Призраки Англии, или личный маг Петра Великого [2]

Глава 1. Возвращение

Я открыл глаза. Но взгляд сфокусировать на происходящем никак не удавалось. Тошнило и голова банально «плыла». Ну точно — сотрясение. Симптомы один в один.

— Лекаря сюда! Позвать Бидлу немедля! Да быстрее, тараканы беременные!!! — орал явно Петр, да и голос его был узнаваем.

Кто-то нежно держал меня за руку. Я с трудом повернул голову и смутно увидел Макрошку. И улыбнулся ей.

— Ой, Сашенька очнулся! Дядя Петя! Очнулся Сашка! Очнулся! Смотрите! — и столько было радости в ее голосе! Неподдельной!

Тут же рядом с ней появилась исполинская тень и в ней я царя-то и узнал.

— Тока не орите вы так, Петр Лексеич, прошу… — прошептал я — Голову и без того ломит.

— Ладно! Зело крепок ты Большиков! Хвалю! Быть тебе награжденным, лейб-вахтер!

А взгляд у меня прояснился. Прибежал суховатый телом мужчина, в котором я даже не сразу узнал петровского лейб-лекаря Колю Бидлоо. А потому что не видел его без парика-то и в домашней одежде. А тут его как будто из кровати выдернули, да так и притащили.

Коля тут же отогнал от меня лишних, мотивируя тем что мне нужно больше воздуха и одобрительно хмыкнул, когда Петр пинками и тростью всех повыгонял за дверь. Стало и вправду намного легче дышать. Но ровно до того момента, как Коля сунул мне под нос пузырёк с аммиачной водой. Показалось даже, что «местный» нашатырь был более зверским, чем тот в моем времени. Так что в глазах моих стало яснее ясного, хотелось вскочить и от…метелить этого духтура, едрёнабабёна!!!

Но не стал…

— Ну-с… Как самочувствий пациент?

— Я потом тебе скажу… Ладно?

— Э-э-э…

— Беги, Коля, беги! — взгляд мой не предвещал Бидлоо ничего хорошего, но он он растолковал его правильно и просто расхохотался! Не, ну не буду же я обижать человека, которые пытается меня лечить тем, что есть сейчас. Хорошо хоть кровопускание не применил, которое при сотрясе уж всяко бесполезно. Это любой санитар даже в этом времени знает, не говоря уже о моем.

— Хорошо! Быть по-твой! Побегу! Но тебе, Сашка, показан полный покой и нихт яркий свет. Кушать мало в раз по пять-шесть раз в день. Нежирно тебе. Хлеб, фиш, овощ. Все понять?

— Да я-то понял. Ты вон Михалычу это скажи.

— О, да! Я Михалыч это сказать!

Бидлоо, всё ещё посмеиваясь, собрал свои склянки и тряпицы в потертый саквояж, кивнул мне и Петру, а потом обернулся к Макрошке:

— Ты, девица, смотри за ним. Если голова болеть сильнее или начнет рвота — беги за мной сразу. А пока спит.

Макрошка кивнула так усердно, что её рыжие косички затряслись.

— Я не отойду ни на шаг!

— Ну да, ну да… — Бидлоо махнул рукой и направился к двери, но на пороге обернулся и строго посмотрел на Петра. — Ваше величество, а тебе бы тоже хорошо отдыхать. Твой лицо как китайский дракона — красно! Это есть плох!

Петр хмыкнул, но не стал спорить.

— Ладно, ладно… Отдохну…

Бидлоо покачал головой и вышел, притворив за собой дверь.

В комнате стало тихо. Петр подошёл ближе, склонился надо мной и внимательно осмотрел мою голову.

— Ну и вмазали тебе, лейб-вахтер… — пробормотал он. — Хорошо хоть череп цел.

— Бывает, Петр Лексеич, — пробормотал я, стараясь не шевелить головой лишний раз.

— Ты мне жизнь, получается, спас, а сам чуть не сгинул!

Макрошка сжала мою руку своими маленькими ладошками.

— Он всегда такой… — прошептала она, и глаза её стали мокрыми. — Совсем о себе не думает…

Петр вздохнул, выпрямился и потрогал тростью край кровати.

— Ладно… Отдыхай, Сашка. А завтра решим, как тебя наградить. И что делать впредь.

Я хотел сказать, что мне не надо наград, но Петр уже развернулся и зашагал к двери, бросив на ходу:

— Выспись! Чтобы к утру был как огурчик! Иначе Бидлоо тебе всю кровь спустит, я ему разрешу!

Дверь захлопнулась.

Наступила тишина, если не считать лёгкого звона в ушах — последствие удара. Но ненадолго.

— Да уж, проветривать и не нужно. Джон! Закрой окно хотя бы мешковиной, — раздался спокойный голос Энн.

Стоявший в углу капитан Перри собрался уже заняться этим делом, как тут же в дверь постучались.

— Гольпего кверво… — на всякий случай шепнул я и приготовился к неожиданностям, хоть и с болью в голове, но задвинув Макрошку за себя.

Вошел, однако, тот самый писарь…

— Виноват я, господин лейб-вахтер. Простите меня!

Хотя собственно за что прощать? Я не понимал. Писарчук сделал все правильно, правда не с той стороны. Он по своей дурости путь не в дом преградил, а из дома. Ну, то ему объяснит его капрал, а я ругать его не мог. Парень-то оказался четкий, несмотря на то, что его главное положенное ему умение здесь — слова и буквы красиво писать. Еще и разобраться надо кто его, писарчука, в охрану отрядил. Не его это, по идее, задача. Но то завтра…

— Не корись. Я тебя хвалить должен за решительность твою, а не сворить. Поговорим завтра, а сегодня вон помоги хозяину окно заделать. Выполняй!

— Есть, вашмилость!!!

— Да, не ори ты! — это уже Макрошка замахнулась на него веником, на что писарь улыбнулся и сразу жестами показал капитану, что мол «говори, что делать». Тот не понял. Пришлось перевести:

— Мистер Перри! Это вам помощник окно хотя бы до утра заделать.

Перри кивнул, взял у стены деревянный и такой классический с ручкой поверху инструментальный ящик и, махнув рукой писарчуку «на выход», вышел и сам. В доме стало совсем тихо. Ненадолго, конечно же, скоро эти двое застучат молотками-то.

Макрошка тут же выскочила из-за меня:

— Я пол подмету! — объявила она деловито.

— Только ты не шуми, — Энн бросила взгляд в мою сторону, я перевел ее слова девочке.

— Я тихо-тихо! — Макроша тут же перешла на шёпот, но от усердия всё равно стучала веником так, будто выбивала ковёр.

Энн покачала головой, но не стала её останавливать. Взяла тряпку и принялась вытирать пол, заляпанный грязными следами от сапог.

— Весь дом как после нашествия татар, — ворчала Макрошка под нос. — И почему мужики не могут просто зайти, а не вваливаться, как медведи?

И тут же по-детски, увлёкшись, начала подпевать себе самой — какую-то незатейливую песенку про зайчика. Веник в её руках теперь больше походил на оружие, которым она сражалась с невидимыми врагами.

— Макроша, — Энн пригрозила ей пальцем,

— Ой! — девочка тут же прикрыла рот ладошкой, но глаза её смеялись. — Я забыла!

Я прикрыл веки, но улыбнулся.

— Пусть поёт, — пробормотал я по-английски. — Так даже… веселее.

Энн вздохнула.

— Ну уж нет. Тебе, голубчик, спать надо. А то ещё доктор наругает.

Макрошка, поняв, что шуметь действительно нельзя, перешла на «тихую войну» — теперь она просто размахивала веником, изображая великого полководца, но уже без звуковых эффектов.

Я наблюдал за ними сквозь полуприкрытые веки. Голова все ещё ныла, но уже не так сильно. А в комнате теперь пахло свежестью, травами из сада и… чем-то уютным. Домашним.

Энн подошла ко мне, поправила одеяло.

— Спи, Саша.

Макрошка тут же подскочила и шепнула мне на ухо:

— Я тебя охранять буду. Пока спишь.

— Спасибо, — прошептал я в ответ.

И закрыл глаза. И как-то сразу стало легче. Даже несмотря на то, что снаружи зашумели Перри и писарчук.

Глава 2. Военный совет

Наутро, проснувшись на довольно мягкой перине, хотя и не на кровати, а на полу, я чувствовал себя на удивление бодро. Нет, в голове, разумеется, позванивало, но состояние мое было, можно сказать, великолепным. С учетом крепкого удара прикладом фузеи по затылку. Умом вроде не повредился, вечная глуповатая улыбка на моем лице не поселилась. И я не знаю магическое ли это влияние было — все ж таки два переноса во времени подряд: туда и обратно — или у Сашки здоровье было ого-го «держите меня семеро!». В любом случае жив остался — и ладно!

Петр, понятное дело, ночевал здесь же в отведенной ему комнатке на втором этаже. Там было суше, тише, теплее и, по логике, меня «больного и увечного» надо было бы разместить именно там, но… Подданные любого царя для него всегда — расходный материал. А для Петра — так и тем более! В общем, спал я внизу и неподалеку на сундуке примостилась и Макрошка. Хозяева, т. е. Джон и Энн Перри, само собой обитали в своей же комнате. Капитан не согласился уступить ее даже нашему государю! И, честно говоря, я его за это с некоторым легким злорадством к Петру даже и зауважал! Не все ж нашему Петруше пряники по щелчку пальцев-то! Так-то!

— Мужчины! Садитесь завтракать! — позвала нас добродушная Энн. На английском, само-собой.

Мы закряхтели, зашумели и двинулись все к столу. Петр был самый бодрячок, т. к. он по своей привычке и встал раньше всех и еще с помощью кого-то из преображенцев и водой окатился. Ну и характером он — весельчак, если честно, хотя и суров нравом, что положено ему по статусу и «должности». Так что шума для непривычных к нему хозяев дома было много. Только я да Макрошка — мы были тихими заиньками и паиньками. Потому нам и кусочки «тетя Энн» положила помягче и посочней. На что капитан только усмехнулся и ничего не сказал, а Петр — тоже большой мальчишка по натуре-то — посмотрел как-то ревниво, но тоже ничего не сказал. Да еще и Макрошка ему язык показала, чем всех, и Петра тоже, и рассмешила.

После завтрака, как по расписанию сразу, пришли Лефорт, Строганов и Головин. И Бидлоо еще, который осмотрел меня, поспрошал о самочувствии и, удовлетворившись моим состоянием, удалился. Прилетел и Корвус…

— Поглядывай там кошаков, не дай Бог полезут. — тихо сказал ему Строганов. — Разговор здесь будет нешуточный.

— Угу… Не боись. — и ворон взмыл в воздух на самое, что ни на есть, настоящее воздушное патрулирование.

А мы, тем временем, собрались в комнате на первом этаже. Супругов Перри попросили покинуть помещение, разговор был не для их ушей. Они и ушли. Энн на рынок за зеленью, а Джон в свою мастерскую строгать новую раму.

— Так господа! — начал Петр — Имею приглашение от короля аглицкого Вильгельмы. Сегодня в полдень выдвигаемся. Выгонщики уже отбыли, первая ночевка в Кентерберри. Там же задержимся на завтра. Хочу их собор архиепископский посмотреть, дюже Джон их хвалил.

— Собор по той надобности, что я думаю, государь? — попросил уточнения Строганов.

— Ну если ты не об архиепископских дочках думаешь, то по той. — натурально заржал Петр.

— Одно другому не мешает, Петр Лексеич. — мой наставник не отказал себе в улыбке тоже.

— Не для того ты здесь! — обратно посерьезнел царь — Вам с Сашкой надлежит главную пару ролю сыграть! Запомните все! С этой минуты запрещаю обращаться ко мне, как царю! Вместо меня мной будет Сашка Большиков! Я буду рядом — адъютантом его или просто лейб-вахтером!

Честно скажу, что присутствующие на меня посмотрели, как на обреченного. В том смысле, что раз Петр ставит вместо себя меня, то явно что-то предполагает. Значит, наверняка возможно, а то и конкретно ожидается покушение. А мне и деваться некуда, т. к. я и есть обреченный выполнить эту работу по его спасению, или охранению.

— Повелеваю всем господам ходить при огневом бое! Пистоли должны быть заряжены, каждое утро и после каждого дождя проверены. Стрелять может придется в любой миг! — дал новую вводную царь и тут же, заметив вопросительный взгляд Головина, дал тому знак говорить.

— На аудиенции у короля тоже с пистолями, государь?

— Не знаю. Пойдем с пистолями и саблями. Стража скажет оставить — оставим. Будут спрашивать почему мы так идем — ответ один: с самого начала Посольство подвергается нападениям. Коих уже было пять!

— Только три помню, Петр Лексеич. — презрев субординацию прокомментировал я. Ну, а чо? Мы обреченные, нам можно… Да и не такое еще…

— Было еще два, тебе не говорили. Непонятные какие-то. Одно в Польше и одно в Риге еще. — дал вместо царя быстрый ответ Строганов, а тот только кивнул в подтверждение.

— Федор! По посольским отдай приказ понимать Сашку, как меня.

— Да, все еще вчера все поняли, государь! Молодец лейб-вахтер, хорошо придумал! Так говорят.

— Зело хорошо… — Петр сел и отчего-то выглядел устало, несмотря на свою еще молодость и утро после завтрака. Что-то его угнетало. — Все вон! Сашка и Строганов останьтесь!

Головин и Лефорт вышли.

— Ворон где?

— В небе, государь. Бдит вокруг.

— Слушайте сюда. По пути к нам должен присоединиться Васька Могутов. — при этом Строганов кивнул, как бы в подтверждение — В каком облике не знаю, но увидите виду не подавать, знать не знаете. Не погубите! Там в архиепископском дворце есть книга, которую Сашка должен увидеть и прочесть. Васька должен это обеспечить.

— Позвольте вопрос, Петр Лексеич. — попросил я разрешения.

— Говори! — Петр на меня даже не смотрел, а уставился в пол.

— Василий Игнатьевич собой будет или оборотнем?

— Собой. Сказал же, что узнаете — не признавать.

— И что вас беспокоит, государь? На вас лица нет. — не отставал я с вопросами.

— Пока не знаю. Чую от того, что в соборе Кентерберрском хранится не только жизнь моя зависит, но и Всея Руси тоже.

— Не думаю, государь. — совершенно спокойно ответил я.

Петр быстро поднял лицо и трость, которой указал на меня:

— Догадываешься чего или знаешь? — вопрос прозвучал резко, как на допросе.

— Ближе к «знаю». Все просто! Если о том, что есть в архиепископском соборе знаете вы, то уж наглы знают тоже. И использовали б давно уже. А не используют. Вы думаете там у них своих патриотов нет? Поводов и желания нет? Да полно! Но не используют. Так что вывод прост: нет там ничего такого, что повредило бы нашей Всея Русь! Вам лично повредить может — да. Но я-то как раз для этого здесь и нахожусь, чтобы вас сберечь. И мы все тоже!

Петр сразу посветлел лицом! И мне лично было удивительно, почему он не понимал этой простой вещи. Ведь если в соборе хранится такой смертельно опасный для целой страны артефакт, то… Зачем упускать прибыли сейчас, если можно не упускать? Логика у европейской элиты — она ведь простая. Исполнение — да, сложное. Политика, игры политические — это по-европейски. Но когда можно ударить и заполучить разом — когда они в том стеснялись?

— Как ты сказал? Наглы?! А ведь и точно! Гриша! Издай мой указ: все карты Англию впредь писать названием «Наглия»! Ай, молодца, Сашка! Опять тебе награда! Две уже! Говори, что хочешь! — царь стукнул тростью по полу.

— Домой хочу государь. Закончим дело и отпусти меня. Христом-богом прошу!

— Добро! Мое слово — закон! Победим Милославских — отпущу в тот же день! Да не просто отпущу, а… Да ты и сам не уйдешь, Сашка! Норов у тебя такой, что не сможешь ты на покое.

— Смогу, Петр Лексеич… Ты ж денег дашь? — перешел я к нему на «ты» — Открою свечной заводик, потом сеть заводиков, потом… Потом ритейлову сеть создам… «Магнись» назову! По всей стране телеги фуражные с этим названием ездить будут, товары развозить. Богаче тебя стану. И с конкурентами воевать буду. А ты за мир во всем мире, государь. — а я ведь натурально резвился в фантазиях!

Честно говоря, во время этого моего спича Петр смотрел на меня не хуже, чем на идиота. Строганов, собственно тоже. Но смотрел так государь только первое и очень короткое время. Петр — он ведь не только царь, но еще и коммерс от Бога! И моментально просек о чем я. Строганов не просек и:

— Бидлу позвать, государь? — тихо и с тревогой спросил он.

— Погодь! Сашка дело говорит. — обрубил ему царь и тут же вновь обратился ко мне — Еще мысли здравые есть?

— Полна коробочка, государь. Лишь бы у тебя денег хватило.

— Да, с деньгами тяжеловато… — царь опять помрачнел.

— Ну, заработаем же, Петр Лексеич… — подал я позитивную мысль и, при этом, постарался посмотреть на царя излучая солнечный оптимизм. А ведь я умею и не зря «там» был одним из лучших продавцов надувных лодок на нашем Северо-Западе!

Петр увидел мой взгляд и… Гспдя! Да какие же они тут простые в этом времени!!! Он принял мою наигранную и мастерски отработанную эмоцию аки чистый ребенок! И его так встряхнуло, как бывает встряхивает людей предвкушающих что-то скорое для них очень и очень хорошее и радостное!

А я тут же вернул на землю нашу грешную, пусть и инореальную:

— А скажи, Петр Лексеич! Люди Могутова в Посольстве есть? Те, кто его в лицо знают.

— Люди Могутова? Не знаю… — удивился Петр и тут же переадресовал мой вопрос Строганову — Гришка! Ответь!

— Есть государь. И что делать они знают. Да и так наши про него наслышаны виду не подавать. Так что зря ты нам тут объяснял, ознакомлены уж.

— Царь ничего зря не делает! — вдруг осерчал Петр и, в принципе, прав был. Не царедворец Строганов ни разу, не дипломат. Могу бы и смолчать, просто поддакнуть. И не будь расположения к нему царя и должности моего учителя-куратора, то высекли бы Григория Дмитрича перед дальней дорогой, чтобы место свое, значица, знал. И Строганов это понял лишний раз:

— Прости, государь! Испереживался я, вот и ляпнул не подумавши.

— То-то же…

***

Этот день к обеду испортился. Погода выдалась на редкость сырой и ветреной даже по меркам туманного Альбиона. Ветер с пролива Дувр гнал по небу низкие, рваные тучи и швырял в лицо колючие брызги соленой воды. Какой-то узкий, но стремительная ручей уже несколько миль сопровождал наш небольшой кортеж, то скрываясь за изгородями, то вновь появляясь в просветах между холмами.

Великое Посольство покинуло гостеприимный Дил — тот самый порт, где наш корабль бросил якорь после неспокойного перехода из Голландии. Царь, под видом урядника Петра Михайлова, скрывший свое высокое имя под покровом инкогнито и выставив, если так можно выразиться, меня вместо себя, рвался в путь. Его нестерпимо манил Дептфорд — великая английская корабельная верфь, сердце мощи Королевского флота. И пока путь лежал через весь Кент — «сад Англии».

Дорога была неширокой, больше похожей на утоптанную колеями тропу, обсаженную с обеих сторон старыми, кривыми вязами. Их голые еще ветви с шумом скреблись друг о друга, будто жалуясь на непогоду. Колеса карет то и дело вязли в рыжей, как боярская борода, грязи, заставляя кучеров покрикивать на лошадей, а нас — выбираться и идти пешком, чтобы облегчить их участь.

По обе стороны простирались поля, поделенные на аккуратные квадраты низкими каменными стенками и живыми изгородями из боярышника. Мы проезжали мимо деревень, будто сошедших с гравюр: аккуратные фахверковые домики с крутыми соломенными крышами, почерневшими от времени и влаги. Из труб вился густой, сладковатый дымок — жгли торф и дубовые поленья. Возле некоторых домов виднелись небольшие хмельники — высокие шесты с вьющимися побегами, главное богатство этого края.

В воздухе стоял стойкий запах дыма, влажной шерсти овец, пасущихся на дальних холмах, и свежевскопанной земли. Изредка дорогу нам пересекало стадо гусей, с гоготом управляемое мальчишкой в грубых чулках и коротких штанах, который останавливался и, разинув рот, смотрел на невиданную процессию чужеземцев.

Иногда препятствием на пути были мосты через многочисленные ручейки и ручьи. Каменные, грубоватой кладки, непривычные для русского глаза. Их арки были такими низкими, что казалось, будто они вырастают прямо из воды. Проезжая по такому мосту у деревни Уай, наш возница выругал на чем свет стоит местного помещика, сэкономившего на постройке и не расширившего проезд. Петр же, напротив, был в восторге. Он слез с повозки, постучал по кладке сапогом, измерил ширину пролёта шагами и, достав свою походную канцелярию, что-то быстро записал пером в свою походную тетрадь, не обращая внимания на пронизывающий ветер.

— Смотри! — крикнул он мне, указывая на опоры моста, подточенные быстрым течением. — Камень крепок, но течение — упрямее. Наши русские реки шире и полноводнее. Надо думать о фундаменте.

— Вестимо дело, Михайлов! Вернемся домой — засядешь за проекты. И чтобы в строк было исполнено, без волокиты! — стебался я над Петром, используя свое положение прикрытия. Тот хохму принимал и ржал аки конь тыгыдымский.

Чем ближе мы подъезжали к Кентерберри, тем оживленнее становилась дорога. Навстречу нам попадались телеги, груженые мешками с шерстью или бочками с сидром. Путники в потрепанных плащах, монахи в темных рясах, запыленные гонцы на быстрых лошадях — все они с любопытством оборачивались на наш необычный поезд.

И вот, наконец, с вершины очередного пологого холма перед нами открылся вид, от которого замерло сердце. На фоне свинцового неба, в дымке прошедшего дождя, высились сказочные, нереальные очертания. Две грандиозные башни — нормандская, квадратная, и колокольня Белл-Гарри, устремленная в небо, — возвышались над морем черепичных крыш и дымков. Это был Кентерберри. Не просто город, а живое сердце английской веры, древний, молчаливый и величественный.

Вскоре мы добрались и до него. Преображенцы и стрельцы рассыпались близ по округе, несколько напугав обывателей, ворон кружил в небе и старался разглядеть таящихся и подсматривающих. особенно тех, кто был вооружен огнестрелом. Но в целом обстановка была спокойной и лишь пара сопровождающих нас английских офицеров покачали головами, что мы нарушили их местный порядок. Разумеется, мы еще заранее в их лице извинились перед всей Англией. потому что одно дело пяток или десяток человек, а сосем другое дело — больше полутора сотен! Да еще в большинстве своем не дипломатов, а солдат.

Кентерберийский собор, древний и молчаливый, встретил нас вовсе не колокольным звоном, а тихим, нерушимым спокойствием вековых камней. Мы вошли в него, благо такую возможность, несмотря на уже поздний вечер, нам предоставили. Горели свечи явно зажженные специально для нас. Трое монахов были тут же. Воздух внутри собора был густым, пропитанным запахом воска, старого дерева и чего-то необъяснимо вечного.

Петр, обычно неудержимый в движении, на сей раз замер у входа. Его цепкий, практичный взгляд скользил по стрельчатым сводам, уходящим в невероятную высь, по витражам, сквозь которые лился таинственный, цветной свет. Он впитывал не благоговение, а инженерный гений. Он не видел святыни — он видел грандиозную постройку.

— Смотри, государь, — его голос, привыкший командовать на верфях среди стука молотков, здесь прозвучал неприлично громко, заставляя монахов у алтаря обернуться с укоризной. — Видишь эти арки? Каждая тяжесть распределена с математической точностью. Не столетиями молитв они держатся, а верным расчетом. Вот что нам нужно. Не их вера, а их знания.

Он подошел к массивной колонне, обхватил ее шершавой ладонью, будто пытаясь ощутить пульс камня, скрытый ритм, заставивший его стоять несокрушимо.

Он махнул рукой, писарь — тот самый что мне по башке треснул — быстро раскрыл канцелярию. Петр же взял лист бумаги, макнул перо в чернильницу и положив лист на гробницу какого-то давно забытого епископа начал что-то писать и рисовать. Как я понял, он срисовывал конструкцию свода, пропорции контрфорсов, схему распределения нагрузок. Умный таки мужик наш царь-то… Один из монахов, с неумолимо знакомым лицом, видя такое святотатство, сделал шаг вперед, чтобы сделать замечание, но его остановил жест сопровождавшего посольство английского офицера…

— А теперь пошли отдыхать... А кабак!

Глава 3. Архиепископ и королева

В кабак я не пошел, счел, что с меня приключений пока хватит, а такое злачное место — идеальный вариант мне незаметно ножик в бок или спину сунуть. Петр мое решение одобрил кивком и так же жестом дал Строганову команду мол «охрану государю обеспечь, а мы пока побухаем». Государем в этом смысле был, разумеется я сам. А Строганов даже огорчился, что выпить закусить не получится. Впрочем, Петр не дурак был и примерно через полчаса, как он с преображенцами убыл на пьянку, нам принесли корзину со снедью и выпивкой для моего наставника. Я-то и естественно бухать отказался и банально завалился спать.

А утром, уже после примитивной гимнастики и обливанием холодной водой на публику, чтобы меньше сомнений было, что моя сущность и есть придурковатый царь Всея Руси, увидел давешнего соборного монаха. Он нес какую-то дощечину и дойдя до нас, начал ее с увлеченным видом прилаживать. Я подошел к нему, стал типа смотреть, что он делает. И так присел. И этак посмотрел. Сразу было видно, что человеку безумно интересен какой-то местный лайфхак, но монах все делал молча и даже, казалось, не обращал на любопытствующего внимания. В какой-то момент близ нас никого не оказалось.

— Здрав будь, дядь Вася! — разумеется спросил Могутова я негромко.

— Здоров, племянничек… Продолжай так же дурика изображать. — он тоже децибелами не разорялся.

— Да понял я, не дурик же чай. Давно ты тут?

— Да почитай за месяц, как Посольство в путь двинулось.

И я вспомнил, что как раз до того Василий Игнатич, мой дядюшка, т. е. мамин брат, в один из дней кратко попрощался, пробурчал, что, мол, «Может и свидимся скоро» и исчез в ночи того же дня.

— Нормально внедрился?

— Чего? — явно не понял слово «внедрился» Могутов.

— Ну втекся! — попытался перевести это же слово на «местный» русский и… неожиданно угадал!

— Да спустя месяц с нашей прощанки. Сюда пришел под видом набожного. Мол готов служить, только возьмите. Вначале поставили сторожем снаружи. Потом внутрь. А теперь вот викарий — чин мелкий, но уже не пни собаку хвост.

— Карьерист ты, Василь Игнатич!

— Вот вродь ты, Сашка, умный, а такое иной раз ляпнешь. — опять походу не понял меня дядюшка. Чет я расхрабрился чужими для этого времени словами-то кидаться.

— Ну… Чиноимец ты, грю, дядь Вась!

— Хех… — это слово он, значит, понял — А как иначе-то? Чин — возможностей больше.

— Ладно, штирлиц, блин… Что-то известно за нужную нам книгу.

— Видел и даже в руках держал. В библиотеке она. Полки прямо напротив входа. Книга тяжелая, в переплете из потертой черной кожи. И кожа ее на ощупь холодна, будто змея. Застежка не железная, а из тусклой бронзы в форме тоже змеи, пожирающей собственный хвост. Там одна такая. Остальные либо темные зеленые, либо коричневые. И там еще одна черная есть, но не потому что черная по словам, а по виду только. Все пыльные, ежли что…

— Понял. Подойти к ней можно?

— Незаметно вряд ли. Всегда кто-то есть. А ты как? — чувствовалось, что Василий Игнатич по-настоящему моими делами интересуется, а не для галочки.

— Царем теперь работаю. Сам видишь. — хохотнул я. А ведь и действительно! Кем же я работаю повелением царя-то? Им и работаю!

— Царем — это хорошо. Платят-то хоть нормально? — усмехнулся дядюшка, понимая юмор моих слов.

— Платят нормально, но про «тринадцатую» ни слова еще ни разу. — закинул я удочку Могутову.

— Чего? Про какую тринадцатую? — снова не понял он и зачем-то перекрестился, причем, не по-православному, а так, как осеняли себя крестом католики и протестанты. «Штирлицы» должны быть «штирлицами» во всем, даже в мелочах.

— Все нормально, дядь Вась. — или не знает или… наоборот не повелся на, в общем-то, примитивную наживку-проверку.

Зачем его проверял? А не оставляло меня ощущение, что я в этом мире сейчас не единственный, кто так глобально подпущен к решению нужной задачи. Ну тот сбежавший на Урал — понятно. Но где он и где я. Он там, а не здесь. Тех на галерах можно, по сути, списать, как бы это ни было негуманно так говорить. Да и время-то сейчас вовсе негуманное, не говоря уже о бесчеловечной в чем-то магии.

Но я с большой долей уверенности считал, что вряд ли задачу по обескровливанию хитрым сапом Милославских доверили только мне одному. Или, если говорить более правильно, то на эту операцию вряд ли поставили, т. е. определили только меня одного. Наверняка кто-то есть еще, возможно даже и не один. Этакие «спящие агенты». Я действую, подставляясь, а они фиксируют ответные реакции и выявляют. И возможно в критический момент меня поддержат. А может и нет: спишут, как погибшую боевую единицу и остальное довершат сами и останутся в веках героями. Они, а не я!

В пользу этих мыслей говорило и то, что мои магические возможности мой куратор Корвус раскрывал мне не сразу. Никакого-такого аналога Хогвартса, где сказке Роулинг из волшебников по природе делали волшебников-профессионалов, предусмотрено не было. И черт меня знает, какие возможности во мне таятся.

И интересно насколько глубоко во всем этом в курсе сам Петр. Ведь он, как я понял, все равно не маг, а обычный человек. Даже несмотря на то, что про него всякого интересного говорили. Но не маг, я почему-то был уверен.

— Ты когда туда пойдешь? — неожиданно спросил меня Василий Игнатич.

— Куда? — а я и действительно не понял.

— Книгу смотреть. Куда ж еще-то?

— Хм… Хороший вопрос. А когда надо?

— Умен… — Могутов хмыкнул. — Сегодня. Ночью. Я дверь на задах открою.

— Ночь штука длинная, дядь Вась…

— Через час после полуночи. С обратной стороны от главного входа увидишь дубовую дверцу в железных полосах. Тебе туда.

— Понял.

— Знак какой дашь?

— Знак? А постучу вот так. — и я в быстром темпе настучал всем известный в моем времени акцентированный ритм: тук, тук, тук-тук-Тук, тук-тук-тук-Тук, тук-Тук!

— Хех… Занятно… Хорошо. Буду ждать.

— Жди, дядь Вась… Жди…

***

Ночь… Улица… Фонарь, кстати, тоже был, но без аптеки. И один! перед главным входом в собор. Тож неплохо, но с аптекой было бы поэтичней. Лет на больше чем на двести… Ну, что есть — то и пусть будет. Не переписывать же историю-то? Я, приняв невидимый вид, тихо приблизился к Кентерберийскому архиепископскому собору. Реально было жутковато!

А в один момент меня даже чуть было не спалила какая-то местная и довольно дружелюбная дворняжка, которая видеть мою сущность не видела, но чуять запах чуяла. Вот она-то начале ко мне начала ластиться, но потом, увидев, что ластиться не равно видеть, вдруг поджала хвост и, отбежав в сторону, облаяла с ног до головы. Пришлось поднять с земли палку и бросить в нее и тем явно создав местную английскую собачью легенду, которую бобики наверняка будут передавать из поколения в поколение, что, мол, бывают такие особые запахи, которых не видно — привидения называются. И эти привидения умеют кидаться палками. Причем, очень даже метко. И больно! Бойтесь, мол, доги и хотдоги всяческих невидимых запахов! Аминь!

Так что к собору я подошел облаянный и несколько напуганный. И неожиданно встретил очень красивую пару, которая неспешно прогуливалась вокруг собора. Пара была исключительно красива и, как мне показалось, это были кто-то из местной знати. Ага… Ночью… После полуночи…

— Томас! Мне кажется, что что ощущаю присутствие кого-то третьего! — неожиданно с жаром произнесла женщина одетая в реально красивое, но довольно простое платье. — Боюсь, что он будет за нами подглядывать! Я так смущаюсь, Томас! Так смущаюсь!

— Успокойтесь, дорогая! Кто бы это ни был, но помешать он нам ни в силах! — глухо, однако тревожно ответил ей спутник, при этом, оглядывая местные окрестности — кусты, деревья и дома за ними.При этом, почти незаметно положив руку на рукоять внушительного меча висевшего у него на левом боку. Т.е. смотрели он и она почему-то совсем в другую сторону, нежели в ту в которой находился я. Т.е. как раз возле величественной стены собора! Старинной, частью поросшей мхом. Т.е. уже было видно, что собору не сотня и даже не две сотни лет. И не было и намека на то, что вокруг него каждый день снуют толпы туристов.

— Но я так хочу вас обнять, мой милый друг!

— Я тоже, дорогая Берта! И… Кажется я знаю, что нужно делать!

Мне, конечно же было неудобно слушать диалог двух явно влюбленных друг в друга людей, которые были вовсе не молоды лицом, но спрятаться я никак не мог. Стоял недвижим. Старался лишь не шуметь, но, кажется, мои усилия были напрасны — они будто чуяли, что я здесь. Но даже так я все равно старался не выдать себя.

— Так может… — вдруг с какой-то вопросительной интонацией спросила своего спутника женщина.

— Я тоже так думаю, дорогая! Мне кажется это может нам помочь! — твердо ответил ей ее спутник. — Зовите его, вас он не испугается, Берта!

— Вы думаете это лучше сделать мне?

— Мужчины к женщинам всегда лучше расположены, а я буду на страже, чтобы он вам не навредил, дорогая!

— Вы так милы, Томас! Там мужественны! Я восхищаюсь вашим благородством!

Неожиданно я увидел, что мужчина вдруг чуть засветился. И мне показалось, что этот свет как бы был следствием какой-то радости, счастья. И все бы ничего, но… он засветился! Ненадолго! Магия? Или что?!

А женщина вдруг повернулась ко мне и, находясь буквально в трех саженях от меня, посмотрела… мне в глаза!

— Будьте добры, юноша! Нам нужна ваша помощь! — тихо произнесла она.

Я оглянулся себе за спину — может что и проглядел, пока наблюдал за ними. Но сзади никого не было. Только каменная стена собора.

— За вами никого нет, мой мальчик! Я к вам обращаюсь.

Я все равно стоял замерший. «Облаченное» в заклятье невидимости мое тело и должно быть невидимым. Я-то, его, безусловно видел, но лишь контурно, полупрозрачно, что явно было предусмотрено для контроля собственных же действий, но со стороны…

— Молодой человек! — вдруг произнес спутник этой миловидной женщины — Если вы думаете, что мы вас не видим, то сильно ошибаетесь! Заклятье невидимости скрывает вас от смертных, но не от нас.

Не знаю как прошибает холодный пот невидимок, но у меня было именно это ощущение. Эти двое явно признались мне, что они вовсе не люди. Призраки — да. Насколько опасны и, будем так говорить, злы — неясно. К тому же, меня ни о каких таких местных и не предупреждали. И Макроши рядом нет.

— Пожалуйста, не бойтесь нас! мы не причиним вам вреда. У нас, наоборот, есть к вам небольшая просьба, юноша! — мягко и обезоруживающе сказала женщина.

— А вы меня видите? — спросил я их и поднял левую руки, после чего помахал ей над головой. Несложный трюк, придуманный мной прямо сейчас, чтобы показав нелепость действия убедиться, что этим двоим я действительно виден.

— Вы сейчас подняли свою левую руку и помахали ей над головой. — усмехнулся мужик.

— И верно… А вы кто? Простите меня, что я так бесцеремонно. — мой голос звучал глухо, но они его слышали.

— Позвольте представить вам, юноша, мою великую спутницу! — и мужик с мечом, сделав шаг чуть в сторону, изобразил в сторону женщины жест, которым показывают действительно величие представляемого человека — Перед вами королева Берта! Супруга основателя Кентерберийского аббатства, чей собор находится у вас за спиной!

Честно скажу, я был впечатлен! Реально впечатлен! И взглянув на эту женщину, которая удостоила меня величественным и полным достоинства кивком головы, оглянулся и на собор. Я не ожидал ее здесь увидеть! Не то чтобы не исключал, а даже не задумывался о такой возможности! Это был крайне неожиданно! И еще я не знал, как себя с ней вести! Ну, не учился я таким этикетам, урок мне должны были преподать только лишь послезавтра и для того чтобы не оплошать на аудиенции у короля Вильгельма.

Тем не менее, я как-то нашелся и не придумал ничего лучше, как щелкнуть каблуками и вытянутся во фрунт. Разумеется, изобразив головой бравый кивок. Ну, как это делали актеры изображавшие белогвардейских или царских офицеров в различных советских фильмах. Королеву это, кажется, рассмешило и она вполне себе благосклонно улыбнулась.

— И позвольте представиться мне самому! Я архиепископ этого собора Томас Бекет!

— Э… — опять я растерялся. Архиепископа я уже видел, правда, живого и нынешнего. С ним у меня разговора не было, но он изначально не ставил себя выше меня. Все ж таки я перед ним, считайте, тоже самое, что и король Англии, только не Англии.

— Расслабьтесь, юноша! — тихо, но со смешинкой в голосе произнесла королева — Мы знаем, что вы не царь Петр. Но и сами уже являемся теми кем себя назвали исключительно по памяти. Мы оба, как вы понимаете — призраки. Поэтому нам будет приятно просто хорошее отношение, а королевских и архиепископских почестей мы от вас не требуем.

— Так вот просто?

— Да! Так просто! — подтвердила она и тут же спросила — Как вас звать и кто вы в Посольстве царя Петра?

— Э… Я…

— Не нервничайте, мой юный друг! Вам еще предстоят встречи с реальными властителями. А мы, как сказала моя спутница, не реальные, а — призрачные. Будьте проще!

— Виноват… Я — Александр Большиков. Лейб-вахтер царя Петра.

— Боль... си... кофф... — словно пробуя мою фамилию на вкус ппроизнесла ее королева — Как забавно и сложно звучит.

— Это второе, фамильное имя. Зовите меня просто Александр, или Саша.

— Саща! О, мне нравится! — восхитилась королева.

— Лейб-вахтер… Это как понимать? — поинтересовался теперь архиепископ.

— Если честно, то круг моих обязанностей не очень определен… Почему-то… Я не знаю почему. Но в целом моя задача состоит в магическом охранении государя в критических или боевых ситуациях.

— Ага! Вахтер — это что-то из немецкого или голландского?

— Точно так, сэр… Государь любитель этаких словечек.

— Ну, да… Недурно!

— Т.е. вы — маг? — поинтересовалась королева.

— Так точно, ваше величество! Но такой… Не совсем маг, а только учусь.

— Как это прекрасно! И вы уже владеете магией заклинания невидимости. — в голосе ее читалось восхищение, хотя я и не понимал чему тут можно восхищаться.

— Видимо владею не очень хорошо, ваше величество! Вы же меня видите.

— Не переживайте мой юный друг! — начал успокаивать меня архиепископ — Шлейф невидимости не является препятствием для очень небольшого числа… уже не людей, а таких, как мы призраков. Мы вас видим. И в мире есть еще пара десятков таких, как мы. Нас, видящих невидимое, отличить довольно просто! Это либо призрак кого-то королевской крови, либо священнослужителя моего ранга. Всем остальным вы абсолютно невидимы. Сейчас в смысле.

Наконец-то я совсем совладал с собой и задал вполне практический вопрос:

— Простите за мою бестактность, но правильно ли я понимаю, что наша встреча неслучайна?

Глава 4. Охранители Кентербери

— Совершенно правильно, мой юный друг! — твердо сказал архиепископ — Мы здесь для того, чтобы объяснить вам в чем суть книги, которую вы хотите увидеть и изучить.

— Э… А откуда вам известно… — начал я спрашивать, но дух Бекета быстро остановил меня:

— Нам известно много больше, чем ты думаешь, мой друг!

Луна над Кентерберийским собором была полной и тяжелой, отливая холодным серебром на древних камнях. Воздух звенел от тишины, но не пустой, а густой, насыщенной шепотом минувших веков. Я стоял как бы меж двух миров: у руин старой римской стены, где на камне, казалось, навсегда отпечаталась тень королевы-созидательницы Берты, и видел мерцающий, пронзительный образ убитого черными силами архиепископа Томаса Бекета. Их взгляды, полные нечеловеческой мудрости, были устремлены на меня.

— Ты хочешь спросить, почему мы, вечные стражи сего места, являемся тебе? — Голос архиепископа Бекета прозвучал в моем сознании, и каждый его обертон был отточен, как клинок. — Почему не гоним прочь, а предлагаем ключ к нашей святыне? Ответ лежит не здесь. Он лежит в дымных палатах твоего Московита, в интригах родины твоей.

Он сделал паузу, и светящиеся раны на его груди вспыхнули ярче, словно отголосок давней боли.

— Твой друг — Царь Петр. Он пытается сокрушить старые роды, что цепляются за прошлое, как утопающий за соломинку. И один из этих родов, что яростнее прочих сопротивляется его воле, — Милославские. Ты думаешь, их борьба — лишь за влияние при дворе? Ты ошибаешься. Их сила древнее, темнее и простирается дальше, чем ты можешь представить.

И я буквально почувствовал, как холодный ужас смешался с любопытством.

— Э-э-э… А чем Милославские опасны именно для вас? Для той же Англии?

Королева Берта подняла руку, и ее жест был полон невыразимой печали.

— Они не чтят корней, дитя мое. Они пьют их соки, но не питают почву. Их магия — магия угасания, магия тлена. Они не строят — они паразитируют на силе уже возведенного. Они — черви в теле мирового древа.

Это мне было непонятно и я уже собрался задать уточняющий вопрос, как дух Бекета заговорил вновь, но его голос стал воинственно резким, как удар стали о камень:

— Они ищут точки опоры. Места Силы по всей Европе, чтобы ослабить их, перетянуть их энергию на себя, для своей темной борьбы против твоего Царя-Реформатора. Они не могут уничтожить Петра напрямую, ибо его воля крепка, а защита твоя сильна. Но они могут ударить по тому, что делает его Державу сильной — по ее связям с иными мирами, по союзам с духами земель. Они хотят изолировать его, оставить в магической пустоте.

Он сделал шаг вперед, и холодное сияние окутало меня.

— Кентерберийский собор — один из краеугольных камней магической карты Европы. Он — анкер, удерживающий равновесие. Если Милославские найдут способ дренировать его силу, чтобы подпитывать свои ритуалы, это ослабит не только Англию. Это нарушит баланс, который позволяет таким, как ты, черпать силу из сети древних мест. Твой друг Петр потеряет могущественного союзника в лице незримой Англии, а твоя собственная сила, маг Всея Руси, истончится, ибо мировая магия придет в упадок. И существующий мировой порядок рухнет, наступит Время Хаоса!

— Но почему я? — спросил я, не оставляя попыток выяснить, все же, отчего именно меня нужно было выдергивать из моего времени и заставлять выполнять заданную мне магическую работу.

— Потому что другие не видят! — воскликнул дух, и его голос прозвучал отголоском по всему спящему собору. — Они видят веру, политику, камни. Никто на Руси, кроме тебя и Милославских, не видит токи силы, что текут под камнями. И Милославские действуют в этой реальности. Ты — маг. Ты тоже действуешь в этой реальности! Не забывай, что твой друг Петр рубит окно в Европу в мире явном. Твоя задача — не дать темным силам закрыть это окно в мире тонком. Для этого ты и призван!

И неожиданно архиепископ показал рукой куда-то в сторону. Я обернулся и на фоне лунного света увидел… Корвуса, который сидел на вершине какой-то древней развалины и молча смотрел на меня. Я быстро перевел удивленный взгляд на Бекета и тут же обернулся обратно — Корвуса там уже не было! Миг! Но обычного шума крыльев я не слышал.

— Мы помогаем тебе, — заключил Бекет, — потому что твоя война с Милославскими — это наша война. Петр борется с их земной властью. Ты должен сокрушить их власть магическую. Защитив этот собор, — Бекет едва ли не театральным жестом показал на стену величественного здания — ты защитишь опору своего царя и источник своей силы. Ты должен войти в библиотеку и найти там книгу «Umbrae ad Lucem: De Operatione Spiritum Cantuariae». Изучи ее. И будь готов. Их тени уже скользят по Европе, ища слабое место этого мира.

Королева Берта подтверждая слова архиепископа, кивнула, и в ее призрачных глазах отразилась мудрость основательницы.

А из-за угла собора вдруг потянулся туман. И когда он обрел какую-то мистическую и слегка светящуюся густоту, из него потянулась процессия монахов в классических серых и черных сутанах. Я встревожился…

— Не беспокойся, мой юный друг! Это Ламии хоров — духи певчих, чьи голоса так возносились к Богу, что их души навсегда вплелись в акустику сводов. Они здесь, чтобы явить собой заслон, если злые силы попытаются мешать тебе изучать Книгу.

Я кивнул, принимая эту информацию и в знак благодарности.

— Мне кажется уже пора, сэр.

— Я не сэр, юноша, но это неважно. Я благодарен тебе за уважение. Иди. Дверь, которая тебе нужна, в той стороне. Брат Потенс ждет тебя. — архиепископ показал мне направление, куда я собственно и без того шел. Но величественность момента заставила меня поблагодарить и за этот жест.

За углом собора действительно находилась внушительная дверь. Не знаю ее предназначение. Может по-хозяйству, а может и для каких-то тайных дел. Но было видно, что дверью пользовались: дорожка к ней была утоптана, подход тоже был довольно свободный, хотя и частично прикрыт кустами. Я постучал: тук, тук, тук-тук-Тук, тук-тук-тук-Тук, тук-Тук!

Дверь открылась почти тут же и без единого скрипа. Внутри был темно. Я оглянулся — призрачные монахи скрестив на груди руки стояли в десятке метров от меня полукольцом. Прикрывают, значит. И неожиданно мой взгляд упал на петли двери — они были совсем недавно, буквально вот-вот смазаны. Настолько недавно, что масло еще стекало чуть по петлям и дубу полотна.

— Ты здесь? Входи, не стой… — тихо, буквально шепотом раздался знакомый голос. Видеть этот человек меня не мог, т. к. мало того, что темно было, так еще и я сам невидимка.

— Дядь Вась? Вы? — тревожно спросил я.

— Я! Кто ж еще-то? — и мне показалось, что встретивший меня даже хмыкнул в темноте.

— А мне про брата Потенца сказали, что встретит.

— Ну, так я он и есть. Могутов, могучий, потенс по-латыни. Чего непонятного?

— А… Вон чё… — сообразил я.

— Иди давай. Вот сюда… — и темная фигура, которую я уже начал угадывать в кромешной тьме, показала мне рукой направление. — Иди прямо, сейчас догоню.

Я пошел. Позади раздался звук нормально закрываемой двери. Я шел потихонечку вперед, наткнулся на какую-то каменную тумбу, которой оказалось скорее всего надгробие какого-то там архиепископа. А может и нет. Но неважно. Важно, что передо мной вдруг появилось свечение, но какое-то источающее не доброту собой, как это было в случае с призраком королевы Берты, а мрачное. И это был вовсе не призрак архиепископа Томаса Бекета, а другой. Как мне показалось… черный!

— Зачем ты здесь, юноша! — и действительно мне навстречу шагнул мощный худощавый мужик с великолепной статью. Он был облачен в черные рыцарские латы поверх которых на плечах его была тоже черная накидка с гербом в которых угадывались три пера. И на ленте герба я угадал надпись «Ich Dien». Любопытно, но худощавость его я угадывал по фигуре, а лицо его было скрыто забралом шлема.

— Пройти в библиотеку и прочесть книгу, сэр. — не ну, а чего врать-то? Так и сказал, как есть. И меня беспокоил только его меч — внушительная такая железяка, как бы и не побольше, чем тот, каким меня пытался прирезать Черный монах в Кенигсберге.

— Хм… Ты честен, я это вижу. Зачем тебе знания этой книги? — голос у него был низким, грудным, с легкой хрипотцой. Это явно был голос человека, который всю жизнь командовал на поле боя, часто через шлем, сквозь грохот стали и крики людей. Хрипотца — отзвук пыли сражений, усталости от долгих походов и, возможно, какой-то болезни, что свела его в могилу. То, что передо мной был призрак, я не сомневался сразу — переступал он неслышно абсолютно.

В этот момент мимо меня и в полной темноте наощуп прошел дядя Вася. Он, как и положено, меня не видел и явно не видел и мужика в черных латах. Так и протопал туда дальше. И выглядело это забавно и мне даже показалось, что рыцарь тоже с удивлением проследил путь моего дядюшки.

— Ходят тут… — неслышно для Могутова проворчал мужик.

— Во-во… — поддержал я его мнение и тут же спросил нагло и в лоб — А вы, простите, кто, уважаемый?

— Ик… — то ли икнул, толи какие железки в его латах скрипнули, но только и смог выдать на мою наглость мужик. Однако оторопь у него прошла быстро и он с величайшим достоинством усталого и заслуженного человека произнес: — Я, Эдуард Вудсток! Принц Уэльский! Я старший сын короля Англии Эдуарда Третьего, отец короля Ричарда Второго!

— Ух ты… Нифигасе вы крут! А я — Сашка Большиков! Лейб-вахтер царя Всея Руси Петра Великого!

— Ты царской крови? — мужик явно пытался нащупать одного ли мы с ним ранга.

— Не сподобился, сэр…

— Тогда я не могу вас пропустить в библиотеку! — и голос у него стал абсолютно бесстрастным. Я даже подивился, как быстро он меняет манеру речи, что прям Райкин какой-то.

И его нежелание пропустить меня в библиотеку мне нужно было как-то купировать. И именно из-за все того же меча, которым он простого смертного разрубить не смог бы — бесплотный же — но я-то не простой смертный, а целый, понимаш, маг. Т.е. на меня его железяка подействовать вполне могла. А может и не могла, но проверять желания не было. Так что лучше поторгуемся и поищем у него слабые места.

— А надо, сэр. Очень надо! А то кто ж мир-то спасет? Вы, что-ли? И, кстати, зачем вы здесь? — вот последнее-то и возмутило принца Уэльского

— Щенок!!! Я научу тебя учтивости!!! — и он действительно потянул с пояса свой меч. И, если честно, то я не знал, что делать, но на всякий случай тихо прошептал «Гольпего кверво». Ну, мало ли поможет хотя бы отпихнуть принца и удрать. дверь-то на выход вон рядом же. А подсветить и файрболом смогу ежли что.

Неожиданно, но заклинание… помогло! Правда не так, как я рассчитывал, а принц произнесенную мной тихо-тихо фразу услышал и… замер!

— Тебе знакомо древнее заклинание магического удара?.. То есть, простите, вам, сэр Сащка Больтьщикоф, оно знакомо?

О, как… Выходит я по статусу покруче аглицкого принца буду, что ли? Неплохо ж… Очень даже неплохо!

— Да, знакомо. Хотите убедиться, сэр?

Принц в латах замер. Где-то там внутри его что-то зашумело, закряхтело, но ничего страшного не произошло. Неожиданно он с легким железным стуком присел на одно колено:

— Я счастлив приветствовать тебя, Великий Маг! Позволь мне служить тебе и проводить тебя в библиотеку собора!

Это было так неожиданно… Но я позволил… Сделал жест, мол, «проводите, раз так» и вопросительно взглянул на него. Впрочем, тут же добавил и одобрительными словами: — Мне доставит искреннее удовольствие ваша услуга, сэр!

И казалось, что принц Эдуард аж засветился каким-то величественным светом! Он величественно встал, слегга склонил голову и уже собрался было показать рукой направление, куда мне нужно было идти…

— Сашка! Ты где, едрена корень?! — неожиданно раздался голос дяди Васи, который, наверное, меня где-то там впереди не обнаружил и вернулся сюда в эту небольшую залу.

— Здесь я, Василий Игнатич! Не шуми! Я не один, кстати.

— Да, где здесь-то? С кем ты?

Я сделал принцу знак «не шуми» и разъяснил дядюшке ситуацию:

— Заклинание невидимости у меня.

— Ух ты ж… — изумление Могутова было сильнее терпения дождаться объяснения полной картины происходящего. — А с тобой кто? Макроня?

— Не, не! Сэр Эдуард со мной.

— Это еще кто?

И тут принц показался Могутову. Ну, я так понял, что он показался, т. к. я-то его видел, а дядя Вася — нет. Не знаю, как это работает, но работает. И дядюшка, увидев Эдуарда, вначале отшатнулся, потом лихорадочно схватил свой крестик, висевший у него на груди поверх сутаны и выставил его перед призраком. Тот только хохотнул:

— Брат Потенс! Не путай меня с нечистью! Я свой!

— А-а-а… — «брат Потенс» не с перепугу, а, скорее, от неожиданности явления принца, не сразу нашелся, что и сказать. Впрочем, тот паузу тянуть не стал и снизошел до объяснения простому монаху, кем здесь и был мой дядюшка:

— Вы, монахи, знаете меня, как Черного Принца, брат Потенс…

Лучше бы он этого не говорил! Это потом я узнал, что Черный Принц, т. е. вот этот самый Эдуард Вудсток, призрак незлобный, но крайне легендарный. Именно он является Покровителем и Вечным Стражем Кентербери! Его дух охраняет не только свою собственную гробницу, но и сокровища собора и сам город от бедствий и врагов. При этом его видят нечасто. Но, что интересно, он может явиться случайному смотрителю, ночному стражу или священнику как величавое, безмолвное видение, исчезающее в тени колонн. Дядя Вася явно слышал эту легенду от своих «сослуживцев» монахов собора, но, как он мне потом сказал, никто из них с Черным Принцем до сих пор не встречался. А тут он сам, без году неделя служка и вдруг встретился с этой легендой не только собора, но и всего города! От чего он только что не грохнулся в обморок.

— Ну, Сашка…

— А чего я-то, дядь Вась? Они сами… Веди в библиотеку уж…

Неожиданно рядом с Черным Принцем появились еще два призрака — уже знакомые мне королева Берта и архиепископ Томас Бекет. У Могутова буквально отвисла челюсть, но я взял его под локоть. Отчего он, так до сих пор еще и не видя меня, вздрогнул и чуть было не закричал. Но вспотел тут же, что было заметно по отсвечивающей призрачные свечаения испарине на его лице.

— О, Эдвард! Надеюсь ты не напугал нашего мальчика? — мягко спросила королева.

— Вот уж кого из присутствующих не напугать, то это как раз его. — усмехнулся Черный Рыцарь.

— Ик… — это Могутов.

— Дружище! Проводи молодого человека в библиотеку, а то мы тут до самых петухов проторчим. — ворчливо предложил Принцу архиепископ.

— А, это я готов. И уже собирался исполнить свой долг помощи Великому Магу, но нам немного помешал брат Потенс. — своим величественным голосом ответил ему Эдвард Вудсток. Гспдя… Как же много у него имен и обозначений-то… Вудсток, Уэлльский, Принц. Запутаться и немудрено!

— Простите, архиепископ! А разве вы боитесь пения петухов? Вы же не относитесь к нечистой силе?

— Что? Ах, нет, мой юный друг! К нечисти мы не относимся, это я просто к слову, как поговорку. Не обращайте внимания. — улыбнулся мрачноватый лицом Бекет — Хотя днем вы действительно нас увидите вряд ли.

— Ага… Теперь понял. Прошу прощения. — мне ничего и не оставалось, как извиниться, но тут нас поторопила королева:

— Поспешите, друзья мои! До утра Сяща должен покинуть библиотеку, чтобы не ставить брата Потенса в неловкое положение и не возбуждать ненужный интерес остальных монахов и служителей. С этикетом мы разберемся позже!

И мы трое поклонились королеве и только обалдевший Могутов так и стоял. Потом спохватился и от волнения не придумал ничего лучше, как сделать... Па-да-да-дам! Премилый книксен! Чем буквально рассмешил не только королеву, но и меня, разумеется. И без того могучий телом Василий Игнатич и такой жест - анекдот! Кстати, принц и архиепископ и не поняли отчего мы с королевой засмеялись. А потому что не увидели что сделал и насколько уморительно сделал Могутов.

Глава 5. Тайна книги

Тишина в библиотеке Кентерберийского собора была не просто отсутствием звука. Она была веществом — густым, бархатным, вязким, как вековой мед. Воздух, неподвижный и спертый, пах пылью, которая была не грязью, а прахом столетий, трухой от переплетов из дубовой кожи и высохших чернил, в которых угадывались ноты ладана и желчного камня. Лунный свет, пробиваясь сквозь высокое запыленное окно в готическом проеме, был не лучом, а тяжелой сине-серебряной плитой, уложенной прямо на дубовый пол, испещренный глубокими бороздами от ног бесчисленных поколений монахов.

Свет этот выхватывал из мрака бесконечные стеллажи. Они вздымались к самому потолку, теряясь в резных деревянных сводах, словно ребра гигантского зверя. Книги. Не просто фолианты, а каменные глыбы знания, закованные в потертую кожу с тиснением, стянутые массивными железными пряжками. Казалось, они не стояли на полках, а дремали, и сон их был тревожен и полон видений. В свете моей единственной свечи, зажатой в медном подсвечнике, их корешки шевелились, наливаясь багровым, изумрудным, золотым — красками, которые днем были смиренными, а ночью оживали.

Я, Александр Большиков, маг Всея Руси, стоял посреди этого застывшего моря знаний, и чувствовал себя песчинкой. Маленький "осветительный" файрбол в моей руке отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени, которые сливались с настоящим мраком, копившимся в углах. Этот мрак был живым. Он дышал.

Сперва это был лишь шелест — не бумаги, а самого воздуха. Потом из гущи теней между двумя стеллажами проступила женская фигура. Королева Берта, которая, в отличие от меня и Могутова, оставшегося за дверью, свободно проходила сквозь стены. И она, дождавшись, пока мы с ним дойдем до этого зала, появилась и сама. Ее платье, казалось, было соткано из лунной пыли и забытых молитв, а корона на голове — из самого мрака, усеянного мерцающими точками, словно звездами. Лицо ее было не старым и не молодым — вневозрастным, полным спокойной, нечеловеческой печали и той несокрушимой твердости, что свойственна лишь тем, кто положил начало чему-то вечному. Она парила над самыми древними фолиантами, и те, казалось, тянулись к ней, излучая тихое почтение.

А с другой стороны, из-за массивного пюпитра, вышел архиепископ. Его облачение было темным, но сквозь него проступали светящиеся раны — пять яростных точек на груди, что пульсировали холодным, фосфоресцирующим светом, освещая его суровое, аскетичное лицо. Это были следы его убийства и место, где он нашел свой земной конец было здесь же в соборе. В его глазах горел не огонь веры, а ледяной огонь абсолютной жертвы и непрощенной обиды. Он был не просто призраком, а воплощенной памятью о предательстве, застывшим восклицанием ужаса, которое собор сохранил навеки.

Они не смотрели на меня. Они как бы смотрели сквозь мое тело, словно видя нити судьбы, что привели меня сюда.

— Маг, — прошелестел голос Бекета. Он звучал не в ушах, а в самой глубине черепа, и каждое слово было обжигающе холодным. — Ты пришел за знанием. Но готов ли ты принять бремя, что оно несет?

Королева Берта медленно повернула голову. Ее взгляд упал на меня, и в нем была бездна времени.

— Он спрашивает, почему мы здесь, дитя моё, — стала объяснять мне его слова королева и ее голос был тише, но тверже, подобен скольжению древнего камня. — Мы — стражи не камней, а памяти. Камни просто помнят. А мы… мы и есть сама память.

Я уже чувствовал, как леденящий холод исходит от их фигур, смешиваясь с трепетным пламенем свечи. Сердце мое билось не от страха, а от осознания невероятного — я стоял меж двух эпох, двух легенд, что сошлись здесь, в этой библиотеке-усыпальнице, чтобы говорить со мной. Воздух звенел от немого гула веков, и казалось, вот-вот заговорят сами книги, начнут перелистываться их страницы, повествуя о всех тайнах, что видели эти стены.

В ту ночь в библиотеке Кентерберийского собора говорили не люди. Говорила сама История.

Дух архиепископа Томаса Бекета обратил на меня взгляд тяжелый и пронзительный.

— Я вижу, что ты пришел смотреть, но вижу так же, что ты не видишь. Ты чувствуешь силу, но не понимаешь ее языка. Перед тобой на постаменте «Umbrae ad Lucem». Это не книга, как понимают ее все! Это ключ.

Я не дрогнул, встретив его взгляд. Энергия места вибрировала между нами тремя — королевой-основательницей, мучеником-защитником и магом-гостем. В стороне стоял и покровитель места — Черный Принц Эдуард.

— Ключ? — уточнил я. — Эта дверь, — я кивнул в сторону где за стенами находился портал собора, — и так открыта для всех людей.

Призрак архиепископа издал звук, похожий на сухое покалывание.

— От двери не в стене, а во времени. От двери не в небеса, а в память. Ты правишь духами лесов и рек своей земли. Твоя сила — в шири. Но здесь… здесь сила в глубине. Слой на слое. Кельтская мудрость под римским камнем. Римский камень под саксонской кровью. Саксонская кровь под моей… — он сделал паузу, и светящиеся раны на его теле вспыхнули ярче.

Скамья скрипнула. Королева Берта медленно повернула голову. Ее голос прозвучал тихо, но с невероятной твердостью, как стук камня о камень.

— Он говорит о корнях, дитя мое, — сказала она. — Дерево не вырастет высоким, если его корни слабы. Ты пришел сюда с силой, но без корней. Эта книга… она расскажет тебе о корнях этого места.

— Но почему это должно волновать меня? — спросил я, обращаясь к обоим. — Мои корни — в землях иных.

— Потому что ты — маг! — голос Бекета прорвался с внезапной страстью, от которой задрожали блики на стенах. — Ты думаешь, сила имеет границы? Реки впадают в океан. Сила этого места — как река. Она течет сквозь века. «Umbrae ad Lucem», особенно ее третья часть, «Opus Nocturnum», учит не вызывать духов, а слышать эхо их поступков, ловить отголоски их веры и ярости, вплетенные в самый камень. Ты научишься чувствовать историю не как рассказ, а как живую силу, которую можно… направлять.

Он сделал шаг вперед, и холодное сияние окутало меня.

Книга сама приоткрылась навстречу моей руке. Бронзовый Уроборос на застежке с тихим щелчком разжал пасть, и тяжёлые страницы, пахнущие временем и тайной, начали медленно перелистываться сами, будто невидимый писец вёл меня к нужному месту.

Воздух в библиотеке загудел низким, вибрирующим звуком, словно гигантский колокол бьёт где-то глубоко под землёй. Тени на стенах ожили. Они оторвались от камня, превратившись в полупрозрачные фигуры монахов в капюшонах, склонившихся над свитками, в тени рыцарей с мечами, в силуэты королей, восседающих на призрачных тронах. Библиотека наполнилась безмолвным эхом прошлого, танцующим в лунном свете.

Я погрузил взгляд в текст. Латинские буквы не стояли на месте — они плавали, перетекали, складываясь в узоры, которые моё сознание читало мгновенно, без перевода. Знание входило в меня не через разум, а через кожу, через кровь, холодным и ясным электрическим током.

Я чувствовал это физически! Под ногами каменные плиты то становились монолитными и незыблемыми, то проседали, и я ощущал под ботфортами сырую, холодную землю первого саксонского кладбища, а затем — ровные, жёсткие плиты римской виллы, что стояла здесь веками назад. В ушах стоял не звон, а низкий, нарастающий гул — гул самого собора. Это была симфония из скрипа перьев, шёпота молитв, звона мастеровых инструментов и вздохов тысяч паломников. Звук накатывал волнами, и по коже бежали мурашки. На языке возникали вкусы: сперва медной монеты и влажного мела, затем — воска от свечей и ладана, а потом — горьковатый, металлический привкус крови и стали. История оставляла на мне свой вкусовой след.

В это время вокруг творилось необычное. Книги на полках начали тихо вибрировать, их корешки мерцали, как созвездия. По страницам «Umbrae ad Lucem» пробегали золотые искры, и чернила начинали светиться собственным, фосфоресцирующим светом, вырисовывая в воздухе над книгой трёхмерные диаграммы — карты энергетических потоков собора, схему его «живых» и «спящих» точек.

Сама книга вела себя как живое существо. Она сама находила нужные страницы, её пергамент был на удивление тёплым, почти живым на ощупь. Когда описание ритуала требовало тишины, книга замолкала, и свет от неё приглушался. Когда же текст говорил о силе, страницы сами приподнимались, а свечение усиливалось, отбрасывая на моё лицо сложные тени древних символов.

Королева Берта и Бекет стояли неподвижно, наблюдая. Они были незримыми проводниками, якорями, удерживающими меня в реальности, пока моё сознание путешествовало по лабиринтам времени. Бекет указывал на самые важные моменты, и в те мгновения его светящиеся раны вспыхивали ярче, а королева Берта лишь кивала, её звёздная корона мерцала в такт пульсации энергии, исходящей от фолианта.

В эту ночь я не читал книгу. Я переживал её. Каждая буква была не символом, а сгустком памяти, каждое слово — порталом, а каждая глава — целой эпохой, в которую я погружался с головой, чувствуя, как знания веков вплетаются в саму ткань моей магической сути, делая её глубже, прочнее и древнее.

Архиепископ поднял руку, и его палец, проницаемый и светящийся, указал на конкретный пассаж в третьей части, «Opus Nocturnum». В тот же миг буквы на странице вспыхнули киноварью, а в воздухе над книгой проступило трехмерное изображение — схема нефов собора, опутанная пульсирующими золотыми нитями энергетических потоков. Я видел их. Видел, как они сходятся у его гробницы, как уходят вглубь, к фундаменту, где покоятся более древние камни.

— Смотри, — его голос был уже не шепотом, а ясным командным тоном, звучавшим прямо в моем сознании. — Видишь узел? Там, где сияние густеет. Это место силы. Место скорби и веры. Милославские ищут именно такие. Они не строят, они… высасывают. Ставят свою темную печать на чужой алтарь, чтобы обратить его силу против тех, кому он служит.

Я следил за его указанием, и мое зрение менялось. Я видел не камень, а энергию. И в сияющих золотых потоках я начал различать черные, едва заметные разрывы, похожие на паутину гнили. Они бились мерзким, чуждым ритмом.

— Это их работа? — мысленно спросил я, и понял, что могу общаться с ними без слов.

— Их след, — поправил дух. — Предвестник. Они еще не здесь. Но они уже ищут лазейку. «Opus Nocturnum» научит тебя не только видеть эти разрывы, но и запечатывать их. Наполнять их чистым светом памяти, которая хранится здесь.

Королева мягко коснулась рукой страницы. Иллюстрация сменилась. Теперь я видел лабиринт — не на полу, а энергетический, сложный узор, соединяющий часовни, алтари, древние захоронения.

— Это путь, — прозвучал ее голос, бархатный и неумолимый, как течение подземной реки. — Путь очищения и усиления. Пройди его с книгой в руках. Прочти указанные молитвы-заклинания не языком, а сердцем. И ты восстановишь гармонию. Ты станешь частью этой защиты. Твоя сила и сила Кентербери сольются на время ритуала.

Я чувствовал, как знание из книги вливается в меня, перестраивая что-то внутри. Это было болезненно и прекрасно одновременно, как вправление вывихнутой конечности. Я понимал теперь не просто слова, а намерение, заложенное в ритуалы. Я чувствовал вес ответственности.

Внезапно книга сама захлопнулась с громким звуком, похожим на удар грома, отозвавшимся эхом в реальном мире. Тени на стенах замерли, а затем разом ринулись обратно в свои углы. Лунный свет снова стал просто светом.

Призрачные фигуры начали блекнуть.

— Теперь ты знаешь, — сказал архиепископ, и его образ таял, как дым. — Защити это место. Защити союз. Не для нас. Для равновесия, которое важнее всех королей и магов.

Королева Берта лишь кивнула мне, и в ее взгляде я прочел и надежду, и прощание. Ее форма растворилась в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах старого камня и сухих роз.

Я стоял один в внезапно оглохшей библиотеке, прижимая к груди теплый, почти живой фолиант. Пляшущие тени успокоились, но я теперь знал, что они таят. Передо мной лежал не просто текст. Лежала задача. И я, Александр Большиков, маг Всея Руси, был готов ее выполнить. Тишина больше не была густой и бархатной. Она была звенящей, полной обещаний и приготовлений к войне, невидимой для простых глаз.

А ко мне подошел Черный Принц. Почему-то уже не призрак, не видение, а плотная, почти осязаемая тень в латах, от которых пахло застывшим металлом, пылью далеких походов и горьковатым дымом минувших сражений. Он ступал тяжело, но неслышно, его движение было как скольжение лезвия по воде. Он остановился напротив, снял шлем, и в лунном свете я увидел не юношу с картины, а мужчину с усталым, испещренным морщинами взглядом, в котором читалась тяжесть короны, которую он так и не возложил на себя.

— Ну что, северный маг, — его голос был низким, хрипловатым, без всякой придворной любезности. Голосом человека, привыкшего отдавать приказы в грохоте битвы. — Понял, наконец, с каким врагом предстоит иметь дело? Не с армией. Не с заговорщиками. С тиной. С гнилью, что подтачивает корни.

Я встретил его взгляд, не опуская своего. В его глазах горел тот же холодный огонь, что и в моем собственном сердце после увиденного.

— Понял, — ответил я, и мой голос прозвучал чуть хрипло. — Они воюют не мечами. Они убивают саму память. Это хуже.

Принц коротко кивнул, одобрительно хмыкнув.

— Верно. Мечом можно отсечь голову гидре. Но против чумы нужен иной навык. Нужно прижечь рану. Выжечь её дотла. — Он скосил взгляд на книгу у меня в руках. — Это и будет твой раскаленный клинок. Ты знаешь, что делать?

— Знаю. Пройти путь. Очистить их скверну с помощью силы этого места.

— Силы мало, — отрезал Принц, его лицо стало суровым. — Нужна воля. Решимость. Та, что не дрогнет, когда тени будут шептать тебе в душу, обещая власть. Они попытаются купить тебя или сломать. Ты готов сжечь всё, что у них есть, не колеблясь? Даже если это будет выглядеть как бессмысленная жестокость?

Его вопрос висел в воздухе, тяжелый, как его латы. Это был вопрос воина к воину.

— Мой царь — Петр, — сказал я уверенным и твердым голосом. — Он рубит окно в Европу. Я не дам этим тварям заколотить его досками иллюзий и страха. Если придется жечь — буду жечь. Если придется рубить — буду рубить. Для них у меня нет жестокости. Есть только необходимость.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Хорошо. Тогда слушай. Я воевал на земле. Ты будешь воевать в мире, который не видели даже самые зоркие из моих лучников. Помни: любая слабина, любое сомнение — это брешь в стене. В брешь тут же хлынет их скверна. — Он сделал шаг вперед, и его пронзительный взгляд будто впился в меня. — Ты не маг здесь. Ты — стена. Ты — щит. И щит не должен сомневаться, должен ли он принимать удар.

Он положил руку на эфес своего меча. Жест был привычным, бессознательным.

— Мы, — он кивнул в сторону, где растворились фигуры архиепископа и королевы, — будем держать фронт здесь. Наша задача — не дать ядовитым росткам проникнуть в сердцевину. Твоя — выследить садовников и вытоптать их огород там, на твоей земле. Действуй жёстко. Действуй без сожаления.

Я выпрямился во весь рост, сжимая «Umbrae ad Lucem». — Так и сделаю.

Черный Принц кивнул в последний раз, и его фигура начала таять, растворяться в тенях библиотеки, становясь частью её вечной стражи.

— Тогда удачи тебе, воин. Да пребудут с тобой гнев праведных и сила этих камней.

И Черный Принц исчез. Я остался один. Но теперь одиночество было иным. Я был не учеником, получившим задание. Я был солдатом, получившим приказ. И передо мной был не просто враг. Передо мной была война.