Призрак старого барона

Пролог. Кровавая жатва

Тусклый свет дымящейся масляной лампы плясал на сырых каменных стенах подвала. Казалось, сами стены дышали в такт прерывистым хрипам жертвы, втягивая и выдыхая страх вместе с затхлым воздухом. Пламя коптило, выбрасывая в пространство черные язычки сажи, оседавшие на потолке, словно похоронный креп.

Воздух был пропитан смесью запахов: сырой земли, будто только что вырытой могилы; ржавого железа; плесени, годами копившейся в углах; и чего-то сладковато-мясного, отвратительно-притягательного — свежей крови, пролитой совсем немного и еще теплой. Этот коктейль въедался в одежду, в кожу, в легкие, превращая каждый вдох в пытку.

Девушка, привязанная к массивному деревянному стулу толстыми грубыми веревками, дергалась в петлях, как пойманная в силок птица. Каждое движение оставляло на ее запястьях красные полосы, а пеньковые волокна впивались в плоть, смешиваясь с потом и кровью. Светлые, почти белые волосы слиплись от пота и грязи, свисая на лицо мокрыми прядями. Голубые глаза, когда-то ясные и веселые, были расширены от ужаса до предела, а слезы, непрерывным потоком стекавшие по щекам оставляли на перепачканном лице грязные следы.

— К-кто вы? — она сорвалась на визгливый шепот, когда мужчина в черной полумаске сделал нарочито театральный шаг вперед. — Мы... мы не знакомы!

— Отнюдь, милая, — прошипел он, и его голос, низкий и маслянистый, словно струился по стенам подвала, наполняя пространство ядом. — Мы очень даже знакомы. — Пальцы, обтянутые тончайшей кожей черных перчаток, скользнули по ее щеке с почти любовной нежностью, оставляя за собой липкий след. — Ведь вы все, — он сделал паузу, наслаждаясь запахом ее страха, — абсолютно одинаковые. Красивые, нарядные куклы, которые думают, что могут поиграть и уйти безнаказанно.

Неизвестный наклонился, и танцующий свет лампы выхватил из тьмы маску — черный бархат, сливающийся с темнотой, лишь в узких прорезях сверкали глаза. Но в них не было ни капли человеческого, только бездушная пустота.

Дыхание жертвы участилось, превратившись в короткие всхлипы. Она пыталась откинуться назад, но стул, тяжелый и неподвижный, не давал ей даже этого утешения.

— Пожалуйста... — ее губы тряслись так сильно, что слова едва складывались в предложение. — Скажите, чего вы хотите?..

Мужчина покачал головой, и свет скользнул по маске, на мгновение высветив вышитый золотом узор по краю — излишне вычурный в этой конкретной ситуации орнамент.

— О, дорогая моя, — произнес он, и в его голосе прозвучала почти что жалость, — ты уже делаешь. Ты даешь мне именно то, что я хочу.

И с этими словами его рука потянулась к плащу, под которым своего часа ждал узкий блестящий клинок...

— Вы сошли с ума! — крик разорвал затхлый воздух подвала, превратившись из шепота в истеричный вопль. Она забилась в веревках с такой силой, что сиденье под ней заскрипело, а ножки процарапали по земляному полу зловещие следы. — Я вас не знаю! Клянусь Богом, я никогда вас не видела!

В ответ раздался животный рев — не человеческий голос, а нечто первобытное, вырвавшееся из самой глубины искалеченной души. — Не знаешь?! Его пальцы вцепились в ее волосы с такой силой, что несколько прядей остались между перчатками, когда он дернул ее голову назад, обнажив шею.

— Ты украла ее у меня! — слюна брызнула из-под маски на ее лицо. — Нагло похитила! — В его голосе смешались ярость и отчаянная, почти детская обида. Стеклянный блеск безумия в узких щелях маски стал еще заметнее.

Его свободная рука мелькнула — в пальцах засверкало лезвие, отполированное до зеркального блеска. Нож был короткий, не длиннее ладони, с хирургически точной односторонней заточкой. Рукоять черного дерева идеально ложилась в перчатку, будто продолжение руки. Инструмент человека, посвятившего долгие месяцы оттачиванию своего мастерства.

— Нет, пожалуйста, нет — Уже обреченно взмолилась она, лелея последнюю надежду. Когда лезвие вошло в плоть чуть повыше лобка. Раздался тупой, мокрый звук разрезаемой ткани платья — и кожи тоже. Глаза девушки расширились от шока и непонимания происходящего.

Убийца дышал тяжело, прерывисто, как загнанный хищник. Его грудь вздымалась под черным камзолом, а глаза за маской жадно впитывали каждую гримасу на ее лице.

— Девочка должна была остаться... — он наклонился ближе, и его шепот стал почти ласковым, пока нож медленно полз вверх, рассекая плоть с ужасающей методичностью. Мышцы живота рефлекторно сокращались, но рукоятка двигалась дальше, будто это разрезали торт, а не живого человека. — ...со мной.

Кровь хлынула не сразу — сначала показалась лишь тонкая алая линия — как бы художник провел кистью. Потом теплая волна залила ее бедра, хлынула на сиденье, струйками побежала по ножкам стула. Запах железа заполнил подвал.

Она больше не кричала — только сипела, пуская кровавые пузыри изо рта. Глаза закатились, тело дергалось в агонии, но веревки держали ее в своих жестких объятиях. Пальцы беспомощно скребли по дереву.

Мужчина отступил на шаг, торжественно, как скульптор, оценивающий законченный шедевр. Глаза за узкими прорезями маски жадно скользили по телу жертвы, словно запечатлевая в памяти каждую деталь.

Разрез был идеальным — начинался ровно у лобковой кости, шел вертикально вверх и заканчивался чуть ниже солнечного сплетения. Линия оказалась настолько ровной, будто ее провели по линейке — ни одного лишнего волоска в сторону, ни одного случайного зазубренного края.

Внутренности еще не вывалились наружу, сохраняя анатомическое положение, но уже поблескивали в глубине раны, розовые, влажные, покрытые тонкой сеткой кровеносных сосудов. Грудь сокращалась в последних судорогах жизни, создавая жутковатое движение в раскрытой брюшной полости.

— Совсем как та потаскуха... — его шепот был даже нежен, когда он наклонился ближе, окрасившееся в бурый цвет лезвие скользнуло по ее щеке, оставляя полоску на фарфоровой коже. Лезвие задержалось у уголка ее рта.

Голова девушки безжизненно упала вперед, длинные пряди вуалью закрыли искаженное ужасом лицо. Лишь кончик носа и синеющие губы оставались видны в этом белесом водопаде. Он вздохнул с преувеличенным разочарованием — чересчур быстро, ей не хватило выносливости.

Из внутреннего кармана камзола он извлек светлый шелковый платок, ярко контрастировавший с черным как смоль одеянием. Каждое движение было ритуально точным — сначала вытер лезвие с одной стороны, потом с другой, удаляя каждую каплю крови. Металл засверкал снова, будто никогда не касался плоти.

Лампа догорала, пламя теперь было не больше горошины, бросая последние отсветы на стены. В этом угасающем свете убийца последний раз окинул взглядом помещение — стул с остывающим телом; лужицу крови, которая растекалась по неровностям земляного пола, образуя причудливые узоры; блестящую цепочку бусин, рассыпавшихся, когда он сорвал с ее шеи эти до отвращения безвкусные бусы.

Мужчина вышел, дверь скрипнула на ржавых петлях, будто застонала от тяжести происшедшего. Лампа мигнула и тьма тут же заполнила помещение. Где-то вдалеке, за толстыми стенами подвала, завыл ветер — сначала тихо, потом все громче. Прокричала ворона — одинокий, хриплый звук, похожий на смешок судьбы…

Глава 1. Бумажное проклятие

Духота окутала зал таверны «У старого дуба», внутри витал густой аромат жареной баранины с розмарином, перебиваемый запахом чего-то едкого, проникавшим сюда очевидно тоже из кухни. Сквозь призму солнечных лучей, пробивающихся через запыленные стекла, набранные из осколков окон старого баронского дома, в воздухе танцевали золотистые пылинки, оседая на старых деревянных столах. В углу, у самого окна — там было светлее всего — сидел Гийом Эстре. Его высокая фигура, облаченная в поношенный камзол, казалась неестественно неподвижной.

Правая рука капитана — сильная и жилистая, с тонкими шрамами между пальцев — замерла над пожелтевшим листом. Перо, зажатое в пальцах, дрогнуло, на поля документа упала жирная клякса.

— Черт возьми, — прошипел Гийом, отодвигая бумагу. — Ненавижу это помещичество.

Он в очередной раз подумал, что лучше бы остался в армии, тогда бы точно не пришлось разбираться со всей этой крестьянщиной и земельной бюрократией.

Напротив, развалившись с непринужденностью кота, греющего брюхо на солнце, сидел Пейоль. Его гибкие пальцы поймали в воздухе кусок найденной под столом черствой корки, которую слуга подбросил сам же секунду назад.

— Уже месяц здесь торчим. Если этот мэтр Брюлло не появится в ближайшие пару дней, — голос гвардейца прозвучал низко и опасно, словно гул надвигающейся грозы, — я лично вытащу его из-под той адвокатской мантии, в которой он, как улитка, прячется от мира.

Пейоль, не торопясь пережевывал хлеб. Не то, чтобы он был голоден. Дидье в кулинарном состязании мог бы, вероятно, поспорить с главным королевским поваром. Как минимум, когда речь шла о мясных блюдах (толстяк вспомнил вчерашнего томленого гуся, начиненного пшеном, и со вкусом причмокнул). Просто слуге было очень скучно и он не нашел другого развлечения кроме как баловаться с едой.

— Вы так говорите, будто у этого бедолаги есть выбор, — в голосе слуги звучала привычная ирония. Он потянулся за кубком, в котором плескалось темно-рубиновое вино. — Может, он просто боится. В конце концов, — Пейоль сделал театральную паузу, — вы теперь здесь самый главный. Почти.

Гийом резко развернулся к нему.

— «Почти» — это именно то слово, которое делает меня никем, — он ударил кулаком по дереву, заставив дрогнуть посуду. — Пока эти книжные крысы не поставят свои печати, где положено, я здесь всего лишь некий однорукий наглец с палашом на перевязи.

Он в сотый раз за эти дни задумался о том, что надо было плюнуть на все, вернуться в столицу, отказаться от этого дьяволова баронства и вернуться в гвардию.

— Наш Дидье… — слуга посмотрел в направлении кухни, упомянув хозяина таверны. — говорил, мол, как-то так вышло, что господин Брюлло единственный поверенный на многие лиги вокруг. — Пейоль развел руки в извиняющемся жесте. — Мэтр постоянно в разъездах, часто даже посылает решать дела вместо себя секретаря, потому что везде не успевает.

— Ага, сунул небось в столице на лапу кому надо, — ругнулся Гийом. — Стал чертовым монополистом и теперь гребет монеты лопатой.

В углу таверны кто-то закашлял. Оба мужчины оглянулись — к их столу неуклюже пробирался Грегор, новый мальчишка на побегушках, заменивший Овечку. Пухлые щеки юнца — на вид ему было лет шестнадцать-семнадцать — пылали от напряжения, а пальцы сжимали поднос, словно парень висел над пропастью и хватался изо всех сил за первое, во что вцепились руки.

— Х-хлеб, мессиры, — пробормотал он, ставя перед ними тарелку. — И... и масло. Оливковое. С юга. От-тличный рецепт: п-посыпаете с-с-солью, п-поливаете м-маслом, и….

Гийом небрежно махнул и посмотрел на парня.

— Спасибо, — поблагодарил он, но Грегор не уходил. — Что-то еще?

— Господин Дидье сказал... — паренек покраснел еще сильнее. — Что вы теперь самый важный человек в округе — богач. Владеете нашей таверной, и землей под ней, и вообще всеми землями и развалинами вокруг.

Пейоль фыркнул, но Гийом жестом велел ему замолчать, и слуга обратил свое внимание на хлеб, соль и оливковое масло — оказалось, что трактирщик и в этот раз не подвел.

— Дидье много чего говорит, — ответил Гийом, наблюдая, как капли пота выступают на лбу у Грегора. — Но да, скоро это станет правдой.

Грегор кивнул, но в его глазах читалось непонимание.

— А... а богачи, они бывают добрые? — вдруг выпалил он.

Тишина повисла между ними. Даже Пейоль перестал жевать.

— Ребята в приюте говорили, что богатые — всегда злые, — продолжал Грегор, не замечая ничего и никого вокруг. — Но вы... вы не похожи на такого.

— Люди постоянно треплются, — с отеческим тоном Гийом. — Тем более, что я не богач.

— Это да, — печально заметил Пейоль. — Из всех капиталов у господина Эстре только конь с девичьим именем, палаш и молодой красивый слуга.

Грегор, словно его испугали, отступил, чуть не уронив поднос. Затем быстро ретировался за стойку, где Дидье, хозяин таверны, тут же схватил подростка за плечо и что-то зашипел тому на ухо.

— Напугал пацана, — Гийом склонил голову. — Зачем?

— Я же ничего такого не сказал, хозяин.

К ним приближался сам Дидье, и с каждым шагом клочковатые седые бакенбарды, обрамлявшие его отдуватое, как испеченный пирог, лицо, трепетали подобно крыльям встревоженной птицы. Тучная фигура, облаченная в когда-то дорогой, но теперь потертый камзол цвета запекшейся крови, раскачивалась из стороны в сторону, будто корабль на волнах. Пальцы, короткие и толстые, с ногтями, пожелтевшими от табака, нервно перебирали край фартука, испачканного вчерашним соусом.

Таверна называлась «У старого дуба», но в последнее время Дидье все чаще задумывался, не пора ли переименовать ее в «У разбитых надежд». Право на собственность заведения, которым он так гордился, теперь висело на волоске. Пока земли почившего в огне барона Седьюра были под короной, он умудрился выхлопотать себе разрешение построить чуть ли не целый постоялый двор на развалинах одного из флигелей старого замка.

«Подумать только, — часто бормотал он себе под нос, — из содержателя сельской пивнушки превратиться в хозяина лучшего пристанища на перекрестке пяти дорог!»

Место действительно было золотым — всего в полутора лигах от большого села — фактически самого крупного поселения этой маленькой баронии. У подножия холма, на котором стояла таверна, сходились пути купцов, солдат и путешественников — в том числе, и из числа аристократов. Помогли занять кусок земли на перекрестке нескольких оживленных дорог люди из Длани — могущественной спецслужбы королевства, которая не брезговала никакими способами ради поддержания порядка в государстве.

Взамен Дидье периодически оказывал своим покровителям скромные услуги. На заднем дворе стояла небольшая голубятня. Совсем крохотная — всего дюжина птиц. Но сколько важных весточек унесли эти крылатые курьеры за последние годы! Он стал мастером в искусстве подслушивать, задавать невинные вопросы, а потом тщательно отфильтровывать зерна истины от плевел пьяного бреда. Вся собранная информация аккуратно упаковывалась в лаконичные сообщения и летела в столицу.

Но теперь... Теперь все изменилось. Юридически эти земли, включая его драгоценную таверну и те самые развалины, на которых она стояла, действительно принадлежали Гийому Эстре. И что самое страшное — право нового собственника подтвердила сама Длань в лице королевского следователя Лупа де Марка, обстоятельств визита Дидье которого не забудет до конца своих дней.

— Вы уж простите дурачка, господин капитан, — кабатчик заговорил, остановившись у их стола и вытирая пот со лба полой фартука.— Овечка, хоть и была полуслепая, хромоногая, и с лицом, будто лошадь копытом ударила, зато умом не обделена. Никогда лишних вопросов не задавала — видимо, не зря его милость де Марк ее к себе в ученицы пристроил. — Он грустно вздохнул, припоминая покинувшую его служанку. Та, по каким-то неведомым причинам, приглянулась следователю Длани и он забрал девчонку с собой.

Пейоль поднял голову, его лукавые глаза блеснули, когда он облокотился на грубо сколоченный стол.

— А что же вы, уважаемый, — начал он, растягивая слова с притворной почтительностью, — взяли на службу себе этакого дубину? — Голос звучал сладко, как перебродивший мед, но в каждом слове чувствовалась ядовитая игла. Обманчиво пухлые пальцы лениво выводили круги по столу, — Или у вас, как у старого кота, зрение подвело в самый важный момент, и недалекий увалень показался перспективным кадром?

Дидье надул щеки, отчего его и без того круглое лицо стало напоминать перезревшую тыкву. Он нервно провел ладонью по лысеющему темени, где все еще оставались редкие волосы.

— Понимаете ли, господин Пейоль, Жак-то мал еще, — кабатчик напомнил про своего подростка-племянника, который тоже помогал в зале. — Вот я и решил пойти по проторенному пути, — слуга вальяжно надулся, услышав обращение «господин». Хозяин же продолжил. — Отправился в монастырь Святой Клары, чтобы дать шанс какой-нибудь бедной сиротке и устроить ее жизнь. — Он сделал паузу, грустно вздохнув, и его тройной подбородок затрясся. — Но судьба, понимаете ли, сыграла злую шутку. Подходящего возраста был только вот этот...

Дидье повернул голову и зыркнул в сторону двери, ведущей на кухню, откуда доносились грохот падающей посуды и всхлипывания — по всей видимости, Грегора. Нос владельца таверны сморщился, будто он учуял что-то неприятное. В этот момент с кухни донесся особенно громкий треск, за которым последовал жалобный вой нового прислужника.

— Мда, — Пейоль шевельнул бровью, губы растянулись в ухмылке, обнажив чуть кривые, но белые зубы. Он нарочито сочувственно покачал головой, — Не повезло. Прямо как тому купцу из Ланжерона, что купил у меня для своего зоопарка эту, как ее… — зембру, — и только через неделю, после первого дождя понял, что это крашеный мул. — Он ухмыльнулся во весь рот, вспоминая, какую удачную сделку тогда провернул.

— Что ж поделаешь, — Дидье опустился на край скамьи, которая слегка хрустнула под его весом, и пробормотал, почесывая жирный бок. — Парень слабоумный, но хоть не путает куриную ногу с бутылкой — и то ладно. — Он хмыкнул, живот подался вперед, как мешок с мукой. — Да и потом, не сдавать же мальца обратно монахиням, правда? Они ведь его и на порог-то не пустят.

В голосе хозяина заведения прозвучала смесь раздражения и какого-то, почти отеческого сожаления, будто он говорил о собственном непутевом ребенке.

Пейоль продолжал спектакль с явным удовольствием, глаза блестели от нескрываемого веселья.

— Ну что ж, — заключил он, поднимая свой пустой кубок в тосте, — За ваше милосердие, почтенный Дидье. Да хранят вас святые. За ваше доброе сердце... и безграничное терпение.

В его голосе прозвучала такая сладкая язвительность, что кабатчик невольно поморщился, но все же сделал вид, что принял комплимент.

— Кстати, мой друг. — Пейоль не оставлял велеречивого тона. — Вы все хвастались, что таверна расположена очень удачно, а уж который день ни одного проезжего, кроме тех троих разорившихся торговцев, что останавливались вчера — бедняги еле наскребли денег на еду.

— Время от времени такое случается, — смиренно пожал плечами Дидье. — То пусто, то густо.

Словно в доказательство его слов, входная дверь со скрипом открылась и впустила в помещение широкую полосу слепящего солнечного света. Но то, к огорчению кабатчика, были отнюдь не путешественники. В проеме застыли две сгорбленные фигуры — крестьяне в заношенных до дыр рубахах, с лицами, почерневшими от постоянного пребывания под палящим солнцем. Они сделали пару шагов и неуверенно застыли на пороге, грубые башмаки оставляли грязные следы на выщербленном деревянном полу.

— Ну вот, — Пейоль вальяжно развалился на скамье и та жалобно застонала. — Очередные просители. Сдается мне, местные пейзане еще до рассвета выстроились в очередь во дворе, чтобы справедливый господин и его мудрый слуга разрешили все проблемы.

Он бросил многозначительный взгляд на «справедливого господина», но тот лишь пожал плечами и сделал приглашающий жест, адресованный вошедшим. Мысли же его были отнюдь не такими дружелюбными: местные жители приходили к новому хозяину с самыми примтивными и глупыми вопросами, и все это уже успело капитану порядком поднадоесть.

— Не бойтесь, — сказал устало Гийом, скрывая раздражение, и чуть тише добавил — так, что расслышали только Пейоль и сидящий тут же Дидье. — Раз уж я почти тут самый главный...

Крестьяне неуверенно приблизились, их руки нервно теребили почтительно снятые головные уборы. Старший из них, мужчина лет за шестьдесят с лицом, изборожденным глубокими морщинами, словно высохшее русло реки, сделал робкий шаг вперед.

— Мессир... — раздался его испуганный голос. — У нас беда. Опять пропала коза. Вторая за неделю.

— Волки? — Гийом удивленно наморщил лоб.

— Не... — Старик заерзал, словно танцуя сидя. — Не думаем. Кто-то... забрал.

— Забрал? — с притворной возмущенностью Гийом хлопнул ладонью по столу, да с таким звонким стуком, что оба крестьянина вздрогнули.

— Ага. И следы... — Крестьянин замолчал, уставившись в грязный пол, будто надеясь, что тот поглотит его целиком.

— Какие следы?

— Человечьи, мессир. Как есть человечьи. — Старик поднял глаза, в которых читалась смесь страха и надежды. — В сапогах. Чудных, причем таких — каблуки подбиты гвоздями не по-людски — крест на крест.

— Воры значит? Из еретиков? — встрял Пейоль, перехватывая инициативу. Он выпрямился, его глаза блестели от проснувшегося интереса.

— Как есть воры, — крестьянин закивал так усердно, что его седые волосы затряслись, словно пучок сухой травы.

— А охотники в селе есть? — слуга сделал паузу для драматического эффекта. Гийом не перебивал. — С собаками. Чтоб у тех вооот такая пасть, — толстяк развел руки, показывая размеры пасти, которая могла бы вместить не только козу, но и целого коня. — И зубы чтоб были — вот такие! — Ловким движением он извлек из рукава один из своих многочисленных метательных ножей и с чавкающим звуком воткнул его перед собой в столешницу.

Просители отпрянули, их глаза округлились от страха. Старик забормотал:

— Охотники-то есть, и с собаками, да, — он явно растерялся, не понимая, куда ведет разговор. — С пастями, да — хоть и не такими.

Дидье, наблюдавший за этой сценой, старался скрыть улыбку. Он аж заблестел от любопытства, словно наблюдал за представлением бродячих актеров. Гийом, кажется, понял, куда клонит его хитроумный слуга, но предпочел и дальше сохранять молчание, давая прохвосту развернуться во всю.

— Так ты сходи к ним, — продолжил важно Пейоль, из него елеем текла забота. — Пусть порыщут там, где в последний раз видали твою козу и возьмут след. Охотники они или кто? — С этими словами он выдернул нож и начал ловко орудовать им, вычищая грязь из-под ногтей.

— А ежели откажутся? — влез в диалог второй крестьянин — молодой парень лет двадцати пяти с грубыми чертами лица и широкими, как доски, руками.

— Кто? Собаки? — Пейоль притворился, что не понял вопроса, на секунду прервав свое занятие.

— Не, охотники, — уточнил молодой.

Пейоль вздохнул, как учитель, объясняющий очевидное нерадивому ученику:

— А ты скажи, что это господин Эстре приказал. — Он посмотрел в сторону заинтересованно следившего за происходящим капитана. — И они не станут спорить.

Крестьяне как по команде перевели взгляды на Гийома. Тот кивком подтвердил сказанное, лицо оставалось невозмутимым. За все те две недели, что они торчали в этой дыре в ожидании поверенного для оформления бумаг, ему до смерти надоели все эти бесконечные жалобы — на задушенных чужими псами кур, на постоянные споры из-за границ огородов, на пьяных мужей и хамоватых соседей... А теперь еще эти проклятые козы.

Капитан поглядел в окно, где солнечные лучи играли в пыльных стеклах. Этот жест был понятен без слов — аудиенция окончена. Незваные гости, уловив сигнал, начали пятиться к выходу, низко кланяясь и бормоча благодарности.

— И чтобы к вечеру был результат! — крикнул вдогонку Пейоль, прежде чем дверь захлопнулась за их спинами.

— Ну что, — пробормотал Гийом, расслабившись, — теперь мы еще и за коз отвечаем.

Пейоль лишь усмехнулся в ответ, ловко подбрасывая свой нож в воздухе и ловя его за рукоять, будто это был не остро заточенный клинок, а деревянная ложка.

Глава 2. Деловое предложение

Буквально через пару минут дверь таверны снова открылась, но на этот раз не с робким стуком просителей, а уже решительно. Три силуэта четко выделялись на светлом фоне.

Первыми вошли два человека, так похожих друг на друга, что сразу было ясно — близнецы. То были знакомые Гийому Юбер и Тибо. Купцы средней руки, но с претензией на большее. Их дорогие камзолы из тонкой шерсти, когда-то глубокого синего и бордового цветов, соответственно, покрылись сероватым налетом дорожной пыли. Кожаные сапоги, хоть и качественной выделки, были исцарапаны камнями и покрыты грязью дальних дорог.

— Капитан Эстре, будто вы и не покидали этих стен! — громко провозгласил всегда более оживленный из братьев — Тибо, широко улыбаясь и разводя руками в театральном жесте. Золотые кольца на его пальцах блеснули в полумраке таверны. Его брат Юбер, лишь сдержанно качнул головой, но в глазах тоже отчего-то светилась радость от встречи.

За ними вошел третий — мужчина с суровым лицом, будто кто-то нашел в ущелье обломок скалы и слегка обтесал его, придав форму человеческой головы. Квадратная челюсть была покрыта трехдневной щетиной, а глубоко посаженные глаза внимательно оценивали зал, словно выискивая угрозы. Руки, толщиной чуть ли не с бревно, непроизвольно сжимались в кулаки, обнажая перебитые костяшки. На широком поясе болталась небольшая, но, тем не менее грозная, секира. Судя по всему — новый охранник.

— Это Гастон, — представил его Тибо, похлопывая громилу по плечу, будто демонстрируя редкий экземпляр рода человеческого. Охранник лишь крякнул в ответ.

Слуга Гийома, не отрываясь от своего маникюра, поднял глаза:

— Целый один охранник, — его голос звучал сладко-язвительно. — Как оригинально. Неужто ваш бюджет сократился настолько, что пришлось уволить предыдущих двоих? Или они сами сбежали, наслушавшись дорожных баек?

Юбер кротко рассмеялся, поправляя запачканный дорогой платок на шее:

— Напротив, теперь у нас их трое. Прочие остались с возком — колесо развалилось в нескольких часах езды отсюда. Иво и... — он поморщился, — еще один Гастон сторожат товар.

Пейоль перестал точить нож, его глаза расширились от искреннего удивления:

— Два Гастона? — он посмотрел на дюжего охранника, — И как же вы их отличаете?

Тибо весело ухмыльнулся:

— О, это просто! Большой Гастон, — он указал на стоящего рядом громилу, — и Маленький Гастон. Хотя маленький он только в сравнении с этим, конечно.

Пока Пейоль переваривал полученную информацию, купцы, не ожидая приглашения, устроились за столом рядом с капитаном, приказали Жаку принести вина и начали ни к чему не обязывающий разговор, словно старые друзья. Будто и не было той жуткой ночи, что случилась в этих же стенах месяц назад, после которой братья поспешно сбежали из таверны. Гастон Большой сел у входа, подозвал выглянувшего из кухни Грегора и что-то себе заказал.

Гийом сидел в расслабленной позе, правая рука медленно вращала кубок с вином, но пить не спешил. Настороженность была не напрасной — он прекрасно понимал, что эта, якобы непринужденная беседа, затеяна не просто так. Слуга же, напротив, был то ли искреннен, то ли играл, однако вел себя простодушно, активно расспрашивая купцов об их путешествиях.

— Так где же вас носило весь этот месяц? — слуга подлил братьям вина, лукаво прищурившись. — Уж не в столице ли кутили на честно заработанные деньги?

Тибо, более разговорчивый из братьев, оживился:

— О, если бы! — Он отхлебнул вина, оставив на губах красноватый след. — Таскались по самым захолустным городишкам, где даже приличной кровати не сыщешь.

— А ваши прежние сопровождающие? — Пейоль сделал вид, что просто поддерживает беседу. — Те двое, что были с вами в прошлый раз. Неужели бросили таких щедрых хозяев?

Юбер, обычно молчаливый, на этот раз ответил первым:

— Довели нас до первого более-менее крупного городка и откланялись. — Он пожал плечами. — Куда направились — не сказали, а мы и не спрашивали. Нанимали их на полгода, не более того.

Пейоль ловко подбросил в воздух нож, поймал его за лезвие и снова начал чистить ногти, делая вид, что потерял интерес к разговору.

Глаза Тибо забегали. Видно было, что ему не терпится перейти к главному. Наконец, купец понизил голос и сказал еле слышно:

— Господин капитан... Мы тут с братом кое-что обсудили в дороге и вот почему вернулись. — Он облизнул губы. — Вы же теперь тут хозяин, да? Сами говорили.

Гийом взглянул исподлобья, но промолчал, давая купцу продолжить.

— Мы все думаем про эти заброшенные серебряные шахты... — Тибо замолчал, будто ожидая реакции.

— И? — Эстре прищурился, его голос прозвучал сухо.

Можно было заметить, как у купца слегка дрогнула рука, когда он подносил кубок к губам.

— Их можно восстановить… — продолжил Тибо после паузы. — Там есть нетронутые жилы с отличной рудой. Мы все лично проверили, поговорили с теми, кто в этом соображает. — Он заерзал, словно сидел на иголках. — Конечно, тоже будете в доле — половина от прибыли. Но вам даже пальцем не придется шевелить — я и брат все организуем сами…

— Мы все уже прикинули, — подхватил Юбер, его пальцы дрожали, когда он доставал из-за пазухи сверток с бумагами. Он развернул его на столе, смахнув крошки хлеба. — Вот карта, вот наши расчеты. — Грязный палец указал на колонку цифр. — Даже по самым скромным прикидкам через пять-шесть месяцев мы… — он запнулся, бросив взгляд на капитана, — я имею в виду, что вы вместе с нами, — сможем получать около тридцати тысяч ливров в год.

— Это минимальная сумма, — поспешно добавил Тибо, вытирая каплю вина, предательски ползшую по подбородку. — Если все пойдет хорошо, может быть и втрое больше.

Пейоль, до этого игравший с ножом, вдруг замер. Его глаза загорелись алчным блеском, а нога под столом толкнула Гийома в голень, словно говоря: «Да соглашайтесь же немедленно!»

Но капитан не спешил, не спеша перебирал бумаги, изучая цифры. Наконец Гийом поднял голову:

— А почему вы раньше не занялись этим? — голос звучал спокойно, но знавший хозяина Пейоль, уловил нотки заинтересованности.

Братья переглянулись. Юбер заговорил первым, его бледные щеки покраснели:

— Так это же были коронные земли! — Он развел руками. — Заикнись мы кому-нибудь о шахтах, и в лучшем случае королевские чиновники просто сказали бы «спасибо» за наводку.

— И плакали все денежки, — подтвердил Тибо, нервно потирая ладони. — А теперь, когда земли ваши... — он сделал многозначительную паузу. — Ну, что скажете, господин капитан?

Глаза Гийома сузились. Он понимал, что перед ним не просто деловое предложение — это был тест. Согласится сразу — покажет себя алчным простаком, откажется — может упустить реальную выгоду.

Пейоль сидел, как на иголках, играясь с ножом — лезвие то пропадало в складках рукава, то появлялось вновь. Лицо стало непривычно серьезным и впился в лицо Гийома, пытаясь угадать решение капитана раньше, чем оно будет озвучено. Нога под столом нетерпеливо постукивала.

Новый владелец Седьюра, в свою очередь, сохранял спокойствие. Указательный палец его правой руки поглаживал ножку кубка. Взгляд был устремлен в стену, за спины торговцев, будто там он высматривал перспективы будущего предприятия. «Серебро? Слишком сладко, чтобы быть правдой. С другой стороны, этих денег хватило бы на все, что нужно для того, чтобы привести баронию в порядок…». Наконец капитан глубоко вздохнул и выпрямился:

— Давайте поступим так, — речь звучала мерно, как приговор судьи. — Со дня на день сюда приедет королевский поверенный, — пауза придала словам необходимый вес. — Тот самый, который составит все необходимые документы, чтобы я стал здесь полноправным хозяином.

Ладонь гвардейца опустилась на разложенные перед ним бумаги, слегка прижав их к грубой поверхности стола.

— А пока же, — продолжил Гийом, не терпящим возражений тоном, — я оставлю эту бухгалтерию у себя, чтобы изучить все... досконально. — Он посмотрел на одного купца, а потом на другого. — Годится?

Братья поспешно закивали. Юбер быстро протянул руку, словно желая остановить возможные возражения своего более говорливого брата.

Но Пейоль, чьи глаза сверкнули, как у хищника, учуявшего слабость жертвы, вставил:

— И доля господина Эстре будет шестьдесят процентов, — произнес он сладким голосом.

Стало тихо, Тибо открыл рот — непонятно, чтобы согласиться или возразить, но Юбер снова опередил его:

— Мы... согласны, — глаза купца забегали, словно искали хоть какую-то лазейку, выход из расставленной Пейолем ловушки, но встречали лишь непроницаемое лицо Гийома.

Торговцы поднялись, движения их были скованными, будто они боялись сделать что-то не так и разрушить хрупкое соглашение. Юбер почтительно поклонился, Тибо — уважительно улыбнулся. Затем они поспешно ретировались за стол напротив — тот, за которым сидели во время своего прошлого визита — как будто это место заранее всегда было забронировано за ними.

Пейоль тем временем с почти религиозным благоговением собрал бумаги. Его ловкие пальцы аккуратно подравняли края листков и сложили их в аккуратную стопку. С торжественным видом он протянул документы Гийому, но капитан лишь покачал головой и сделал легкий жест, дав понять, что пока слуга может оставить это у себя.

Купеческие расчеты и карты бесследно исчезли в одной из многочисленных складок пестрого одеяния толстяка. Пальцы Пейоля нежно поглаживали потайной карман, где теперь лежали бумаги

— Шестьдесят процентов... — вымолвил он. — А ведь могли бы и все семьдесят отдать, если бы я не сглупил.

Гийом лишь хмыкнул в ответ. Солнце за окном преодолело зенит и начало свой путь к закату. Где-то там, в этих землях, которые скоро официально станут его, лежало серебро, которое решит множество насущных проблем, свалившихся на голову новоявленного землевладельца приложением к королевскому подарку. В конце концов, можно будет нанять управляющего, чтобы разбирался с межевыми спорами и пропавшими козами…

Дверь таверны снова открылась — точнее на этот раз с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись с силой о стену с силой. Внутрь, пылая багровым румянцем, ворвался Дидье, он натужно дышал и грудь ходила ходуном.

За его широкой спиной жались, как испуганные зайчата, трое мальчишек в возрасте десяти-двенадцати лет. Их лица были неестественно белыми, словно они только что увидели привидение.

— Капитан! — прохрипел трактирщик, хватая ртом воздух. Рука судорожно сжимала косяк двери. — В лесу... мальчишки нашли...

Самый бойкий из пацанов, рыжий веснушчатый сорванец с разбитой губой, не выдержал и перебил взрослого:

— Там баба лежит! Мертвая! — его тонкий голосок завибрировал. — И у нее... — он быстро провел рукой от живота к горлу, — все распорото, кишки наружу! Как у той телки, что волки задрали в прошлом году, только хуже!

— Только она это… не тутошняя, — перебил его второй паренек. — Не из села, в смысле

В таверне, казалось, все окаменели. Даже гора мышц Гастон — замер с куском мяса на полпути ко рту. Гийом встал, и казалось, что вместе с ним поднялась температура в помещении.

— Показывайте, — произнес он тихо, но в гробовой тишине это было слышнее любого крика.

Мальчишки переглянулись, словно проводя короткое беззвучное совещание, потом веснушчатый махнул рукой, приглашая капитана следовать за собой.

Пейоль тоже вскочил на ноги. Словно вторя ему, с грохотом отодвинул скамью и поднялся во весь свой двухметровый рост Гастон, но тут же опомнился и вопросительно взглянул на хозяев. Тибо едва заметно мотнул головой — велел остаться. Охранник опустился обратно.

Юбер, всегда такой сдержанный, вдруг перекрестился широким, почти истеричным жестом:

— Господи, что за чертовщина вечно творится в этих краях... — его голос срывался.

Но Гийом уже не слушал. Он накинул на плечи одним движением свой плащ, и ткань взметнулась за плечами темной волной. Он растолкал мальчишек, что толпились у двери, те снова поглядели друг на друга и рванулись за уже выходящим со двора капитаном.

— Надеюсь, там лежит дохлая Мелисса Роган, — проворчал Пейоль и понесся вдогонку.

Глава 3. Политический пасьянс

Кабинет герцога утопал в зыбком полумраке, храня бесчисленное количество тайн. Бархатные занавеси пурпурного цвета, расшитые золотыми лилиями — символ дома Ортанских — были почти полностью задернуты, пропуская лишь тонкие игольчатые лучи заходящего солнца. Они падали на массивный дубовый стол, покрытый зеленым сукном с вытертыми временем пятнами от воска, где лежала одинокая игральная карта.

Сухопарый сенешаль Его королевского Величества, похожий на ощипанного журавля в своем темно-бордовом камзоле с серебряным шитьем, небрежно шуршал колодой в длинных пальцах. Два вычурных перстня — один с рубином, другой с сапфиром — поблескивали в полутьме, будто глаза ночных зверей. Тонкие губы шевелились беззвучно, когда он изучал разноцветные картинки, каждая из которых сейчас значила куда больше, чем простой разрисованный кусок картона.

— Король Жезлов, — наконец выдавил из себя он, будто признаваясь в чем-то постыдном, и прижал маленький одинокий портрет к столу. Золоченый ободок карты блеснул в луче света. — Его Величество Кристиан, да хранят его святые... пока что.

Три следующие карты легли под королем с почтительным интервалом — туз, валет и десятка той же масти. Ортанский провел рядом черту пальцем, оставляя едва заметную бороздку на бархатистой поверхности сукна.

— Адмирал Лотрен, который боится собственного отражения, епископ Вальмон, продавший душу короне задолго до посвящения и, наконец, маркиз де Бо — наш драгоценный двоюродный племянник короля, а по совместительству, начальник дворцовой гвардии, — герцог задумался, потом заменил десятку Жезлов маркиза на десятку Кубков. Усмехнулся сам своей шутке — весь двор знал нездоровое пристрастие полковника к крепленому вину.

Ортанский откинулся назад, оценивая расклад. На грядущем зимнем заседании Совета, который ожидался через через два коротких месяца, голоса этих троих будут безоговорочно принадлежать королю. Они поддержат любое, даже самое нелепое решение Кристиана.

С левой стороны стола, под сторонниками короля, готовилась лечь другая масть — Монеты. Герцог посмотрел на изображение с гордым профилем и на мгновение задержал карту в воздухе.

— Король Монет, — его губы искривились в усмешке, — это мы, конечно же.

Плотный картон лег на сукно с едва слышным шорохом. Еще шесть цветных картинок падали следом, образуя полукруг верных сторонников. Ортанский называл каждое имя с особой интонацией, будто пробуя его на вкус:

— Ланже... наш друг с побережья, который так любит золото и интриги. Белло... честный, но глупец. Ледви... — он сделал паузу, — если бы не его долги, давно бы переметнулся. Банкир Грюфье... Глава торговой гильдии Франкетон... — карты падали одна за другой, — и юный виконт Жуане, который, кажется, начал забывать, кому обязан своим положением при дворе.

Пришел черед правой стороны стола. Ортанский взял карту с изображением коронованного воина и швырнул ее на стол с неприкрытым раздражением.

— Король Мечей — граф Монтье, — он почти выплюнул это имя, — глава Длани, правая рука короля и самый крупный камень у меня в башмаке.

Три следующие карты легли рядом веером, каждая — новый удар по амбициям герцога.

— Дама Мечей — маркиза де Длари, — его ноготь постучал по изображению хладнокровной красавицы, которая путается со всеми, кто хотя бы скосит на нее глаза, и мечтает занять высокую должность при дворе — не удивлюсь, если и старик Монтье с ней спит. Десятка — дуралей граф де Бузиньян. Девятка — барон де Марбо... — он скривился, — этот хотя бы честен в своей ненависти ко мне.

Перед тем как выложить последнюю карту, герцог замер, его пальцы сжали картонку так, что та чуть не согнулась.

— И наконец... — новоиспеченный барон Седьюра. Гийом Эстре. — Он почти прошипел это имя. — Бывший капитан, нынешний болван, которому не место в Совете. У подножия обеих политических партий, ровно посередине лежал Шут, словно насмехаясь над планами Ортанского.

Пальцы замерли над столом — семь голосов, включая его собственный. А скорее всего и шесть — глупо теперь полагаться на Жуане. Мало. Слишком мало.

Лицо герцога резко выделялось на фоне темных книжных шкафов, доверху забитых фолиантами. Два месяца до Совета. Шестьдесят коротких дней, чтобы переломить восемь голосов, которые поддержат Монтье, против скромных семи, а точнее даже шести, выступавших на стороне герцога. И это, учитывая, что сам Кристиан, в случае чего имел право дополнительного решающего голоса. Кроме того, придется позаботиться о шуте-баронишке. Тот-то точно присоединится к королю. Итого — десять против шести.

Ладонь мягко постукивала по сукну, выбивая беспокойный ритм. Закон о снижении военного налога и сокращении армии — его главная ставка в этой игре. Король ненавидел идею Ортанского, Монтье открыто называл ее предательством. Но если удастся протащить все через Совет… Это станет тем ветерком, что приведет к разрушительному урагану, сокрушающему все на своем пути.

Тихий, почти робкий стук в дверь прервал ход его стратегических размышлений. Герцог не поднял глаз от карточного расклада, лишь слегка напряг скулы.

— Войдите.

Дверь открылась беззвучно — все петли в резиденции Ортанского были смазаны идеально. В кабинет вплыла женская фигура, затянутая в изумрудное платье, которое переливалось ядовитой змеей. Рыжие волосы Мелиссы Роган были убраны в строгую придворную прическу, но никакие шпильки не могли скрыть хищной грации движений ее головы. Она ступала бесшумно, словно не касаясь пола, а лишь скользя над ним.

— Ваша светлость, — голос прошелестел, как шелк по лезвию кинжала, — я пришла просить дозволения.

Ортанский наконец оторвался от карт. Почти бесцветные глаза с холодным интересом окинули шпионку.

— На что же это? — он нарочито лениво продемонстрировал удивление, хотя подозревал, чего она хочет.

Мелисса сделала шаг вперед, и свет от камина упал на ее лицо, высветив тонкие черты и губы, сжатые в жесткую линию.

— Дозволения на месть, — она выдохнула это слово, будто выпуская яд. — Луп де Марк и Гийом Эстре должны заплатить за мой позор. — Ее тонкие брови зловеще сошлись к переносице, образуя острый угол ярости. — Я подвела вас в той таверне, позволив этим бумагам попасть в руки Монтье. — Она с силой сжала кулаки, и сухожилия на ее руках выступили, как струны. — А теперь гончие рыщут по всей стране, вынуждая меня прятаться, словно помойную крысу, которую травят уличные мальчишки!

Герцог молнией встал. Черты его лица стали еще резче, нос заострился, губы сжались.

— Де Марка трогать нельзя! — он ударил кулаком по столу с такой силой, что карты подпрыгнули, едва не нарушив тщательно выстроенный порядок. — Монтье разорвет на части любого, кто посмеет тронуть его любимую болонку! — Ортанский обвел кабинет горящим взором. — Он не посмотрит ни на титулы, ни на близость к короне. — Герцог наклонился вперед, опираясь на стол. — Сказанное касается даже меня, понимаете? Даже меня! Это станет уже его личным делом, а не государственным!

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, его пальцы нервно перебирали перстни. Затем выпрямился и смягчился, как будто переключилось на другую роль.

— Я придумаю, что с этим можно сделать — выбросьте этого пса из головы. — он успокоился и, казалось, даже расслабился. — Однако вы удачно появились. У меня как раз есть важное задание, — голос его стал почти ласковым. Герцог встал и подошел к резному секретеру из черного дерева и легким нажатием на скрытую пружину, которого гостья и не заметила, открыл потайной ящик. Оттуда он извлек толстый конверт, восковая печать блеснула в лучах заката, пробивающихся сквозь шторы.

— Вы должны отвезти это послание в Ланжерон нашему добряку графу, — Ортанский протянул Мелиссе увесистый пакет.

Та с церемонным поклоном приняла послание. Длинные пальцы с ногтями, окрашенными в вызывающий алый цвет, словно неосознанно начали ощупывать конверт, ловко двигаясь по бумаге.

— Прекратите! — Герцог снова едва не взорвался, но тут же взял себя в руки. — Там письмо для Ланже и банковское поручительство на сто тысяч ливров. — Он презрительно скривил губы. — Ничего секретного, а золото, насколько мне известно, вас никогда не интересовало. Уж кто-кто, а Мелисса Роган, я надеюсь, не подумает обокрасть меня.

— Ваша светлость платит мне достаточно, — жестко проговорила она, но все же прекратила свои манипуляции с бумагой. — К тому же, вы прекрасно знаете — я работаю не ради денег. — в ее глазах вспыхнул холодный огонь. — Есть другие, более высокие цели.

— Да-да, — Ортанский закивал с преувеличенным пониманием, возвращаясь к своему креслу, — хотите отплатить за смерть отца, я помню. Ваш личный крестовый поход против Монтье. — Он сел и сложил пальцы домиком, поставив локти на сукно. — Но сейчас, моя дорогая, вам предстоит заняться более насущными делами...

Мелисса замерла, ее одеяние застыло неподвижными складками, лишь слабые лучи гаснущего солнца играли на тяжелом шелке. Лицо больше не выражало гнева, а стало безразличным и гладким, как поверхность озера в безветренную погоду.

— Вы сказали, что письмо — это «во-первых», — ее голос звучал ровно, но в глубине глаз тлело пламя. — Значит, будет что-то еще? — Она сделала едва заметный шаг вперед, пытаясь разгадать карточный расклад на столе.

Ортанский словно раздумывая, продолжать ли, закусил губу. Но все же решился:

— Да-да, — протянул он, и его рука, похожая на когтистую птичью лапу, нависла над пасьянсом. Длинный ноготь коснулся Десятки Монет — виконт Жуане. — пояснил герцог и поднял карту, — Наш юный друг стал слишком часто поглядывать в сторону Монтье. Слишком часто, понимаете?

Мелисса слегка наклонила голову, непослушный локон выскользнул из-за уха и упал на щеку, но она не стала поправлять прическу.

— Виконт, — продолжил герцог, вращая карту в пальцах, — болезненный юноша. Долгие годы страдает мигренями, при дворе об этом все знают. — Он расплылся в злорадной улыбке. — Поэтому если его отчего-то... скажем, хватит удар, — никто не удивится.

Карта упала на стол с едва слышным шорохом, и легла рубашкой вверх. Мелисса наблюдала за этим представлением, не моргая.

— Жаль, что смерть так часто забирает молодых, — притворно вздохнула она, проводя пальцем по краю стола. — Это будет невосполнимая потеря для королевства. — В ее голосе звучала ядовитая сладость.

Ортанский хмыкнул, будто оценивая ее игру:

— Сколько людей я могу взять с собой? — сменила тон Мелисса, пальцы сжали складки платья.

— Двоих, — герцог сел, кресло скрипнуло. — Берите кого-нибудь из новеньких. — Он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Пусть учатся. В конце концов, когда-то и вы были всего лишь подающей надежды, но жаждущей мести, девицей.

Его пальцы снова потянулись к карточному раскладу, на этот раз к все так же скалившемуся в своей беззвучной улыбке Шуту.

— А что до Эстре... — голос герцога стал тише, но от этого только опаснее, — им займутся другие люди. Он перевернул и эту карту.

Мелисса покорно приняла это решение. Потом повернулась к выходу, ее платье зашелестело. У двери она остановилась и сказала, не оборачиваясь:

— Надеюсь, он умрет в муках.

Герцог остался один со своим пасьянсом. На столе перед ним лежали свидетели грядущих перемен — перевернутые карты, как могильные плиты, отмечали судьбы тех, кто скоро покинет эту игру. «Десятка Монет» — молодой маркиз. «Валет Мечей» — Гийом Эстре. Кто следующий?

Итого — девять против шести. Всего-то шестьдесят дней, а еще столько работы. Поклонник эллинской истории Кристиан заигрался в демократию со своим Советом, она-то его и погубит. Подушечки пальцев скользнули по краям карт, словно немые картинки могли пробудиться и дать подсказку, что сделать, чтобы расклад окончательно сошелся.

Глава 4. Уроки анатомии

Осень в Седьюре дышала теплом. Ветер, резвый и беспокойный, гнал по небу рваные облака, то и дело пряча бледное солнце. Уже порядком оголившиеся ветви качались в такт, как длинные пальцы серых великанов. Гийом шел впереди, его высокий силуэт четко вырисовывался на фоне пожухлой травы, которой заросла дорога. Плащ за спиной колыхался, то обвивая ноги, то взметаясь вверх, будто пытаясь улететь прочь от этого мрачного дела.

Рядом с капитаном, вприпрыжку скакал рыжий мальчишка — тот самый бойкий паренек, что вел себя смелее всех в таверне. Его веснушчатое лицо то бледнело, то краснело от волнения, а глаза постоянно смотрели на Гийома, словно он боялся пропустить что-то важное, что тот вот-вот скажет.

Каждый шаг сопровождался хрустом пожухлых листьев — рыжих, золотистых, багровых — смешавшихся в пестрый ковер под ногами. Воздух был насыщен терпким ароматом листвы, перемешанным с горьковатым дымком далеких костров — крестьяне на окрестных полях сжигали сухую ботву, готовя землю к зиме. Где-то вдали каркала ворона, и этот звук странным образом вписывался в осенний пейзаж.

Пейоль, отставая на пару шагов, не переставал ворчать. Его камзол поскрипывал при каждом движении, а сапоги с размаху втаптывали в грязь особенно красивые кленовые листья.

— Целый час поди топать туда, — он громко вздохнул, нарочито вытирая несуществующий пот со лба, — и столько же обратно... Да мы бы уже давно на месте были, если б взяли лошадей!

Гийом, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— В прошлый раз, когда ты пытался спешиться, кобыла чуть не отправила тебя в ближайший пруд. — Его голос звучал ровно, но в уголках губ дрожала усмешка. — Держишься в седле, как пьяный мельник на льду. Да и мальчишкам верхом не уехать — или ты забыл, что их трое?

Пейоль скривился и язвительно оглянулся на запыхавшегося Дидье, который плелся позади, с присвистом дыша и время от времени останавливаясь, чтобы перевести дух. Лицо трактирщика было красным, как спелый помидор, жилет расстегнут, несмотря на прохладу. Свой неизменный фартук он, судя по всему, оставил.

— А зачем, спрашивается, наш уважаемый хозяин таверны увязался с нами? — громко поинтересовался Пейоль. — Неужто хочет посмотреть, как разлагающаяся тушка портит аппетит его постояльцам?

Гийом лишь пожал плечами:

— Спроси у него сам, если так интересно. — Он поглядел на небо, где облака сбивались в серые стаи. — Только давай топай поживее, а то еще и дождь пойдет, придется в слякоти ковыряться.

Пока шли, к их небольшой процессии присоединились еще несколько крестьян. Впереди всех шел бородатый дровосек с топором за поясом. За ним плелись двое хлебопашцев в грубых холщовых рубахах, испачканных землей — видимо работали на ближайшем поле, когда услышали новости. Все трое перешептывались, чуть ли не каждый шаг сопровождался нервным крестным знамением.

— Говорят, лицо у нее синее было... — донесся до Пейоля испуганный говорок одного из крестьян.

— А волосы белые, как у старухи... — добавил другой и стал в чем-то убеждать товарищей.

Дальше слуга уже не расслышал — Гийом ускорил шаг, чтобы не отстать, пришлось поспешить и Пейолю. Идти предстояло долго.

****

Место оказалось неглубоко в лесу, всего в двадцати шагах от дороги, но скрытое от посторонних глаз густыми зарослями орешника. Ложбина напоминала неглубокую могильную яму с покатыми боками, случайно вырытую самой природой. Тело лежало в этом естественном углублении, кое-как присыпанное смесью листвы и свежего хвороста — словно кто-то спешил скрыть свою добычу, но не удосужился сделать это как следует. Уж слишком небрежно были набросаны ветки.

Гийом спустился вниз по короткому склону и присел на корточки, его колени хрустнули, а плащ распластался по земле. Длинными пальцами здоровой правой руки он отбросил несколько веток, обнажив то, что пытался скрыть неизвестный убийца. Или неизвестные убийцы — кто знает. Перед ними лежала девушка. Молодая, не старше двадцати. Ее волосы, некогда золотистые, как спелая пшеница под августовским солнцем, теперь слиплись в грязные пряди и были перемазаны запекшейся кровью и лесным мусором. Лицо, еще не тронутое разложением, сохранило следы былой красоты — тонкие черты, высокие скулы, пухлые губы, теперь посиневшие. Судя по одежде — селянка, не из зажиточных.

— Живот и вправду вспорот от паха до груди, — пробормотал Пейоль, стоя сзади. Он не присел, лишь наклонился вперед, заложив руки за спину, как ученый, рассматривающий интересный экспонат. — Разрез ровный, точный. Следов борьбы нет. — Он свистнул сквозь зубы. — Будто мясник разделывал тушу. А вы что думаете, капитан?

— Мертва уж с неделю как, — он, нагнулся и потыкал в девушку подхваченной тут же веткой. — Уже начала пованивать. — В этот момент Гийом чем-то напоминал прозектора, выступающего перед студентами-медиками с лекцией по анатомии. — Повезло, что до нее не добралось зверье. Тут вон кишки чуть ли не наружу, а это же им первое лакомство…

Пейоль хмыкнул, словно соглашаясь с выводами хозяина. Тот же продолжал:

— Теперь разрез. Слишком аккуратный. Кто-то работал со знанием дела: возможно, лекарь. Или, как ты говоришь, просто мясник. Или…

— Или кто? — с живым интересом вскинулся слуга.

— Или кто-то, кто вспорол достаточно животов и очень поднаторел в этом деле…

Сзади кто-то словно зашелся в приступе громкого кашля. Пейоль осекся и оглянулся: Дидье, согнувшись, шумно избавлялся от остатков завтрака. Зрелище и так для непривычного человека было отвратительным, но эти невозмутимые рассуждения о свойствах мертвого человеческого тела доконали впечатлительного трактирщика окончательно.

Гийом молча посмотрел на трактирщика, но ничего не сказал. Ладонь капитана осторожно погладила землю вокруг кучи лесного мусора, которым было присыпано тело.

— Убили не здесь, — заключил он, поднимая к свету листок с едва заметным бурым пятном. — Крови почти нет — лишь несколько капель. Ее принесли сюда уже мертвой.

— Господи помилуй... — промямлил позади них пожилой крестьянин, его трясущиеся руки вновь совершили широкое крестное знамение. Лицо старика было серым, как пепел, а в глазах стоял страх. — Это наш старый барон... он-то любитель был по белобрысым девкам, — голос его дрогнул. — Чуть ли не каждую весну новую служанку в замок брал... . Точно он — вернулся с того света да взялся за старое. Душа, видно, покоя не знает...

— Да заткнись ты со своим призраком! — Пейоль обернулся, его всегда насмешливый голос теперь звенел от ярости. Он шагнул к старику и тот попятился. — Привидения ножами не машут, людей не режут!

Но пересуды крестьян не утихали: «Старый грех новую смерть родил...» — продолжал бормотать старик. «Земля пепел неотпетого барона не приняла...» — вторил ему дровосек, нервно почесывая затылок. Третий крестьянин соглашался, всхлипывая носом, точно хотел пустить слезу: «Точно он... девок пуще всего любил и после смерти к ним тянется...».

Гийом встал с колена, отряхивая испачкавшиеся штаны. Он огляделся. Селяне затянули свою песню про призрак старого барона и остановить их было уже невозможно — еще и слухов о всякой чертовщине не хватало. Дидье похоже закончил страдать и вытирал рукавом рот, то и дело отплевываясь. Лицо побелело, но смотрел уже уверенно — оправился от первого шока. Пейоль… Слуга, еще минуту назад стоявший за спиной, куда-то пропал. Ну, да ладно — пройдоха свое дело знает. Если не здесь, значит так надо.

Гийом выбрался из ложбинки, подошел к Дидье, сжал его локоть и оттащил, под сень старой лиственницы, чьи узловатые корни гигантскими ужами лезли из земли. Кора, покрытая глубокими трещинами, казалась шершавой кожей какого-то древнего существа.

— Слушай внимательно, — прошипел Гийом. Его пальцы впились в руку трактирщика и тот дернулся от боли. — Есть здесь хоть какие-то солдаты? Хоть один представитель власти, кто мог бы заняться этим делом?

Грузный кабатчик заерзал, его потные ладони нервно потерлись о бока. В глазах явно читалась паника, словно его поймали на чем-то запретном. Он оглянулся по сторонам, будто боясь, что их подслушают даже в этом глухом углу леса.

— Был... был у нас королевский сборщик налогов с охраной, — начал он, чуть ли не задыхаясь — видно еще не до конца отошел от вида мертвой девушки. — Но как только узнал, что земли теперь ваши... — Дидье сделал паузу, — да еще и что вы освобождены от податей по личному указу короля... наутро же свернулся и уехал.

«Еще и за трупы мне теперь здесь отвечать, побери черт этот Сеедьюр», — Гийом сжал зубы от злости, отсутствующая кисть напомнила о себе покалыванием. Он сплюнул и сурово взглянул в потное лицо трактирщика, буквально просверливая того насквозь.

— Твои голуби, — произнес он, разделяя каждое слово, — пока что останутся в голубятне. Мы попробуем разобраться в этом сами, без помощи Длани. Понял меня?

Трактирщик покраснел. Капли пота выступили росой на лысеющем лбу.

— Но... но если они сами узнают... — он возразил, одергивая жилет, беря себя в руки.

— Не узнают, — оборвал капитан. — Или думаешь, пацанята тоже подрабатывают, строча донесения гончим, в свободное от игр время? — он указал в сторону мальчишек, которые продолжали топтаться у спуска в ложбину.

Дидье сглотнул и, после минутной борьбы с самим собой, медленно моргнул, выражая согласие.

Тут раздался треск сучьев, и густые заросли буквально выплюнули Пейоля из чащи. Его короткие рыжие волосы торчали в разные стороны, а камзол облепили репьи. Слуга упер руки в колени, его спина поднималась и опускалась, как кузнечные мехи.

— Дьяволова... крапива... — харкнул он на землю и утерся грязным рукавом. — Весь в ожогах...

Отдышавшись, выпрямился, вскарабкался наверх и побежал к дороге, подбрасывая каблуками листья. Вернулся уже через несколько минут:

— В лесу ни следа, — доложил слуга Гийому, — Похоже, кто-то просто ехал мимо, остановился... — Пейоль шмыгнул носом и продолжил, — выволок дамочку из своей повозки, кареты или чего у него там было, присыпал на скорую руку и был таков. Как по мне, хозяин, все так и было.

Гийом, понимая, что догадка выглядит правдоподобно, качнул головой. Помолчал недолго.

— Нужна телега, — наконец сказал он, громко, чтоб его услышали крестьяне, которые по-прежнему переговаривались неподалеку, бросая испуганные взгляды на мертвую девушку. — Эй, вы кто-нибудь… — этим окриком капитан сумел привлечь их внимание. — Дуйте в село, найдите на чем увезти покойницу и доставьте ее в таверну. Пусть пока полежит на леднике.

Дидье, все еще стоявший тут же, вдруг побледнел, толстые пальцы судорожно затеребили полу жилета.

— В... в подвале? — он выкатил глаза. — На... на моем леднике? Где мясо хранится? Где...

— Ты хотел оставить ее тут на радость волкам? — Гийом даже бровью не повел,— Или может, предлагаешь похоронить без опознания и следствия?

Глаза трактирщика заметались от Гийома к телу и обратно, но в конце концов он сдался — это было видно по его обреченному виду, будто собрался на казнь.

А крестьяне уже наперегонки ковыляли к дороге, явно радуясь возможности оказаться подальше от этого зловещего места.

— И чтоб через два часа, не позже, доставили в таверну! — Пейоль вскарабкался по короткому склоны и закричал им вслед. — Быстро и аккуратно!

Последние слова потонули в шуме леса — ветер усилился, треща ветвями и шурша листьями.

Глава 5. Дела Пейоля

Гийом, Пейоль и Дидье нехотя поднимались по пыльной дороге, петлявшей серпантином по склону холма. Под ногами хрустели мелкие камешки, выбитые копытами лошадей и колесами повозок. Вот-вот должны были показаться руины Седьюра, за долгие годы почти исчезнувшие под зарослями затянувшего вершину кустарника. А потом — станет видно и таверну.

День еще не собирался сдаваться — до заката оставалось несколько часов, но воздух уже начал терять полуденное тепло. Ветер игрался с усталой осенней травой, что росла по обочинам дороги, разнося запахи нагретой земли и полевых цветов. Где-то в кустах трещали кузнечики, а высоко в небе кружил ястреб, высматривающий добычу.

Двор таверны «У старого дуба» был оживлен. Вокруг большого возка с наваленными коробами и бочками суетились трое. Гастон Большой, красный от напряжения, с грохотом переставлял ящики, его мощные руки с выступившими венами легко справлялись с грузом, который обычному человеку не поднять.

Рядом с ним работали двое незнакомцев — видимо, те самые охранники купцов, которые наконец-то починили колесо и догнали хозяев. Смуглый, подвижный, как ртуть мужчина — судя по всему это был Иво — успевал одновременно распрягать коней и что-то оживленно рассказывать, размахивая руками. Его речь лилась непрерывным потоком, словно ручей после весеннего паводка, а голубые глаза блестели от возбуждения.

Второй охранник представлял разительный контраст со своими товарищами — но было сразу понятно, что это и есть Гастон Маленький. Еще юнец, но уже крепко сбитый, под стать своему тезке, разве что ростом поменьше. Черные, как смоль, волосы падали на лоб, и он то и дело откидывал их быстрым движением головы, словно раздраженный жеребенок.

Гийом остановился на мгновение, наблюдая за этой сценой. Ветер донес обрывки болтовни Иво — что-то о сломанном колесе, о глупом кузнеце и о том, как им повезло найти подкову на дороге.

Пейоль тоже услышал это и хмыкнул:

— Вот бы и нам такую удачу... — пробормотал он, смахивая пыль с рукава. — Вместо убитых девок, да бумаг с цифрами.

Гийом не ответил, лишь тронул его плечом, мол, надо идти. Они зашли во внутрь, вслед за опередившим их Дидье.

В таверне по-прежнему было пусто. Купцы, по всей видимости, заняли комнаты наверху, а новых посетителей так и не появилось. Дидье, увидев это, сокрушенно вздохнул и направился на кухню.

Пейоль, переступив порог таверны, вдруг хлопнул себя по лбу, будто вспомнил что-то, о чем давно хотел спросить:

— Скажите, хозяин, а восемнадцать тысяч ливров — это много?

— С чего вдруг такие вопросы? — капитан искренне удивился.

— Ну как же! — слуга оживился, вытаскивая с грохотом из-под стола скамейку. — Это же шестьдесят процентов от тех тридцати тысяч, что обещали купцы. Интересно же, на что хватит?

Гийом рассмеялся, и сел на свое привычное место спиной к стене:

— На неплохой каменный дом в столице. В два этажа, с внутренним двориком. — Он начал загибать пальцы: — Плюс пара слуг, конюх, экипаж с лошадьми...

— Дом близко к дворцу? — с жадностью перебил Пейоль.

— Ну уж нет, — усмехнулся Гийом. — Но соседи будут приличные, не члены Совета, конечно, — владельцы крупных мастерских, купцы средней руки, офицеры в чине не ниже капитана... — Он замолчал, увидев мечтательное выражение лица слуги. — Что, уже строишь планы?

Пейоль потер руки, но Гийом быстро вернул его к действительности:

— Вот, что. Съезди-ка в село, разузнай там про девушку. Кто такая. Может, видели ее раньше.

Слуга поднялся и уже собирался уйти, как капитан остановил его.

— Дай мне пока те карты и расчеты, что сочинили наши братья-торговцы, — пока посижу, почитаю. — Надо же как-то отвлечься, а то лицо этой бедняжки до сих пор перед глазами стоит.

Пейоль небрежным жестом, сделавшим честь королевскому фокуснику, извлек чуть ли не из воздуха бумажный сверток, поклонившись передал его капитану. Потом по-военному щелкнул каблуками и развернувшись покинул зал.

Он углубился в расчеты торговцев, но мысли о происшествии не покидали его. Разбираться с этим, видимо, действительно придется именно ему: другой власти в округе нет.

****

Пейоль неторопливо въехал на крайнюю улицу, солнце золотило верхушки берез, выстроившихся молчаливыми стражниками у колодца. Толстяк повел носом: пахло чем-то вкусным. Шутиха брезгливо фыркала, нервно встряхивая гривой, когда очередная дворняга с лаем бросалась под ее копыта.

Село раскинулось перед ними — просторное и ухоженное, вырезанное из осеннего пейзажа умелым резчиком. Беленые домики с потемневшими от времени соломенными крышами стояли в строгом порядке, утопая в пышных палисадниках, где еще алели последние в этом году садовые цветы. Между домами виднелись аккуратные плетни, а за ними — огороды с усохшей ботвой картофеля.

В центре, на пересечении нескольких улиц, пустовала просторная рыночная площадь, окруженная полукругом торговых навесов. Их потемневшие от дождей балки сейчас нависали над сиротливо жавшимися руг к другу прилавками. Лишь у одного копошились две старухи в потертых платках, перебирая жалкие остатки товара — несколько яблок да связку сушеных грибов. Их сгорбленные фигуры казались частью этого увядающего осеннего пейзажа. Наперерез бросилась очередная собака.

— Спокойно, девочка, — Пейоль потрепал кобылу по шее, чувствуя под ладонью теплую холку. — Не бойся этих шумных дворняг. Они только лают, но кусаться не посмеют.

Он легко соскользнул с седла, и его сапоги мягко ступили на утоптанную пыль дороги. Взяв Шутиху под уздцы, Пейоль двинулся вперед, внимательно поглядывая по сторонам. Редкие встречные селяне, в свою очередь, смотрели настороженно — незнакомец с конем в поводу в добротной, хоть и походной одежде явно выделялся среди крестьян и ремесленников. Но Пейоль, не смущаясь, останавливал то одного, то другого прохожего, вежливо приподнимая шляпу:

— Хорошего вечера, добрый человек. Не соблаговолите ли уделить мне минутку?

И стоило ему представиться помощником нового хозяина Седьюра, как лица собеседников сразу менялись — в глазах появлялось что-то среднее между уважением и опаской, плечи распрямлялись, а голоса становились почтительнее.

— Не видели ли вы здесь, примерно с неделю-полторы назад, незнакомую девушку? — спрашивал он у каждого, тщательно подбирая слова. — Светлые, почти белые волосы, лет двадцати... Может быть, проезжала с кем-то? Путешествовала одна? Покупала что-нибудь?

Ответы были удивительно однообразными. Крестьяне, несмотря на искреннее желание помочь молодому слуге, лишь качали головами, вздыхали и уверяли, что никого похожего не видели. Да, и вообще, чужих, хоть и проезжих, в деревне уж дней десять как нет. И из своих девушек тоже никто не пропадал — все дочери, жены и сестры на месте.

Уже решившись уезжать, Пейоль задержался у входа в лавку, втянув носом сложный букет ароматов, струившихся из-под приглашающе приоткрытой двери. Горьковатое благоухание сушеного чабреца и душицы смешивалось со сладковатым душком вяленой рыбы. Над всем этим витал едва уловимый оттенок чего-то еще — незнакомого, но приятного.

Толкнув скрипучую дверь, он очутился в полумраке, солнечные лучи, пробиваясь сквозь запыленное окошко, золотили висящие под потолком связки трав. За прилавком сидел пожилой мужчина. Его лицо было окаймлено темной с проседью бородой. Руки перебирали связку кожаных ремней.

— Доброго здоровья, — вежливо произнес Пейоль, чувствуя, как витающие вокруг странные запахи обволакивают его. — Не встречалась ли вам в последние неделю-две здесь такая девушка — он тщательно описал каждую деталь одежды и внешности погибшей.

Хозяин лавки, представившийся как Жак-Луи, отложил ремни и задумчиво почесал бороду, отчего та зашевелилась, словно живая. Его проницательные глаза внимательно изучали Пейоля, скользя по его фигуре сверху вниз.

— Чужаки у нас-то бывают, — наконец произнес он осипшим голосом, — Но в основном те, кто мимоходом — купцы, солдаты, всякий сброд тоже случается. Есть те, кто останавливается в таверне у Дидье, — он махнул рукой в сторону двери, будто указывая направление. — А есть, кто и в поле потом под телегой ночует — там, у перекрестка. А вы, стало быть?..

— Я камердинер Его благородия господина Гийома Эстре, нового господина Седьюра, — торжественно произнес Пейоль.

Выражение лица лавочника изменилось — морщины на лбу разгладились, проскочило уважение.

— Если что вспомните — дайте знать, — сказал Пейоль на прощание. Он протянул руку, взял с полки леденец в форме петушка, — и бросил на прилавок мелкую монету, которая с легким звоном закатилась в щель между досками.

Жак-Луи, словно не заметив этого, поклонился, его борода колыхнулась. Дверь за спиной слуги закрылась, а через мгновение в лавке раздался скрип табурета — любопытный лавочник подошел к окну, чтобы еще раз взглянуть на удивительного посетителя.

На улице Пейоль задержался на мгновение, разворачивая леденец. Кристаллики сахара блестели на закатном солнце, как крошечные драгоценности. Он сунул петушка в рот, ощущая мгновенный прилив сладкого вкуса, и решил, что пожалуй хватит разговоров.

Он вздохнул, ощущая усталость после долгого дня, и потянулся к поводьям Шутихи, которая терпеливо ждала его. Не стал залазить в седло — решил пройтись, наслаждаясь вечером. Сумерки опускались на село, окрашивая беленые стены домов в мягкие лиловые тона. Последние солнечные лучи цеплялись за верхушки деревьев.

Улицы уже опустели. Лишь на окраине села, у колодца, мимо которого он уже проезжал сегодня, на фоне закатных лучей вырисовывалась женская фигура, склонившаяся над деревянным ведром. Пейоль замер, невольно затаив дыхание. Стройная дама в предвечерний час — есть ли картина в мире прекрасный.

— Добрый вечер, мадам, — произнес он, приблизившись к привлекшей его внимание селянке. Он сразу же отметил, что она еще довольно молода — лет двадцать пять. Поклонился с таким изяществом, будто находился не на пыльной сельской дороге, а в бальной зале королевского дворца. Его голос прозвучал мягко, почти нежно.

Та, к кому обращался Пейоль, обернулась, и слуга почувствовал, как у него перехватило дыхание. Перед ним стояла не просто красавица — ее тонкие, почти аристократические черты лица, высокий лоб и прямой нос больше соответствовали человеку благородного происхождения, чем жительнице заштатной баронии. Пепельного цвета — но не седого, а скорее необычно русого — волосы слегка выбивались из-под кружевного чепца. Но больше всего Пейоля поразили ее глаза — большие, серо-голубые, как летнее небо перед дождем, они смотрели на мир с какой-то грустной мудростью.

В подол ее простого, но чистого платья вцепился кареглазый мальчуган лет пяти. Увидев Пейоля, ребенок испуганно прижался к матери, не сводя с толстяка широко раскрытых глаз.

— Добрый вечер, месье, — ответила женщина, и Пейоль уловил в ее голосе легкую насмешку, когда она намеренно выделила последнее слово.

— Пейоль, к вашим услугам, — представился он, почувствовав, как по его щекам разливается румянец. Он даже потупился, что было для него совершенно нехарактерно. — Помощник нового владельца замка Седьюр. — Затем, словно оправдываясь, добавил: — Точнее того, что от него осталось... — но тут же спохватился и быстро продолжил: — Но и всех окрестных земель тоже.

Женщина внимательно изучала его, и Пейолю показалось, что в уголках ее губ дрогнула улыбка.

— Магда, — наконец представилась она, а затем легким движением руки подтолкнула вперед мальчика. — А это мой сын, Эдгар.

Пейоль, никогда не испытывавший особой любви к детям, почувствовал желание расположить к себе этого малыша. Он плавно опустился на корточки, стараясь не напугать ребенка, и оказался с ним на одном уровне.

— Очень приятно, месье Эдгар, — сказал он с непривычной для себя серьезностью, по-взрослому протягивая руку. В его голосе звучало такое уважение, будто он обращался не к пятилетнему ребенку, а к важному господину.

Мальчик сначала застенчиво опустил глаза, но затем, украдкой взглянув на добродушное лицо Пейоля, нерешительно улыбнулся и неуверенно пожал протянутые пальцы.

— Не боится ли прекрасная дама находится в сумерках одна, — начал галантную речь Пейоль.

— У меня есть защитник, — грустно улыбнулась она и погладила сына по голове.

— А ваш муж?..

— Погиб три года назад, — спокойно оборвала вопрос Магда, в ее голосе не было ни дрожи, ни надрыва. — Утонул на озере, когда рыбачил.

Пейоль внимательно посмотрел на нее, ожидая увидеть там боль или печаль, но ничего этого не было — словно она уже давно смирилась со своей потерей. И почему-то именно это задело его сильнее, чем любые слезы. В нем проснулось желание развеять эту невидимую грусть — он всегда умел находить нужные слова, чтобы развеселить и утешить.

— Значит, вы теперь одна управляетесь со своим хозяйством? — спросил он, намеренно переводя разговор в более легкое русло. Его взгляд скользнул по рукам красотки — узким, но с огрубевшими пальцами, на которых виднелись следы физического труда.

Магда улыбнулась, и в этот момент из-за угла вышли Иво и Гастон Маленький. Охранники, возвращавшиеся, судя по всему, с вечерней прогулки, замедлили шаг, явно заинтересовавшись этой встречей.

— Знакомые? — спросил Пейоль, внимательно следя за реакцией Магды. Он заметил, как ее пальцы слегка сжали край ведра, но лицо оставалось невозмутимым.

— Нет, — покачала головой женщина. — Но у нас много дорог пересекается неподалеку, таверна рядом... Мало ли, кто зайдет в село.

Последний отсвет солнца погас за холмами, оставив после себя лишь бледное сияние на западе. Леса на склонах сливались в единые темные полосы. Повисла предвечерняя прохлада, сверчки заводили свою монотонную песню в придорожных травах.

— Позвольте проводить вас до дома, мадам. Темнеет, а по улицам, как вы видели, ходят чужаки, — предложил Пейоль, почувствовав, как вечерняя сырость пробирается под одежду.

Он не стал дожидаться согласия Магды. Эдгар, забыв прежний страх перед незнакомцем, при участии Пейоля с восторгом вскарабкался на спину кобылы. Он бережно взял из рук Магды ведро с водой. Шутиха, почуяв скорый отдых, бодро зашагала, ее копыта мерно стучали по утоптанной дороге. Звонкий детский смех разносился по опустевшей улице.

— Держись крепче, месье Эдгар! — предупредил Пейоль, поправляя мальчика в седле. — Наша Шутиха хоть и смирная, но может и пошалить.

В окнах домов поблескивали огоньки. Где-то вдалеке залаяла собака, и ей ответил целый хор таких же сторожей.

— Вы часто здесь бываете? — спросила Магда после долгого молчания. Это прозвучало очень громко в вечерней тишине.

Пейоль заметил, как она смотрит куда-то в сторону, где темнели контуры холмов.

— Пока что только начали обживаться, — ответил он, стараясь разглядеть в полумраке выражение ее лица. — Но теперь, когда эти земли официально перешли к моему господину... — он сделал многозначительную паузу, — думаю, обоснуемся надолго.

Они шли по вечернему селу и болтали. Пейоль был само красноречие — рассказывал истории из своей жизни, весело шутил. Магда же больше слушала, лишь иногда смеялась, когда слуга выдавал очередную порцию баек.

Они свернули на узкую тропинку, ведущую к калитке дома Магды, который стоял почти на самом краю села — дальше уже начинались поля. Небольшой домик с соломенной крышей выглядел уютно, хотя и бедно. Низкий забор из серых камней кое-где покосился, но во всем чувствовалась забота хозяйки — подметенная дорожка, подкрашенные ставни, кусты роз у крыльца.

Магда остановилась, открыла калитку. Не сказав ни слова, она лишь коротко кивнула на прощание, приняла из рук провожатого ведро и, неловко стянув сына с лошади, втолкнула его внутрь двора, а потом и сама быстро пошла за мальчиком. Деревянная дверца скрипнула и негромко хлопнула.

Пейоль недолго подождал, вслушиваясь в звуки сельского вечера. Пахнуло дымком из трубы — Магда, видимо, разожгла очаг, чтобы приготовить ужин. Он вздохнул, развернулся и пыхтя вскарабкался на Шутиху. Кобыла, не разделяя настроение седока, бодро тронулась в путь.

Обратный путь до таверны Пейоль проделал в глубоких раздумьях. Мысли путались, перескакивая с одного на другое — серебряные шахты, которые могли бы принести его хозяину богатство, убитая девушка, чье лицо не выходило у него из головы, неожиданная встреча с охранниками купцов...

Но сквозь все это, как солнечный луч сквозь туман, пробивался легкий смех Магды — чистый, как родниковая вода, и такой же неуловимый. Он напоминал шуршание листьев черемухи, чьи заросли стеной обступили дорогу, по которой ехал слуга.

Где-то в темноте запел соловей, и его трель показалась Пейолю удивительно созвучной тому чувству, что поселилось в груди — тревожному и сладкому одновременно. А еще — он почему-то вспомнил сестру.

Глава 6. Украденное детство

Пламя бушевало в ночи, словно разъяренный дракон, выпускающий из пасти сотни огненных языков. Деревянные балки дома, где всего несколько часов назад еще звучал смех и пахло воскресным пирогом, теперь с треском рушились, рассыпаясь фонтанами искр. Восьмилетний Пейоль стоял на брусчатке городской площади, его худенькие пальцы вцепились в дорогую рубашку с любопытством смотревшего на пламя богато одетого прохожего.

— Папа там! Мама там! — захлебываясь слезами, кричал мальчик, пока зевака грубо отталкивал его.

— Прочь, оборванец! Видишь — тут не до тебя!

Босые ноги Пейоля, покрытые грязью и царапинами, впивались в камни мостовой. Жар от огня был таким сильным, что ресницы слипались, в горле стоял ком от едкого дыма. На руках он из последних сил держал трехлетнюю Лизон — тельце ее трепетало, а личико было мокрым от слез. В руке девочки была зажата маленькая деревянная кукла — единственное, что удалось спасти из огня.

— Не бойся, сестренка, — Пейоль сам едва сдерживая рыдания. — Все будет хорошо...

Вокруг царил хаос. Горожане с криками бегали с ведрами воды, образуя живую цепочку от колодца до пожара. Их лица, освещенные зловещим заревом, были искажены гримасами ужаса.

— Третий дом уже занялся! — орал кто-то в толпе. — Поливайте стены!

Старая мадам Лефевр, соседка, вдруг остановилась перед Пейолем. Ее морщинистое лицо, обычно такое строгое, сейчас выражало неподдельное сострадание.

— Бедный мальчуган... — вымолвила она, наклоняясь. — Твои родители были самыми добрыми людьми на нашей улице. — Она сунула ему в руки краюху черствого хлеба. — Теперь ты должен быть сильным. Для сестренки.

Пейоль хотел что-то сказать, попросить о помощи, но старуха уже поспешила прочь, присоединившись к цепочке людей тушивших пожар. Хлеб он разделил с Лизон — крохотные кусочки она брала своими тонкими пальчиками.

Ночь они провели в полуразрушенном амбаре на окраине города, куда их сжалившись пустил внезапно раздобрившийся сторож. Лизон дрожала как осиновый лист, ее маленькие ручки цеплялись за брата.

— Я боюсь, Пей... — всхлипывала она.

Он обнял ее крепче, закутав в свою рубаху, и запел колыбельную, которую мать пела им в дождливые вечера. Голос мальчика срывался, а в носу щипало от въевшегося запаха гари.

Утро встретило их равнодушным солнцем, пробивающимся сквозь утренний туман. Пейоль, держа Лизон за руку, брел по оживающим улочкам. Девочка спотыкалась на каждом шагу, но мужественно шла за братом.

У пекарни, откуда валил дурманящий аромат свежего хлеба, Пейоль остановился. Живот сводило от голода так сильно, что в глазах потемнело.

— Добрый господин пекарь... — чуть ли не простонал он, подходя к прилавку. — Подайте сироткам кусочек хлеба...

Бочкообразный хозяин с закатанными рукавами и лицом, красным от жара печи, даже не взглянул на них.

— Прочь отсюда, воришки! — рявкнул он, размахивая деревянной лопатой. — Видать, мать твоя была потаскухой, а отец — какой-нибудь пьяный матрос, теперь по миру шатаетесь!

Лизон испуганно прижалась к брату, а Пейоль молча увел ее прочь, сжимая кулаки от бессильной злости.

Дни превратились в череду бесконечных скитаний. Они ночевали в пустых бочках за рынком, где пахло прогорклым маслом и гнилыми овощами. Прятались под мостом, пытаясь усидеть на скользких от тины камнях и при этом не задохнуться от запаха стылой воды и дохлой рыбы. Питались чем придется — украденными яблоками, объедками из помойки за трактирами, иногда добрые торговки бросали им подгнившие овощи. Чтобы успокоить сестру, Пейоль напевал ей колыбельную, которая так любила перед сном им петь мать:

В зыбком лунном свете, милый друг Пьеро,

Мне для пары строчек одолжи перо.

В доме — тьма с порога, нет в печи огня…

Друг мой, ради Бога, обогрей меня...

Лизон слабела с каждым днем. Ее щеки теперь почти постоянно горели болезненным румянцем, а кашель становился все глубже и болезненнее. Однажды утром Пейоль не смог разбудить сестру. Она была неестественно холодной, а на губах застыла улыбка. Руки вцепились в облезлую деревянную куколку.

— Лизон? — тряс он ее, не веря своим глазам. — Лизон, проснись! Мы сегодня... мы найдем теплый угол... я украду для тебя новое платьице...

Но ее глазки оставались закрытыми. Только тогда Пейоль понял — его слезы, капающие на безжизненное личико, уже ничего не изменят.

Какой-то старик-бродяга, от которого разило дешевым вином и потом, помог ему выкопать неглубокую ямку за городской стеной. Они завернули Лизон в тряпки, украденные накануне с чьей-то бельевой веревки, положили в неглубокую ямку и забросали землей. Надгробием сестре стал круглый камень, выпавший из разрушившейся в этом месте кладки.

— Земля ей пухом... — пробормотал старик, перекрестившись. — Тебе бы, парень, куда податься...

Но Пейоль не слышал его. Он стоял над маленьким холмиком, свирепо сжав кулаки, злясь на самого себя за то, что оказался таким беспомощным.

****

После смерти сестры Пейоль словно растворился в городских трущобах, став одной из тех теней, что скользят по грязным улочкам, не привлекая внимания. Его жизнь теперь состояла из перемещений между рынком, где пахло спелыми фруктами и жареными каштанами, и портовыми складами, откуда доносился запах соленой рыбы и смолы. Он научился двигаться бесшумно, как кошка, сливаясь с толпой, ловкие пальцы привыкли выхватывать фрукты с лотков, не задевая соседних плодов, а вскоре начал осваивать и более сложное искусство — прихватывать вещи подороже, оставленные нерадивыми горожанами без присмотра — шляпы, плащи, трости, а если повезет, то и заплечные мешки.

Однажды весенним утром, когда ледяной воздух щипал босые ноги, а желудок сводило от голода, Пейоль не устоял перед ароматом свежей выпечки. Хлебная лавка мадам Бушер казалась такой теплой и уютной, что он, забыв об осторожности, схватил с прилавка душистую булку.

— Ага, попался, воришка! — раздался скрипучий голос. Проворная рука хозяйки вцепилась в его воротник. — Уже третий раз за неделю таскаешь! На этот раз тебе не сдобровать!

Его избили так, что он два дня пролежал без движения в вонючем подвале за лавкой, куда его бросили «чтобы подумал о своем поведении». Каждый вдох давался с болью, а синяки на теле сливались в одно багровое пятно. Именно там, в этом зловонном полумраке, когда боль и отчаяние достигли предела, он услышал шорох у зарешеченного окошка.

— Эй, крысенок, хочешь есть? — раздался насмешливый голос.

Пейоль с трудом поднял голову. С обратной стороны решетки торчала кучерявая голова подростка лет четырнадцати — с хищным прищуром и ухмылкой во всю физиономию. Его лицо было испачкано сажей, а в руке он держал кусок сыра.

— Я... — Пейоль попытался ответить, но пересохшее горло издало только хрип.

— Меня зовут Грель, — продолжал незнакомец, просовывая сыр сквозь прутья. — А ты, я вижу, еще не освоился в наших краях.

Пейоль не стал церемониться — он впился в брошенную ему еду зубами, не обращая внимания на голоса, доносившиеся с улицы.

— Ну что, Князь, берем его? — спросил Грель, оборачиваясь куда-то назад. Если бы Пейоль находился в этот момент не внутри, а снаружи, то увидел бы высокого паренька, стоявшего чуть в стороне от толпившихся у окна мальчишек-оборванцев.

Тот, кого называли Князем, лениво подошел к решетке и нагнулся. Он выглядел лет на шестнадцать, был тощим, но жилистым, левую щеку пересекал длинный шрам. Узкие колюче глаза изучали Пейоля, как хищник добычу.

— Вытащите его, — наконец произнес он. — Посмотрим, на что годится.

Снаружи что-то зашуршало, потом заскрипело, решетка отодвинулась. Так Пейоль оказался в шайке, которая стала его новой семьей. «Речные крысы» — дюжина беспризорников в возрасте от восьми до шестнадцати — промышляли мелкими кражами, грабежами загулявших и перебравших вина горожан, а также мелкими аферами. Законы этой стаи были просты и жестоки — их объяснил Пейолю Князь в первую же ночь:

— Воруем у всех, кто слабее. Никто не работает в одиночку — за спиной каждого должен стоять товарищ. Добыча делится поровну, но тому, кто ничего не принес — ничего и не достается. Предателей бьют. Трусов бьют. Жадин бьют вдвое сильнее.

Первое время Пейоль работал «приманкой». Его облачили в украденную где-то приличную одежду — рубашку с кружевным воротником и короткие штанишки, которые сделали сироту похожим на сынка небогатого купца. Мальчик должен был притворяться больным или потерявшимся, валяясь на мостовой и стеная, пока сердобольные горожане собирались вокруг. В этот момент остальные «крысы» ловко обчищали карманы зевак.

— Ой, мама, где ты? — причитал Пейоль, катаясь по грязи и искусственно закатывая глаза. — Я заблудился! Помогите!

Его природный талант к притворству быстро сделал мальчугана любимцем шайки. Но настоящий успех пришел, когда он начал осваивать карманные кражи. Грель, считавшийся лучшим «щипачом» в банде, с удивлением наблюдал, как новичок за неделю освоил то, на что у других уходили месяцы. И это при том, что Пейоль с детства был склонным к полноте: хоть за месяцы скитаний и похудел, но у «Крыс» снова начал отъедаться. Однако его пухлые пальцы все равно, казалось, творили невозможное.

— Смотри-ка, — бормотал он, наблюдая, как Пейоль ловко вытаскивает кошелек у зазевавшегося купца. — Да ты прирожденный вор, малец!

Пейоль быстро понял все тонкости ремесла: как выбрать жертву по одежде (богатые носили кошельки во внутренних карманах), как незаметно подойти (всегда с подветренной стороны, чтобы не почуяли запах), как отвлечь внимание (уронить монету или громко чихнуть). Вскоре он уже превзошел учителей, нередко принося в общий котел больше других.

****

Той зимой, когда Пейолю только-только исполнилось шестнадцать, мороз сковал город так, как не случалось много лет. Говорили, что вороны замерзали на лету, падая на землю с глухим стуком. Мостовые покрылись толстым слоем льда, и редкие прохожие передвигались осторожно, словно хрупкие стеклянные фигурки.

Однажды утром, когда Пейоль с Грелем пробирались к рыночной площади, их внимание привлекла сгорбленная фигура у церковной паперти. Старуха, завернутая в лохмотья, дрожала, ее синие губы бубнили молитву, а изо рта вырывались слабые клубы пара.

— Смотри-ка, эта древняя клуша опять тут торчит, — усмехнулся Грель, потирая окоченевшие пальцы. — Каждый день здесь, как памятник. Давно бы померла, глядишь, и поменьше грязнуль было бы на улицах.

Пейоль не ответил. Вдруг перед глазами встал образ его умершей сестренки — такой же беспомощной и замерзающей. Не сказав ни слова товарищу, он скрылся в толпе. Грель, помедлив мгновение, рванулся следом.

Через десять минут Пейоль вернулся к церкви, неся в руках отличный меховой плащ, который стащил из купеческих саней, остановившихся перед лавкой на соседней улице. Старуха сначала отшатнулась, когда он набросил теплое одеяние на ее плечи.

— Возьмите, бабушка, — он говорил, а сам опасливо озирался по сторонам. — Это вам.

— Ты что?.. — старческие пальцы дрожащими движениями ощупали теплую подкладку. — Да как же я...

Но подросток, сделавший доброе дело, уже исчез. Короткое время спустя он встретился с Грелем у условленного места — за мясными рядами, где вонь перебивала мороз.

— Где пропадал? — нахмурился тот. Пейоль молча показал на пустые руки. — А плащ-то где? Ты же его стянул, я видел!

Когда Пейоль признался, что отдал добычу нищенке, лицо Греля исказилось от негодования.

— Ты что, совсем дурак? — зашипел он, хватая Пейоля за рукав. — Нас за такое Князь прибьет! Это же чистый убыток!

Они припустили во всю прыть к своим. Грель всю дорогу бормотал проклятия, а Пейоль молчал, чувствуя странное тепло в груди — сродни разливающимся по телу вину.

И действительно, когда вечером после сбора в их подвале Граф узнал о происшествии — Грель не стал молчать — лицо главаря перекосило от ярости. Он редко выходил из себя, но если уж злился, то всем становилось страшно.

— Мы не благотворители, щенок! — он ударил кулаком по гнилому столу, отчего тот затрещал. — Ты нарушил правило. А значит — будешь наказан!

Кара была жестокой. Он лично отдубасил Пейоля, а затем приказал лишить его доли на неделю. Лежа в углу на гнилой соломе, с разбитыми губами и ноющим боком, Пейоль удивлялся сам себе — он не чувствовал раскаяния, ведь и даже теперь был уверен, что поступил правильно.

Спустя несколько дней, когда синяки начали желтеть, а боль в ребрах стихла, Пейоль снова вышел на дело. На этот раз с ним пошел сам главарь Крыс, который лично решил присмотреть за провинившимся воришкой.

У аптечной лавки, откуда пахло травами и чем-то химически-резким, они заметили девочку-подростка, одетую небогато, но чисто. Она неуверенно разглядывала витрину с пузырьками, а затем робко вошла внутрь.

— Видал? — Князь толкнул Пейоля локтем. — То, что надо. Ступай, достань кошелек, а я прикрою.

Пейоль скользнул следом за девчонкой внутрь. Там воняло еще сильнее — камфорой, мятой и чем-то горьким. Жертва даже не заметив преследователя, подошла к прилавку.

— Порошки для мамы... — ее голос дрожал. — Доктор сказал, без них она... она не переживет зиму.

Аптекарь, сухой старик в очках, недовольно поморщился:

— Деньги вперед. Восемь серебряных.

Девушка сунула руку в складки своей поношенной накидки — и Пейоль увидел, как ее лицо побелело. Она снова обыскала карманы, глаза наполнились слезами.

— Я... я точно взяла... — прошептала она.

В этот момент Пейоль почувствовал как тугой мешочек в руке, который миг назад покинул карман девчонки, словно раскаленный жжет пальцы. Он взглянул на девушку — на ее мышиного цвета накидку, несуразные башмаки, красные от мороза руки. Перед глазами снова всплыл образ Лизон.

— Сударыня, вы обронили, — сказал он громко, протягивая кошелек.

Девушка благодарно взглянула на вежливого паренька, но тот уже выбежал на улицу. Князь все сразу понял по виноватому лицу Пейоля.

— Тебе конец! — раздалось злобное шипение, стоило только им свернуть в первый попавшийся безлюдный проулок. — Ты опять...

Князь даже не стал дожидаться объяснений. В его руке блеснул нож, Пейоль едва успел отпрыгнуть. Лезвие лишь слегка оцарапало плечо, оставив тонкую красную полоску.

По пути в подвал горе-воришка затерялся в толпе и скрылся от Князя. Той же ночью, когда все крысы заснули, Пейоль тихо, словно кот, пробрался в так и не ставшее домом логово и собрал свои жалкие пожитки в узелок — рваную рубаху, пару монет, припрятанных на черный день, и деревянную игрушку, оставшуюся от Лизон. Дорога за городскими воротами была темной и пустынной, но страх придавал сил. Пейоль шел вперед, не оглядываясь, в голове звучало:

«В зыбком лунном свете, милый друг Пьеро,

Мне для пары строчек одолжи перо.

В доме — тьма с порога, нет в печи огня…

Друг мой, ради Бога, обогрей меня».

В зыбком лунном свете проворчал Пьеро:

«Спят в кроватках дети, спит в столе перо.

Постучать к соседке, видно, невдомёк?

У нее на кухне жарок огонек!»

В зыбком лунном свете к ней он постучал.

«Кто в такую пору?» - голос отвечал.

Он в ответ: «Откройте, я не вор, не плут –

Ищет в этом доме Бог Любви приют!»

Ночью под луною не увидел я,

Что нашли те двое в поисках огня.

Так и не узнал я, где перо теперь…

Лишь закрылась, скрипнув, за двоими дверь...

Так начались его странствия. От ярмарки к ярмарке, от города к городу, он совершенствовал свое мастерство карманника, научился играть в кости и обманывать доверчивых крестьян и горожан. Однако в отличие от многих собратьев по ремеслу, Пейоль всегда следовал своему главному правилу — никогда не обманывал тех, кому и так нечего терять.

Глава 7. Опасные гости

Пейоль добрался до таверны «У старого дуба», когда уже окончательно стемнело. Он гнал во всю мочь, поэтому Шутиха тяжело дышала, крупные капли пота стекали по ее бокам, смешиваясь с дорожной пылью. Слуга бросил поводья подбежавшему племяннику Дидье, потом, чуть помедлив, сунул Жаку мелкую монетку.

Возле конюшни, освещенный мягким светом фонаря, суетился Гастон Большой. Его массивная фигура сгибалась под тяжестью ящиков, которые он перетаскивал в сарай. Его товарищи, судя по всему, еще не вернулись.

— Ну как, доволен прогулкой? — раздался голос Дидье, который пристроился у входа в таверну с трубкой в зубах.

— Как кот в сметане, — отмахнулся Пейоль. — Только сметану надо еще слизать.

Внутри пахло свежим хлебом и жареным мясом. Гийом сидел за своим привычным столом у окна, все еще разбирая бумаги. Перед ним стояла глиняная кружка и тарелка с недоеденным вишневым пирогом. Слуга втянул воздух ноздрями — пахло аппетитно.

— Доклад? — спросил капитан, отодвигая кубок с вином.

Пейоль рухнул на скамью, бросив рядом с собой плащ, косясь на пирог. Руки дрожали от усталости, а в горле стоял ком.

— Ничего существенного, — он стянул со стола кубок и сделал несколько глотков, но к еде хозяина прикасаться не стал, хоть есть и хотел. — Девушка точно не отсюда. Никто ничего не слышал и не знает — местные тоже не пропадали. — Он снова выпил, чувствуя, как прохладная жидкость обжигает пересохшее горло. — Зато познакомился с одной вдовушкой... — добавил он с нарочитой небрежностью, — но это уже другая история.

Гийом хмыкнул, губы дрогнули в полуулыбке, но он не стал развивать тему, лишь покачал головой. Вместо этого его лицо озарилось редкой улыбкой, которая преобразила суровые черты.

— А у нас новости, — сказал он, понизив голос и наклоняясь вперед. — Приехал помощник поверенного — Капитан потер переносицу, пытаясь вспомнить имя. — этот... как его... Гуго. — Говорит, скакал весь день, представился мне, да завалился спать. Сам мэтр Брюлло уже в пути, будет завтра утром. Наконец-то все оформим.

Пейоль лениво потянулся, кости затрещали после долгой верховой езды. Он закинулв ноги на табурет, стоявший рядом.

— Вот и славно, — протянул слуга, закрывая глаза на мгновение. — А то я уже начал думать, что этот ваш поверенный — мифический персонаж, вроде лесного духа.

— Еще бы не славно, — проворчал капитан, снова берясь за бумаги. — Кучу времени ждем, как дураки, — он постучал костяшками пальцев по столу. — Завтра, если все пройдет как надо, я, наконец, стану полноправным хозяином этих развалин.

Пейоль обратил внимание, что таверна пуста.

— А где купеческие охранники? — спросил он, понижая голос. — Надо бы и их допросить, пока не разбежались.

Как будто в ответ на его слова, входная дверь скрипнула, и в проеме показалась смуглая фигура Иво. Его глаза бегали по залу, отражая огоньки светильников.

— Эй, парень! — громко окликнул его Пейоль,.

Иво вздрогнул. После секундного колебания, явно взвешивая возможные последствия, он нехотя направился к их столу.

— Мессиры? — его голос звучал натянуто бодро, — Вам чего-то нужно?

— Знаешь, кто я? — оперся спиной о стену Гийом.

Иво нервно облизнул губы, его кадык заметно дернулся.

— Да, господин, месье Юбер сказал мне. Вы... вы новый владелец этих земель.

— Скажи-ка, друг, — Гийом похлопал по скамье рядом с собой и подвинулся. — А вообще, садись для начала. Неудобно на тебя снизу вверх смотреть.

Охранник неуверенно пожал плечами и опустился рядом с капитаном и тоже завистливо взглянул на остатки выпечки.

— Ты давно путешествуешь с купцами? — продолжил допрос Гийом, наливая Иво кружку эля.

— Три недели почитай, — ответил тот, жадно хватая кубок дрожащими руками. Он поднял глаза, словно высчитывая время в уме, — Да, так и есть — двадцать дней.

— А где бывали? — мягко спросил капитан, подвигаясь ближе.

— Да в основном по округе ездили — Седьюр и все, что рядом: там купили, тут продали. — Иво махнул рукой. — Ничего особенного.

Капитан, сделал вид, что просто поддерживает дружескую беседу ни о чем, и спросил.

— А где вы были с неделю-полторы назад, не припомнишь?

— Мы ж почти все время в дороге. Но один раз останавливались тут неподалеку, в деревеньке, вроде Мензо называется — полдня пути отсюда, — простодушно ответил он, замявшись. — А что такое? Да вы у господ Юбера и Тибо спросите, они-то все выложат.

— Ну, мы и их спросим, — вставил Пейоль, — Так и ты расскажи. Чего там делали?

— Да так... дела купеческие, — голос охранника стал тише, он оглянулся через плечо, словно боясь, что услышат наниматели. — Вообще, я не знаю, можно ли мне про это...

Пейоль улыбнулся, но в его глазах не было ни капли тепла.

— Можно-можно, — успокаивающе протянул он, кладя руку на плечо Иво и заботливо пододвигая ему тарелку с пирогом. — Господин Гийом и твои хозяева — партнеры, понимаешь ли. Вот он и интересуется, все ли идет по плану.

— Вот у них бы и узнали, господин. — Иво съежился, будто пытаясь стать меньше. — А я-то что? Я ничего не знаю...

— Так с кем ты говоришь, они там встречались? — встрял снова Гийом. Он подумал, что, несмотря на кажущуюся суровость, разговорить этого парня будет проще простого.

— Старики какие-то, — хмыкнул Иво, сунул в рот кусок и начал жевать так быстро, что вишневый сок стал капать изо рта. — Вообще, чудное дело. — он наклонился вперед, и Пейоль почувствовал ягодный запах из его рта. — Приехали, значит, мы на постоялый двор. Меня с ребятами, господа Юбер и Тибо отпустили чуть ли не на сутки. Идите, говорят, хоть пьянствовать, хоть по девкам. Только попросили, чтоб кто-нибудь один товар сторожил в сарае.

Иво широко разинул рот, вдохнул с присвистом и шумно чихнул — да так, что капли вишневого цвета усеяли росой бумаги, разложенные на столе.

— Я-то ни по женщинам не ходок, ни до вина не охоч, а Гастоны ушли кутить. Большой вернулся под утро, а Маленький — ажно на следующий вечер. Этим только волю дай, тем более они сами из оттудова же — из этого Мензо.

— А купцы-то что? — уточнил капитан, не обращая внимания на то, как парень доедает его пирог.

— А ничего. Заперлись наверху в комнатах, с теми двумя дедами. — Иво понизил голос до шепота, его глаза расширились. — Старики страшные, что сама смерть — морды бледные, точно мелом измазанные, — он выкатил глаза, вспоминая тех стариков. — Это вы не подумайте, что я так говорю, потому что сам смуглый. Но они-то вроде крестьяне, а как глянешь, то будто ни разу на солнце и не были.

— Под землей значит землю пахали, — хохотнул Пейоль.

— Вот-вот, — оживился Иво, он явно был рад возможности разделить свои мысли хоть с кем-то. — Как будто призраки какие, а не люди. И разговаривали всегда тихо-тихо, не слышно почти...

— Иди, — оборвал его Гийом, махнув культей. — Спасибо тебе.

Иво бочком отошел в сторону, почесал в затылке и уже в третий раз за вечер пожал плечами. Покрутился в центре зала, потом занял один из дальних столов и поманил к себе стоящего за стойкой Грегора.

— Ничего не понимаю, — буркнул Пейоль, следя за удаляющейся фигурой охранника. — Призраки-бароны что ли?

— Бывшие шахтеры, — коротко бросил Гийом, разглядывая свои ногти. Видя, что слуга так и не уразумел, он пояснил: — Торговцы же тут всю округу облазили, собирая информацию о серебряных рудниках.

— А-а-а, — понимающе протянул толстяк, почесывая подбородок. — И что?

— И то, что купцы-то точно не причем, — капитан отхлебнул вина. — Я про убийства. Шахты — черт с ними. А вот, что охранники отлучались это подозрительно. За полные сутки от Мензо до места убийства два раза в оба конца обернуться можно.

Гийом внезапно впился взглядом в Пейоля, его глаза стали жесткими.

— Знаешь-ка, друг...

— Что, хозяин? — слуга насторожился, почувствовав перемену в тоне.

— Дуй наверх и порасспрашивай господ Юбера и Тибо — как ты умеешь сладко и ненавязчиво — про ту поездку. — Капитан почесал культей лоб. — Про шахты можешь особо не вытягивать ничего — просто пусть, хоть исподволь, это подтвердят.

Гийом посерьезнел, его голос стал тише, но тверже:

— Главное — уточни, когда это было и действительно ли Гастоны по нескольку часов блуждали неизвестно где без пригляда.

— Все понял! — Пейоль подскочил, опрокидывая скамью. Громыхая сапогами, он унесся по лестнице вверх, по пути чуть не сбив неуклюже замершего Грегора, который уже тащил Иво какую-то снедь. Смех толстяка, полный искреннего веселья, заполнил всю таверну.

****

На дворе уже стояла глубокая ночь, когда Гийом наконец лег спать, так и не дождавшись Пейоля. Комната капитана на втором этаже таверны была маленькой, но чистой. Лунный свет, пробивался сквозь неплотно пригнанные доски закрытых ставней. Он долго ворочался, прежде чем уснуть — предстоящий завтрашний день, а точнее долгожданная встреча с поверенным, не давали покоя.

Спустя долгое время, чуть только придремал, сон прогнал едва слышный скрип половицы в коридоре у двери. Рука сама потянулась к палашу, висевшему в ножнах на спинке кровати. В следующий момент дверь бесшумно приоткрылась, и в комнату скользнули две фигуры с закрытыми лицами.

Он замер, притворяясь спящим, сделав вид, будто во сне непроизвольно накрыл рукоять своего оружия правой рукой. Сквозь неплотно прижатые веки видел — вошли двое. Один из ночных гостей стараясь не шуметь, подкрался к кровати, поднял руку — что-то блеснуло. В последний момент, опережая удар, гвардеец молнией откатился в сторону — к стене, и кинжал ажно в локоть длиной вонзился в подушку. Взвился фонтанчик пуха. «Ах ты!..» — прошипел нападавший и отступил на полшага назад, замахиваясь еще раз.

Гийом пружиной оттолкнул черную тень ногами и вскочил, вытягивая палаш из ножен. В темноте завязалась яростная схватка. Нападавшие орудовали своими одинаковыми короткими клинками, и только это спасало капитана. Рубились они отменно, да и нападали умно — одновременно, с разных сторон. Единственное, что выручало капитана — его собственное оружие. Благодаря длинному палашу он мог хоть как-то держать противников на расстоянии.

Подлови эти убийцы гвардейца где в другом месте, и у него не было бы шансов — рано или поздно загоняли бы и, в конце концов, прирезали. Но в таверне он был не один. Понимая, что надо привлечь к себе внимание, яростно сражавшийся Гийом старался производить, как можно больше шума. В соседней комнате за стеной дрых верный Пейоль. Уворачиваясь от очередного удара, капитан с грохотом повалил на пол колченогий табурет, потом в прыжке пнул стоявший на полу кувшин с водой — да так, что тот впечатался в стену, разбился и обдал всех присутствующих брызгами.

Наконец, в коридоре загомонили, затопали, дверь снова открылась — в коридоре стоял покачиваясь слуга в одном исподнем. В каждой руке блестело по метательному ножу.

— Бей их, — истошно заорал уже задыхающийся от этого безумного танца Гийом.

— Вот, же ж, — зарычал слуга, оценивая ситуацию.

Смертоносное орудие молнией пролетело через комнату. Но то ли было слишком темно, то ли спросонья Пейоль не смог прицелиться как следует, но лезвие просвистело мимо и, задрожав, вошло в стену. Толстяк хрюкнул, перебросил второй нож в правую руку и сделал вторую попытку. В этот раз получилось лучше: один из соперников Гийома пошатнулся, но радоваться было рано — просто задело левое плечо.

Тем временем, за спиной Пейоля появились новые люди, зазвенела сталь. Нападавшие поняли, что пора ретироваться. Тот, что стоял ближе к окну, не стал мудрствовать, а просто прыгнул в ночь — как стоял, боком, даже не поворачиваясь. Бухнули распахнувшиеся ставни, а несостоявшийся убийца мешком вывалился наружу.

Его подельник на секунду замешкался, но трезво оценив свои шансы, тоже решил бежать. Гийом, поняв, что и второй убийца сейчас скроется, отбросил в сторону палаш и, вытянув руки, тигром прыгнул на уже показавшего спину незваного гостя. Но тот, словно у него были глаза на затылке, слегка подался в сторону, и рука капитана лишь смогла ухватить воротник. Раздался треск, Гийом рухнул на пол, сжимая в руке кусок черной ткани. А злоумышленник нырнул в окно вслед за своим товарищем — скользнул рыбкой между торчащими осколками стекла, прыгнул в ночь, как в темную воду.

Пейоль ворвался в комнату. Бесцеремонно перепрыгнул лежащего на полу Гийома и уперся руками в подоконник:

— У-у, ни черта не видно — ушли, — провыл он и злясь хлопнул себя ладонями по бедрам. Потом почти сразу же взял себя в руки и подал руку капитану, и помогая ему подняться. Произнес, словно оправдываясь. — Там внизу копна сена. Повезло мерзавцам.

— Жаль никто не догадался в ней вилы забыть. — Гийом зло сплюнул. — Ну, что думаешь? Кто это?

— Гастоны! — яростно проревел Пейоль.

— Мы уже здесь, господин капитан! — в комнату вломились, бряцая оружием телохранители купцов. Все трое: сначала влетел со своей короткой секирой наперевес Гастон Большой. Следом за ним — с кинжалом в руке — Иво, а позади маячил Гастон Маленький.

— И мы, мы тоже идем на помощь, — откуда-то издалека в коридоре раздался тонкий голосок Юбера.

— Экий поворот, — почесал в затылке Пейоль и снова выглянул в окно, как бы прикидывая, успели бы Гастоны, будь они убийцами в черном, спрыгнуть на землю, на бегу переодеться, забежать в таверну и подняться по лестнице. Выходило, что нет.

— Мы тут в зале были, — как бы читая мысли слуги, сообщил Иво, оглядывая комнатушку.

— В кости играли, ага, — поддакнул ему своим басом Гастон Большой.

Гийом заморгал. Мозаика, еще несколько часов назад, вроде бы сложившаяся в его голове, снова. Он опустил глаза на свой кулак, в котором все еще был зажат кусок черного воротника. Под пальцами что-то блеснуло. Капитан завел руку за спину.

— Благодарю вас господа за хорошую реакцию, но мы вроде как тут уже справились, — он улыбнулся, словно ничего страшного и не произошло.

— Возможно вам стоит выйти и осмотреться, — мягко произнес Пейоль. — Вдруг это было покушение не на господина Эстре, а… на ваших хозяев. Или чего хуже… — он заговорщицки понизил голос. — На их товары, которые вы должны стеречь.

Гастон Большой хмыкнул, признавая, что в словах толстяка есть логика, и троица вояк удалилась, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Гийом жестом попросил слугу зажечь лампу. Сел на кровать, дождался когда станет светлее, а потом вытянул перед собой правую руку и разжал ладонь. Темной бабочкой вырванный кусок воротника упал на пол, а вслед за ним скользнула металлическая желтая капля, но пролетев с половину локтя, повисла в воздухе. Капитан и его слуга пристально смотрели в одну точку: на цепочке, обвившей пальцы гвардейца висел покачиваясь маленький медный медальон, украшенный замысловатым вензелем — тремя лилиями.

— Ортанский, — мрачно произнес Гийом. — Это его герб.

— Опять она? — скривился Пейоль. — Вспоминая ненавистную шпионку герцога.

Капитан поднес блестевшую солнцем в неярком свете лампы безделушку к лицу.

— Другой медальон — украшение Мелиссы, я точно запомнил, — он словно убеждал сам себя. — Тот был старый и потертый, а этот — как новенький.

— Значит, помимо сумасшедшего мясника, который вспарывает девкам животы, нам надо вдобавок остерегаться еще и сумасшедших убийц, подосланных сумасшедшим герцогом — так? — без тени веселья спросил Пейоль?

— Похоже на то. А вообще, знаешь что, дружище…

— Что, хозяин? — Пейоль протяжно зевнул.

— Ничего. Иди-ка ты спать, — капитан зевнул и потянулся. — Гастоны и Иво все равно теперь будут, как овчарки нарезать круги всю ночь по двору, охраняя купеческое добро, так что опасность нам больше не грозит — сегодня точно.

— Могу лечь здесь, на полу.

— Не надо. Иди, — отрезал Гийом, представив, что придется всю ночь слушать храп толстяка, и повалился на кровать, пристраивая снова в изголовье палаш. — Пейоль… — он остановил слугу, когда тот уже взялся за ручку двери.

— Да? — он посмотрел на хозяина с преданностью.

— Ты чего в первый раз промазал-то?

— Так, это… — Пейоль зарделся. — Мы же с купцами пили до полуночи. Но я все выяснил — Иво говорил правду, встречались они действительно с шахтерами и болтали с ними чуть ли не сутки.

— Ну, и славно, — Гийом закрыл глаза и пробормотал последние слова, уже погружаясь в сон. Капитана в этот момент вообще ничего не волновало — он смертельно хотел спать.

Глава 8. Тень барона

Утро в Седьюре началось с редкого для поздней осени безоблачного неба. Солнце золотой монетой висело над горизонтом, заливая окрестности почти летним теплом. Лучи играли на мокрых от ночной росы крышах, превращая каждую каплю в сверкающий алмаз. Воздух был свежим и прозрачным.

Гийом стоял у разбитого окна своей комнаты в таверне, опираясь правой рукой о грубый подоконник, и смотрел вниз, не обращая внимания на хищно торчащие осколки стекла. Во дворе суетился Дидье, его массивная фигура мелькала между луж, оставшихся после ливня. Хозяин таверны то и дело поправлял сбившийся фартук, постоянно поглядывая на дорогу — все ждали королевского поверенного.

Капитан прислушался к звукам, доносящимся с улицы: где-то вдали ухала кукушка, из конюшни доносилось фырканье лошадей, ветер шелестел последними листьями на деревьях. Его внимание привлекло движение на дороге, ведущей по склону холма к таверне. По разбитой колее в гору поднималась нарядная карета, запряженная парой ухоженных гнедых. Их гривы развевались на ветру, а копыта мерно стучали по земле, поднимая мелкие фонтанчики грязи.

Кучер, одетый в парадную ливрею темно-синего цвета с золотыми галунами, ловко управлялся с порученным ему делом. Лица издалека не было видно, но Гийом заметил блестевшую под утренним солнцем огненно-рыжую копну волос. Колеса кареты скрипели по влажной от росы земле, оставляя глубокие борозды.

— Наконец-то, — пробормотал Гийом, отходя от окна.

Он быстро натянул камзол, накинул на плечо перевязь с палашом и взглянул на свою левую культю, туго перебинтованную под рукавом. Фантомная боль, как всегда, напомнила о себе в самый неподходящий момент, но капитан лишь стиснул зубы и вышел.

— Пейоль! Где ты? — его голос разнесся по узкому пространству коридора.

Ответа не последовало. Он замолотил кулаком в дверь слуги, отчего та затрещала под ударами, внутри раздался скрип кровати — видно лентяй только проснулся. Гийом почесал небритую щеку и, не дожидаясь ответа, направился вниз.

****

Когда мэтр Брюлло появился в дверях таверны, капитан привстал, приветствуя гостя. Это оказался статный мужчина лет пятидесяти, с благородной осанкой и проницательными глазами. Его темные волосы, слегка тронутые сединой у висков, были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб. Одет он был в дорогой, но не броский камзол из темно-зеленого сукна, отороченный черным бархатом.

Трость с набалдашником, выполненным в виде змеиной головы, стучала по деревянному полу размеренно, как метроном, выдавая легкую хромоту.

— Господин Эстре, — голос мэтра Брюлло был глубоким и бархатистым. — Примите мои извинения за долгое ожидание.

Он слегка наклонил голову в поклоне, но в этом жесте не было ни капли подобострастия — только вежливость.

— В последнее время дел больше, чем часов в сутках, — продолжил он, опускаясь на предупредительно подставленный Дидье стул.

Гийом наблюдал, как Брюлло потер ногу, на которую мэтр припадал во время ходьбы, его пальцы на мгновение задержались на колене, будто пытаясь унять ноющую боль. Лицо поверенного оставалось невозмутимым.

— Ничего страшного, — ответил Гийом, занимая место напротив. — Главное, что вы здесь.

Помощник королевского поверенного, появившийся словно из ниоткуда, уже раскладывал на столе стопки документов, аккуратно разглаживая листы пухлыми пальцами. Гуго было на вид лет восемнадцать, он скорчил благообразную мину и всем своим видом давал понять окружающим, что перед ними тоже будущий мэтр.

— Вот все, что удалось собрать, — сказал он, кивая в сторону бумаг. — Но этого, я уверяю, хватит.

Мэтр Брюлло степенно надел круглые очки. Потом взял первый лист, его проворные пальцы с безупречно чистыми ногтями скользнули по строчкам, изучая текст. Гийом замер, благоговейно опасаясь прерывать это действо. Котом от лестницы скользнул Пейоль и, не нарушая тишины, встал за спиной господина.

Внутри таверны царило напряженное молчание, прерываемое лишь шелестом бумаг. За окном солнце поднялось выше, блики заиграли на стеклах очков поверенного. Где-то на кухне звенела посуда, а за окном чирикали воробьи, устроившие шумную перепалку на подоконнике.

— Итак, — поверенный оторвал глаза от бумаг. — Давайте приступим, — продолжил он, и его громкий голос заполнил зал. — Согласно королевскому указу, все земли бывшей баронии Седьюр, включая...

Он начал перечислять названия мелких хуторов и деревенек, рассыпанных вокруг села, являвшегося центром владений. Каждое слово звучало с одинаковой интонацией, будто мэтр читал заклинание из древнего гримуара.

Гийом вздохнул, поняв, что это будет продолжаться очень долго, расслабился. Вышедшие к завтраку купцы что-то оживленно обсуждали, перешептываясь и бросая украдкой взгляды в их сторону. Грегор натирал тряпкой поднос у стойки, юный Жак аккуратно ковырялся кочергой в камине, выгребая в корыто старую золу.

— Что-то не так, барон? — мэтр Брюлло посмотрел на Гийома поверх очков, и на его лице промелькнула едва уловимая насмешка, будто он прочитал мысли капитана.

— Нет-нет, продолжайте, — он покорно склонился, словно в молитве, чувствуя, как культя непроизвольно дернулась.

Брюлло кивнул и снова опустил глаза.

— Подождите! — не дал продолжить мэтру свою заунывную песню Пейоль. Это прозвучало особенно громко на фоне прерванного монотонного бормотания Брюлло.

Слуга выступил чуть вперед, его физиономия всем своим видом выражала непонимание.

— Почему вы назвали господина Эстре бароном? — спросил он с неподдельной растерянностью.

Брюлло вздохнул, как взрослый, уставший от глупых вопросов ребенка, и отложил бумаги. Он снял очки, протер их куском шелка, который достал из внутреннего кармана камзола, и водворил обратно на переносицу. Все эти движения были исполнены театральности, словно мэтр давал себе время, чтобы подобрать самые простые слова.

— Седьюр — барония, — произнес он наконец, растягивая слова, будто объяснял прописную истину. — Соответственно, владелец баронии — это барон.

Он посмотрел на сидевшего рядом Гуго, своего помощника, словно нуждался в подтверждении. Тот качнул подбородком, подтверждая все сказанное. Его лицо оставалось невозмутимым, но губы дрогнули в едва заметной усмешке.

— Ни хрена ж себе, — выдохнул Пейоль, и его глаза стали еще круглее. Он пошатнулся, будто от удара, и ухватился за плечо капитана, чтобы не упасть от удивления.

Но и господин тоже потерял дар речи от прозвучавшей новости. Его отец был вассалом барона Седьюра, раннее детство самого Гийома прошло под сенью этого могущественного рода. Случаются же в жизни повороты: все перевернулось с ног на голову — наследник семейства Эстре сам стал бароном Седьюра.

Внезапно ему стало страшно: сначала он просто не очень-то возрадовался от внезапно свалившегося подарка, а теперь оказалось, что он не просто должен приглядывать за пейзанами и их пропавшими козами, но и нести еще какие-то церемониальные функции. Какие именно, он не знал, однако был уверен, что это точно не будут приятные прогулки под руку с придворными дамами. Ну, уж нет — уж лучше в атаку безоружным, чем это все….

— Хе-хе, — протянул Брюлло, заметив это замешательство. Его губы растянулись в немом смешке. — Напомню, также, что вы ко всему прочему стали членом королевского Совета, как аристократ, который обладает дающими это право землями и титулом.

Он не стал обращать внимание на лицо капитана, которое вытянулось еще сильнее, и снова уткнулся в бумагу, продолжая перечислять названия поселений, урочищ и мелких водоемов. Его голос снова стал монотонным, как шум дождя за окном.

Пейолю, который стоял за спиной Гийома, уже через пару минут наскучил этот бесконечный список. Он завертелся, его пальцы нервно забегали, ощупывая рукав со спрятанным там ножом. Наконец, не выдержав, он дернул господина за рукав.

— Хозяин, — прошептал он, наклоняясь так близко, что Гийом почувствовал запах выпитого накануне вина. — Пока вы тут будете копаться в бумагах, я сбегаю по одному делу? Навещу ту... вдовушку.

Гийом лишь хмыкнул и махнул рукой, уже погружаясь в чтение документа, который протянул ему мэтр.

Толстяк, стараясь не привлекать внимания, бесшумной пантерой выскользнул из таверны. Дверь за ним тихо захлопнулась, но Гийом даже не поднял головы. Он сидел, окруженный бумагами, титулами и новыми обязанностями. Чувствовал, как тяжесть, возникшего из ниоткуда статуса, давит на плечи чугунным доспехои.

****

Дом Магды стоял на окраине, но Пейоль решил не спешить — собраться с мыслями, а заодно и прогуляться. Спрыгнул с кобылки и повел ее в поводу.

Осеннее солнце скрашивало унылый пейзаж оголенных деревьев и пожухлой травы. Было свежо, но не холодно. Пейоль шел не спеша, насвистывая под нос веселую мелодию, которая так не вязалась с унылым пейзажем вокруг.

Вдруг он остановился — что-то было не так. Его маленькие глазки внимательно посмотрели вокруг. Закрытые ставни на окнах, хотя день уже давно наступил. Группка перешептывающихся женщин у плетня, моментально замолкла, увидев постороннего. Жак-Луи подозрительно смотрел на Пейоля из окна своей лавки, но тут же отпрянул вглубь помещения, увидев, что его заметили. Даже уличные дворняги куда-то пропали.

Магда открыла дверь почти сразу, будто ждала его. Пепельного цвета волосы снова были аккуратно убраны под уже знакомый белый чепец, а на холщовом фартуке виднелись свежие следы муки, смешанные с какими-то темными пятнами — возможно, ягодным соком.

— Месье Пейоль, — ее голос звучал удивленно — Я не ожидала...

— А я вот решил проверить, как вы тут, — он поклонился преувеличенной галантностью, сделав театральный поклон, отчего его живот забавно вздрогнул. — После вчерашнего... — голос Пейоля дрогнул, и он осекся, не зная, как продолжить.

Они разговорились, стоя на пороге. Магда, почему-то не приглашала незваного гостя в дом, но бойко описывала свое хозяйство, жизнь с сыном, который сейчас играл у соседей. Ее слова лились быстро, словно она боялась, что ее перебьют. Пейоль слушал, кивая, но часть его внимания была прикована к угрюмой атмосфере в селе. Где-то вдали проорал петух, и этот звук казался зловещим в непривычной тишине.

— Что-то случилось? — наконец перебил он Магду, когда та на мгновение замолчала, переводя дыхание. — Все сегодня здесь какие-то встревоженные?

Ее лицо сразу изменилось. Она оглянулась через плечо в глубину дома, словно проверяя, не подслушивает ли кто, затем наклонилась ближе, и Пейоль почувствовал исходящий от ее одежды аромат дрожжей и корицы.

— Вы не слышали? — голос стал едва слышным. — Ночью пропала дочь мясника — Амели. Выскочила перед рассветом на улицу зачем-то... и не вернулась.

Пейоль почувствовал, как волоски на спине встали дыбом. В ушах застучало.

— У нее... светлые волосы? — спросил он наугад, вспомнив сплетни крестьян о предпочтениях старого барона.

Да… — глаза Магды наполнились слезами, которые она тут же смахнула кончиком фартука. — По селу говорят... — она вспомнила слухи, — что это призрак старого хозяина. Что он, знаете ли, любил таких молоденьких. Все служанки в замке были...

Пейоль не стал дожидаться окончания фразы. Он помрачнел, все добродушие куда-то испарилось. Неуклюже извинился и, развернувшись, чуть ли не бегом направился к Шутихе, которая мирно щипала пожухлую траву на улице подле калитки. Надо было срочно сообщить о случившемся Гийому и отправляться на поиски пропавшей — каждая минута могла стоить девушке жизни.

Магда застыла на пороге. Она печально смотрела, как неожиданный гость исчезает так же быстро, как и появился.

Глава 9. Ночной визит

Луна, обломком ледышки, висела над помпезным поместьем виконта Жуане, бросая блики на острые шпили, венчавшие каменную ограду. Ее свет оставлял за собой серебристые шрамы на темной поверхности пруда, что раскинулся у восточного крыла усадьбы. Неподвижная вода отражала небо, превращаясь в зеркало, сквозь которое, казалось, можно было увидеть само нутро этого мира — безжизненное, лишенное всякого милосердия.

Кипарисы, выстроившиеся вдоль дороги, качали верхушками от легких порывов ветра, будто высоко в листве шипели невидимые с земли змеи. Они будто пытались испугать группу всадников, остановившихся у дальнего участка стены, заросшего плющом.

Мелисса Роган, одетая в простое серое платье служанки, соскользнула с лошади, движения были неторопливыми и плавными. Ее спутники — двое крепких мужчин в темных, плотно облегающих одеждах — последовали ее примеру. Их лица были скрыты глубокими капюшонами.

— Садовник ждет у задней калитки, — прошептала Мелисса, поправляя накидку, скрывающую ее огненные волосы. Она выдавила сухой смешок. — Дурак уверен, что я пришла к камердинеру Филиппу.

— Старик думает, благородная дама тайком пробирается к слуге? — хрипло рассмеялся один из мужчин, низкорослый и коренастый.

Мелисса зло повернулась к нему. Ее глаза горели в темноте, как два уголька, готовые вспыхнуть в любой момент.

— Заткнись, — прошипела она, и в голосе кипело столько яда, что мужчина невольно отступил на шаг. — По плану. Ты — за ним.

Все трое двинулись вдоль стены, их шаги не оставляли следов — трава, примятая под тяжестью сапог, практически сразу поднималась обратно, будто стремилась скрыть присутствие чужаков. Лунный блеск выхватывал из темноты детали: трещины в старом камне, листья плюща, цеплявшегося за стену, словно пытаясь удержать ее от разрушения, суровое лицо Мелиссы, на котором застыла решимость.

Поместье виконта Жуане было построено в эпоху, когда величие измерялось не столько удобством, сколько впечатлением, которое оно производило на гостей. Высокие башни, украшенные горгульями, казалось, наблюдали за окрестностями с безразличием, а узкие окна, больше похожие на бойницы, наводили на размышления о том, что даже в мирное время здесь зачем-то готовились к осаде.

Задний двор, к которому направлялись незваные гости, был менее ухожен, чем парадная часть. Трава здесь росла гуще, а кусты, оставленные без присмотра, превратились в непроходимые заросли. Витал легкий запах уже почти засохших роз, которые когда-то цвели у каменной скамьи, а теперь дичали, теряя былую красоту.

Калитка, что они искали, была почти незаметна под слоем плюща. Железные петли проржавели от времени. Мелисса махнула рукой, ее спутники отступили и словно растворились в ночи. Она трижды стукнула костяшками пальцев по дереву, затем сделала паузу и постучала еще два раза.

Дверь скрипнула, и в проеме показалось морщинистое лицо пожилого садовника. Его глаза, помутневшие от возраста, беспокойно бегали по темноте.

— Мадемуазель? — он сделал два шага вперед и протянул дрожащую руку.

— Благодарю вас, — сказала она, протягивая ему монету. — Забудьте, что видели меня сегодня.

В этот момент из мрака выскользнул один из сообщников Мелиссы. Удавка обвила шею старика, впиваясь в морщинистую кожу. Он захрипел, но противник был явно сильнее, через несколько мгновений бьющееся в судорогах туловище обмякло.

— Вешайте, — со сталью в голосе приказала Мелисса, уже скидывая свое неброское платье. Под ним оказался темный костюм для верховой езды, соблазнительно облегающий ее фигуру. Она надела полумаску, скрывавшую верхнюю часть лица, и жестом указала на ветку ближайшего кипариса. — Пусть думают, что сам удавился.

Пока подручные возились с телом, шпионка бесшумно скользнула вглубь парка. Ее одеяние сливалось с чернеющими силуэтами высоких кустов, мягкие сапоги бесшумно опускались на гравий дорожки.

Дом виконта возвышался впереди — массивная громада из темного камня, чьи стрельчатые окна казались пустыми глазницами, взиравшими на ночной сад. Архитектура здания выдавала его возраст — где-то на стыке поздней готики и раннего ренессанса, когда строители еще не научились сочетать красоту с удобством. Каменные стены, когда-то белоснежные, теперь потемнели от времени, покрылись сетью мшистых наростов. Верхние этажи украшали горгульи.

Один из балконов второго этажа, полностью скрытый под ковром дикого винограда, казался идеальной точкой для проникновения внутрь. Лозы, оплетающие каменные перила, превратились в естественную лестницу, их древние стволы толщиной с человеческую руку обещали надежную опору. Мелисса, не раздумывая, вцепилась пальцами в шершавую стену, ощущая под перчатками шероховатость старинной кладки. Ее движения были грациозными, как у кошки — вот она ухватилась за резной выступ готического орнамента, вот перекинула ногу через перила с легкостью акробата, выступающего на королевском празднике.

Повезло. Причем дважды. Во-первых, она попала сразу в спальню виконта — именно туда, куда нужно. Во-вторых, комната оказалась пуста. Лунный свет пробился сквозь узкую щель между створками балконной двери и нарисовал на паркете длинную желтую полосу. Из полутьмы выступили фрагменты интерьера: резные ножки кровати, угол массивного гардероба, край туалетного столика.

Гибкая фигура проскользнула в комнату, едва слышно ступив на паркет. Внутри витал запах лаванды и дорогого табака. У постели, на серебряном подносе, стоял кубок — массивный, с фамильным гербом, наполненный чистой водой. Виконт, судя по всему, страдал ночной жаждой.

Мелисса замерла на мгновение, давая глазам привыкнуть к окружавшему ее сумраку. Комната дышала богатством и вкусом — гобелены на стенах, вероятно, работы старых северных мастеров, кровать с плотным балдахином, письменный стол с аккуратно разложенными бумагами. Все говорило о человеке, привыкшем к комфорту и порядку.

Мелисса шагнула к прикроватному столику. Ее пальцы скользнули к вырезу платья, где был спрятан крошечный стеклянный пузырек — изящный сосуд, который мог бы сойти за флакон духов, если бы не смертельное содержимое. Жидкость внутри была абсолютно прозрачной, почти неотличимой от воды — без запаха и цвета. Она вынула пробку — крошечную, с резьбой, сделанную с тем же мастерством, что и сам сосуд. Несколько капель упали в кубок и растворились без следа.

В этот момент из коридора донеслись шаги. Мелисса мгновенно оценила ситуацию — до двери не менее пяти шагов, до балкона — три. Она бы выбрала последнее, но поняла, что не успеет. Тогда она вспомнила о портьерах, грузно свисавших до самого пола. Без лишних раздумий она юркнула за спасительный занавес.

Раздался тихий щелчок дверной ручки и в комнату вошел виконт Жуане — молодой человек, не старше двадцати пяти, но уже с проседью, которая сильно контрастировала с его юношеским лицом. Он был одет в вычурную домашнюю куртку, но даже этот роскошный наряд не мог скрыть его болезненного вида. Виконт держался за голову, его изящные черты искажала гримаса боли, а под глазами лежала печать бессонницы.

— Адские чудовища заберите в преисподнюю эту мигрень… — сквозь зубы выругался аристократ. Он не стал зажигать свет, а сразу направился к кровати, пошатываясь, как пьяный, хотя был абсолютно трезв.

Мелисса, затаив дыхание, наблюдала через узкую щель за происходящим. Виконт сел на край кровати, неслушающимися пальцами он достал из кармана маленький матерчатый мешочек — размером не больше грецкого ореха. Жуане развязал тесемку и высыпал на ладонь щепотку какого-то порошка. Затем, зажмурившись, поднес руку ко рту, на мгновение скривился и сразу же ухватил кубок, чтобы запить лекарство.

Яд Мелиссы подействовал мгновенно. Глаза виконта округлились, наполнившись немым ужасом. Он ухватился за грудь, попытался расстегнуть одну из пуговиц, будто пытаясь добраться до сердца, которое только что перестало биться ровно. Сделал несколько судорожных коротких вдохов, прерывистых, как у рыбы, выброшенной на берег. Затем напрягся в болезненном спазме и безвольно упал на постель, сминая дорогие простыни.

Через несколько секунд Мелисса, материализовавшимся из ничего призраком, вышла из своего укрытия. Она приблизилась к кровати, наклонилась над безжизненным телом. Потом сняла перчатку и два тонких пальца легли на запястье виконта, нащупывая пульс.

«Прощай, наш юный друг», — вымолвила она одними губами.

Через минуту стройная фигура уже скользила вниз по лозам винограда, не издавая ни единого шороха. Она растворилась в ночи так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя лишь мертвое тело в роскошной спальне.

Где-то в глубине парка прокричала ночная птица, словно оплакивая смерть хозяина усадьбы.

Глава 10. И снова покушение

Пейоль ворвался в открытые ворота, словно сам дьявол гнался за ним по пятам. Шутиха закатывала глаза, белая пена густыми хлопьями собиралась у ее губ и падала на утоптанную землю двора. Кобылка явно не привыкла к таким скачкам — бока лошади ходили ходуном, а ноздри раздувались, втягивая воздух с хриплым присвистом.

Возле покосившейся коновязи, где пара гнедых лениво жевала подвядшее сено, сидел на перевернутом ведре рыжий кучер поверенного — мужичок лет сорока с лишним, с растрепанной, как воронье гнездо, шевелюрой цвета ржавчины и веснушчатым лицом, напоминавшим переспелую грушу. Он механически водил щеткой по кожаной упряжи, но взгляд его блуждал где-то далеко, будто лакей размышлял о делах, далеких от этой захолустной таверны.

— Эй, дружище! — окликнул его Пейоль, с грохотом сползая с седла. Сапоги гулко шлепнули, поднимая маленькое облачко серой пыли, которое тут же подхватил легкий ветерок. — Небось, тоже ждешь, когда эта чертова бюрократия закончится? — Он широким жестом показал в сторону таверны. Слуга решил хоть несколько секунд отдышаться, заодно и приглядеться к новому человеку.

Кучер поднял голову, словно пробуждаясь от глубокой задумчивости. Рот растянулся, обнажив пожелтевшие зубы с широкими промежутками между ними.

— Да мне-то что, — пробормотал он, шумно высморкавшись в подол своей потертой рубахи. — Какая разница, где мариноваться — тут или где-то еще. Скука везде одна и та же.

Пейоль хмыкнул, ловко привязывая лошадь к облезлому столбу коновязи. Пальцы бывшего вора двигались с завораживающим проворством — толстяк гордился своим умением завязывать узлы одной рукой, да еще и, если надо, в темноте.

— Как зовут-то тебя, приятель? — слуга капитана миролюбиво улыбнулся.

— Пьер, а ты?.. — спросил в ответ рыжий.

— Пейолем кличут. А что, мэтр твой? — продолжал он беседу. — Не злой хоть дед?

Кучер махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху.

— Да какой там дед, — проворчал он, плюнув в сторону. — Жилистый еще, черт бы его побрал. А так у их благородия везде делишки. То письма какие-то, то встречи...

Разговор прервал звук распахнувшейся двери таверны — то вывалился Дидье.

— Убили! — выкрикнул он, углядев Пейоля. — Еще одну девку!

Толстяк рванулся внутрь, отпихивая в сторону растерявшегося кабатчика. Но, сделав несколько шагов, затормозил и обернулся, будто вспомнив о правилах приличия. Но жертва столкновения, казалось, этого благородного жеста не заметила.

— Извини, дружище, — крикнул он через плечо кучеру, уже почти исчезая в дверном проеме — Дела...

Кучер лишь махнул рукой, словно говорил: «Да ладно, иди уже».

****

Гийом стоял у камина, скрестив руки на груди. За ним потрескивали дрова, рассыпая искры на каменный пол. Мэтр и его помощник, не говоря ни слова, смотрели на капитана, отвлекшись от своих бумаг.

Камзол Пейоля, вошедшего внутрь, был расстегнут на две пуговицы сверху, обнажая мокрую от пота рубаху.

— Господин! У меня тут такие новости! — выпалил он.

Гийом повернулся. Он поднял руку, прерывая поток слов, — жестом, но не допускающим возражений.

— Уже знаю. Еще одно убийство.

— Убийство? — Пейоль превратился в статую. В его голосе прозвучало неподдельное удивление.

Только сейчас толстяк заметил двух женщин, сидящих на скамье у входа. Они жались друг к дружке широко распахнув глаза от ужаса. Одежда — простая и поношенная, — была испачканной.

— В лесу нашли второе тело, — пояснил хозяин Пейоля, не повышая тона. Он продолжил, — Говорят, что это дочь мясника. — Он сделал шаг вперед, но будто что-то вспомнив, остановился и обратился к крестьянкам. — Где вы ее нашли?

Та, что постарше подняла заплаканные глаза.

— За старой мельницей, господин — это тут, по дороге... Полянка там есть… Мы ягоды собирали…

Вторая — молодуха — испуганно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— А, знаю! — оживился слуга — Я мимо проезжал, когда в село ездил!

— Поехали, — бросил Гийом.

Он обернулся к мэтру Брюлло и его помощнику с любопытством взиравшим на происходящее. Капитан склонил голову.

— Простите, мэтр, — произнес он извиняющимся тоном. — Это очень важно. Мы вернемся как только сможем. — Сегодня.

Королевский поверенный все понял:

— Конечно, — он с пониманием развел руки в стороны. — Делайте то, что должны.

Гийом по-солдатски стукнул каблуками сапог об пол и вышел прочь. Пейоль поспешил следом.

****

Пастушка и Шутиха трусили вниз по склону. Копыта поднимали рыжую взвесь, в которой кружились сухие березовые сережки. Но ни Гийому, ни Пейолю в этот момент не было дела до красот увядающей осени.

Дорога вилась вокруг холма, периодически всадникам открывались красивые виды, но они будто бы не привлекали внимания спутников. Ветви хлестали по плечам, оставляя на одежде капли влаги.

— Ну что, господин барон, — попытался рассеять мрачное настроение хозяина Пейоль, с трудом поравнявшись с Гийомом на более широком участке тропы. Шутиха взбрыкнула, недовольная быстрым темпом, она еще не отошла от недавней гонки. — Как вам новые владения? — Он широко раскинул руки, не выпуская поводьев. — Те дубы, говорят, еще при старом бароне сажали. А за холмом, я слышал, есть озеро с рыбой...

Гийом раздраженно покосился на него. Пастушка взбрыкнул.

— Пока что из доходов — одни трупы, — процедил капитан сквозь зубы. Культя дернулась под плащом, напоминая не только о прибытках, но и о потерях. Он начинал злиться, но только теперь уже не на ситуацию, а на того, кто стоял за всеми этими убийствами. Кто-то хозяйничает на его земле, убивает его людей. Этот кто-то должен быть наказан.

Пейоль, не заметив раздражения хозяина, залился хохотом, который разнесся между деревьями. Напуганная громкими звуками стайка синиц сорвалась с ближайшей рябины.

— Зато теперь вы самый настоящий барон! — воскликнул слуга, сжимая коленями круп Шутихи. — А я — целый камердинер барона! — Его круглое лицо расплылось в самодовольной улыбке, а глаза блестели от возбуждения. — Представляете, что мы теперь сможем...

Пейоль вдруг спохватился, заметив, как Гийом стиснул челюсти, и поспешно сменил тему, указав на висящий у бедра капитана палаш:

— Кстати, капитан, а почему вы все время носитесь с этой железякой? — Слуга сделал выразительную гримасу. — Мешается же жутко, вечно в ногах путается, за ветки цепляется.

— Привычка, — спустя какое-то время произнес Гийом, поглаживая рукоять. Его голос стал мягче. — Офицер без оружия — все равно, что птица без крыльев.

Слуга хмыкнул, но промолчал.

****

Пейоль безошибочно определил, где нужно свернуть. От широкой наезженной дороги дороги ответвлялась едва заметная тропинка, петлявшая между зарослями лопухов и крапивы. Она огибала полуразрушенное строение — ту самую старую мельницу, о которой упоминали крестьянки. Кладка некогда крепкого сооружения теперь едва была заметна в листах заполонившего все папоротника: кирпичи обвалились, жернова лежали в траве, покрытые лишайником, а деревянные лопасти едва угадывались, будучи гнилыми кусками дерева.

Коней привязали к уцелевшей части забора, Гийом на всякий случай проверил узлы — животные могли испугаться чего-нибудь и убежать. Пейоль невольно чихнул, когда порыв ветра поднял облачко мучной пыли, чудом сохранившейся в щелях старой мельницы.

Углубившись в лес, они шли недолго — не более сотни шагов. Тропинка становилась все уже, пока совсем не исчезла в зарослях. В конце пришлось пробираться сквозь кусты, раздвигая упругие ветви руками. Деревья расступились, открыв небольшую полянку, залитую светом.

Овальная прогалина вся заросла высокой травой, из которой то тут, то там торчали уже пожелтевшие метелки. В центре возвышалась одинокая сосна с толстым, искривленным стволом. Красноватая кора была испещрена следами когтей — судя по всему медвежьих. И именно здесь, неподалеку от этого дерева, в неестественной позе и лежала дочь мясника.

В этот раз труп никто даже и не пытался спрятать — девушка просто лежала на голой земле, рубаха задрана, а живот вспорот, все таким же точным, будто бы хирургическим разрезом — от пояса до солнечного сплетения. Кровь, уже потемневшая, запеклась на бледной коже. Светлые волосы растрепались и теперь напоминали солому, рассыпанную неаккуратным конюхом по земле.

Гийом, глядя куда наступает, подошел ближе, стараясь не затереть возможные следы преступления. Он шаркал сапогами в разные стороны, осторожно раздвигая траву.

— Смотри, — он тыкнул культей на четкую полосу крови, тянувшуюся от тела к дереву у края поляны — Убили ее там, а потом перетащили сюда.

Пейоль нахмурился, присев на корточки. Раздвинул стебли обеими руками, обнажая землю.

— А вот и веревки, — он поднял несколько коротких обрывков пеньки. И проследовал вдоль кровавого следа — Привязали к дереву. Видите следы? — Слуга показал на темные полосы у основания сосны, где кора была стерта до светлой древесины.

В двух шагах от светловолосой нимфы чернело небольшое пепелище — аккуратный круг обгоревшей травы и несколько обугленных веток. Кто-то явно разводил здесь костер. Пейоль потрогал угли — уже остыли.

— Идолу жертву приносили? — предположил слуга, потирая подбородок. В его голосе звучало не столько убеждение, сколько попытка найти хоть какое-то объяснение. — Я не рассказывал вам, капитан, как однажды столкнулся с сектантами... Те тоже в лесу собирались, костры жгли...

Гийом ехидно усмехнулся, прерывая очередную историю. Пальцы капитана осторожно копошились в золе, выискивая хоть что-то полезное.

— Да уж. Видимо, точно вызывали призрака старого барона, — произнес он с сарказмом. Миг и лицо его стало серьезным — Он… — или они — просто привязали девку к дереву и прирезали. Потом обрубили веревки и оттащили чуть в сторону... — Капитан замолк,оглядывая поляну. — А костер… Просто чтоб светлее было ночью-то….

— Не сектанты значит, — похоже, Пейоль не готов был расстаться со своей версией..

— Эти оба убийства — несомненно связаны: девушки одного типажа — еще не старые, светловолосые, но главное, — он многозначительно поднял палец вверх. — Рана! Похоже, мы имеем дело просто с безумцем.

Они методично осматривали окружавшую поляну чащу почти с час, изучая чуть ли не каждую ветку. Пейоль даже подумал залезть на злополучную сосну, надеясь увидеть сверху что-то особенное, но одернул себя.

— Ладно, пора возвращаться, — сдался Гийом, вытирая пот со лба. Он еще раз глянул на тело. — Мэтр Брюлло, наверное, уже заждался. Да и купцы эти…

Они молча пошли назад к лошадям, каждый погруженный в свои мысли. Лес, только-только казавшийся таким безмолвным, теперь наполнился звуками — треском хвороста, шелестом листьев, таинственными шорохами в кустах.

На обратном пути пришлось снова продираться по будто бы исчезнувшей звериной тропе, которая казалась еще более узкой и запутанной, когда они шли к дороге. Низко склонившиеся ветви берез и ольхи цеплялись за их одежду, пытаясь удержать новоявленного хозяина леса и его слугу. Листья злорадно шуршали под ногами, а колючие ветви шиповника, растущего тут и там, оставляли на руках тонкие царапины.

Когда Гийом и его окончательно возненавидевший местные леса слуга уже почти выбрались на опушку — туда где хотя бы должно быть светло — воздух разрезал свист. Из чащи вылетел арбалетный болт, он с глухим стуком вонзился в кленовый ствол, заставив кору разлететься мелкими щепками. Древко затрепетало на расстоянии полупальца от головы Гийома.

— Ах вы дьяволовы дети! — рявкнул Пейоль, его руки упали, будто безжизненные — но это было отнюдь не движение отчаяния. Из каждого рукава выскользнуло по лезвию и пальцы привычным движением обхватили рукояти ножей.

Гийом, наученный долгой службой в армии, тоже действовал молниеносно — его палаш, казалось, сам выпрыгнул из ножен, сверкнув в лучах склонившегося к полудню солнца. Капитан рванулся в сторону, откуда вылетел болт, ловко маневрируя между стволами.

Из кустов выскочили двое — судя по всему, это напали все те же ночные гости. Темные куртки из грубой шерсти, кожаные перчатки — а в руках уже знакомые короткие клинки, каждый в полруки длиной. Теперь нападавшие были без масок. Гийом мог разглядеть их лица — молодые парни, каждому не дашь и двадцати.

В отличие от предыдущей ночи ситуация изменилась. С Гийомом был верный Пейоль, не сонный, а что еще, важно — трезвый. Слуга не стал ждать, когда убийцы приблизятся на расстояние прямого удара и действовал на опережение. Он сделал глубокий вдох и, с характерным для циркового артиста движением одновременно метнул, сразу оба ножа. Они, словно привязанные друг к другу, вонзились в вырвавшегося вперед убийцу.

Поймавший грудью клинки молодой парень с широким лицом, изрытым оспинами, — замер, будто врезался в невидимую стену. Глаза расширились, не понимая, что произошло, пальцы разжались, выпуская длинный кинжал, который с глухим стуком упал на землю. Ноги подкосились, и он рухнул на землю.

Пейоль даже не стал убеждаться, умер ли противник. Руки уже сжимали новые ножи — казалось, они материализовались из воздуха. Однако повторный бросок не понадобился. Напав на второго незнакомца, Гийом грамотно использовал преимущество в длине своего оружия, точный удар рассек воздух — брызнули алые капли, и убийца даже не успел поднять клинка и повалился с перерезанным горлом.

— Жаль, допросить некого, — проворчал капитан, пихая ногой обмякшее кулем тело.

— Не они ли девушек убивали? — Пейоль нагнулся, ловко расстегнул куртку одного из нападавших. На безжизненно застывшей груди блестел знакомый медный медальон. Он одним рывком сорвал украшение с шеи и бросил его хозяину.

Тот поймал находку. Осмотрел второго нападавшего — при нем ничего не было. Капитан поднялся и, словно продолжая разговор, посмотрел на Пейоля, сказав сухо:

— Сомневаюсь. Эти пришли только по наши души.

****

Обратно они ехали не спеша, давая усталым лошадям возможность идти неторопливо. Гийом устало сидел в седле, слегка раскачиваясь в такт шагам Пастушки.

Почти всю дорогу оба молчали, погруженные в свои мысли. Лишь Пейоль время от времени нарушал тишину, будто не в силах выносить тяжесть безмолвия. Он то и дело гладил Шутиху по гриве, беспокойно посматривая на обочины, словно там могли прятаться новые убийцы.

— Надо бы послать и туда крестьян с телегой... — наконец пробормотал слуга, оборачиваясь в сторону леса, который уже скрылся за поворотом. Голос его звучал непривычно тихо, без обычной бравады. — За трупами — девушки и этих двоих.

Он замолчал, глядя, как ветер играет с пожухлой травой у дороги. В воздухе кружились листья, падая на землю с едва слышным шелестом.

Еще какое-то время спустя Пейоль попытался разрядить обстановку неуместной шуткой, насчет Дидье и его ледника, куда придется складывать новые тела — но и тут слова повисли в воздухе. Гийом даже не повернул головы в его сторону, продолжая смотреть прямо перед собой. Толстяк, поняв, что сейчас не время и не место для пустой болтовни, замолчал.

Дальше они ехали, не произнеся ни слова. Дорога лентой обвивала холм. Где-то вдали виднелись огоньки домов Седьюра — маленькие желтые точки, блестевшие в наступающих сумерках.

Лишь когда показалась таверна — темные силуэты крыши на фоне багряного заката, — Пейоль снова заговорил, на этот раз серьезно. Он обернулся к Гийому, и в его глазах читалась необычная для него озабоченность.

— Знаете что, капитан... — он сделал паузу, выбирая слова, его губы плотно сжались, образуя тонкую линию. — Вы все-таки не вздумайте бросать свою глупую привычку — вечно таскать с собой этот дурацкий палаш. И замолчал — правда, ненадолго. Его лицо озарилось знакомой ухмылкой, — Не такой он уж и неудобный, а скорее даже и вовсе полезный.

Пейоль хлопнул себя по бедру, будто подводя итог сказанному, и направил Шутиху к конюшне, у которой виднелась фигура уже поджидавшего их Жака.

В зале таверны было пусто. Лишь на кухне гремел своими кастрюлями Дидье. Он выглянул, увидел капитана и его слугу и указал глазами в сторону лестницы:

— Мэтр устал ждать и отправился спать, — он понизил голос. — Очень злился.

— Что ж… — Гийом пожал плечами. — Значит продолжим не сегодня, а завтра.

Он вздохнул и решил, что стоит последовать примеру поверенного и отправиться на боковую. Тем более, что капитан тоже очень злился.

Глава 11. Кровавая улика

Поздним вечером, когда луна молчаливым стражем поднялась высоко над холмами, Пейоль осторожно выскользнул на улицу. Дверь скрипнула едва слышно — пару часов назад он смазал петли гусиным жиром, предусмотрительно готовясь к этому приключению.

Колючий воздух ударил в лицо, заставив на мгновение задержать дыхание. Первый в этом году мороз щекотал ноздри, пробирался в легкие, обжигая изнутри. Над головой чернело беззвездное небо, лишь кое-где проглядывали серебряными песчинками редкие искорки.

Пейоль двинулся к конюшне, стараясь ступать бесшумно, но сапоги все равно хрустели по мелким камням, нарушая звенящую тишину. Каждый шаг казался невероятно громким, будто эхо разносилось по всему двору. Он невольно оглянулся — не глянет ли кто из окна? Но вокруг царило безмолвие.

Шутиха встретила его тихим ржанием, будто спрашивая, куда это они отправляются в такой поздний час. Ее большие темные глаза блестели в слабом свете луны. Пейоль провел ладонью по ее боку, ощущая под пальцами теплую, бархатистую шерсть, впитавшую запах сена и кожи.

— Тише, девочка, — слуга наклонился к ее уху, и его дыхание превратилось в белое облачко. — Покатаемся сейчас с тобой.

Лошадь фыркнула в ответ, пар вырвался из ее ноздрей, рассеиваясь в ночи. Она покорно позволила затянуть подпругу, лишь слегка вздрагивала, когда металлические пряжки касались горячего тела. Пейоль накинул на себя плащ, застегнул его на все пуговицы и, вскарабкавшись в седло, выехал во двор.

Через несколько минут они уже покинули ставшее почти родным место и оставили позади желтые пятна окон таверны.

Ветви кустов, что росли по сторонам, колыхались, будто живые, и Пейоль невольно сжимал поводья. Он ехал не торопясь, прислушиваясь к окружающим звукам: где-то вдали разорвал тишину крик филина, зашуршала под порывом ветра трава, хрустнула случайная ветка под копытом Шутихи.

Село встретило его глухой тишиной. Дома стояли, словно вымершие, их темные окна напоминали пустые глазницы. Лишь кое-где мерцал свет — вероятно, где-то еще не спали: может, какая-то мать качала беспокойного ребенка, или старик коротал ночь у очага.

Редкие собаки, почуяв чужака, подавали голос, но быстро замолкали, словно понимая, что тот не представляет угрозы. Лишь одна, тощая дворняга с облезлой шкурой, выскочила из-за плетня и, некоторое время молча бежала рядом, сверкая в темноте желтыми глазами, но вскоре отстала, потеряв интерес.

Пейоль, сделав круг, подъехал к дому Магды. Он привязал кобылку к кривой березке, стараясь не создавать лишнего шума, и замер на мгновение, прислушиваясь. Сквозь ставни пробивался слабый свет — тусклый, как будто от одной-единственной свечи, и сердце слуги учащенно забилось.

Он осторожно подкрался к двери, каждый шаг был продуман, словно шел по тонкому льду. Грубые доски, изъеденные временем и непогодой, пахли смолой и сыростью. Он было решил уже негромко постучать, но повременил и сначала прижал ухо к щели между косяком и дверью, затаив дыхание.

Послышалось странное — тихий вскрик, сдавленный, словно кто-то попытался позвать на помощь и осекся. Звук был таким коротким, что подслушивающий Пейоль на мгновение усомнился, не показалось ли ему. Но нет — следом раздался голос, прерывистый, полный страха, а затем глухой стон.

В голове взорвалась буря. Он даже не успел ни о чем подумать — тело уже действовало само: Пейоль плечом ударил в дверь.

Старые петли, проржавевшие от времени, с треском поддались, и толстяк ураганом влетел внутрь, едва удержав равновесие, остановился. На полу, у входа, в луже крови, что растекалась вокруг копны белесых волос, лежал маленький Эдгар.

Мальчик был бледен, как мел, пряди слиплись от алой жидкости. Из рассеченного виска сочилась тонкая струйка. Глаза закрыты, но грудь слабо поднимается — слава богу, дышал.

Чуть дальше — у обеденного стола — с широко раскрытыми от ужаса глазами сидела Магда.

Лицо девушки исказил ужас. Она широко раскрыла рот — словно голос застрял в горле. Руки были привязаны к спинке стула, Пейоль увидел, как веревки впились в кожу — на запястьях уже проступали синяки.

Над девушкой склонился мужчина — его лицо было замотано черным шарфом. Он был высоким, с узкими плечами, одет в темный, плотно облегающий камзол. Пальцы, длинные и костлявые, сжимали короткий узкий нож, лезвие которого блестело в отсветах угасавшего очага. Незнакомец медленно повернулся на шум, застыл на мгновение, словно оценивая противника.

Сталь из рукава бесшумно скользнула в ладонь Пейоля.

Их взгляды встретились на долю секунды.

Казалось, время остановилось.

Но нежданный гость со скрытым лицом не стал вступать в бой.

Полный звериной ловкости он метнулся к окну, одним движением распахнул ставни и, будто ласка, прыгнул в темноту. Пейоль посмотрел на с надеждой взирающую на него девушку, два мгновения помедлил, но решил, что Магда подождет. Подскочил к освещенному луной проему, но было уже поздно — черная тень вскочила на лошадь — на его Шутиху, черт побери, и — исчезла в ночи.

— Дьявол! — выругался Пейоль. — Повадились все, видишь ли, сигать в окна.

Голос его был полон ненависти. Он сжал кулаки, чувствуя, как гнев кипит в крови. Потом повернулся к хозяйке дома.

Магда, дрожа, пыталась освободиться от пут. Пальцы судорожно дергали веревки, но узлы не поддавались.

— Эдгар! — ее голос дрожал.

Она смотрела на мальчика, и в глазах читалось отчаяние.

Пейоль вспомнил про ребенка, подбежал, опустился на колени и прижал пальцы к шее — пульс был слабым. Он приподнял голову мальчика, рана оказалась не страшной — просто рассечена кожа.

— Жив, — пробормотал он, затем повернулся и обратился к Магде. — Кто это был?

— Нне… не знаю, — она испуганно пожала плечами.

Пейоль перерезал веревки, острый нож скользнул по грубым волокнам, словно по мягкому маслу. Магда вдохнула резко, как человек, вынырнувший из воды, и тут же бросилась к сыну.

— Все будет в порядке, — прошептал он, не сводя глаз с девушки.

Ее лицо было мокрым от слез, губы дрожали, она разрыдалась и прижала сына к груди.

— Ты точно его не знаешь? — спросил Пейоль, оглядывая комнату.

На полу лежал перевернутый кувшин, из которого вытекла вода, образовав темное пятно. На столе лежал нож — тот самый, что был в руках убийцы? Нет, слишком простой — кухонный.

— Не знаю… — Магда качала головой, ее пальцы дрожали, когда она гладила волосы сына. — Ворвался… Ударил Эдгара… Связал меня…

Она снова начала плакать, и слезы капали на лицо мальчика, смешиваясь с кровью. Пейоль нахмурился, поднялся, чувствуя, как в нем кипит злость. Потом взглянул на окно, через которое сбежал убийца.

Внизу, прямо под подоконником, лежал смятый платок.

Пейоль подошел ближе, нагнулся. Ткань была плотной, хорошего качества, явно не крестьянской работы. В углу, золотыми нитями вышиты инициалы — Г. Б.

Он сунул находку в карман.

— Сейчас тебе нельзя здесь оставаться, Магда, — сказал он твердо, поворачиваясь к девушке.

Она подняла глаза — в них читалась усталость, страх, но и решимость.

— Наверное, да… Мы уйдем на ночь к соседям… К моему дяде…

Пейоль вздохнул, оглядывая комнату еще раз.

— Хорошо.

Магда осторожно подняла сына, прижимая его к себе. Мальчик слабо застонал, но не проснулся.

— Я провожу вас, — сказал Пейоль, подходя к двери и оглядывая темную пустую улицу.

****

Обратный путь в таверну он проделал пешком, шагая по пыльной дороге, которая казалась узкой рекой, извивающейся между зарослями. Сапоги мерно стучали по твердой земле, оставляя четкие отпечатки на посыпанной инеем почве. Пейоль шел быстро, но не торопился, погруженный в размышления о том, где же могла быть его Шутиха и что за тайну скрывали эти зловещие инициалы.

Когда слуга добрался до таверны, было уже сильно за полночь. Луна достигла зенита, и тени от строений превращали знакомый двор в лабиринт из света и тьмы. Окна Гийома были темными, слабый свет фонаря, висевшего у входа, выхватывал из мрака грубые бревна стен и покосившуюся скамью у крыльца.

Слуга замер на мгновение, прислушиваясь к ночной тишине, тихо пересек зал, поднялся по скрипучим ступеням и постучал в комнату капитана — три коротких удара, затем один протяжный.

Чуть погодя из-за двери донесся приглушенный голос:

— Что случилось?

Пейоль вошел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В комнате пахло кожей и сталью — перед сном Гийом, видимо, чистил оружие.

Не говоря ни слова, Пейоль достал из кармана платок и протянул его капитану. Тот взял в руки кусок ткани, развернул его с осторожностью, словно это была важная депеша, а не белый лоскут.

— Г. Б? — спросил Гийом и непонимающе посмотрел на толстяка.

— Ага, — промолвил Пейоль, казалось, только что ощутив всю усталость этого дня. Его плечи опустились, а веки стали неподъемными.

Он присел на колченогий табурет и коротко, по-военному, рассказал о происшедшем, стараясь не упустить ни одной детали. После встал, взял со стола кружку с водой и залпом выпил. Потом повернулся к хозяину.

Гийом, все это время молчал, не выпуская платка из рук. Глаза его хмурились, но лицо было бесстрастным. Когда Пейоль закончил, капитан еще раз посмотрел на найденную улику, уже внимательнее.

Внешне он оставался бесстрастным, но внутри бушевала ярость: «Как он посмел… Здесь… Сейчас… Маньяк переступил черту, он не просто попытался расправиться с одним из тех людей, за которых барон Эстре нес ответственность. Этот загадочный персонаж сделал больно Пейолю. А это уже личный вызов».

Не говоря ни слова, он убрал находку в карман камзола и жестом показал слуге, что тот может идти.

— Будем разбираться утром, — бросил он. — Тебе надо хорошо выспаться.

Пейоль не спорил. Он действительно безумно устал.

Глава 12. За кулисами власти

Золотистый свет заката мягко струился сквозь высокие окна, наполняя просторный кабинет теплым сиянием. Длинные, почти прозрачные шторы из тончайшего атласа, украшенные изысканной вышивкой в виде переплетающихся виноградных лоз, были аккуратно отодвинуты в стороны, позволяя последним лучам солнца играть на полированной поверхности дубового стола. Над камином, где тлели поленья, висел портрет отца короля — сурового мужчины с пронзительным взглядом, чье присутствие, казалось, до сих пор ощущалось в этих стенах.

Нынешний правитель — Его Величество Кристиан — сидел за старинным резным столом, который был завален картами, свитками и документами. Этот предмет мебели был настоящим произведением искусства — каждая деталь, каждый завиток резьбы свидетельствовали о мастерстве придворных столяров. Пальцы монарха перебирали край листка бумаги с отчетом о сборах налогов с северных провинций.

Лицо короля казалось застывшим в глубокой задумчивости. Кристиану не исполнилось еще и тридцати, но годы правления уже оставили свой отпечаток — появились чуть более острые черты, чем он имел в юности. Аккуратно подстриженные короткие черные волосы слегка отливали медью в лучах заката. Карие глаза были устремлены куда-то вдаль, будто король сейчас видел не стены своего кабинета, а далекие границы своих владений.

Нельзя было сказать, что он обладал выдающейся внешностью — слегка вздернутый нос, округлые щеки и средний рост не делали Кристиана красавцем. Но в нем чувствовалась необъяснимая сила. Широкие плечи, прямая осанка, уверенные движения — все говорило о том, что перед собеседником стоит не просто монарх, а тот, кто привык нести тяжесть власти без жалоб. Его голос заставлял замолкать толпы. Впрочем, неудивительно, учитывая, что этот человек являлся одним из самых могущественных людей своего времени.

Тишину нарушил осторожный стук в дверь.

— Войдите, — произнес король. Слова прозвучали ровно, ни ноты раздражения или нетерпения.

Дверь открылась бесшумно, и в кабинет вошел граф Монтье — человек, имя которого произносили шепотом даже в самых отдаленных уголках королевства. Глава Длани, тайной службы, чьи щупальца проникали повсюду, от королевского дворца до грязных трущоб портовых городов.

Монтье был облачен в камзол траурного цвета, лишенный каких-либо украшений. Такая строгость только подчеркивала его суровую, почти аскетичную внешность. Лицо, изборожденное глубокими морщинами, казалось высеченным из единого куска камня — ни эмоции, ни малейшего намека на то, что творится за этим непроницаемым фасадом. Только глаза — цвета стального лезвия — выдавали в нем того, кто привык видеть скрытое.

— Ваше Величество, — Монтье склонил голову в почтительном поклоне, но без подобострастия.

Король наконец оторвался от документов и жестом указал на кресло напротив.

— Садитесь, граф.

Монтье опустился в кресло с той же легкостью, с какой приземляется на ветку птица — без лишних движений и суеты. Его жилистые пальцы сложились в замок. На одном из них блеснул перстень с печаткой: корона — знак Длани — единственное украшение, которое он позволял себе носить.

— Какие новости? — спросил король, подвигая к себе кубок с вином.

Монтье не спешил с ответом, зачем-то посмотрел на карты, разложенные на столе, затем обратился к королю.

— Северные провинции, — начал он, подливая в свою речь по каплям тревогу, — В Сен-Мартене недород. Крестьяне уже ропщут. Недалеко и до бунта.

Король поглаживал подлокотник.

— Продолжайте.

— Чиновники вместо того, чтобы раздавать запасы из королевских амбаров, придерживают зерно и ждут, пока цены взлетят до небес.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Король наклонился вперед, и в его глазах вспыхнул знакомый многим придворным недовольный огонек.

— Сколько нужно зерна, чтобы успокоить провинцию?

— Трех десятков барж хватит, чтобы продержаться до нового урожая.

Король вытянулся струной, его пальцы сомкнулись на подлокотниках.

— Отправьте сорок.

Граф достал из внутреннего кармана небольшой блокнот в кожаном переплете и сделал несколько пометок острым, как бритва, почерком.

— И пусть с караваном будет пара ваших людей, не скрытно, а при должностях. — Кристиан развалился в кресле. — Давайте они проследят, чтобы зерно дошло до крестьян, а не осело в карманах чиновников.

— Считайте, что уже сделано, Ваше Величество.

Король потянулся к кубку, сделал глоток вина — темного, как сама ночь, с терпким послевкусием южных виноградников. Поставив кубок на стол, он посмотрел на Монтье.

— Что еще? — спросил он, и в его голосе прозвучала легкая усталость, смешанная с привычной деловитостью.

Монтье сделал паузу. Когда он заговорил, в его голосе послышались оттенки металла:

— Ланжерон.

Слово повисло в воздухе, словно предвещая бурю. Граф без разрешения Кристиана взял с края королевского стола одну из карт и развернул ее. Потом трижды подчеркнул ногтем три точки на побережье. Места недавних происшествий.

— Пираты. Уже третье нападение за месяц, — он провел пальцем вдоль береговой линии. — Сожгли рыбацкую деревушку. Неделей ранее — разорили еще две.

Король нахмурился и сжал подлокотник:

— А граф де Ланже?

Монтье скривил губы в подобие усмешки:

— Вяло пытается организовать оборону. Его люди патрулируют побережье, но... — граф развел руками, — их слишком мало.

Кристиан удивленно спросил:

— А корабли? — в его голосе зазвучало недоумение. — У него же есть два десятка судов, если не больше!

Монтье кивнул:

— Да, но они практически без вооружения. На большинстве — пара пушек, не более. Да и экипажи... — он покачал головой, — торговцы, а не солдаты. Меня больше удивляет, что граф упорно не просит помощи.

Король наморщил лоб, задумавшись.

— Что это может значить? — наконец сказал он — больше самому себе, чем графу.

— Все, что угодно. Первая версия — граф искренне верит, что справится своими силами, — Монтье выпрямился в кресле, — но в это я не верю. Вторая — надеется, что пираты вскоре уберутся туда, откуда пришли. Третья... — просто не хочет видеть королевские войска в своих владениях. Пока не могу сказать точно.

Король не спеша встал и подошел к окну, глядя на розовое небо.

— Можно направить туда несколько военных кораблей из эскадры адмирала Лотрена, — предложил он, поворачиваясь к Монтье.

Граф отрицательно покачал головой:

— Флот сейчас на юге, у границ с Альмерией. Берберские пираты совсем обнаглели, а наши соседи делают вид, что ничего не происходит. Если отозвать хотя бы три корабля... — он снова ткнул пальцем в карту, — мы можем потерять контроль над торговыми путями.

— Хорошо, — Кристиан повернулся. — Но если ситуация ухудшится... — он сделал паузу, — придется пожертвовать интересами южных купцов.

Монтье склонил голову:

— Как скажет Его Величество. Мои люди уже во всю работают в Ланжероне. Надеюсь, скоро ситуация прояснится.

В кабинете снова стало тихо. Король стоял у окна, его профиль вырисовывался на фоне неба, граф сидел неподвижно, ожидая продолжения разговора.

Кристиан не торопясь вернулся к своему резному креслу и водрузил свое тело на бархат. Он протянул руку к кубку и отпил. Рубиновое вино оставляло на стекле густые потеки.

— Через два месяца заседание совета, — начал король, словно говоря сам с собой. Пальцы монарха выписывали невидимые узоры по краю кубка. — Уверен, что герцог Ортанский снова попытается представить предложение о сокращении армии и снижении военного налога. — Лицо его посуровело. — Мне эта идея претит, но если сенешалю удастся провести свой закон… Тогда таким, как де Ланже, действительно придется рассчитывать только на собственные силы.

— У Ортанского не хватит голосов, — отрезал Монтье и сжал губы так, что они побелели.

— Вы уверены?

— Абсолютно. — Граф подобрался. — Его партия в Совете недостаточно велика. Но... Если Его Величество позволит дать непрошенный совет, я бы все равно рекомендовал урезать власть сенешаля. Или, — глаза Монтье сверкнули, — найти ему замену.

— При всех своих... особенностях, — начал король не торопясь, — наш герцог обладает редкой мудростью. Он искусный управляющий, и за последние пять лет сделал для укрепления авторитета короны больше, чем все его предшественники вместе взятые.

Глава Длани хмурился, но молчал.

— При Ортанском, — продолжал Кристиан, — доходы казны впервые за два поколения сравнялись с расходами и мы вылезли из долгов. Торговля растет как на дрожжах — только в прошлом месяце пошлины принесли на треть больше обычного. — Он сделал еще глоток вина. — А крестьяне... Я сейчас не говорю о Сен-Мартене, но вы давно слышали о голодных бунтах, граф? Я — нет.

Докладчик все так же сидел, не шевелясь, насупив свои седые брови.

— Знаете, что самое удивительное? — Кристиан вдруг усмехнулся. — Канцелярия стала получать вдвое меньше жалоб на судей. Представьте себе — вдвое! Видано ли это?

Монтье наконец-то пошевелился и скрестил руки на груди:

— Но он слишком жаден, Ваше Величество. — В голосе послышалось редкое для графа раздражение. — Его алчность уже стала притчей во языцех.

— Жаден? Еще как! — теперь Кристиан уже смеялся. — Однако Ортанский ворует с прибылей, а не с убытков. Вот это, мой дорогой, его главное достоинство.

Чтобы не показать своего недовольства Монтье склонил голову, будто соглашаясь:

— Как скажет, Его Величество, — пробубнил он смиренно.

— Просто приглядывайте за ним. Впрочем, я знаю, что вы это и так делаете, — король допил остатки вина и, давая понять, что тема закрыта, спросил. — Что-то еще?

— Одна мелочь, — Монтье произнес это почти небрежно, он даже позволил себе улыбнуться. — Седьюр.

Он не спешил, дав Кристиану время понять, о чем речь. За окном день окончательно угасал. Редкие последние лучи солнца цеплялись за резные края кубка в руке монарха, заставляя рубиновые капли светиться расплавленным металлом

— Напомню, что у нас появился новый барон и он же — новый член совета… — вкрадчиво продолжил свою мысль граф.

— Эстре? Пусть пока обживается в своей дыре. — король махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Но проследите, чтобы он прибыл на заседание.

Монтье вновь что-то записал в своем блокноте.

— И устройте мне с ним встречу до начала заседания. — Кристиан снова хотел отхлебнуть вина, но, когда поднес кубок к губам, увидел, что тот пуст, и король раздраженно поставил его обратно. — Посмотрим, как на этого человека повлиял титул. Заодно и попросим сделать ответный шаг в благодарность за награду — когда случится голосование, пусть проголосует за безопасность короны, а не за уступки торговцам.

Граф сделал очередную пометку. Посмотрел на Его Величество, но тот уже не обращал на собеседника никакого внимания. Разговор был окончен. Не произнеся ни слова, советник встал, отступил на шаг и поклонился с безупречной точностью — достаточно глубоко, чтобы показать уважение, но не настолько, чтобы унизиться. Затем развернулся и почти бесшумно вышел.

Дверь закрылась, король остался наедине со своими мыслями. За высокими окнами начинали сгущаться сумерки.

Глава 13. Игра в инициалы

Рассвет разлился по комнате Гийома золотистыми бликами, пробиваясь сквозь щели приоткрытых на ладонь ставней. За окном щебетали ранние пташки, а из кухни доносился соблазнительный аромат жареного бекона, смешанный с дымком от очага. Однако ни капитан, ни зашедший за ним слуга не спешили спускаться к завтраку. На столе между ними лежала находка, сделанная Пейолем накануне, — окровавленный платок с вышитыми инициалами «Г. Б.», который мог стать ключом к разгадке личности таинственного убийцы.

Гийом слегка сгорбившись сидел на краю кровати. Солнечные зайчики играли на его небритой щеке. Пальцы правой руки перебирали тонкую ткань, явно не крестьянского платка, ощущая шероховатость вышивки. Каждый стежок монограммы казался теперь важной уликой.

— Г. Б., — произнес он вслух, растягивая буквы, словно пробуя их звучание на вкус. Голос звучал глухо, будто размышления были обращены больше к самому себе, чем к собеседнику.

Пейоль прислонился к стене и сосредоточенно смотрел на своего господина.

— Гастон Большой? Гастон Маленький? — предположил он, почесывая за ухом. Ладонь замерла на затылке, будто этот жест помогал сосредоточиться. — Или, может, Гуго?

Гийом покачал головой, не отрывая взгляда от коричневого пятна на ткани.

— Или сам мэтр Брюлло, — добавил он задумчиво, подняв глаза на слугу.

Пейоль фыркнул, и в уголках его губ мелькнула привычная ухмылка:

— Тогда бы инициалы были «М. Б.», — он пояснил, давая понять, что шутит — «М. Б.» — Мэтр Брюлло.

— Не смешно, — проворчал капитан и сжал платок в кулаке. — Слишком много подозреваемых, которые могут оказаться хозяевами этого куска тряпки. И я сейчас имею в виду только тех, кто обитает с нами под одной крышей. Впрочем, как мы знаем, со слов жителей Седьюра — чужаков здесь по каким-то причинам не видали уже несколько дней.

Он осторожно поднялся с кровати. Потом потянулся, кости хрустнули от напряжения, наклонился, натягивая сапоги. Кожаные голенища, потертые от долгой носки, плотно обхватили икры.

— Пошли завтракать, — сказал он, поправляя перевязь с палашом. — И задавать неудобные вопросы.

Пейоль потянулся, его камзол заскрипел на плечах.

— А кого будем мучить первым? — спросил он, потирая руки с явным предвкушением.

— Предлагаю поступить предсказуемо, — ответил Гийом, уже направляясь к двери. — Начнем с того, кого раньше встретим.

****

Таверна была залита светом, который проникал в зал сквозь пыльные мозаичные оконные стекла — остатки былой роскоши сгоревшего баронского поместья. Несмотря на время завтрака, столы пустовали. Лишь за одним сидели мэтр Брюлло и его помощник. Перед ними стояли глиняные миски с тушеными овощами, жареной золотистого цвета курицей, паштетом, крошечными аппетитными пирожками и прочими разносолами, а также кружки с темным пивом. Но, судя по всему, еда не отвлекала от работы — стол был завален бумагами. Брюлло одной рукой держал куриную ногу, другой методично перебирал документы, время от времени делая пометки гусиным пером.

Гийом подошел к ним и поздоровался.

— Доброе утро, господа, — произнес капитан, почтительно наклонив голову.

Седеющий поверенный поднял глаза от документов. Тонкие губы дрогнули в едва заметной, почти механической улыбке. На приветствие он не ответил, лишь небрежно качнул головой — видно все еще злился из-за вчерашнего.

— Кстати, мэтр, — начал Гийом с наигранной небрежностью, опираясь здоровой рукой о край стола, — а как вас по имени-то зовут?

Тот отложил перо, пальцы на мгновение замерли над бумагами. В воздухе повисла напряженная пауза.

— Матье, — наконец ответил он сухо, пораженный такой наглостью.

Пейоль не удержался и тут же встрял в разговор. Его глаза блестели от любопытства.

— Вы, мэтр, — начал он с преувеличенным уважением, — прямо одно лицо с месье Гуго. — Он сделал театральную паузу. — Не родственники ли вы часом? Ваш помощник прямо вылитый член семьи Брюлло!

Лицо уважаемого гостя стало красным, а тонкие ноздри раздулись от возмущения.

— Еще чего, — проворчал он сквозь зубы, снова хватаясь за куриную ногу, лежащую перед ним на тарелке. Кость хрустнула, когда он впился в нее зубами.

Гуго до этого момента молча наблюдал за сценой, а сейчас вдруг оживился. Молодое лицо покраснело от явного смущения. Он поспешно отложил перо, оставив кляксу на документе, и защебетал:

— Ох, нет, глубокоуважаемый Пейоль! — тонкий голосок прорезал тишину таверны. — Я просто с отличием закончил университет, и господин Брюлло великодушно взял меня к себе на работу. — Он нервно поправил воротник своей скромной, но чистой рубахи.

Пейоль добродушно расплылся в улыбке, отчего его щеки стали похожи на спелые яблоки. Он перевел глаза с разъяренного мэтра на его смущенного помощника.

— Получается, что я сглупил бы, назвав вас Гуго Брюлло, — заискивающе протянул он.

Мэтр Брюлло оторвался от куриной ноги. Его лицо исказила гримаса гнева, жилы на шее набухли. Но Пейоль, словно не замечая этого, продолжал мило улыбаться, словно сама невинность.

Гуго, видимо чувствуя, что происходит что-то плохое, поспешно встал, задев коленом стол. Чернильница покачнулась, и несколько капель черной жидкости пролилось на документы.

— Меня зовут Гуго Леви, — к вашим услугам, — он слегка поклонился. Его голос дрожал от волнения.

Гийом, узнавший все, что хотел, потянул Пейоля за рукав, давая понять, что пора уходить. Выражение лица капитана оставалось невозмутимым, но в глазах читалось удовлетворение.

Толстяк, с лица которого не сходила улыбка, сделал еще один театральный поклон.

— Желаю вам приятного аппетита, господа, — сладко произнес он, прежде чем двинуться за хозяином, который уже направлялся к их столу у окна.

За их спинами раздался громкий стук — это мэтр Брюлло швырнул обглоданную кость на тарелку, выражая свое недовольство. Но Гийом и Пейоль даже не обратили на это внимания.

Они опустились на свои места у окна, где деревянные скамьи уже приняли форму их тел за долгие дни ожидания поверенного. Гийом жестом показал Дидье, что можно подавать завтрак, и хозяин таверны тут же засеменил на кухню, его потный затылок блестел в утреннем свете.

— Двое мимо, — Пейоль размял затекшую шею. В его голосе звучало явное сожаление, будто он искренне надеялся, что убийцей окажется либо заносчивый мэтр, либо его зубрила-секретарь. — Остаются еще двое — Гастоны.

— Кстати, вот и первый, — произнес капитан, едва заметно указывая глазами в сторону входа.

Дверь распахнулась, и массивная фигура полностью заслонила собой проем. Гастон Большой замер на пороге, его широкие плечи почти касались косяка. Он вскинул руку в приветственном жесте, обращаясь ко всем присутствующим сразу, и уже было направился за полюбившийся стол неподалеку от входа, как заметил, что капитан манит его к себе согнутым пальцем.

Охранник вытащил из-за пояса секиру — похоже, он вообще никогда не расставался со своим грозным оружием, прислонил ее к стене и неторопливо зашагал к Гийому. Сапоги гулко стучали по деревянному полу. На полпути он поймал за рукав пробегавшего мимо мальчишку Жака, который чуть не споткнулся после того, как его остановили.

— Подавай завтрак, — пробасил Гастон, указывая толстым пальцем в сторону своего места. — Тащи каши с салом — той, что вы умеете, хлеба и солений каких.

Жак сложил руки в услужливом жесте, развернулся на пятках и ящерицей унесся на кухню, откуда только что выбежал с подносом. Его босые ноги оставляли мокрые следы — видимо, он только что возился с уборкой.

— Чего изволите, Ваша милость, — произнес Гастон, остановившись перед столом. В голосе скользнули нотки уважения. Судя по всему, слухи о том, что господин Эстре стал не только землевладельцем, но и бароном, уже распространились, как минимум среди обитателей таверны. Огромные ладони нервно потерли бока, оставляя на одежке влажные пятна.

— Праздный вопрос, Гастон, — сказал капитан мирным тоном. — Скажи мне, дружок, как тебя по фамилии кличут?

Гастон замер, его густые брови поползли вверх, образуя складки на широком лбу, словно парень пытался понять подвох.

— А зачем это вам? — ответил он вопросом на вопрос и подозрительно сощурился.

— Да служил в моем полку один солдат, физиономией похож на тебя — ну, прямо брат-близнец, — сказал капитан, разглядывая охранника так, будто впервые его увидел.

— И как его звали? — спросил Гастон, с лица которого не сходило напряжение.

Капитан пожал плечами, повернулся к слуге, делая вид, что забыл.

— Не помнишь, Пейоль?

Толстяк причмокнул губами, закатил глаза к паутине, свисающей с потолка прямо над ним, и начал притворно шевелить губами:

— Что-то там на Б... Берден... Бюрго... — Он сделал театральную паузу, затем развел руками. — Не, так не вспомню. Сказал бы кто, тогда сразу, а так не могу.

— На мою не похоже, — протянул охранник, его голос звучал глухо, будто доносился из бочки.

— Так как фамилия-то твоя? — повторил вопрос капитан, положив локоть на стол и подперев щеку ладонью.

Гастон Большой молчал. Его массивная фигура не выражала агрессии, скорее наоборот — он выглядел виновато, как пойманный на шалости ребенок. Огромные ладони, похожие на лопаты, то прятались за спину, то теребили край рубахи. Носок сапога ковырял трещину в полу.

— Его милость господин барон ждет ответа, — сурово сказал Пейоль, выложив козырную карту.

Гастон отчего-то покраснел, как нашкодивший школяр. Его шея и уши стали пунцовыми, а голос, когда он наконец заговорил, звучал тихо и смущенно, словно тот стоял не посреди захудалой таверны перед человеком в потертом офицерском мундире, а в дворцовом зале напротив разодетого в шелка аристократа.

— Просто она очень... некрасивая и смешная, — последнее слово он почти прошептал, опустив голову так низко, что подбородок почти коснулся груди.

— Да ладно тебе, дружище Гастон, — Пейоль добродушно хлопнул своей пухлой ладонью по столу. — Знал бы ты мою фамилию, надорвал бы живот от смеха. Говори уж, тут все свои.

Гастон глубоко вздохнул, его грудь вздымалась, как мех кузнеца. Казалось, он собирался с духом для важного признания.

— Я... Гастон Сюзетт, — выпалил он наконец. Его лицо еще сильнее налилось красным, а сам он теперь и вправду напоминал конфету на палочке. (Sucette, фр. — «леденец», — прим. автора).

Пейоль сглотнул, щеки затряслись от едва сдерживаемого смеха. Слуга схватился за кружку, делая вид, что ему срочно надо попить, но плечи все равно предательски вздрагивали. Гийом прокашлялся в кулак, чтобы тоже не выдать улыбки, но уголки его глаз сморщились от напряжения.

— А какая у вас фамилия, господин Пейоль? — спросил коренастый охранник, решив, что всем миром позориться не так зазорно. Его глаза выражали надежду на ответную откровенность.

— Да, откуда ж я знаю? — толстяк стукнул кружкой о столешницу так, что брызги эля разлетелись вокруг. Он пожал плечами, и его круглое лицо стало серьезным. — Я ж сирота.

Гастон обиженно отвернулся, широкие плечи опустились, и он зашагал к своему столу походкой грустного медведя, которого зачем-то разбудили зимой, но так и не сказали зачем. Как только телохранитель отошел на достаточное расстояние, Гийом и Пейоль хором прыснули, стараясь, чтобы этого не заметил повесивший голову верзила. Пейоль от смеха даже выронил из рукава нож, который с грохотом покатился по полу, а Гийом прикрыл лицо рукой, делая вид, что почесывает нос.

Их веселье прервал Гуго, который подкрался незаметно, будто кот, ступая на мягких подошвах своих дорогих, но уже поношенных башмаках. Помощник мэтра шмыгнул своим тонким, с едва заметной горбинкой, носом, привлекая к себе внимание. В его движениях была какая-то птичья осторожность.

— Ваша милость, — начал он робко, переминаясь с ноги на ногу. — Я тут кое-что вспомнил, возможно, это будет полезным.

Гийом поднял голову. В его глазах еще дрожали отсветы недавнего смеха, но они тут же стали серьезными.

— Ты о чем? — капитан, бесцеремонно назвал помощника мэтра на «ты» — видимо, постепенно привыкал к своему новому статусу барона.

Гуго оглянулся по сторонам, словно боясь, что его подслушают. Затем он шагнул ближе и произнес:

— Об этих девушках, — которых убили, — его голос стал чуть тише. — Я был три недели назад в Дуарэ...

— Это в трех днях пути отсюда, земли Короны, — пояснил Пейолю Гийом, зная, что слуга не сильно ориентируется в местной географии.

— Да-да, — подтвердил Гуго, — Оформлял там одну крупную сделку для торговцев кожами... — Он собрался с мыслями, а затем продолжил: — И слышал, как их лакеи обсуждали, что в городке завелся страшный убийца. — Гуго замолчал, его глаза расширились, будто он сам испугался своих слов. — Мол, кто-то похищает девушек — причем только светловолосых, и убивает их зверским способом.

Пейоль наклонился вперед, его пухлые щеки напряглись, а в глазах загорелся тот самый охотничий огонек, который появлялся, когда он чувствовал запах тайны.

— Вспарывает животы? — нетерпеливо уточнил он.

Гуго пожал плечами, его еще юношеские пальцы крутанулись в неопределенном жесте.

— Чего не знаю, того не знаю, — пробормотал он.

— Продолжай, — прошипел Гийом.

Но помощнику мэтра больше нечего было добавить. Он стоял, вытянувшись, как часовой на посту, а его глаза беспомощно блуждали по лицам собеседников, ища понимания.

— Да, собственно, и все, — наконец выдавил он. — Но возможно это вам чем-то поможет. Но, вообще, ничего удивительного, мы много где ездим, и про такие случаи много слышали, потому что извращенцев повсюду полно.

Капитан устало выдохнул, затем махнул рукой — жест, одновременно означавший и благодарность, и отпущение.

Гуго не заставил себя ждать. Он отступил на шаг, поклонился и зашагал обратно к своему столу, где сидел мэтр Брюлло. Поверенный увлеченно перебирал свои бумаги и, кажется, даже не заметил недолгого отсутствия помощника.

Новоиспеченный барон и его слуга молчали. Пейоль, подумав, наконец взялся за еду. Толстые пальцы обхватили ложку, и он принялся хлебать кашу, которую услужливо поставил перед ним Жак. Густая овсянка, приправленная луком и салом, дымилась, распространяя вокруг сытный аромат. Но Гийом даже не притронулся к своей порции, погрузившись в мысли: судя по всему, это не случайные убийства, не совпадение. А это значит, что трупов скоро может стать еще больше. Что ж, раз уж он теперь барон, придется как-то решать эту проблему. Он шумно отодвинул скамью и поднялся.

— Вы куда? — прошамкал Пейоль, набив рот кашей так, что щеки его надулись, как у хомяка.

Гийом бросил на него короткий взгляд.

— Спрошу еще кое-что у Гастона, да и извиниться бы надо, а то зыркает на нас, как побитый щенок.

Он не преувеличивал. Обычно грозный Гастон Большой сейчас сидел в углу зала, сгорбившись над миской со знаменитой кашей Дидье, словно стараясь стать незаметным. Его могучая фигура словно сжалась от обиды и стала меньше. Он ел не спеша, без обычного богатырского аппетита, и время от времени поднимал печальные глаза на своих обидчиков.

Гийом подошел к нему и опустился напротив.

— Извини, что Пейоль тебя обидел, — он постарался, чтобы это прозвучало тактично.

Гастон лишь пожал плечами, не поднимая головы.

— Да ладно, — промычал он миролюбиво, но в его голосе все еще слышалась затаенная досада.

Гийом осторожно продолжил:

— Подскажи, а никто из твоих товарищей этой ночью никуда не отлучался?

Гастон наконец отложил ложку, потер затылок, оставив в волосах сальный блеск.

— А черт его знает, — пробурчал он. — Я ж всегда сплю, как убитый — хоть на земле, хоть на кровати, хоть, как нынче, на сеновале. Иво… Куда ему ходить? Только если Маленький — тот в каждой деревне девку себе сразу находит. Помню, как-то были тут неподалеку с купцами — не этими, другими, — Он кивнул в сторону лестницы, намекая на братьев, — Так все приходила к нему одна ругаться, плакала — обрюхатил Гастон ее.

— И чем же дело кончилось? — капитан подумал, что вот и появился первый подозреваемый, с такой-то любовью к женскому полу — самый кандидат.

— Да ничем, — пожал плечами верзила, — Вышел он к ней в очередной раз, наорал на нее — больше не появлялась.

— А что ж, да барышня не светловолосая чай была? — закинул удочку Гийом.

— Не помню, в чепце вроде всегда ходила — это вы, господин барон, лучше у самого Маленького поинтересуйтесь.

Гийом поблагодарил охранника за помощь, встал и вернулся к своему столу, но не стал садиться, а наклонился к Пейолю, который как раз заканчивал свою трапезу, с аппетитом вылизывая миску.

— Для тебя есть дело, — шепнул капитан, наклоняясь так близко, что от его дыхания шевельнулись рыжие волосы на висках слуги. — Узнай у Иво, не отлучался ли ночью Гастон Маленький. Но сначала, поднимись и спроси у купцов, какая у кого из охранников фамилия. Только осторожно. Без твоих шуточек.

Пейоль ухмыльнулся, его маленькие глазки блеснули хитростью.

— Будет сделано, — он подмигнул — с таким видом, будто ему предстояло самое увлекательное приключение в жизни.

Он шумно хлебнул воды из кружки, затем вскочил со скамьи с неожиданной для его тучного телосложения легкостью и вприпрыжку ускакал наверх, где располагались комнаты.

Гийом остался сидеть, погруженный в своим мысли. Он машинально разломал свежий хлеб. Корочка хрустела, крошки рассыпались по столу: неужто и вправду Гастон Маленький? А откуда у простолюдина платок, да еще и с монограммой?.. Размышления прервал Дидье — трактирщик подошел к столу с намерением забрать пустую посуду, но, заметив, что капитан так и не приступил к еде, остановился, удивленно подняв брови.

— Что-то не так, господин Эстре? — спросил он, слегка наклонившись, чтобы лучше разглядеть выражение лица капитана. — Не вкусно? Еще никто ни разу не жаловался на мое коронное блюдо — даже дворяне. — Он обиженно опустил глаза. — Это наш фамильный рецепт: я обжариваю сарацинскую пшеницу сначала на свином сале, потом добавляю сливочного масла, а после немного молока…

Гийом вздрогнул, словно мысли его витали где-то далеко, и поспешно махнул рукой.

— Нет-нет, я просто еще не начинал.

Но тут же выражение его лица изменилось — глаза, еще секунду назад казавшиеся рассеянными, сверкнули, будто в них вспыхнул огонь озарения. Он пристально посмотрел на Дидье.

— Подскажи, уважаемый… — начал он, слегка понизив голос. — А твой новый разносчик… которого ты взял из монастырского приюта…

— А, этот олух? Грегор, — подсказал он, скривившись, будто само имя вызывало у него легкое раздражение.

— Да-да, Грегор, — торопливо согласился Гийом, он нервно потер свою культю. — Как его фамилия?

Дидье нахмурился, почесал грудь, явно напрягая память.

— Мать Маргарита, ничего не говорила, — наконец ответил он, разводя руками. — Просто вывела паренька, как маленького, за руку к воротам и сообщила, что кличут парня Грегором. У него же даже вещей с собой почти не было. — Мне-то его родословная ни к чему, чай не маркиз какой. Да и спрашивать — бесполезно, — добавил он с усмешкой. — Этот болван и имя-то свое временами забывает.

— А работает как мальчишка? — Гийом изобразил любопытство.

— Вроде справляется. Иногда даже проявляет излишнее усердие. — Дидье подавил смешок. — Намедни застал его во дворе: болван поймал и забил поленом насмерть крысу. Та уже сдохла, а дуралей все продолжал стучать деревяшкой по ее башке, будто боялся, что зверина оживет. — он хохотнул, уже не сдерживаясь. Но тут же нахмурился:

— Попробуйте кашу, господин Эстре. Вам правда понравится, — он насупился, отвернулся и зашаркал на кухню.

Гийом кивнул, но снова задумался, пальцы оставили в покое, кончавшееся обрубком запястье левой руки, и забарабанили по столу: крысу, значит, забил… Ну-ну… Игра в инициалы продолжалась.

Глава 14. Поездка в прошлое

Капитан поднялся и провел ладонью по лицу, смахивая остатки хлебных крошек, оставшихся после завтрака — предстоял важный разговор.

Брюлло сидел в своем углу, за столом, который Дидье специально выделил для важного гостя. Мэтр напоминал эллинскую статую — его темно-зеленый камзол сливался с темными деревянными панелям, которыми была обшита эта часть стены, то, что тут сидит живой человек выдавало лишь движение рук — пальцы методично перелистывали страницы. Скользящее перо оставляло на бумаге аккуратные строчки. Пустые тарелки стояли стопкой на углу стола.

Гийом сделал несколько шагов, стараясь не шуметь, но дерево под ногами все равно предательски стонало. Он остановился в шаге от стола, ожидая, пока этот крючкотвор поднимет глаза поверх очков, но тот продолжал изучать документы, будто не замечая присутствия капитана.

— Мэтр, — начал Гийом, слегка кашлянув в кулак. Звук получился громче, чем он планировал, и эхо разнеслось по залу. Даже Гастон Большой оторвался от тарелки и оглянулся.

Брюлло медленно поднял голову. Посмотрел на капитана без особого интереса.

— Еще раз прошу прощения за то, что отрываю вас от дел, — продолжил Гийом, тщательно подбирая слова. Он осознал, что боится этого бумагомараку, несмотря на то, что неоднократно бросался в бой, рубил и колол, выходил победителем из схваток, где силы противника в разы превосходили его собственные — а тут внезапно дрогнул перед каким-то повелителем подписей и печатей. — Я прекрасно понимаю, насколько ценно ваше время. — Взгляд капитана скользнул по разложенным на столе аккуратным стопкам. — Знаю, что помимо меня у вас есть множество других обязательств перед короной и частными клиентами.

Поверенный вознес перо, и Гийом заметил, как чернила на кончике дрожат в такт едва уловимому тремору в пальцах мэтра — признак усталости или раздражения.

— Но, — капитан сделал паузу, переводя дыхание, — мне крайне необходимо отлучиться на несколько часов. — Он провел рукой по культе левой руки, неосознанно ища опору в этом жесте. — Клянусь, к вечеру я вернусь, и мы завершим все формальности. Вы получите полное мое внимание и сотрудничество.

Лицо Брюлло оставалось непроницаемым, но Гийом уловил едва заметное подрагивание век — единственный признак того, что мэтр обдумывает его слова.

— Вы ставите меня в крайне неловкое положение, господин Эстре, — наконец произнес Брюлло. Он намеренно опустил баронский титул. — Мой график расписан по часам, и каждый день стоит немалых денег другим людям. — Вон там — дела господина Эффе, он ждет моего визита уже три дня. А здесь — контракты торгового дома «Фавьер и сыновья», срок подписания которых истекает послезавтра, — палец мэтра метался по стопкам документов, словно клюв курицы, выбирающей, какого из червяков клюнуть.

Гийом вспотел, он знал, что рискует не просто испортить отношения с королевским поверенным — капитан ставил под удар все будущие дела, которые могли потребовать юридического сопровождения. Но выбора не было.

— Я понимаю, мэтр, и искренне сожалею, — ответил он, слегка разводя руками в жесте, который должен был передать его беспомощность. Будь цела вторая кисть, это выглядело бы естественно, но, в случае с культей, наоборот, — не произвело ожидаемого впечатления. — Но это чрезвычайное обстоятельство, связанное с... — он запнулся, подбирая слова, — с расследованием, которое нельзя отложить. Жизни людей могут быть под угрозой. Жизни людей, за которых я отвечаю.

Брюлло снял очки и потер переносицу указательным пальцем. Гийом понял, что мэтр не просто устал — он очень устал.

— Клянусь вам, — повторил капитан, подпустив толику сожаления, — уже вечером все мое время будет принадлежать вам. Дидье хранит бутылку редкого вина из погребов старого барона — оно будет к вашим услугам.

Поверенный вздохнул, и его плечи слегка опустились, будто под тяжестью принятого решения. Он еще раз протер очки краем камзола — жест, выдававший в нем практичного человека, не привыкшего к излишним церемониям.

— Ладно, — наконец сказал он, водружая очки себе на нос. — После захода солнца я отправлюсь спать, а с рассветом уеду — неважно, вернетесь вы или нет. — Он взял перо и снова погрузился в документы, давая понять, что прозвучало последнее слово.

Гийом почувствовал, как огромный камень сваливается с его души. Капитан развернулся и направился к выходу.

Конюшня встретила знакомым теплым запахом сена, лошадиного пота и древесины. Пастушка — верный друг — сразу же повернул голову, узнав шаги хозяина. Он нетерпеливо переступал копытами, разбрасывая солому, а крупные темные глаза блестели в полумраке, отражая полоски света.

— Спокойно, малыш, — Гийом успокаивающе протянул руку.

Конь фыркнул, и горячее дыхание оставило влажный след. Шерсть под пальцами была теплой и шелковистой. Гийом провел рукой по шее, потом потрепал любимца за гриву — густую, слегка свалявшуюся, но чистую. Видно, что Жак не забывал ухаживать за лошадью.

Капитан взял седло со стойки — кожа, протертая годами использования, но все еще прочная, с характерным запахом воска и конского пота. Металл звякнул. Лошадь насторожила уши, но стояла смирно, привыкшая к рукам хозяина. Гийом привычным движением затянул подпругу, проверяя пальцами каждую пряжку — старая привычка, еще с тех времен, когда от надежности снаряжения зависела жизнь.

— Сегодня нам предстоит маленькая поездка, — сказал он, проверяя стремена. Кожа ремней была мягкой от долгого использования, но не имела ни единой трещины — Гийом всегда следил за этим.

Он еще раз потрепал Пастушку по шее, затем ловко вскочил в седло. Коняшка сразу же оживился, почувствовав знакомый вес. Гийом взял поводья в свою правую руку. Оглядев конюшню — темные углы, где стояли ведра с водой, аккуратно сложенные грабли и вилы, пустое стойло Шутихи, пару гнедых мэтра и лошадей торговцев, — он направил Пастушку к выходу.

День выдался ясным, но по-осеннему прохладным. Гийом сидел в седле, ощущая под собой тепло и мощь вороного жеребца. Конь нетерпеливо перебирал копытами, словно чувствуя, что путь предстоит долгий, и жаждал поскорее отправиться в дорогу.

Он уже был готов пришпорить Пастушку, но во двор вышел Тибо и замахал капитану рукой, призывая остановиться. Торговец выглядел так, будто только что вернулся с королевского приема. Камзол из темно-синего бархата был безупречно чист, без единой морщинки или пятнышка, а кружевной воротник и манжеты сверкали белизной, словно их только что вынули из сундука. Сапоги блестели, как зеркало, отражая солнце, и было очевидно, что их начистили буквально час назад — настолько тщательно, что даже самая наглая пылинка не осмелилась осесть на их поверхности.

Тибо шел к Гийому уверенной, почти горделивой походкой, его лицо озаряла дружелюбная улыбка. Он слегка приподнял свою широкополую шляпу, украшенную пышным белым пером, и вежливо поклонился.

— Господин Эстре! — голос звучал мягко, но в то же время настойчиво. — Надеюсь, вы уже ознакомились с нашими предложениями — тех, что касаются шахт?

Гийом сжал бедра, и Пастушка тут же замер. Капитан повернулся к Тибо, слегка склонив голову в ответ на приветствие. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула капля раздражения — слишком много дел скопилось за последние дни, и каждое требовало внимания.

— Да, я все изучил, — ответил он, стараясь сохранить добродушный тон. — Расчеты выглядят убедительно. Вы явно потратили немало времени на подготовку.

Купец засиял, точно ребенок, получивший долгожданную похвалу.

— Рад слышать, Ваша милость! — воскликнул он, потирая руки. — Мы с братом старались учесть все возможные нюансы. Кстати, раз мэтр Брюлло уже здесь, мы могли бы составить договор прямо сейчас. Учтем любые ваши пожелания — мы открыты к обсуждению.

— Пожалуйста, давайте позже — например, вечером. К сожалению, сейчас я спешу.

— Понимаю, — сказал Тибо, явно недовольный тем, как повернулся разговор, однако постарался сохранить дружелюбный тон. — Тогда до вечера?

— До вечера, — подтвердил Гийом..

Не дожидаясь ответа, он тронул Пастушку в бок, и тот плавно потрусил вперед, копыта мерно стучали по утрамбованной земле. Тибо остался стоять на месте, глядя вслед капитану.

****

Дорога петляла среди холмов, то взбираясь на их поросшие лесом гребни, откуда открывался вид на бескрайние просторы долин, то ныряя в глубокие ложбины, было прохладнее и пахло прелыми листьями. Гийом не торопился и позволил Пастушке самому выбирать темп — умный жеребец понимал, чего от него хочет хозяин и брел не спеша. Он мягко ступал по утоптанной грунтовой дороге, оставляя едва заметные следы на рыхлой земле.

Лес по сторонам казался застывшим. Деревья стояли неподвижно, лишь изредка вздрагивая от легкого ветерка, который пробегал по кронам. Иногда это безмолвие нарушалось шорохом в кустах, где, возможно, прятался заяц или лисица, настороженно наблюдающие за всадником.

Дорога казалась бесконечной, но наконец вдали миражом возникли очертания монастыря. Серые стены, выбеленные временем, дождями и ветрами, возвышались над долиной, узкие, похожие на бойницы окна казались слепыми глазами, наблюдающими за приближающимся путником. Башни с остроконечными крышами тянулись к небу, а над главными воротами все так же торчал потускневший от старости деревянный крест.

Гийом всматривался в окружающие пейзажи, пытаясь уловить в них черты прошлого. Вот вроде бы тот самый корявый дуб с обломанной ветром верхушкой, под которым маленький Гийом когда-то ловил лягушек в мелком ручье. А не с того ли холма, где теперь росла молодая березовая роща, он любил наблюдать, как солнце садится за горы, окрашивая небо в огненные тона? Каждый поворот дороги, каждый изгиб тропы будил воспоминания, словно невидимая рука перелистывала страницы старой, потрепанной книги его детства.

Мысли неслись все дальше — в те дни, когда он жил в монастыре. Вспомнились долгие часы за уроками латыни в холодном классе. Сестра Люсьен, сухопарая и строгая, с лицом, похожим на высохшее яблоко, терпеливо объясняла спряжения глаголов, а он, вместо того чтобы слушать, украдкой рисовал на полях учебника — рыцарей, замки, сражения.

Капитан почувствовал, как сердце забилось чаще. Прошло около двух десятков лет, но монастырь все еще вызывал смешанные чувства: тоску по детству, которое уже никогда не вернется, грусть от воспоминаний о смутном образе уходящей в никуда матери и благодарность к заменившим семью монахиням.

Он пришпорил Пастушку, и жеребец, словно почувствовав волнение хозяина, ускорил шаг. Впереди ждала встреча с прошлым — и, возможно, ответы на важные сейчас вопросы.

****

У ворот путника встретила сгорбленная фигура в сером одеянии. Сестра Агата, та самая, что когда-то неустанно ухаживала за монастырским огородом. Годы не пощадили ее — некогда стройная, почти грациозная фигура теперь согнулась под тяжестью прожитых лет, а руки, привыкшие к тяжелому труду, огрубели. Но глаза... Глаза остались прежними — такими же живыми, проницательными и невероятно добрыми, будто в них сохранились вся мудрость и теплота, накопленные за долгую жизнь.

— Вы к кому, сударь? — просипела старуха, прикрывая ладонью глаза от солнца. Голос ее был тихим, но твердым, как и много лет назад.

Гийом приподнялся в стременах, чтобы старухе было легче его рассмотреть.

— Сестра Агата, не узнаете? — спросил он, и в его голосе прозвучала нотка надежды. — Это же я — Гийом.

На мгновение в глазах монахини мелькнуло недоумение, затем — удивление, и наконец они засияли такой радостью, что казалось, будто перед ней явился сам ангел.

— Гийом Эстре! — воскликнула она, торопливо осеняя его крестным знамением. — Господь послал мне радость в этот день!

Казалось невероятным, что она узнала его так быстро после стольких лет, но для сестры Агаты все ее воспитанники навсегда оставались в памяти такими, какими она видела их в последний раз.

Гийом быстро спешился, легко соскользнув с седла, и почтительно склонился перед старухой, бережно взял ее морщинистую руку и поднес к губам.

— Сестра Агата, вы прекрасно выглядите, — сказал он искренне, и в его голосе звучала неподдельная нежность.

Она засмеялась — легким, дребезжащим смехом, согбенные плечи слегка затряслись.

— Я стара, как эти стены, — ответила она, показывая в сторону древних монастырских построек. — Но сердце еще бьется, а руки помнят, как ухаживать за грядками.

Она помолчала, внимательно разглядывая лицо гостя, будто пытаясь найти в нем черты мальчишки, которого когда-то знала.

— Мать Изабелла в саду, — наконец сказала сестра Агата, указывая трясущейся рукой в сторону монастырского двора. — Она будет рада тебя видеть.

Гийом привязал Пастушку к столбу у ворот и прошел на территорию подворья.

Сад за эти годы почти не изменился. Все те же аккуратные прямоугольники грядок, засаживаемых летом лекарственными травами, яблони, груши и сливы — ветви, отягощенные плодами, которые не убирали до последнего, бережно поддерживались деревянными подпорками. Пахло полынью, мятой, розмарином и легким дымком от где-то тлеющих листьев.

Среди этого привычного великолепия он увидел ее — высокую, прямую как свечу фигуру матери Изабеллы. Когда-то она была просто «сестрой», строгой, но справедливой наставницей. Теперь же — стала настоятельницей. Постаревшая монахиня стояла, повернувшись спиной, внимательно осматривая кусты роз, но обернулась, едва услышав его шаги.

— Гийом, — произнесла она, в отличие от сестры Агаты, узнала его сразу. И в этом одном слове прозвучала целая гамма чувств — радость, удивление, гордость, и что-то еще, что он не сразу смог распознать.

Лицо монахини оставалось таким же строгим, как и в его воспоминаниях — резкие черты, высокие скулы, тонкие губы. Но глаза... Глаза светились таким теплом, что казалось, будто в них отражалось само солнце.

Не раздумывая, Гийом опустился на одно колено, опустив голову. В этот момент прошлое нахлынуло на него с такой силой, что перехватило дыхание — он снова почувствовал себя мальчишкой, который когда-то стоял перед ней, дрожа от страха и ожидания наказания.

— Встань, встань, — мягко сказала мать Изабелла, дотрагиваясь до его плеча. Ее пальцы были твердыми и теплыми. — Посмотри на меня.

Гийом поднялся, и она внимательно осмотрела его с ног до головы, будто проверяя, насколько изменился ее воспитанник за годы разлуки. Покосилась на культю, но ничего не сказала.

— Я слышала, ты стал бароном Седьюра, — наконец произнесла она, указывая на старую деревянную скамью под раскидистой грушей. — Это большая честь.

Они сели, и Гийом невольно выпрямился, как когда-то во время уроков, готовый выслушать наставление. Но это тогда — сейчас мать Изабелла лишь улыбнулась.

— Мать гордилась бы тобой, — тихо сказала она, и эти простые слова прозвучали для него как высшая похвала, дороже любых титулов и наград.

Гийом почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — что-то теплое и одновременно щемящее. Он опустил голову, боясь, что если сейчас поднимет глаза, она увидит в них то, что он так тщательно скрывал все эти годы — ту самую детскую потребность в одобрении, в простых словах: «Ты сделал хорошо».

Мать Изабелла, как всегда, поняла это без слов.

****

Они сидели у старой груши, чьи ветви склонялись почти до земли. Разговор тек плавно, как струя родника, переходя от воспоминаний о прошлом к реалиям настоящего. Мать Изабелла внимательно слушала историю жизни Гийома, лишь изредка прерывая уточняющими вопросами. Пальцы, покрытые тонкой паутиной морщин, перебирали черные четки из дубовых бусин.

— Как ты получил это ранение? — опросила настоятельница, и в ее голосе звучала неподдельная заинтересованность.

Гийом машинально коснулся культи. Ветер, игравший в листве груши, приносил запах прелых яблок и сухой травы.

— Я защищал короля, — начал он, опуская ненужные подробности о том ночном нападении. — Я справился, и за это и получил титул и земли — Седьюр... — он замолчал, глядя туда, где за монастырской стеной виднелись холмы, покрытые осенним лесом.

Мать Изабелла заметила его задумчивость. Ее проницательные глаза изучали лицо бывшего воспитанника.

— Ты же приехал не только для того, чтобы навестить старую монахиню, да? — констатировала она, но в ее голосе не было обиды, лишь понимание.

Гийом молчал, собираясь с мыслями. В саду щебетали птицы, а вдали слышался скрип колодца.

— Мать Изабелла, — начал он, переходя к главному. — В таверне у Дидье работает парень по имени Грегор. Он из вашего приюта.

На лице настоятельницы появилось выражение глубокой задумчивости. Ее пальцы замерли на четках, затем снова начали их перебирать — размеренно, ритмично, словно невидимые часы отбивали такт.

— Грегор... Грегор... — она дважды повторила имя,. — Да, конечно. Подкидыш. Его оставили у ворот в корзине, даже записки не было. — Монахиня покачала головой, — Ни меток, ни монограммы на пеленках. Ничего, что могло бы указать на его родных.

Гийом почувствовал, будто песок просыпается сквозь его пальцы. Он наблюдал, как солнечные пятна, пробивающиеся сквозь листву, танцуют на монашеском одеянии матери Изабеллы. Но все же уточнил:

— Его фамилия?

— Нюали… — настоятельница улыбнулась редкой улыбкой, которая появлялась у нее в особых случаях.— Это моя, — пояснила она, и в ее голосе звучала смесь гордости и смирения. — Если мы не знаем родителей сирот, то даем детям свои. До ухода в монастырь я была Изабелла Нюали. Стало быть, мальчишка — мой крестник.

Капитан вздохнул. Платок с вышитыми инициалами явно не имел отношения к Грегору. Еще одна ниточка, которая могла привести к убийце, оборвалась.

Еще с полчаса они провели в разговорах ни о чем — о погоде, о новых воспитанниках, о том, как изменились окрестные места за эти годы. Но хоть мысли Гийома и были далеко — он не жалел об этой встрече.

— Мне пора, — в конце концов сказал он, и в его голосе звучало искреннее сожаление. — Простите, мать Изабелла, но меня ждут дела.

Она проводила его до ворот, где уже застоялся Пастушка.

— Возвращайся, когда захочешь, — сказала монахиня, перекрестив его. — Эти стены всегда будут твоим домом.

Гийом почувствовал, как в горле встает ком. Он сдержанно улыбнулся и быстро вскочил в седло, боясь, что если задержится еще на минуту, то не сможет сохранить привычной сдержанности.

Дорога обратно казалась короче. Мысли капитана крутились вокруг одного вопроса: если не Грегор, то кто? Неужто все-таки второй Гастон? Или все-таки глупец-разносчик, который просто нашел где-то этот чертов платок, да оставил себе?

Глава 15. Разоблачение

Вечер вот-вот должен был опуститься на Седьюр, как обычно — словно полог, сотканный из сумеречных теней. Однако лучи солнца все еще цеплялись за крышу таверны «У старого дуба».

Гийом не спеша въехал во двор, его зад ныл от долгой поездки. Бока Пастушки вздымались от усталости — последние несколько лиг всадник гнал, как-будто его преследовал сам дьявол, боялся не застать мэтра на месте. Капитан устало поманил к себе Жака, который копошился у конюшни, перетаскивая охапки сена. Мальчишка тут же бросился к лошади, ловко подхватив поводья — он уже научился понимать капитана без слов.

«Позаботься о ней как следует», — бросил гвардеец, плечо нестерпимо чесалась под перевязью — верный признак приближающейся непогоды. Глаза слипались, тело требовало отдыха, но предстояло закончить дела с поверенным.

Переступив порог таверны, Гийом на мгновение зажмурился, привыкая к свету. Он успел. В зале было пусто, если не считать стола, заставленного тремя массивными канделябрами — и где только Дидье их откопал. Мэтр Брюлло и его помощник Гуго перебирали бумаги — ничего нового.

— Наконец-то! — раздался знакомый голос прямо над ухом, заставив Гийома вздрогнуть. Пейоль материализовался из полумрака, его круглое лицо светилось радостью, — Я уж думал, вас сожрал призрак старого барона, или, чего хуже, эти проклятые купцы заставили ехать на серебряные рудники!

Гийом даже не удостоил шутку ответом. Он дрожал от усталости, когда расстегивал пряжку плаща. Плотная ткань упала на скамью.

— Шутиха вернулась, — продолжал бухтеть Пейоль, потирая руки с таким видом, будто сообщал о величайшем чуде. Только немного поцарапана. Я ее уже в стойло отвел, напоил, накормил отборным овсом… — Он замолчал, заметив неладное — Что-то случилось?

— Потом, — отрезал Гийом — Что с нашим делом? — Только быстро и по существу.

Пейоль тут же преобразился — лицо стало серьезным, глаза сузились.

— Иво рассказал, что Гастон Маленький ночь провел вместе со всеми. Даже до ветру не вставал. Спал мертвецким сном, храпел так, что дрожали стены, — Пейоль сделал драматическую паузу, явно наслаждаясь моментом — А еще Тибо показал мне их договор с охранниками. Угадайте, какая фамилия у нашего Гастона? Тьюри. И представьте себе — он оказывается дворянин! Правда, из каких-то совсем уж бедных. Но все-таки.

— У меня тоже, судя по всему, пусто, — вздохнул Гийом, не вдаваясь в подробности про Грегора. — Все наши подозрения коту под хвост.

— А может… — Пейоль вдруг оживился, — Может, убийца взял платок у одной из своих жертв? Или… — слуга сделал паузу для драматического эффекта, — Или ему его кто-то подарил? Ведь если это инициалы женщины...

В этот момент раздался частый, словно канонада, стук трости по полу. Звук эхом разнесся по залу, заставив Пейоля вздрогнуть. Мэтр Брюлло поднялся с королевской медлительностью, его длинные пальцы сжали змеиную голову трости с такой силой, что казалось, он хочет выдавить из нее, как из фрукта, сок.

Лицо мэтра выражало явное раздражение — свет камина играл на жестких скулах.

— Месье Эстре, — голос звучал подчеркнуто официально. — Я планировал скоро отходить ко сну. — Он сделал паузу, давая словам нужный вес. — Надеюсь, что мы можем завершить наши дела... сейчас же.

Гийом обреченно двинулся к поверенному, ноги налились свинцом. Он желал сейчас лишь одного: покончить с этой бюрократической пыткой и наконец рухнуть на кровать.

— Конечно, мэтр, — в его голосе слышалась усталая покорность человека, смирившегося с неизбежным.

Гуго поспешно разложил на столе документы, руки помощника дрожали, когда он благоговейно подсовывал барону Седьюра очередные листы, требующие подписи. Свечи в кривом трезубце, стоявшем между ними, бросали неровный свет и делали глаза Гийома еще более запавшими. Гуго и вовсе напоминал испуганного совенка, нацепившего огромные круглые очки.

— Можно ли переименовать баронию? — неожиданно спросил Гийом, передавая мэтру очередной документ.— Из Седьюра в Эстре?

— Это прерогатива короля, Ваша милость, — Брюлло покачал головой и выдавил из себя снисходительную улыбку. — Такие вопросы решаются только на самом высоком уровне.

Гийом подписывал бесконечные листы один за другим, его почерк становился все более небрежным по мере усталости. В какой-то момент он уже привычным движением протянул руку за следующим документом, но ощутил лишь пустоту. Капитан поднял глаза — на него, посмеиваясь, смотрел поверенный.

— Вот и все, господин барон, — лицо мэтра вмиг приобрело довольное выражение человека, выполнившего неприятную, но хорошо оплачиваемую работу. — Поздравляю.

— Все? — удивленно переспросил порядком уставший гвардеец. Он даже моргнул несколько раз, словно не веря, что мучения закончились.

Вместо ответа Брюлло протянул ему руку. Гийом машинально сунул свою в ответ и они обменялись рукопожатием. Ладонь мэтра была сухой и прохладной, как пергамент.

Мэтр довольно ухмыльнулся, ладонью отодвинул от себя небрежно собранную пачку бумаг — это были экземпляры Гийома. Остальное он стал бережно собирать в ровную стопку, складывая и подравнивая руками все время нарушавшие строгий порядок листы. Гуго вытирал перья.

Пейоль, тоже поняв, что все кончено, тронул хозяина за локоть. Гийом дернулся, словно оправившись ото сна, и обернулся к слуге.

— Господин барон, поздравляю вас, — толстяк с силой хлопнул капитана по плечу, отчего тот слегка пошатнулся. На лице теперь уже официально баронского камердинера расцвела широкая улыбка.

Словно желая поскорее поймать удачу за хвост, он дернул на себя предназначенную Гийому стопку документов, торопливо скрутил их в трубку — не обращая внимания на возмущение мэтра — и засунул за пазуху, где бумаги тут же исчезли, в слоях его одежды.

— А? Что? — Гийом и вправду выглядел отрешенно. Его мысли блуждали вдалеке, он унесся от этого стола и даже от только что полученного титула. Он уже будто перенесся в свою комнату, где ждала мягкая постель.

Брюлло продолжал методично сгребать свои бумаги, его длинные пальцы аккуратно подбирали каждый лист, выравнивали края и складывали получившуюся пачку словно в плотный фолиант без обложки. Одна из многочисленных страниц этой толстой книги, которую мэтр собирал в свою аккуратную стопку, выскользнула из рук и, плавно покачиваясь, опустилась на полу у ног Гийома.

Капитан, как раз в этот момент вынырнувший из задумчивости, машинально наклонился. Рука поддела упавший желтоватый прямоугольник. Выпрямившись, он на мгновение задержал свое внимание на листке.

Пейоль заглянул через плечо хозяина и увидел необыкновенной красоты рисунок, выполненный с мастерством профессионального художника — похоже, что рисовали тушью. Две готические башни, уходящие острыми шпилями в ночное небо, соединялись изящным висячим мостом. Внизу темной лентой извивалась река, а в ней отражалась луна. Все линии были проведены уверенно, каждый штрих — точный и выразительный.

Картинка выпрыгнула из пальцев Гийома — это Брюлло поспешно выдернул листок. Глаза мэтра на миг налились гневом, но почти сразу же наполнились теплом.

— Простите, господин Эстре, — его голос впервые за эти два дня дрогнул. — Это личное... рисунок моей дочери. — Он поспешно сунул листок в середину стопки, словно пытаясь спрятать свидетельство своей слабости. — Совершенно личное.

— Да-да, я понимаю, это вы меня извините за бестактность, — Гийом тоже почувствовал себя неловко.

— Просто Генриетта давно не живет с нами... со мной... — Брюлло выдавил из себя неестественную улыбку, которая скорее напоминала гримасу боли. — Жена ушла…забрала дочь… — он зло поджал губы. — И я часто переживаю из-за этого.

— Генриетта? — В голове капитана прозвучали слова Пейоля: «Или платок ему подарили». А потом он вспомнил фразу Гуго: «Мы много где ездим, и про такие случаи везде слышали…». Правая рука легла на эфес палаша, пальцы привычно обхватили рукоять. — Г. Б., — прошептал он. — Генриетта Брюлло…

Гийом взял себя в руки и не отводя взгляда от поверенного, бросил, будто бы между делом:

— Да-да, я слышал, что блондинки — очень ветрены…

В глазах мэтра на секунду мелькнуло что-то дикое, животное — так глядит гладиатор, готовый на последний, отчаянный бой. Гийом понял, что случайный выстрел попал в цель. Он не сводил взгляда с мэтра, глаза которого полыхали животным огнем. Капитан опустил руку на эфес и медленно потянул из ножен палаш.

— Вы убивали ни в чем не повинных девушек просто потому, что они напоминали вам о жене?.. — Гийом решил выбить чистосердечное признание, но мэтр, судя по всему, и сам уже не контролировал себя.

— Они все одинаковые — потаскухи, как и Герда, — Брюлло буквально прорычал это имя, оскалившись и, тем самым, еще сильнее стал напоминать разъяренного зверя. Взгляд его скользнул вниз, он увидел, что капитан достает оружие, но не стал ждать, когда клинок окончательно покинет ножны.

Внезапно для всех, и просто невероятно для хромого человека, который до этого, превозмогая боль в колене, ковылял по залу, — он молниеносно прыгнул в сторону. Движение было настолько стремительным, что он просто перескочил скамью, стоявшую у него за спиной. Казалось, Брюлло помолодел лет на пятнадцать — появилась грация, которой не было видно прежде.

Брюлло поднял свою трость. Вздернул руку и нажал на скрытый механизм — раздался звонкий щелчок, и две длинные деревянные рейки отлетели в стороны, как лепестки странного цветка. Теперь в руках мэтра сверкала тонкая и длинная — в три локтя — игла. Это была шпага, лезвие которой отражало дрожащий свет свечей.

Словно ответ на это действие раздался шуршащий звук стали — Гийом с тихим лязгом вытащил из ножен палаш. Потом так же, не спеша, снял с плеча перевязь и бросил на пол.

Капитан не стал ждать и первым пошел в атаку. Однако сухопарый Брюлло только выглядел слабым противником. Оказалось, что он вполне себе еще способен на многое. Мэтр фехтовал как заправский бретер — причем не просто парировал яростные выпады капитана, но и соответствующе отвечал.

Схватка, за которой завороженно следили и Пейоль, и вжавшийся в скамью Гуго, и выскочившие из кухни на шум Дидье и Жак, могла бы продолжаться долго. Причем, справедливости ради, закончилась бы она отнюдь не в пользу капитана — поездка в монастырь слишком утомила его. Брюлло же был великолепен и явно доминировал в этом бою. Гийом решил не испытывать судьбу:

— Пейоль... — тихо сказал он, не отрывая глаз от Брюлло, когда противники очередной раз замерли, переводя дыхание.

— Да, хозяин? — с готовностью откликнулся слуга.

— Будь добр, помоги мне…

В этот момент Брюлло львом прыгнул вперед, рассекая воздух своим клинком. Гийом едва успел отскочить. Мэтр угрожающе взмахнул шпагой, но гвардеец не стал ждать нападения и опять отпрыгнул. Приземлившись, капитан проревел:

— Пейоль! Давай же!

Слуга наконец-то понял, чего от него хотят. Свист метательного ножа разрезал воздух. Лезвие вонзилось в бедро Брюлло, и тот упал на одно колено. Шпага выпала из рук, змеиная голова ударилась о доски пола. Гийом шагнул вперед, повернул палаш плашмя и со всей силы хлопнул мэтра по голове. Поверенный как подкошенный рухнул на пол.

— Перевяжи ему рану, — приказал слуге Гийом, вытирая пот со лба. — И свяжи покрепче.

Он подошел к стойке, где стоял бледный как мел Дидье. — Воды, — хрипло попросил капитан и сцапал протянутую кружку. Ледяная влага коснулась горла, он закрыл глаза, чувствуя, как напряжение покидает тело.

Входная дверь распахнулась — в зал, привлеченные звуками схватки, ворвались вооруженные до зубов охранники купцов — все трое озирались по сторонам.

— Кучер Брюлло, — прорычал в их сторону Гийом, приоткрыв глаза, но не шевелясь. — Возьмите его. Он может быть сообщником этой твари.

Пейоль, махнул рукой, подтверждая приказ.

****

В таверне, наконец, воцарилось спокойствие. После бури эмоций, криков и лязга оружия зал теперь казался почти уютным, если не считать мрачную фигуру в углу.

Мэтр Брюлло сидел, притихший, его руки и лодыжки плотно стянули веревки. Дорогой камзол теперь стал помятым, волосы растрепались, глаза, полные немой ярости, упирались в деревянные половицы. Судьба бывшего поверенного была решена — с позволения нового барона Седьюра услужливый Дидье уже отправил одного из своих голубей куда надо. Вскоре мэтру предстояло познакомиться с суровым королевским правосудием. Рядом с хозяином сидел связанный Пьер — его причастность к преступлениям должны были установить люди Длани.

Гастоны и Иво расположились поблизости от пленников и попивали эль с довольными лицами, словно это они сражались с мэтром. Дидье, обрадованный благополучным исходом дела, поставил всем по две кружки за счет заведения — не каждый день в его таверне вершились такие события. Пейоль, сидя за столом рядом с хозяином, смаковал свое любимое вино.

Скрип ступеней нарушил разлившееся спокойствие — с верхнего этажа спускались братья-купцы, пропустившие все самое интересное — неясно, намеренно или случайно. Тибо, входя в зал, замедлил шаг, остро почувствовав что-то не то. Он взял за локоть брата и чуть ли не волоком протащил Юбера к столу, где сидел Гийом:

— Наш договор? — спросил он, — Кажется самое время… Обещали же, Ваша милость.

— Все в силе. И рядом есть тот, кто нам поможет, — капитан, рукой подозвал все еще приходившего в себя помощника поверенного.

Гуго, словно только и ждал этого, закивал и поспешно подбежал. Поставил на стол чернильницу, потом поспешно разложил на столе все, что нужно и его перо замерло над бумагой, готовое зафиксировать условия важной сделки.

Гийом было потянулся к бумагам, но на секунду отвлекся и обратился к суетившемуся за стойкой трактирщику:

— Дидье.

— Что изволите, голос все еще приходящего в себя кабатчика дрожал.

— В блийшие дни мы уедем с Пейолем в столицу. Надо уладить кое-какие дела, — он многозначительно поднял палец. — Я хочу, чтобы обеих девушек достойно похоронили — за мой счет.

Капитан повернулся к одному из братьев, сидевших напротив, и продолжил, добавив в свой тон стали:

— Деньги тебе выдаст господин Тибо, в счет прибылей от нашего будущего предприятия.

Тибо согласно кивнул — сначала, как бы отвечая на реплику Гийома, а потом обратил взор на Дидье и качнул головой еще раз. Трактирщик поклонился, дав понять, что он все сделает и произнес:

— Спасибо, господин барон.

Эпилог. Длань королевская

Кабинет графа Монтье представлял собой мрачное убежище, погруженное в искусственные сумерки даже в разгар дня. Тяжелые гардины из восточного бархата темно-красного цвета, расшитые черными узорами в виде переплетенных змей, были наглухо задернуты, создавая атмосферу таинственности. Лишь там, где сходились оба куска ткани, тонкие солнечные лучи пробивались сквозь щели и разрезали комнату надвое яркой тонкой полоской.

Почетное место в кабинете занимал стол черного дерева. Его полированная поверхность переливалась в свете свечей, которые венчали собой большой напольный канделябр, что примостился рядом. На столе царил безупречный бухгалтерский порядок: стопки документов, перевязанные шелковыми лентами разных цветов в зависимости от степени секретности и срочности; чернильный прибор из венецианского стекла с причудливыми пузырьками воздуха, застывшими навеки; набор гусиных перьев, заточенных так, что ими можно было бы проводить хирургические операции.

Хозяин кабинета восседал здесь же в своем троноподобном кресле с высокой спинкой, украшенной резными изображениями скрещенных мечей — гербом дома де Монтье. Пальцы графа с тонкими, почти аристократическими ногтями постукивали по резным подлокотникам.

В почтительной позе напротив стола стоял личный секретарь главы Длани Кристоф Марбо — дальний родственник члена Королевского совета барона де Марбо. Однако получил свою должность отпрыск известной фамилии не благодаря связям, а за способности: цепкую память, небывалую сообразительность, ответственность и умение работать по двадцать часов в сутки, как и его начальник.

Кристофф был худощавым мужчиной лет сорока, с желтого цвета морщинистым лицом стоял. В руках он держал пачку донесений и был готов к традиционному утреннему докладу.

— Ваше сиятельство, — начал он после почтительного поклона, слегка прочистив горло. Голос его звучал сухо, — Из Ланжерона поступила новая информация. Набеги пиратов, которые терроризировали побережье последние недели, прекратились.

— Интересно, — произнес граф и в глубине его стылых как зимнее море глаз, вспыхнул огонек любопытства. — И когда именно произошло это... чудо?

— Три дня уже тихо, ваше сиятельство, — отчеканил секретарь. Его кадык нервно дернулся, когда он проглотил слюну. — Но что особенно любопытно... — он быстро пробежал глазами по бумаге, — за сутки до этого граф де Ланже снял в банке Грюфье ровно сто тысяч ливров — по поручительству герцога Ортанского. Сумма — значительная, — подчиненный позволил себе поделиться личными выводами.

Граф усмехнулся, обнажив ровные белые зубы, которые контрастировали с его обветренным лицом. Улыбка не добралась до глаз, оставшихся непроницаемыми.

— Откупился, значит, — сделал вывод он, обращаясь больше самому себе, чем секретарю. — Или, что куда хуже... — Монтье хмыкнул, — просто купил.

Секретарь замер, не смея прервать размышления начальника. Он посмотрел на портретную галерею, которая украшала дальнюю стену кабинета. На полотнах, обрамленных позолоченными рамами, были изображены предки Монтье — длинная череда суровых мужчин в доспехах и парадных камзолах. Всех роднила одна особенность — в глазах каждого лежала печать тайны, будто они, как и их знаменитый потомок, всю жизнь хранили государственные секреты.

— Есть еще новости из Седьюра, ваше сиятельство, — продолжил секретарь, бережно доставая из своей пачки новый листок. — От нашего агента... — он сделал паузу, сверяясь с записями, — тамошнего трактирщика.

— Ну? — граф поднял голову, и свечи отбросили отблеск на его давно уже немолодое лицо.

— Новый барон — Гийом Эстре... — секретарь поднес донесение поближе к глазам, — задержал человека, который жестоким образом убил в баронии двух молодых девушек. — Голос его звучал ровно, профессионально бесстрастно, будто он докладывал о поставках какого-нибудь оливкового масла, а не о чудовищных преступлениях.

— Забавно, — произнес с усмешкой граф, — но почему это меня должно волновать? — он подвигал плечами, а потом расслабил мышцы. — В королевстве что, более ничего интересного не происходит? Или мы теперь должны заниматься каждым деревенским убийцей?

Секретарь слегка улыбнулся, словно зная, что эта часть доклада все же заинтересует его начальника, и продолжил:

— У всех девушек... — он подержал интригу, — были вспороты животы. От паха до груди. Совершенно одинаковые разрезы... Как тогда — и в Дуарэ, и в Амразе...

Граф не спеша поднялся, аккуратно обогнул стол и, повернувшись спиной к замолкнувшему подчиненному, прошел к окну.

— Так-так, — прошептал он, и в его глазах впервые за весь разговор проскользнула подлинная заинтересованность, но секретарь этого не увидел. Де Монтье уверенным сильным движением раздвинул шторы и посмотрел на серый дворцовый двор. Тем временем Кристоф продолжил:

— Оказалось, что это был местный королевский поверенный. Жена сбежала от него к какому-то богатею и забрала с собой дочь, — помощник Монтье презрительно поморщился, — Старик на почве этого похоже и сошел с ума — резал только женщин, которые хоть как-то были похожи на его бывшую супругу.

— Пошли туда наших людей.

— Гончие уже выехали — еще вечером, как только я получил донесение.

Граф удовлетворенно кивнул, все еще не отрывая глаз от картины, которая открывалась перед ним — аккуратно подстриженные кусты, выложенные камнем дорожки, суетливые слуги. Идиллия. Точнее была бы, если бы дворец не кишил интриганами.

— Который раз Эстре удивляет меня, — произнес он наконец и повернулся к секретарю, в голосе Монтье прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Сначала он спас Его Величество, потом помог перехватить герцогские письма, теперь... — повисла легкая пауза, — маньяк, которого гончие безуспешно ищут несколько месяцев.

— Дидье — так зовут того трактирщика, — пояснил секретарь, —Также упоминает... — он перевернул страницу, — о покушении на самого Эстре. Было двое нападавших...

— И? — граф уже не скрывал любопытства. — Не тяни же, Кристоф.

— Он ранил одного, — секретарь поспешно продолжил. — Неизвестные в итоге, сбежали и больше не возвращались. Этот Дидье уверяет, что работали профессионалы.

Монтье громко рассмеялся — резкий, неожиданный звук, похожий на карканье старого ворона. Но смех оборвался так же внезапно, как и начался.

— Не просто умный, — протянул граф, облокачиваясь спиной на подоконник, — а еще и везучий сукин сын. — Он упер руки в бока, — И знает, с какой стороны держаться за оружие.

Секретарь, соглашаясь с начальством, растянул губы в легкой улыбке. Он посмотрел на Монтье и понял, что тот хочет добавить что-то еще. И угадал.

— Вот, что я подумал, — глава Длани опять, то ли обращался к Кристофу, то ли просто рассуждал вслух, как это часто делал в последнее время. — Чем ближе заседание Совета, тем больше всякого происходит вокруг тех, кто в нем должен участвовать. — Его пальцы перебирали край занавеса, оставляя на дорогой ткани складки. — Эта загадочная смерть виконта Жуане, который — вот уж совпадение — как раз решил сменить покровителя...

Кристоф утвердительно качнул головой, словно графу требовалось подтверждение озвученного только что тезиса, а Монтье продолжал:

— Покушение на новоявленного барона Седьюра... — Губы Монтье искривились в подобии улыбки. — Два эксцесса за неделю. Не многовато ли?

Вопрос явно адресовался не секретарю, поэтому тот продолжал стоять, молча взирая на графа. Последний, словно вспомнив, что в кабинете есть кто-то еще, обратил взгляд на подчиненного.

— Есть еще что-нибудь... такое же любопытное?

— Нет. Это все, Ваша светлость.

— Спасибо. Можешь быть свободен. — поблагодарил Монтье.

Кристоф поклонился и направился к двери. Он вышел, тихо закрыв за собой дверь — с почтением, как если бы покидал королевские покои.

Оставшись один, Монтье подошел к огромной карте королевства, которая висела на стене между двумя книжными шкафами. Кончики пальцев провели по тонкой линии обозначающей границы Седьюра. Где-то в глубине дворца пробили часы. Граф застыл, слушая размеренные удары, каждый из которых отзывался эхом в пустых коридорах, словно это была поступь каких-то важных и неотвратимых событий.