Призраки Прошлого

11 декабря 1918 года

Засвистели колёса поезда. Потянулась цепь выходящих людей, одетых в тёплые, чистые и вычищенные куртки и пальто, сжимающих чемоданы, кое-где улепленных марками. Я, совершенно чужой в этой толпе, одетый в оливковую армейскую форму, заплатанную в нескольких местах, где-то всё ещё запачканную небольшими следами давно засохшей грязи и крови. Я был единственным ветераном на этом поезде. Демобилизован после ранения ноги, в последние дни войны. Едва ступив на каменный пол вокзала, среди бесчисленной толпы я услышал окрик: — Эй, Адриано, я здесь! Голос был таким знакомым... Среди толпы показалась знакомое лицо. Бруно Винсенте. Мой лучший друг... как всегда, чисто выбритый, чёрные волосы идеально ухожены, а карие глаза — словно мой проводник в детство. Безукоризненно одетый, его тёмное пальто было совсем новым, а на фетровой шляпе того же цвета, сдвинутой на затылок, виднелись таящие снежинки.

Я хорошо помнил Италию те четыре года, что мы прожили в Америке. Теперь эти воспоминания погребены под землей и пеплом Великой Войны. Мне едва стукнуло восемнадцать. Был тысяча девятьсот семнадцатый. Отец вошёл домой, сжимая два письма - повестки. Для него. И для меня. Вместе мы отправились в Европу — Великая Война была в самом разгаре, и Америка присоединилась к странам Антанты. Мы прибыли во Францию в июне тысяча девятьсот семнадцатого и сразу отправились на фронт. Но мы оказались в самом настоящем аду. И имя ему - Пашендейл. Грязь, смерть и нескончаемый дождь изменили нас. В июне восемнадцатого он получил письмо от дяди Луки — тот остался ухаживать за родительской фермой, когда мой отец решил уехать в Америку вместе с нами — на войне совсем худо, и фронт вот-вот дойдёт до них. Через пару дней остатки нашего целиком уничтоженного в ходе Весеннего наступления взвода были присоединены к триста тридцать второму пехотному полку, который отправился в Италию. Мой отец принял смерть в битве при Витторио-Венето, тридцатого октября. Я был ранен в тот же день, и вплоть до одиннадцатого пробыл в госпитале. Меня записали к демобилизованным и первым же кораблём вернули домой, за полгода до официального расформирования моего полка.

Через десять минут Бруно остановил у ресторанчика "Горизонт", места, стягивавшего различных людей рабочего класса. Как сейчас помню: за окном хлопьями шёл снег, по широкой дороге стрелой проезжали машины, будто стараясь уехать подальше от этого снегопада. А мы сидели в тёплом баре, в котором, казалось, ещё вчера обедали после дневной смены на складе. На деле же прошло куда больше... Бруно, сделав глоток кофе, задал мне вопрос: — Ну что... как ты? Мы ведь два года не виделись. — Знаешь, непривычно, — ответил я, отхлебнув кофе и обведя помещение взглядом. В камине в дальней части ресторана трещали поленья и танцевал огонь, молодая пара сидела рядом с ним и что-то оживлённо обсуждала. Горячий кофе обжигал руки сквозь кружку, окуная меня в такое далёкое теперь детство... — А заниматься чем будешь? - спросил Бруно, - я тут познакомился с кое-какими людьми... охраняем разгрузки в доках. Если ты понимаешь, о чём я. В доках, у Альфреда Джейкобса мы подрабатывали очень часто: грузчики нужны были повсеместно. Конечно, работа нередко была незаконная, мы разгружали и контрабанду. — Только это не для Альфреда. Для других людей, и платят лучше. Ты со мной? — Ну... да, наверное, — во мне не было особой уверенности. С одной стороны, деньги, конечно же, понадобятся. А с другой — вновь с криминалом связываться совсем не хотелось. Но как же я потом жалел о своих словах... Разговор перешёл на темы, далёкие от войны, поэтому время пролетело незаметно. Бруно подвёз меня к моей квартире. Она досталась мне в "наследство" от товарища по... делам, далёких от честных. Мелкую сошку по имени Билли арестовали в пятнадцатом за ограбление продуктового. За пару месяцев до этого он провернул какую-то аферу с моим участием. Я так и не понял, в чём был её смысл, но по документам у меня появилась квартира. Он умер от заточки в тюрьме, о чём я узнал за пару месяцев до отправки на фронт. Ключи остались у Бруно, и теперь он передал их мне. И я вернулся в эту пыльную, неухоженную, тёмную каморку, которая стала моим новым домом, вместо окоп. Хотя, может, в окопах было лучше...

Я стянул тяжёлый ранец и скинул его у порога. Следом полетело пальто. Уже не ощущая тела, я едва дошёл до кровати и грузно повалился на неё. В голове была лишь одна мысль.

Я дома.

14-15 декабря 1918 года

Мой первый день дома пролетел, словно молния. Я почти полностью провёл его с матерью и сестрой, в нашей старой однушке в самом бедном квартале города, Нижнем Скоссене. Кажется, ни разу в жизни меня не засыпали таким количеством заботы, ласки и новостей. Наутро я уже не помнил ни единого события того дня, всё смешалось в одну кучу, словно снарядом убило сразу нескольких человек, и их мясо и кровь расшвыряло по округе. Наливая кофе, купленный вчера в магазинчике неподалёку от моей квартиры, я задумался о том, что делать дальше. В Европе я был доволен тем, что ещё могу дышать. Разумеется, теперь мне нужна была работа. Но где я мог её найти? Моего школьного образования вряд ли хватит на что-то лучшее, чем какой-нибудь уборщик или охранник, а денег на колледж не было. И тогда сразу вспомнился мой разговор с Бруно в "Горизонте". Уже девять утра. Надеюсь, он уже встал.

Его квартира была в том же районе, что и моя "наследственная" — на Бэйсайд, недалеко от порта и доков. Путь занял не меньше пятнадцати минут, и вскоре я уже стучался в его дверь. С той стороны послышался щелчок, дверь, тихонько скрипнув, отворилась, и на пороге в одних трусах показался мой друг. Его раздражённо-сонное выражение лица сменилось на лёгкую улыбку, всё ещё омрачённую резким пробуждением:

— Разбудил? — спросил я, заходя внутрь и снимая пальто.

— Угу, — зевнув, хмыкнул Бруно откуда-то с кухни. Кофе будешь?

— Не откажусь. Твоя мама уже ушла? — Бруно снова утвердительно хмыкнул, когда я зашёл на кухню и сел на простой, но мягкий диван.

— А ты чего так рано? — он надел рубашку и брюки и встал у плиты, ожидая, когда закипит чайник.

— Ты узнал что-то о работе? Помнишь, мы говорили...

— Да, да, узнал, хотел к тебе сходить, да сказать, а ты сам пришёл, — усмехнулся он, — сейчас кофе выпьем и сходим.

— В в чём суть-то? То же самое, что и раньше?

— Ну да. Только я теперь смотрю, как другие... делают за меня всю работу? — усмехнулся он, — охраняю, да и всё.

— Так это меняет дело, — Бруно выключил газ и налил кофе, после чего поставил передо мной кружку с ароматным напитком, — и во сколько у нас... смена?

— Сегодня ночью. Подходи к докам, там увидимся, проведу тебя, объясню всё.

Когда на улице загорелись лампы, я был уже у ближайшего к дороге склада. Вскоре появился и Бруно. Я встал, оправил пальто и направился навстречу. На тёмном небе хорошо были видны сгущающиеся тучи, а тишина, казалось, накрыла собой весь мир. Океан простирался далеко за моё поле зрения, и даже не верилось, что где-то там есть ещё земля, где-то там совсем недавно сражались и умирали миллионы людей. Бруно вёл меня через лабиринты складов, ящиков и вагонов, и мы вошли в одно из строений прямо у воды. Сквозь темноту в дальнем углу я заметил ящики, на которых сидел человек в тёмной куртке. Во рту его горела сигарета, и только она выдала его. От дальней стены ощущался холодный морской бриз - там был выход в море. От холода и волнения я втянул голову в пальто.

Человек встал и подошёл к нам, осматривая меня и держа левую руку в кармане. Он пожал руку Бруно, и вблизи я смог рассмотреть его лицо. На квадратном смуглом лице с карими глазами выразилось любопытство, чёрные короткие волосы его были ухожены, будто он сошёл с обложки журнала. Кончик прямого, небольшого носа был слегка задран.:

— Это, значит, он? — сказал мужчина, стряхнув пепел сигареты, пожимая руку Бруно и смотря мне в глаза.

— Он самый. Это Адриано, прямиком из Европы, — мужчина отпустил Бруно и протянул руку мне.

— Армандо, — я принял его крепкое рукопожатие, — рад знакомству.

— Взаимно, — его ладонь была очень сухой. Он жестом пригласил нас к ящикам. Уже сидя на них, я увидел в его руке револьвер, который он рукоятью вперёд протягивал мне, — уверен, ты им умеешь пользоваться. На всякий случай, - будто пытался оправдаться он.

Я взял гладкую лакированную рукоять и ощутил знакомую тяжесть. Пальцами вытолкнул барабан - на меня глядели шесть латунных гильз. Армандо ухмыльнулся и вытащил из кармана горсть патронов, которые перекочевали в карман моего пальто. Вдалеке послышался двигатель, и мы приблизились к воде, ступив на деревянный причал. Подошёл небольшой катер с парой ящиков, и крупный мужчина в тёмной куртке кинул Армандо верёвку. Тот привязал её к кнехту и надёжно затянул, после чего мужчина взобрался на доски и пожал руку Армандо, подозрительно осмотрев нас. Я почувствовал неладное и покрепче сжал рукоять револьвера, лежащего в кармане:

— Это пробная партия. Но точно хороший, с этим мы мистера Боттичелли обманывать не собираемся. Вот, можете... — он развернулся к товарищу, уже открывшему ящик, как вдруг позади нас громыхнул выстрел, и мужчина повалился на лодку.

Время будто замедлилось. Отточенным за годы войны движением и совершенно не раздумывая, я развернулся на каблуках, вытаскивая револьвер и взводя курок. В свете одинокого фонаря силуэт стрелка был виден очень хорошо. В двадцати метрах от пристани, вдоль ящиков двигались трое людей. Прицеливаясь, я уже пригибался, и нажал на спусковой крючок. Револьвер дёрнуло, из барабана пошёл дым, а из ствола - огонь. Стрелок заорал, держась за плечо, ударился спиной о ящики и машинально выстрелил. Рядом прогремело ещё два выстрела, улетевшие вникуда. Послышалось карканье разбуженных ворон. Когда я оказался у угла склада, прогремел другой выстрел - второй лодочник сжимал в руках двустволку. Его цель умерла на месте. Тело грузно упало на брусчатку, и бордовое озерцо растеклось под ним. Я выглянул и зацепил глазами третьего австрийца. Он был одет необычно — вместо их мышиного цвета пальто на нём была коричневая куртка с выглядывающим воротничнком белой рубашкой, а сжимал он не винтовку, а револьвер. Не думая, я выстрелил. Австриец оступился и схватился за живот, вскрикнув, а на куртке появилась небольшая точка, от которой начали расходиться кровавые круги. Второй выстрел. Моя цель осела недалеко от тела товарища, опершись на локоть. Третий выстрел. Его голова дёрнулась, и он упал окончательно. Вдалеке ещё каркали вороны. В висках стучала кровь, а лёгкие бешено гоняли воздух. Я осматривал мёртвые тела австрийцев и раздумывал, где же их форма? И где винтовки? Но...

Весной нас накрывало зарядами сильнее всего: это немцы готовились к атаке. Давно говорили, что они собираются ударить прямо по Парижу. Я мечтал, чтобы слухи оказались ложными, но солдат не имеет права мечтать. Иначе потом придётся лишний раз огорчаться. Затрещал пулемёт: значит, они шли в атаку. Рассвет красил затянутое тучами небо в багрово-красный, словно зная, что сейчас будет. Я положил винтовку рядом, проверил барабан револьвера и подтянул ближе лопату. Над головой грохотало, закладывая уши, засыпая меня грязью и землёй. Сквозь канонаду выстрелов и криков я услышал гудение двигателя и глухие щелчки гусениц на той стороне.

— Танки! — раздался в соседнем блиндаже крик Барри Фитцджеральда, в ту же секунду смолкнувший. Вместе со взрывом, похоронивший и Барри, и Харви Сойера, и Честера МакМиллана. Я понимал, что они идут сюда. Они сейчас будут здесь. Мои руки делали то, что они умеют лучше всего: держали винтовку, жали на спусковой крючок, дёргали затвор, загоняли новую обойму, и всё по новой. Танк ехал дальше, по нашим окопам, и пулемёт грохотал, скашивая моих товарищей. Но я не мог уйти, не мог его уничтожить. Моё дело — жать на спусковой крючок винтовки. Но мы не могли справиться с таким потоком. Наш пулемёт заглох. Винтовкой я отбил штык, метящий мне в грудь, ударил немца прикладом в лицо. Он упал. Я ударил в затылок, отбросил винтовку и схватил лопату.

Разум вернулся, когда я сидел у стены, подогнув ноги к торсу. Револьвер я сжал до побеления костяшек. Бруно тряс меня за плечи, а Армандо сидел рядом и курил. Лодки уже не было, а гул двигателя терялся в темноте моря. Я сидел у той же стены, подогнув ноги. Револьвер лежал рядом:

— Адриано! Ты как? — Бруно задал этот вопрос в пятый раз.

— Нормально... — стук в висках успокаивался. Я оттолкнул револьвер. В горле пересохло. Бруно отошёл, и я встал, — куда ушла лодка?

— Сорвалась сделка, — подошёл Армандо, — хрен знает, кто это такие. Но шум они подняли, и придётся нам этот виски покупать потом. А ты хорошо стреляешь, — я молча кивнул и тяжело вздохнул, смотря в небо. Армандо скрылся в темноте. Бруно подтолкнул ко мне револьвер. С минуту я тупо смотрел на него и поднял, положил в карман пальто. Мы молча разошлись у дороги.

Я запер двери на два ключа и засов — Билли беспокоился о безопасности своего жилища — и осел на пол, сбросив шляпу. Разумеется, мне не впервой было убивать. Но я не ожидал, что мне придётся делать это здесь. Когда все бумаги уже были подписаны, и в убийствах уже не было смысла. Когда оружие вернулось на склады, а солдаты — домой. Но, похоже, бумаги остаются бумагами, оружие на складах не засиделось и нашло себе новых хозяев, а солдаты не сотрут знания, которые они получили в окопах.

Раздался стук, вырвавший меня из сна. Я вскочил, скидывая одеяло, и бросился к двери. Посмотрел в глазок: на пороге стоял Бруно. Только теперь я понял, что уснул в рубашке и брюках. Через секунду Бруно уже снимал пальто:

— Ну и морозец! — приветливо сказал он, смотря за моей реакцией. Увидев её отсутствие, он спросил, — ты как? Нормально?

— Угу, — я опёрся на шкаф, — всё нормально.

— Просто... — он не проходил дальше, — тут... Армандо узнал, кто это такие. Банда бутлегеров. Ну, тех...

— Я знаю, кто такие бутлегеры, — отрезал я, —давай к делу, — больше всего мне хотелось закрыть эту тему и лечь досыпать.

— Ему нужна наша помощь. Ну, твоя, — быстро заговорил он, — ты в деле?

"Конечно же, нет. Я не хочу делать это. Я сыт этим по горло. Я занимался этим два года, и так, как тебе даже и не снилось, я делал это без особых причин, и если даже мне предложат все деньги мира, я не буду убивать кого-то вновь!" Хотел бы я сказать ему это. Но моя рациональность зацепилась за слово "деньги" в моей фразе. Как ни крути, а они мне сейчас были очень нужны...

— Идём. Когда? — я протёр глаза и понял, что поспать ещё мне не удастся.

— Прямо сейчас. Ждём только тебя.

Я выругался, поспешно накинул шляпу и пальто, проверил револьвер. Новенький "Студбейкер" белого цвета гремел двигателем, перебудив весь двор.

Он укатил по дорогам утреннего Лост-Бэя, и вскоре мы оказались у кирпичной пятиэтажки. Мы приготовили револьверы, а мужчина в коричневом пальто и шляпе, сидевший рядом с Армандо на переднем сидении, вложил два красных патрона в обрез двустволки. Он же через три минуты выбил хлипкую дверь одной из квартир и сделал первый выстрел. Молодой парень ударился спиной о вешалку и, падая, рукой утянув её за собой и уронив кружку. Та упала на пол, разбилась, и кофе смешался с кровью. Времени думать не было. Как и жалеть о том, что сейчас будет. Я бросился за диван, на бегу всаживая две пули в выбежавшего на шум паренька. Тело повалилось на кровать, завизжала девушка. Рядом со мной послышался выстрел, и по стене скатилось тело с аккуратной дыркой между глаз. Бруно тоже стрелял неплохо, для человека, который не был на войне. Я вошёл в комнату. Нагая блондинка упёрлась спиной в стену. Её одежда лежала на полу, вперемешку с вещами новоявленного мертвеца. Я поднял револьвер, но не мог заставить себя выстрелить. Ствол направило вниз, но прямо у уха прогремел выстрел, и девушка скатилась по стене, оставляя кровавый след. На её лбу красовалась дырка:

— Ну, вот и всё, - сказал Армандо, оказавшийся рядом со мной, убирая револьвер, — она свидетель, Адриано, не смотри так на меня, — мне очень хотелось придушить его. Эта девушка не была виновна. Она, словно те австрийцы, которых я убивал. Жертва обстоятельств. Абсолютно бессымысленная, — а вот и ящики, — Армандо был уже на кухне, - правда, бурда какая-то, — он понюхал жидкость в одной из бутылок, которую он вытащил из ящика на кухне, — понятно, чего они на наш позарились.

Я посмотрел на ближайший труп. Мертвецу было от силы двадцать. Думать совсем не хотелось, но эта мысль навязчиво билась о стенки черепа. Мы перестреляли группу студентов. Студентов, захотевших лёгких денег. Оказавшись через полчаса в "Горизонте" с чашкой кофе, я прижался головой к холодному стеклу. Хотелось проснуться. Не хотелось думать, что на моих руках вновь кровь. Кровь людей, которые мне ничего не сделали:

— Мой босс выражает вам благодарность, - сказал Армандо, который подошёл к столу секунду назад, — и не только словесную, - я посмотрел в его сторону и увидел две пачки купюр. Он развернулся и поднялся на второй этаж. Я сделал глоток кофе, обжигая язык и глотку.

Хотя бы мне за это платят.

5-6 мая 1919 года

— Он явно куплен, Адриано. Ты знаешь, что делать. Задание очень важное. Не подведи меня. Возьми у Энрико лупару, он уже знает.

Три месяца я работал грузчиком в доках. Денег было мало, еле хватало для оплаты счетов, но это честная работа. О которой говорили в окопах. Мужчины на много лет старше меня рассказывали о своих буднях. О фермах, полях, урожае. О тихом, спокойном мире, где нет шума машин, городского гула. И вечной стрельбы, вечных взрывов. Я был доволен этому, пока с фронта не прибыли демобилизованные солдаты. Теперь в темные пальто стали вплетаться оливковые мундиры и довольные, сытые лица. И в доки стали устраивать и их. Мест на всех, конечно, не было, и начались сокращения. В один прекрасный мартовский день я остался без работы. Тогда я и встретился с Бруно для разговора о работе.

Голос Уберто Лоретти перестал звучать для меня грозно уже через неделю знакомства. Сейчас он, как и всегда, был в одет в неизменный чёрный костюм-тройку в серую полоску и с фиолетовым галстуком. На смуглом лице не виднелось ни одного волоска, массивный горбатый нос на таком же массивном лице с агрессивно глядящими карими глазами вызывал у молодых соучастников вроде нас подобострастие и желание выслужиться, словно перед вожаком стаи. Босс Армандо казался кем-то не из мира сего, фронтовым генералом, который изволил явиться в окопы к своим подчинённым по совсем неизвестным причинам. Вскоре для меня он стал лишь капитаном, дававшим мне приказы. Всё это стало сильнее напоминать мне войну.

Особенно после начала конфликта Боттичелли с Аньелло. В середине апреля, когда растаял последний снег, Джузеппе Боттичелли на старости лет решил расширить свой бизнес — присоединить к своей "империи" азартные игры, помимо рэкета, которыми занимаются все семьи, и борделей. Франческо Аньелло, недавно принявший свой "пост", решил не показывать слабость, и даже на предоставление внушительной суммы ответил резким и не особо вежливым отказом. В тот же день в ресторанчике "Астория" в Старом Городе был расстрелян один из капо Аньелло. Я стал участником второй за свою жизнь войны.

Уберто замолчал, давая понять, что разговор окончен. Я встал из-за стола, поправил пиджак и спустился на первый этаж "Горизонта". Джеральд МакКлюр, городской судья, перешёл дорогу Боттичелли — несмотря на полученную взятку и предварительно подтёртые детали дела, младший брат дона отправился в тюрьму на крайне долгий срок. Мне предстояло стать его орудием мести. Первым делом я прошёл в квартиру на третьем этаже здания, где размещался ресторан. Энрико де Санта, кубинский эмигрант, стал оружейником Боттичелли сравнительно недавно, но уже успел заменить семье сторонних поставщиков. В моих руках оказалась лупара, проще говоря - обрез. Ствол был спилен, приклад оставался на месте. Традиционное оружие итальянских пастухов, которым они отбивались от волков, стал орудием мести "людей чести" в Америке.

Двухэтажная усадьба МакКлюров стояла в самом начале аллеи Линкольна, в Азалее — районе, наполненном частными домами людей, чьи кошельки были чересчур набиты деньгами. Я оставил машину в переулке за две улицы до аллеи, натянул кожаные перчатки, нахлобучил шляпу и проверил револьвер. Всё было в порядке. Я поправил лупару под пальто и вышел из машины.

Здесь мне редко приходилось стрелять. В последний раз я застрелил человека в марте, это был главарь мелкой банды, вздумавшей "защищать" одно из казино Боттичелли. Пуля прошила глаз ирландца, кинула его на пол, и под головой мертвеца растеклась бордовая лужа. После этого мой револьвер покоился во внутреннем кармане пальто и вынимался оттуда только для чистки. Теперь ему вновь придётся стать бичом в моей руке.

Прошлой весной я делал то же самое. Может, та атака была в этот же день. Мы взяли штурмом немецкий окоп. Раздался взрыв, и деревянный блиндаж с ужасным грохотом обвалился. На меня выбежал мужчина лет сорока. Его глаза искажены ужасом. Ему плевать, что он бежит навстречу пуле, что лишит его жизни. Он не хочет умирать под землёй. Винтовку дёрнуло вверх. Мужчина падает на землю. Он безоружен. Я прострелил его сердце. Человек умер мгновенно.

Включились уличные лампы: пробило шесть вечера. Я стряхнул пелену воспоминаний и перемахнул через ограждение и оказался в красивом, ухоженном саду. Садовник уже ушёл, и я спокойно добрался до дома. Взобравшись по трубе, я оказался у открытого окна второго этажа и осторожно влез внутрь. Это была спальная комната. Первое, что бросилось в глаза — прикроватная тумбочка, на которой в небольших рамках стояли несколько фотографий. Я подошёл ближе. На одной из них запечатлена семейная пара — муж, жена и двое детей лет двенадцати. Родители, нарядно одетые, смирно заняли свои места, приняв позы, а детей явно пришлось уговорить, уж больно запыханно и неугомонно смотрели они на меня. Вдруг внизу послышались радостные возгласы. Я приоткрыл дверь и осмотрелся: никого. На первом этаже заговорили: — Привет, дорогой, — миссис МакКлюр поцеловала мужа и, перебивая детей, быстро сказала, — Мелоди сделала ужин? —Джеральд, похоже, кивнул, — хорошо. Так, дети! — скомандовала она, — быстро переодеваться! И идите есть! — Мне нужно закончить с документами, Мэри, — сказал Джеральд, — я буду наверху.

Я вернулся в комнату, прикрыв дверь, и дождался звуков шагов. Они уходили в одну из комнат. Я прошёл следом и вошёл сразу за Джеральдом. Тот обернулся и, увидев меня, понял, что для него всё кончено. Некогда гордый судья, примерный семьянин и достойный гражданин превратился в испуганного котёнка. Всё-таки был прав тот, кто сказал, что полковник Кольт сделал людей равными. — Не надо... — зашептал Джеральд, отходя к столу, пока я доставал лупару, — у... у меня семья. Пожалуйста... — по его щекам потекли слёзы, а голос утонул в рыдании. Но мне было плевать. Меня не волновала его судьба. Он был для меня не большим, чем были убитые мной австрийцы. Как и все люди, убитые мной.

Раздался грохот. Тело Джеральда повалилось на стол, сбрасывая документы, ручки и прочую канцелярию на пол, заливая кровью всё вокруг. Я выскочил из комнаты и вернулся к окну. Когда Мэри МакКлюр увидела мёртвого мужа, я уже скрылся в майской листве. В другой части города я зашёл в телефонную будку и позвонил на номер, указанный Уберто. Коротко бросил "Готово", сбросил трубку и скрылся в вечернем потоке машин. Я припарковался за пару кварталов от дома и добрался до квартиры пешком. Я думал лишь о тарелке чего-нибудь горяченького, ароматного. Желудок вторил таким мыслям и требовал скорейшего похода на кухню.

Следующее утро для меня началось со звонка в дверь. Звонили настойчиво, быстро выжимая кнопку до упора. Протирая глаза на ходу, я добрался до двери. Посмотрел в глазок - никого. Только теперь я заметил, что на полу лежит небольшой листок. "Сегодня, двенадцать часов, ресторан "Планета", один." Текст был набран на печатной машинке. Я положил листок на комод, подпёр платяной шкаф. Ресторан "Планета" контролируется семьёй Аньелло. Это меня и пугало. Но, если я не приду туда, последствия могут быть плачевными: я не являюсь настоящим членом ни одной из семей, и не могу претендовать на настоящую защиту. Я быстро оделся и, опасливо оглядываясь всю дорогу, сжимая револьвер в кармане, направился к Бруно, молясь, чтобы он был дома. Он переехал в новую квартиру месяц назад. Она располагалась недалеко от моей, в паре кварталов. Оказавшись у его двери, я зажал кнопку звонка и не отпускал, пока по ту сторону двери не раздался щелчок замка. Дверь отворилась, и я быстро вошёл в квартиру:

— Мне позвонили и назначили встречу в "Планете", - сказал я, не разуваясь.

— Чёрт... и ты придёшь?

— Ага... вариантов больше нет. Уберто за меня не заступится, нахрен я ему нужен.

— Ну уж нет. Ты же один из лучших. Сходи к нему. На всякий случай, — я промолчал, раздумывая, пока Бруно застёгивал рубашку. Он вопросительно смотрел на меня, ожидая ответа.

— Да, да. Не знаю только, есть ли смысл...

— Есть-есть. Пошли.

Бруно надел пиджак, не застёгивая его, и вскоре мы уже мчали к "Планете" — на часах было без двадцати одиннадцать. С той стороны двери висела вывеска: "Закрыто". Жалюзи были опущены. Я толкнул стеклянную дверь, и вдвоём мы зашли в тихое, пустое кафе. Пара крепких мужчин у окна напряглась. Кроме них в ресторане никого не было. Их пиджаки были застёгнуты, и во внутренних карманах были хорошо заметны револьверы, оттягивавшие материю. Бруно кивнул мне и прошёл в дальний угол, где занял место у окна, а мне не пришлось даже подавать голоса. Шоркнув ножками по паркету, отодвинулся стул. Один из мужчин у окна встал и подошёл ко мне.

— Тебе сказали, приходи один, — покосившись на Бруно, угрожающе сказал он.

— Он ведь не лезет в наш диалог. Какие тогда проблемы? — спокойно ответил я.

Мужчина неприятно ухмыльнулся и кивком головы приказал следовать за ним. Его товарищ оставался на месте и наблюдал за Бруно, который, в свою очередь, встал, подпирая стену у входной двери.

В небольшом отгороженном занавесками уголке сидели двое, и ни один не походил на дона Аньелло, как я слышал, мужчину в годах, с благородной сединой на висках. Один из них подождал, пока я сяду, и заговорил:

— Я разочарован тобой, Адриано, — несомненно, говорил не старик, — конечно, ты ещё не присоединился к Боттичелли, но так скоро портить с нами отношения... очень опрометчиво, молодой человек, — говоривший прокашлялся и продолжил, — я хочу... хочу, чтобы ты больше не появлялся в "Горизонте". Не лезь в наши дела, понял? Иначе на городском кладбище появится пара лишних гробов.

В ногах щёлкнул затвор пистолета. Они ждали от меня каких-то фокусов, лишних движений.

— Хорошо, — спокойно сказал я, — нет проблем. Я не буду появляться там. Говоривший посмеялся сквозь кашель. — Надеюсь, ты не думаешь, что это слабость. Можешь идти. Мужчина, проводивший меня сюда, встал с дивана, освобождая проход, и я вышел из помещения. Бруно допил кофе, встал и спокойно пошёл следом за мной. Всё это не заняло и десяти минут. — Итак... что теперь? — мы только-только сели в машину. — Придётся не лезть в "Горизонт". Иначе я труп. Только где мне искать деньги? Зараза... — Я поговорю с Уберто. На меня ведь запрет не распространяется, верно? Верно. Но рано или поздно Аньелло узнает, что я всё ещё работаю на Боттичелли. И тогда мне несдобровать.

Пришла пора сменить сторону.

18 июля 1919 года.

Я вогнал новую обойму в "эмпэ восемнадцать", чудо немецкой конструкторской мысли, переглянулся с Бруно. Тот кивком подтвердил свою готовность. Лёгкие пулемёты бешено залаяли, огонь и свинец покрыли коридор, и несколько мертвецов повалились на красивый линолеум. Гильзы продолжали падать и звенеть даже после того, как мы прекратили стрельбу. Следом за нами в поместье прошло ещё несколько человек, занявшихся зачисткой. — Адриано, Бруно, — высокий светлокожий мужчина с чёрными, как смола, волосами, аккуратно приглаженными воском, не сделавший ни единого выстрела и оттого не помявший свой костюм с красным галстуком сжимал рукоять "чуда техники", —дуйте наверх, задайте им жару. Поторопитесь — копы по любому уже в пути. Да и подкрепление тоже.

Второй месяц на улицах Лост-Бэя не затихают выстрелы. Солдаты Боттичелли и Аньелло не могут прожить ни дня без перестрелки. Тем временем мы с Бруно работаем на семью Марино, оставшуюся нейтральной. Их ресторан, "Чёрный волк", находился в северо-западной части города, в тихом райончике под названием Рейвенкрофт, вдали от территорий двух других семей. Мы помогали людям Марино получать и доставлять контрабандное оружие из Европы, снабжая им обе стороны, что давало нам довольно большие деньги. За пару недель мы даже успели устранить небольшую банду конкурентов, за что получили дополнительную премию. Жизнь начала налаживаться. В тот день Марселло Гвидече, один из капо Марино, ставший нашим работодателем, не дал мне спокойно почитать газету своим звонком. Телефоны тогда начинали появляться в каждом доме, где водились лишние деньги, и это был первый раз, когда мне кто-то позвонил. От неожиданности я расплескал кофе. Выругавшись, поставил всё на журнальный столик и направился к звенящему аппарату. Похоже, дело было важное. Марселло коротко представился и скомандовал приезжать в "Волк", после чего послышались короткие гудки. Я положил трубку и тяжело вздохнул, большим глотком допивая кофе и застёгивая рубашку. Через десять минут я был на пути в другую часть города.

По лестнице повалился труп. Это был Джимми Майлз, небольшой паренёк, часто крутившийся у "Горизонта". Каждое утро, ещё до войны, мы виделись с ним, здоровались и, временами, вместе разгружали грузовики с продуктами. Теперь он мёртв, погиб от моей руки. Его новенький костюмчик с фиолетовым галстуком был насквозь прошит и залит свежей кровью, а шляпка упала куда-то к моим ногам. Лупара, с которой он так неосознанно, так играючи выбежал на меня, лежала у его пробитой головы. Я не мог понять, откуда в этом мальчишке семнадцати лет столько крови. А ещё два года назад я задавался вопросом, почему такие, как он, гниют в окопах по всей Европе. Ещё два года назад меня пугала сама мысль об убийстве кого-то столь юного, столь добродушного, столь мечтательного. Сейчас мне было совершенно наплевать. Было ясно, что Боттичелли завербовал его, заманил деньгами и славой. Точно так же, как манили людей на ту войну. Я перешагнул труп и вбежал вверх, уходя за угол от града свинца из револьверов людей Боттичелли.

Вокруг ресторана стояли несколько машин, а на втором этаже - закрытой для простых людей зоне - не утихала возня. На меня сразу обратил внимание Марселло. Приглаживая волосы и поправляя красный галстук, он вмиг оказался возле меня: — У нас проблемы. Это Боттичелли. И Уберто лично. Они ограбили наш оружейный склад и ещё пару пивоварен. Оружие тотчас было применено против Аньелло, и это вызвало у старика вопросы. Мы уже готовы. Вы с Бруно тоже идёте, пойдём. Быстрее.

Мы вышли на задний двор, и подошедший Бруно всучил мне доселе незнакомое оружие. Оно напоминало винтовку, его ствол был усеян дырочками для отвода тепла, как на пулемёте, а слева торчала длинная обойма: — Знаком? У вас же были такие? — до меня начало доходить. Это оружие было разработано в Германии под самый конец войны. Маленький пулемёт, который спокойно использовался рядовыми пехотинцами. Они так и назвали его — "лёгкий пулемёт". Я быстро взял его в руки и решил, что подробно всё объяснять — долго и занудно, и ограничился короткой фразой, пока мы садились в машину: — Нет. Но разберусь.

Пять машин на бешеной скорости домчались до двухэтажного дома в тихой роще, недалеко от океана. У домов стояли машины —главы соседних семейств приехали домой на обед. Тишина была нарушена грохотом двадцати пистолетов-пулемётов, пика убийственной мысли человека. Полетело стекло, послышались крики и стоны чаек. Мы перешмыгнули через невысокий побелённый заборчик и оказались у дверей дома Уберто Лоретти.

Я собрал мысли воедино. Бруно кричал мне что-то, но от грохота револьверов, дробовиков и украденных у нас немецких пистолетов-пулемётов я не слышал этого. Пришлось пытаться читать по губам, но и это успехом не увенчалось. Вдруг выстрелы стихли, и я дал очередь наугад. Послышался вскрик, Бруно взбежал по лестнице, но вдруг споткнулся и едва не упал: я успел схватить его за лацкан пиджака и протащить по полу. Его икра была прострелена. Какой же он всё-таки неопытный. В Европе так вряд ли кто сделал бы. — Как же больно, сука-а... — простонал Бруно, зажимая простреленную ногу, — тебя так же... было... — он проглатывал и звуки, и слова, и терял мысль от невыносимой боли. Я промолчал, вытащил из кармана куртки бинт и обильно замотал ногу, игнорируя стоны и расспросы друга. Когда я закончил, он схватил меня за руку и заставил наклониться: — Вон выход на балкон. По карнизу — и на ту сторону. Сможешь? — я посмотрел налево и увидел дверь, ведущую на улицу. Лоджия была огорожена сетчатым заборчиком в половину моего роста. У стены стояла плетёная скамейка цвета сена, и перед ней — журнальный столик с газетой и чашкой кофе. Окна, по карнизу которого я мог бы пройти, не было. Я забрался на заборчик и прыгнул на соседний балкон, успев ухватиться за сетку с той стороны. Быстро перепрыгнул — и град свинца, выбивая стекло, накрыл трёх стрелков, продолжающих удерживать коридор. Все трое повалились на пол, превращаясь в кровавое месиво. Ко мне прошли двое людей Марино и кивнули в сторону одной из комнат. Я увидел ковыляющего Бруно, сжимающего пулемёт: — Ты-то куда? — спросил я. Он лишь отмахнулся. — Жить буду. Нам сюда, получается? — спросил он у одного из солдат. — Да. Это последняя комната, в которой мы не были. Явно кабинет Уберто.

В подтверждение его слов автоматная очередь раскурочила двойную дверь. Мы бросились к стене, и я услышал яростный крик бывшего начальника: — Не возьмёте, мрази! Патронов ещё достаточно! Он был слишком самонадеян. Когда моя шляпа, высунутая на стволе подобранного дробовика, превратилась в клочья, и немецкий автомат щёлкнул, сообщив об опустевшей обойме, четверо людей вышли из-за углов и единым градом пуль превратили капореджиме Боттичелли в безжизненную кучу окровавленного мяса. Опрокинутый стол его не защитил, и столешница была нещадно уничтожена. Аккуратный костюм в серую полоску превратился в решето, фиолетовый галстук превратился в красный. Мы подошли ближе. Грудная клетка мертвеца была уничтожена, рёбер не было. Казалось, если занять правильную позицию и приглядеться, через труп можно будет разглядеть стену. Несколько пуль попали в лицо: помимо общей кровавой картины, губ не было, зубы были выбиты, изо рта текла кровь, а вместо носа зияла дыра. Глаза налились кровью. Мне было плевать на результат состоявшейся бойни, как и на то, что этому человеку я когда-то пожимал руку, принимал от него деньги, обсуждал бейсбол. Я уже перерос это. Перерос ещё во Франции. Бруно вырвало. За секунду до смерти Уберто израсходовал последнюю обойму и отбросил бесполезный теперь автомат в сторону, но так и не успел достать пистолет. Армейский "Кольт", едва взятый, упал к ногам уже мёртвого хозяина. Я взял в руки знакомую рукоять и ощутил тяжесть пистолета. Он совсем не скользил в руке, несмотря на залитую кровью рукоятку. Теперь он мой.

Просто бизнес, Уберто. Просто бизнес.

21 ноября 1919 года.

К "Горизонту" подъехали четыре чёрные машины, из которых вышли люди в чёрных костюмах. Я вставил обойму в немецкое "чудо техники", дёрнул смазанный затвор. Тот не издал ни звука. Я нахлобучил шляпу и вышел из машины. Мои... "коллеги" уже стояли наготове. Автоматы в их руках загремели, разбивая стёкла и доски, которыми были заколочены окна. Я вскинул свой и зажал курок, отдача безумно сильно била в плечо, вырывая оружие из рук. Грохот и поток свинца прекратился, я рванул к двери, выхватывая пистолет, выстрелил в петли, ударил ногой, но не сделал шаг вперёд. В той части ресторана раздались выстрелы, и на стене в шаге от меня появились аккуратные дырки от пистолетных пуль.

Этому меня научили не на фронте. Там бы такая уловка не сработала. Солдат выжидал бы входящего в помещение, не стреляя до последнего. Здесь же те, кого я убивал, думали о своей смерти, ждали её, боясь встретиться с ней лицом к лицу. Многие из моих товарищей давно пересилили свой страх, наплевали на то, вернутся они или нет. Им было безразлично, есть они в этом мире или нет. Каждый из нас погиб в тот миг, когда совершили первое убийство.

Бруно поджёг тряпку, торчащую из бутылки с бензином, протянул мне. Бутылка с зажигательной смесью полетела в сторону защитников ресторана, вглубь помещения, за поваленные столы и стулья. Я чётко услышал, как разбилось стекло, и как вспыхнуло пламя. Бруно сделал рывок вперёд, на бегу разворачиваясь и зажимая спусковой крючок, я рванул следом. Его автомат загремел у меня под ухом, двое скатились по лестнице, пока я вскидывал свой пистолет. Очередной мертвец перевалился через перила и упал на перевёрнутый стол. Я перешагнул через тело и лужу крови, взбежал по лестнице. Время замедлилось. Продолжая подниматься, я поднимал руку с пистолетом и находил свою жертву, словно отмечая её холодным, спокойным взглядом. Мужчина грузно упал на пол с аккуратной дыркой в голове, его шляпа, залитая кровью, опустилась рядом.

В тот день дон Виктор Марино решил, что пора заканчивать эту войну. Марино и Аньелло объединились и ударили по оставшимся предприятиям Боттичелли в один миг. Нас отправили за душами тех, кто окопался в "Горизонте". Потом - за душой Джузеппе Боттичелли. Мы точно знаем, что он до сих пор в городе. Осталось узнать, где именно. Когда мы покончим с ним... я никогда не думал, что будет после этого. Не думал и в Европе. Если ты окажешься в ситуации, когда Смерть подбирается к тебе, но не слишком быстро, волей-неволей задумываешься о том, что было бы, если бы всё обернулось по-другому. И эта мысль драла бы твоё сознание до самого конца, заставляя ненавидеть самого себя за бессилие и отправляться в небытие с этими жалкими мыслями. Никто из нас не хотел так умирать. И никто не знал, что будет после того, как мы покинем свои позиции в последний раз.

Из ложи для важных гостей мне навстречу выбежал мужчина с лупарой в руках. Я рванул в сторону. Дробь разорвала рукав пиджака. Второго выстрела не последовало. Очередью я прошил его живот, убив мгновенно. Весьма опрометчивый поступок. На что он рассчитывал? Рядом со мной оказался Бруно: -Эй, - я поднял на него взгляд, - кто-то ещё есть внизу. На складе Энрико. Я молча кивнул и последовал за ним. Мельком глянул в окно: на улице собирались зеваки. Вот-вот приедут копы. Надо торопиться.

Выстрелом из дробовика снесло петли. Я прострелил голову выглянувшему парню. Даже не рассматривал его, и не обратил внимание на то, как он упал. Больше никого не было. Ни людей, ни оружия. -На балконе кто-то есть! - кричал один из наших. Зря. Теперь они знают, что мы идём. Но на улице никого не было. Белый стол и стулья аккуратно стояли на своих местах, и холодный осенний ветерок норовил сорвать с меня шляпу. Сквозь завывания ветра я услышал подозрительный звук. Кто-то схватился за водосточную трубу и скатывался по ней. Я подошёл ближе, бросил взгляд вниз. Редкие седые волосы оставались на голове беглеца, и большую её часть занимала лысина. Его шляпа уже была внизу, наверное, сорванная ветром. Я вскинул автомат и зажал спусковой крючок. Теперь я видел каждое его ранение. Первая пуля угодила ему в левое плечо. Он вскрикнул, отпустил трубу и полетел вниз. В тело, чавкая плотью, врезались ещё пять пуль. По две в горло и голову, одну в грудь. Упал он уже мёртвым. У шляпы растеклась лужа крови. Кто-то в толпе дико заорал, а из-за поворота показалась полицейская машина. -Бегом вниз! - кто-то из людей Марино уже оказался на лестничной площадке. Я шёл следом за всеми, не самый трусливый, но и не самый смелый. Думаю, только отъявленные психи не будут бояться, когда на их руках кровь около десяти человек, в самих руках - контрабандный военный пистолет-пулемёт, а на хвосте полиция.

Со звоном вылетело окно, и все мы спрыгнули вниз, на улицу, после чего бросились к машинам. На бегу я заглянул в переулок, посмотреть на убитого старика. Нет, это не Джузеппе Боттичелли. Но проверить стоило. Мне хватило секунды, чтобы увидеть мертвеца, и, не сбавляя ход, я развернулся и запрыгнул в машину, громко хлопнув дверью, после чего двигатель зарычал, и нас дёрнуло, понесло по утренним улицам Лост-Бэя. Тёмно-синяя машина не отставала, и прибавлялись новые и новые преследователи. Стрелять по полиции категорически воспрещалось: за каждого убитого копа Семья получала большие проблемы, от которых чаще всего невозможно было откупиться. Но на них это правило не распространялось, и нас поливали огнём из револьверов, пробивая стёкла и пытаясь попасть по шинам. Все мы пригнулись и схватились за сидения, как за спасательные круги, то и дело ударяясь о двери или друг о друга, не рискуя вылезти и хотя бы попытаться прострелить им колёса. Но они приближались, а наша машина начинала чахнуть: бензин был на исходе.

Тогда я вспомнил, чем занимался накануне вечером. В банку из-под персиков я насыпал гвоздей и битого стекла, немного пороха, а сверху приделал коротенький фитиль. Простейшая граната. Я пробью ей шины их машин. Дрожащими руками я нащупал банку во внутреннем кармане пальто. Зажигалка действовала мне на нервы, и я неистово чиркал колесиком. Наконец, фитиль загорелся, и я швырнул гранату вниз. Через секунду, когда первые машины достигли моей бомбы, прогремел взрыв, и одна из машин подалась влево, боднув соседнюю. Та затормозила, развернувшись, и в ту же секунду превратилась в груду металлолома: третий тёмно-синий автомобиль влетел прямо в дверь. Мы повернули на первом же перекрёстке и вскоре затерялись в толпе одинаковых машин.

Через час мы уже знали, где своего эскорта до вокзала ожидает дон Боттичелли. Через два - я сидел с чашкой жидкого кофе и газетой в кафе недалеко от одного из поездов. В толпе на меня никто не обращал внимания, как и на других людей Марино. Каждый из нас контролировал по два-три вагона каждого из поездов, готовившихся к отбытию. Когда объявили посадку, я оставил свою маскировку и направился к поезду, на ходу надевая перчатки. Дон Джузеппе и двое его телохранителей прошли в поезд по всем правилам: отстояв очередь и показав билеты, они вошли в вагон. В суете меня не заметили, я быстро зашёл в последний вагон, оказавшийся вагоном-рестораном, и вскоре слился с толпой. Мне навстречу вышел один из гангстеров Боттичелли. Он не узнал меня. Не успела захлопнуться дверь купе, как я зашёл к своей цели. Револьвер был взведён и лежал в моей руке уже давно. Гул толпы превратился в панические вопли, когда посреди мерного галдежа раздались два громких хлопка. Тела неестественно развалились на диванах, а на стенах позади них - кровавые брызги. Обе пули вошли в головы и прошли насквозь. Я уже знал, что второй человек Боттичелли бежит ко мне и, продолжая стоять в дверях, развернулся и нашёл взглядом бегущего мужчину с револьвером в руках. Он заметил меня и отошёл в сторону, пуля улетела куда-то дальше в вагон и гулко хлопнула о деревянную обивку. Я прострелил стекло, которое жалобно зазвенело и градом посыпалось мне в ноги. Мужчина выстрелил в мою сторону, не глядя. В дальней части вагона вновь разбилось стекло. Я вскрикнул, словно меня ранили. Он выглянул, поднимая револьвер: добить. Я оказался быстрее. Его толкнуло, он упал на ковёр и привстал, целясь в меня. Его рука даже не успела подняться. Я попал ему в живот, умирающий громко вздохнул и выпучил глаза. Я не стал мучать или жалеть его, на это не было времени. Голова дёрнулась, на лбу появилась кровавая дырка, и телохранитель больше не двигался. Я выпрыгнул в выбитое мной окно и рванул по путям, сливаясь с толпой. Револьвер и перчатки оказались в ближайшей мусорке. Полиция уже была у вагонов, когда я поймал такси и направился к парку. Предстояло дойти до дома пешком, а потом пару дней посидеть в душной, тесной квартирке.

Через три дня я сидел в новом, выглаженном чёрном костюме с красным галстуком. Его я купил в самом дорогом ателье города. На деньги, ставшие премией за убийство Джузеппе Боттичелли. Большой прямоугольный стол занимал почти всю комнату на третьем этаже здания, где находился "Чёрный волк". Во главе стола находился дон Виктор Марино - небольшой человек с лысеющей головой. Он был одет в чёрный костюм-тройку в серую полоску. Его шляпа лежала рядом с ним, на столе. Он что-то рассказывал другим собравшимся за этим столом - дону Франческо Аньелло, его консильери - советнику - и младшему боссу. Его громкий, но в то же время спокойный, размеренный голос, чётко произносящий каждое слово, внушал благоговение и уважение. Гости сидели напротив меня и внимательно слушали дона Марино. Слева и справа от меня находились советник и младший босс Марино. Кристиан Карбоне, мужчина одних лет с доном, но выглядевший куда моложе, задумчиво почесывал щёку и курил сигару. Сорокадвухлетный Орландо Коломба с мешками под глазами, признаком сильного недосыпа, явно не хотел сидеть в таком обществе и с удовольствием бы вернулся к барной стойке или кровати, но, раз уж это переговоры двух семей, можно и потерпеть. Мы с Бруно были здесь только потому что нас принимали в Семью. Уже как полминуты мы - солдаты. Полноправные члены Семьи, которые могли рассчитывать на уважение, защиту и, конечно же, хорошую прибыль.

Я ввязался в это ещё глубже.

Настолько глубоко, что теперь просто так уже не выйти.

Я попытался откинуть эти мысли, успокоить себя, что теперь жизнь наладится, и что всё будет хорошо, но мой разум был сильнее, и все позитивные эмоции закрывала суровая, горькая правда. Я в самой настоящей опасности.

Дон Марино рассуждал о заведениях Боттичелли, и о том, как семьи будут их делить. Консильери Аньелло сказал, что другие банды могут занять территории, если они не поторопятся, и Карбоне поддержал его. Не понимаю, почему нас с Бруно не выгнали отсюда сразу после принятия нас в Семью. Наверное, не принято так. Едва я перестал слушать дона, как неприятные мысли вернулись ко мне, заслонив мои размышления.

У меня появились деньги, появилась хорошая квартира, машина, одежда и еда. Но я мог так же легко всё это потерять и вернуться на дно, где по мелкой, сырой квартирке бегают жирные серые крысы, где кусок хлеба - радость, а даже мелкая работёнка становилась делом всей жизни. Я не хотел этого. Я был готов делать то, что делал в Европе. На первый взгляд, разницы не было. Но если разобраться в ситуации, то эта разница сразу была заметна.

Теперь мне платили. И платили прилично.

И всё же, под пулями я оказывался далеко не каждый день.

Такое можно и перетерпеть.

19 апреля 1920 года

Дни стали повторяться. В городе воцарилось спокойствие, а моих денег с каждым днём становилось всё больше. Я переехал в Вест-Либерти - тихий, спокойный жилой район для представителей среднего класса, где возвышались красивые, новые дома. Жизнь стала налаживаться, я начинал привыкать к жизни без крови. Всё рухнуло в один день. Мама упала в обморок, потеряла сознание. Я привёз её в больницу. Инфаркт миокарда. Её привели в сознание, но с каждым днём она начала чахнуть и вскоре её сердце остановилось. После похорон я начал сильно пить, и мой алкоголизм грозил отправить меня вслед за мамой.

Одним светлым воскресным утром, когда снег почти растаял, я впервые за долгое время вышел на улицу без пальто, в лёгкой куртке поверх рубашки. Я шёл к Бруно: он решил вывезти меня за город, на рыбалку. Очень он это дело любил, но один он ездить не хотел, и часто брал меня за компанию, хотя я знал лишь один способ выловить рыбу - закинуть гранату в воду, после чего сесть на лодку и грести к улову, всплывавшему к нам. Только вот такой метод был чреват лишним шумом, и пользовались им мы только в глубоком тылу, когда не было риска, что на взрыв выйдут их разведчики.

Когда я пришёл, дверь была приоткрыта. Я нащупал рукоять "Кольта" в кармане, но мои опасения оказались напрасными. На вешалке, помимо пальто Бруно, оказалась светлая курточка, явно не по размеру моему другу. На кухне раздался голос Бруно: — Адриано! Это ты? Я промолчал и прошёл на кухню. На побелённом стуле, держа в маленьких светлых ручках бежевую керамическую кружку с чёрным кофе, сидела молодая девушка. Её светлые, пышные волосы золотым потоком спускались к груди по синей рубашке. Сапфировые глаза изучали меня, а губы, слегка подкрашенные глянцевой помадой, улыбнулись мне. Я ответил неловкой ухмылкой и понял, что я тупо стою в проходе. Бруно налил мне кофе и поставил на стол: — Это Виттория, моя кузина, они с матерью переехали, чтоб за моей ухаживать. А это Адриано, я про него и говорил. Эй, ты чего? Я продолжал рассматривать Витторию. Она приветливо сказала мне: — Рада знакомству, Адриано. Я неловко кивнул, пробормотал, что это взаимно, выйдя из ступора и проходя к столу. Чтобы привести мысли в порядок, я сделал глоток кофе, обжигая язык и губы. Бруно набрал воздуха, чтобы, вероятно, сказать, что рыбалка отменяется, но вдруг в прихожей зазвенел телефон. —Я сейчас... — сказал Бруно и быстро пошёл на звонок. Нам звонил только Марселло. Я видел напряжение моего друга, и оно передалось мне, и стало сильнее, когда я понял, что мне нужно поддержать разговор с Витторией. Она начала сама: — Вы с Бруно работаете вместе? В вашей конторе? Я понял, что встрял. Что он мог наплести ей? Какая контора? Чем именно мы занимаемся? — Да, именно так, — я выжимал из себя всю уверенность, какая только во мне осталась, и старался не думать о своём внешнем виде, а он был ужасен. — И как сегодня продаётся дерево? — чуть улыбнувшись, спросила она. Я отхлебнул кофе, чтобы сделать ещё одну паузу и собраться с мыслями. Так, ладно. Торговля деревом? — Вполне неплохо. Мы как раз заключили контракт с одним отелем, и он закупил у нас большую партию... тонких плит для обшивки стен, — что я несу? Какие плиты? Я совсем забыл, как они называются... — Фанеры? — Да, да, фанеры... я не знал, что вы знаете это слово, — это конец... Она по-доброму засмеялась, и смех её не мог оставить меня равнодушным. Услышав его, я невольно улыбнулся и выдал сдержанную усмешку. Барьеры начали растапливаться. — Не знала? Что-ж, мне говорили, что я довольно умна для девушки. Ты же не из тех, кто думает, что мы ниже вас? — она бросила на меня немного беспокойный взгляд. К счастью, тут не нужно было мудрить. — Нет, нет, конечно нет. Всё-таки, пока мы были на войне, вы делали очень многое, чтобы помочь нам победить. И здесь, и в Англии, и во Франции... — О, так вы воевали? И каково это было? — это был один из тех вопросов, на который я не хотел отвечать. Меня спас подошедший Бруно. — Адриано, у нас тут дела срочные появились. Звонил... мистер Коломба... заместитель директора. Тот заказ с фанерой, нам нужно проследить, чтобы её нормально разгрузили, — хорошо, что он слышал наш разговор. Я тут же ему подыграл. — В наш законный выходной? Ну, ладно, поехали, — я допил кофе и встал, скрипнув стулом. — Думаю, я буду вам только мешать. Вы же потом вернётесь? — спросила Виттория. — Да, там, думаю, недолго. Когда я вернусь, поедем к родителям. В гостиной есть радио, можешь послушать. В общем, чувствуй себя как дома, — Бруно закончил фразу, уже стоя в подъезде. Виттория не успела с нами попрощаться, как он захлопнул дверь и быстрым шагом направился вниз. Я шёл следом.

Бруно завёл машину и повёл её к "Ворону". Оказавшись на дороге, он начал рассказ: — Орландо сам позвонил. Впервые. Говорит, серьёзное что-то, и проблемы у нас крупные. Я тяжело вздохнул. Не хотелось снова ввязываться в неприятности. Бруно сразу перевёл тему: — Они жили в Нью-Йорке, — он, очевидно, имел ввиду Витторию и её мать, свою тётю, — только вот решили семейные узы... как это... подтянуть, в общем. Продали там квартиру, и сюда переехали. Живут с моей мамой, хорошо что места хватает.

Когда мы вышли из машины, над моей головой пронеслась маленькая птичка и села на ветку дерева, росшего у ресторана. Хорошо, что дон Марино решил оставить здесь небольшой кусок земли. Это дерево смотрится здесь очень красиво. Небольшие листочки уже появились на дерево, частично окрасив его в зелёный. Нечастый цвет в лабиринте кирпичей, асфальта и бетона. Орландо Коломба, одетый в коричневый костюм с такого же цвета галстуком в белый горошек, стянутым набекрень, допил кофе и бросился к нам: — Вот и вы, наконец-то. Там такое творится... Не слышали ещё? Бруно легко взял его за плечо и отвёл обратно к стойке. Молодой бармен, Тони, налил нам кофе и поставил чашки так, будто обслуживал президента. — Нет, не слышали. Что творится-то? — я положил ложку сахара и начал размешивать. — Позавчера к нам пришёл сицилиец, на вид — чуть меньше пятидесяти, такой... ну, с залысинами, в морщинах... — Орландо опять заносило. Он не замолкнет, когда нервничает. Мы уже привыкли к этому и не останавливали его, пока он описывал нежданного гостя. Когда он закончил, я уже опустошил чашку наполовину, — ну так вот, он попросил у меня встречу с доном. Я сказал, что он занят, и что я передам. А тот заявил, что он — дон какой-то сицилийской семьи, и хочет перекупить часть наших предприятий. Говорю ему, мол, скажу, но не говорил ничего, конечно. Много ли на свете придурков? А оказалось, что не врал, и с утра оказалось, что захватили у нас три склада, и сидят там какие-то мужики с дробовиками и винтовками. На солдат похожи, но в костюмах, — он внимательно меня осмотрел, — вот, что Адриано. Хмурые и напряжённые. — Не хмурый я. И не напряжённый. Нормальный, — я хмыкнул и сделал глоток. — Угу, в зеркало посмотрись хоть раз. В общем, сейчас решают, что делать. — Да понятно, что. Перебить их, и всё, — сказал Бруно, доставший сигарету. — И ещё одна война начнётся. Хватило уже, — он снова покосился на меня, но я не подал виду. Мне уже давно без разницы, буду ли я снова в кого-то стрелять. — А ты чего тут сидишь? — спросил я. — Отправили вас встречать, потому что хрен знает, что сейчас будет. А там сидят сейчас дон Марино с Аньелло, и консильери, обсуждают, что делать. Думается мне, они и им насолить умудрились.

Вскоре весь ресторан был наполнен людьми в костюмах. Все они цивилизованно сидели за столами, общались, обедали и пили кофе. Если бы я не знал каждого из них в лицо и по имени, я бы смело сказал, что здесь проводится званый ужин. Со второго этажа спустился Марселло, смотря на всех нас, следом шли доны и консильери. Аньелло и его советник вышли из бара, и больше я за ними не следил. Стоит допить кофе, пока нас не отправили приниматься за работу. Бруно налил мне хорошего канадского виски в кофе, и я не хочу упускать такой напиток. Капо проходились по столам, что-то тихо говоря, и люди выходили из-за столов, оставляя еду и напитки. У каждого во рту было по сигарете. Пепельница у ближайшего к нам столика была полной. К нам подошёл Марселло: — Можешь не торопиться, Адриано. Можете ехать по домам, — я кивнул и посмотрел на Бруно. Он был удивлён, но молчал. Не стоит задавать лишних вопросов. Я посмотрел в его глаза и вспомнил о Виттории. Как же сильно они различаются. Даже не скажешь, что они родственники. В памяти всплыло её лицо. Милый взгляд молодой девушки дёрнул ту струну моей души, которую не дёргала ни одна живая душа уже много лет. Звон этой струны перекрыл глухой удар: я преступник. И мне никогда с ней не быть. Мы созданы для жизни в разных мирах. К тому же...

У меня новые проблемы...