Призраки синих пальм
Глава 1а
3105 год, остров Фетти
1
Если бы боги решили сотворить растение в защиту разбойникам, они придумали бы кислярник.
Не те подстриженные кустики с ароматными мелкими ягодками, что растут во дворах особняков. Нет, дикие заросли выше человеческого роста, чьи колючие, почти голые, неуклюже растопыренные ветви сплетаются в сеть.
В этой гуще хорошо скрываться лихим людям – тем, кто умеет передвигаться нагибаясь, держась ближе к стволам, приподнимая ветви над головой. Если наловчиться, можно идти шустро и почти бесшумно, прислушиваясь к треску и проклятиям за спиной: стражники сноровкой похвастаться не могут и глубоко в заросли не заходят...
Шестеро грабителей, что сгрудились сейчас на опушке, у дороги, – те в кислярнике прижились. В самом сердце зарослей вырубили поляну, сплели шалаши и жили почти в безопасности. Знали: даже огнём их стража не выкурит – кислярник плохо горит. Выбирались из убежища только за едой и выпивкой на постоялый двор, хозяин которого тайком вёл с ними торговлю. Или, как сейчас, на добычу.
Долговязый, длинноносый главарь Кочет, чьи жёсткие рыжие волосы и впрямь походили на петуший гребень, деловито распоряжался (и видно было, что распоряжаться ему нравится):
– Паучишка, Репейник, Сметана – вы их пропу́стите и выйдете на дорогу сзади, отрежете им отход. А мы с Клыком и Недотёпой выйдем на дорогу перед ними.
– Слышь, Кочет, – опасливо спросил тощий альбинос Сметана, – а ежели они вылезут из фургонов и нам навешают? Вроде Мурлыка говорил, что в труппе сейчас – восемь морд? Нас-то шестеро всего...
– Мурлыка? – хмыкнул главарь. – А ты спросил Мурлыку, что там за циркачи такие страшные?
– Нет, – потупил Сметана бледно-голубые, почти прозрачные глаза. Он понял, что плохо расспросил осведомителя-трактирщика – и Кочет может прогневаться.
Но главарь был слишком занят мыслями о будущем нападении.
– А я и без Мурлыки эту труппу наперечёт знаю, – с чувством превосходства заявил он. – Видал их выкрутасы. У них война увела всех молодых. Те восемь человек – считай! – это два старика да две старухи, двое подростков да двое малышей. Кого из них ты боишься, Сметана?
Альбинос заткнулся. Зато насмешливо отозвался бывший наёмник Клык:
– Бояться там некого, это верно. Я вот другого не понимаю. На кой нам дались эти бродяги? Что тебе, Кочет, от них нужно? Фургоны на растопку для костра? Или отберёшь лютни с барабанами и начнёшь нам под музыку песни петь?
– А мы плясать будем, да? – хихикнул Репейник.
Кочет помрачнел. Пригладил рыжие волосы, которые тут же непокорно встопорщились.
Клык, сволочь, опять голос подал! В главари метит!
Эх, дать бы сейчас в зубы Репейнику! (Не Клыку, нет, Клыка если уж бить, то насмерть.) Но остальные тоже глядят вопросительно. Придётся растолковать.
– Так ведь цирк-то не чей-нибудь, а А́йри Шарго́, про неё всякое говорят. Слыхал я, что давно, лет тридцать или сорок назад, нашла она клад. Волшебную вещь, какие в старые времена умели делать. Продала она эту вещь алонкеям, те её за это прямо золотом осыпали.
– Да ну? – хмыкнул Клык. – И с таким богатством она по дорогам шляется? Кувыркается на потеху всякому сброду? Хотя могла бы купить хороший дом в любом городе и зажить спокойно.
Сметана и Репейник что-то согласно забубнили. Бесприютные лесные грабители не представляли себе счастья без крыши над головой, поэтому сейчас не понимали главаря и не верили ему.
Кочет понял: надо выкручиваться. Он надменно глянул в хмурые, янтарно-карие (почти волчьи!) глаза Клыка. Хотел уже сказать что-нибудь загадочное: мол, хороший главарь всегда знает больше всей шайки, вместе взятой. (Хотя ничего, кроме буйных сплетен, Кочет про цирк Шарго не слыхал – а уж сплетни-то никого не обошли...)
Но тут аккуратно влез в разговор Паучишка:
– Про старуху Шарго люди позвякивают: мол, она когда-то принесла придорожную клятву...
– Чего-чего? – поощрительно переспросил Кочет своего верного подпевалу.
– Ну, дети дороги – всякие актёры, проповедники, торговцы вразнос, бродячие лекари и прочая шваль, – зачастил Паучишка. – Они же, как и все, удачи хотят, верно? Вот самые храбрые из них дают придорожную клятву. На перекрёстке в полночь разжигают четыре костра, капают в огонь свою кровь и клянутся, что ни в жизнь на месте не осядут, а будут скитаться до тех пор, покуда смерть не поможет им донести дорожный мешок до последнего привала. А за это, дескать, мать-дорога будет их хранить от бед и дарить удачу. Вот, говорят, Айри Шарго в юности дала кровавую клятву – и нашла сокровище.
– Ишь ты! – посочувствовал Сметана циркачке. – Большие деньги, значит, имеет – а ни дом не купить, ни землю, ни слуг нанять...
– Я бы на её месте, – загорелся Репейник, хитрая лисья морда, – купил бы один дом в Эни́ре, другой в Вейта́де, а потом завёл себе удобную карету – и катался бы из города в город. А ещё бы я...
– Сначала заполучи деньги, – оборвал его Кочет. – Хорош болтать. Паучишка, бери арбалет. Всё равно в драке от тебя толку мало, так хоть стрелять умеешь. Сметана...
– У меня лук, – поспешно отозвался альбинос.
– Лук, да... Репейник возьмёт пистолет.
– Да на кой мне твой пистолет, если ни пороха, ни пуль? – возмутился разбойник. – Кончились запасы!
– А для страху. Циркачи-то не знают, что твоя дура не заряжена!
– У меня нож, – лениво сказал Клык.
– И у меня, – с удовольствием кивнул главарь, взмахнув складным ножом. Длинное лезвие рванулось вперёд, щёлкнуло стопорное кольцо. – А Недотёпе и оружия не нужно, с его-то силушкой. Возьмёт палку покрепче да и... Недотёпа, эй! Ты чего задумался?
– Прости, Кочет, – мягко, печально откликнулся плечистый разбойник, в круглом лице которого было что-то неуловимо детское. – Я на кислярник засмотрелся. До чего он, сволочь, быстро растёт! Меньше года – а какая чаща вымахала!
Он виноватым взглядом обвёл недоумевающие физиономии разбойников.
– Я ведь тут в сторожах ходил, когда на этом самом месте ещё росли синие пальмы. Аромат стоял – эх! А мы, если видели росток кислярника, выдирали с корнем, чтобы пальмам расти не мешал. Кто ж знал, что вскоре наши красавицы... что их тоже... с корнем...
Он сморгнул слезу с ресниц.
И тут случилось то, чего не поняли бы жители других островов. Казалось бы, что за дело грабителям, отщепенцам и бродягам, до загубленной захватчиками плантации? Но каждый из них с детства знал, что синие пальмы – гордость и богатство Фетти. Сказки о синих пальмах слушали, песни пели. Знали, что больше нигде это чудо не растёт, ни на одном из островов. А от мореходов-алонкеев слыхали, что и ни на одном архипелаге...
И теперь на всех лицах появилось общее выражение – горькое, злое. Разбойники вдруг стали похожи, словно братья, потому что видели сейчас одно и то же. Перед их мысленным взором над голыми сучьями кислярника встали стройные прямые стволы и закачались перистые голубоватые листья.
То, чего больше нельзя наяву увидеть на Фетти, потому что красавицы-пальмы рухнули под топорами захватчиков...
– Ублюдки, – хрипло бросил Клык.
– Ублюдки, – искренне откликнулся Кочет.
– Алонкеи тоже гады были, но чтоб этак... чтоб с корнями... – вздохнул Паучишка.
И все кивнули.
– Ладно, – опомнился главарь. – От наших охов-вздохов пальмы сызнова не вырастут. Расходимся вдоль дороги. И дайте фургонам подальше в чащу заехать.
* * *
В это время три цирковых фургона мирно катили по дороге, приближаясь к зарослям, где их поджидала засада.
Первым фургоном правила сама хозяйка – Айри Шарго. Худощавая, жилистая, сильная, она выглядела моложе своих пятидесяти лет – может, потому, что пряди прямых волос, рассыпавшихся по спине, были выкрашены в яркие цвета: зелёный, синий, красный... Ни единого седого волоса не видно было в этой радуге, доходящей женщине до лопаток.
Айри держала длинную палку с трещоткой на конце и время от времени привычно потряхивала трещоткой над головой страуса, запряжённого в фургон. Страус вышагивал неспешно, не обращая внимания на треск. Да и сама Айри почти не глядела на дорогу, увлечённая беседой со спутником, который сидел рядом с нею на передке фургона.
Только сейчас, оставшись наедине со старым другом, Айри могла наконец-то узнать побольше о его недавнем путешествии в Геренха́ртские горы.
На постоялом дворе, где заклинатель змей Э́шшу нагнал свою труппу, циркачи всё время были на глазах у посторонних людей. Собирались в дорогу, укладывали реквизит, запрягали страусов – и это тоже было зрелищем для кучки зевак. Эшшу сумел лишь шепнуть Айри и Утте: «Он жив и цел». Короткие слова скользнули от женщин к детям и к старому клоуну Фе́ржи – и усталая труппа оживилась, заулыбалась, принялась перебрасываться шуточками с зеваками.
От властной хозяйки труппы до семилетней Фи́ны – все любили Бе́йтера Шарго, который ещё год назад был акробатом и канатоходцем, а теперь в Геренхартских горах командовал отрядом москитов, вёл борьбу с захватчиками-северянами. Борьбу дерзкую и, возможно, безнадёжную. Выходцы из ада, как именовали пришельцев на Фетти, легко смогли бы уничтожить любой из маленьких отрядов – но поди отыщи их в лабиринте из ущелий, пещер, заброшенных рудников, отвесных круч и зарослей кислярника! «Наши горы – за нас!» – смеялись москиты, возникали рядом с врагом, наносили быстрый удар и исчезали.
И сейчас Айри выспрашивала у Эшшу всё, что тот узнал о её сыне:
– Верно ли, что не ранен? Ох, и опасно же там, в Геренхарте... Алонке́и-то по острову шастать не любили, а выходцам, говорят, что море, что суша – всё едино...
– Это так. Но выходцы опасаются лезть в старые каменоломни, в пещерные ходы-переходы. А москиты знают каждый провал, каждую трещину в скале.
– В горах по ночам холодно. У мальчиков хоть есть тёплая одежда?
– Вот с этим хорошо. Как раз когда я там гостил, к ним прорвалась стрекоза алонкеев. В тумане проскользнула, под носом у патруля выходцев. Ты же знаешь, алонкеи без приборов чуют направление. Доставили москитам оружие, лекарства. Да, и тёплую одежду тоже привезли.
– Надо же! Значит, и от осиянных светом фэев хоть какая-то польза бывает?
– Иногда... А знаешь, я ведь там, на борту стрекозы, приятеля встретил!
Старый циркач заулыбался, подставив солнцу лицо: тёмная кожа, белые зубы, весёлые молодые глаза и, как у всех из расы ша́утис, надбровный валик, в котором пряталось прозрачное третье веко (оно набегает на глаза в воде, когда ша́ути ныряет).
– Приятеля? – подняла брови Айри.
Алонкеи, ещё недавно бывшие владыками морей, презирали островитян и не водили с ними дружбы. Брали дань, вот и всё...
Эшшу рассмеялся и взъерошил свои седые курчавые волосы:
– На стрекозе грузом заправляет алонкей из Круга Серебра. Солидный, серьёзный фэй лет сорока с небольшим. Судно всю ночь играло со смертью, а он встретил нас такой спокойный, аккуратно одетый. Ногти, как положено, покрашены белым лаком, а на лаке – красные точки: он же с дипломатической миссией! Тюки с грузом велел вскрыть и всё пересчитать, а потом подписать расписку. Мол, хоть и бесплатно, но в Круге Серебра на всё – учёт!.. А когда москиты приняли груз, он заметил меня – и узнал. Обрадовался! Всю важность растерял. Напомнил, как тридцать пять лет назад...
Тут Эшшу замолчал и прищурился, припоминая:
– Нет, тридцать шесть уже тому... Помнишь, в шестьдесят девятом году по всему Эниру был шум? Осиянные светом фэи перевернули город – искали пропавшего ребёнка-алонкея. А я тогда его нашёл... Вот это и есть мальчик Лаго. Вырос, сдал экзамены в Круг Серебра... Надо же, как время летит! Я-то его помню восьмилетним.
Айри нетерпеливо дёрнула уголком рта. В другое время она и сама охотно поболтала бы о давних приключениях и о мальчике Лаго, из-за которого в городе и впрямь когда-то случился немалый переполох. Но сейчас ей хотелось слушать только о сыне.
Старый циркач заметил это и продолжил:
– Бейтер спокойно принял заморские подарки. Перед осиянными светом фэями не прыгал на задних лапках. Поблагодарил – и велел москитам переносить тюки на берег. А молодой алонкей с чёрной серьгой в ухе – стало быть, Круг Обсидиана, лекарь... так он надменно спросил Бейтера: почему, мол, островитяне принимают дары без должного почтения? Бейтер лекарю вежливо ответил: нам не милостыню дают, а выплачивают долг. Если бы, говорит, в своё время алонкеи не запрещали феттийцам строить корабли, то сейчас захватчиков, пришедших из-за Границы Ада, встретили бы два флота: алонкейский и феттийский...
– Так и сказал? – восхищённо ахнула Айри.
– Так и сказал. Лекарь покраснел, явно хотел сказать что-то резкое. Но фэй Лаго его одёрнул по-своему, на «рыбьем языке». Юнец хоть и злился, но замолчал, отошёл в сторонку. Что ж, всё понятно. Алонкеям приходится туго, для них сейчас важен любой союзник... А пока меня не было – как вёл себя Нуш?
– Твой приёмыш – славный мальчишка. Выступать со змеями я ему до твоего возвращения всё-таки не велела. Дело опасное, как сказала хрустальная ваза о забивании гвоздей. Нуш пока на представлениях в барабан бьёт. Ничего, справляется.
– Да, у мальчика хорошее чувство ритма. Без этого не научишься змеиным пляскам. Помню, когда я был жрецом, мой учитель говорил...
Эшшу резко оборвал фразу.
Айри искоса глянула на друга. И ведь сколько лет прошло, а до сих пор на Эшшу иногда накатывают переживания из-за того, что жрецы-шаути изгнали его со Змеиного острова!
– А всё равно мальчишка ловит змей, – бодро заговорила женщина, чтобы отвлечь Эшшу от невесёлых мыслей. – Только отвернись – снова жуть ядовитую тащит, лягушек для неё добывает. Сейчас у него в горшке новое страшилище сидит. Он сказал: рубиновый аспид.
– Нуш не ловит змей, – сказал шаути мягким голосом доброго человека, вынужденного много раз повторять одно и то же. – Нуш приглашает змей в гости. И обещает вскоре выпустить. Мы с ним ни за что не лишили бы свободы благородное существо.
– Да знаю я, ты говорил... Но всё-таки у меня сердце не на месте. Вот ребёнок сейчас спит в обнимку с горшком. А вдруг этот рубиновый аспид уползёт и кого-нибудь тяпнет?
Эшшу обернулся, приоткрыл оконце в передней стенке фургона, заглянул внутрь и сказал негромко:
– Нуш не спит. Он медитирует... то есть мысленно беседует с чешуйчатой гостьей. Не будем им мешать.
И оба тише заговорили о суровом Геренхарте, о подлых выходцах из ада и о неуловимом, бесстрашном командире москитов Бейтере Шарго...
* * *
На передке второго фургона сидела невысокая, крепкая, большегрудая женщина. Была она чуть младше Айри, но выглядела гораздо моложе – никто не дал бы ей и сорока, а седина не видна была в светлых волосах.
За её спиной в стенке фургона открылось окошко. Из фургона выглянула прехорошенькая семилетняя девочка. Тряхнула облачком белокурых кудряшек и позвала голосом человека, который собирается поделиться страшной тайной:
– Бабушка! А чего я знаю!.. Ну, ба-аб...
Женщина вздрогнула и, не оборачиваясь, ответила:
– Фина, я же тебя сто раз просила: зови меня по имени! Бабушки-дедушки по домам сидят, а здесь цирк!
– Бабушка Утта, – поправилась девочка (не видя, как женщина поморщилась), – а Нуш рогатку не выкинул! Ему тётя Айри велела выкинуть, а он не выкинул! Ага! Он её под фургоном прицепил, вот!
– Фина, ну в кого ты такая ябеда?
– А мне бабушка Ги́рфа говорила: если видишь – в доме что-то не так, ты сразу скажи старшим, это будет по-хозяйски!
– Фина, бабушка Гирфа осталась в деревне. Ты сама выбрала, с кем жить – с папиной или маминой роднёй.
– Ага! В цирке веселее!
– А раз выбрала, так и живи по-нашему. Не ябедничай. Не подглядывай за всеми. Не подслушивай.
– Ага! – Фина ухитрилась вложить в коротенькое словечко высокий драматический накал непонятой души. Оконце захлопнулось.
Утта хмыкнула и взмахнула трещоткой, подгоняя страуса, замедлившего шаг.
Конечно, она поступила правильно, забрав осиротевшую внучку из деревни. Да и дочь не надо было отпускать из цирка. Ах, влюбилась? Ну и что? Поплакала бы да забыла красивого дурака. А слёзы... да сколько, наверное, слёз ей пришлось пролить у такой свекрови, как Гирфа! Загнали доченьку в могилу, жуки земляные! А красавчик этот деревенский, едва овдовев, тут же снова женился – как же, мол, в доме без бабы? Та, другая, пошла рожать в год по ребёнку. Старшая-то дочка, от первой жены, никому в семье не нужна оказалась. Охотно отдали второй бабушке, в цирк...
Отдали – вот и хвала всем богам! Фина – славная девочка, умная и смелая. А что ябеда и шпионка... ну и ладно, у всякого свои недостатки. Всё равно она для Утты – солнышко и счастье.
Глава 1б
* * *
Третьим фургоном правил двоюродный брат хозяйки цирка, в котором сейчас мало кто узнал бы забавного клоуна Фе́ржи Шарго. На представлениях он вышагивал на ходулях, носил костюм, расшитый перьями, и закрывал лицо маской с длинным клювом. Долговязый «человек-птица» под весёлую музыку ловил прыгающих вокруг ребятишек, а те легко уворачивались, хохотали и кричали дразнилки.
Сейчас на передке фургона сидел щуплый горбатый старик, в его облике не было ничего потешного. Он ел лепёшку, неспешно откусывая маленькие кусочки, и так ушёл в печальные мысли, что не замечал ничего из творившегося позади.
А позади него отворилось боковое окно фургона. Выглянул парнишка лет пятнадцати – курносый, веснушчатый, с тёмными растрёпанными волосами. Глянул вверх. Высунул руки, ухватился за край крыши. Ловко, бесшумно и гибко подтянулся на руках – и вылез наверх.
А на крыше сидела четырнадцатилетняя девочка, свесив ноги вниз и глядя на убегающую назад дорогу.
– Потолковать надо, Ила́ра, – тихо сказал парнишка ей в спину.
Девочка резко обернулась. Она очень походила на Айри Шарго: те же зелёные глаза, светлая кожа, острый подбородок. Только волосы – короткие, до плеч – были не разноцветными, а каштановыми.
– Что ты подкрадываешься, Ри́ке? – недовольно спросила она. – Прямо как Фина!
– Я не подкрадываюсь! – шёпотом возмутился Рике. – Я, что ли, виноват, что ты сидя спишь? С фургона не свались!
Илара зло сощурилась. Рике понял, что не с того начал важный разговор, и продолжил с показной небрежностью:
– Мне тут Фина одну беседу пересказала. Хозяйка с Уттой толковали.
– А мелкая паршивка подслушивала? – хмыкнула Илара. Но злость в её глазах сменилась любопытством.
– Ну да, подслушивала. Как всегда. Она говорит, что Утта и Айри задумали нас поженить.
– Поженить? Нас с тобой?
– А кого же ещё?.. Чтоб труппа была крепче. А то, мол, дочка Утты в своё время вышла за деревенского парня. А Бейтера, Люсину и Кунта увела война. Если ещё и мы с тобой разбежимся в разные стороны – конец цирку Шарго.
– Вот оно как... – с непонятной интонацией протянула девочка. – И что думаешь про их затею?
– За меня они зря беспокоятся. Я уж точно не разбегусь ни в какие стороны. Здесь мой дом, другого нету. Как подобрал меня Бейтер на вейтадских задворках, так я и жить по-настоящему начал. Кем бы я стал без цирка Шарго? Ворюгой уличным? А тут я – канатоходец, во! И если для труппы надо, чтоб я на тебе женился, так я чего... я не возражаю.
– Ах, бедняжка! – напряжённо зазвенел голос девочки. – На какую жертву готов ради цирка!
Парнишка не почувствовал опасности.
– Почему – жертву? Ты девчонка ничего. Хорошо работаешь, сборы неплохие, публике нравишься. А что не красавица... так не всем красавицами-то быть!
– Уродина, да? – выдохнула Илара.
– Почему – уродина? Просто подбородок торчит, как лодочный румпель. И глаза, как у рыси. А вообще-то ничего...
Тут Рике, который до сих пор смотрел на придорожные заросли кислярника, перевёл взгляд на девочку. И вздрогнул: глаза её и впрямь походили на глаза рыси, они полыхали злющим зелёным огнём!
Парнишке представилось – чётко, словно наяву – как от крепкой затрещины он кубарем летит с крыши фургона на дорогу.
Так бы и случилось, но тут пронзительный свист разрезал воздух, вспугнув в чаще стайку голубей.
Передний фургон остановился. Утта и Фержи, ещё не видя, в чём дело, спрыгнули с козел. Оба на всякий случай сдёрнули с пояса холщовые мешочки, готовясь набросить их страусам на головы, чтобы те стояли спокойно.
Илара и Рике встревоженно переглянулись.
Фина, отворив дверь, выпрыгнула из фургона:
– Бабушка Утта, что случилось?
Ей никто не ответил.
Из зарослей на дорогу вышли шестеро бродяг – обросших щетиной, одетых в отрепье. Двое с грозным видом держали пистолеты, третий поднял арбалет. Ещё один – белёсый, словно моль – натянул лук. Стрела выцеливала добычу.
Первым нарушил молчание разбойник с длинным ножом – рыжий, голенастый, похожий на петуха:
– Ни с места, господа проезжие! Если добровольно развяжете кошельки и откроете сундуки – дело обойдётся без трупов.
– Парни, вы нас ни с кем не спутали? – отозвалась Айри Шарго. – Какие сундуки у бродячих актёров? Да такое только безголовому в голову придёт! Вы бы ещё потребовали мои фамильные драгоценности, как на бегу крикнул заяц гончим!
– Фамильные или нет, а про твои богатства, старуха Шарго, люди песни поют, – хмыкнул рыжий главарь. – Если твоих жонглёров, танцоров и прочих акробатов потрогать огнём да железом – расскажете, где и что у вас припрятано. Сметана, Паучишка, держите их на прицеле!
Маленькая девочка испуганно пискнула.
– Фина, прячься! – тихим страшным голосом приказала Утта.
Фина ещё раз пискнула и ловко, словно ящерка, юркнула под второй фургон. В третий фургон без команды шмыгнул старый клоун.
– Ну-ка, Недотёпа, – кивнул главарь плечистому невысокому разбойнику, – покажи господам циркачам, с кем они дело имеют.
Недотёпа вздохнул, подошёл к переднему фургону, ухватил его за оглоблю и рывком опрокинул набок.
В фургоне что-то загремело. Страус, тоже поваленный набок, заорал и забился в постромках.
Эшшу, не обращая внимания на стрелы, нацеленные на него, бросился к страусу и завозился с постромками.
– Не двигаться! – рявкнул главарь. – Пристрелю!
– Не мешай ему, Кочет, – встрял хмурый остролицый разбойник. – Если страус переломает ноги, кому мы его продадим?
– Клык, не шелести! – огрызнулся главарь. – Страусов лучше забить на мясо, чем возиться с продажей. А если...
Он не закончил фразу.
Дверца опрокинутого фургона (которая теперь оказалась наверху) откинулась. Наверх выбрался худенький темнокожий мальчик-шаути с горшком в руках. Встал во весь рост под нацеленными на него стрелами, спросил с любопытством:
– Ой, а что вы здесь...
Но тут он потерял равновесие и грохнулся с фургона на дорогу.
Глиняный горшок разлетелся в осколки. Ярко-алая змея скользнула в высокую придорожную траву.
– Аспид! – взвыл мальчишка. – Рубиновый! Ой, он к вам пополз, ловите! Только осторожно! Не задавите!
У кого бы тут нервы выдержали? Поневоле разбойники опустили взгляд на траву: не подползает ли к ним красная смерть? Лучник чуть опустил стрелу, арбалетчик на миг потерял прицел.
И тут из-под фургона выглянула Фина. В руках у неё была рогатка.
– Ага! – пронзительно завопила девчонка и выстрелила из рогатки в лучника.
Это был великолепный выстрел! Круглый камень врезался разбойнику в лоб. Альбинос выронил лук и, пошатнувшись, рухнул в траву.
Арбалетчик вздрогнул от вопля и выстрелил. Но прицел был потерян, стрела ударила в дверцу фургона.
Грабители, вооружённые пистолетами, почему-то не сделали ни одного выстрела.
– Клык, Репейник, Паучишка – бей их! – заорал Кочет.
Навстречу бегущим грабителям кинулись, соскользнув с крыши фургона, Илара и Рике. Их когда-то учил драться отчаянный Бейтер Шарго, и теперь оба действовали смело и слаженно.
Илара, низко пригнувшись, боком метнулась наперерез Репейнику. Разбойник споткнулся о девчонку, «клубком» оказавшуюся у него под ногами. Он попытался удержать равновесие, но Рике, пробежав мимо, развернулся и двинул его по затылку.
Репейник ничком растянулся у дороги. Илара вскочила ему на спину и, вцепившись в волосы, принялась бить его головой о землю. При этом она крикнула Рике:
– Помоги Эшшу, там двое!..
Тем временем Паучишка, бросив ставший ненужным арбалет, бросился к Утте, которая почти успела скрыться в фургоне. Разбойник поймал женщину за лодыжку:
– Не трепыхайся, козочка!
«Козочка» обернулась. В руках у женщины была схваченная в фургоне кастрюля – и она с размаху надела её грабителю на голову.
По лицу Паучишки потёк холодный зелёный нааш. Густая травяная жижа залила глаза, уши, рот. Разбойник сорвал кастрюлю и попытался протереть лицо, но Утта успела взять скалку и принялась со всех сил охаживать его по голове и плечам, яростно приговаривая:
– Стрелять вздумал? Стрелять, да? А если б ты мне в ребёнка попал, тварь?
Но даже её крик не мог перекрыть пронзительного визга маленького Нуша:
– На змею не наступи́те! Пожалуйста! Вдруг она ещё тут!.. Вдруг убьёте!..
А у первого фургона Эшшу действительно сцепился с двумя противниками.
Недотёпа размахнулся, чтобы ударить Эшшу по уху. Но где было разбойнику, пусть даже силачу, тягаться с бывшим жрецом, который с детства до старости упражнялся в боевых змеиных плясках! Шаути нырком ушёл под замахнувшуюся руку, оказался сбоку от разбойника и ударил его ребром стопы под колено. Грабитель неуклюже упал на колено, потерял равновесие, стукнулся головой о колесо фургона и затих.
Эшшу тут же перенёс внимание на второго врага. Хищно оскалившийся Клык не успел взмахнуть ножом, как Эшшу встретил его прямым ударом в нос.
Разбойник шарахнулся назад, а сзади его принял Рике и швырнул через бедро.
При падении Клык выронил нож. Искать его в траве было некогда. Разбойник вскочил и кинулся в драку безоружным. Лицо его было залито кровью.
– Убью! – страшно выдохнул он.
Но тут страус, уже поднявшийся с земли, возмутился творящимся вокруг безобразием и лягнул Клыка жёсткой мозолистой ногой, угодив в живот...
Главарь Кочет не видел, как били его доблестное войско. Перед ним сияли яростные, презрительные, бесстрашные глаза Айри Шарго. Она хохотала:
– Иди сюда, рыжий! Сейчас от тебя одна шляпа останется! Да и та мятая!
Разбойничий вожак зарычал. Нож словно сам рванулся с замахом вперёд, потянув за собой кисть... и полоснул воздух. Айри вдруг очутилась рядом, почти вплотную – и тут же отшатнулась. Снова замах, снова проклятая циркачка так близко... и снова ускользнула!
В пылу схватки, в горячем желании угодить клинком по вёрткой гадине Кочет не сразу ощутил боль. Почувствовал только, что скользко держать рукоять ножа. Отпрыгнул назад, глянул – рукав в крови.
Но ведь стерва безоружна?!
Айри Шарго разулыбалась во все белые, крепкие зубы.
– Шкуру лоскутами спущу! – звонко крикнула она и взмахнула рукой. Из стального браслета глядело серое лезвие. Оно было куда короче, чем нож разбойника. И всё же Кочет поверил, понял: да, циркачка спустит с него шкуру! Лоскутами!..
И в этот момент произошло нечто ужасное.
Раздался низкий, тяжёлый рёв. Над дорогой поползли красные, зелёные, синие полосы дыма. Среди них, кувыркаясь, летели снопы цветных искр.
– Ду́хи! – взвыл Клык. – Духи мёртвых!
Мало что могло устрашить бывшего наёмника. Но это...
И без его крика разбойники были перепуганы, а тут и вовсе ударились в панику.
– Ходу! – завопил Кочет и, забыв о ранах, первым кинулся в заросли кислярника.
За ним устремились и Клык с окровавленным лицом, и Паучишка, перемазанный зелёной жижей нааша, и Репейник, кое-как вскочивший на ноги и отшвырнувший от себя разъярённую Илару.
Сметана, только к этому моменту пришедший в себя, покрутил головой и чуть ли не на четвереньках тоже рванул в спасительный кислярник.
Победители глядели им вслед. Боевая злость покидала циркачей. Утта села на ступеньку фургона, крепко обхватила руками свои плечи. Женщину трясло.
А вот Айри словно и не дралась только что, словно не плясала – клинок против клинка. Спокойная, уверенная улыбка, высоко поднятая голова, расправленные плечи...
– Фержи! – окликнула она двоюродного брата. – Вылезай из фургона! Как ты их славно пугнул! И как жутко ревел в рог!
Горбатый клоун осторожно выглянул за дверь фургона:
– Я боялся, что ты будешь ругаться. Я же весь потешный дым извёл.
– Ничего, зато всех нас выручил! – Айри улыбнулась и добавила так же ласково: – А деньги за дым я из твоей доли вычту.
Клоун хихикнул: сестрица была скуповата, и это не было тайной. Впрочем, насчёт «вычту» она, скорее всего, пошутила.
А хозяйка цирка уже обернулась к девочке:
– А Фина-то, Фина!.. Героиня наша! Кто драку начал, а?
Малышка зарделась.
– Я вот этой героине-то уши накручу! – зябко пообещала Утта. – Чтоб во взрослые разборки не совалась. А если бы стрела, что в дверце торчит, в человека вляпалась?
– Ой, да ладно, моё детство тоже прошло в драках, как похвасталась улитка бойцовому петуху! – Айри погладила девочку по светлым кудряшкам. – Рике, Илара, вы молодцы! Бейтеру бы понравилось, как вы сражались... Утта, ты со скалкой опаснее, чем наёмник с мечом!
– Я за внучку кого угодно в землю вколочу, – успокаиваясь, ответила Утта. – Глянула на Фержи и добавила: – И за мужа.
Клоун расплылся в счастливой улыбке.
– Нуш, – повернулась Айри к мальчику-шаути, – ты ведь нарочно это проделал – с горшком и змеёй? Ни за что не поверю, что ты нечаянно оступился. Ты же учишься змеиным пляскам.
– Конечно, – учтиво кивнул мальчик. – Но не совсем. Да, добрый аспид помог напугать врага, но разбивать горшок я не хотел. Очень сожалею.
Он говорил так же, как Эшшу: вежливо, мягко, складно.
– Горшок – невелика цена за победу, – улыбнулась Айри. Сейчас поставим фургон на колёса... Эшшу, ты что?..
Шаути обернулся к товарищам. Лицо его было серьёзным и встревоженным.
– Наши гости кое-что здесь забыли, – сказал он негромко.
Только сейчас, словно с глаз спала пелена, все увидели, что возле колеса лежит плечистый разбойник – тот, что перевернул фургон.
* * *
Сквозь вязкий туман, обволакивающий Недотёпу, мягко пробивались голоса.
– Ещё воды плесни...
– Да где я ещё возьму, ручей далеко...
– Ой, он, кажется, помер...
Голоса дробились, повторялись, отзывались эхом в голове Недотёпы. Парню казалось, что он спит, а его зачем-то будят.
Но понемногу сознание прояснилось, он начал понимать смысл слов и даже попробовал ответить:
– И никуда я не помер...
Кажется, получилось это выговорить. Вон как радостно кто-то завизжал:
– Живой, живой!
Мир окончательно вернулся: заросли кислярника, дорога, колесо фургона и маленькая девочка, которая прыгает и бьёт в ладоши. Радуется так, словно это родной и близкий человек пришёл в себя.
Впрочем, и у остальных циркачей, обступивших Недотёпу, тоже улыбки на лицах.
Только сейчас парень сообразил, что рубаха мокра на груди. Его что, облили, чтоб очухался?
Женщина с разноцветными волосами наклонилась над ним. Перестала улыбаться. Сказала сурово:
– Я – Айри Шарго. Не советую трепыхаться. Обработаю до полной красоты, как сказал гранильщик алмазу.
И качнула перед его лицом правым запястьем.
Боясь пошевелиться, Недотёпа скосил глаза на опасное украшение.
Руку женщины охватывал широкий стальной браслет. От браслета на тыльную часть ладони отходила пластинка с узорной гравировкой. А из-под пластины торчало лезвие. Видал Недотёпа такие штуковины. Тряхнёшь рукой – лезвие и выскочит.
Героем Недотёпа сроду не был. А грозная Айри Шарго совсем не походила на старуху (как называл её Кочет). Незадачливый разбойник замер, стараясь дышать незаметно.
Тут к Айри подошёл паренёк лет пятнадцати:
– Слышь, хозяйка, я тут оброненный пистолет подобрал. Только он не заряжен. – И обернулся к пленному разбойнику: – Вы что, с нами в игры играли?
Недотёпа вытолкнул из пересохшего горла:
– У нас порох давно кончился.
И не понял, почему циркачи расхохотались.
– Порох у них кончился, у грозных грабителей! – умилилась Айри. И тут же посерьёзнела: – Ладно, хватит тут торчать, как сказала горная лавина, глядя вниз. Ставим фургон на колёса, запрягаем Проказника...
Недотёпа принял эти слова как приказ. Голова ещё гудела, но он встал и вцепился в фургон, молясь всем богам, чтоб ничего не поломать. Труппа цирка оказалась достойной слухов, которые про неё ходили. Айри Шарго внушала парню настоящий страх. Лезвие, кстати, она не спрятала обратно в браслет.
Рывок – и фургон встал на колёса.
Недотёпа замер, ощутив за спиной странную тишину. Затем медленно обернулся.
Айри глядела на него оценивающе. Прищурилась. Словно на рынке выбирала страуса.
– Как прикажешь тебя называть?
– Недотёпа, – робко отозвался парень.
– Кем был до того, как на разбой подался?
Вопрос нарушал традиции детей дороги. Нельзя расспрашивать незнакомца о прошлом, за это можно получить по зубам. Но Недотёпа не рискнул промолчать или огрызнуться.
– Сторожил рощу синих пальм. Вот эту самую... когда она ещё была. А потом началась война...
– Ясно. Утта, глянь: подойдёт ему цирковой наряд Бейтера?
– Этот в плечах пошире, – без удивления ответила Утта. – Но ничего, малость расставлю.
– Хорошо... В труппе нужен силач. Будешь выступать, Недотёпа.
Это было сказано очень просто и уверенно.
– Я?.. Да я... – залепетал Недотёпа. – Я не буду!
– Будешь, – тоном терпеливой матери сказала Айри и обернулась к седому шаути, запрягавшему страуса. – Эшшу, с Проказником всё в порядке?
– Цел, – откликнулся шаути.
– Все по фургонам, – махнула рукой Айри. – Недотёпа, поедешь с Эшшу и Нушем. Не бойся, сегодня там нет змей. Аспид уполз. – Она обернулась к мальчику-шаути и добавила внушительно: – И ловить мы его не будем!
У Недотёпы шла кру́гом голова. Мир до сих пор был хоть и тоскливым, но понятным насквозь. И вдруг он разлетелся в осколки – и эти осколки заплясали вокруг в ослепительном разноцветном танце.
Недотёпа представил себя посреди толпы... и все глядят на него, беднягу...
– Я боюсь, – честно признался он.
– Бояться теперь ты будешь только меня, – приветливо откликнулась владелица цирка.
– Да я же не умею...
– Научим, – отмахнулась Айри.
– Не спорь, – улыбнулся седой шаути. – Меня когда-то она тоже не спрашивала.
– И меня, – хохотнул горбун.
– И меня, – усмехнулась Утта. – С нею спорить, что землетрясению ставить условия. Или урагану.
– А стражники? – предпринял Недотёпа последнюю попытку восстановить прежний, знакомый мир. – Узна́ют же меня...
– Не ты первый у нас такой, – ухмыльнулась Айри. – Для представления раскрасим тебе лицо разноцветной глиной. Не то что родная мать – даже сборщик налогов не узнает... Фина, паршивка, сейчас же вылезай из-под фургона, не то за уши вытащу! И выбрось рогатку!
Бывший разбойник с изумлением понял, что не хочет перечить этой невероятной женщине. И на душе вдруг стало тепло, словно он поднялся на крыльцо дома, где... где его не прогонят от дверей.
– Хозяйка... – неуверенно позвал он.
Айри обернулась с передка фургона.
– Бе́ппе, – сказал он. – Меня зовут Беппе.
Айри Шарго кивнула:
– Давай в фургон, Беппе.
Глава 2
2
Ту́нно Ко́льче, «рука наместника» (как в Энире называли градоначальника), откинулся в кресле, вдохнул воздух, напитанный пряным ароматом синей пальмы, и с наслаждением огляделся.
Он всё не мог привыкнуть к окружающей его роскоши.
Как же высоко поднялся он за прошедший год!
Кем он был до нашествия иноземцев? Да никем! Мелким чиновником в ратуше. Чернильница, перо, стопа бумаги и стол с хорошим видом на начальника. «Тунно Кольче, ты опять опоздал к открытию канцелярии!.. Тунно Кольче, ты опять задержался с обеда!.. Тунно Кольче, не собираешься ли ты опять пораньше удрать домой?..»
Подумать только, какие великие катаклизмы должны были свершиться, чтобы вознести наверх Тунно Кольче!
Незримый, непреодолимый океанский барьер, издревле называемый Границей Ада, понемногу истаял, истончился – и оказалось, что за ним не ад, а иные земли и моря. И оттуда, из этих загадочных морей, ринулся на юг флот северян... Или это алонкеи первыми на север ринулись? Демон их знает. Тунно Кольче не разбирался в высокой политике, да и кто бы стал его посвящать в детали мировых сражений? Важно другое. На Фетти алонкеи потерпели поражение. Отдали остров новым господам, именующим себя Циклон-и-Бриз. Вроде кланы у них такие... Вот это надо бы разузнать подробнее, да разве к ним с вопросами сунешься?
Зато при смене власти наверх поднимаются люди с мозгами. Донёс новым господам на начальника канцелярии – и ты уже начальник. Донёс на командира стражи – и ты уже командир. Донёс на градоначальника – и... ага!
Тунно Кольче открыл глаза и с чувством осмотрел кабинет, останавливаясь взглядом на каждой детали, говорящей о роскоши.
Золотистые портьеры – к ним и рукой-то прикоснуться боязно! Тяжёлая мебель с ножками в виде звериных лап. Рисунки по стене... Кольче забыл, как они называются... виноградные лозы с гроздьями, очень красиво.
Но главное – полки. Когда-то на них стояли фигурки, вырезанные из разных сортов дерева, прежний хозяин их собирал, не жалел денег. После его смерти вдова, дура такая, преподнесла все фигурки императору Массимару.
Но остались сами полки. Бесценная древесина синей пальмы! Теперь – поистине бесценная, ни за какие деньги не купишь, раз плантации загублены. А запах-то какой, запах! Целебный, говорят...
Нет, правда, не в каморке же Кольче ютиться! Перебрался сначала в дом бывшего градоначальника. Но сбежавший сукин сын любил похваляться тем, как скромно он живёт... Да просто скупердяй он был. Дом небольшой, мебель старая...
Нет уж, не затем Тунно Кольче пробился к власти, чтобы прозябать в собачьей конуре. Он подумал-подумал да и занял лучший в городе дом.
Когда-то здесь жил самый богатый и самый влиятельный в Энире человек – лесоторговец Крайт Рокенно. После его смерти дом достался вдове, а та вышла замуж за чиновника из Вейтада и с ним уехала. Вроде кто-то говорил Кольче, что и она уже умерла. Кому теперь принадлежит дом? Ах, супругу-вдовцу? Так императорские чиновники сейчас забились по щелям и не высовывают носа наружу. Где сейчас император Массимар? Нету его! Погиб!
Поэтому он, «рука наместника» (нового, северного наместника!), расположился в этом доме. Гуляет в ухоженном саду, где растёт редчайшее «змеиное дерево», закрученное в спираль. Отдыхает на веранде, украшенной ажурной решёткой. Обедает в столовой с парчовыми золотистыми занавесями на окнах... кстати, а не приказать ли служанкам подать ужин?
Да, чтоб не забыть... Всю здешнюю челядь следует завтра же уволить: смотрят непочтительно. Оставить только слугу, которого привёл сюда с собой. Назначить его экономом – и пусть наберёт новую прислугу. Но все эти хлопоты – завтра, а сейчас – ужинать, ужинать...
Но Кольче не успел отдать приказа. Приятные размышления были прерваны тревожным возгласом слуги:
– Господин!.. Господин!..
– Что случилось?
– Там, у ворот... там приезжий... э-э... тоже господин. Он грозится вынести ворота, если его не впустят. Говорит, что его зовут Вейки Вейчер. И что он – хозяин этого дома. И что у него широкие полномочия!
* * *
Вейки Вейчер отнюдь не выглядел человеком, способным вынести ворота.
Сколько ему лет, этому маленькому человечку? Волосы белоснежные, а глаза смотрят молодо и дерзко. Усы, хоть и седые, лихо закручены.
А уж одет-то... Алый камзол с чёрным пышным кружевом. Великолепная шляпа, чёрная с серебром, украшенная страусовым пером. За пояс заткнута пара перчаток из тонкой кожи.
Но сапоги, сапоги... Невероятно толстые подошвы и высокие прямые каблуки – он что, надеется так прибавить себе росту?
Не имя гостя, а эти сапоги разбудили память Тунно Кольче. Сколько лет-то прошло – тридцать пять или тридцать шесть?
Шестилетний Тунно с другими ребятишками прыгает и кричит дразнилку:
Вейки Вейчер из Вейтада
Слопал бочку винограда
И на крыше в дымоход
Съехал задом наперёд...
Точно! Он! Заявился тогда в Энир. Кричал, что он «ворон наместника», что у него широкие полномочия. Проверял, в порядке ли содержатся дымоходы и бочки с дождевой водой. Во избежание пожара. Даже на крыши забирался. Как же смеялись над ним горожане! За спиной, разумеется. Всё-таки «ворон наместника» – это чиновник. И не из мелких.
А раз бывший чиновник бывшего наместника – стало быть, фигура, удобная для ареста. Можно и нужно проявить бдительность, отправив сомнительного человечка в тюрьму.
Прямо сейчас послать за «службой спокойствия»?
Нет, пожалуй, умнее сперва его разговорить в учтивой беседе.
– Полагаю, нам нужно многое обсудить, – сказал Кольче приветливо. – Позвольте пригласить вас на ужин. И вашу прелестную спутницу.
До этого градоначальник не обращал внимания на юную барышню в сером дорожном платье, скромно стоявшую за плечом Вейки Вейчера. Ну как – скромно? Лицо, как принято, прикрыла веером. А поверх веера нахально глазела на Тунно Кольче. Может быть, растрепались волосы, которые он аккуратно зачёсывал на лысину? А то с чего бы глазеть?
А сама-то, кстати, лягушка лягушкой. Кольче успел увидеть, когда входила. Рот некрасивый, большой, на щеках сквозь загар пробиваются веснушки, кисти рук крупные, как у простолюдинки. Такими руками бельё стирать, а не веером поигрывать.
А Вейки Вейчер, между прочим, забыл представить эту девицу. Как вошёл – сразу начал орать про свои хозяйские права. И свои широкие полномочия. Только сейчас спохватился.
– Моя внучатая племянница, – обернулся он к девушке. – Тавиния Кумбс. Мы с нею принимаем ваше приглашение. Хотя ещё вопрос, кто кого приглашает. Вот за ужином это и выясним. Да, кстати, распорядитесь, чтобы накормили и устроили моего слугу Довера.
Стоявший у двери дюжий молодец, больше похожий на наёмника, чем на слугу, учтиво поклонился градоначальнику.
* * *
Однако ужин не доставил Тунно Кольче удовольствия.
Нет, повар-то не подвёл, расстарался. Хоть и сказали ему чуть ли не в последний миг, что кормить придётся троих, а всё же он как-то выкрутился, стряпня удалась на славу.
Что испортило градоначальнику аппетит, так это беседа с гостями.
Сначала-то всё шло превосходно. Гость рассказал последние новости с Аркона. Да, император Массимар действительно погиб в сражении, это не сплетни. Да, его сын, наследный принц Гартион, которого теперь называют некоронованным королём, держится в осаждённой крепости Веррот... нет, крепость ещё не взята, но всё идёт к тому.
Затем гость сам, почти без наводящих вопросов, рассказал, что из Вейтада он давно перебрался в Аркон-То. За безупречную службу его перевели в Дворцовую канцелярию. Тоже «вороном», но уже столичным.
Тунно Кольче мысленно возрадовался: не такую уж мелкую птичку ему удалось сцапать! И сочувственно поинтересовался: тяжело, наверное, по нынешним временам живётся бывшему имперскому чиновнику? И даже опасно, да? Приходится, наверное, скрывать прошлое?
Ответ был совершенно убийственным:
– Нет, зачем скрывать-то? И почему же «бывшему»? Дворцовая канцелярия осталась Дворцовой канцелярией. А что во дворце сидят другие правители – это дело житейское. Власть время от времени меняется, так было всегда и так будет всегда. А чиновники остаются.
Градоначальник как поднёс к губам свёрнутую лепёшку с куском сыра внутри – так и застыл, даже рта не закрыл.
Почему-то ему не пришла в голову простая мысль: он, Тунно Кольче – не единственный на свете чиновник, которому наплевать, кому служить, лишь бы платили жалование да продвигали наверх...
Тихонько хихикнула Тавиния. Должно быть, Кольче забавно выглядел с разинутым ртом. Опомнившись, он заработал челюстями.
А Вейки Вейчер, который на глазах перестал быть нелепым и безобидным, продолжил веско:
– И на ваш гостеприимный остров я прибыл не только для того, чтобы полюбопытствовать, кто сейчас нахально расположился в моём доме. У меня два серьёзных поручения от Канцелярии.
Он похлопал по бархатному мешочку у себя на поясе:
– После ужина дам документы для ознакомления. Сейчас не будем лапать их жирными руками... Во-первых, я должен разыскать некоего смутьяна. Второе поручение неофициальное, но я не считаю необходимым делать из него глубокую тайну. Начальник Дворцовой канцелярии лично просил, чтобы я проверил в Энире и Вейтаде лояльность и деловые качества чиновников, которые при новой власти заняли высокие должности.
Хорошо, что градоначальник успел проглотить свой кусочек лепёшки. Иначе подавился бы.
Впрочем, Кольче быстро пришёл в себя. Будь он тугодумом, сидел бы и по сей день в ратуше писарем.
Он не сделал ошибки. Не кинулся тут же освобождать дом, чтобы превратиться после этого в посмешище для всего Энира.
Нет, он спокойно предложил дорогому гостю завершить трапезу чашей отличного нааша. Нигде не готовят такой нааш, как на Фетти.
– Фу, – негромко сказала дерзкая девчонка. – Жижа травяная.
– Ты просто не привыкла к этому напитку, Тавиния, – добродушно усмехнулся её дядя. – Нааш успокаивает волнение, укрепляет душевное спокойствие и дарит мирную радость.
Тунно Кольче дождался, пока грозный гость осушит чашу и (хотелось надеяться) обретёт мирную радость. И только потом принялся объяснять, что занял этот дом лишь для того, чтобы внушить горожанам должное уважение к «руке наместника». Именно поэтому он не имеет права покинуть это здание, да-да, просто не имеет права! Горожане и без того распустились. Слышал ли господин Вейчер о термитах?
– Это... такие насекомые, да?
– Я не о насекомых, я о подлых врагах новой власти!
– Так они вроде называют себя москитами?
– Москиты воюют небольшими отрядами по горам и лесам. А термиты живут в Энире. И с виду добропорядочные горожане. А тайком пакостят новым хозяевам. Они проникли всюду! Мне пришлось даже разогнать городскую стражу и набрать новую. Это моё лучшее детище. Я назвал её «служба спокойствия».
Невыносимая гостья снова встряла в мужской разговор:
– Если не ошибаюсь, горожане называют ваших стражников спокойниками?
Тунно Кольче скрипнул зубами:
– Юная госпожа, не откажитесь сообщить: от кого вы слышали это слово?
– Да весь порт про спокойников кричал, – не смутилась соплячка.
Кольче мысленно дал невоспитанной девчонке крепкий подзатыльник и обратился к гостю:
– Так чем я могу помочь в поимке преступника, из-за которого вы сюда прибыли?
– Похоже, вы уже порядком испортили дело, почтенный градоначальник. Я только что с корабля. Он переполнен так, что едва не затонул по пути с Аркона. На Фетти уже почти спокойно, а на Арконе – война. Беженцы хлынули по сходням толпой. В порту я узнал, что это норма, так бывает каждый раз, когда в энирский порт приходит корабль. Почему не налажена проверка и перепись прибывших? Почему они просто разбегаются по всему острову, как кролики?
– Я... э... полагаю, что это обязанности смотрителя порта?
– Да, он тоже болван и разгильдяй.
От этого «тоже» градоначальника словно морозом пробрало. А приезжий мучитель продолжил жёстко:
– Списки прибывших полагается представлять в ратушу. Градоначальнику. Это новость для вас?
– Я... я смотрителю голову оторву!
– Не представляю, чем оторванная голова смотрителя поможет изловить смутьяна по кличке Шмыг.
Кольче принял самый собранный вид, на какой был способен.
– Шмыг? Что известно об этом человеке?
– Очень мало. Мои осведомители, рассказывавшие о нём, исчезли один за другим. Могу заверить, что Шмыг ловок и физически очень силён, любит риск, охотно привлекает к себе внимание. Кстати, это его слабое место. Из желания покрасоваться он неоднократно был на грани ареста. О внешности его мы толком ничего не знаем. Осведомители описывали его по-разному. Сейчас у нас только одна зацепка: он не так давно прибыл в Энир. Значит, старожил с собственным домом, женой и кучей детишек не может оказаться Шмыгом.
– Сейчас в Энире много беженцев с Аркона...
– Знаю. Но готов поставить свой меч против кухонного ножа, что негодяй скоро даст о себе знать. Он любит, когда вокруг шепчутся о Шмыге. Это развязывает нам руки: искать его сможем тоже в открытую. И ещё... Осведомители уверяют, что Шмыг не меняет кличку. Из суеверия. Боится спугнуть свою удачу.
– Я прикажу сегодня же написать и расклеить по Эниру объявления: горожанам под страхом тюремного заточения запрещается иметь дело с приезжим преступником, именующим себя Шмыгом. А за сведения о местонахождении преступника пообещаю награду.
– Распорядитесь, господин градоначальник, распорядитесь, вреда от этого не будет. Даже если никто не явится за наградой, в глазах наместника это уже будет началом розыскной деятельности.
И оба чиновника понимающе поглядели друг другу в глаза.
Затем Вейки Вейчер откинулся на спинку стула.
– А теперь, почтенный Кольче, я хотел бы узнать побольше о своём феттийском имуществе. Да, мне уже известна трагическая участь моих синих пальм.
– Не только ваших. Их вырубили по всему острову. И даже выкорчевали пни, чтобы не пропало ни щепки драгоценной древесины. Северяне собираются выяснить, обладают ли опилки такими же целебными свойствами...
– Знаю, – горько усмехнулся Вейчер. – Знаю и то, что не по уму рьяный северянин крепко схлопотал от своего начальства. За недальновидность. И это, кстати, говорит о многом. Сначала выходцы из... ах, прошу прощения, господа из Циклона-и-Бриза... словом, они действовали как обычные грабители. Налететь, захапать побольше – и нет дела до того, как потом будет жить обобранный остров. А теперь они устраиваются здесь основательно. Планируют удержать в собственности весь остров, а не только то, что можно с него унести.
Тунно Кольче ни единым словом не перебил тираду. Про себя отметил непочтительность на грани предательства, запомнил на всякий случай, но возражать не стал. Учёл, что с ним разговаривает человек, имеющий доступ к «изнанке» отношений с хозяевами. Северяне, разумеется, не сообщали островитянам о своих разногласиях. А этот столичный чиновник знал, кто из северных господ и за что был наказан своими командирами. Гость рос в глазах градоначальника.
– Что ж, – со вздохом произнёс Вейчер, – раз так, придётся ждать, пока из семян поднимутся новые пальмы. Хорошо, что на каждой плантации есть неприкосновенный запас семян.
– Э... тут такое дело... – неловко начал Кольче.
– Что?! – резко подался вперёд Вейчер.
– Семена... того... конфискованы. С целью высадить на северных островах.
Гость побледнел так, что Тавиния встревоженно привстала со стула.
– Идиоты... – тяжко выдохнул Вейчер. – Ладно ещё северяне... могли не знать, что синяя пальма нигде... кроме Фетти... Но какого демона ты, поганый недоумок, не рассказал им, что алонкеи уже пытались вырастить нашу пальму чуть ли не на всех архипелагах?
– Я... я пробовал... они не поверили... а я... настаивать побоялся.
Опасный гость с явным трудом взял себя в руки.
– Так... Семена конфискованы только у меня – или на всех плантациях?
– Я знаю только про четыре рощи – которые возле Энира... Мне положено было... как «руке наместника»... с северянами, для порядка... – Кольче тоже постарался взять себя в руки. – Везде стража отказывалась добровольно сдать семена. Дело доходило даже до стычек.
– В моей роще – тоже?
– Да. Но там, к счастью, обошлось без пострадавших. Командир охраны оказался разумным человеком. Утихомирил подчинённых и сам сдал все восемь мешочков с семенами. Я даже запомнил его имя: Ту́бор Браг. Позвал его в «службу спокойствия», но он отказался.
– Все восемь? Это точно?
– Я же сам считал! Опечатанные мешочки. Печать ещё прежнего хозяина, Крайта Рокенно.
– Так... Что ж, это серьёзный удар, но не разорение. Земля осталась моей, пустовать она не будет. Сдам в аренду, желающие найдутся.
– Но там же всё заросло кислярником...
– Да, хлопот будет много. Придётся или нанимать работников, чтобы разобрались с кислярником, или не брать с арендаторов плату в первый год – за расчистку участков... Ничего, Тавиния, нищей не останешься.
– Спасибо, дядя, – улыбнулась девица.
Кольче уставился на гостью с недоумением: она-то тут при чём?
Вейчер правильно истолковал его взгляд.
– У меня всего-то родни – сын да внучатая племянница, люблю их одинаково. Я привёз девочку на Фетти, потому что здесь спокойнее, подальше от войны. Но не только поэтому. Пусть она осмотрит своё будущее имущество. Сыну когда-нибудь достанется всё, что у меня есть на Арконе, это совсем неплохое наследство. А Тавиния получит в приданое то, чем я владею на Фетти. Земля, склады Крайта Рокенно, ещё кое-что... вот этот дом, да-да, и не пытайтесь оттягать его у бедного ребёнка!
«Бедный ребёнок» хихикнул.
Теперь Тунно Кольче взглянул на девушку другими глазами.
Отличное приданое! Вейчер прав: земля есть земля. И складские помещения не будут пустовать: наверняка пойдёт торговля с северянами. А дом – лучший в городе, Кольче успел оценить его снаружи и изнутри.
Да и сама девушка... какого демона он, Тунно, придирается к её внешности? Загар сойдёт понемногу. Большой рот, говорят, признак чувственной натуры. А веснушки вообще прелесть. Дерзка... то есть бойкая... но это от молодости. Совсем ведь юная девочка, прямо ягодка. Повезёт её будущему мужу.
И Тунно Кольче даже знает, кто будет этим самым мужем. Если, конечно, не сваляет дурака и не упустит золотую птичку. Сорок два – отнюдь не старость, самое время подумать о семье.
– Я надеюсь, – расплылся он в медовой улыбке, – барышне понравится у нас в Энире.
* * *
Тунно Кольче сам проводил гостей на второй этаж, где по его приказу уже были постелены постели в двух соседних комнатах.
– Ах да... – спохватился он. – Сейчас позову служанку... Зетта, Зетта!
На зов по лестнице сразу поднялась немолодая худощавая женщина с седыми волосами, аккуратно убранными под чепец, и с умными тёмными глазами. Она учтиво поклонилась гостям.
– Зетта, – распорядился Тунно Кольче, – поможешь прелестной барышне раздеться перед сном.
Тавиния фыркнула и выдала надменную отповедь: мол, провинциальные нравы так смешны! В Аркон-То знатные дамы и девицы раздеваются перед сном сами, не позволяя рукам служанок прикасаться к себе!
Кольче высыпал ещё порцию извинений и учтиво удалился.
– Здравствуй, Зетта, – негромко и приветливо сказал Вейки Вейчер. – Как же я рад, что ты ещё тут... Тави, познакомься: эта замечательная женщина некогда была известной и талантливой актрисой, а сейчас помогает моему эконому. Зетта, как тебе служится у этого козла?
Женщина и бровью не повела при последнем слове. Ответила учтиво и сдержанно:
– Никак мне у него не служится. Ни я, ни другие слуги не считаем ворвавшегося сюда человека нашим хозяином. Мы помним, кому принадлежит дом и кто все эти годы честно платил нам жалование, хоть и не жил в Энире. Так думаем мы все, кроме одного слуги, которого господин Тунно Кольче привёл с собой.
– Отлично, Зетта... А теперь ступай. Моя юная родственница и в самом деле привыкла отходить ко сну без посторонней помощи.
Служанка невозмутимо кивнула и неспешно удалилась.
– Приятно, что слуги так думают, – глядя ей вслед, тихо сказал Вейки Вейчер. – Знаешь, ужасно досадно, что этот прохвост залез в мой дом. Но, согласись, у него есть размах. Меньше года беспросветного свинского поведения – и он уже устроился по-человечески... Ничего, это ненадолго!
Перед тем как разойтись по спальням, гости ненадолго задержались в коридоре. Оба говорили быстро и тихо.
– Дядя Вейки, ты очень огорчён? Нет надежды возродить рощу?
– Надежда есть всегда, Та́ви.
– Но ведь этот хомяк сказал, что выходцы увезли все восемь мешочков с семенами.
– В том-то и дело: мешочков было девять. А Тубор Браг – честный, надёжный служака. Я его помню, он был женат на моей прежней экономке Листе... Ладно, Тави, иди спать. Только не забудь заложить засов на двери.
– А в чём дело?
– Тунно Кольче положил на тебя глаз.
– Чего-о?
– Да тише ты... Глаз, говорю, на тебя положил, едва зашла речь о приданом. Не хочу, чтобы он притащился в твою спальню... высказывать охватившие его высокие чувства.
– Да я ж ему так выскажу... подсвечником между глаз!
– Ах, Тави, это так неженственно!
– Дядя Вейки, прекрати издеваться!
– Извини, больше не буду. Просто запрись, хорошо? Спокойной ночи.
Глава 3
3
Цирк Шарго не направился сразу в Энир. И даже не потому, что цены на городских постоялых дворах обычно кусались. Просто именно здесь, в бедном предместье под названием Довесок, куда и свернули фургоны, у бродячей актрисы Айри Шарго был, как ни странно, собственный дом.
– Тут раньше жила гадалка по имени Гекта, – рассказывал Рике новому актёру. – Уж такая была старуха – весь Довесок её уважал. И побаивались малость, не без того. Она всех насквозь видела и каждому судьбу рассказать могла – на сколько хочешь лет вперёд, во! А наша Айри её совсем не боялась.
– Да она, похоже, вообще никого не боится, хозяйка-то, – почтительным шёпотом отвечал ему Беппе-Недотёпа.
– Айри сама говорит, что ничего не боится только слизняк, потому что у него мозгов нету. Но – да, она отчаянная... Так я про старуху Гекту. Когда она померла, оказалось, что она перед тем в Энире побывала и завещание написала. Всё по закону сделала, умная бабка была. Всё как есть – и дом, и что в нём – оставила нашей Айри. Будь это другой дом, да помри другая одинокая старуха, соседи бы враз всё добро растащили, одни голые стены оставили, и на завещание не поглядели бы – так уж тут, в Довеске, принято, никто на это и не обижается. А вот Гекту уважили, ни чашки, ни миски в её доме не тронули. Так всё и пылилось, дожидалось новой хозяйки. Зато теперь, когда погостим и снова в путь отправимся, всю посуду и прочие мелочи с собой придётся взять. Всё-таки Айри – не Гекта, к ней уважение есть, а опаски нету...
Беппе с интересом глядел в окошечко фургона, как извивается улица, больше похожая на лесную тропу.
По сторонам – не глухие дощатые заборы или бревенчатые частоколы, какие парню доводилось видеть в странствиях по острову, а живые изгороди. На палках и верёвках густо вьются стебли зелёной непролазницы – а что, недурно придумано! Листья широкие и кусачие – и двор прикроют, и случайного нехорошего гостя остановят. А неслучайный злой человек сюда и не сунется – вон какие покосившиеся, почти рассыпающиеся крыши видны из-за изгородей! Небогатый, видать, народ живёт в Довеске, зато и воров не опасается!
А на верхних перекладинах заборов густая непролазница ободрана – и сидят на них, словно воробьи, мальчишки и девчонки. Они-то, небось, и ободрали, чтоб не обжигаться. В лохмотьях, чумазые, но весёлые – проезжающему цирку ухмыляются до ушей, радостно визжат, руками машут.
– Будь это не Довесок, а любой город или большое село, – сообщил Рике, – мы бы заранее вытащили из сундука инструменты и грянули такую музыку, что всё предместье бы из домов повылетало, даром что время позднее. Но в Довеске мы не работаем, мы здесь живём. Если на наш приезд выпадет большой праздник или кто-то здесь свадьбу вздумает сыграть – выступим бесплатно, по-соседски...
И верно: редкие вечерние прохожие, отходя к заборам и уступая дорогу фургонам, махали сидящей на козлах Айри, дружески её окликали – а она им отвечала, называя по именам.
А когда фургоны въехали во двор и циркачи из них вышли, Беппе удивился. При словах «жилище старухи-гадалки» он представил себе хибару-развалюху, самую дряхлую во всём Довеске. А тут – бревенчатый домик, небольшой, но вполне крепкий, солидный такой. И просторный двор с сараем и крытым загоном для скота.
– Утта и Фина, идите дом убирать, – распорядилась Айри. – Если там без нас кто-то устроился – гоните в шею. Заупрямится, начнёт грубить – кликните Беппе и Эшшу. Пол подметите, возьмите в фургоне чашки, заварите на всех нааш, да покрепче. Воду вам Илара принесёт, ведро тоже в фургоне. Фержи, выпрягай страусов и ставь в загон. Остальные – разгружаем фургоны. Я покажу, что в сарай, а что в дом...
– Слышь, хозяйка, – негромко сказала Утта, – мой-то старик всё на ноги жалуется. Пока держится, но скоро в клоуны не будет годиться. Заменить бы его... Пусть бы кто помоложе на ходулях плясал, а Фержи бы музыкантом посадить, он на трубе недурно научился.
– Кем заменить-то? – так же тихо ответила Айри. – Не Рике же на ходули ставить, не Эшшу! У них лучшие номера. Если сажать Фержи музыкантом, то нового человека надо брать, со стороны. Я подумаю... – И закричала: – Беппе, полегче с сундуком! Там музыкальные инструменты!
* * *
Ночью Айри Шарго внезапно проснулась.
В доме было тепло и немного душно, рядом раздавалось трогательное сопение маленькой Фины. Утта дышала тяжело, время от времени коротко всхрапывала. Илара спала так тихо, что Айри привстала с кровати, вгляделась в темноту: здесь ли внучка, не сбежала ли, чтобы устроить какую-нибудь проказу? С неё станется, она такая... Нет, здесь...
Мужчины (по обычаю, заведённому ещё Гектой) спали на чердаке, женщины – в комнате, причём Айри занимала единственную в комнате кровать. Она держалась за неё, как король – за трон, и никто не спорил, все устраивались на полу. Но сегодня малышка Фина подлезла под бочок – не спихивать же её!
Сон не возвращался. Захотелось воды. Айри тихо встала, стараясь не разбудить Фину, и вышла в прохладные сени.
В темноте, в тонких полосках света снаружи, на миг показалось, что в углу кто-то стоит. Айри распахнула дверь – и тихо засмеялась, увидев, что на гвозде в углу висит старая шаль. С вечера, в суете женщина её не заметила.
Айри подошла, прижалась лицом к вытертому бархату. Она же сама когда-то купила эту вещь для Гекты! Ну точно! Они втроём – Стайни, Эшшу и она – дали своё первое представление. Сбор был хороший – и они купили нарядную, тёплую шаль в подарок старухе, которая приютила у себя циркачей.
Айри ковшом зачерпнула из ведра воду, глотнула... чуть поколебалась, повесила ковш на гвоздь, накинула на плечи шаль Гекты и вышла на крыльцо.
Чудесная, светлая, ясная ночь плеснула ей в лицо кисловатым запахом непролазницы. Белые струи Сохо и чуть желтоватые – Рохо смешались в мерцающие потоки.
Под старой яблоней лежала опрокинутая высокая плаха для колки дров. Кто-то из циркачей (кажется, Беппе) отпихнул её, чтобы не загораживала вход в сарай. Айри села на неё, прислонилась к стволу яблони и подставила лицо лучам.
Вот в такую же чудесную ночь, тридцать один год назад, сидела она под этой самой яблоней и думала: сказать или не сказать Стайни, что под сердцем у неё шевельнулся ребёнок? Днём на каждого из них свалилась неожиданная новость: она узнала, что может стать матерью, а Стайни получил прощение за побег с каторги и высочайшее дозволение вернуться в родной замок.
До этого Айри вела себя так, будто для них обоих ничего не значит та их единственная ночь на тёплом прибрежном песке. Было – и забылось. Для Айри главное – не мужчины, а цирк Шарго.
А в тот вечер, сидя под яблоней, Айри думала: если сейчас она скажет Стайни про ребёнка, он никуда не уедет – и всю жизнь будет об этом жалеть. Айри уже поняла, что он не циркач, хоть работает хорошо, старательно, да и тяготы бродячей жизни сносит весело... а всё равно – не циркач!
А ведь и ещё хуже может сложиться судьба: он примется уговаривать её уехать с ним в замок! Чего доброго, ещё и уговорит: он такой, он сможет... Вот что Айри Шарго делать в каком-то тайренском замке, а? Она-то как раз циркачка!
И приняла тогда Айри решение: избавиться от ребёнка. А что? Другие бабы так делают, и она сумеет! Только надо поговорить со старой Гектой, наверняка подскажет – как...
А тут, словно мысли её услышав, подошла Гекта. Села рядом. И, не спросив ни слова, строго сказала:
«Если это сделаешь – всю жизнь не будешь знать счастья!»
И права оказалась, ворона старая, права, как всегда! Страшно даже подумать, что в жизни Айри могло не быть её замечательного Бейтера, храни его все боги в том грозном Геренхарте!
Женщина заулыбалась, вспоминая сына.
Тут из потоков мягкого, переливчатого света вышла Гекта и, как тогда, в прошлом, села рядом на чурбак. Им двоим как раз хватило места.
Айри скосила глаза на соседку. Почему-то не было ни страха, ни удивления. Мелькнула только странная мысль: «Нельзя ей говорить, что она умерла, а то ещё обидится и уйдёт...»
Гекта заговорила, как при жизни: негромко и спокойно:
– Тебе предстоит выбор. Две дороги: лёгкая и тяжёлая. Лёгкая приведёт к беде, тяжёлая – не знаю.
Страха и удивления по-прежнему не было, а вот язык почему-то не слушался. Не сразу у Айри получилось ответить. Со второй попытки она вытолкнула из горла:
– Беда – мне или всему цирку?
– Всем. Зависит от того, какой подарок ты примешь от судьбы.
– Что-то она меня раньше не шибко одаривала... – Говорить становилось всё легче и легче.
– А вот пойдём и посмотрим. – Гекта встала. – Тут недалеко.
Айри поднялась на ноги, послушно сделала шаг...
И вдруг оказалась на морском берегу – суровом, каменистом. А над ней – только тут и нахлынуло изумление – поднимались синие пальмы, уж их-то ни с чем не спутаешь. Дивный пряный запах, шелест перистых листьев – сейчас, в свете Сохо и Рохо, серебристых, но на самом деле наверняка голубых...
– Мы за гранью Мира Живых? – благоговейным шёпотом спросила Айри Гекту, стоявшую рядом.
– Не болтай! Становись на колени, опускай руки в воду. Глубоко опускай, по локоть. Поглядим, что вытащишь. У тебя только три попытки.
«Всё-таки сплю», – успокоила себя Айри, засучила рукава и опустилась на колени на плоский камень.
Сон или нет, но камень был плоским и жёстким, пришлось подвернуть под колени подол. А вода, в которую погрузились руки, была просто ледяная. Но Айри тут же забыла об этом, потому что там, в воде, кто-то схватил её за руку. Женщина вскрикнула от неожиданности, подалась вперёд.
– Вырывайся! – крикнула Гекта из-за плеча. – Не дай себя стащить туда...
Циркачка резко дёрнула руку. Подводные пальцы неожиданно легко выпустили её кисть.
– Хорошо, – выдохнула Гекта, явно успокаиваясь. – Скоро тебя, девочка моя, встретит прошлое. Не дай ему затянуть себя. Помни, что прошлое потому так и называется, что прошло. Мимо тебя прошло. Можешь оглянуться, но не смей бежать вслед. Воспоминания – они не плохие и не хорошие, они просто никакие, их больше нет. Порадуйся или погрусти, в том нет беды, но живи только настоящим, внучка.
– И это всё? – насмешливо спросила Айри, грея дыханием замёрзшие руки. – Я всю жизнь так живу.
– Вот и хорошо, вот и умница. Попробуй ещё раз.
Очень не хотелось вновь погружать руки в мертвенный холод воды, но циркачка сделала это – и тут же в обе ладони легло что-то большое, гладкое, тяжёлое. Айри потащила добычу – и вот над поверхностью воды показался череп, наполненный золотыми монетами.
– Брось! – пронзительно закричала Гекта. – Брось сейчас же!
Пальцы не слушались, они плотно сомкнулись на гладком костяном своде, золото призывно светило в глаза. Айри с силой развела руки – и череп ушёл под воду, почему-то очень медленно, словно давал ей шанс снова себя подхватить.
– Скоро у тебя появится возможность получить большие деньги за чужую жизнь... – хрипло произнесла Гекта.
– Ты это про Беппе? – насторожилась хозяйка цирка.
Гекта промолчала.
– Мне и раньше подворачивалась возможность людей закону выдать за награду, – процедила сквозь зубы Айри. – Но я этого сроду не делала.
А сама вспомнила блеск груды золота в черепе и подумала: «Но и деньжищ таких мне до сих пор не предлагали...»
Становилось всё холоднее – прямо как наяву. Айри зябко закуталась в шаль и недовольно сказала:
– Пока что невелик улов. Мне ещё надо рыбачить – или хватит уже?
– Надо.
Когда Гекта, живая или мёртвая, говорит таким тоном, с нею лучше не спорить. Айри вздохнула, закусила губы и снова опустила руки в спокойную тяжёлую воду.
И снова вскрикнула, на этот раз от восхищения – таким веером красных и зелёных искр вспыхнула вода вокруг ладоней! Женщина, не дожидаясь разрешения Гекты, выдернула из моря увесистую добычу, вскочила на ноги – и не сразу поняла, что держит в руках корону. Вообще-то она никогда не видела ни одной короны, но ничем другим не мог быть этот округлый предмет, густо усаженный по ободку яркими драгоценными камнями.
«Неужели Гекта заставит меня выбросить и это чудо?»
Айри не успела даже толком разглядеть драгоценную добычу. Гекта налетела на неё с криком:
– Прячь! Прячь скорее! Если кто увидит – беда будет!
Насчёт беды Айри прекрасно поняла: такая ценная вещь – не для циркачки. Её обеспокоило другое:
– Да куда прятать-то? Не проглотить же мне её, как сказал аист про черепаху!
– Да хоть под шаль! Прячь от солнца и от звёзд, от Сохо и от Рохо!
Айри прижала находку к себе, накрыла шалью:
– Я теперь как будто снова ребёнка жду, такое пузо...
– Вот и прячь – как ребёнка! Сумеешь скрыть – всё будет хорошо, не сумеешь – и сама погибнешь, и цирк погубишь. Идём, идём...
Гекта потянула Айри за локоть, и та не успела и глазом моргнуть, как очутилась в знакомом дворике.
Отказали ноги, и Айри тяжело опустилась на чурбачок под яблоней, продолжая обеими руками придерживать у живота свою драгоценную находку.
Видимо, тучи затянули небо. Вокруг Гекты медленно сгущался мрак. Но саму её почему-то видно было ясно. Обе женщины глядели друг другу в глаза.
– Мы ещё увидимся? – с отчаянной надеждой спросила Айри.
– Может, и увидимся, да только узнаешь ли меня? – с неожиданной тоской ответила Гекта.
И тут откуда-то из тьмы прозвучал негромкий, страшный оклик:
– Аглаш!
Гекта обернулась на это странное слово, как на собственное имя.
– Да иду, иду... – отозвалась она раздражённо.
И шагнула во мрак.
Айри запрокинула голову и закрыла глаза, стараясь сдержать слёзы...
– Эй, ты чего? – раздался над нею насмешливый голос Утты.
Айри открыла глаза – и тут же заморгала: так ударил по ним свет.
Впрочем, проморгавшись, женщина поняла, что ещё только раннее утро, едва-едва начало светать.
– Ты чего это на улице спать вздумала? – ухмылялась рядом Утта.
Не ответив, Айри глянула на свой живот. Шаль топорщилась на чём-то круглом.
Айри поспешно сдёрнула шаль – и озадаченно уставилась на маленькую лютню, лежащую у неё на животе.
Детский инструмент. Почти игрушка. Когда-то на ней учился играть пятилетний Бейтер, сейчас бренчит малышка Фина. Откуда она здесь взялась?
– Ого! – удивилась и Утта. – Ты решила на ночь побренчать? Взяла бы нормальную лютню.
– Вот не поверишь, сама не знаю, как она тут очутилась. Эта вещь должна лежать в сундуке.
– Может, кто из наших мелких паршивцев решил шутку сшутить? Вышел во двор, увидел, что ты под яблоней спишь, да и сунул тебе под шаль лютню...
– А что, про паршивцев-то я и не подумала. Очень даже может быть... Да ладно, не следствие же из-за этого затевать!
– Кстати, а шаль-то... первый раз вижу на тебе это старьё, до дыр протёртое.
– В сенях на гвозде висела.
– Надо же, а я и не заметила.
– Это шаль Гекты, я ей сама покупала, очень давно.
– Да? Гекты? – вдруг встревожилась Утта. – Слушай, подруга, не носила бы ты вещи покойников... Не к добру это.
– Ерунда, – откликнулась Айри, легко поднимаясь на ноги. Она чувствовала себя превосходно выспавшейся, каждая жилочка в теле словно звенела и требовала немедленной работы. – Сейчас отнесу лютню в сундук и займусь тестом для лепёшек. А ты буди наших бездельников. Нечего им дрыхнуть, раз хозяйка уже на ногах! Сейчас я всех к делу пристрою!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге