Призрачный экспресс - 2

Глава 1 - 5

Вместо ненужного пролога

К сожалению, мы склонны доверять правдивой лжи. Для нас это ближе и понятней, проще и доступнее.

Короткий замах. Чёрт, хороший удар!

Перед глазами появились синие мельтешащие кружочки, в голове раздался звон колоколов. Мне нужно время, чтобы прийти в себя, перевести дух. Но Она спешит, не даёт возможности собраться с мыслями.

Нейроны и синапсы, бесконечное и гладкое поле воспоминаний. Нет ни малейшей зацепки и намёка на возможность восстановления памяти. Иллюзорные отрывки, как какие-то насекомые ползают по гладкому полю, между собой не контактируя. Они избегают друг друга, у каждого свой путь и своя дорога. Над полем воспоминаний вспыхнула яркая звезда, насекомые замерли на месте, потом начали между собой переплетаться хвостами, лапами, усами. Над полем образовалась огромная воронка, в неё затянуло насекомых, меня, в воронке исчезло поле воспоминаний.

Только холодный расчёт, ничего личного и никакой предвзятости. Бизнес есть бизнес. Я её понимаю лучше всех. Пожалуй, как никто другой. Время серого волка, время беспринципности.

— Я убью тебя не больно, милый.

— Сделай одолжение.

— А ты сильный, мой дорогой.

— Да, наверное.

Ластится, как кошка, гладит по голове, проводит остриём ножа за ухом, щекочет прерывистым дыханием. Я её знаю, как мне кажется, даже лучше себя, и даю себе полный отчёт, что последует за этими ласками. Смерть, но сначала кровь. Много крови и море боли. Или наоборот. Это для меня не важно и не принципиально. Голова, как чугунный колокол на звоннице церкви или собора, перед глазами – кровавая пелена. Во мне только одно желание: сдохнуть и сделать это как можно быстрее.

Глава 1

— Извини, Костя, но дальше мне нельзя. Видишь трёх типов на детской площадке?

— Ты до сих пор не пришёл в себя? – выдавил из себя смешок Док. – Время позднее, какие люди?

— Во-от, ты не видишь людей, а я их лицезрю. Или лицезрею, как правильно? Плевать. Это комитетчики, мать их так! Решили за меня взяться по-взрослому, прихлопнуть, как злую осеннюю муху или назойливого комара-комарика на воздушном шарике.

— Слушай, Олег, а может, ну его куда подальше? И Москву, и призрачные экспрессы с миром Изнанкой. А? Хочется пожить в своё удовольствие и исключительно для себя. Купим билеты, рванём за границу, снимем домик на побережье чего-то там тёплого, ласкового и невероятно чистого. Обворожительные и легко доступные мулатки с бусами на шее, зажигательные танцы до утра, высокие пальмы, красивые кипарисы и магнолии. Кофе в постель с круассанами, двести грамм горячительного для разогрева и поднятия настроения, и так сутки напролёт.

— Док, ты знаешь не хуже меня, что рано или поздно мулатки надоедят, пальмы, как и кипарисы с магнолиями, превратятся в обычные деревья, которые перестанешь воспринимать как экзотику. Наступит тяжёлое похмелье, ты упрёшься лбом в стену безысходности и на ней, на стене, будет написано одно единственное слово. Ты его знаешь, Док.

— Знаю. Это слово «долг». Я прав? Но кому и что ты должен, Олег?

— Долго рассказывать, а время уходит, как вода в песок. Если в двух словах, то: первое, меня наняла чудесная девушка Лана, спасшая меня от смерти. Её сестра-близнец Кристина, не спрашивай, как и почему, оказалась в мире серого солнца и застряла в нём по самое не балуй. Второе, пожалуй, самое главное и первоочередное: из-за меня погибли два расчудесных… хм… погиб человек с известным для многих обывателей именем Мерлин, и одно около мифологическое существо с серебристыми волосами и фиолетовыми, огромными глазами-глазищами. Если у меня получится задействовать нужную руну, то я смогу – из кожи вылезу, но это сделаю – изменить ход истории и сохранить жизни тем, с кем подружился. Ну, и третье, самое неприятное и отвратительное…

— Твою мать! – перебил меня Док. – Да что же это происходит? Карусель сама сделала несколько оборотов. Неужели на вертушке действительно комитетчики непонятного для меня комитета сидят?

— Вот сейчас было обидно, Костик, – произнёс я. – Я обманываю в исключительных случаях и только женщин. Шутка. Да, я вижу трёх здоровенных мужиков в плащах и нелепых шляпах. Так вот, третье, и самое неприятное и трудновыполнимое: мне нужно найти в огромном мегаполисе расчудесную, предавшую меня и нашу профессию, девочку со светлыми волосами с наиредчайшим именем Маша-Мария, которую в наших кругах называли Орхидеей. Ну, и само собой, я должен найти не менее расчудесную женщину Магду Блэндиш. Да-да, Костя, ту, которая меня похоронила заживо. Сука эдакая. Она пожалеет, что её церберы не всадили в меня пару-тройку пуль и не размозжили о рельсы мою буйную головушку. Как я найду Орхидею – без понятия, но я уверен, что найду Магду и через неё выйду на Орхидею. Тогда с переходами через Грань можно будет завязать. Навсегда.

— И потом мулатки, пальмы и кипарисы? – улыбнулся Док.

— Двести грамм виски с утра для разогрева и поднятия настроения, круассаны с шоколадом, бассейн с бирюзовой водой и очередь из массажисток. Распутных и не очень, блондинистых, шатенистых или очередь из брюнеток. Без разницы, но с одним условием: они должны быть топлес и немного больше, чем топлес. Сам понимаешь.

— Да ты гурманистее, чем я, Олег! – засмеялся Док. – Хорошо, по рукам. Я постараюсь себя вести тихо-скромно-мирно, на улице лишний раз не отсвечивать, на вопросы соседей отвечать, что я твой двоюродный брат из Бишкека.

— Почему это и с какого перепуга из Бишкека? – удивился я.

— Я там жил какое-то время, – осклабился Док. – Поэтому меня голыми руками не возьмёшь.

Я наблюдал на Доком, пока он не подошёл к подъезду временно не моего дома, заметил, как он чуть приподнял руку в прощальном жесте. Ничего, Док, жить будем. Не знаю, как долго, но будем. Пора проведать людей без определённого места жительства. Надеюсь, что они, после моего последнего посещения старой, заброшенной котельной пришли в себя и не вздрагивают от скрипа давно никем не смазанных навесов двери.

Котельная была на месте, через грязные, подслеповато смотрящие на мир окна, были видны отблески огня. Идёт приготовление к позднему ужину, как я понимаю. Миль пардон, дамы и господа, я ненадолго. Мне нужно место, скрытое от людских глаз. Дверь, на удивление, не скрипнула, я прошёл по коридору с висящими слева-справа агитационными плакатами, со стендом, в кармашках которого находились какие-то бумаги, вышел в машинный зал. Так-так, пять человек. В нос ударил запах давно не мытых тел и спиртного. Увидев меня, красивого и нарядного, бомжи бросились врассыпную, как мальки рыб при приближении рыбы-хищника. На то она и щука, чтобы карась, как говорится, не дремал. Четверо рассосались-растворились. На фундаменте какого-то оборудования, давным-давно кем-то демонтированного, сидел и смотрел на меня парень. Молодой, лет тридцати. Без ног.

— А я, глупый, рассказам не верил, – пожал он плечами. – А оно вон как бывает. Ты – Проводник?

— Что-то типа того, – ответил я, присаживаясь рядом с инвалидом. – Ты здесь недавно?

— Да, две недели как. Только не задавай глупых вопросов. И о ногах, и о…

— И в мыслях не было. Человек – сам себе Всевышний и Творец. Два в одном, не взбалтывать, добавить цедру лимона и на кончике ножа – кардамон.

— Верно, – улыбнулся парень. Только сейчас я понял, что не такой он и молодой: на лбу – глубокие морщины, лицо парня напоминало мне сморщенный грушевый сухофрукт. – Выпьешь, Проводник, не побрезгуешь?

— Берёшь меня «на слабо»? Не стоит этого делать. Во время перехода может произойти всё, что угодно. Поэтому… если не хочешь ослепнуть – закрой глаза.

— Дамы и господа, только у нас и только сейчас незабываемое огненное шоу, – засмеялся парень, делая большой глоток спиртного из горлышка бутылки. – Удачи тебе, Проводник из ниоткуда в никуда. Ты убегаешь из промозглой осени или у тебя там дело?

— Знаешь, куда меня перенесёт на этот раз, сказать не могу. Это вообще необъяснимое действие, загадка из загадок. Можешь попасть из осени в жаркое лето или оказаться посредине заснеженной степи в трескучий мороз. Так что, выбирать не приходится. Да, у меня там много дел. Прощай. О глазах не забудь.

Руна переноса «Район», самая капризная из рун, на удивление мне появилась сразу. Вокруг неё вращался круг, диаметром около трёх метров, разбрасывающий по сторонам огненно-красные капли квазиматерии и искрящий, как фейерверк бенгальских огней. Увидев ряд деревьев, просёлочную дорогу, далёкое зарево огромного города, мысленно перекрестившись, я шагнул вперёд, в неизвестность. В голове промелькнула мысль: а парень не тот, за кого себя выдаёт. Он знает, кто такие проводники, что такое Грань. Находясь там по другую сторону портала, пока не исчез круг из астральной материи, я посмотрел, что происходит в котельной. Парня, как я и ожидал, не было, на полу шевелилось что-то студенистое и бесформенное. Метаморф! Опять предвидение Магды Блэндиш или совпадение? Трудно в него поверить, имея такого могущественного врага.

Грунтовая дорога, без колдобин и выбоин. До города, примерно, часа три шлёпать. Скоро стемнеет, и придётся идти, что называется, на ощупь. За спиной раздался душераздирающий сигнал чего-то мощного и быстро передвигающегося. Я успел отпрыгнуть в сторону, на обочину, умудрился устоять на ногах. Такого я ещё не видел: из плотного облака тумана, шевелившего своими щупальцами, появился огромный грузовой автомобиль. Ядовито-красная кабина, тонн на сорок прицеп. Проехав мимо меня метров триста, грузовик остановился, сдал назад.

— Куда меня на это раз занесло, парень? – спросил водитель грузовика, спустившись по лестнице из кабины. – Или ты, как и я, не местный?

Пришлось врать-изворачиваться, объяснять пожилому драйверу, что не знаю сам, как сюда попал и всё в этом роде. Закурив, водитель почесал затылок.

— Чёртовы временные петли! Никогда не знаешь, куда тебя занесёт судьба. Ладно, поехали, довезу до города.

Через несколько километров пути промелькнул знак: на когда-то белом фоне красовалась надпись: «Londo». До города, как объяснил водитель, осталось совсем ничего. Около пяти километров.

***

Сколько продолжается мой сон? Час, два, неделю или месяц? Я вытаращил глаза, посмотрел налево-направо, потом вверх-вниз. Хрен редьки не слаще. Сколько угодно можно всматриваться во всепоглощающую черноту ночи, но что-то увидеть-рассмотреть, даже смутный силуэт чего-то призрачно-эфемерного, было невозможно. Вокруг тьма-тьмущая, мебели, даже убого-невзрачно-покосившейся, нет. Конура, примерно, три на три метра, трёхметровые стены, потолок с жалюзийными решётками приточно-вытяжной вентиляции. Нет даже подобия окна, только прямоугольник двери с круглым набалдашником поворотной рукояти.

Внутренний будильник зазвонил громко, от неожиданности я подпрыгнул на раскладушке, и она, подлюкистакая и зловредная, решила сложиться, сбросить меня, красивого, но пока не умытого, на пол. Для порядка чертыхнувшись, я нащупал рюкзак, в накладном кармане – спички «Охотничьи». Бенгальский огонь вспыхнул так ярко, что пришлось на некоторое время закрыть глаза и подумать о том, что кануло в века-столетия. С таким фейерверком можно смело хороводить вокруг незаконно срубленной в Диком лесу ёлочки, петь песенки и просить у Деда мороза какой-нибудь подарок. Ёлки нет, Новый год ещё далеко, Дед с бородой из ваты пылится в чулане детских воспоминаний.

Ничего и никого нет, есть только подсобка, гордо именуемая ответственным квартиросдатчиком «комфортабельной комнатой для проживания», поломанная раскладушка бренда «привет из наисветлейшего прошлого», канделябр с тремя свечами и желание кого-то съесть. Голод, всепоглощающий инстинкт выживания, заставляет меня зажечь от спички свечу. Почему-то нежно-розовую, как кожа на попе у младенца. Чимкен, рунный нож, недовольно заурчал-забубнил. Это и понятно: по доброте душевной я его упаковал-завернул в тридцать три слоя фольги. Не дай боги кто-то уловит присутствие магии! От добропорядочных и беззастенчивых граждан, в управление Магистратуры города Лондо полетят-поспешат закладные записки с просьбой арестовать, справедливо осудить и потом казнить нарушителя порядка, неизвестно кем и когда установленного. Мне это нужно? Нет, не нужно.

Пнув для проформа изменницу-раскладушку, я походил по комнате, размял затёкшие ноги, изобразил руками ветряную мельницу, поприседал и попрыгал. Стало значительно легче, но не на столько, чтобы отправиться в город-тюрьму, или с обходом бесславно-ублюдочного Лондо. Я на секунду закрыл глаза, представил расчудесно-прекрасную сестру девочки в красном берете. Почувствовав с ней линию-связь, удовлетворённо кивнул растрёпано-спящей головой. Здесь Кристина, здесь. Причём, недалеко от меня. В трущобах Лондо или на острове Плача. Ну и название для тюрьмы, мать вашу! Философы хреновы, амфористы недоделанные, Диогены доморощенные, не в бочках сидящие!

Ключ, с фильдеперсовой головкой-вензелем, со скрипом провернулся в наиглубочайшей скважине старинного замка, в его недрах отжались-разжались невидимые пружины, что-то с чем-то вышло из зацепления, я ударил ногой по швабре, которой на ночь подпёр дверь. Слабый тусклый свет в конце длинного коридора, множество не пронумерованных дверей, оббитых кожей убитого дерматина, витающий и раздражающий рецепторы запах чего-то съестного, приторный запах феромонов самок и самцов, запах тел, разгорячённых всенощным и утренним, а также предрассветным сексом. Секс на восходе солнца, что может быть символичнее? Ничего. Разве что… рыбалка. Ассоциации, однако, у меня несочетаемого с невозможным.

Я тряхнул головой, отгоняя от себя наваждение и мысли о вечном и прекрасном. Об этом, пока молодой, сильный и потенциально-готовый, нужно думать всегда и везде, конечно же, но не в моём случае. Постараюсь изобразить на какие-то время из себя импотента и интеллигента в третьем поколении. Желудок заурчал, я поспешно закрыл дверь, зашёл внутрь погреба-погребка. Ладно, нужно поискать комнаты для проведения утреннего моциона, потом – найти что-то удобоваримое, съестное и неотравленное. Желательно, горячее и с хрустящей корочкой чего-то там вкусного и аппетитно пахнущего. Достав из рюкзака походный гигиенический набор, полотенце и, закрыв на ключ дверь подсобки, я начал шествие по бесконечному коридору.

Слева и справа вдохи и охи, шепот в ночи, приглушённые голоса. Пятиэтажное здание не спит, готовится к новому серому дню, к обманам и разочарованиям мира-изнанки, мира, в котором нет места правосудию, а законы отступают под натиском лжи и обмана. В метре от меня чуть слышно скрипнула дверь, в коридор выскользнула полупрозрачная и полуголая, завернутая в подобие невесомого пеньюара, шатенистая и третье-грудо-размерная, с разноцветными дредами и что-то там поющая. Девица оглянулась, с удивлением посмотрела на меня, улыбающегося и бесстыдно на неё пялящегося. Сверкнув жемчугом ровных и красивых зубов, красавица умчалась в конец коридора. Верной дорогой идёте, дорогие товарищи, друзья-подруги, камрады и камрадессы.

Кран выплюнул порцию ржавой воды, захрипел и забился в предсмертных судорогах.

— Воду включат через час, амиго, – раздался за спиной очаровательный, обволакивающий и почти ангельский голос недавно увиденной мною разноцветно-дредной красавицы. – Могу организовать воду, если ты спешишь. Так что, амиго? О, ты застыл, как истукан, не в силах оторвать от меня, такой великолепной и желанной, своего взгляда. Забавно!

— Не так, чтобы очень, но… – выдавил я из себя что-то хриплое и маловразумительное, рассматривая вблизи два очаровательных поплавка, ярко-красного и аппетитного цвета, протыкающие собой почти прозрачную ткань накидки.

— А вот хамить не нужно, – надула свои алые губки полноразмерная и симпатичная. Её поплавки сдулись и исчезли, незнакомка отступила от меня на шаг. – Если я не в твоём вкусе, то это не повод для…

— Нет, ну что ты, – замахал я руками и расшаркался ногой. – С тобой-то как раз всё просто замечательно, ты великолепная и неотразимая, почти как Клеопатра, принявшая ванну с парным молоком. Я сказал о спешке. Не так чтобы очень, но спешу, от воды не отказался бы. Организовывай, в долгу не останусь. Отработаю по мере сил и возможности.

Не знаю из какого места красавица извлекла сувальдный ключ, точь-в-точь похожий на тот, который лежал в кармане моих штанов. Она помахала ключом, шепнула:

— За мной и тихо, амиго. Мало кто знает, но он есть.

Я промолчал, не стал уточнять кто не знает и о чём этот «кто-то» не знает. В каждой женщине должна быть загадка, даже если у неё на голове волосы цвета парного молока или множество шевелящихся радужных дредлок. Мы вышли в коридор, напротив двери в туалетную комнату я увидел невзрачную и оббитую оцинкованным железом дверь с табличкой «бойлерная». Логично, практично. Воду можно перекрыть где угодно, но только не в бойлерной. Ибо чревато это и небезопасно. Как здесь не позавидовать благоустроенности водонагревателю и подводяще-отводящим трубам? Большое, четыре на пять метров помещение, окно с видом на спящий город, облицованные плиткой стены.

— Водонагреватели на каждом этаже, что ли? – спросил я у девушки. – Дорогое удовольствие.

— Сразу видно, что ты здесь недавно, амиго, – усевшись на подоконник и взяв в руки пачку сигарет, ответила неотразимая и гостеприимная. – Каждый этаж – это как отдельный мир. Понятно? Открывай вон тот кран и мойся себе на здоровье.

Рядом с пузатым нагревательным прибором примостилось что-то похожее на детскую ванночку, к которой подведена полдюймовая труба, заканчивающаяся привычным для моего мира полуповоротным краном. Раздевшись по пояс, я немного поплескался, чувствуя на себе прожигающий взгляд хозяйки дредлоков. Жгло между лопаток и по позвоночнику ниже и ниже.

— На тебе нет ни грамма лишнего жира, амиго, зато есть целый набор шрамов. Жизнь полна сюрпризов, так? Кто ты есть на самом деле? Явно не тот, за которого себя выдаёшь. Так-так, хорошо-хорошо.

— Примерно так, но не совсем и не всегда хорошо, – ответил я, вытираясь полотенцем. – Сюрпризы зачастую бывают неприятными и смертельно-опасными. У тебя в бойлерной курилка, что ли? А если кто-то поймает и надаёт по твоей упругой и аппетитной попке?

— За три года никто не поймал, и никто не надавал, – пожала плечами девица. – Меня зовут Энделлион Грин.

— Меня – Дарием Лукрецием, – не задумываясь, ответил я, и на секунду замер: поймёт она, что это подвох или примет мои слова за правду? Приняла и поверила, можно и дальше из себя изображать великого и бесстрашного полководца. – Так что ты сказала о этажах? Как они могут быть в разных мирах? Не просветишь?

— Не в разных мирах, а как бы в разных мирах, амиго, – с умным лицом произнесла Энделлион, выпуская на волю сладко пахнущее сизое облако. – Это трудно объяснить, проще самому побывать на этажах. Что-то связано со временем, но сплошь и рядом заумные слова, а с ними я не дружу. Сам понимаешь, Дарий, это лишнее. Есть хочешь? По глазам вижу, что хочешь. Или ты что-то удумал-задумал против меня? Я, кстати, и не против эдакого нехорошего и похабно-развратного.

Пошла жара. Как же я люблю охоту, кто бы знал! Ты с ножом стоишь напротив измученного погоней дикого зверя. Глаза в глаза и глаз не отвести. Или, когда держишь в руках удилище и чувствуешь, как сопротивляется заглотившая наживку рыба. Умная и осторожная, но голодная, и поэтому совершающая одну ошибку за другой. Я включил байтраннер на безынерционной катушке, смотал со шпули леску. Пусть рыбка почувствует беспечность рыбака и его неопытность, пусть она, золотая и в будущем исполняющая все желания, заглотнёт наживку, распробует её на вкус. И тогда…

Я сделал шаг к Энделлион, прикоснулся к её руке. Она, «защищаясь», выстрелила мне в лицо ферамонами, сверкнула молниями, ушла в глубокую защиту, потом перешла в контрнаступление. Исчезнувшие под водой поплавки выстрелили вверх, её голос и тело задрожали, в глазах появился масляный блеск и поволока. Рыбка моя. От головы до хвоста и со всеми плавниками. Нужно приготовить подсак и садок.

— Да как ты смеешь…? Не здесь же, Дарий!

Я отступил на шаг, высвободил руку девушки, дрожащую от нетерпения и вожделения. Бойлер и трубы осуждающе вздохнули, потом заохали, забулькали и от негодования затрещали. Знаю-знаю, понимаю-понимаю, чувствую себя идиотом и отъявленным негодяем, но что поделать? Таковы правила игры.

— Конечно, не здесь. Позавтракаем в твоей комнате, Энди. Если ты не против, конечно.

Сверкнули молнии, в помещении запахло озоном. Я взял из пачки сигарету, прикурил от миниатюрной зажигалки, выпустил в воздух колечко дыма. Оно устремилось вверх, к лампе накаливания, на орбите которой кружили две мухи-сплетницы. Они, оставив инверсивные следы, убрались подобру-поздорову в тёмный, плохо освещённый угол бойлерной с шевелящимися тенями и налётом флюоресцирующего ядовито-зелёного грибка.

— Сволочь… ключ занеси, – выдохнула Энделлион Грин.

Я кивнул, посмотрел в окно. Город оживал. В окнах домов медленно, но уверенно появлялся свет масляных фонарей, свечей и ламп накаливания. Чудесный мир, а живущие в нём сами выбирают, как им жить, с кем им жить и так далее. В нём всё до ужаса просто и одновременно с этим – всё очень и очень сложно. Я опять закрыл глаза, нащупал нить-связь с Ксенией. Да, ошибки нет и быть не может: сестра-близнец Ланы находится в тюрьме на острове Плача, отделённого от города Лондо небольшой безымянной рекой с довольно-таки сильным течением и отвесными берегами-кручами. Интересно, почему Ксению поместили именно в эту тюрьму, а не в тюрьму города Нуар? Очередной и гениальный план Магды Блэндиш? Запросто, с неё станется. И не раз и не два станется, а много-много раз. Ну-ну.

Комната, как комната. Метров двадцать квадратных. Справа от входа, припав на одну ногу, взгромоздился шпонированный шкаф с примкнувшей к нему обувной полкой, слева от входа – раскладывающийся лёгкий столик «а-ля дача», два стула, над столом – навесной шкафчик и светильник с матово-белой слабой лампой накаливания. Слева от столика – холодильник, урчащий и шипящий, и в наказание за это поставленный хозяйкой в угол. Комната разделена на две части полупрозрачной тканью, которой играет свежий ветерок. Хорошо просматривается белый прямоугольник окна, разложенный у стены диван и стол. Двухтумбовый и явно старинный. Обиженная мною, и поэтому неприступная, лежит на диване, отвернувшись к стене. Ну ладно, пусть будет так. Пока так.

Мои глаза что-то уловили, но что? За что они могли зацепиться и на чём сфокусироваться? Надо же быть таким невнимательным: на двери платяного шкафа, на плечиках, висит униформа. Почти военного образца, тёмно-синего цвета и с шевроном на правом рукаве. А шеврон не простой, не простой. Орёл, держащий в лапах карающий меч-кладенец, остриё которого направлено на какое-то монументальное сооружение. Ёпть, как говорит Док! Да это же мной искомая тюрьма острова Плача! Энделлион, кто же ты такая и в каких таких войсках служишь? Неужели мне, в кои веков, улыбнулась удача? Мисс Грин и есть мой ключик к искомой двери, только как к этому ключику подобрать ключик, эдакую открывалку-отмычку? Задобрить Энделлион, забросать её подарками? Звучит это всё как-то по-хамски, пижонисто и вульгарно-неприлично. Хорошо, забросаю подарками с щедрого барского плеча, а дальше-то что? А если она идейно-упёртая и политически подкованная, несгибаемая и образцово-показательная? Нет, нужно оставаться мужчиной в любой ситуации. Только так, и никак по-другому.

Я нашёл хлеб, в холодильнике – что-то похожее на вареную колбасу, на столе откопал-раскопал нож и разделочную доску. Из навесного шкафчика достал на свет божий тарелку, банку с, предположительно, растворимым кофе, включил электрический чайник, приготовил чашки. Разувшись, прошёл по высоковорсистому белоснежному ковру, присел на край дивана и нежно погладил разноцветные дредлоки. Они взметнулись над подушкой, на меня уставились два сонных ярко-зелёных глаза.

— То, что ты хам, я поняла сразу, – прошипела-прошептала-проурчала мисс Грин. – Но что ты хам до такой степени хамства…

Попробуй возразить той, которая похожа на Лилу из известного фильма. Вкус дикой вишни на губах, прерывистое дыхание…

Глава 2

Это было восхитительно и расчудесно-прекрасно! Душа парила в небесах, руки жили своей жизнью. Они, бесстыжие и полностью раскрепощённо-развратные, гладили доступные и не очень части тела Энделлион, которая не могла пошевелить опорно-двигательным аппаратом. Теперь, после произошедшего, я поверил, что ей никто не надавал по упругой и аппетитной попке в течении и на протяжении трёх лет. Бедолага! Как такое вообще возможно в её возрасте, когда гормоны прыгают и резвятся, ищут выхода на свободу, но выхода не находят? Сколько разноцветно-дредной? Лет двадцать пять, не больше. Хотя, в этом мире чёрт не только ногу сломит, но и рога. Два, и причём – одновременно. Ей может быть, как двадцать пять, так и все сорок-пятьдесят.

Душ, на удивление мне, освещался-озарялся масляным фонарём. Как так-то? В бойлерной висит и не коптит лампа Ильича, здесь же… какое-то средневековье. Это называется «череп собирали по частям и собрать не смогли». В соседней кабинке плескалась Энди, что-то мурлыкающая под нос, я же уворачивался от непредсказуемо вылетающих струй воды. Разнотемпературные, умеренно сильные, обжигающе-горячие и моментально замораживающие тело, они били откуда угодно, но только не из подвешенной к потолку конусообразной лейки. Дырявые и побитые шрапнелью трубы, масляный фонарь, лейка из бронзы или латуни. М-да…это вам не тут и даже не там!

Обматерив «ответственного квартиросдатчика» трёхэтажным, трудно переводимым, но общедоступным, после очередного контрастного душа я выскочил из кабинки, не удосужившись прикрыть полотенцем срамные места. На меня уставилось – не знаю, какого пола и рода-племени – трёхглазое существо. Богомол, чтоб мне пусто было! Он, или она, задвигал жвалами, что-то проскрежетал, поменяв окраску хитинового слоя с бледно-голубого на ядовито-зелёный.

— Ошоро ха, унаби! – раздался за спиной голос Энделлион. – Ош мона!

Богомол поклонился, попятился к двери.

— И что это было? – спросил я у Энди.

— Не что, а кто, – тряхнула волосами девушка. – Самка богомола, не знаю каким чувством понявшая, что с тобой можно спариться. Ну ты и кобель, милый мой. Марш в комнату и оттуда ни ногой. Понятно?

— Ногой – понятно. А руками, туловищем и головой? Мне, вообще-то, вещи нужно забрать из своего номера-люкса. Я возжелал временно к тебе переехать. Ты же не против?

Энделлион была не против, а только за и большинством голосов. Я дорезал хлеб и колбасу, когда в комнату впорхнула-влетела гостеприимная, ставая мне не чужим человеком, мисс Грин. Исчезли дредлоки, но от этого очарование Энделлион только усилилось. Многократно и бесповоротно. Она уселась на мои колени, поморщив очаровательный носик, отодвинула в сторону тарелку с бутербродами.

— Не помню сколько месяцев тому назад это приобреталось, поэтому рисковать здоровьем не будем. Я не дам, и не позволю тебе пропасть и сгинуть из-за несварения желудка или элементарного пищевого отравления. Питаюсь исключительно на работе, поэтому…

— Мой желудок легко и без остатка переваривает стекло и железо, детка, – произнёс я с набитым ртом. – Без еды я зверею, становлюсь диким и никем не управляемым хищником. Ты не ешь, блюди фигуру, а то таскаешь на себе пять-шесть, может быть и больше, лишних кило. Так недолго дотаскаться до ожирения третей или второй степени. Я уже не говорю о первой, хотя не совсем понимаю, что это такое. Нам это не нужно. Одно странно и непонятно, милая Энделлион Грин: ты меня затащила в постель исключительно из-за моей любви к пожрать. Где еда, девочка?

У манекенов, выставленных в витринах магазинов, на лице, скорее всего, в наличии больше мимики, чем оказалось на лице у Энди. Она вобрала в себя несколько кубических метров воздуха, сработал предохранительный, за ним – подрывной клапан. Я услышал свист перегретого пара и понял, что совершил непростительную ошибку, указав женщине на недостатки, которых у неё нет. Взрыв сверхновой, соударение небесных тел, рождение нового солнца. Боже, что же я наделал! Энделлион легко вытряхнула себя и из махрового халата, открыв дверцу платяного и хромающего на одну ногу шкафа, затанцевала-закружила перед зеркалом.

— Ну и где? – прищурившись, спросила она.

— Нигде, я пошутил. Хотя, грудь могла быть и побольше. К твоему прекрасному телу и к гневному раскрасневшемуся лицу, висящая на плечиках форма, это моё сугубо личное мнение, должна идти. Подлецу, а это всем известный факт, любая одежда к лицу. Сдаётся мне, что в ней ты неотразимая и богоподобная. Мужчины падают лицом исключительно в грязь, бьются в наидичайшем экстазе, и произносят слова молитвы. Я угадал, Энди? Набрось халат, ты меня смущаешь и провоцируешь. Кстати, а что это за форма? Где такую красивую выдают и за какие заслуги?

Поникла и загрустила. Присела, забыв о халате, на мои колени, обняла за шею.

— Знаешь, из-за своей работы я не могу наладить, устроить-обустроить, личную и такую неудавшуюся жизнь. Если расскажу правду о работе, ты соберёшь свои вещи-вещички, и скроешься в заоблачные дали, гонимый ветром и опалённый солнцем.

Я понял, что клубок переживаний, чего-то личного и болезненного, оказался в моих грубых мужских, корявых руках. И стоит мне чуть-чуть переусердствовать, нить сразу же порвётся. Я приобнял и прижал к себе Энделлион, вдохнул запах её волос и молодого сильного, очень сексуального тела, поцеловал мочку уха, миниатюрного и розового.

— А ты попробуй, Энди, расскажи и покажи. Я внимательный слушатель, суровый снаружи, но очень добрый внутри. Как мишка плюшевый, только наизнанку.

— Ну… – засмущалась сидящая на коленях и покрасневшая. – В общем, я работаю, точнее служу, в тюрьме на острове Плача. Вот такая моя грустная история.

— Во как? – изобразил я на лице озабоченно-удивлённое выражение. – Не иначе уборщицей или половомойкой-посудоубирайкой?

— Да ну тебя, – глубоко, два раза вздохнув, ответила мисс Грин. – Скажешь такое! Какую работу может выполнять такая как я, хрупкая и безразмерно-застенчивая? Я – надзиратель. Эй, ты чего ржёшь?

Отсмеявшись, ссадил с себя нагую всадницу, выпил наполовину остывший, пресно-опилочный кофе.

— Не представляю в твоих руках демократизатор. Он примерно одного с тобой веса, возможно, даже потяжелее будет.

— Не знаю, что ты называешь демократизатором, – зарделась от смущения Энделлион. – Но догадываюсь. Нет, мы никого не бьём и не пытаем. Для подобного существуют другие тюрьмы. Мы просто контролируем неконтролируемое со стороны осужденных за попытку к побегу.

— Кто и куда сбегает или бежит, что-то я не совсем понимаю, – спросил я честно и ни разу не лукавя.

— Из этого мира в наш, родной.

Вот оно как. Люди, с удовольствием покинувшие мир жёлтого солнца, осознав все прелести, в кавычках, этого мира, пытаются правдой и неправдой перейти через Грань. Но сами, без Проводников, они этого сделать не могут. Их ловят и помещают в тюрьмы. Ага! Зачем их, такое огромное количество, содержать, кормить, поить и одевать? Для чего нести такие колоссальные затраты и, соответственно, убытки? Непонятно. Пока непонятно, но зная свой предерзкий и примерзский характер, я могу с уверенностью сказать, что во всём разберусь. Разобраться-то разберусь, а что дальше? Одни вопросы, на которые мне никто не ответит.

— Надзирателю на работу не пора? – спросил я. – Так сказать, надзирать и блюсти?

— Тебе повезло, – ответила Энделлион. – У меня два выходных, и я в полном твоём распоряжении. С пламенеющим сердцем и другими, не менее горячими частями тела. А у тебя какие планы? Зачем ты в Лондо, или, как его называют по-другому, в Лангольме? Знаю, правду не услышу, но…

Я пропустил мимо ушей водопад вопросов, пошёл против течения:

— А как ты попала в этот мир, Энди?

— Как и многие, – вздохнула опечаленная и грустная. – Там – она посмотрела на потолок – я сильно болела и почти умерла. Родители продали имение, машину, на вырученные деньги наняли Проводника, а оно оказался жутко дорогим, и вот…

— Существует же Призрачный экспресс, Энди! Почти бесплатно и быстро, без риска и безопасно.

— Это он сейчас ходит, этот экспресс. Тогда его для обычных смертных, как бы, и не существовало. Грустная история, да? Я выздоровела, а что с родителями – не знаю. Ругаю себя последними словами, но… кстати о словах. Ты из России?

Я поперхнулся полностью остывшим кофе, вытаращил глаза, усиленно соображая, где и когда мог приколоться. Энделлион засмеялась:

— Когда мы были в душе, ты красиво и красочно ругался. Подобные, сочные слова я недавно услышала от заключённой из России.

Натянутые, как тетива лука нервы, тело напружинилось, радиостанции включились на полную мощность, они стали сверхчувствительные к любому слову мисс Грин. «Слышала», «недавно», «из России». Это уже не тепло, это очень и очень горячо. Леска натянулась, фрикцион на катушке полностью отпущен. Ждать, теперь нужно ждать и дождаться, естественно, удобного момента, чтобы рыбку, золотую и красивую, подсечь. Какой же я хам и невоспитанный человек! Использую, причём по полной программе, девушку. Пусть и с дредлоками на голове, но она – живой человек. Эх, Олег, Олег…

— Знаешь, – произнесла Энделлион, набрасывая халат, – мне всё больше и больше кажется, что ты меня используешь в своих корыстных и бессовестных целях. Пользуешься тем, что неотразимый, мужественный, весь в шрамах и почти Бонд. Который Джеймс. Это так и есть, мастер интриг?

Я вздрогнул, вспомнив присказки Мирамиры. Взяв себя в руки, ответил:

— Все мы небезгрешные, девочка. Парадигма жизни, мать её много раз и.

— Значит, женские чутьё меня не обмануло, – еле слышно произнесла Энделлион. У неё на глазах, ярко-зелёных и очаровательно-красивых, выступили слёзы. – Какие же вы, мужчины, сволочи! Говорила мне мама…

Я решил, что пора подсекать. Куй, как говорится, пока горячо.

— Скажи, а в Лондо часто появляются проводники? И второй вопрос, с ходу и вдогонку: если бы тебе кто-то предложил, пусть и за огромные…

— Конечно, – перебила Энделлион. – Я готова пожертвовать чем угодно, чтобы увидеть родителей. Только нет в Лондо проводников, обходят они этот город третьей, или даже тридцать третьей, стороной. Доходили слухи, что их полным-полно в Нуаре, но как в него попасть? А если и попадёшь в столицу королевства Эспер, то как связаться с проводником? А сколько это стоит? Одни вопросы. Как твоё настоящее имя?

Я решил, что пора убирать горшки с геранью с подоконника явочной квартиры, и хватит расставлять утюги в шахматном порядке.

— Если есть желание, а оно у тебя есть, то почему бы не попробовать искусить судьбу, схватить птицу удачи за пушистый и разноцветный хвост? Или за клюв, что чревато, конечно. Меня зовут Олегом.

Я услышал в голове Энди щелчок, она, расправив крылья, вспорхнула со стула, порывшись в кармане кителя, вытащила сложенный вчетверо лист бумаги.

— Можешь не говорить, милая, чей на бумаге изображён брутальный фейс. Это я.

— Ты – это ты, – согласилась Энделлион Грин, уперев руки в бока. – Палач, за поимку которого назначено сногсшибательное и головокружительное вознаграждение, включая бесплатную отправку за Грань. Вот так, Олег, который Палач. Чем ты Ей не угодил – не знаю. Но я знаю одно: не моего скудного ума это дело. Ты – Проводник с большой буквы, но странно и непонятно, зачем тебе я, такая красивая и доверчивая?

— Чтобы защитить и уберечь. В первую очередь, от самой себя и от этого сумасшедшего мира. Если ты со мной до победного конца и до водружения флага над Рейхстагом, то мы все проблемы решим, расставим множество точек на «и», превратив их в «й». Если ты без меня, то я уйду и не хлопну дверью, только поцелую на прощание и скажу нежное «прости». Решать тебе.

— Я верила, что со мной, рано или поздно, нечто подобное произойдёт. Конечно же, я с тобой, чего бы мне это не стоило, – как по написанному и тщательно выученному, сказала Энделлион, прикусив до крови губу. – Говори, что делать, мой принц.

— Помечтать о чём-то о своём, о женском, не отвлекать меня, мудрого и решительного, от дум думских. Проще говоря, мне нужно время «на подумать». По истечении времени я задам вопросы, на которые ты ответишь. Хорошо? Вот и славно. А пока приготовить что-нить съестное и удобоваримое. На голодный желудок хорошо думается только о сексе. Жестоком и беспощадном. И ещё: я бы не отказался от сигаретки.

Я прошел по коридору до его логического конца, не удержавшись, заглянул в умывальную комнату. Никого и ничего. Как Энделлион сказала, на всех этажах этого странного пристанища, гордо именуемого гостиницей, а в простонародное – общежитием, происходят очень странные дела. В соседних комнатах вроде как постояльцы есть, но увидеть их, практически, невозможно. Что-то со временем, точнее, с его сдвигом. На секунду, на миллисекунду или на наносекунду. А что, удобно! Никакой очереди в душевой, в туалете, в прочих местах и заведениях. Интересно, как тогда получилось-произошло, что я, нос к носу или лбом с жвалами, столкнулся с уродливым богомолом, который хотел меня изнасиловать? Странно… странно и непонятно. Казалось бы, знаешь о мире-изнанке всё, а тут такое, что на голову не напялишь, и на ногу не наденешь. Или наоборот.

В бойлерной всё так же вздыхали и охали подводяще-отводящие трубы, водонагреватель недовольно пыхтел и проталкивал через своё нутро воду. Я распахнул окно, наполнил лёгкие кислотно-угарным воздухом города Лондо, посмотрел в сторону острова Плача. Закрыв глаза, представил Ксению. Тонкая розовая нить-связь, огибая здания-строения, терялась где-то вдали. Линия определенно уходила в сторону тюрьмы, в которой Энделлион встретилась, предположительно, с русской девчонкой, свободно владеющей русским национальным достоянием – матерно-ругательно-понятным языком. Уверенности в том, что это Ксения – ноль целях и единица в периоде. В любом случае, мне предстоит переправиться через реку без названия, как можно ближе подойти-подползти к тюрьме и только после этого принимать какое-то решение, вполне осознанное и ответственное. Как действовать, чем действовать и когда действовать.

Солнца нет и не будет. Ночь прошла, и в городе зажглись уличные фонари. Жёлтый свет мощных ламп прячется между струй воды, низвергающихся с серого и угрюмого – другого здесь нет и быть не может – неба. Сегодня нелётная погода, зарядил наисильнейший дождь, поэтому в небе нет дирижаблей и других воздухоплавающих и небоисполосовывающих собой агрегатов. Город-спутник мегаполиса Нуар, город-тюрьма Лондо, противный дождь, жёлтый свет фонарей, и за углом аптека. Как не вспомнить классика? Освобожу Ксению, препровожу её и Энделлион домой, и этим самым развяжу себе руки. Месть… Какое же это сладкое слово! Найду Орхидею, выйду на Магду. Или наоборот. Гранд Мастера тёмного мира, которая может оказаться всего-навсего пешкой в руках гроссмейстера, человека, знающего всё и с лёгкостью решающего проблемы, им же созданные.

Эх, мечты-мечты! А дальше-то что? Вспомнил слоган «мечты сбываются» и улыбнулся. Вернусь домой, что же ещё? По левую руку от меня будет возлежать Ксения, по правую – Лана, на мне будет сидеть темпераментная и неотразимая Энделлион Грин. А в кресле, как на троне всевластия, со связанными руками-ногами и с кляпом во рту, будет сидеть грозная, сверкающая глазами Магда Блэндиш. Интересно, куда запропастилась Энди? Вроде как собиралась за компанию подымить. Передумала? Ну и правильно, курить – обделить товарища.

На острове Плача колокол пробил восемь раз. Восемь часов утра. Услышав визг тормозов, я перевесился через подоконник, посмотрел вниз: две чёрные машины с зарешеченными окнами. Из них на улицу высыпали серые люди в серых спецовках. Их ожидали охранники в тёмно-синих строгих мундирах и при оружии. Мужчины и женщины-арестанты, вторых, почему-то, намного больше. Что у них в руках? Допотопные мётлы, что же ещё? Сейчас начнётся монотонное вжик-вжик, бжик-бжик. Тюремную пайку нужно отрабатывать, приводить Лондо в надлежащий порядок, куда без этого? Заорала-завизжала моя паранойя: Олег, какая уборка листьев под дождём? Какие мётлы и другая атрибутика дворника, идиот? Это капкан на лося, то есть, на тебя!

А вот это интересно, даже очень. Правда – интересна с одной стороны и отвратительна с другой. В ушах засвистел ветер, он не стих и продолжал шуметь, когда я ворвался в комнату мисс Грин. Никого и ничего. Змей-искуситель, зуб даю, шепнул Энди на ушко: «Таких, как Олег, дурочка, у тебя будут сотни, если не тысячи. А совершить донос – твой реальный шанс обрести свободу реальную и свободу в денежном эквиваленте». Не думаю, что девушка долго колебалась. Эх, неудобно и обидно. Даже грустно в нескольких местах. Эти мысли блуждали в моей голове пока я одевался. Быстро, как в армии учили. Вернувшись в бойлерную, теперь с рюкзаком в руках и жующим недоеденный бутерброд, я нащупал выключатель, в бойлерной стало темно. Ключ с вензельной головкой, лежащий на подоконнике и случайно задетый мной, таким неуклюжим и нерасторопным, упал на пол. Хорошая мысля, как говорится, приходит опосля: с какого такого перепуга у Энди оказался ключ от бойлерной? Кто она такая для владельца притона-общежития? Помимо машин с арестантами, во дворе гостиницы припарковались три чёрные машины. По виду военные и на вид грозные. Эх, Энделлион, Энделлион! Из списка обнажённых и развратных мы тебя вычёркиваем. Раз и навсегда. Аминь, мать вашу!

Глава 3

Захлопали двери, гостиница-общежитие наполнилось гулом и топотом ног. Люди со служебными удостоверениями в боковых и накладных карманах, с убойно-смирительным оружием начали охоту. Интересно, на кого же они охотятся, кого хотят усмирить-уничтожить-растоптать и бросить к ногам Гранд Мастера тёмного мира? Неужели меня, такого скромного и обаятельно-привлекательного? Да, я сейчас в роли волка-подранка. Почему подранка? Ранила меня Энди. Сжала прелестными руками моё огромное и любвеобильное сердце, пленила своей обворожительной улыбкой и наивной простотой. Эх, красивая девчонка с разноцветными дредлоками, как ты могла так похабно-вульгарно поступить с человеком-человечищем, то есть, со мной? Убить ты меня не убила, но ранила, и теперь рана в груди огромная и кровоточащая, безобразная и рваная. Но одно радует: рана пока не загноившаяся и это слегка обнадёживает. Эх, Энделлион!

Я вставил ключ в наиглубочайшую скважину замка, два раза провернул. Вовремя: кто-то попытался дверь открыть, пару-тройку раз её дёрнул за ручку, пнул со злости ногой и обматерил меня с ног и до самой головы-головушки. Да так сильно обматерил, что я покраснел. Или хотел покраснеть, но передумал и не стал этого делать. На двери появилась руна «Гебо». Две пересекающиеся линии, большая русская буква «Х». Руна выбора времени, для меня потерянного. На тыльной стороне ладони я нарисовал корявую руну «Наутиз», напитал её энергией. Энергетика Сатурна. Сложная, но универсальная руна, не раз и не два (и даже не двадцать два) выручавшая меня из наисложнейших ситуаций. Помоги мне, небо, помоги мне, солнце! «Гебо» засияла так сильно, что я на некоторое время ослеп. Водонагреватель булькнул и заткнулся, водяные трубы зашипели и притихли. Меня опалило жаром, потом тело сковал холод.

Бойлерная исчезла, исчез мир Тень, вокруг закружили в красивом танце звёзды. Они начали вращаться вокруг только им ведомой линии-оси, разбрасывая снопы искр, прожигающих наитончайшую пелену пространство-временного континуума. В одном месте звёзды таки умудрились и прожгли в пелене дыру, образовалась огромная воронка, в которую меня, никем и ничем не защищённого, а поэтому легко ранимого, начало засасывать-затягивать. Раскинув руки в стороны, я падал в бездну воспоминаний. В голове, стараясь вырваться на свободу, билась в судорогах мысль о бренности бытия и несовершенстве человека. Мы совершаем неосознанные поступки, любим и ненавидим, рожаем и умерщвляем себе подобных, не осознавая и не понимая, что все наши действия давно предопределены. Кем-то или чем-то. Куда, интересно, меня перенесёт на этот раз? Определённо – в прошлое. Я закрыл глаза, сложил руки на груди. Аминь! Будь что будет…

***

— Вы меня не слушаете, граф? Да что с вами происходит? Хм... или произошло?

— Что? – я открыл глаза, посмотрел по сторонам. – С кем и что произошло?

Небольшой лес, недалеко от него, соответственно и от нас, находится железнодорожная станция. Диспетчер что-то неразборчиво и несвязно прокричал в микрофон много сот ваттного усилителя, усиливающего и разносящего по перрону непонятные слова, раздался лязг сцепки вагонов, утробный рык локомотива. Мерлин и Мирамира смотрели на меня испуганно-восторженными глазами, как на какое-то божество, на тотем или на существо из параллельного мира. Айва, с присущей ей грацией, приблизилась ко мне на расстояние вытянутой руки, прикоснулась к моей небритой щеке. Я посмотрел в её фиалковые глаза, улыбнулся.

— Мирамира, от меня теперь ни на шаг. О двух и трёх – даже не думай и не помышляй. Понятно? И вам, Мерлин, советую, и даже на этом настаиваю, – от меня далеко не уходить. Мы на станцию не идём. Там, гадливо улыбаясь, нас ждёт и никак не дождётся смерть. Тварь ненасытная и прожорливая.

— Смею предположить, что вас посетили странные видения. Я не ошибся, граф? – спросил озадаченный маг.

— Можно и так сказать, – согласился я с Мерлином. – Как же я вас рад видеть, ребята. Живыми и здоровым, полными сил и надежд на неминуемо приближающееся светлое будущее, которое поможет и позволит свергнуть паразитирующий на наших плечах класс тунеядцев и безработных, ничего не делающих бестолочей.

— Сколько же новых и непонятных для меня слов. Нужно их записать, пока не забыл, – пробормотал Мерлин, доставая из заплечной сумки что-то похожее на записную книжку.

Мирамира посмотрела мне в глаза, едва заметно кивнула головой в сторону густых зарослей дикого орешника. Мол, отойдём-поговорим-пошепчемся?

Отошли и обнялись. Как без этого? Никак. Слёзы на прекрасных фиалковых глазах-глазищах, бровки «домиком», дрожащие губы.

— Как я умерла, Мастер приключений?

— Без понятия, Мирамира. Правда, и она исходит от всего необъятного, любящего тебя сердца. Был взрыв огромного и красивого дирижабля, зависшего над железнодорожной станцией. И на этом всё, ничего не помню. Еле живой, или наполовину мёртвый, я очнулся в своём мире. Меня заштопали-подлатали, поставили на ноги, дали пинка под зад. И вот я здесь, моя дорогая, – беззастенчиво врал я, сам себе удивляясь.

— Из-за меня? – вытирая слёзы, спросила девочка с серебристыми волосами, умопомрачительной фигурой и относительно большой грудью. Ум... обожаю подобное сочетание. – Скажи, ты вернулся из-за меня? Да или нет.

Я подумал и пришёл к выводу, что, сказав «да», нисколько не покривлю душой. То есть, не совру, потому что очень часто Мирамире вспоминал и, украдкой от себя, вздыхал. Очень часто и непонятно-непривычно трогательно.

— Твой вопрос меня обидел, милая, – прошептал я, приобняв Мирамиру. – Естественно, из-за тебя. А теперь пойдём к Мерлину. У него удивительная способность влипать в неприятности, которых априори быть не должно и не может быть.

— Ты же его плохо знаешь, Мастер комплиментов, – улыбнулась айва.

— Я его знаю лучше, чем он себя, девочка. Пойдём, не время для обнимашек.

— Как всегда, одни загадки, – вздохнула Мирамира. – Пойдём, Мастер обмана.

— Подожди, – остановился я, придержав айву за рукав куртки. – У тебя удивительный дар видеть будущее и недалёкое прошлое. Как же ты не предвидела произошедшее на станции? А ну-ка, признавайся, негодница!

— Признаваться не в чем. Чем ближе к станции, тем слабее мой дар, человек из другого мира.

Мерлин сидел в позе роденовского «Мыслителя», прообраза великого Данте. Похоже, что маг, погружённый в свои мысли, не заметил нашего отсутствия. Или сделал вид, что не заметил. Но потом Мерлин встрепенулся и подобрался, посмотрев на небо, стал похож на гончую собаку. Чёрт бы меня побрал: по небу, плавно и величаво, но пока от нас далеко, скользит дирижабль. Огромный и красивый, с подвесной гондолой, из которой торчит невообразимо огромный арбалетный болт, по размеру не уступающий гарпуну китобоев.

— Чёрный ворон, ты не вейся, – сфальшивил я, набрасывая на плечи лямки рюкзака. – Уходим быстро и незаметно. Мирамира, ты – впереди колонны, я замыкающий. Идём по лесу тихо, на сухие ветки не наступаем, не охаем и не ахаем, по возможности не разговариваем.

— И долго нам идти, граф? – задал вполне себе резонный вопрос Мерлин. – Вообще-то, существует руна переноса, и я не совсем понимаю, почему мы этой полезной руной, в столь критический момент, не воспользуемся.

— Засветимся, Мерлин, – ответил я, наблюдая за плавными обводами цеппелина. – А вот жахнуть по летающему серебристому кондому нам не помешает. Мы сейчас находимся, в кавычках, на станции. Если взорвём дирижабль – спрячем конец-концы в воду. Те, кто нас преследует, подумают, что с врагами-нами покончено и этим самым развяжут нам-храбрым руки. Дирижабль будет над станцией минут через десять, не раньше. За это время нам предстоит сделать массу нужных и не очень дел. Первое: успеть сесть на отправляющийся поезд, а потом, удаляясь от станции и чуть позже, находясь на безопасном расстоянии, жахнуть. Это будет вторым нашим делом. Жахнуть эффектно и беспощадно, громко и впечатляюще. Задача ясна? Тогда по коням и не отставать.

Догонять пришлось мне. Мирамира, не касаясь ногами земли, парила в воздухе. Ловко уклоняясь от веток деревьев, она бежала впереди и чуть в стороне. Мерлин, наступая мне на пятки, дышал мне в спину, предположительно, успевая крутить головой на триста шестьдесят градусов, отслеживая местоположение дирижабля. Серебристый гигант закрыл собой полнеба. Он приближался к станции медленно, но уверенно, я бы сказал – грациозно и величаво. Приближался он к своей смерти, неизбежной и неминуемой. Опять приходится убивать ради… я споткнулся и чуть не растянулся на земле. Жирная мандрагора, раскрыв в беззвучном крике беззубую пасть и распустив щупальца, пыталась спеленать-скрутить потенциальную жертву, чтобы потом высосать из неё энергию, превратив её в высохшую мумию.

Чего угодно ожидал от Мерлина, но только не такой нечеловеческой и почти звериной прыти. Маг всех времён и народов за считанные секунды подхватил с земли ветку дерева, вогнал её относительно ровный конец мандрагоре в глаз. Через наносекунду в руках Мерлина оказался нож, слегка искривлённый и угольно-чёрный, а ещё через несколько ударов сердца голова мандрагоры была отделена от безобразного тела. Только после окончания успешной хирургической операции, Мерлин посмотрел на меня растерянными глазами, не зная, что ему делать дальше.

— Нашли время заниматься патологоанатомией, Мерлин! – прошипел я, доставая из рюкзака плотный полиэтиленовый пакет, литров на двадцать-двадцать пять. – Бросайте сюда ваш военный трофей и не стойте истуканом. Мирамира, помогай!

— Я? Да ни за что! – категорически ответила айва, отступив на шаг от Мерлина. – Я боюсь и не просто боюсь, а дико боюсь и даже брезгую к ней прикоснуться.

— Пакет держи, – рявкнул я, – а вы, Мерлин, соберите в пучок щупальца и их придержите. Вот так, хорошо.

Голова мандрагоры кое-как поместилась в пакете, маг с трудом затолкал в него извивающиеся щупальца. И только сейчас до меня дошло: на какой ляд нам голова умерщвлённой Мерлином мандрагоры? Но дело было сделано. Мерлин, из-за заплечной сумки и пакета, стал похож на двугорбого верблюда, и мы продолжили забег на короткую, но очень изматывающую дистанцию.

— Не успеем – опоздаем, – прохрипел я, когда увидел проплывающие мимо вагоны поезда. – За мной!

Ноги предательски разъезжались, на насыпь полотна пришлось подниматься в коленно-локтевой позе. Мы успели, и ещё как успели, запрыгнуть на ступеньки переходной площадки последней «теплушки». Хорошо – и это нам помогло при «посадке» – что локомотив, выпуская в воздух кубометры пара, только-только начал резво работать кривошипно-шатунным механизмом и набирать скорость. Отдышавшись, я сориентировался на месте, показал Мерлину на швартующийся к высокой причальной мачте дирижабль. То ли сильный боковой ветер ему помешал, то ли неопытность летуна, но наполненный взрывоопасными газом летающий баллон, отошёл от мачты для повторной попытки к ней пришвартоваться.

— Теперь можно жахать, Мерлин! – прокричал я на ухо магу. – Только ради всех святых, не вливайте, как в прошлый раз, в плетение столько энергии и ненависти. Давайте пакет, я его постараюсь не выронить, а выроню – ничего страшного не произойдёт. Теперь сосредоточьтесь, продышитесь и успокойтесь. Вот сволочи, они всё-таки нас увидели, засекли-запеленговали и теперь пустились в погоню. А я, наивный и неопытный, неискушённый в воздухоплавании человек, подумал, что дирижабль не может элементарно пришвартоваться. Ветер ему, якобы, помешал, а оно вон как получается. Мерлин, пора жахнуть!

— Позвольте! Но вы, граф, меня в работе ещё не видели. О каком таком «последнем разе» вы сказали и какой смысл вы вложили в это странное и не совсем уместное словосочетание? – спросил Мерлин, вытаращив и без того немаленькие глаза.

— Потом расскажу. Обещаю! Если не забуду! Может быть! – ответил я, не отрывая взгляда от совершающего манёвр цеппелина.

Ошибся я, ошибся: пилот был мастером своего дела. Он развернул летательный аппарат, практически, на месте и направил его в нашу сторону, вдогонку поезда. Открылась боковая дверь гондолы, из неё по пояс высунулись два автоматчика. Пули-дуры прошлось по кронам деревьев, пара-тройка просвистела в угрожающей нам и нашим жизням близи. Мирамира, скорее всего от страха, зашлась в крике, и маг огня, наконец-то, соизволил выпустить на волю лохматого демона смерти.

Я смотрел-наблюдал за священнодействием Мерлина, отслеживал тончайшие мизиенхорды плетения «огненный шар», но до того момента, пока на небе, сером и угрюмом, не вспыхнула яркая звезда. Она, вобрав в себя энергию окружающего пространства и всего мироздания, увеличилась в размерах, стала тяжелой, и от этого смертельно-опасной, беспощадно-уничтожительной для наших врагов и для мира в целом. Удивившись своему красноречию, я покачал головой. Вагон завизжал всеми имеющимися колёсными парами, накренился: поезд повернул налево и прибавил скорости.

Дирижабль, пытаясь совершить «противоракетный» манёвр, самым странным и неестественным образом сделал разворот на сто восемьдесят градусов, показав нам кормовую часть и огромный трёхлопастной винт. Нам показал, но не плетению Мерлина. Огненный шар, разбрасывая в стороны протуберанцы огня, пошёл на снижение. Поезд нырнул куда-то вниз, из-за деревьев что-то увидеть или рассмотреть стало невозможно.

— Не уйдёт и никуда он не денется, граф! – уверенно, как это делал известный мне по героическо-патриотической литературе Железняк, произнёс Мерлин, потирая руки. – Я добавил в плетение поисковый элемент Хаоса, и теперь он ищет и уничтожает всё живое, огонь – остальное. То есть, неживое и созданное людьми. Сейчас произойдёт самое интересное и…

Что произойдёт, я не услышал. Над деревьями появился огненный, ядовито-красного-жёлтого цвета гриб-переросток. Воздух на мгновенье сгустился, стало очень тихо. И от этой зловещей тишины у меня засосало под ложечкой, во рту появился кисло-горький и металлический привкус. Вспомнив слова Дока о том, что вместо железнодорожной станции, блуждающей точки бифуркации, возникла огромная воронка, а меня нашли в форме хорошо пожаренного стейка с вытаращенными от страха глазами, я понял, что зря доверил уничтожение дирижабля маньяку от науки Мерлину.

Бросив под ноги пакет с головой мандрагоры, я правой рукой сграбастал и прижал к себе пискнувшую, пахнувшую утренней свежестью Мирамиру, левой рукой – повалил на пол переходной площадки Мерлина. Упал-придавил своим грузным телом мага и хрупкую айву, навалившись на них сверху и закрыв глаза. Происходящее было странным и для меня не совсем понятным. Ничего страшного и ужасного не произошло. Моё тело стало необычайно лёгким, потом я понял, что на меня действует центробежная сила и вдобавок к ней – сила Кориолиса. Как при покатушках на быстро вращающейся карусели.

Я прикинул поочерёдно первый и левый глаз, но ничего для себя необычного не увидел. В очередной раз пространственно-временной континуума претерпел изменение, дрогнул и расступился в стороны, образовав огромную воронку. Полотно железной дороги, по которой, утопая и захлёбываясь собственным паром мчался поезд, причудливо изогнулось, превратившись в бесконечное кольцо Мебиуса. Над головой, показывая нам грязно-запылённые ребристые крыши, мелькали вагоны. Пассажирские и грузовые. Ярко-зелёного и угрюмо-коричневого и поэтому отталкивающего цветов.

В голову пришла и ушла мысль о том, что мне в очередной раз не удастся побывать в замке графа Лорена Бельтвийского, которого прокляла обесчещенная похотливым и ненасытным графом красавица Ванну из бедного рода Криспис. Выпрыгивать из поезда, когда он находится неизвестно на каком временном промежутке или на временной линии, – чистое самоубийство. Мир-изнанка выталкивал меня в свой мир, словно говоря: живёшь в своём мире, ну и живи. Пока живи и не лезь в дела взрослых и преуспевающих людей. Опять возопила моя паранойя, с макушки головы и до пяток ног меня накрыло дурное предчувствие.

— Мерлин, Мирамира, если нас в очередной раз разлучат враги и мы окажемся неизвестно где и порознь, то предлагаю встретиться в том же городе, в котором мы познакомились, и в той же гостинице.

— В «Хромой сосне?» – уточнил педант Мерлин. – У вас очередное предчувствие чего-то неизбежного и отвратительного, граф?

— Да, – ответил я будущему чародею всего мира и всех народов. – Прислушайтесь. Вы слышите звук пыхтящего паровоза, который должен пыхтеть и выбрасывать в воздух пар? Вот и я не слышу. Сейчас мы всё выясним. Минуточку, господа.

Схватившись правой рукой за поручень, и встав ногами на ступеньку небольшой лестницы, я наклонился, чтобы посмотреть, что происходит впереди, с огромным чёрным паровозом. А ничего с ним не произошло, потому что его не было. От слова «совсем». Впереди состава бесновалась то ли туча, то ли облако из непонятной грязно-синей субстанции. В этом облаке, как я понимаю, исчез локомотив, один за другим исчезали вагоны. И грузовые, и пассажирские.

— Граф! – закричал Мерлин.

— Олег! Сверху… – пискнула Мирамира.

Поздно! В моё левое плечо впилось что-то бритвенно-острое, левая часть туловища занемела и окаменела. Превозмогая адскую боль, я посмотрел вверх и увидел злобный оскал горгульи. Она, хлопая крыльями, пыталась подняться в небо, я же, цепляясь правой рукой за поручень, пытался этому помешать. Но силы человека не безграничные, и я отпустил поручень вагона. Горгулья рванула вверх, со скоростью реактивного самолёта начала подниматься к серому небу. Я посмотрел вниз, но ничего, кроме леса и столба огня на месте железнодорожной станции, не увидел.

Через «не могу» и «мне же больно», правой рукой я нащупал висящий на поясном ремне рунный нож. Горгулья, почувствовав присутствие сильной магии, заверещала и попробовала меня, десантника без парашюта, сбросить вниз. Но коготь этой твари так глубоко засел в плече, что я оставался висеть у горгульи на ноге. Размахнувшись, ударил ножом в основание когтя. Потом в голову пришла мысль: а не идиот ли я? Упаду с заоблачной высоты, и никто меня воедино не соберёт, чёрт побери, ни один хирург! Нож грозно сверкнул рунами, и я понял, что не всё ещё в моей жизни потеряно. Да, я падал, но относительно небыстро. Меня подхватила какая-то невидимая сила, я увидел внизу заснеженную равнину и, прикрытый плотными клубами пара, железнодорожный состав.

Глава 4

Интересно, почему они здесь курят? Какое неуважение к человеку, лежащему на операционном столе! Или я нахожусь не в операционной? Приоткрыв глаза, посмотрел на тусклую, ватт сорок, лампочку Ильича. Где-то там, высоко на небосклоне, она прятала свой лик за плотными слоями табачного дыма и мерно раскачивалась. Влево-вправо, сука, влево-вправо. Голоса в голове. Мужской, низкий и основательно прокуренный, и женский. Приятный, с небольшой хрипотцой. Я на мгновенье прикрыл глаза, и сразу же подступила тошнота.

«Ну нихрена себе зуб! Посмотри, Кассандра!»

«Вижу, Борода, вижу. Интересно, с кем он сцепился? На собачий зуб – не похож. Может, парень с вампирами сражался?»

«Или с огнедышащим драконом. Ага».

«Кассандра, теперь без меня. Лишнее – не пришивай, нужное – не отрезай».

Тихий смех, звяканье хирургических инструментов, звук захлопнувшейся двери. Тишина, жужжание мух, запах чего-то приторно-прогорклого и сильно раздражающего носоглотку. Я открыл глаза и опять, кроме тусклой лампочки, ничего не увидел. Мухи, – как же я вас ненавижу – находясь на низкой орбите лапочки, исполняли только им понятный танец. Скорее всего – брачный. Некоторые, самые безбашенные, подлетали к лампочке на недопустимо близкое расстояние, и падали вниз с обгоревшими крыльями. Икары хреновы! Радует, что им Фениксами никогда не стать.

Я попробовал приподнять голову и чуть не закричал от боли. Раздался хруст шейных позвонков, из глаз брызнули слёзы, руки и ноги исполнили тремоло.

— Лежи спокойно, парень, – услышал я женский голос. – Сейчас мы тебя подлатаем, и будешь ты, как новенький. Со старыми дырками, но то такое... по-детски.

— Воды… – прохрипел я.

— Потерпи. Нельзя тебе пить воду. Нам будет хорошо обоим, если ты постараешься уснуть. Так будет правильно, воин. Доставь женщине удовольствие. Хорошо?

Воин? Или мне послышалось?

А если и не послышалось, то хрен на всех и на всё на свете. Не до сна, мать его, когда в тебя тычут иглой. Хоть бы наркоз какой соорудили, изверги. Эскулапы доморощенные! Стиснув зубы, я продолжал наблюдать за брачным танцем мух-мазохистов. Одни самоубивались, другие, с радостным воем и жужжанием, бросались в атаку на тусклую лампочку и падали замертво.

— Вот и хорошо, – произнесла женщина. – Я закончила. А ты – молодец, настоящий мужчина.

Кассандру я не видел, но вдыхал запах её духов. Лёгкий аромат цветущего яблоневого сада. Волнующий, возбуждающий запах. Давно мною забытый.

— А теперь расслабься, поспи пару часов, воин.

Опять «воин»?

Что-то холодное и влажное прикоснулась ко лбу, к вискам, к губам. Тошнота отступила, я закрыл глаза и меня принял в объятия бог добрых, пророческих или лживых, снов Морфей.

***

Я попробовал приоткрыть глаза, сладко потянулся, но понял, что мышц, как таковых, у меня нет. Все двести семьдесят шесть косточек жалобно застонали, дышать было нечем, в голове образовалась огромная воронка, в которую затягивало воспоминания о прошедшей жизни. Рвались нейроны, сгорали синапсы. Отрывочные образы, в виде полуобгоревших осенних листьев, чудом удерживающихся на концах нервных окончаний, трепетали под порывами ветра, мешая мне сосредоточиться, что-то рассмотреть и понять, что же со мной произошло.

Я напрягся так сильно, что кожа на голове в нескольких местах лопнула и через трещины в черепной коробке в мозг устремились белые лучи света. Они прожигали в тонкой пелене сознания огромные дыры, через которые десантировались флюоресцирующие жуки-галлюциногены. Кислые на вкус, хрустящие на зубах, твари со множеством мельтешащих лап попадали в рот и там смешивались с кровью и с крошевом зубов. Образовалась адская смесь, которая могла легко воспламениться от искры пьезозажигалки.

Я почувствовал, как к руке прикоснулись что-то острое, холодное и неживое. Через мгновенье в венах забурлила кровь, заработали огромные меха-лёгкие. Внутри головы кто-то провёл пером жар-птицы, в пустых глазницах красным светом разгорелись уголья, и от их жара стало невыносимо больно. Я загнал в лёгкие очередную порцию кисловато-сладкого воздуха, задержал дыхание. Уголья, наконец-то, стали мироточить.

Дождавшись, когда по щеке покатилась огненно-красная слеза, я выдохнул из себя воздух, выплюнул изо рта адскую смесь. Посмотрев на мир с высоты дубайского небоскрёба Бурдж-Халифа, расправив огромные перепончатые крылья, я закричал. Изо рта-пасти вырвалось обжигающе и очистительное пламя, уничтожающее на своём пути всё и всех. Я – дракон, сын неба и солнца, я – вершитель судеб и палач. Три в одном, взболтать, но не смешивать. Лёд не нужен, он блокирует работу рецепторов, а мне сейчас нужны острые ощущения. В первую очередь – радость от полёта.

Я поймал восходящие потоки воздуха, искупался в кристально-чистом звёздном небе, сделал подобие корявой «петли Нестерова» и, сложив за спиной огромные крылья, начал пикировать. Подо мною проплывали горы с заснеженными вершинами, вокруг меня завывал ветер, тело покрылось коркой льда. Но я падал вниз, осознавая, что другого выхода нет. Нужно умереть, чтобы воскреснуть и вспомнить, что я делаю в мире иллюзорной действительности, в мире Тень, в городе Нуар.

В меня стреляли из зенитных установок, небо исполосовали лучи прожекторов, в небе стало тесно от разрывов снарядов. Мои крылья превратились в дуршлаг, от бронированной грудины, выбивая барабанную дробь, отскакивали осколки смертельных «подарков» врагов и в недавнем прошлом – лучших друзей, предавших и ставших недругами. Пришлось задействовать тепловые ловушки, отстреливать их одновременно вверх и вниз, вправо и влево. Я повернул голову назад, мой позвоночник сломался в трёх местах, но я смотрел и смотрел на игру света и огня, на закрученный в тугую спираль шлейф дыма. Надо мной распростёр свои крылья Ангел Смерти. Я пикировал, как «чёрный тюльпан», на борту которого находится «груз двести». Я сам был этим грузом, хотя этого не осознавал.

Где же ты, Магда Блэндиш?

Я тебя люблю и ненавижу. Хочу к себе сильно прижать, и потом набросить на твою прекрасную, тонкую шею удавку. Я хочу подарить тебе три чёрные розы, положить их на свежий холм земли, достать из кармана кашемирового пальто бутылочку дорогого коньяка и как тогда, в Хорватии, предложить любимой, мёртвой и прекрасной, пригубить напиток цвета засохшей крови. А помнишь, Магда, отель «Гэлакси - Х» и трое суток безумия, охватившего нас, сошедших с ума от вседозволенности?

Два молодых тела, ненасытных и постоянно испытывающих сексуальный голод. Размеренное и дурманящее голову дыхание, твоя рука, покоящаяся на моей груди. Малейшее движение с твоей стороны, даже шевеление мизинца, раздувает во мне огонь страсти. Он – как сигарета, разгорающаяся ярче после глубокой и вкусной затяжки. Кровь отливает от головы и сосредотачивается в районе низа живота. Сладкая истома… Ты что-то шепчешь мне на ухо, но нежные и невесомые слова рассыпаются крошевом осколков амальгамы зеркала, бисером ниспадающих хрустальных подвесок шести рожковой люстры, отдельными фрагментами воздуха, раздробленного китайской мельницей, пылью лепнины потолка и запахом твоих-моих любимых духов.

Ты это помнишь, Магда, в этом-то я уверен. И умиротворён, чёрт побери, от осознания твоей смерти. Не скажу, что быстрой и лёгкой.

Земля покрылась линиями координатной сетки, параллелями и меридианами. По земле, ставшей ярко-зелёного цвета, шипя, поползли змеи-цифры.

Один-ноль-ноль-один-ноль-ноль-ноль-один.

Тонкие нити белоснежных цифр, как ручейки талой воды, собираясь воедино в огромную и бурлящую реку, образовывают вполне определённый узор отрывочных воспоминаний. Они цепляются друг за друга хвостами-закорючками, выстраиваются в длинную цепь, кластер к кластеру, байт к байту. Мегабайты информации кем-то тщательно сортируются, и помещаются в отдельные жёлтые папки, превращаясь в гигабайты и терабайты нужного и не совсем хлама. В голове, со множеством дыр, лишь на мгновенье, проступают картинки нереальной реальности.

Паровоз, шипящий и свистящий, с лоснящимися чёрными боками и перевернутой красной звездой на торце парового котла, хищный оскал метельника. Парящий в небе серебристый цеппелин с прозрачной подвесной гондолой, мерзко-пакостная улыбка человека в шапке-ушанке, прильнувшего к окуляру лазерного прицела. Перрон вокзала, серая плитка, стремительно приблизившаяся и больно ударившая по лицу. Кровь из ушей и глаз, крик боли девчонки с серебристыми волосами и фиалковыми глазами, темноволосый парень в красной мантии, кастующий какое-то невообразимо сложное заклинание.

«Нет-нет, не делай этого, Мерлин!» – закричал я, но услышал в ответ лишь смех и:

«Я же обещал жахнуть, Ваше Сиятельство! Сейчас жахну!»

Откуда человеку из Шестого века знать, что цеппелин наполнен пожароопасным водородом? Мерлин этого не знал, с его рук сорвался огромный огненный шар, устремившийся в сторону летящего исполина. Жахнуло! Расплескалось море огня и смерти. Костлявая собрала богатый урожай и радостно потёрла руки. Я успел посмотреть на девочку, на лбу которой расцвел бутон алой розы, потом осознал себя, летящим в неизвестность, в бесконечную даль, наполненную запахом электричества, спелых плодов груши, яблоневого цвета и запахом иланг-иланга.

Реку воспоминаний сковало льдом отчуждения, терабайты информации превратились в толстое и непрозрачное стекло. Оно, в свою очередь, покрылось трещинами боли и унижения, река встала на дыбы, образовав на чердаке моей памяти огромную воронку. Жуки-древогрызы, флюоресцирующие и галлюциногенные, принялись за работу, проецируя на сетчатку моих глаз Тьму и Ничто. К руке опять прикоснулась что-то холодное и неживое, в голове взорвались тысячи петард, от перегрузки стали отключаться подстанции главного в теле человека источника энергии.

Сердце сделало последний, самый важный в своей жизни удар, сердечная мышца лопнула, кровь превратилась в вязкую субстанцию, эритроциты сцепились врукопашную с лимфоцитами, вены, от непомерной нагрузки стали похожими на тетиву луков. Моё тело выгнуло дугой и сознание рухнуло в бездну. Туда, где плещется горная река с обжигающе-холодной водой и форелью, а над головой мерцают звёзды и неестественно тихо, одиноко и чуть-чуть грустно.

***

Следующее пробуждение было гораздо приятнее первого. Я находился в купе вагона СВ-класса, утопая в роскоши красного бархата мягкого дивана, возлежа на белоснежной, пахнущей луговыми травами, простыне. Из жалюзийных решёток кондиционера поступал в меру тёплый воздух, окно было изукрашено морозной вязью. Вечерело, я с трудом различал проплывающую за окном необъятную заснеженную степь, перемежёванную рядами стройных сосен, печальных берёз и великовечных дубов-колдунов.

Под мерный перестук колёс вагона, мысли были какими-то невыразительными и ленивыми, воспоминания о пережитом никак не хотели возвращаться. Как я оказался в поезде, почему на левом плече у меня огромная рваная рана? Сознание пробовало на эти вопросы найти ответы, но мозг подсовывал лишь отрывочные воспоминания. Они, как полуобгоревшие листы бумаги, цеплялись за растрёпанные нервные окончания, переплетённые между собой самым замысловатым образом, при небрежном прикосновении к ним желтели, сморщивались, превращаясь в микроскопические частички. Пазлы воспоминаний никак не хотели складываться в полноценную картину произошедшего со мной в мире Изнанки.

За окном стало темно, вспомнив чью-то мать, я дотянулся до выключателя светильника. Матовый белый свет залил купе, я увидел на откидном столике вазу с бессмертниками, жестяную банку табака «Larsen», курительную трубку с длинным, изогнутым чубуком, коробку сигар «Romeo Y Julieta Belvederes», гильотину. Курить захотелось так, что я тихо завыл. Лёгкие отозвались сиплым звуком, перед глазами появились мельтешащие синие круги. Только сейчас я понял, что моя грудь перебинтована. Спеленали, как младенца, чёрт побери. Ни вздохнуть, как говорится, ни воздух испортить.

Дверь купе открылась, я увидел худощавого, абсолютно лысого, человека, лет сорока пяти, с очками-пенсне на носу и с неряшливой бородой. Первое, что пришло на ум, – слово «гоблин». Заострённая макушка головы, серые и выцветшие, навыкате, глаза, огромные уши-лопухи.

— Проснулся, герой? Значит, идёшь на поправку. Кое-кто, а это был наш бессменный машинист Дементий, сказал, что ты протянешь ноги, склеишь ласты, отбросишь коньки или копыта. Если таковые у тебя имеются, конечно. Проиграл мне Дементий ящик виски, так и запишем.

«Гоблин» присел на край дивана, взял со стола курительную трубку, из накладного кармана салатной рубашки – зажигалку. Я захлебнулся слюной.

— Если о твоём желании узнает Кассандра, а она о нём обязательно узнает, нам двоим несдобровать. Кстати, меня зовут Бородой. Тебя?

— Николаем, Виктором, Иваном, Олегом, – ответил я. – Но это не точно, Борода. Я не помню, как меня назвали родители. Если они вообще когда-то существовали.

— Чудеса, – покачал головой Борода, выпуская в воздух облако ароматного дыма. – Вижу, что тебе невтерпёж вдохнуть зелье антихристово. Я тебя прекрасно, как никто другой, понимаю. Только… ты это… того, не переусердствуй, не знаю, как тебя зовут. Знаешь, тебе подходит имя Виталий. Давай я тебе помогу поудобнее устроиться, мил человек. Разговор, как я понимаю, у нас будет долгим.

Я вдохнул в себя сладковато-приторный дым, в голове зашумело.

— Больше – ни-ни, – покачал головой Борода. – Слаб ты ещё, друг мой. Кстати, спасибо тебе большое. До земли мы тебе поклонились, герой ты наш! Или не наш, что сути не меняет.

— Это я должен вас благодарить, – ответил я. – За то, что не бросили подыхать. Только я не помню, где собирался это сделать и зачем.

— Хм… обоюдная благодарность – это залог дружбы, – глубокомысленно изрёк Борода. – Если бы не твоё приземление, от экспресса остались бы рожки да ножки.

— Не понял, – искренно удивился я. – Какое приземление, какой экспресс?

— А ты правда ничего не помнишь? – приподнял бровь Борода. – Нет? Ну тогда слушай. Хотя нет, подожди.

Он на цыпочках подошёл к двери купе, приоткрыв её, к чему-то прислушался. С улыбкой на лице, Борода откинул сидение второго суперкомфортного сидения, пошарил в его недрах рукой. Тихо звякнуло стекло, я увидел в руках бородача пузатую бутылку до половины заполненную фиолетовой жидкостью.

— Денатурат – панацея от всех существующих болезней.

Я поморщился, вспомнив соседа по дому, встречающего рождение нового дня бутылкой денатурированного спирта. Сосед, да успокоится его душа с миром, говорил примерно тоже самое, что и Борода: «Водка – гадость, вино – обман за большие деньги. Денатурат – панацея от всех болезней. Даже от тех, которые люди пока не придумали».

Борода засмеялся, погрозив мне пальцем:

— Уморил, Олег! Ты думал, я его внутрь принимаю? Ну даёшь! Снимай футболку, мы тебе сейчас денатурированную примочку соорудим. Кассандра велела. Да и запах в купе появится такой, что… ну, сам понимаешь.

Я кивнул, хотя ничего не понял.

Пока я снимал футболку, пока «сооружалась» денатурированная примочка, я выслушал пламенную речь Бороды о пользе денатурата. Оказалось, всё просто: в его состав входит наичистейший керосин, а он, в свою очередь, незаменимый компонент лечебных компрессов и примочек. Я первый раз увидел рану: такое впечатление, что кто-то пытался сделать на плече кольцевой надрез и потом вырвать руку. С корнем и навсегда.

— А вот сейчас нужно потерпеть, мил человек, – соучастливо произнёс Борода. – Щипать будет немилосердно, но это явление временное и легко объяснимое. Ага! Всё не так плохо, как я думал. Полагаю, на тебе раны заживают, как на собаке. Так? Вот и Кассандра мне примерно тоже самое сказала. Говорит, у парня сумасшедшая и мало объяснимая регенерация тканей.

Я зашипел от боли, Борода понимающе кивнул и похлопал по плечу.

— Ну, вот и всё, – с удовлетворением сказал он, завязав узел повязки. – Ты надевай футболку, а я...

«Кассандра сказала», «Кассандра велела», «Кассандра узнает о твоём желании». Кто она, эта загадочная женщина, и почему Борода её вспоминает с таким пиететом?

Борода отправил пузатую бутылку в недра дивана, достал оттуда бутылку с виски. Привычный и приятный «Джек Дэниэлс». Воровато оглянувшись, и, посмотрев на дверь купе, Борода махнул рукой:

— Чему быть, того не миновать. Всё равно она уже знает. Глоток тебе не помешает. Да и мне, если честно, тоже.

Янтарно-золотистый напиток обжог пищевод, комфортно устроился в желудке. Какие-то пряности, орехи, ваниль, тонкие нотки карамели, яркий привкус дыма. Я закрыл глаза, расслабился. Но ненадолго: откатилась дверь купе, я увидел девушку. Лет двадцати пяти. Огненно-красные прямые волосы, чуть ниже плеч, ярко-зелёные глаза, правильные черты лица, чувственные губы. Кассандра держала в руках овчинный тулуп, меховую шапку, рукавицы. Посмотрев на Бороду, она нахмурилась.

— Ты в своём уме, Савелий? Ладно сам выпил, но ему-то зачем предложил? А за табак, дорогой, я бы тебя убила, потом оживила и опять убила. Да и ты хорош, воин! Был накачан запредельной дозой яда, пребывал почти что при смерти и в роли потенциального трупа, и тут на тебе. Герой!

Взгляд в мою сторону, и я почувствовал, как по спине потекли ручейки холодного пота. От Кассандры исходил просто невероятный поток энергии и ещё чего-то неуловимого, и «бодрящего».

— Борода, вот тебе одежда, и марш в башню. Мы только-только въехали в пригород Нуара, а в нём, сам знаешь, сколько тварей развелось.

— Уже пригород? – почесал затылок Борода. – Дементий уголька не жалеет. М-да-с. А я-то думаю, почему вагон так сильно раскачивается. Туда-сюда, туда-сюда. Ладно-ладно, умолкаю. Не скучай, Виталий. Или ты всё-таки не Виталий? Через пять-шесть часов свидимся и продолжим нашу беседу. Если Кассандра меня к этому времени не убьёт, конечно. Что вполне возможно.

— Да иди ты на пост, Борода! – прикрикнула девушка с красными волосами.

Дверь, казалось, сама закрылась. Борода словно испарился и это опять меня озадачило. Хрупкая с виду женщины и столько власти. Это даже не беда, а катастрофа. Кассандра села на диван, закинула ногу за ногу, провела пальцем по окну.

— Удивительно, но здесь никогда не было так холодно. Я уже не говорю о диком морозе и снеге. Что-то произошло в Изнанке, кто-то нарушил устои мироздания. Ничего не хочешь рассказать, Виталий? Так к тебе, по-моему, Савелий обращался.

— Я бы рассказал, но не понимаю сути вопроса. Кстати, почему Кассандра?

— Потому что я – троянская царица, – усмехнулась девушка.

— Понятно, что ничего не понятно. Борода сказал, что я откуда-то и куда-то упал. Это так?

— Так, – кивнула Кассандра, беря в руку бутылку с виски. – Об этом я и хотела поговорить. Потом о яде, об огромном зубе, который мы с Бородой достали из твоего плеча. Рассказывай, короче говоря.

— У меня воспоминания какие-то… – я пощёлкал пальцами, – нет у меня воспоминаний. Сгорели они в пламени свечи. Красиво сказал?

— Романтик, – улыбнулась Кассандра. – Воспоминания вернутся. Это вопрос времени, уверена. Только что «ты-мы» будем делать с твоими воспоминаниями? Не уверена, что они «нам-тебе» понравятся. А свалился ты на наши счастливые головы с неба и прям на железнодорожное полотно. Выброс энергии был такой, что снег, в радиусе пятидесяти шагов от места твоего приземления, растаял, а вода в мгновенье ока испарилась.

— Это хорошо или плохо?

— Замечательно, – ответила Кассандра, смакуя виски. – В противном случае, Дементий не успел бы среагировать на разобранные пути, и мы бы загремели… Ну, ты понимаешь.

Старик на этикетке бутылки подмигнул, мол, смотри какая цыпочка, не будь идиотом и не упусти момента, своего звёздного часа, сынок. Я посмотрел на коричневые полусапожки «цыпочки», на блестящие, похожие на латексные, штаны на стройных ножках, на обтягивающую упругие девичьи груди белоснежную футболку, на красивое лицо, на огненно-красные волосы, и со стариком согласился. Со мной в купе какого-то там экспресса находился если не ангел, то создание, очень на него похожее. На щеках ангела появился румянец. Не думаю, что от выпитого горячительного напитка.

— Тебе Борода не сказал, что я вижу мысли человека и его воспоминания? – промурлыкала троянская царица.

— Ты читаешь мысли?

— Я сказала, что вижу мысли, Виталий, и вижу воспоминания.

Теперь румянец появился на моих щеках. И не только на них. Бросило в жар, я перевернулся на спину, закрыл глаза. Наваждение какое-то: непонятно как, но облик Кассандры изменился самым кардинальным образом. На диване сидела хрупкая девушка, лет восемнадцати, с серебристо-пепельными волосами и фиалковыми, спрятанными за пагубной дымкой, огромными глазами.

— Кто эта девушка? – спросила Кассандра. – Это твоё самое яркое воспоминание. Есть воспоминание о жгучей брюнетка, о блондинке. Да ты, мой дорогой, в прошлой жизни был кобелём.

— Ну уж точно не сукой, – ответил я. – Хочу спать, мне нужно отдохнуть.

— Да, конечно, извини, – засмеялась Кассандра. – Тебе нужен отдых. Забыла спросить: ты не голоден?

— Мысли о еде, не знаю почему, мне противны, – произнёс я и понял, что говорю правду. – Может, завтра поем. Хотя, я в этом не уверен.

— Спи, – прошептала Кассандра. Она склонилась надо мной, выключила свет. Как и в «операционной», меня затянуло в омут запахов. Корица, ночная фиалка, иланг-иланг, запах молодого и сильного тела. Чёртовы феромоны, куда же без них? – Завтра попробуем вернуть твои воспоминания. Не все, конечно, но основные – вернём.

Под мерный перестук колёс я начал засыпать. Ещё немного, совсем чуть-чуть, и меня подхватит на руки бог сна, унесёт в своё царство, в котором полно сладострастных гурий, где чудеса и леший бродит, русалка занимается любовью с Алёшей Поповичем, а кот-чревовещатель, с золотой цепью на шее, рассказывает интересные истории. Ещё немного, и…

Глава 5

Кот-чревовещатель, на самом деле, оказался матершинником и отвязным алкоголиком. Русалки занималась любовью, завезённой с замечательного острова Лесбос. Дуб оказался не дубом, а кедром, причём, карликовым. Небо было не просто серым и наполненным влагой, оно было свинцовистым и неподъёмно-тяжёлым, готовым в любой момент разродиться дождём. Камень. Белый и огромный. На нём какой-то доморощенный мастер выбил три заветные надписи: «налево пойдёшь, коня потеряешь», «направо пойдёшь, у тебя деньги отберут», «прямо пойдёшь – с тобой неизвестно что произойдёт, а оно тебе надо?». Выбор, как всегда, небольшой. От камня до кедра было всего ничего: около ста больших шагов. Но странное дело: чем больше я двигал ногами, тем дальше от меня становился кедр, обвитый золотой цепью. Появилась вполне себе закономерная ассоциация – не мой выбор. От встречи с пьяницей-котом и лесбиянками-русалками ждать чего-то хорошего не стоило.

Я обогнул кедр, услышал за спиной залихватский свист, остановился и оглянулся. Опершись плечом о ствол дерева, щёлкая кедровые орешки, стоял Борода, он же Савелий. Показав пальцем на небо, он пожал плечами и поманил меня рукой. Мол, куда тебя несёт на непогоду глядя, мил человек? Трудно не согласиться с доводами Бороды, с человеком… я споткнулся от неожиданно прогремевшего раската грома и от сверкнувшей за спиной молнии. Яркий свет превратил кедр в чёрный трафарет, силуэт Бороды на несколько минут исчез. Когда зрение пришло в норму, я сначала опешил, потом вышел из ступора и выругался в полный голос: вместо Бороды возле дерева стоял скелет, скаливший пожелтевшие от курения зубы. На лицо упали первые капли обжигающего холодом дождя. Он изменил планы, которых у меня не было.

«Правило номер один метода исключения: если хочешь быть к чему-то ближе, стань от него как можно дальше».

«Спасибо за науку, Борода, – ответил я Савелию. – Но почему Борода – не Борода? Что случилось?»

«Если ты о моём облике, то тут всё печально, – покачал головой Савелий. – Как ты догадался, я давно уже перешёл через Грань. На объяснения нет времени, нам нужно укрыться в… даже не знаю, как называется место, в которое мы сейчас попадём. Иди за мной, воин, и да прибудет с тобой Сила…»

«Если Борода-не-Борода добавит «Энакин Скайуокер», то я засмеюсь», – подумал я.

Борода хмыкнул и промолчал. Он постучал кулаком по стволу дерева, с веток посыпались листья. Я нагнулся, взял в руки красивый, начавший желтеть лист клёна, озадаченно посмотрел на Савелия, потом – на дерево. Могу поклясться, чем угодно, но секунду назад мы стояли возле огромного кедра, но никак не у канадского клёна. Мать вашу! Возле могучего клёна! Да что же это творится?

«Правило номер два метода исключения из правил, мил человек: никогда не верь, не бойся, не беги. Несложное исключение, не правда ли?» – щёлкнул зубами не-Борода, а хрен знает кто.

Я внимательно рассмотрел кленовый лист. На нём хорошо просматривался какой-то знак. Он налился багровым светом и огненной каплей стёк на мою ладонь и в неё впитался. В голове появилось странное слово «руна». Я зачерпнул пригоршню листьев, на каждом увидел «руну». Двадцать четыре знака. Они так же начинали светиться зловещим багровым светом и впитывались в мою ладонь. Внизу живота разгоралось адское пламя, от боли я присел на корточки. Медленно кружа, словно раздумывая, упасть на землю или нет, в воздухе планировал огненно-красный лист клёна. Я подставил ладонь, и в неё с листа скользнула последняя, как я понял, двадцать пятая руна.

«Вот дела… – протянул Борода. – Кажется я понял, кто ты есть на самом деле. Но здесь впору вспомнить третье правило метода исключения: хочешь жить, или продолжать существовать…»

Лязгнули ригелями замки, часть ствола дерева отошла в сторону, я зажмурился от яркого света и оглох от неожиданно громкой музыки.

«Вспомни правило номер два, воин, – оскалился Борода. – Не думай ни о чём плохом. Оно, хочешь ты этого или нет, рано или поздно тебя приобнимет-приголубит. За мной!»

Нас встретили два существа. Точнее, два безобразных богомола. Они щёлкали жвалами, шевелили одновременно четырьмя конечностями и прожигали нас взглядом фасеточных, на выкате, глаз.

«Закатай рукав рубашки, – перекрикивая музыку, произнёс Борода. – Эти твари на руку нанесут несмываемую печать. Говорят, ради нашей же безопасности, хотя я, лично, в этом не уверен».

«Какую?» – спросил я у Бороды-не-Бороды.

«Да какая нахрен разница? Можешь на левой руке, можешь на правой».

«Я не о том, Борода. На мне футболка, ты забыл? Зачем мне закатывать несуществующий рукав?»

«Уверен?» – засмеялся Борода, щёлкнув для полноты картины зубами.

Я вытянул руки вперёд, но, вспомнив правило метода исключения из правил, удивляться не стал. На мне была яркая, почему-то с длинными рукавами, гавайская рубашка. Я расстегнул манжет левого рукава, начал оголять предплечье, но потом передумал: по руке, от запястья верх, медленно передвигались огненно-красные руны. Одни исчезали, чтобы на их месте появлялись другие.

«Борода, мне нельзя закатывать рукав рубашки», – шепнул я на ухо Савелию.

«Всё гораздо хуже, чем я думал, воин», – нахмурился Борода.

Он на непонятном мне языке что-то сказал, по всей видимости, старшему богомолу, тот, после непродолжительного раздумья, нехотя-неохотно кивнул, соглашаясь.

«Печать поставят на шею, – объяснил Борода. – Но это будет больно. Хотя, кого я этим пугаю?!»

Я повернулся боком к богомолу, почувствовал укол в шею. Разве это больно? Я усмехнулся, но спустя мгновенье понял, что зря это сделал. Боль накатывала волнами, становилась всё больше и больше. На глазах выступили слёзы. Боль, слава богам, отступила и исчезла.

«Всё, мил человек, все процедуры соблюдены, ты стал полноценным членом клуба «Харон».

Посмотрев на Бороду, я засмеялся: на нём был канареечный костюм-тройка, салатная рубашка, малиновый узкий галстук-селёдка, на ногах – синие узконосые комбинированные лакированные штиблеты. Но больше всего меня «добила» широкополая ярко-жёлтая шляпа с зелёной лентой и красочным, переливающимся всеми цветами радуги, пером жар-птицы.

«Ну и чего ржать? – осклабился Борода. – Я при жизни любил пересматривать фильм «Маска». Да и ты хорош. Зачем напялил на себя траузера? Пол решил ими подмести?»

Действительно, на мне были штаны, серые в мелкую белую полоску, расширяющиеся от самой задницы и заканчивающиеся внизу подобием сумасшедшего клёша. Почему-то я был босиком, и это, опять же, меня ничуть не смущало. Смущало другое: я понимал, что медленно, но уверенно схожу с ума.

«Борода, у нас с тобой трип?»

«Ты имеешь ввиду состояние после приёма наркотика? Нет, друг, всё гораздо серьёзнее. Мы находимся во сне Дымчатой. Женщины-тени. Таким образом она нас держит на коротком поводке. Догадался о ком я говорю? По глазам вижу, что догадался. Она, нельзя во сне произносить её имя, не знаю какая по счёту рука Гранд Мастера мира Изнанки».

Мы разговаривали, спускаясь по широкой мраморной лестнице. Туда, где было море огней, сабвуфер толкал воздух и танцевали полуобнажённые люди. Пах к паху, грудь к груди, дёсны в дёсны. Кто-то занимался публичным сексом, кто-то рыдал и плакал, не забывая при этом смеяться. В общем, творилась полная вакханалия. На возвышение, расталкивая людей руками, заполз молодой, лет пятнадцати, парень. Я услышал его рэп:

«Уга-уга-у-га-га, широка моя страна. Много в ней полей и леса, приходи ко мне, Олеся…»

Эта «уга-уга-у-га-га», по всей видимости, пришлась по вкусу танцующей массе. Люди, выбрасывая руки вверх, повторяли слова «припева». Борода, расталкивая кричащих и вопящих, пробрался к возвышенности, сдёрнул с неё рэпера, взял в руку перо жар-птицы, начал им трясти. С пера отрывались разноцветные пёрышки, и люди, забывшие о полях, о Олесе и о лесе, ловили их ртами, закатывая от удовольствия и экстаза глаза. Я смотрел на людей, на софиты, на вращающийся под потолком зеркальный шар. Как же мало, оказывается, надо людям для счастья. Наркота, бессмысленный рэп, мощные басы, вид обнажённого тела. Кто все эти люди, и люди ли они? Я очнулся, когда музыка стала тише, а огромный танцпол погрузился во мрак. Ярко вспыхнул зеркальный шар и в воздухе закружили снежинки.

«А теперь всем без исключения и за мой счёт порция «Снега»!» – услышал я голос Бороды. Он воздел руки кверху, в его глазницах полыхал огонь преисподней. Светлые боги, да как такое возможно?

«Снежок…снежок…снежок…» – раздалось слева от меня.

«Какой он белый и пушистый…» – доносилось справа.

Люди, или уже нелюди, высунув языки, медленно и печально ловили падающие снежинки. Я подставил под одну из них ладонь, но по руке кто-то ударил. Борода, кто же ещё.

«Но-но, тебе нельзя. Тебя приблизила к себе Дымчатая, так соответствуй, так сказать, рангу. Пошли отсюда, здесь нам больше делать нечего».

«Борода, ты – монстр. И конченная тварь! Снежинки – это наркотики?»

«Насчёт твари – это ты погорячился, а вот насчёт всего остального… да, ты прав. Но раздача «Снежка» входит в мою обязанность, а её выполнение контролирует сам знаешь кто. Пошли в игральный зал, друг».

Мы проходили мимо превратившихся в ледяные изваяния людей. Их лица, покрытые сеточкой изморози, были похожи на мраморные. Глаза, ничего не видящие, широко открытые, высунутые языки… прямо на моих глазах люди превратились в животных. В легко управляемых и послушных.

«Борода, все эти люди находятся в экспрессе?» – спросил я, заранее зная ответ на вопрос.

«Догадливый. Да, им предоставили последний шанс, возможность почувствовать себя людьми. Ну, если и не людьми, как ты понимаешь, то созданиями, очень на них похожими. Неизвестно, как сложится судьба бедолаг в мире Изнанки. Одних сразу пустят под нож, других будут использовать в качестве слуг, живых мишеней на охоте. Не отставай».

Игровой зал встретил нас гробовой – я непроизвольно передёрнул плечам – тишиной. Карточные столы, бильярдные, столы для рулетки, канделябры с горящими свечами. К нам подошёл вышколенный до полного безобразия благообразный сморчок-старичок с неестественно огромными бакенбардами и в тёмно-синем сюртуке с золотыми галунами. Он поклонился, бесцветными глазами вопрошающе посмотрел на Бороду, с нескрываемым интересом – на меня.

«Познакомьтесь, граф, новый и постоянный член клуба «Харон», господин Виталий. Пока так, без регалий и прочей никому не нужной ерунды».

«Граф Вилсморт, господин. Я к вашим услугам в любое время дня и ночи. По первому требованию».

«Почему зал пустой, граф?» – спросил Борода.

«Игроки, когда услышали слово «снег», все из зала и выбежали. Теперь не знаю, ждать кого обратно или нет».

«Думаю, не ждать, – покачал головой Борода. – Не помню ни одного случая, чтобы кто-то устоял перед прелестью «Снега». Проводите нас в буфет, граф».

«Сию минуту. Задую свечи, господин Савелий».

Борода стал прохаживаться вдоль карточных столов, поднимая брошенные карты.

«А вот у этого был шанс, – услышал я. – А за этим столом собрались шулеры. Ну что за люди, что за люди…»

Я подошёл к графу Вилсморту, положил на плечо руку. Граф вздрогнул, обернулся.

«Скажите, сколько вам лет?»

«Почитай, триста двадцать пять, господин. А что?»

«Тогда вы должны знать, когда появился экспресс из мира живых в мир Изнанки».

«Сколько существуют люди, столько существует мир Изнанка. Вместо паровозов тогда использовали повозки, телеги. Ох, нескончаемым потоком шли и шли караваны. Страшно вспомнить, господин. Это сейчас в вагонах светло, тепло, госпожа заботится о времяпрепровождении обречённых. А раньше… вспоминать не хочется».

«Обречённые, они кто? Не может человек добровольно жертвовать жизнью, никак не может».

«Согласен, господин. Не может, но жертвует. Как я, например. Продал душу дьяволу, то есть Гранд Мастеру, в обмен на здоровье мой любимой Шарин».

На глазах Вилсморта выступили слёзы.

«Соболезную, граф, – искренне произнёс я. – Последний вопрос: сколько людей за один раз перевозят в Изнанку?»

«За раз не знаю, а за год – около двухсот тысяч человек. И хороших, и плохих. Всяких-разных, знаете ли. У всех есть, и они всегда будут, причины, чтобы сбежать из мира живых. Одних преследуют за преступления, другие, их большинство, – похожи на меня. Готовы пойти на всё ради здоровья и благополучия своих близких и родных. При пересечении Грани, господин, у людей исчезают неизлечимые болезни, людьми и придуманные. В теорию заговора я не верю, но вижу то, что вижу. На современном языке, по-моему, это называется бизнесом. Кровавым, м-да… Делайте вывод, господин, стоит ли оставаться на поселении в мире Изнанки или нет».

«Спасибо, граф!»

«Не за что, господин. Хотите дам совет? Вам нужно как можно быстрее выбраться из сна госпожи. Во сне каждого изучают, ибо во сне мы меньше всего защищены, наши души открыты, как и мысли. У вас особая миссия в мире нежити, и я примерно догадываюсь, кто вы есть на самом деле. Уничтожьте Гранд Мастера, разрушьте мир Изнанку. Заклинаю!»

«А как это сделать? Как вырваться из этого сна?»

«Я всё устрою, господин, – грустно улыбнулся граф Вилсморт. – Мне, в отличие от вас, терять нечего. Рад знакомству».

Я подошёл к Бороде, разбирающему очередную незаконченную партию в преферанс. Он был так увлечён, что не заметил моего появления.

«Борода, так мы идём в буфет? Или нам пора возвращаться в реальный мир?»

«Здесь можно находиться неограниченное время, друг мой. Не зря клуб находится в зоне безвременья. Что такое, что за запах? Вилсморт, что…»

Горели карточные столы, занялись огнём на окнах тяжёлые шторы, огонь набросился на зелёное сукно бильярдных столов. Горел, как свеча, сам граф Вилсморт.

«Бежим, – крикнул Борода. – Когда она проснётся, мало места будет всем. Даже нам! Мне – в первую очередь».

Люди на танцполе приходили в себя. Они смотрели по сторонам, не понимая, где находятся, что с ними произошло. Мы с Бородой, перепрыгивая через ступени, неслись сломя голову наверх. За нами рушилась мраморная лестница; колонны, поддерживающие свод здания, покрылись трещинами. Тамбур перед выходом на улицу был пуст, Борода с разбега ногой вышиб массивную дверь, мы выбежали в ночь. Силуэт Бороды начал меркнуть, я посмотрел на свои руки, но их не увидел. Меня разбирали на молекулы, на атомы. Мир сна Кассандры исчез.

***

В купе было относительно светло. За окном проплывали размытые пятна света непонятно чего, из-за толстого слоя льда на окне, что-то рассмотреть было невозможно. Футболка прилипла к телу, стала второй кожей. Я сел на сидении, нащупал ногами тапочки. Что… что со мной произошло? Верить тому, что я увидел во сне Кассандры? Можно ли доверять графу Вилсморту? А Бороде? Я взял со стола бутылку виски, основательно к ней приложился. Чёрт! Что за экспресс, куда он меня везёт? Если в мир Изнанки, то что мне в нём делать и смогу ли я когда-нибудь вернуться в свой мир? Отрезав гильотиной кончик сигары, я попробовал её раскурить. С первого раза ничего не получилось, но потом… Я захлебнулся от дыма, закашлялся. В голове образовался дурман, но на душе, не знаю почему, стало намного легче. Затушив сигару о дно коробки, я лёг на диван, закрыл глаза. И в голове сразу же появился шёпот. Женский голос, монотонная речь, размеренное дыхание. Я почувствовал, что опять проваливаюсь в сон.

***

Надо мною сомкнулись кроны высоких деревьев, ноги оплела не пойми какая трава. Из земли, оскалив пасти в немом крике, тянули руки мандрагоры. Я провалился в Ничто и в Никуда. Труднопроходимый лес, темно, меня душит тошнотворный запах трупного разложения. И шёпот… шёпот, казалось, раздавался ото всюду. Шептала трава, шептали деревья с кривыми изогнутыми стволами и крючковатыми ветвями. Шёпот сводил с ума, он жалил мой мозг раскалёнными иглами, выжигая нейроны и синапсы:

«…в огромном призрачном городе, в котором исчезновение целых народов никого не удивляет, как и не удивляет нахождение на улицах допотопных телег, повозок, ультрасовременных мотоциклов и автомобилей, где людям удобно годами изводить героев, стреляя в них из луков или убивая саблями и мечами, где в игорных домах Гвина, Лондо и Манганзина, в трюме пиратского корабля можно услышать звуки русской гармонии и разухабистую матерную песню, где сказочные эльфы охотятся на сов и золотого петуха, где власть магическая настолько сильна, что может легко вызвать пожар и уничтожить всё вокруг, где по улицам ходят тени призрачных людей, где живут целые поколения иммигрантов из мира живых людей, кто-то решил убить Отелло. Стереть декорации и выдать на-гора интересную драму. Глупая ситуация: режиссер «Дня Страха» упал перед воротами Дворца Гранд Мастера мира боли с торчащей из спины стрелой. Так и наши актеры ставят трюки, которые им нужны. Нельзя допустить появление в нашем мире человека, который убивает, чтобы убивать. Этого лже-человека нужно уничтожить в его же мире. В мире, в котором с презрением относятся к жизни и не почитают Бога Смерти. Палач должен умереть…»

Бред какой-то! Я вышел из леса: огромная поляна с весело журчащим ручейком, полуразвалившаяся бревенчатая изба чуть ли не на курьих ножках. Недалеко от меня находился погост. В избушке делать нечего, а посмотреть на надгробья будет не лишним. Я сделал несколько шагов по поляне, утопая по колено в траве, и опять услышал шёпот:

«Палач должен умереть», – написал в своём дневнике барон Теннехилл. По мнению профессора И. Р. Петерсена, сцены с Д. Хартуэй не случайны. Рассказывая о загадочной паре, актер Лев Амульдович Прогнилов хотел сказать самому себе: он обязательно побьет опереточного злодея, который посмел увести его невесту. «Главную роль легко играть только потому, что совершенно нет глубины, а думать можно и нужно, что весь спектакль объяснит тебе всё и ничего». Расчет строился на формальном проведении эксперимента. Специалисты говорят, что на площадке «Нуар FM» уже сделаны все расчеты: по времени, по уменьшению кривизны картины, по борющемуся за пространство актеру. Особенно тщательно решался этот вопрос с Хартуэй: Джессика, как и было задумано, должна была посвятить свою жизнь тяжелой борьбе за существование целого мира, даже если это мир мертвецов и призраков».

Шёпот исчез, как только я оказался рядом с тремя надгробьями. Рядом с ними находился бесконечный ряд свежевырытых могил. Возле одной из них, спиной ко мне, стояла женщина. Полупрозрачная воздушная ткань, ниспадающая на спину красивыми волнами, фата, поверх которой надет венок. Фигура красивая, нет ничего лишнего и недостающего. Женщина плакала и на меня, на моё появление, не обратила внимания. А вот это обидно! Я покашлял, привлекая внимание: женщина медленно обернулась, и я оцепенел от страха.

«Кассандра? Но как ты оказалась в моей голове?»

«Всё легко объяснимо, подлец! Ты меня убил, Палач! Так возрадуйся этому и вознесись на небеса будучи проклятым! Я тебя проклинаю, тварь, и будь ты не упокоенным веки вечные. Аминь!»

«Подожди, давай поговорим!»

«О чём можно разговаривать с человеком, который обо мне ничего не знает?»

Кассандра взмахнула рукой, меня подбросило вверх, я ударился спиной о надгробье, попытался встать на ноги, но меня отбросило назад. Тишина и покой. Созерцание трёхглазого Будды, звук воздушной мельницы, перемалывающей потоки мироздания. Будда, нефрит, покой…

Я стою на краю могилы. Кассандра, запрокинув голову, истерично смеётся. И от этого смеха на душе стало холодно. Холодно и одиноко. Одиноко и безразлично. Безразлично и пусто. Холод… заснеженная степь… перезвон бубенцов лихой тройки, уходящая вдаль дорога. Умертвия с лопатами в руках на обочине дороги, тьма вековая… Воспоминания… Мои воспоминания и тихий шёпот: «…тебя ломали о колено. Много-много раз. Ты был заживо погребённым, но предпочёл жизнь смерти и её владыке, Гранд Мастеру мира Изнанки. Глупо, Палач. Хватит умирать ради несуществующих принципов… Мы тебя ждём, Мастер боли…Палач...»

Я сделал шаг назад, поскользнулся и упал. Дно могилы встретило меня с подобающим «гостеприимством». Говорят, что, находясь на дне глубокого колодца, можно увидеть далёкие звёзды. Звёзд я не увидел. Умертвия начали бросать в могилу землю, а я не мог пошевелить руками и ногами. Скоро прямоугольник беззвёздного и безлунного неба исчез, я погрузился во тьму. Боги, примите меня таким, какой я есть! Смех Кассандры, улыбки умертвий, шёпот непонятно кого. Появилась злость, в первую очередь – на себя. Слабак! Сдался? Вдвойне слабак и хлюпик. Мразь, одним словом!

Встать! Работать руками и ногами. Задыхаться, но ползти наверх, отбрасывая землю от себя, отталкивая от себя чернозём. Владимир Семёнович Высоцкий когда-то так и сказал. Только в другом контексте. Без разницы. Нужно жить, нужно выжить, чтобы жить, мать вашу! Я изобразил стиль «баттерфляй», выбросил руки навстречу Солнцу и Луне. Выплёвывая изо рта землю, вспоминал лишь об одном человеке: о Кассандре. Меня вывернуло наизнанку, и земля закипела от желудочного сока, пошла пузырями от соляной кислоты. Зрение никак не хотело приходить в норму. Вода, нужна вода! Озера Байкал мне будет мало. Я куплю всю пресную воду, все мировые запасы. Продавец, уважаемый, заверните мне два озера, пожалуйста.

С помощью какой-то матери я выбрался из могилы, прошёл мимо свежевырытых – сдобренных слезами, простите меня упокоенные и ныне живущие – могил, увидел вазу с цветами. Чёрные розы на могиле негодяя. Как символично! Восемь штук. Чётное количество. Но это и понятно, это нормально. Интересно, кто покоится в могиле? Возможно, в ней «отдыхает» отрешённый от мирских проблем благопристойный мужчина или женщина. Или «оно», в конце концов. Чёрные розы я положил на холм земли, и вода, – какое счастье – родником живительной влаги проникла в меня, впитываясь в клетки организма, молодого и сильного, через их наитончайшие мембраны. Спасибо, брат-сестра, за воду! Спасибо тем, кто не забывает о покойниках. Это я живым и ныне здравствующим. Мне пора. Туда, где много свободы и счастья. Без денежного эквивалента чего-то несущественного, и обещаний о наисветлейшем будущем, которого не может быть.