НАДЕЮСЬ Э Т О ЗАГЛАДИТ М О Ю В И Н У .

Со слабым глухим звуком на деревянную столешницу упали два мешочка.

Кошельки, которые Келли осторожно и незаметно вытащила из внутренних карманов каких-то зевак в ту самую секунду, когда завеса начала спадать – воровка просто не смогла удержаться от такой лёгкой добычи.

Ребята ошарашенно уставились на надпись, а затем также медленно перевели взгляд на кошельки. В штабе воцарилась гробовая, оглушительная тишина. Ник медленно поднял голову, и его рот открылся так широко, что едва не коснулся пола. Оливка ошеломлённо переводила взгляд с кошельков на девочку. Да, они были довольно тонкие, и этих денег при самом экономном раскладе могло хватить максимум на полторы недели, но для уличных ребят, это было, будет, и является настоящим чудом.

Пока банда переваривала увиденное, Келли снова быстро чиркнула углём по дереву, переворачивая дощечку, и подтолкнула её к Оливке. Новая надпись гласила:

Е С Л И Х О Т И Т Е , М О Ж Е Т Е М Е Н Я У Д А Р И Т Ь. Я Э Т О Г О З А С ЛУ Ж И В А Ю .

Дочитав до конца, Оливка резко выдохнула, а Ник испуганно замер. Келли застыла перед ними, привычно втянув голову в плечи и зажмурившись. Она замерла, как камень, покорно ожидая ударов, к которым привыкла с самого детства, за любой проступок.

Но удара не последовало.

Вместо этого Оливка с тихим всхлипом рванулась вперёд, крепко, до хруста в костях, обнимая маленькую девочку за плечи и приговаривая: «Килька, Киличка, ты — наша спасительница!». Секунду спустя на них коршуном налетел Ник, утыкаясь носом в Келлины патлы, и сгребая обеих в охапку.

Девочка замерла внутри этого огромного, тёплого живого кокона из рук, одежды и волос. Её никто и никогда такне обнимал. Тяжёлая рука, которая мёртвой хваткой держала все эмоции, казалось, чуть ослабила хватку.

Ратега молча наблюдала за этой сценой со своего места. Она посмотрела на тонкие кошельки, затем перевела взгляд на этот плотный комок из объятий, и на её губах появилась горькая, уязвлённая ухмылка.

— А-а, так вы мне замену нашли? —Она медленно поднялась, закинув на плечо сумку со своими инструментами. В её голосе сквозила холодная ярость. — Тогда всё ясно. Орревуар.

Она резко развернулась, швырнула брезентовый полог в сторону и стремительно скрылась в сырой темноте переулка. Оливка и Ник даже не успели ничего крикнуть ей вслед. В Коробке под навесом снова стало тихо, но теперь этот уютный штаб казался наполовину пустым.

Килька посмотрела на брезентовую шторку, которая всё ещё покачивалась после ухода Ратеги. Наступала холодная осень, и банда Оливки впервые по-настоящему раскололась.

Глава пятая, в которой, Келли дает воровское обещание, а какой-то лавочник недосчитывается трех яблок.

Глава пятая, в которой, Келли дает воровское обещание, а какой-то лавочник недосчитывается трех яблок.

Утро началось как обычно, часовой механизм уличной жизни не сбавил оборотов. Келли проснулась первой, проверила колокольчики в переулке — Ник с вечера натянул их на совесть, так что безопасность была на высоте. Оливка привычно растопила каминьчик, и мутная овсянка забулькала в котелке ровно в срок. Быт банды работал как часы.

Но в штабе всё равно царила странная, гнетущая тишина. На деревянном столе лежали два кошелька, добытых Келли, но радоваться им в полную силу не получалось.

- Пора завтракать. – задумчиво сказала Оливка.

- Да! Счас, тока разбужу нашу засоню! – подхватил Ник, и по привычке радостно бросился к куче сена, но его взгляд упёрся в пустую соломину. Улыбка мгновенно сползла с лица девятилетнего мальчишки. Он растерянно захлопал глазами, а его чёрная макушка как-то грустно поникла.

Все сели вокруг камина, и начали молча есть свою субстанцию.

- Как хорошо и тихо – злорадно нарушила тишину Глава - Никто не гремит гаечными ключами, никто не храпит из общей кучи сена, и не обещает обмакнуть в лужу. – И она застыла, в ожидании услышать обыкновенное ворчание, но ответом ей была тишина.

Ник, желая разредить обстановку дико взъерошил свою чёрную шевелюру, натянул кепку и, сияя своей фирменной улыбкой, весело выпалил: - Эй, народ! А знаете, что общего у портового кока и бешеной уличной крысы? Они оба…

Ник задорно повернулся в сторону верстака, готовый выплеснуть свою очередную порцию шуток прямо в лицо пессимистичной сестрёнке, но слова застряли у него в горле. Слева от него никого не было. Ник тихо вздохнул, снова развернулся, и молча вернулся к своей комковатой смеси, так и не досказав шутку. Рассказывать её в пустоту, без привычного ленивого бурчания в ответ, было просто скучно.

Оливка сидела на диванчике из лоскутов, подтянув колени к подбородку. Она демонстративно, с особым усердием начищала свои воровские ножницы, стараясь казаться максимально занятой и равнодушной.

- Ну и пусть катится, -- хмуро буркнула она, бросив короткий взгляд на пустой угол. -- Подумаешь, овца кудрявая. Нам без неё, денег даже больше, чем на полторы недели хватит! Скатертью дорожка. Мы её умолять не пойдём.

Ник молча кивнул, подбрасывая щепку в огонь. Обычные бытовые дела спорились, но привычный уют испарился. Банда функционировала как обычно, но внутри неё будто вытащили важную шестерёнку.

Келли молча водила ложкой по дну кружки. Рука внутри её груди, которая вчера наконец, немного отпустила её сердце от тёплых объятий, теперь вновь сжалось с новой силой. Шестилетняя девочка понимала: Оливка и Ник слишком гордые, чтобы пойти на попятную, а Ратега слишком упряма и обижена из-за своих обид. И раз никто из них не сделает первый шаг, значит, этот шаг придётся сделать ей. Она должна была найти способ примирить их, не заставляя никого ползать на коленях.

Едва Оливка и Ник ушли на рынок за продуктами (вернее было бы сказать, что они ушли их воровать) Келли поняла: время действовать. Она дождалась, пока шаги ребят окончательно затихнут в начале переулка, бесшумно выскользнула из-под навеса Штаба и растворилась в лабиринте городских кварталов.

Искать Ратегу стоило в самых неожиданных местах. Механьщица искренне любила одиночество, но люди были для неё как любопытные механизмы - ей было безумно интересно наблюдать за ними. В отличие от Келли, которая была тихим, затаившимся наблюдателем, Ратега обожала эксперименты и всегда стремилась стать их тайным режиссёром. Она никогда не вредила людям нарочно, просто ради забавы. Но она могла внезапно внести совершенно новый, безумный тезис в чужой разговор и слушать со стороны, как он изменится. Или незаметно стянуть дорогое ожерелье у проходящей девушки и ловко подбросить его в карман симпатичному парню, а потом прятаться в углу и с упоением гадать: что же они теперь друг о друге подумают? Может, девушка навсегда возненавидит мужчин, а может, наоборот, они влюбятся друг в друга?

А если Ратега замечала, как взрослый торговец подло обманывает маленького ребёнка -- её изобретательный ум тут же включался на полную мощность. Если какой-нибудь малыш отдавал монетку, а жадный купец зажимал леденец, Ратега бесшумно утягивала с прилавка сразу три конфеты. Один леденец она незаметно возвращала обманутому ребёнку, второй подкладывала в лавку другого, такого же нечестного продавца по соседству, а третий -- оставляла себе в качестве законной награды. А затем усаживалась повыше и с хищной улыбкой учёного наблюдала, как два хитрых купца устраивали знатную драку из-за леденца, обвиняя друг друга воровстве.

Маленькая Килька бесшумной тенью скользила по самым глухим и грязным закоулкам городской изнанки. Глаза девочки, привыкшие подмечать малейшие детали, сканировали мостовую и стены домов. Она искала следы, которые обычный человек никогда бы не заметил: свежую царапину от гаечного ключа на старой водосточной трубе, брошенную в спешке погнутую пружину или отпечаток тяжелого, великоватого армейского сапога десятилетней девочки на сырой осенней грязи.

Поиски привели Келли к высокой кирпичной стене полуразрушенного склада у старого депо. Ратега сидела на самом краю, в своём привычном, уединённом убежище, свесив ноги. Рядом с ней, на грязной доске, лежало несколько свежих яблок и половина батона, которые она купила на пару своих последних монет. Вообще-то Ратега вполне успешно справлялась одна -- у неё отлично получалось вскрывать любые замки с помощью своих хитрых инженерных трюков. Но сегодня её тяга к экспериментам молчала. Ей было слишком горько.

- Мне вообще на них начхать, -- яростно и зло проворчала Ратега в пустоту, остервенело протирая замасленной тряпкой латунную шестерёнку. -- Я и без них прекрасно справляюсь... Киличка-спасительница. Вот пусть и живут они с ней!

Она резко застыла с тряпкой в руках. Механьщица медленно подняла дрожащую руку к глазам и тихо, сдавленно прошептала:

- Ненавижу их...

А потом она вся задрожала, утирая злые, горячие слёзы рукавом комбинезона. Обида пожирающая её изнутри, наконец сделала трещину в её прочной броне.

Келли сделала шаг вперёд, пробираясь по крыше склада, и под её ботинком негромко хрустнул сухой кирпич. Ратега мгновенно вскинула голову, судорожно пытаясь спрятать заплаканное лицо.

Она судорожно, до красноты затёрла глаза рукавом и буквально подлетела к Келли. В её голосе смешались паника, злость и уязвлённая гордость.

- Чё те здесь надо, а?!

Девчонка мёртвой хваткой схватила шестилетку за локти и принялась яростно трясти её, требуя ответов. Из-за диких, стоящих после слёз дыбом кудряшек, она сейчас выглядела по-настоящему взбудораженной.

Келли не закричала, но её лицо сделалось чуть-чуть более встревоженным. Вместо этого она резко, вскинула руки вверх, заставив Ратегу ослабить хватку, и принялась быстро, но сосредоточенно объясняться на языке жестов. Пальцы девочки замелькали в воздухе, чертя знаки, но в них не было мольбы. Келли показала на пустые карманы куртки Ратеги, затем на лежащие на доске яблоки, а после — изобразила жест охоты и точного удара. Ладони Келли раскрылись вверх, безмолвно предлагая: «Пойдём со мной на дело. Поохотимся вместе».

Ратега замерла, тяжело дыша. Её пальцы медленно разжались, отпуская куртку Келли, а взгляд упёрся в эти лихорадочно порхающие маленькие ручки. Логика Келли была ей понятна: никакой жалости, никаких уговоров вернуться в банду - чистое предложение выгоды.

- Поохотиться?.. -- хмуро буркнула Ратега, отступая на шаг и пряча руки в карманы комбинезона. Она критически осмотрела Келли, затем перевела взгляд на свои яблоки. -- А потянешь ли? Выглядишь такой хрупкой… Хотя… Ладно. Мне абсолютно невыгодно, сидеть здесь, и помирать от скуки. Пошли. Но это просто дело, поняла?

Они провели весь оставшийся день на ногах. Келли бесшумно скользила по узким улочкам, высматривая цели, а Ратега использовала свои хитрые инженерные трюки, смастерив пару ловушек.

Вечером они не пошли в штаб к Оливке и Нику. Келли развела небольшой скрытый костерок прямо здесь, среди разбитых вагонов старого депо. Весь вечер они сидели у огня на углях и жарили всякую живность. А затем погружённые в абсолютное, плотное молчание, они думали - каждая о своём. Келли смотрела на пляшущие искры, чувствуя, как осенний холод отступает от лица.

А затем Ратега заговорила. Её голос прозвучал тихо, хрипло и на удивление устало, ломая тишину старого депо:

- Знаешь, Килька... Логически, я всё делаю правильно. На улице каждый сам за себя. Мне ведь и правда на них начхать. Я всегда могу уйти. У меня вон -- руки, инструменты, я везде выживу. Сама по себе. Так выгоднее. Так безопаснее. Мне никто не нужен. Но...

Она сделала паузу, и в колеблющемся свете огня её глаза подозрительно заблестели. Девочка сглотнула подступивший к горлу комок и глухо продолжила:

- Они-то без меня как будут, а?! Эти просто вечно лезут со своими глупыми шутками, Оливка эта со своими дурацкими правилами и лидерскими замашками, а Ник постоянно мельтешит и... Мне же тоже нужно отдыхать! И... и... они хоть представляют, как мне тяжело, а?! Вечно на себе зациклены! Ник постоянно врёт, а Оливка прикрывается «благом команды», а я... Я просто говорю честно!

Она снова перевела дух, утирая нос рукавом комбинезона, и заговорила быстрее, захлёбываясь от обиды:

- Терпеть не могу лгунов и притворщиков! Я стараюсь подготовить этих сосунков, что не весь мир может измениться, если просто стараться, или постоянно смеяться! Они думают только о своих целях, а я должна им подчиняться?! Это их вечное: «Ратега, ты слишком заметная, тебе нельзя выходить!». Я что, просто не могу надеть шапку, чтобы скрыть свои кудряшки?! И вообще, почему я должна стыдиться своих же волос?! «Ратега, а начерти самолёт, будь другом! Ратега, хватит валяться, помоги с костром! Ратега, ты такая ленивая!». А ничего, что я целыми ночами сижу и делаю для ИХ дурацких операций свои изобретения?! «Ратега, ты нам мешаешь! Ратега, ты такая вредная! Ратега, Ратега, РАТЕГА!». Ты хоть представляешь, как это бесит?!

К тому моменту, когда она договорила, то уже стояла на ногах и кричала прямо в лицо Келли, будто это маленькая девочка была во всём виновата. Ратега рассерженно и тяжело пыхтела, сжав кулаки. Но Килька даже не вздрогнула. Она спокойно приподнялась, подошла ближе и уверенно положила ладонь ей на плечо, пару раз мягко прихлопнув и одобрительно, понимающе кивая.

Бедная Ратега наконец-то выпустила всё, что так долго и болезненно копилось у неё внутри. Она разгорячённо, обессиленно плюхнулась обратно на бочку, рядом со своей безмолвной подругой.

И они снова замолчали. Костёр лениво потрескивал, унося искры в темнеющее осеннее небо.

- Представляешь... -- тихо, уже без прежней злости протянула Ратега, глядя на угли. -- Я круглыми сутками слушаю звуки и разговоры. Эмоции, ссоры, чужие глупые и негативные мысли. Забавные и не очень шутки, неудачные планы, вечную конкуренцию трущоб... Но до сих пор, я не слышала всего этого шума от тебя. Рядом с тобой можно ничего не бояться и не сдерживаться, а просто... молчать и… Быть самой собой. И это так приятно.

Она ещё немного задумчиво помолчала, и через минуту продолжила:

- Больше всего на свете я люблю тишину. Не скучную и долгую, а ту, в которую можно зарыться с головой и уснуть. И, признаться, я никогда раньше не ощущала её, когда нахожусь не одна.

Келли молча слушала, и её холодное сердце согревалось от этих слов.

И только под самый конец их затянувшегося, теперь уже по-настоящему немого разговора, когда костёр начал лениво угасать, Ратега вдруг резко повернулась. На её заплаканном лице снова заиграли привычные смешинки и шуточная злоба. Она с размаху припечатала Келли кулаком прямо по плечу. Удар вышел не сильным, но хлёстким.

- Только не смей об этом рассказывать кому-то! -- зло, но уже с улыбкой прошипела Ратега. -- О том, что видела меня такой. Поняла, Килька?!

Девочка мелко, но твёрдо кивнула, давая безмолвное обещание. А затем Келли молча убрала руку, развернулась и бесшумно растворилась в сырой темноте, оставляя упрямого механика наедине со своими мыслями.

Глава шестая, в которой Ратега решает примерить шапку, Килька учится плавать, а пожилой рыбак не досчитывается своего обеда.

Глава шестая, в которой Ратега решает примерить шапку, Килька учится плавать, а пожилой рыбак не досчитывается своего обеда.

Утро следующего дня встретило Коробку привычной уличной прохладой, но внутри штаба висело тяжёлое, липкое ожидание. Оливка и Ник сидели у каминьчика, бледные и сонные -- они караулили возвращение Келли всю ночь, и теперь ребята растерянно переглядывались. Дела были на месте, но безмолвный укор пустого угла Ратеги давил на них сильнее любого голода.

Вдруг брезентовый полог резко, с треском дёрнулся в сторону.

На пороге стояла Ратега. Вид у неё был донельзя воинственный и упрямый. Механьщица смотрела на банду так, словно только что завоевала весь мир.

Она широкими шагами прошла прямо к Оливке, быстро поклонилась и сказала:

- Прости меня, Оливка, за то, что я вчера вам сказала! Мне на вас не начхать, ты просто меня немного подбешиваешь! – Она так же резко выпрямилась, и посмотрела ей прямо в глаза – Но и вы хороши! Я для них целыми днями и ночами изобретения делаю, а они мне выговаривают, какая я ленивая, и приказывают не выходить, видите ли, потому, что у меня кудряшки! Так вот знай, что теперь – она запустила руку в сумку – я -- достала дырявую шапку – ВО ВСЕОРУЖЕИИ! – и она натянула её себе на голову – и отказываюсь подчиняться таким эгоистичным приказам!

Оливка первые несколько секунд ошарашенно смотрела на неё, широко распахнув свои зелёные глаза. На бледном лице предводительницы отразилась целая буря эмоций: шок, неверие, стыд... А потом она резко, с тихим всхлипом рванулась вперёд, бросилась Ратеге прямо на шею и громко разрыдалась:

— И ты меня прости, Ратега! — сквозь слёзы выкрикнула Оливка, мёртвой хваткой вцепившись в грубую ткань великоватого комбинезона подруги. — Я так сильно погрузилась в свои дела и глупые обиды, что совсем этого не замечала! Совсем не видела, как тебе тяжело! Только не уходи опять, слышишь?! С кем я, по-твоему, каждый день по утрам ругаться буду, а?! С Ником, что ли?!

Ник, который уже приготовился защищать Оливку, от таких слов удивлённо приоткрыл рот, картинно схватился за сердце и обиженно протянул: — Эй! Вообще-то, со мной ругаться — одно удовольствие! Я знаю как минимум сорок изысканных ругательств портовых матросов!

Ратега от такой внезапной волны нежности сначала деревянно застыла, неловко расставив руки в стороны, а её дырявая шапка съехала на самый нос. Вышло так, что её план триумфального протеста полностью провалился, ведь Оливка не стала спорить. На колючем лице механьщицы на секунду отразилось полное замешательство, но затем она шумно сопливо выдохнула, растерянно и неуклюже, но крепко прижала плачущую Оливку к себе, приговаривая «Ну тише, тише, а то распустила тут сопли …»

Из своего угла (в котором она сидела уже минимум минут как пять) за ними безмолвно наблюдала Келли. Железный сейф в груди маленькой шестилетней девочки, который ещё пару дней назад казавшийся монолитным, теперь окончательно покрылся сеткой трещин. Она смогла. Банда была спасена, и теперь в Коробке под навесом снова было шумно, тепло и по-настоящему безопасно.

. . .

После бурного утреннего перемирия, уличная жизнь окончательно вернулась в привычную колею. Солнце поднялось высоко, щедро согревая остывшие камни переулков, и Оливка решительно скомандовала: «На речку!». Ей всё ещё отчаянно требовалось смыть с себя остатки уличного позора со «специфичным» коктейлем, да и передышку после тяжёлого дела заслужили все. Настроение у банды было по-настоящему праздничным.

Дорога к набережной была шумной. Ник просто не мог держать рот на замке — он весело прыгал по булыжникам мостовой, крутил в руках ворованную тростинку и без умолку дразнил предводительницу:

— Оливка, а Оливка! Скажи честно, а брюссельская капуста на вкус лучше, когда она из мусорного бака или прямо со стола? А то у тебя на лбу до сих пор один листик прилип, очень стильно смотрится! Как раз под цвет твоих глаз!

— Заткнись, Ник, а то я попрошу Ратегу тактически передать такую же порцию прямо твоей шевелюре! — беззлобно, но шепелявя из-за потерянных зубов, огрызалась Оливка. На ходу она сердито пыталась отковырять засохшую корку своих же «материалов» со щеки. Настоящему лидеру уличной банды срочно требовалась генеральная помывка.

Ратега шла следом, упрямо вышагивая в своей новой дырявой шапке. Она то и дело поправляла сползающий на самые брови шерстяной отворот, сквозь который всё равно задорно выбивался один непокорный кудрявый локон, и лениво ворчала: - Тактически, идти на реку в такую погоду — это безумие. Вода холодная, подхватим лихорадку, и все наши кошельки уйдут на аптекарей. Кошмарный план.

Келли бесшумно шагала рядом с Оливкой, крепко прижимая к себе пустую консервную банку - Ратега велела взять её, чтобы набрать речной воды для каких-то очередных химических опытов.

Наконец, переулок вывел их к речному причалу. Воздух здесь был совсем другим — он пах свободой! (И, возможно, капелькой тины, мокрой древесиной, и дёгтем, но мы это опустим). У деревянных настилов теснились рыбацкие лодки, а чуть дальше, на мелководье, река лениво катила свои зеленоватые волны.

- Красота! -- Оливка с ходу сбросила свою поношенную куртку, бережно отстегнула и положила на чистый валун заветную заколку, и с разбегу прыгнула прямо в воду.

Раздался оглушительный всплеск. Предводительница вынырнула, отплевываясь, и принялась яростно тереть лицо речным песком, наконец-то смывая с себя остатки мусорного бака. Ник с восторженным воплем сиганул следом, подняв целую тучу брызг. Даже Ратега, поворчав для приличия, сняла свои гигантские сапоги, закатала комбинезону штанины и осторожно зашла по колено, блаженно зажмурившись от прохлады.

И только Келли осталась стоять на берегу. Она застыла у самой кромки, глядя на то, как волны мягко лижут носки её ботинок. Оливка, фыркая как тюлень, обернулась и весело крикнула:

- Эй, Килька! Ну ты чего замерла? Оправдывай давай своё прозвище, прыгай к нам!

Однако Келли испуганно попятилась назад, отрицательно замотав головой с такой скоростью, будто это лопасти какой-то хитроумной машины. Что удивительно, на её лице всё равно не дрогнул ни один мускул.

— Ого... Оливка, глянь! Похоже, наша Килька-то... плавать не умеет! — удивлённо крикнул Ник, сам барахтаясь на мелководье.

Оливка от таких слов аж из воды выпрыгнула, смешно шепелявя от напускного возмущения: - Не умеет?! Как это так?! Возмутительно! Ник, Ратега, мы должны... нет, мы ОБЯЗАНЫ преподать ей урок!

- Э неее! Меня прошу в это не впутывать! -- лениво прикрикнула с берега Ратега. Она уже вылезла из воды, и преспокойно загорала на деревянной пристани, подложив под голову свою пустую сумку и сняв дырявую шапку, положив последнею себе на лицо.

- Ну, тогда мы сами! -- азартно блеснула зелёными глазами Оливка.

И прежде, чем Килька успела понять, что вообще происходит, её уже бесцеремонно схватили с двух сторон. Ник уцепился за ноги, Оливка крепко взяла за руки, и они принялись лихорадочно раскачивать девочку над речной гладью, громко и весело приговаривая: - И раз! И два! И ТРИ!

На счёт «три» они одновременно разжали пальцы, и бедная малышка с оглушительным «БУЛТЫХ!» полетела в воду, подняв тучу брызг.

- Сейчас быстро научится! -- хохотнул Ник, вытирая мокрое лицо. -- Эй, Оливка, а помнишь, как ты нас так же по очереди кидала, когда мы только поступили в банду? Мы ведь оба тоже тогда ни черта не умели плавать!

- Да, и кстати, меня вы потом еле откачали! -- лениво прикрикнула с пристани Ратега, переворачиваясь на другой бок. -- И ведь я всё равно знаю только один-единственный стиль плавания, и он называется «паникующее бревно»!

Ребята дружно и громко рассмеялись. Вода на месте падения Келли забурлила, выпустила дорожку крупных прозрачных пузырей и... внезапно успокоилась. Река снова стала ленивой и гладкой.

Прошло тридцать секунд. Затем минута. Никаких всплесков не последовало.

Ник обеспокоенно поправил рукой волосы и завертел головой: - Слышь, Олив... чё-то она не больно торопится всплывать.

- Ничё, с тобой так же было, ты разве забыл? -- отмахнулась Оливка, абсолютно уверенная в своей уличной педагогике — Это же наша традиция посвящения в банду! А мы же не можем не соблюдать традиций, верно?! Как только пройдёт две минуты после исчезновения пузырей, вот только тогда надо начинать беспокоиться! Вот ты там добрых пять минут проторчал, и выплыл же в итоге «собачкой»! Так что нам ещё минуты три подождать надо, не дрейфь.

Однако минуты летели одна за другой. Набережная жила своей суетливой жизнью, на ладье неподалёку сонный старик увлечённо набивал трубку табаком, а речная гладь оставалась мертвенно-спокойной. Прошло пять минут. Семь. На восьмой минуте Ник окончательно сдал. Его улыбка вновь бесследно испарилась.

- Эй, Олив... -- сипло, с неподдельным перепугом прошептал мальчишка, хватая Главу за плечо -- По-моему, надо чё-то делать! Восемь минут уже! Она ж там потонет!

Однако у Оливки подобных опасений не было. Она решила, что Килька не вылезает нарочно, и у первой от удивления такой выдержке, глаза стали с блюдца величиной. Даже Ратега на пристани резко подорвалась на ноги, растеряв всю свою напускную незаинтересованность. Ребята не знали, что Келли Фрост, выросшая в атмосфере жестоких побоев от незнакомых людей, и ледяного одиночества, под водой даже не подумала паниковать. Железная рука в её груди держала эмоции крепко: оказавшись на глубине, девочка просто зажмурилась, задержала дыхание и покорно, камнем пошла ко дну, решив, что это очередное суровое наказание взрослых, которое нужно просто безмолвно перетерпеть.

- Эх, ладно – подождав ещё с две минуты, и начав взаправду беспокоится, Оливка одновременно с Ником с разбегу прыгнула в воду. Они ныряли один раз за другим, шаря руками в мутной речной глубине. Они искали её по дну довольно долго, задыхаясь и теряя надежду, пока наконец Ник не наткнулся под водой на что-то маленькое.

Келли лежала «солдатиком» прямо на илистом дне. Беззвучная, неподвижная, со сжатыми кулачками -- она даже не пыталась барахтаться, покорно принимая эту речную бездну как очередной «урок».

Ребята подхватили её и изо всех сил рванули вверх. Они вытащили её на грязный песок пляжа. Девочка по струйкам выплёвывала речную воду. Оливка и Ник, как какому-нибудь проволочному человечку, согнули ей худенькие руки и ноги, приводя её в сидящую позу. Ратега подскочила рядом и мгновенно сорвала с себя свою великоватую, громоздкую куртку с кучей карманов, накрыв ею тоненькие плечи малышки.

Келли же только в этот самый момент начала дрожать от холода, шока и… страха? Нет, разумеется, ей показалось, ведь не могла же она испугаться, какого-то холода и воды?! Но всё же дрожала она так сильно, судорожно и отчаянно, будто она была беззащитной ленточкой во время яростного урагана. Зубы девочки чеканили дробь, а пальцы намертво вцепились в плотную ткань куртки.

Ник, Оливка и Ратега одновременно напали на неё:

- Ты чё, совсем дура?! Плыть надо было! Шевелится! Да всё что угодно! А ты точно воровка?! Воры - всегда умные и люди действия! А ты?! Знаешь, тебе и опозорить нас так недолго! – на перебой закричали они, скрывая за гневом испуг. А Килька на все вопросы просто кивала, даже почти не слыша их.

В этот момент, утыкаясь подбородком в жёсткий воротник огромной куртки, Келли упрямо пыталась сфокусировать свой взгляд. Прямо перед ней, у соседнего настила, покачивалась пузатая купеческая ладья, и это был прекрасный шанс отвлечься от всего пережитого.

Ребята к этому моменту уже немного успокоились, и снова разошлись на свои «посты» - Ник и Оливка в воду, а Ратега на пристань – загорать, а вернее, она просто не хотела упускать шанса вздремнуть, перед очередной ночной «смены» у верстака.

Пока ребята дурачились, взгляд Келли, словно холодный рентген, заскользил по причалу. Как уже было сказано, чуть дальше, у деревянного настила, покачивалась пузатая лодка. На её палубе высились плетёные корзины, доверху набитые свежей, серебристой речной рыбой. Хозяин ладьи - подслеповатый сонный толстяк в потрёпанной соломенной шляпе - сидел на корме спиной к берегу и увлечённо набивал табаком глиняную трубку.

Для Келли мир вокруг замедлился. В её голове мгновенно выстроился чёткий, безжалостный анализ ситуации: «Рыбак отвлечён. Ветер дует в сторону запада. Камыши у берега создают идеальную слепую зону для его обзора. Ох, и попируем мы сегодня! Время пошло.»

Шестилетняя девочка бесшумной тенью заскользила по мелководью. Ступая по скользким камням так аккуратно, что вода вокруг её ног даже не колыхалась, она пробралась сквозь заросли камыша и оказалась у самого борта ладьи. Вода доходила ей до груди, но сердце Фрост билось ровно. Страх утонуть почти исчез, полностью перейдя на второй план, в азарте охоты.

В ту самую секунду, когда пожилой господин в шляпе наконец чиркнул огнивом и с наслаждением затянулся, густой, сизый табачный дым окутал его голову. Мужчина зажмурил глаза и оглушительно, с надрывом чихнул на всю набережную, так что его шляпа едва не слетела с лысины.

Маленькие, худые пальцы Келли мертвой хваткой вцепились в ручку самой верхней, пухлой корзины. Одним точным движением девочка сдёрнула тяжёлую ношу с палубы прямо к ней, в камыши. Раздался лишь крошечный, едва заметный всплеск, полностью утонувший в купеческом чихании и кашле.

Келли медленно, крошечными бесшумными шажками пошла обратно к берегу, толкая корзину перед собой. И тут, как назло, ей под ногу подвернулся особенно скользкий, покрытый тиной камень.

Время словно замедлилось. Её нога неизбежно поехала вправо, а сама она начала терять равновесие. В голове девочки испуганно пронеслось: «Сейчас упаду.» — и она только и успела, что крепко зажмуриться.

И она и вправду упала. Ручка корзины выскользнула из её пальцев.

Келли медленно шла ко дну, открыв глаза в мутной зеленоватой глубине, но уже без добычи в руках. Она мягко, будто в замедленной съёмке, плыла по речному ложу. Это была одна из самых глубоких и опасных частей реки, где скрывалось бешеное подводное течение. Девочка и сама не поняла, как её стремительно поволокло прочь, и она уже почти на пятьдесят метров отплыла от покачивающегося на воде дна корзинки.

Вот ещё двадцать метров. Такими темпами она опомниться не успеет, как коварная река отнесёт её от берега далеко, прямо на прекрасную встречу с бушующим городским водопадом.

Вот расстояние увеличилось уже до двухсот метров. Глубина безжалостно давила на уши. «Погодите, я что же, вот так глупо умру? Да, наверно, так», — обречённо подумала она, глядя на уходящий вверх солнечный свет.

Вот её уже на целых пятьсот метров отнесло от спасительной пристани. «Зато моя смерть ничего не изменит... А ребята… — тоскливо подумала Келли, но внутри неё вдруг что-то оборвалось. — Ребята! Как же они без меня?! И… я же ещё столького не успела сделать в жизни!»

Уже шестьсот метров! Ледяная вода уносила её всё дальше.

«Нет, дудки, не дождётесь! — яростно вспыхнуло в её мыслях. — Я не умру, ничего не сделав!»

Келли изо всех сил рванулась вверх. Она распрямила руки и с силой загребла ладонями плотную, ледяную речную массу. Вода упрямо выскальзывала сквозь худые пальцы, намокшая тяжёлая куртка и громоздкие ботинки налились свинцом, но воля гнала её вперёд. Девочка лихорадочно, часто-часто заработала ногами, совершая рваные толчки.

Вот оно! Мерцающее, дрожащее зеркало поверхности было уже совсем близко, прямо перед глазами. Ещё один рывок, один взмах... Келли уже приготовилась открыть рот для спасительного вдоха, как вдруг чья-то костлявая рука, мёртвой хваткой вцепилось в её лодыжку.

Келли боялась смотреть вниз. Она знала, что там увидит, и не хотела этого видеть. Однако её взгляд, повинуясь телу, которое хотело освободится от внезапного препятствия скользнул вниз, и посмотрел точно в мёртвые впадины вместо глаз. Это был череп, обтянутый тонким слоем синеватой кожи. Вокруг него, словно живые, извивались тёмные локоны, а сам он смотрел поверх тонких, но сильных рук, вцепившихся ей в ногу.

«Нашла…»

Хриплый голос ударил ей прямо в уши, несмотря на вакуум в воде. Это был голос, от которого хотелось бежать, хотелось вырвать себя уши, лишь бы его не слышать.

А затем, появилась улыбка.

Не думайте, это не та улыбка, что во всяких фильмах ужасов. Те оскалы не стоят даже близко с той жутью, что открылась сейчас обычно равнодушному взору Келли. Невозможно передать графикой и гримом всё безумное счастье, весь невероятный восторг и ярость убийцы, который наконец достал свободную птичку. Это была улыбка создания, которому когда-то вырвали крылья и заперли в клетке, а теперь оно само упивалось ролью безжалостного ловца. В этом оскале горела фанатичная жажда растоптать чужую свободу, превратить живое в мёртвое и насладиться абсолютной, безумной властью над чужой жизнью.

Тугая волна воздуха в лёгких иссякла. Водное ложе безжалостно рвануло девочку вниз. Солнечный свет стремительно отдалился, превращаясь в блёклую точку, и Келли спиной вперёд со свистом полетела обратно во тьму, на глубину. Она снова опустилась на илистое дно. Но на этот раз ей не повезло — внизу оказался какой-то острый, растрескавшийся камень, который жёстко ударил её в опасной близости от шеи. Боль обожгла тело. От внезапного шока из её рта вырвалось несколько драгоценных крупных пузырей воздуха, и рефлекторно, повинуясь первобытному импульсу, её лёгкие сделали два больших, глубоких вдоха.

Однако вместо спасительного кислорода, внутрь хлынула мутная, ледяная речная жижа. Барабанные перепонки яростно затрещали от вернувшегося глубинного давления, а всю грудную клетку удушливо, до судороги сдавило страшным спазмом. Вода жгла изнутри, перед глазами поплыла плотная багровая пелена, а тело сковал свинцовый холод.

Но девочка отказалась сдаваться. Упрямо заперев эту невыносимую боль и удушье в своей груди, Келли нащупала голыми стопами скользкий придонный камень, сгруппировалась… и с силой оттолкнулась, выстреливая своим маленьким телом вверх во второй раз. Вместе с ней вверх рванулась и синекожая тварь, которая леденящим мертвым грузом продолжала виснуть на её ноге.

Мышцы рук сводило от ледяной судороги, плечи ломило от дикого напряжения, но она продолжала отчаянно молотить ладонями по воде. И снова глубинное желе неохотно поддалось. Горящие огнём лёгкие требовали кислорода, в глазах уже вспыхивали багровые круги, но зыбкий свет над головой рос с каждым мгновением. Поверхность была в паре дюймов. Келли казалось, что она вот-вот выплывет, её пальцы уже почти пробили границу между водой и воздухом...

И вновь река ударила наотмашь. Тварь снизу резко, с яростным остервенением дернула её назад. Резкий подводный водоворот крутанул её, лишая равновесия, и безжалостно утянул Келли на самое дно во второй раз. Призрак торжествующе скалился, упиваясь её падением.

«Ха-ха-ха! Не уйдёшь! НЕ СПАСËШЬСЯ!»

Бесновалось чудовище, которое уже забралось по ноге до груди, дополнительно сжимая её лёгкие.

Этот повторный провал едва не сломил её дух. Опустившись на холодный ил под торжествующий, хохот монстра, Келли на секунду замерла, окончательно теряя ориентацию в пространстве, и не видя разницы, где верх, а где низ, где поток, а где свобода, где воздух, и где вода, где жизнь, а где смерть. Горло сковало полным удушьем. Но в голове упрямо толкнулась последняя мысль: «Нет... Ребята... Я выплыву!»

Собрав самые последние, нечеловеческие силы, Келли совершила третий, самый яростный и слепой рывок от дна, упрямо увлекая за собой цепляющееся за неё чудовище. Она гребла руками так, словно от каждого взмаха зависела судьба всей вселенной.

И её упрямство победило реку.

С оглушительным всплеском, жадно и хрипло ловя ртом воздух, Келли наконец-то окончательно пробила речную гладь в семистах метрах от причала! Она судорожно зашлась в безудержном кашле, выплёвывая горькую воду, пока под водой, на её поясе, всё ещё продолжала висеть костлявая синекожая кисть.

— Глядите! — вдруг истошно заорал Ник, указывая пальцем далеко вниз по течению. — Вон она! Выплыла! Живая!

Ребята со всех ног бросились бежать по набережной к каменистому мысу. Оливка летела впереди всех, позабыв про всё на свете, Ник – и того хуже, а Ратега на ходу едва не потеряла свою дырявую шапку.

Уже девятьсот метров! Водный поток тащил её с сумасшедшей скоростью. Плотное речное ложе несло её прямо к обрыву, где река с грохотом срывалась вниз, превращаясь в ревущий городской водопад. Мокрые патлы облепили лицо, но она держалась на воде! Лихорадочно шлёпая ладонями по мелкой ряби, Келли удерживала подбородок над волнами, но вдруг страшный поток стал совсем уж неудержимым – казалась, на неё сзади накинули верёвку, и привязали к карете, а затем столкнули с горы на почти вертикальный спуск.

Вода под ней начала кончаться, но кошмар не прекращался. Этот жуткий призрак мёртвым, леденящим балластом продолжал висеть на ней, увлекая Кильку за собой в смертельное пике.

Времени на раздумья не было. Келли, повинуясь внезапному импульсу выхватила из кармана острые воровские ножницы Оливки, и наотмашь полоснула ими по синекожему запястью. Раздался странный, сухой хруст — ножницы, словно раскалённый нож сквозь масло, ровно перекусили абсолютно проницаемую кисть монстра! У Келли от изумления расширились глаза - любое другое оружие до этого просто пронеслось бы сквозь туманное тело духа, не причинив ему вреда, ведь в нём не было ни костей, ни кожи, ни крови.

Отрезанная ладонь существа мгновенно растворилась в воде мутным сизым облаком. Призрак раскрыл рот в гримасе бессильной, дикой ярости, и его стремительно понесло вниз. Однако его крик был оглушительным. Мощная звуковая волна, рождённая в самом сердце потустороннего безумия, наотмашь ударила по ушам, едва не лишив её чувств. Это был оглушительный, пронзительный визг загнанного хищника, который разорвал подводную тишину в клочья. Звук физически сдавил её виски, оглушая и ослепляя, превращая речное ложе в ревущий ад, пока монстр стремительно исчезал в бездне. Келли, наконец-то избавилась от удушающего, леденящего груза, но вдруг вместо яростного потока и тяжести, появилась пугающая пустота.

«Что?»

- Пронеслось в её голове.

Казалось, все мысли покинули её. В голове была хрустальная чистота.

Ей вдруг показалось, что она стала ничтожна мала. Время словно замедлилось. Келли вылетела на самый край бурлящего водопада. Она не могла закрыть глаза. Казалось, что она замерла в кадре — во время падения она видела каждую мельчайшую деталь: летящие вокруг хрустальные брызги, блёклое осеннее солнце и далёкие, равнодушные крыши домов трущоб. И ощущала она лишь одно – растерянность.

«я что…и правда… Умру?»

Не было ничего другого – лишь неверие, и, пожалуй, разочарование. Да, разочарование… В жизни, в родителях, во всём этом мире.

«Почему? Почему?! ПОЧЕМУ?!»

Как далеко…

«ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА УМЕРЕТЬ?! ПОЧЕМУ ЧЬЯ-ТО ЖИЗНЬ ВАЖНА, А ЧЬЯ-ТО – НЕТ?! ПОЧЕМУ РЕБЯТА ДОЛЖНЫ ВЫЖИВАТЬ?! ПОЧЕМУ ЕСТЬ КТО-ТО, У КОГО ЕСТЬ ВСË, А ОСТАЛЬНЫЕ ДОЛЖНЫ СТРАДАТЬ?!»

Внутри её маленькой груди, сминая многолетнюю покорность, впервые родился яростный, оглушительный мысленный крик:

«НЕТ! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!!!!»

Но похоже это конец…

Вдруг её падающие пальцы намертво, до хруста, перехватила чья-то мокрая, сильная ладонь.

Рывок был такой силы, что Келли едва не вывернуло плечо. Она испуганно сфокусировала взгляд и ошарашенно замерла. Девочка висела над грохочущей пропастью водопада, а над ней, прямо в воздухе, растянулась безумная, живая цепочка из тел её новой семьи.

Её крепко держал за руки бледный как смерть Ник. Его лодыжки мёртвой хваткой сжимала Оливка, чьё лицо перекосилось от дикого напряжения. А саму Оливку за ноги удерживала Ратега! Механьщица распласталась по самому краю мокрого каменного выступа, её пальцы судорожно скребли грязь, стараясь одновременно держать Оливкины пальцы ног, и не соскальзывать с мокрого утёса, а сама она держалась за угасающую надежду одним только носком своего старого, великоватого сапога, прилагая все свои человеческие и не человеческие, силы, чтобы этот живой трос не рухнул вниз.

— Тащи-и-и!!! — диким, сорванным голосом взревел Ник, и его мохнатая голова затряслась от напряжения, одновременно с этим бормоча Кильке прямо в лицо – Рано тебе ещё умирать, ты нам долг ещё не выплатила, за все те пирожки, что втихомолку слопала! От нас ты так просто не избавишься! Размечталась!

С общим, надрывным криком, сантиметр за сантиметром, они начали втягивать Келли обратно на скользкий берег. Кости трещали, мышцы разрывались от боли, но они не разжали пальцев. Наконец все четверо кубарем повалились на мокрую прибрежную траву, тяжело и хрипло дыша.

Оливка первая поднялась на ноги. Она критически осмотрела огромную корзину рыбы, которую Килька успела вытолкнуть на берег ещё до заварушки, затем перевела взгляд на мокрую, бледную Келли, у которой из разбитой шеи сочилась тонкая струйка крови…

— Килька! Ах ты дура безголовая! Нафига ты полезла за этой корзиной, а?! Мы же чуть с ума не сошли!

Ник упал рядом, виновато хлюпая носом и пытаясь укрыть девочку остатками своей куртки: — Ну ты даёшь, малявка... Тебя не видно было, от силы минуты три, но я за это время успел вспомнить все грехи, которые совершил с трёх лет! Больше никаких походов на речку, ОБЕЩАЮ!

Ратега медленно подошла ближе. Она задумчиво посмотрела вначале на рыбу, а затем на валяющуюся на земле малышку:

— Логически... этой рыбы нам хватит, чтобы устроить лучший пир за всю осень. Абсолютно гениальный маневр, Килька, — спокойно начала Ратега, поправляя свою шапку. Но… КАКОЙ ЖЕ ДУРОЙ НАБИТОЙ НАДО БЫТЬ, ЧТОБ РАДИ НЕЁ ЖИЗНЬЮ СВОЕЙ РИСКОВАТЬ, А?!!!

Ратега железной, хваткой вцепилась Келли в плечи и принялась беспрерывно, яростно её трясти. Из-за диких кудрей и перекошенного лица она сейчас выглядела одновременно пугающе и жалко.

— ДА ЧТО БЫ МЫ БЕЗ ТЕБЯ ДЕЛАЛИ, А?! ЧТОБЫ Я ДЕЛАЛА?! ЭГОИСТКА, ДУРА, ТЫ НИКОГДА НЕ ДУМАЕШЬ О НАШИХ ЧУВСТВАХ! ТЫ ХОТЬ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, ЧТО МЫ ПЕРЕЖИЛИ ЗА ЭТИ ТРИСТА ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ СЕКУНД?!!

Пока Ратега всё это кричала, из её глаз водопадом, не переставая, лились крупные, горячие слёзы. Оливка и Ник в полнейшем шоке застыли на месте, не смея даже пошевелиться — они никогда в жизни не видели свою невозмутимую механьщицу в таком состоянии:

— ДА МЫ БЫ ПРОДЕРЖАЛИСЬ И БЕЗ ЭТОЙ ГЛУПОЙ РЫБЫ, А БЕЗ ТЕБЯ-ТО КАК?! ДУРА, ДУРА, ДУра, Дура, дура-а-а-а …

Её голос окончательно охрип, и Ратега бессильно осела на колени прямо в прибрежную грязь, продолжая крепко держаться за плечи чуть было не потерянной подруги. Потонув в своих слезах, она в мгновение ока промочила и без того мокрую Кильку, которая испуганно застыла и совершенно не знала, как реагировать на чужую истерику.

— НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — Ратега снова захлебнулась рыданиями, запрокинув голову в дырявой шапке. — ЧТО ПРИКАЖЕШЬ МНЕ ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ ТЫ, ДУРЁХА, ИСЧЕЗНЕШЬ?!?!

И она, всё так же навзрыд кашляя и рыдая, сгребла Келли в охапку и со всей своей далеко не маленькой, рабочей силы прижала её к себе.

Маленькая шестилетняя Келли замерла внутри этого стального, мокрого и горячего кольца из рук. На за́мкнутых губах Кильки появился хриплый, едва слышный звук, который не мог бы расслышать никто, если только не находился прямо рядом с ней и при этом усердно прислушивался:

- прости… спасибо.

И она медленно подняла свои худые, дрожащие руки и робко обняла рыдающую сестру в ответ, утыкаясь носом в её мокрую шапку.

Словно очнувшись от оцепенения, Ник с Оливкой тоже бросились к Келли и крепко, до хруста, обняли обеих девчонок разом.

И прямо посередине этого сплетения, Келли поклялась на всю свою оставшуюся жизнь:

«Я НЕ УМРУ, НАЗЛО ЭТОМУ ТРЕКЛЯТОМУ МИРУ, ЧТО ТАК УПОРНО СТАРАЕТСЯ МЕНЯ УБИТЬ, И ЗАЩИЩУ СВОЮ СЕМЬЮ.»

Они застыли в этом мокром, грязном, но таком горячем комке из тел прямо на прибрежной траве у самого края ревущего водопада. Они не знали, сколько там пролежали. Когда любовь так сильна, время не имеет абсолютно никакого значения.

Однако в какой-то момент Келли словно откуда-то издалека услышала свою же собственную мысль: «Как тепло… Но вроде и мокро, и холодно… Что же это?»

Мир вокруг неё начал медленно, беззвучно таять, уплывая в глухую серую дымку. Гул водопада стал далёким эхом.

Ратега в это же самое время внезапно почувствовала, как маленькое, худенькое тело младшей сестры у неё в руках, странно и тяжело обмякло. Голова её бессильно скатилась набок, а пальцы безвольно выпустили плотную ткань Ратегиной куртки.

Шестилетняя Келли потеряла сознание.

Глава седьмая, в которой Кильке снятся рыбы, а уличный мальчишка-газетчик роняет в лужу последний утренний выпуск.

Глава седьмая, в которой Кильке снятся рыбы, а уличный мальчишка-газетчик роняет в лужу последний утренний выпуск.

Дорога обратно в трущобы давалась лениво. Шум водопада постепенно стихал, сменяясь привычным гулом городской изнанки. Возвращались непринуждённо, без лишней драмы — уличные волчата быстро отходили от пережитых потрясений.

Оливка шла первой, мерно переставляя ноги по булыжникам. Обмякшее тело Келли лежало у неё на плечах, как мешок с крупой. Предводительница перехватила её поудобнее и хмыкнула:

— Какая же она лёгкая, народ. Словно из одной соломы сделана. И как в таком крошечном человечке помещается столько упрямства?

Сзади, тяжело отдуваясь, ковылял Ник. На его плече покоилась огромная купеческая корзина, из которой до сих пор доносилось редкое, ленивое шлёпанье рыбьих хвостов. Парень задумчиво поворошил волосы:

— Олив, когда проходили мимо мыловарни, я подумал... Как думаешь, у Косого Ганса сегодня дрова сухие? Нам бы каминчик разжечь посильнее, Кильку подсушить. Она ж ледяная вся, как сосулька.

— Должны быть сухие, — отозвалась Оливка, лениво поглядывая на вывеску старой типографии, которая со скрипом качалась на ветру. — Если Ганс их брезентом накрыл, то растопим на раз-два. Ещё и рыбу зажарить успеем.

Ратега, которая плелась чуть поодаль, натянув дырявую шапку до самого носа и пиная камушки носком великоватого сапога, лениво буркнула:

— Логично... Косой Ганс — редкостный скряга. Он за сухие щепки с нас три шкуры сдерёт. Скажет, что у него налог на древесину вырос. Придётся Нику его отвлекать, а мне замок на его сарае подкрутить. Абсолютно невыгодная сделка, но платить этому жулику я не собираюсь, хотя по натуре, он старик хороший. Надо как-нибудь зайти, в домино с ним поиграть, а то ему же одиноко там одному сидеть, плюс мы довольно много у него берём.

Оливка хитро блеснула зелёными глазами и непринуждённо кивнула:

— Ладно, уговорила. Крадём дрова. Тратить монеты Кильки на этого косого жадину — преступление. А про домино… Может ты и права? По-моему, если б он не стал продавцом, то жизнь у него сложилась бы иначе…

Они ещё немного помолчали задумавшись, а потом Оливка резко вернула всех к реальности:

– Однако, вернёмся к плану: и вот тут есть логическая проблема, банда... Кто останется в коробке сторожить Кильку? Она ведь без сознания.

В группке мгновенно разгорелся бурный воровской спор. Они как раз сворачивали в свой переулок, проходя мимо мальчишки-газетчика, который от их громких голосов и странной темы разговора так опешил, что случайно выронил из рук в грязную лужу весь последний утренний выпуск.

— Чур не я! — тут же выпалил Ник, покрепче перехватывая корзину с рыбой. — Без меня Ганс даже не посмотрит в сторону переулка! Мои трюки — это главный отвлекающий манёвр! Вы без меня там на себя всё внимание навлечёте!

— Как раз наоборот! — сердито ворчала Ратега из-под своей шапки. — Мы у старикашки часто подворовываем, он нас чуть ли не в лицо знает и точно поймет: если появляется Ник, то у него исчезают дрова! Так что я тоже не останусь. Ты шо, Оливка? Кто тебе за секунду вскроет тот хитрый замок на его амбаре? Ник своими зубами его грызть будет, что ли? На этой потасовке я нужна на все сто процентов!

— Ну уж нет, я Главой родилась не для того, чтобы у каминьчика дежурить! — огрызнулась Оливка, сворачивая за брезентовый полог их навеса. — Мне тащить эти вязанки, у меня руки самые сильные! Да к тому же, вы наверняка без моего командования всё завалите! В общем, логика ломается, банда. Нам нужны все трое, а Кильку бросать одну нельзя...

Они с шумом и спорами ввалились в родной Штаб, который встретил их привычным уютом и запахом мазута. Оливка опустила Келли на лоскутный диванчик,

и ребята, продолжая спорить, уставились на спящую шестилетнюю девочку.

— Короче, — Ратега лениво махнула рукой и уселась на свой ящик у верстака, поправляя дырявую шапку. — мы сейчас тут до ночи орать будем. Девчонка просто спит. Она наглоталась воды и устала. Ну вот кто в здравом уме сюда сунется?! (Ник правда как-то подозрительно закашлял, и можно даже было расслышать «*кхе страж*кх*ники*кхе-кха,» но все любезно это проигнорировали) - Правильно - никто. Оставим её одну на полчаса, стащим эти несчастные дрова и вернёмся. Не сахарная, не растает.

Ник растерянно почесал свою чёрную соломенную шевелюру, перевёл взгляд на мирно сопящую девочку и вздохнул: — Ну... в принципе, Ратега права. Ей сейчас тишина нужна. А мы быстро — одна нога здесь, другая у Ганса в амбаре.

Оливка критически осмотрела Келли, бережно поправила край громоздкой куртки Ратеги, которой были укрыты тонкие плечи малышки, и решительно кивнула: — Ладно, банда. Выходим бесшумно. Ратега, проверь затворы, когда запрём Короб *кхе*, то есть Штаб снаружи. Ник, бросай корзину с рыбой в угол, за тридцать минут с ней ничего не случится. По коням!

Ребята так же быстро и непринуждённо, как и спорили, приготовили мешки для дров и бесшумными тенями выскользнули из штаба. Снаружи негромко звякнул запираемый Ратегой сложный замок, зашуршал брезентовый полог, и в комнатке воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Та самая тишина, которую Ратега так сильно любила.

И Келли окончательно погрузилась в сон.

Ей снилось море. Огромное, бескрайнее, залитое мягким, тёплым золотым светом, какого никогда не бывало на мрачных улицах трущоб. В этом сне ледяной страх перед ревущим городским водопадом полностью испарился, уступив место невероятному чувству свободы.

Келли обнаружила, что находится глубоко под водой, но её лёгкие больше не горели от удушья, а из разбитой шеи не сочилась кровь. Она могла дышать здесь так же легко и свободно, как на суше. Вода вокруг была прозрачной, ласковой и тёплой, словно парное молоко. Намокшая мальчишечья куртка и тяжёлые ботинки больше не тянули её камнем ко дну — вместо них на ней было лёгкое, почти не ощутимое платье. Её тело стало невесомым, послушным и гибким, словно какой-нибудь тряпичной кукле наконец подарили настоящую, счастливую жизнь.

Вокруг неё весело кружились тучи рыб. Это были не те испуганные, бьющиеся в лозе серебристые речные караси, а сказочные, яркие морские создания. Они скользили мимо её лица, ласково задевая её вдруг ставшими длинными волосы, своими мягкими плавниками, и улетали вверх, к играющим на поверхности солнечным лучам.

Келли больше не тонула. Она танцевала под водой как настоящая балерина, плавно скользила, ныряла и вдруг стремительно вырывалась из волн ввысь. Девочка взлетала в самое небо, красиво кружась в тёплом воздухе, пока пёрышком снова не опустилась на зеркальную гладь Моря — а может, это был бескрайний Океан?

И — о чудо! — она осталась стоять прямо на воде. Келли доверчиво легла на это странное стекло, и ласковые волны мягко приподнимали и опускали её хрупкое тело. Лежа на поверхности, она могла до мельчайших деталей видеть сквозь прозрачную толщу всю удивительную флору и фауну этого таинственного, спокойного мира...

И тут она поняла, что прекрасный закат сменяется пурпурной тьмой, а в вышине появляются мириады звёзд. Это выглядело так, будто кто-то сделал огромный зонт, чтобы укрыться от солнца, но в нём появилось множество крошечных дырочек. Или, как если бы на тёмную, бархатную ткань кто-то со смехом высыпал все бриллианты мира… Так это было красиво!

Она страстно захотела дотянуться до этих звёзд и плавно взлетела ввысь. И в тот же миг за ней, прямо за её ногами, потянулся весь Океан (или это было Море?) со всеми его таинственными жителями. Толща воды последовала за ней в небо, и у Келли словно появилась прекрасная, мерцающая юбка длиной в тысячи километров…

Однако, чем ближе она поднималась к звёздам и темнеющему небу, тем сложнее ей становилось лететь. Воздух вокруг сгустился. На девочку начала давить тяжёлая, невидимая стена, в ушах появился оглушительный, нарастающий шум волн, а ощущение стало таким, будто её снова положили под ревущий водопад. На неё обрушивалась целая тонна невидимой воды, сдавливая грудь, и какой-то далёкий небесный голос начал мягко, но настойчиво звать:

— Килька… Килька…

Ей странным образом показалось, будто это имеет какое-то отношение к ней… Но это ведь была полная чушь! Ведь её зовут совершенно иначе. Её зовут… А как её зовут?

Внезапно эта утерянная мысль пронзила её сознание острой болью, и резкий, ослепительный вспыхнувший свет одной из далёких звёзд рывком вернул её в суровую реальность.

Келли резко открыла глаза и села на диванчике, тяжело и шумно дыша.