Призрак Свободы

1. Ироам

"То, что я помню, когда началась жизнь - это бескрайнее море, несущее за собой их жизни. Это палуба корабля, что была под нами. Это ветер, что не смог остановить их. Было море. Почему оно одно нравилось мне? Ещё это было ночное небо. Без звёзд, только густые, даже не белые, а серые облака. Они заволокли мою ясность восприятия мира. Я слышал разговоры людей. Мне в тумане вспоминаются их разговоры. Слова не связанные. Слова, которые я не способен понять. Действия, которые я не способен принять.

Что происходит?...

Я хотел сказать, что не видел такого спокойного моря. Хотя я и не видел тогда моря. Но я уверен, что море спокойно. Находясь в умиротворённом состоянии, я приписываю его ко всему. Единственное, что я видел - это палуба, небо и серые облака. Единственное, что я слышал - это звук моря и разговоры людей. Эти люди не старые, но и не молодые. Мне хотелось повернуть голову, но я не мог. Наверное. Я хотел встать, пойти, увидеть море. Оправдались ли мои ожидания? Спокойно ли оно? Я не знаю. Я ничего не знаю. И не знал. Но сейчас я знаю, куда они нас направляют. Теперь я знаю о многом. Например, вы знаете, что животные могут жить под водой? Да! Это абсолютная правда. Я даже видел их. Их называют таким смешным словом как "рыбы". Или "рыба". Но и рыбы есть разные. Я думаю, что нас сопровождали дельфины. Они любит это всё. Но знаете, я считаю, что Свобода дороже для меня. Она для меня намного важнее, чем для них любовь к жизни. Вам нравится жить? Да или нет? Однажды, унижая, мне сказали, что я не свободен. Не помню когда. Вы обязательно будете любить жизнь. Потому что это делают все"

Ложь.

"Я хочу говорить. Я говорю о тщеславие людей, сделав выводы на основе одной Родной. Но вы не знаете, что свобода дороже для меня, чем всё на этом свете"

Это любовь к Свободе.

"Сплошь нас ходили люди. Все они смеялись, говорили, кричали, спали или смотрели на море. А мы могли только ждать. Я был мал. Маленькие ноги, маленькие руки, маленькое тело, маленькая голова, но большие глаза. Так я слышал от Родной мне. Она любила говорить, что у меня большие и тёплые глаза. Сейчас мне говорят, что мои глаза холодные. Я чувствую, что я похож на кого-то. Нет, эти люди не видели моих глаз. Я не смотрел им в глаза. Так как они могли видеть их? Они видели глаза свои, глаза чужие, глаза родные, но не глаза мои. Не глаза того, кого в их жизни нет.

Я слышал слова, и только сейчас я понимаю их значение. Они говорят своими голосами. Многими, запутанными голосами. Всё слилось в одно. Но я слышал.

- Всё ведь будет нормально, Бер?

- Где выпивка?

- Почти приплыли.

- Меня тошнит.

- У меня на чертежах неправильные пометки. Кто-нибудь принесите карту. Эй, кто-нибудь! Это не смешно! Алекс, бегом сюда!

- Ты меня спрашиваешь? Ещё и так поздно.

- Ты слишком много выпил.

- Не спать!

Это вопли. Ужасные голоса, к которым я пронизан призрением. Они не видят, что на борту дети? Конечно же видят. Они здесь только из-за нас. Я так думаю. Я считаю это верным. Но ещё будет правильно сказать, что мы здесь из-за них. Нас троем. Мы дети. Я тогда не знал, что нас трое. Я думал, я один. Один с маленькими руками, маленькими ногами, маленьким телом и маленькой головой. Но из всех, только у меня одного большие и тёплые глаза. Я считаю, что мои глаза большие и тёплые. Пожалуйста, скажите мне, что мои глаза тёплые. Пожалуйста, не говорить мне, что мои глаза холодные. Не говорить мне, что они холодные, будто убитые временем. Холодные, как алмаз. Не как растворимый лёд. Но и не, не осколочный алмаз. Не осколок. Я не такой же. Я не многогранный. Я простой.

Я вовсе не герой.

Я любил думать. Я и сейчас люблю думать. Даже тогда я думал. Хоть не знаю, мог ли. Наверное, я думал о небе (море). И только сейчас, только сейчас, но я знаю, что такое звёзды. Захотел увидеть звёзды. Захотел понять небо. Обнять в охапку облака. Захотел встать, пойти и посмотреть на море. Бескрайнее море. Пока у земли есть конец, море бескрайне. К нему даже не надо употреблять слово "бескрайне". Это будет равносильно выражению "деревянное дерево". Ведь море не может не быть бескрайним. Поэтому мы плывём по простому, тихому морю. Только мы не знали куда.

Я вовсе не боюсь не найти конец океана, пока плыву.

Когда я только начинал жить, я встретил людей. Люди, которых я не знал, а они не знали меня. Они везли меня по морю. И мы остановились. Я не видел где. Я же не видел, куда мы держали этот путь. Но я знал, что на землю. Это наша земля. Земля, что была богата.

Люди, которые не знали меня, которых не знал я, привезли меня на землю. Земля не бескрайня, но эта была ещё и мала. Она была похожа на шар. Шар, брошенный в море. Мягкий. Но этот шар земной. Здесь был лес, был песок, была скала, были здания, деревянные здания. Старая деревушка... Вы знате, кто здесь жил? Кто здесь жил до нас? Я не знаю. Я и сейчас не знаю. Но здесь жили мы. Я уже говорил? Простите. Я знаю, что здесь жила Родная нам. Она... Она прожила здесь всю жизнь? Точно. Может и не всю. Но то, сколько времени она жила здесь, можно назвать как "больше жизни".

Меня взял какой-то рослый мужчина. Он мог взять нас троих, но каждого берут разные люди. Рослые мужчины. Мы похожи на них, это я могу сказать только сейчас. Тогда я был маленьким. Маленькие руки, маленькие ноги, маленькое тело, маленькое лицо и только большие глаза. Мои тёплые глаза, о которых так легко забыть. У человека, что брал меня на руки, тоже большие и тёплые глаза. Но его глаза были наполнены слезами. Он говорил. Говорил мне.

- Прости меня. Пожалуйста, прости... Прости же... настолько глупого меня. Не... забывай нашу вину, но только... только прости.

Когда он говорил, то сжимал моё маленькое тело, утыкаясь своей большой головой в его. Я больше не видел его глаз, а он не видел моих глаз никогда. Он не смотрел в мои глаза. Так, как я не смотрю в чужие глаза. Но я знал, что теперь не только на его глазах слёзы. Слёзы на его большом лице. На его больших щеках. На большой и колючей бороде. И только сейчас я думаю, что хотел бы знать его имя. Я просто не знаю, кого мне прощать. Видно он не очень умный, раз не сказал мне своё имя. Я заметил, что тех двух тоже обнимали. Это, кстати, зовётся объятиями. Я заметил, что люблю обниматься. Но свободу я люблю больше. Я люблю быть свободным. Когда всё прекращается, эти рослые мужчины направляются на берег. Кто-то старый, он один здесь такой, стоит вдалеке палубы. Его лицо напоминает мне старого волшебника из сказок. Тогда я не знал о сказках. Не знал и о волшебниках. Но сейчас я знаю, что обычно такие дедушки-волшебники мудрые. Но он не выглядил мудрым. Он выглядил уставшим. Дедушка не выглядил сильным волшебником. Его руки, выглядывающие из рукавов - тонкие запястья. Он выглядил добрым, но не добрее ожиданий. Меньше. С нами на руках мужчины спускались с корабля по чёрному мостику. Мои тёплые глаза запомнили этот чёрный мостик. Они запомнили, что он был скрипучий. Потому что когда он скрипел, этот звук будто раздавался по всему миру, который я видел. Это было похоже на плач. Мостик плакал громче, чем плакали живые. А когда его убрали, я не смог прекратить смотреть на след от него. Я не прекращал смотреть на корабль. Это был последний раз, когда я видел его. Именно этот корабль. Я не волнуюсь о том, что смотрел на корабль, а не на людей, хоть этих людей я тоже видел последний раз. Я хотел увидеть свободный корабль? Но им управляли, я разочарован.

Когда я начал жить - я увидел Родную. Пусть в этот раз всё не так. Я увидел её в первый раз. Это так безнадёжно. Я увидел её, когда те рослые мужчины передавали нас ей в руки. У меня сложилось впечатление, что она сильнее их. В разы сильнее. Родная взяла нас троих, хоть была меньше в росте и телосложении тех рослых мужчин. Я подумал, что хотел бы увидеть, как она выходила. А я смотрел на корабль, на его следы. На море. Но после этого я много раз видел, как она выходила из ниоткуда. Уверен, что она и тогда вышла из пустоты. Неожиданно, как призрак. Может она была призраком? Я не знаю. Почему же мы так долго не живём? Не знаю. Ей уже было за... много лет. Сотня, наверное. Это очень долго. Родная жила очень-очень долго. Я знаю это, я понимаю это. Возможно, она не человек. Может она не является моим лучшим другом?

Тогда я последний раз видел чужой корабль. Но у меня был свой "корабль". Мой же. На нём я смотрел на море. Только море было вовсе не им. Оно не являлось свободой. Она тоже.

Море никому не принадлежит.

Я люблю быть свободным. Так же, как и любила Родная нам. Но вовсе не родная. Но я привык. Пусть прошло много времени, но я всё ещё называю её так. Пусть и прошло больше времени без неё, чем когда-либо с ней.

Кто-то может находиться рядом со мной?

***

- Я с болью смотрю на слова "Вы обязательно будете любить жизнь. Потому что это делают все". Тебе самому ведь не кажется, что ты слишком превозносишь наше желание жить? Не всему же населению быть одинаковыми с точности да наоборот.

- Не знаю. Когда я писал это и думал об этом, мне казалось, что это правдоподобно и правильно. Мне казалось, что я хочу это написать. Даже не знаю для кого.

- Удивительно. Ты очень глуп, раз не знаешь того, чего сам хочешь. А сам-то как думаешь?

- Кажется, и вправду есть те, у кого такое желание присутствует. Наверное, я таких встречал. Но однажды мне сказали "Я не против умереть, если это потребуется".

- "Наверное", "кажется", "не знаю", Боже, ты такой неуверенный.

- Ты так считаешь? Обидно.

- Ты ещё и обидчивый. Но, несмотря на это, жалеть тебя совсем не хочется. Ты только и делаешь, что ноешь!

- Понятно.

- Скажи, а почему "люди"?

- Люди?

- Ну, ты так часто упоминал здесь их. Почему люди? Допустим, ты уже не считаешь, что все мы сильно желаем этого... по крайней мере, не так, не все. Тогда почему ты упоминал только людей? У тебя что, чувство превосходства разыгралось?

- Я об этом не думал.

- Ты воспринимаешь только себя, в качестве живого. Теперь ты ещё и противный.

- Противный...

- Нет, скорее эгоист, непонимающий желания других. О бедные-бедные формы жизни.

- Я просто свободен.

- И в чём суть?

- Зачем мне исполнять чужую волю и чужие желания, если я этого не хочу? Такие действия ограничивают свободу.

- Говорила же! Ты полный эгоист! Эгои-и-ист. Не понимаю, как это ограничивает тебя. И даже если так, то что с того? Подумай о других, идиот.

- Я не идиот.

- Ага, конечно, забыла, ты - свободный идиот.

- Ладно, даже если и идиот, но с чего мне приносить в жертву свою свободу ради желаний других?

- "Жертва" звучит слишком гордо. Тебе и не надо, следует просто понять.

- Это принуждение.

- А твои слова - бред. Но я же терплю.

- Ты просто не понимаешь...

- Нет, это ты не понимаешь!

- А я и не хочу понимать. Не хочу.

- А ты уверен? Может ты просто не признаёшь этого.

- Это бы ограничило меня и мою свободу.

- Тогда ты подсознательно ограничен! Собою! Сам же себя и ограничил. Сам себя сделал таким и поёшь что-то о свободе. Это даже смешно!

- Я могу тебе и не отвечать, ведь ты неправа.

- Но ты ответил.

2. Смотри - это сознание.

Когда мне было девять месяцев - я не знал окружающих меня людей. Были ли то мои друзья, знакомые, родственники или кто-либо ещё, я не знал. Мир выглядел, как надутый шарик. Было весело. В самом деле, было весело. Весело, спокойно и приятно. В это время сформировывалось всё. Даже если это возможно было изменить, я не признаю это. Время бы изменило всё. Почти. Всю жизнь строило время. Значит, когда мне был год - я знакомился со своим миром. Я любил свой мир, не зная, что он не дышит. Ведь тогда мир был надутым шариком, неспособным совладать с ветром. А я не смотрел на небо. Я всегда смотрел на море. (Это отрицание - подсознательно)

- На глубине холодно,- говорила Родная нам.

- А мои глаза большие и тёплые! Они согреют море! Согреют всех! И тогда мы будем жить глубоко-глубоко под водой! Очень, о-о-очень глубоко!- отвечал я, когда мне было пять лет и четыре месяца.

Все мы тогда любили гулять, любили спать, есть, смотреть на море. Никто из нас не смотрел на небо. Небо далеко. Его не достать. Всем детям хотелось достать небо? Достать облака, что легче шарика. И тогда наша жизнь была бы лёгким облаком. Но она говорила, что облака тяжёлые. Они тяжёлые, тяжелее нас.

- Но тогда почему мы не летаем?- спрашивали мы. Но я и не хотел летать. Именно я хотел постичь море. Хотел стать той самой смешной рыбой. "Лыбой". Или лыбой. (Да, мы много) Мы часто улыбались. А рыбы улыбались нам. Наверное, хорошо, что мы не знали о том, что этих смешных рыб мы и едим. Рассекая их плоть. Поэтому сейчас я не ем рыб, а дома у меня стоит аквариум с рыбками. Но каждая рыбка в этом аквариуме умирает. Как бы я не хотел, чтобы они жили, они всё равно умирают. Уходят, бросая своих друзей. Поэтому каждый день я хожу к морю, которое находится возле моего дома. Это море не похоже на то море. Каждый раз, когда я смотрю на него, оно не кажется мне безграничным. То море, которое было у нас тогда - прозрачное, тёплое у поверха и красивое. Это море холодное. Возле ног я не чувствую тёплый и приятный песок. Я чувствую холодный камень. И в нём не плавают улыбающиеся рыбы. Рыбы всегда улыбались мне. Лыбились. Теперь я даже радуюсь, что не вижу в этом холодном, как мёртвая земля, море, рыб. Я рад, что они где-то там, греются в тёплом море (я всегда говорил им, чтобы они не заплывали далеко, на глубину, ведь там холодно). И что они, в принципе, свободны. Если бы я увидел в этом море рыб, я бы не смог не думать о их смерти. Я не хотел, чтобы они умирали. Но теперь все рыбы, что рядом со мной, умирают. Теперь все рыбы, что рядом со мной, не свободны. Я решил не держать их у себя. Я только сейчас это решил. И честно, я виню себя в этом. Может, если бы они были свободны, были в море, то не умирали бы. Они могли быть живы. Это всё моя вина. Моя вина.Только моя. Я уже не могу не верить в бессмертие. Наверное, так сложилось у меня с тех пор. С тех пор, когда я жил там. Я уверен, что жил.

Я любил море своего прежнего дома. Я и любил свой прежний дом. Наверное. Как же остров можно назвать домом? Для меня он был большим. Я знаю, что есть больше, но это всё было наше. И для трёх (четырёх?) людей это и так много. Я, Родная наша, Крис и Кира. Она не дала нам имена. Говорила, что не хочет чего-то. Я... забыл. Я забыл чего. Мы сами назвали себя. Сами выбрали себе имена. Я Морис (Мо). Это так похоже на море. Я любил море. Но больше этого, я любил быть свободным. Возвращаясь к теме про дом, я скажу, что остров - правда большое место. Хоть у него не было много вещей для жизни, что есть у меня сейчас. Например газ, чистая вода, электричество. Но это лучше моей комнатушки сейчас. Сейчас у меня маленькая комната. Тогда у меня было море. Но сейчас у меня есть свобода. И я знаю, что у некоторых нету и этого. Но я не радуюсь. Я думаю, что жалею тех, у кого ничего нету. Я хочу им помочь, но всё то, что я делаю - это хожу к морю каждый день. К тёмному и холодному морю, которое и мои глаза не согреют. Я хожу туда, даже не зная, на что надеюсь. Мне не нравится то, что я вообще хочу надеяться.

Я ложился спать поздно. Сейчас я ложусь спать рано. Раньше, когда Крис и Кира уже спали в деревянных домах на своих деревянных и скрипучих кроватях, я сидел у моря. Смотрел на него, бросал камушки или песок. Я не смотрел на небо, которое отражалось в море. Я смотрел на море. Ночью оно выглядело не так. По другому. Яркое, усыпанное чем-то. Особенно я любил прибегать на скалу. Высокую скалу. И оттуда море открывалось мне. Мне, честно, казалось, что оно открывается мне. Ведь море становилось больше и вместительнее. С каждым разом я понимал, что да, оно безгранично. Ведь, если Земля потонет, то только в море. Я хотел, чтобы земля затонула. Тогда я бы стал рыбой. Я бы плавал всюду и согревал всех своими глазами. Я бы согрел её, Киру и Криса. И каждый раз, каждый раз я всё больше любил свободу. И свободу желаний. Я мог желать, что захочу. Вытягивая руку вперёд, я желал. Я много желал и много хотел. Я любил желать. Но я не мечтал. Я думал, раз у меня есть свобода действий, то всё обязательно сбудется. Что-то величественное ждало впереди. И тогда за мной приходили. За мной приходила она. Она говорила, что пора идти спать. Бывало, что она приходила позже. А я и не ждал. Я хотел смотреть на море больше. Больше, больше и больше.

Когда мне было восемь, я спросил Родную, почему она не смотрит на море. Я всё больше замечал, что она не смотрит. Я был рад, когда мы все вместе смотрели на море. Я был рад, потому что мне казалось, что она слепнет. Когда я смотрел в её глаза, то они казались каменными. Иногда мне казалось, что из её серых глаз исчезают зрачки. Я плакал. Я плакал, хватаясь за неё. Из моих тёплых глаз текли слёзы. Сейчас я боюсь, чтобы слёзы не оказались тёплые. Когда я плакал, она обнимала меня. Меня обнимала и Кира, а Крис стоял в стороне. Не так далеко. Крис не любил обниматься с нами. Но я знаю, что Крис тоже любил Родную. Не знаю, замечал ли он её мёртвых глаз. Но когда Крис ложился спать, он хватался за неё. Тогда я не видел его лица, но она гладила его по голове, прямо так, как гладила меня, когда успокаивала.

Когда мне было восемь лет, моя жизнь - мой воздушный шарик, наполнялся камнями. Шарик будто склонялся к земле. Это не давало ему лететь. Далеко-далеко. Улететь в те места, о которых мы не знали. А мы и не хотели летать.

- Полёт? Ты считаешь, что ЭТО свобода? - говорила или спрашивала она, смотря лишь на небо. А мы не хотели летать. Я хотел плавать, как смешная рыбка. В детстве я решил, что небо - недостижимая, жестокая, неизвестная грань. Для нас - это грань. Но меня всё же беспокоило, что наш шарик жизни склонялся к земле. Я хотел, чтобы он плавал. Но, увы, я понимаю, что целые шарики не плавают. В море возможно увидеть только порванные шарики. Море проглатывало их. Так, как я бы хотел, чтобы море поглотило землю. Я думал, как исправить эту ошибку. Я думал и думал. Думал настолько сильно, насколько мог мой маленький мозг. Но я не винил её, которая любила небо. И я не винил себя, который любил море.

- Гравитация раздавит нас.

Много и много.

***

- Хм, а небо сегодня светлое.

- Правда?

- Ага, посмотри.

- Нет. Не хочу.

- Почему? Вон, как на улице красиво. Лепота же!

- Не так уж и красиво, если ты больше слов не находишь.

- Разве это показатель? Я просто не поэт.

- Я тоже.

- Тебе ответить больше нечего? Посмотри! Там какие-то дураки дерутся!

3. Сложно? У тебя есть множество шансов для того, чтобы сдаться.

Когда мне было одиннадцать лет - я верил в мир, наполненный чудесами.

Мир - мой воздушный шарик. А всё остальное - нить.

Тогда я сам читал себе сказки. Я учился читать. Мне нравились книги (сказки). У нас даже была библиотека. Большая библиотека. Когда я её увидел, то подумал: "Не честно. Она больше моей комнаты. Неужели она лучше меня? Неужели она дороже чем я?!". Какую комнату любого здания здесь не возьми в пример, она меньше библиотеки. Но когда я начал учиться читать, мне понравилась эта библиотека. Мне нравился её запах. Этот запах мокрой древесины, а иногда горелых свеч. У её стен не было окон, но я знал, что за ними море. Прислоняясь к одной стене, я слышал звуки моря. Спокойные звуки моря. И тогда мне казалось, что море не безграничное. Мне вовсе не "не нравились" эти мысли. Ведь я всегда знал свою правду.

Со временем я начал замечать, что сказки заменили мне море. Я верил в чудеса. Верил сильно. Верил так сильно, как не верил глядя на море. Я верил в свободу сильнее. Я верил, что с запертыми дверьми, я мог быть свободным. Я любил быть свободным.

- Но единственное, что ограничивает свободу - это стены,- говорил Крис. Мне казалось, что он любил свободу больше, чем я. Но верил меньше. Но я знал (свою) правду. Я знал (для себя), что это не так. Это неправда. Мне тогда казалось, что именно я люблю свободу больше всех. Но когда мне было одиннадцать лет и шесть месяцев, Крис снёс эту стену (мне вовсе не страшно). Это было утром, когда я читал сказку. Необычайно длинную сказку с хорошим концом. Она была о слепой девочке, которая каждое утро ходила к морю. Она чувствовала мокрый песок под ногами. Эта сказка вовсе не грустная! Девочка Михаэль. С Михаэль случалось много всего хорошего, доброго и весёлого! Возле моря она находила друзей. И случалось у моря много всего. И никого кроме друзей она не находила. Мне нравилось читать эту сказку. Эта сказка была восхитительна. Она была добрая и весёлая. А я не люблю злые и грустные сказки. У них плохой конец. Насколько конец не был бы счастливым, но грустным - для меня он был плохим. Когда я читал плохие сказки, то видел её каменные, убитые временем, глаза. Глаза, что были вперемешку с отражением неба. Я видел пожелтевшую траву, нашу еду, улетевшие в небо шарики. Поэтому я буду стемится только к свободе. Я буду видеть только её. И тогда Крис пришёл. С топором. Честно, мне не страшно. Честно, я не боялся. Я пропитан доверием ко всему, что рядом со мной. Я жил с ним. Я играл, мечтал, читал, смотрел на море с ним. Мне не было страшно, ведь я доверял ему! Всё оправдывается. Я просто был удивлён! Меня восхитило это! Вы слышали? Вы не слышали. Я слышал. Я видел! Я слышал звук ломающихся стен. Я слышал звук конца этой стены. Запах мокрой древесины никуда не делся. Но знаете, это великолепно! Это действие! То, как он это делал! Эти звуки ломающегося дерева. Этот хруст. Хруст! У меня в ушах звенело! Я сидел и смотрел. Он ломал мою стену. Я даже не понимал, что он открывает мне путь к морю. Морю, которое я люблю. Но больше я люблю быть свободным. Тогда я поверил, что не один свободен. И море открылось мне. Открылось, будто я совершал ошибки, и тут признал я их, и искупил я их только сейчас - перед ним. Единственное, что меня огорчило - это то, что я сам не смог сломить собственную стену. Я погрузился в мир сказок, пока Крис читал длинные, длиннее моих сказок, рассказы. Рассказы с плохим концом. В этих рассказах умирали, боялись, плакали и видели серый мир. Мои сказки были яркие, красочные, добрые и смешные. Они затягивали меня за собой. Я верю в свои сказки. В свои выдуманные сказки. Я верил в сказки, которые читаю. В сказки, которые нравились мне. Я мог смело назвать себя принцем. Обычно принцы спасали всех. Они проходили долгий и тяжёлый путь. Они ждали. Принцы приходят и спасают всех. Ведь они свободны. Быть свободным по своей воле и есть суть свободы.

Я верил в многое. Но самое глупое во что я верил - это стена. Простая, деревянная, сгнивающая, мёртвая, пахнущая морем, а иногда сгорающими свечами, стена. Когда осознал я эту веру, вместе с Крисом начал рушить стену. Я рушил её руками. Своими руками я ломал уже нечто старое. Пока я был рад новым возможностям, Крис был рад неизвестному мне факту. И тогда я снова посмотрел на море. Для меня открывались новые горизонты. И я смотрел на них. Я просто смотрел на них, улыбаясь. Новые желания и чудеса. Море, как в сказках, было безупречно. Оно отражало свет. Оно не отражало нас, потому что мы были слишком далеко. Мы ещё были далеко. Но тогда я впервые понял, что такое, это чувство. Кира пришла с Родной. Родная не ругалась. Она смеялась, облокотившись об косяк двери. Я был рад, что нас понимают. Я верил, что нас понимают. Но она попросила прекратить. Попросила остановиться, отдать топор. Не желая делать этого, не желая отдавать свой путь к свободе, Крис отмахнулся. Сказал, что вернёт, когда всё закончит. Но (почему) она не послушала. Тоесть нет, она слушала. Слушала. Она пыталась перекрыть нам этот путь к свободе. Она лезла вперёд. Крис отказался. Много. Как же много движений было. Много, много, много, много, много, много, много, много, много, много. Но в конечном итоге мы ранили её. Мы ранили. Это были Мы. Наверное, больно. Принцы себя так не ведут. Я был эгоистом, думая о причинённой мной боли, только из-за категории, к которой я себя отнёс. Но тогда мне было страшно. А Крис застыл. Он стоял, пока она утешала нас и говорила, что всё хорошо. Ничего страшного. Он стоял в стороне. Он всегда стоял в стороне, когда нас жалели. Он один. Он один просил прощения. Почему только тогда я смог сказать слова мольбы о прощении? "Мы были маленькие. Мы ничего не знали о боли. Нам было по одиннадцать",- иногда утешаю себя я. Противно. Я противный? Я противный. Мне противно, что я утешал себя.

Я не буду просить прощения снова и снова, начиная по-новой безграничную историю о свободе. Повторение за повторением. Я был бы рад, если бы он сбил меня с этого пути. Но повторение и повторение. Это оно. Я уже не чувствую свою вину. Просто смотрю в угол комнаты и думаю, что он пустой.

Я любил Родную, как родного мне человека. Это было влияние чего-то неживого. Но любовь к ней - ирония. Её имя Свобода. Имя Родной Свобода. Если мне следовало бы дать ей имя так, как не дала она нам, я не уверен, что тоже не выбрал бы имя "Свобода". Но кто вообще дал ей это имя?

Она бессмертна. Был я рад, когда узнал это? Да. Некоторое время я был рад. Это была радость, принесённая от её долгой жизни. И я был рад тому, что её физические раны сами заживают. Казалось, что это фокус. Не такой красивый, но фокус. От долгой жизни не исходят искры, не пылают вспышки, не пестрят краски, но дух захватывает. Смотря на исцеление ран, захватывает дух. Красная кровь превращалась в белую, отливающую дымку. Это называется регенерация? Значит, она регенерирует и живёт долго-долго. Она существует достаточно долго. Умирала ли она? И никто не знает, сколько ей лет. Знает ли она свой возраст? Это тянется долго-долго. Нить, которая держит шарик, ещё можно сравнить с жизнью. Нить шарика - нить жизни. Если да, значит, у неё очень длинная нить. Я могу представить, как далеко эта нить ведёт, и как далеко улетел шарик на этой нити. Возможно, я его даже не увижу. Возможно, я его не видел там.

Вечность красива. Некоторое время.

***

- Хм.

- Что такое?

- Думаю... Как думаешь, что лучше: пошуть над тобой или прокомментировать их действия?

- Я хочу услышать шутку.

- О... Понятно. Ну зачем, зачем же ты так жесток к себе? Или тебе так нравятся мои шутки? Ты мазохист?

- Что, прости? Это. Мне страшно отвечать на твой вопрос. Я могу ранить твои садистские чувства.

- Мои садистские чувства? Оу, это оскорбительно.

- Ты сама по себе оскорбительна.

- Ну, неужели.

- Да, это так.

- Понятно.

- Эй... Ну я же... Я пошутил.

- Ого. Мои шутки и то более смешные. И реалистичные.

- Я так не думаю.

- Но уж точно реалистичнее всего вот этого.

- Ты уверена? Я бы мог поговорить с тобой об этом.

- Нет, спасибо. Знаешь?

- Что?

- Топор - это НЕ безопасно.

- Кхм.

- Эй! Не смейся! Это оскорбительно, когда ты смеёшься не над моими шутками, а над этим!

4. Влияние.

Когда мне было тринадцать - я хотел быть свободным. Я хотел жить. Каждый день здесь начал длиться долго-долго. Это можно назвать: "Ничего не происходило". И каждый день ничего не происходило. Мы спали, ели, гуляли, смотрели на море, читали. Тогда с нами начала читать Кира. Не знаю, что она читала. Не знаю, что ей нравилось читать. Она не показывала. Не рассказывала. Читала она меньше меня и Криса, но мне нравились дни, когда мы втроём собирались в библиотеке (подальше от той разрушенной стены) и читали. Тогда мы читали целый день. С нами не было Родной. Думаю, я говорю "Родной", потому что не хотел писать "С нами не было Свободы". И сейчас я понял, почему всегда говорю "Родная". Мне не нравится имя "Свобода". Уж слишком много чувств оно вызывает. Имя - это то, как тебя называют. Тогда почему сейчас не Родная? В любое время можно поменять своё имя? Я бы хотел не быть Мо. Меня бы так не называли, и моё имя не было бы таковым. Я бы не был таким.

В то время мы вместе начали смотреть на географическую карту. На ней было изображено очень много. Было очень много... деталей. Разные, изгибистые линии. И были такие, которые я не считал нужными. Но мне нравилась синева карты. Мне нравилась, что почти вся карта покрыта синими цветами.

- И это всё... море? Ого!

Мне казалось, что море начинает поглощать землю. Что завтра, когда мы посмотрим на карту, мы увидим синюю картину. И только маленькая точка других цветов будет на ней. Это мы. Но это время было бы на подготовку, чтобы тоже затонуть.

Мы любили сидеть и гадать, пытаясь узнать, где же на этой карте мы. Где наш маленький шар земли. Я не знаю, но так получилось. Наверное, потому что тогда нам нечего было делать. Мы днями читали, гуляли, ели и смотрели на море. В моих сказках такой образ жизни назывался неправильным. Плохим. В моих сказках много чего говорили. Много чего осуждали. Много чего превозносили. Я любил следовать своим сказкам, чтобы быть, как герой. Мне нравилось отмечать в книгах свои любимые моменты и вычёркивать те, которые мне не нравились. Иногда я вырывал страницы, считая, что написанный на них текст, вовсе ненужный. Я говорил Крису и Кире делать также. Им не нравились мои идеи. А мне не нравилось, что им не нравится моя идея. Я считал, что стоит выделять важные моменты, а они считали, что не нужно портить книги. Им в ответ я говорил, что это наши книги, что они никому больше не нужны.

- Это всё! Оно наше! Здесь больше никого нет!

В эти моменты Крис смотрел на меня злобным взглядом. И я искренне не понимаю почему. Я был прав. Сейчас я уверен, что был прав.

Один раз мы с Крисом подрались. И один раз мы подрались во второй раз. И один раз в третий. Каждое действие, совершаемое нами, я называю единственным. Даже если оно совершается много раз. Например, я часто смотрю на море, но каждый раз разный. И потому он единственный. Я один раз смотрел на море в свои тринадцать лет, в мае, числа тринадцатого, в пять вечера. И один раз я смотрел на море в свои тринадцать лет, в мае, тринадцатого числа, в шесть вечера. Один раз я смотрел на море в свои тринадцать лет, в мае, числа тринадцатого, в семь вечера. И это надоело мне. Мне надоело отстранять себя от того, что я не помню. Всегда ли происходит что-то новое? Но, как бы наше новое не было единственным - ничего не происходило.

Мне казалось, что наши отношения портятся. Я всё меньше говорил с ними. Я всё больше смотрел на карту. Море на карте тоже было синее, но оно не переливалось неизвестно мне чем. Оно не пахло морской водой, я не мог опустить в него руку. Я проводил пальцами по гладкой и старой поверхности карты. Наверное, здесь всё было старым. Я думал, что я старый, не повидавший мира, человек. Я подумал, что хочу многое узнать и многое увидеть, но мне некуда было идти. Я не знал мир. Меня не пускали. Я желаю уйти. То есть. Я желал уйти. После этого я решил уйти. Я думал, что хоть остров маленький, но я могу уйти на другую его половину. Навсегда. И меня там никто не найдёт. И там я многое увижу, там я многое узнаю. Ведь там более необъятный кладец богатств. Я представлял горы, которые выше наших скал. Я думал, что их не видно, потому что мы и не хотели их видеть. Я думал, что там лес гуще и зеленее. Я думал, что там, на краю, точно бушуют волны, а значит, где-то там путь - к моей истории. Я думал, что там приключения. Тогда я ушёл. Но ненадолго. Вечером я собрал вещи: книгу, стаканчик, потрёпанный мячик, деревянный меч, свечи и карандаши. Рюкзак, в который я всё собрал, валяется где-то у меня. Я не знаю, зачем сохранил его. Не знаю, хочу ли я увидеть этот рюкзак, но я знаю, что если найду его, то выкину. Этот рюкзак большой и вместительный, выглядит он растянутым, будто в нём носили несколько килограмм картошки. Вечером, когда я всё собрал, я ушёл ничего и никому не говоря. Тихо смылся. Я оставил только записку, которая представляла собой клочок бумаги. На ней было написано: "К ужину не приду. Не ждите". Я был рад своей шутке. Я считал смешным написать, что не приду к ужину, и не прийти совсем. Никогда. Я думал, что ушёл. С этими мыслями я шёл по лесу. Я смотрел куда иду. Шёл туда, где гуще лес.

Но я не провёл там и семи дней. В первый же день я открыл книгу и увидел сплошной текст, шрифт которого был мелкий и не видный для меня. Я бросил книгу со своими вещами и пошёл смотреть горы. Но гор я не нашёл. Я целый день бродил и бродил, желая увидеть их. Но ни гор, ни сильных волн я нигде не нашёл. Я не понимал, почему их нет. Я не понимаю, почему это происходит. Я пытался закончить. Но я и не смог найти своё место. Нашел его, когда уже стемнело. Я подумал, что хотел бы прочитать ту книгу. Подумал, что эта та книга, которую читал Крис. У неё было красивое название "Не смотри сквозь конец". Мне нравится, как это звучит. Но я и сейчас не хочу её читать. Это звучит грустно. Но когда я открыл книгу, то понял, что в темноте читать не смогу. Решил зажечь свечу. Но у меня не было чем. Да и не умел я зажигать свечи. Вспомнил. Их тогда всегда зажигала Родная. Она говорила, что это опасно. Она не доверяла нам спички. Тогда я не смог прочитать ту книгу. Я пытался читать её, сузив глаза. Я пытался читать, расположив лицо впритык к книге. Но у меня не получалось (а что вообще у меня получается). У меня болели глаза так, как не болят сейчас. Я считаю, что сейчас у меня очень сильно болят глаза. Каждое утро, когда я встаю, мои глаза болят и слезятся. А это значит, что у меня очень сильно болели глаза. Для ребёнка. Для живущего тринадцать лет. Я бросил книгу. Злясь, я лёг спать, пообещав себе на следующий день вернуться за спичками. Той ночью я долго не мог заснуть. Я не знаю почему. Может это было, потому, что я спал на твёрдой земле, и лишь рюкзак был под моей головой. Но не думаю, что это было так, ведь моя кровать тоже была жёсткая. Но мне понравилось спать там. Так же, как нравится мне спать здесь, в моей нынешней комнате. На моей кровати. Сейчас у меня мягкая кровать... и всё. Да, мне достаточно мягкой кровати. Но сама она серая. Серые простыни, серый матрас, серая подушка и серое одеяло. Раньше у меня тоже был серый матрас, серое одеяло, серые простыни, серая подушка, но раньше всё было не просто серое. Мы могли преобразить этот маленький мир. На серых одеялах были нарисованные узоры, на матрасах были цветные пятна от разлитой воды, на подушках были узоры, которые мы вышивали все вместе.

Утром я проснулся. Проснувшись, я ещё долго смотрел на свои руки, переплетая пальцы. Я трогал своё горло и свои волосы, прикасался к своим глазам. А потом встал и ушёл. Я не убирал лежащие возле меня свечи. Просто растоптал их. Про книгу тогда и вовсе забыл.

Я? Наверное, нет...

Днём я ходил и разглядывал лес. Я разглядывал деревья, траву, цветы, пытался разглядывать макушки деревьев, но останавливал себя. Мне на глаза попадалось небо. Я отводил взгляд. Смотрел вниз. Честно, долго разглядывая лес, ничего невиданного и великолепного не нашёл. Я ходил, заглядывал под листья, подымал камушки и ломал кору деревьев. Думаю, что-то утаилось от меня тогда. К вечеру я уже был возле дома, но решил не идти туда. Решил пойти к библиотеке. Там был Крис. Честное слово, я вовсе не стоял с минуту во входе. И честное слово, я хотел уйти. Честно, я бы ушёл, не позови он меня.

- Иди сюда.

- Зачем? Не хочу!

Честное слово, мой голос точно был твёрд и решителен. Я знал, что отвечаю, и кому. И честно, я не ждал ответа. Я не должен был ждать ответа. Мной двигал лишь маленький интерес. Сейчас я уже взрослый, поэтому точно знаю, что мною движет. Поэтому я могу предотвратить многое, например, конец света. Конец света над моей головой. Я точно знаю, когда следует платить за свет. И сколько. Всегда знаю меру.

- Иди сюда. Хочешь поговорить? Я думал. И у меня в голове крутится интересная мысль.

- Так скажи отсюда.

- Я хочу поговорить.

- Поговорим отсюда.

Он замолчал. И со мной решил сыграть мой интерес. Снова. Я подошёл и сел возле него. Где-то в метрах двух-трёх. Тогда он с минуту молчал, и я чувствовал, что потихоньку движется ночь. Ещё я чувствовал запах моря, мокрой древесины, пыли и старости.

- Я хотел сказать, то есть, для начала спросить,- начал он. А я не отвечал. Ждал. Но вовсе и не хотел, чтобы он медлил. Не хотел так быстро, хоть уже и наступала ночь, идти в свой дом.

- Ты же часто думаешь о море?

- Море?... Море! Да. Да-да, часто! Но не только. Я смотрю! А ты не смотришь?... Нет? Почему? Посмотри. Посмотри, оно красивое и... и... и глубокое. Ночью на нём видно сияние. А утром оно тёплое. А-а-а днём оно, ну море, ещё теплее, кажется. Днём оно отражает свет глубины! Но это лучше видно вечером. Вечером этот свет, будто сердце. Ну, не такое стук-стук, а яркое.

- Я смотрю. И ничего такого там не вижу. Кроме как утром. Соглашусь, тогда оно тёплое.

- Плохо смотришь! Смотри больше! Смотри усерднее!- мне не нравилось, что кто-то относится к морю так. Так невежественно. Но, наверное, мне нравилось, что только я мог разглядеть в море такое чудесное великолепие. Что море открывалось только мне.

- Когда будет время, тогда посмотрю.

- Ты издеваешься?

- Но, как я и сказал, я тут подумал. Море ограничивает.

- Что?

- Ты же хочешь уйти.

- С чего ты взял?

- Ты ведь ушёл вчера. И только не говори, что на время. Ты, наверное, думал "навсегда", да "навсегда. Предательство... Это смешно. Да ты, опять же, пришёл потому, что у тебя закончилась еда, вода и подобное этому.

- Это!

- Это правда? Ладно... Так вот. Ты не думал, что море ограничивает?

- Нет! Это полный бред, Крис. Согласись же, бред.

-Ты не думал, что это море не даёт тебе свободы? Свободу ограничивают только стены. Почему? Потому что именно их при желании мы не сможем сломать. Любую стену можно снести, если постараться? А если она стальная, каменная, пятиметровая в толщину? Ты не сможешь. Сколько головой не бейся, ногтями не скреби - не сможешь. И вот, я подумал о море. Почему ты не можешь уйти? Ты окружён морем. Это похоже на стены, не считаешь?

- Нет. Совсем не похоже.

- Да? Ну, а если, например, ты живёшь на маленьком острове. Теперь ты один. У тебя нету ни еды, ни воды. Но, во всяком случае, ты можешь её добыть. Ладно. Ты просто один. Разве тогда, при таких условия ты не хочешь уйти? Допустим, да. Но как? По воде бегать будешь? Ты не сможешь. Тебе это просто не под силу. Ты утонешь... Умрёшь. Ну, ещё тебя могут съесть хищные рыбы.

- Хищные рыбы?

- Да, это тоже рыбы, но только они едят мясо. Не всегда, конечно, но тебя вполне некоторые способны слопать. Хм... В этом случае море похоже на стены. Как и там, здесь ты не можешь ничего. Тебя ограничили. Это интересно.

- Я об этом не думал... О таком... бреде. Может оно нас и ограничивает, но у нас есть шанс. Оно даёт нам шанс. Это доказывает доброту моря. Хоть я его не вижу, но нам его дают! Я найду его! Обязательно.

- Нам?

- Да.

- Это интересно. Ты прямо как всегда. Делаешь преждевременные выводы.

- Я не знаю. Эм, это так?

- Да, это так.

- Я не буду брать это в расчёт.

- Не бери. Только я всё равно тебе не верю.

- Эй! Если так!

- Если так?

- Спорим! Спорим! Давай поспорим!

- Я согласен.

Я ушёл. Когда я уходил, то слышал, как жалобно скрипнула дверь. Я не жалел, что сказал о ней "старая". А когда я шёл обратно, домой, я смотрел не только на море. Хоть, честно, в этот раз оно было очень красивое. Усыпанное чем-то. Будто пылью. И я смотрел не только на него. Я смотрел на простую траву, простые камни, простые деревья. На всё, что не изменилось. Трава, как была тёмно-зелёная, так и осталась.

***

- Поход?

- Поход.

- Свечи?

- Свечи.

- Море?

- Море.

- Небо?

- Не было неба.

- Может будет?

- Всё будет.

- Не уверена.

- Хотел бы я быть уверенным.

- Да все вы многого хотите.

- Не слишком ли обобщёно?

5. Зависимость от дереализации.

Иногда, самое простое кажется весьма необычным. Интересным. Для жизни. Я не любил простое и обычное. Но без них не будет ничего нового и того самого "необычного". Для меня, чтобы свершилось чудо, его следует не просто ждать. Следует, чтобы жизнь была проста. Была проста, чтобы чудо выделялось. Чтобы необычное было необычным. Ведь, если на небе слишком много звёзд, то для жизни, для меня, для моего восприятия, ими становятся чёрные крапинки, а не белое небо. Ведь, если на небе слишком много звёзд, то мы сгорим. И я не хочу, чтобы моря сгорели. Исчезли. Я говорил о небе. Почему я говорил о небе? Ведь я не хочу, чтобы всё исчезло. Я не хочу, чтобы моря исчезли. Сгорели. Но я думаю о небе. Сам факт ошибки будто заставляет меня думать о нём. Точно. Меня заставляют. Я исправлю ошибку. Я могу всё стереть.

Но в конечном итоге.

Я не стану этого делать.

Потому что я не хочу.

(?)

Но в конечном итоге.

Но в конечном итоге.

Но в конечном итоге.

Я буду думать только о свободе.

Только о Свободе.

(?)

Итог.

В итоге.

(?)

You make the decision.

You know that. I don't know that well.

You know that. I do not know"

Ahahaha. I know that so well :)

" В конечном итоге.

Я вполне себе живой.

Значит, ты проиграла.

(?)

Итог решает всё.

В конечном итоге я знаю.

Что ты проиграла.

(?)

Итог решает многое.

Как дела у Свободы?

Как дела у меня?

Я не знаю ничего.

Ты проиграла?

Я победил?

(?)

Итог ничего не решает.

(?)

Я проиграл"

И ЭТО ты называешь свободой сейчас? Не считаешь ли ты, что было бы лучше ничего не менять? Это спорный вопрос, ведь ты хочешь этого. Мне о-о-о-чень грустно. Ахах. Что? Точно-точно, мне грустно! Ха-ха-ха-ха. Ладно-ладно-ла-а-адно! Мне весело.

"Я верю в свободу.

***

Иногда, самое простое кажется весьма необычным. Когда мне было тринадцать - я хотел необычного и не хотел простого. Тогда мир был слишком обычный. Обычная трава, обычный камень, обычная земля, море. Тогда мне не нравилось всё это. Сейчас я понимаю, что я бы хотел запомнить это получше. Лучше запомнить это обычное. Оно является самым "необычным" среди моего "обычного" необычного. Но сейчас я хочу описать всё как можно необычнее, красивее и величественнее. Свобода слова? Я где-то слышал эту фразу. Слышал её от людей, кричащих это на улице. Они не свободны? Почему? Я не знаю зачем и почему они кричат, но они выглядят очень... не свободными. Такое чувство, что они просят подарить им свободу. Получается, они не могут взять её сами. Но какая эта свобода, если она дана другим или другими? Тогда вы всё ещё не свободны. Вы не свободны, ведь эту свободу вам подарили. Вы не свободны, ведь эту свободу они же и могут забрать. Тот, кто подарил вам свободу, он может забрать её. Вы зависите от него. Вы не свободны. Вы ещё зависите от кого-либо.

Тогда я шёл к морю. Тогда всё было слишком просто. Нет. Не так... Тогда всё было сложно. Но... я шёл. Я шёл вперёд. К морю. Оно было впереди. Где-то там, впереди. Где-то далеко. Казалось, далеко. Но оно всегда близко. Казалось, мир играет с пространством. Море было далеко. И даже небо было ближе. Я видел небо. Я смотрел вверх. Я видел только то, что было близко. Небо было близко. Оно было яркое. На нём были... звёзды. Много и много. Много и много звёзд. Яркое. И казалось, я забыл о земле, что находилась под ногами, и о шаре под именем "Земля". Небо не казалось мне открытым, оно будто просто было. Существовало. Наверное, не жило. Что-то мистическое, фантастическое, непонятное, красивое, удивительное, неповторимое, каплю лирическое и необычное. Что-то, что не обращало на меня внимание. А я стоял. Стоял, ведь не умел летать. Но у меня чувство, что если бы я умел летать, всё равно бы не достиг его (но я и не хотел летать).

Тогда я пришёл поздно. Наверное, слишком поздно. Темно. На меня не обратили внимания. А стоило, ведь тогда я начал смотреть вверх, на небо. Возможно, звёздное. Возможно, самое обычное. Какое оно было всегда. И... спасибо за это. Спасибо. Я проходил мимо домов, мимо моря. Я проходил под небом. Возможно, ярким, красивым и особенным. А возможно, самым обычным. Я подумал о том, что можно быть свободным под небом. Наверное, это круто. Закручено. Многие из моего окружения сейчас говорят "круто". Мне нравится это слово, оно приятно слуху. "Небо" тоже приятно слуху. Небо - это слово, которое прямо расплывается и уходит, оставив за собой нечто мягкое и приятное. Это даже можно воспринять за правду, ведь когда поднимаешь голову, небо где-то наверху, значит, оно уже ушло. Можно несколько раз говорить "небо", говорить: "Небо, небо, небо, небо, небо, небо, небо, небо"- но, когда ты посмотришь вверх, оно снова будет там. Можно говорить "небо", смотря вверх, но ты просто не заметишь, как оно приходило, а как уходило. Потому что когда смотришь на небо, кажется, что оно всегда близко. Кажется, оно всегда очень близко ко мне. Я подумал, что можно быть свободным только под небом. Потому что если ты его не видишь -ты взаперти. Я не вижу небо, но я свободен. Оно дарит некую свежесть. Даже тогда, ночью, оно не тяготило меня. Я подумал, что Родная смотрела на небо и не видела нас. Наверное, небо для неё является свободой. И она смотрела на небо, не видя нас за своей свободой. Возможно, она не хотела видеть меня из-за того, что моя свобода - это море. Она не хотела видеть кого-то с противоположной ей свободой"

Это так возмутительно! Эхе. Но это так, так интересно! Аха. Ха-ха-ха! Тогда продолжай! Продолжай, потому что мне интересны твои мысли! Продолжай, потому что я так хочу!)

"Она думала, что я могу нарушить её понятие свободы. Это приведёт к тому, что она больше не будет свободной, ведь свобода, за которую она держалась, окажется всего-лишь подобием. Тогда, возможно, она сможет приобрести для себя свободу опять. В этот раз настоящую. Возможно, это так, но также это будет значить, что всё прожитое ей время, она не была свободна. Все её долгие годы, все её сотни лет, она не была свободна"

Ладно, ЭТО уже злит меня :)

"Тогда, какой долгий срок ей стоит прожить, чтобы заглушить своё прошлое, заточённое в думах о фальшивой свободе?"

Аха-ха-ха-ха! Ого!

"И тогда я захотел подарить кому-то свободу. Это было-бы прекрасно. Мир был бы прекрасен. В нём есть небо и море. Говорят "небо и земля", а я скажу "небо и море".

Я прошёл мимо неё, думая. Думая, я пропустил Родную. Я думал, что хочу подарить кому-то свободу. Я подумал, что есть кому. Я думал только о свободе. Думал, что только свободные могут дарить свободу. Сейчас мне кажется, что это не так. Наверное, я просто в тот момент не был свободен. Интересно, как бы всё сложилось сейчас. Ответ есть. Сейчас бы не сложилось. Ведь не было бы этого "сейчас" без того "раньше". Сожалею. Я правда хочу верить. Только я не знаю во что. Я правда хочу понять. Только я не знаю что. Я... вокруг меня всё просто было. Казалось, не идёт. Казалось, застыло. Казалось, живёт. Ночь придавала атмосферы. Я шёл медленно и не заметил, как твёрдая земля под моими ногами сменилась мягким, рыхлым, холодным песком. Я тогда не знал, холодный ли песок, но пройдя чуть дальше, в сторону Родной, которая сидела у моря и смотрела на небо, я упал. Упал и почувствовал, что мягкий, рыхлый песок ещё и холодный. Я хотел повалиться на него и кататься, но я увидел спину Родной. Ту спину, которую в силу своих, переполняющих меня эмоций, я не смог описать. И не смогу описать сейчас. Ведь сейчас я даже не помню. Я не помню, какая она была тогда. Она, как треск на хорошо отполированном стекле. Такие стёкла я видел в магазинах. Я не люблю их. Смотря на них, я заранее знаю, что не могу позволить их себе. И это будто снова лишает меня свободы. А когда я прихожу домой, то вижу свои старые, грязные окна. И тогда... Да, тогда я встал и побежал к ней. Я побежал к тому силуэту, который был у меня перед глазами. Я бежал к тому силуэту на фоне моря. К силуэту, который смотрит на небо, возможно, яркое, красивое, величественное, а возможно, самое обычное. Всё, не только я, находилось под этим небом. Я бежал к Свободе, желая подарить ей свободу. Я бежал. Бежал, пока песок и звук моря глушили мой бег. Когда достиг цели, мир решил заговорить со мной. Я услышал и звук ветра, и звук моря, и звук дыхания. Звук стука, который я слышал, был мои? Казалось, оно сейчас порвётся из-за своего ритма. Мне было страшно умереть. И тогда я обнял Родную. Я обнял её, боясь смерти. Я обнял её, желая подарить свободу. Я обнял её, с мыслями о жизни. С мыслями о свободе. Я думал только о свободе. Я хочу думать только о свободе. И тогда я сказал. Я планировал сказать то с более... другими эмоциями.

Я не хочу бояться умереть, только потому, что боюсь жить.

- Ты всегда будешь свободной, ты теперь всегда свободна. Ты свободна.

Я хотел сказать "была свободна", но то, что я считаю ложью, не желало быть произнесённым мною. Ещё я хотел обнять и быть счастливым. Но я не могу считать себя счастливым тогда, когда я плачу.

Я читал слишком много сказок?

***

- Да, много.

6. Разбившейся.

В тот период, когда наступал конец моим тринадцати годам, я смотрел на небо. Я любил море, но смотрел на небо, изредка поглядывая на то, что мне так было любимо. Кажется, я был зависим от чего-то. Только не знаю от чего. Вариантов было множество. Но даже так я выбирал трое. Меня не пугала ни зависимость морем, ни зависимость небом. Меня пугала возможность того, что я зависим чем-то другим. Чем-то третьим. Чем-то лишним. Кира рассказывала, что среди прочитанных ею книг, была православная. В этой книге говорилось, что тройка- это число Бога. Что Бог любит троицу. А в книгах, прочитанных Крисом, говорилось, что третий всегда лишний. Я начал исключать третий вариант. Мне не хотелось быть зависимым от чего-либо, кроме моря и неба. Я не любил небо, но только и смотрел на него. Я любил море, но тогда я мало смотрел на него. Пусть всё было так, но мне стало одиноко без третьей, неизвестной мне причины. Казалось, мне следовало найти единственную причину. Но я не хотел узнавать её. Потому что, теперь я боялся узнать её. И теперь, вечерами, я сидел не в библиотеке, а на песке у моря. Просто смотрел вверх и думал о разном. Я перебирал больше трёх вариантов, ведь любой может оказаться правильным. Может оказаться третьим.

Когда мне было четырнадцать - я перестал читать сказки. Я перестал читать вообще. Ведь я сидел у моря и думал о своей причине. Думал, от чего я зависим. Думал, что же заставило меня перестать думать о чём-либо другом. Кроме него самого. Я всё ещё смотрел на небо и любил море. Только я мало думал об этом, просто смотрел и просто любил. Мои мысли были о другом.

Когда мне было пятнадцать - я думал. Думал, что сильно зависим. Думал, что мне уже надоело. Думал, что уже хочу знать. Хочу знать причину. Пусть то будет не море. Пусть то будет не небо. "Я хочу знать!", - думал я. Хотел знать, что привязало меня к себе. Что так сильно с каждым разом, лишает меня свободы. Я больше не могу смотреть на небо. Больше не могу любить море. Смотрю, но не понимаю на что. Люблю, но не понимаю почему. Хочу найти свою слабость. Свою зависимость. Хочу найти то, что так забирает у меня время, забирает у меня понимание и мысли, забирает мою свободу. Я буквально чувствовал, как эта неизвестная мне причина выкачивала из меня свободу. Она будто всегда рядом и всегда смотрит на меня. Она будто улыбается, пока не улыбаюсь я. Будто за мной наблюдает живой камень. Камень, который не разбить и не сломать своими силами. Камень, который умело прячется в своей среде. Камень, до которого невозможно дотронуться, потому что он слишком холодный. Тронешь - и уже не сможешь отпустить. Наверное, я уже не могу его отпустить.

Тогда Родная увидела меня. Только тогда она заметила, что я зависим (я не знаю).

В мои пятнадцать она обнимала меня. Я тогда не смотрел на время. Я тогда не думал о времени. В мои пятнадцать она обнимала меня сзади и говорила что-то. Не знаю что. Кажется, что-то о свободе. Она обнимала меня, как я обнимал её в свои тринадцать. Мне страшно. Я понял, что те два года просто пропали у меня. Я помню их, но кажется, что их не было. Они похожи на тех живых, о которых никто не знает. Тогда я не хотел, чтобы она говорила о свободе. Но единственное, как я помню, что слышал от неё, были часто-повторяющиеся слова о свободе. Свобода. Я любил быть свободным. Она говорила и говорила. Хотел, чтобы она замолчала. Но даже тогда всё равно молчал. Устремив свой взгляд в холодный песок, я молчал. Он часто был холодный, редко бывал тёплый, никогда не был горячим. Тогда он не был ледяным. Он был просто холодным. Не так, чтобы я замёрз. Но я мёрз. Я мёрз и чувствовал потребность в тепле. Я чувствовал потребность в тех руках, что обнимали меня. Но не в тех словах, что звучали тогда. Я думал. Я винил себя, что не понял раньше. Я думаю. Я виню себя, что понял это только сейчас. Не тогда, в свои тринадцать лет. А тогда, в свои пятнадцать. Это жгло. Эти руки жгли. Но не сохраняли тепло. Мне казалось, что оно уходило. Руки жгли. Песок отстранял. Всё отталкивало, но я не мог бежать. Не мог сказать что-то... Я посмотрел на море. Оно... было холодное. Оно казалось холодным. Но я думал, что люблю его. Я люблю море. Люблю море, а не холодный песок и не жгучие руки. Мне не нужно было думать о чём-либо другом кроме моря. Мне не нужен песок, не нужен камень, не нужны книги, не нужны свечи, не нужны жгучие руки, не нужно небо. Мне нужно только море. Нет, не из-за того, что оно холодное. Потому что оно всегда разное. Потому что оно такое свободное. Холодное, тёплое, красивое. И всегда, всегда я буду видеть его. Не скрывая, оно показывает мне что-то. Я всегда буду верить, что только оно может быть всегда свободным. Я вижу море. Она видит небо.

- Я уйду,- сказал я тогда,- я хочу уйти.

Почему мои слова казались такими холодными? Везде холодно, и я решаю уйти от источника тепла. Ведь я не хочу умереть, сгорев. Сгорать всю жизнь там - это не значит перестать зависеть. Это не значит видеть море. Это не значит быть свободным.

Что-то где-то зачем-то болит... Но от "этого" где-то "там" есть лечение. Это свобода.

- Ого! Нет. Это не так, ты знаешь. Я не хочу этого. Знаешь, ты тоже этого не хочешь. Ты этого НЕ хочешь.

Я почувствовал себя так необычно. Я ничего не почувствовал. Не хотел слушать. Не хотел понимать. Хотел только свободы.

- Нет, я уйду.

- М-м-м... нет. Эхе-е-ех. И куда ты уйдёшь? Разве ты можешь уйти? Такие слабаки как ты, они. Упс! Аха. Молчу-молчу! Эге-е. Та-ак! Я про-

- Уйду. Обязательно.

Было холодно. Даже тогда. Мне было холодно. Каждое слово, каждое чёртово слово, приносило холод. Руки не хотели подыматься, ноги не хотели идти. Хотелось только свободы.

- Уверен? Ты переполнен увереностью в своей победе? Я нет. Ты просто говоришь это на эмоциях.

Почему молчание тогда продолжалось так долго? Оно не продолжалось, оно просто было. Существовало. После долгого молчания она ушла. "Может навсегда?",- подумал я тогда.

Я что-то не видел?

***

- Воу, повторяешься. Тебе так не кажется?

7. Сохранение.

- Будешь чай?

- Чай?

- Да, зелёный.

- Постой. Минуту... Может ты не будешь лазить у меня на кухне?

- А... Прости. Я просто... Можно?

- Э... Конечно. Конечно, да.

- Не беспокойся.

- Нет, это. Это не беспокойство. Я скорее... Просто отвык.

- Понятно.

***

Знаете, мир большая штука. Штука. Штука, наполненная водой, землёй, звуками и многим другим. Интересно, сколько из этого всего я могу увидеть до того, как ослепну. Я бы смотрел на всё это. Я был согласен увидеть всё, услышать всё. Но только потому, что не знал какой же мир большой. Он такой большой, но я слышал, как некоторые говорят: "О Боже, какой же мир маленький". Мне интересно, почему? Почему для них всё это такое маленькое? Почему. Почему я тоже хочу видеть мир маленьким?

Мне скучно.

Был ли мир таким большим всегда. Был ли он всегда наполнен водой. Всегда ли он находился под небом. Может она смотрит на небо, как на что-то, что появилось в один день. Может с того дня оно стало необычным. Но время же прошло. Прошли дни, прошли годы, и то, что было таким необычным... оно обязательно станет самым обычным и скучным чем-то. Я так думал. Так я думал в свои шестнадцать лет. Всё обычно. Всё понятно. И я понимаю, что хочу уйти. Считал ли я, что смогу убежать от неба? Нет. Кажется, нет. Считал ли я, что смогу уплыть от него? Да.

- Обязательно. Это то, что мне нужно.

Как я понял, мне было нужно многое. Мне нужны были моря, чтобы видеть в них свободу. Мне нужно было небо, чтобы забыть про него. Мне нужны были друзья, чтобы забрать их с собой, чтобы у меня была ещё одна причина. Мне нужен был кто-то, от кого я сбегаю.

Знаете, я не любил заставлять себя. Это будто лишало меня свободы. Но я заставил себя. Я начал читать. Я снова начал читать. Я просто понимал, что мне это необходимо. Сейчас мне необходим доктор - у меня болит сердце. Впрочем, я не читал сказки. Не читал скучные рассказы. Не читал то, что мне хотелось. Я читал о кораблях. В книгах не было написано о том, как их построить. В них было написано, как они устроены, как работают. Хоть я читал эти книги, но слова не запоминались. Через некоторое время я будто перестал видеть сам смысл, потом слова. Я просто монотонно произносил буквы. Я не запоминал информацию. Эти книги, правда, были скучные. Мне они не нравились. В них не то, что был плохой конец, там вообще не было сюжета! Тогда зачем я их читал? Я просто хотел сбежать. Это было необходимо мне.

- Ваше предназначение - это донести до меня то, что мне нужно.

Было интересно, как корабль станет рассекать по волнам. Это зрелище представало у меня в голове вместо плана постройки корабля. Я потратил много времени, чтобы прочитать все найденные мною книги на эту тему. Но это вовсе не значит, что я прочитал много книг. Пусть та библиотека была достаточно большая, чтобы в ней скопилось огромное количество книг, но почти все являлись рассказами. Сейчас я не могу сказать о том, сколько было нужных мне, но я помню, что их от силы три. Или две. Меня угнетает тот факт, что я не помню именно это. Но даже так, они были действительно большие. И самое худшее для меня - нудные. Я потратил на прочтение этих книг четыре месяца. И только потом я понял, что буквально никакой информации не запомнил. Мне было слишком скучно. Они были слишком скучные. Но это не приносило мне каких-либо душераздирающих и сильных эмоций. Я просто чувствовал некую печаль. Я подумал о том, что просто смогу выделить всю нужную мне информацию с этих книг, не перечитывая их. Я не желал ни одного, ни другого. Чувствовал некую скуку. Я что-то чувствовал. Я просто не желал чего-либо. Мне хотелось буквально ничего. Кроме свободы. Думаю, я не хотел начинать.

Почему?

Это была слишком скучная, слишком не интересная работа для меня. Меня тянуло в сон. Наверное, сон был оправданием. Тогда я не казался себе отлынивающим. Мне кажется, я чувствовал что-то, но не такие простые эмоции. Мне казалось, что я чувствую что-то. Вот только я сам не знаю что. Но это не было таким захватывающим и величественным. Мир не выглядел серым. У него всё же были цвета. Поэтому он и казался "повседневным". Когда я подумал о такой повседневности, меня будто ударило током. Я бы так описал это чувство. Я не испугался, не пошатнулся, не упал, у меня будто застыло сердце. Но я был жив. Будто застыло время? Нет. И я захотел начать. В этот раз, хоть я не чувствовал большого энтузиазма, но мне казалось, что у меня получится.

У меня получилось?

8. Видишь ли ты будущее?

- Мне выпал валет пик!

- О, а мне восемь чирва.

- Дама крести.

Бросок карт на пол.

- Ты опять проиграл.

Хочу рассказать, в чём заключался смысл этой "игры". А может простого для нас, но всё же спора. Всё это просто. Каждый день я доставал колоду карт, собирал Криса и Киру вместе, и мы совершали быструю игру. Кто достанет большую карту из колоды (карты перевёрнуты) - тот и победил. Мы договорились, что если я одержу победу, то они помогут мне построить корабль. В какой-то мере мне нравилась эта игра. В этой игре я проигрывал. Но я не знаю, почему она нравилась мне. Казалось, мои шансы на победу равны, к примеру, 8 процентам. Мне было мало этого. Но на самом деле мои шансы были равны 33,3. Это сто разделить на три? Я недавно узнал такую чудесную вещь, как... Я забыл. Ладно. Но... всё же. Я хотел победить. Мне не хотелось заканчивать эту игру. Мне просто надо было победить. Желание победить никогда не погубит меня. Это я говорю сейчас. И так будет отныне. Ну, не уверен, что мне осталось много (я чувствую конец). У меня было много шансов победить. У меня есть шанс на победу. Я хочу победить хотя-бы не существующие. Хотя-бы сейчас. Пусть тогда я проиграл чему-то. Но сейчас я свободен. Я уверен. Да-да, уверен. Только я не знаю, что делать. И я снова просто... ничего не делаю. Я просто резко это решил. Я знаю, что это забудется. Поэтому я ничего не делаю? Но само существование "этого" будет продолжаться. Даже, если я когда-нибудь умру. Даже если я, всё же, умру. Всегда. Всегда. Как и будет жива свобода (если свобода вообще была жива). Пусть о нём не будут знать - оно продолжает существовать. Пусть о нём забыли - оно существует. Пусть оно уже мертво - оно всё ещё существует.

Оно существует, потому что _________________________________________________________________.

Даже если вы решите стереть все признаки его существования - оно всё равно есть. История вовсе не помеха. Оно было, оно есть, оно будет. Как не старайся, но оно уже победило тебя. Как не старайся, она уже победила тебя. Как не старайся, ты уже проиграл чей-то свободе, если захотел стереть его существование.

Я уже проиграл.

Как не старайся, я уже есть! Не важно, что произошло - это случилось. Именно поэтому я сдаюсь.

Как я уже и сказал - я проиграл. Но каждый день я продолжал это делать.

- Зачем ты это делаешь?

- Что, прости?

- Может, тебе вовсе не нужен корабль.

- Нет. Мне же нужно средство передвижения.

- Ну, может тебе нужна лодка.

Почему у Киры такие красивые глаза? Такие небесно-голубые глаза. Эти холодные глаза, которые приносят тепло.

- Я помню,- остановился,- помню, что видел корабль. Захватывающе, ты так не считаешь?

- Но я не помню.

Может, её глаза - это тёплый снег, что падает с неба. Я не видел снега близко. Я бежал от него. Мне казалось, если он упадёт на меня, то прожжёт меня насквозь.

- Они очень большие, красивые и величественные. Корабли такие восхитительные. Они.. Эх. Тебе понравится.

- Да? Точно-точно?

- Да.

- В таком случае, я хочу увидеть корабль! Давай построим корабль, Мо!

- Да. И знаешь, где-то там тоже есть корабли. Эти корабли намного красивее всего, что ты когда-либо видела.

- Красивее всего, что я когда либо видела. Мо, в таком случае нам не нужен корабль.

- Стой, почему?

- Потому, что теперь я как можно быстрее хочу увидеть те корабли. Мо, теперь нам нужна лодка! Лодку быстрее построить. Я хочу, хочу увидеть всё самое красивое!

- Из-за этого?

Я думаю, снег горячий. Я вижу горячий снег и желаю лечь в него, потому что он выглядит мягким. Но он прожёт меня. Но я слышу, как другие кричат: "Холодно!". Мне тоже холодно, только вот снег не спасёт меня от этого холода.

- Хочу увидеть больше! Хочу увидеть быстрее!

- Нет. У нас не получится быстро, успокойся.

- Это странная ситуация. Эта скучная реакция.

- Почему?

- Ну как же. Разве не тебе ли это нужно?

- А тебе что, уже нет?

- Да, я просто пошутила.

- Не смешно.

Иногда, когда наступает весна, снег уходит под землю, отравляя её. Только его так много, что думаю, он отравит и убьёт сам себя.

- Слушай, почему мы не можем так быстро это сделать? Не думаю, что если мы будем вместе делать это, то намного быстрее получим результат.

- Ты так считаешь? Я не знаю. Я не знаю, чем может помочь "командная работа", но это звучит весело. Но мне кажется, это потому, что нас здесь кое-что держит.

- И что? Разве это "кое-что" дороже твоего "чего-то"? Скажи мне, почему ты просто не променяешь это? Ведь, в конечном итоге, ты получишь что-то дороже того, что ты отдал.

- Это...

- Просто избавься от всего, что тебя держит, хорошо? Просто избавься от всего, что тебе мешает. Мне так будет спокойнее. В конечном итоге, ты знаешь свою цель. Не так ли?

Я... Мне нравится смотреть на чудеса. На чудеса, такие как снег. Такие, как море. Как то, на что я смотрю, и думаю о свободе. Потому что я не хочу, чтобы я разучился думать о свободе. Мне кажется, что тогда я её потеряю. Она улетит, как воздушный шарик. Только вот я не вижу свободу. Я не вижу свободу в своих руках. Мне кажется, это потому, что свободы нету у самой себя. И так же мне нравятся глаза Киры. Они - противоречие для меня. Я бы хотел, чтобы эти глаза принадлежали мне.

***

- На улице зима, снега навалилось. Так что в следующий раз, когда я приду к тебе, принесу ком снега и кину его в тебя.

- Ты убить меня хочешь?

- Ты это серьёзно? Только не говори, что действительно считаешь, будто маленьким количеством снега я способна убить тебя.

- Я не открою тебе дверь.

- Эй! Я полезу через окно, когда ты этого не будешь ждать!

- Зачем же ты так?

- Нет, ну ты серьёзно? Может скажешь: "Нет, постой, это опасно - лезть через окно". Знаешь, таким своим нудным голосом?

- Нет, постой, это опасно - кидать в меня снегом.

- Я ухожу.

- Нет, постой, это опасно - лезть через окно! Куда ты!

- За снегом.

9. Выбор случаен.

Мне бы хотелось видеть всё твоими глазами, но у меня прекрасные тёплые глаза.

***

Мне семнадцать, и строение корабля для меня довольно сложное. Мне не нравится его строить. Что-то не так с грот-матчем".

Аха-хах. Лучше говорить в прошедшем времени? Прости-прости. Но потерпи. Всё же, ты не считаешь, что так лучше предаётся атмосфера той жизни? Он дурак. Всё время писал в прошедшем времени.

"Подойдёт ли простая свеча как корабельный фонарь? Фонарь же.

Мне нравится Галеон. Кажется, потому что этот величественный корабль я увидел первым в книге. Мне нравится Мэри Роуз. Я бы с радостью жил на на этом корабле. Я бы с радостью умер на нём. Я бы с радостью сидел и смотрел на любой угол этого корабля, думая, что он тёплый. Слушал бы звуки моря или, стоя на причале, чьи-то голоса. Но я больше нигде не смогу увидеть Мэри Роуз. Я никогда не увижу её в живую. Я видел картины с ней. Но почему-то кажется, что мне этого не достаточно.

Строение лодки легче строения корабля. Основные части: корпус, уключина, весло, обушок, подмоторная доска и... другое. Так что... Когда мне было семнадцать лет - я видел много обломков древесины. Я хотел роскошный корабль, но даже если в один момент я начал строить всё не один, было сложно. Мы решили строить лодку. Хоть не роскошную, но высококачественную лодку. Из той же древесины. Оборачиваясь, я видел обломки.

Первый раз - провал. Второй раз - провал. Третий раз - провал. Она всё не плывёт. И что же мне стоило тогда делать?

- Строить лучше.

- Хах, давайте хотя бы нормально.

- В этот раз высококачественно!

Э... Я не знаю. Может дальше. Мне надоело рассказывать... Нет, не так. Стоп. Нет, как раз таки так. Стоп... снова... Или всё же нет? Это как-то... смутно. То есть я хочу писать. Я хочу, чтобы всё было рассказано. Но у меня чувство, что не хочу. Возможно, это из-за конца, который приближается. Но я не чувствую, что хочу остановить его приближение. Возможно, это всё из-за того, кого я чувствую за собой. Страшно. Холодно. Одиноко. Кажется, я не выбираю, что мне делать. Кажется, я не выбираю, что мне чувствовать. Потому что я не знаю, как называется то, что я чувствую. Но я свободен.

Почему-то в какой-то момент что-то случилось. Сейчас всё приобретает минимальную конкретность в действиях. Как там, так и здесь. Я что-то понял, но только не знаю что. Я чувствую, что мне что-то дали. Только кажется, что отобрали. Возможно, у меня этого не было с самого начала, но сейчас у меня это появилось, и теперь я не хочу говорить. Но я молчу. Я сижу в пустой комнате и молчу. Но что-то, что кажется искренне моим, что я не хочу отпускать, говорит мне писать. И, в любом случае, я не буду слушать себя, ибо мне кажется, что это я. Но кто-то говорит мне: "Ты такой жалкий". Поэтому я буду писать. Буду писать до конца. Только я не скажу какого. Но некоторые детали я буду опускать, меньше обращать на них внимание. Просто буду писать меньше о них. Потому что это пронизывает меня неким холодом, и я чувствую, как в моё сердце, лёгкие, печень, руки, ноги входят иголки. Они такие маленькие - больно. Терпимо. Но как раз таки потому, что они маленькие впиваются и входят ко мне в кожу, я чувствую большое желание избавиться от них. Они, как что-то лишнее, мешают тебе. Задевают всё: вещи, стол, стены - и двигаются под твоей кожей. Они похожи на впившиеся, скребущие твою кожу ногти. Будто кто-то стоит за мной. Обнимает. Обнимает, пока ногти впивались в мои плечи. Для меня останется загадкой, почему сложно отстраниться, когда тебя кто-то обнимает. Или это из-за закреплённого чувства? Чувства не убывающего страха. Но я не слабак. Я просто не хочу, чтобы вы читали что-то неприятное, что-то грустное (мне грустно). Я не буду писать такое (потому что я плачу). Я буду говорить вам о свободе (вовсе не сводящей с ума). Тогда же я буду жить. Я не просто буду жить - я буду свободен. Буду свободен.

Я вовсе не люблю Свободу. Но кто-то скажет, что люблю. Нет-нет. Я просто люблю быть свободным.

Где-то здесь, заперевшись в своей комнате, я люблю быть свободным. Где-то там, существующий, я люблю быть свободным. Где-то, неизвестно где, неизвестно почему, неизвестно как, но я понял что-то. Что-то о свободе. А может и нет. Но пусть будет о свободе.

10. Единственный.

- О мой... Она же. Плывёт...

- О. Воу.

- Ещё чуть-чуть и у меня случится приступ радости.

Когда мне было восемнадцать лет и семь месяцев - она плыла. Это не выглядело так восхитительно. Она была не большая, не роскошная, не привлекательная. Возможно, чувствовать счастье из-за этого слишком... Но я чувствовал именно это. Мне кажется, что герои не радуются такому. Таким мелочам. Мне кажется, они радуются большим достижениям. Мне кажется, что счастье им приносит благодарность других. Мне кажется, они счастливы помогать другим. Но я счастлив сейчас. Я счастлив только потому, что сделал что-то для себя. Я вовсе не помог кому-то, я счастлив из-за себя. Я вижу что-то своё, и мне кажется, что ничего больше не принесёт мне такой радости. Я подумал, что герои вовсе не могут довольствоваться чем-то своим. Кажется, они предпочитают общество. Есть ли у них, например, друзья? Могут ли они довольствоваться общением с ними, говоря, что это их счастье? Или это не приносит им счастья? Герои ли они, если их счастье - это не благодарность народа? Может они отстранили себя от взаимоотношений, чтобы не иметь другое счастье. Но... Обязательно ли героям только такое счастье? Мне кажется, что это не так. Ведь если ты совершил что-то хорошее, что такого в том, чтобы не заметить это? Ты можешь сделать что-то и просто быть героем. Не обязательно сходить с ума из-за своего лицемерия. "Я буду счастлив из-за простой лодки, ведь теперь я герой для себя",- так я думал.

- Какое имя?,- были слова Криса в тот момент, когда она выстояла.

- Ты хотел спросить, какое название мы ей дадим?,- Кира.

- Лодка,- на самом деле тогда я сказал первое о чём подумал. Я вовсе не хотел, чтобы её звали "Лодка".

- Просто "Лодка"?,- да, я был не серьёзен, Крис.

- Тогда "Не просто лодка",- а вот Кира, кажется, была серьёзна.

- Воу. Тогда уже "Не просто лодка, а лодка номер 87",- мне казалось это смешным. Мне и сейчас смешно от этого.

- Стоп. Разве у нас было 87 попыток?

- Кира, тебя только это волнует? А то, что это название слегка длинное?

- Да, ты прав. С таким длинным названием мы будем выглядеть ничтожно.

- Может "Корабль",- в тот раз это то, чего я хотел.

- Это не корабль,- хах, это было жестоко, Крис. Но почему-то я говорю это только сейчас. Я говорю это только сейчас и говорю это не тебе.

- С таким названием мы будем выглядеть ещё более ничтожно.

- Эй, я просто подумал, что это величественно.

- Тебе нужна роскошь, Ваше Величество?

- Как оскорбительно, Крис. Ты нашёл не того короля. Посмотри внимательнее, и ты увидишь здесь настоящую королеву.

- Ого. Не мала ли ты для королевы?

- Мне уже восемнадцать, Крис.

- Я имел ввиду в титуле. И ты слишком часто произносишь моё имя.

- Ну ты...

- Эй, ну "Корабль" же.

- Морис, "Корабль" что?,- Крис всегда звал меня Морисом, пока Кира звала меня Мо. Я понимаю, что никто давно не звал меня полным именем.

- Ахаха. Ладно уж, может и вправду "Корабль"?

- Ты сдалась без боя.

- Да? Тогда, как насчёт "Моряшка"?

- Нет! Не надо. Лучше пусть будет "Корабль".

- На этом и решили.

Появление чувства некого единства, которое в принципе раньше не жило. Которое умерло (не живя), но решило отразиться своим существованием.

- Отли- Лодка! Ловим, уплывёт же!

- Что.

- О мой, за ней!

***

Я знаю, что на самом деле вода прозрачная. И я знаю, что на самом деле море не синее и не голубое. Но я видел голубое море впереди. Сейчас я вижу тёмное море за окном. Мне кажется, оно поднимается. Сейчас я не уверен, что хочу тонуть. Ведь море вовсе не голубое и не синее. Сейчас мне кажется, что я вижу правду, что являлась тогда ложью. Знаете, что это?

Что это?

Ответ: _

11. Это является последствием.

Я не схожу с ума, но в комнате, с вплотную закрытыми дверьми и окнами, я чувствую (холод).

***

Восемнадцать лет, семь месяцев, двадцать и один день. Один день. Я выделяю это как один день. Один день, а мне хочется, чтобы было меньше. Это то самое чувство, когда понимаешь некую удивительную черту времени. Правда, меня это удивляет. Я бы сказал, что хочу запомнить года, но забыть один день. Но я этого не скажу, ибо чувствую, как это желание лишает меня свободы. Я подумал. Я начинаю считать это ироничным. Я думаю. Сказать ли мне в чём ирония, а может оставить всё так. Я решил. Решил, что не буду говорить. Но после этого не будете ли вы искать эту иронию? Как думаете, если вы не найдёте её, то лишил ли я вас свободы? В таком случае, стоит ли мне поговорить об этом? Кажется, я начал чувствовать некую заботу к вам. Я начал говорить с вами и заботиться о вашей свободе. Ничего же не произошло. Я буквально чувствую простую пустоту к вам. Мне не кажется, что именно вы важны мне. Тогда почему я не хочу лишать вас свободы? Ладно... Я уже знаю. Мне не нравится тот вывод, к которому я пришёл. Но разве ты не знаешь почему? Я думаю, что провёл довольно много времени с тобой. Если честно, я уже плохо помню, почему именно ты пришла. И возможно, я просто тяну время. Поэтому, может и тебе я кажусь слабаком? Ты же знаешь, что я правда слабак. Ну... как ты и сказала, я ещё и эгоист. Я идиот. Я эгоист. Но я не хочу это признавать. Но я уже знаю, что это правда. Я чувствую желание стать сильным. Много кто говорит, что быть сильным, значит быть не просто сильным физически. Поэтому я продолжу, не говоря об иронии. Так что, я думаю, что ты простишь меня. Хоть я даже не просил прощения. Но зато, я не говорил, в чём заключается та ирония.

Тебе интересно?

Сейчас вокруг меня пустота. То есть тишина. Я не слышу ничего. Кажется, я не умею слышать. Я вполне понимаю, что это неправда. Мне хотелось сказать это вслух в своей пустой комнате. Но даже так, я просто сижу и молчу. На улице зима. Мне холодно. Здесь закрыты двери и окна, завешаны шторы, но мне всё равно холодно. Я поглядываю на серый потолок, но на меня не падает пыль. Мне кажется, что всё застыло, а я просто не хочу смотреть в окно. От туда я не слышу абсолютно ничего... В тот день тоже было тихо. Было солнечно, было тепло, но всё также было тихо. Может в важные дни всегда тихо? Может сегодня важный день? Тогда, думаю, слишком много важных дней.

Когда мне было восемнадцать лет, семь месяцев, двадцать и один день - было тихо. Когда мне было восемнадцать лет, семь месяцев, двадцать и один день - случилось нечто особенное. Это запомнилось мне. Это смешно, ведь я запомнил почти всё.

- Как дела?

Я чувствовал конец. Но скажу, что чувствовал начало. Это более поэтично, это более позитивно, это придаёт мне уверенности. Я чувствовал начало.

- Кира... Хорошо. Конечно же, хорошо.

- Мы собираемся, хочешь помочь?

- Я уже собрал свои вещи.

- Ты серьёзно? Ты понимаешь, нам нужно не только это. Знаешь, еда, вода и всё такое. Так что, надеюсь, ты не взял слишком много своих вещей.

- Нет... То есть да. Я предусмотрел это.

- Молодец. Тогда я пойду... соберусь. А потом мы с Крисом пройдёмся. Ты ведь не хочешь с нами?

- Нет, я уже говорил, что хотел бы сделать кое-какие другие дела.

- То есть ты? Ладно. В таком случае, неважно. Встречаемся как и договорились. Всё там же.

- Да, хорошо. Только вы вдвоём не забудьте, что мы собрались сделать это тихо. Хорошо?

- Да-да, знаем. Я пойду, до встречи.

Всё это сказка, ибо всё это невозможно. Но в таком случае, всё это вправду существует? Я вполне верю в чудеса. Я бы поверил, если бы кто-нибудь, заговорив со мной, сказал бы, что случилось чудо. Я бы не сомневался в существовании этого чуда, но...

Когда в последний раз я говорил о море? Я был бы рад, если бы вы сказали, что мои глаза тёплые. Скажите что-то о моих глазах. Скажите правду. Скажите, что они тёплые. Ох, точно, вы же не видели мои глаза. Тогда я скажу сам. Мои глаза тёплые. Мои глаза очень тёплые. Всё презрительно теплое. Было. Я чувствовал перегрев. Я... шёл. Не слышал. Не пытался слышать. Видел, но не понимал. Видел кого-то впереди и шёл туда. К чему-то. Я не знал к чему иду. Мне было тепло. А вокруг было тихо. Опять. Опять я повторяюсь. Но сейчас мне не жаль. Идя к своей цели, я, кажется, смотрел вокруг. Думаю, я уделял мало времени своей цели. Я хочу описать то состояние. Я хочу описать ту тишину. Я мог бы просто описать ту тишину, которая находится сейчас со мной, но я знаю, что та тишина другая. Та тишина - неописуемое, нескрываемое чувство временной теплоты. Тишину, которая сейчас со мной, можно описать одним словом. "Холодная". Я чувствую нечто отличающееся. Возможно, это не тишина. Возможно, это не то, о чём я думаю.

- Скажи, что лучше: стручок или опилки?

- Почему именно эти варианты ответа?

Помните ли вы старую библиотеку? Помните ли вы старую, дряхлую, пахнувшую свечами и мокрой древесиной, библиотеку? Я помню. Я хочу сказать, что пусть вы не помните, но это помню я. Эта библиотека вовсе не величественна. Да. Так получилось, что я не заполучил ничего величественного. Но я помню это всё... Но.

Воспоминания ограничивают

- На удивление, всё так быстро наступило. Тебе так не кажется? Эх, эти милые-милые дни. Светлые-светлые воспоминания. Расскажешь ли ты мне своё мнение о них?

- Да, конечно. Ну, это... Мнение? Эхе... я продолжу этот путь без ограничений.

- Как интересно. Смысл этого, наверное, такой: "Это лишь простое ограничение, которое я преодолел". Но неужели ты взаправду решил спрятать его?

- Мне нравится всё это.

Помню, тогда она посмотрела на меня таким... загадочным, непроницаемым взглядом. Понимаю, что есть много загадочных вещей и, кажется, они все - это маленькая часть от неё.

- Пожелай, доверься мне и останься тут. Здесь, только здесь, находится твоя единственная, непредсказуемая, великолепная жизнь. Всё здесь - это твоё великолепие.

- Что, прости?.. Ты серьёзно думаешь, что всё здесь - это великолепие?

- Да. Это до безобразия смешно. Но неужели твоё лицо уже не может передавать всё это?

Сейчас я понимаю, что всё это время я называл кого-то "Родная", из-за непотерянного ощущения близости. Знаете, тогда я потерял это.

Мне кажется, я что-то потерял. Только я не знаю что, не знаю когда. Я не знаю, когда это потерял. Мне кажется, что я что-то приобрёл. Я знаю, когда это произошло. Я знаю, что это было. Прямо сейчас. Сейчас возобновилось моё чувство близости.

12. Твой лучший друг, твоя Свобода.

- Так зачем ты меня позвал?

***

- И зачем ты пришёл?

Белые-белые глаза, волосы, кажется, выгравированные мрамором и тонкая кожа, управляемая, преобразующаяся и прогибающаяся под давлением улыбки, прямо как шарик. Где-то высоко следовало упасть сотням и тысячам кристаллов, чтобы миновать все просторы моря и, не касаясь земли, уйти подальше от поверхности; в конечном итоге приземлившись в руках, настолько холодных, бросающих в печаль, что хотелось изобразить на вечной скале одинокого острова. Что-то настолько холодное, медленное, под одиночные звуки шороха, будет сжимать в руках маленькие кристаллики. Настолько сухое, что гладкие стенки сокровищ в руках совершенно безэмоционально впиваются в кожу, проходя равнины пыли, и не обнаруживают там и капли той воды, которая дала бы участникам циркового представления вдохновение. Но ладони всё сжимались, пока эти бесценные и хрупкие сокровища не пробили себе путь сквозь них, будто копая шахту из графита с целью её разрушить.

Я молчал. Знаю, обычно говорят "Прощай", кажется, не собираясь возвращаться. И будь то факт невозможности или простое нежелание, но это было именно то "уйти, чтобы не вернуться", которым посвящаются целые книги толщиной со стену, что когда-то можно было найти, загораживающую стеклянные облака.

- Не молчи ты так. Вон,- медленно повернув, эти снежные глаза указали в тёмный угол,- видишь? Иди возьми.

Родная улыбалась. И пусть это можно сказать всегда, и пусть не ново и не играет радужными красками, но блистает. Блистает так тускло-тускло, что хочется забыть, не обратить внимания и уйти снова далеко-далеко.

- Что это?

Стакан в моей руке был холодный, тепло, что тогда исходило из моих ладоней, не могло согреть такую отдалённую слабость и стойкость одиноких воинов.

- Виноградный сок.

И пусть всё так грустно звучало.

- Откуда у нас виноград?

- О, вырастила.

Пусть в чём-то слабо.

- Бред... виноград растёт от силы лет семьдесят.

- Аха-ха, да, я заметила.

Колко, непроглядно и покинуто.

- Но, знаешь, растёт. Сначала кажется, что и не дождёшься вовсе, но потом зреет. Так красиво и ослепительно,- даже в здании, где неба и виду не было, она смотрела вверх. Может всё это время это было не небо? Оно просто находилось на том месте, куда устремлялся взгляд. Возможно, преграда или вещь, что встретилась по пути.

Она говорит, не скрывая улыбки, и смотри вверх, с опущенными руками и застывшей вместе со временем кожей:

- А лозы длинные. Путаются,- зачем-то уголки губ приподнялись ещё выше,- они путаются в волосах.

- Ты не выглядишь на семьдесят лет.

- Да? Спасибо.

- Так когда успели вырасти лозы? Где они?! Я их ни разу не видел!

- Ох, милый, они уже давно обвили место, где ты спишь.

И пусть вылезает чувство вины.

- Но ничего, я сорвала их. Видишь этот сок?

- Это... вино.

- Нет, сок же. Их делают по-разному.

Сейчас... за окнами играет громкая музыка. Она то ли весёлая, то ли грустная. Музыка взрывная, но слова так и исполнены прощальными играми какого-то музыканта с дальних краёв. Хах... на самом деле там толпа. Они развлекаются, пританцовывая под эти непрекращающиеся потоки нот, которые, кажется, они даже не понимают. Слова просто текут, а истинное значение песни ускользает, теряется под слишком громкой мелодией. Кажется, она говорит: "А ты только попробуй разглядеть, тогда узнаешь, о чём говорится здесь". Но что-то настолько тяжёлое, громкое, яростное разрывает уши, покрывает ознобом поверхность кожи, маленьким слоем срывая границы каких-либо ощущений, оставляя только жжение и чесотку. Жжение и чесотку... такую неприятную, холодную, давящую, что только одеяло и бросается в поле зрения, а всё вокруг - размытые сгустки, мазки акварельной краски с перебором воды.

- Знаешь...

Она говорит, она улыбается. А глаза такие ледяные-ледяные, пустые-пустые, доверху наполненные грустью. А время всё идёт и идёт, срываясь, казалось, на бег, но где-то там, в отражении, виднеется его неспешный шаг. Такой гордый.

- Родная,- голос слишком твёрдый для меня,- хочу сказать только прощальные слова.

Тогда я точно видел, что она дышала. Ровно, как точно очерчённая полоса в небе. не пальцем, не глазами, не воображением, а самим присутствием где-то там.

- Выпей хотя бы соку.

Вечер.

Почему я не заметил, что уже вечер?

Хотя... нет. Уже ночь. На улице темно, у меня часов в помине не было, потому время я не знал никогда.

И так тихо. Музыка уже ушла.

Но...

- Нет, спасибо...

- Аха, ясно. Тогда идём?

- Куда?

Извини.

- Как же. Конечно же вперёд.

Обычно это называют побегом. Словари, что я проштудировал, не показывали мне этого слова, не показывали мне никаких ответов на вопросы, что я задавал. Так о чём мне говорить? Чем я могу заполнить то время, пока рассказываю всё это, если все мои знания и заканчиваются на себе. Могу рассказать о рыбке, могу о девочке, что раньше посещала меня; могу о стёклах, о холоде, о снеге, о лампочке на потолке. Что ещё? О чём же я ещё не говорил, что не рассказал... а что мне следует сказать, чтобы меня поняли?

Каждый раз слов становится всё меньше, никак не получается заполнить всё, сказать обо всё... так не хочется слышать, не хочется признаваться, и только остаётся, что отстраняться.

- Нет! Ухо..

Пожалуйста! Я не хочу говорить об этом, не хочу писать это! Почему-то мне кажется это ошибкою, которую не хочется исправлять. Но... не то, чтобы не хочется. Просто есть чувство безнадёги, чего-то непреодолимого. Это не гордость, определённо не она. Это что-то противоположное, понятие о чём у меня никогда не было. Может всё из-за нехватки знаний, может моё внимание меня подвело, интуиция не помогла. А может всё это моя вина? Не знаю, потому то и хочется скрыть этот вопрос из вида.

Ох, нет.

Скорее..."

Не устраивает ответ

" Да.

Поэтому... поэтому можно я заткнусь? Можно мне закончить, не говорить, что было дальше, вовсе выкинуть этот кусок? Из текста, из истории, из памяти, из жизни. Потихоньку, медленно, неотвратимо. Так говорят: "Слово не воробей". Кто-то сравнил слово с воробьём. И... мне больше не о чём говорить. Всё то, что в самом начале я хотел сказать - это "Свобода". И поэтому сейчас, когда так хочется закончить, не говорить, что было дальше мне больше нет о чём писать. Так нужно ли выкидывать этот кусок, такой значимый, большой и выгравированный неисчисляемым множеством дымчатых, тянущийся вверх ран?

Я тяну время. Кажется, уже решил заканчивать. Решил не говорить о том, что было. Не показывать, не вспоминать.

Но так не хочется заканчивать. Почему? Потому я чувствую холод за спиной, вижу свою серую кровать, грязное окно и не вижу никого здесь, не слышу теперь и ноты той весёлой музыки.

Надеюсь, если я не буду вспоминать, если решу забыть, то всё станет радужнее.

Надеюсь, что все проблемы просто исчезнут или останутся, покинутыми где-то на волшебном острове.

Острове, на котором оставили кого-то ещё.