Призрачная нога

Глава 1. Туманная Долина

Смолл Уиткинс пригнулся, проскочил под норовящей отпилить голову острой травинкой и дернул носилки на себя. Накрытое брезентом тело скользнуло вперед, и жесткая голова ударилась Смоллу в копчик.

― Эй, какие корни тебя тащат? ― рявкнул Билл Флинтон, резко остановившись. Брус едва не выскочил из потных рук Смолла. ― Не у всех ноги длиннее костылей. Шагай размеренно, понял?

Смолл бы охотнее зарядил Биллу в челюсть. Но тот ему платил, а работодателя нужно уважать ― хотя бы для виду ― иначе рискуешь остаться ни с чем.

― Понял, ― слабо отозвался Смолл.

― А теперь пошли! ― подтолкнул Билл. ― Следующий цветок наш. Я тебе рассказывал, как на прошлое перо повстречался…

Солнце висело прямо над тропинкой, и высокая изгородь из острой, выше Смолла, травы нисколько не спасала от зноя. Смолл вполуха слушал коротышку и, щурясь, крутил головой, выискивая следы травяного метателя: пупырышки на толстых стеблях, взрыхленные норки и червей. Ему давно нужно было пополнить запасы кислоты.

Тропинка расширялась, и вскоре Смолл с Биллом вышли на поляну. Она прогалиной выступала в частоколе травы, прогалиной, на которой росла Вечная календула. Смолл вскинул голову, поглядел на домик наверху. Двухэтажный, каменный, с любопытной пристройкой к чердаку, огороженной черной решеткой. Чтобы построить такой дом на цветке, одного серебра будет явно недостаточно, нужны связи с каменоломней и фондорийскими строителями, а также разрешение местных смотрителей.

― Здесь покладем! ― Билл остановился в тени, отбрасываемой рыжими лепестками календулы.

«Положим», ― поправил про себя Смолл, и они опустили носилки. Смолл размял затекшие плечи, оттянул ворот прилипшей к телу льняной рубахи и подул: горячее дыхание совсем не освежило. Отвязал от рюкзака лопату и протянул Биллу. Тот пил из бурдюка и поперхнулся от возмущения.

― Копай первым! ― проскрипел он, зачесывая мокрой ладонью сальные лохмы, и облизнул пухлые выцветшие губы. ― В прошлый раз я гораздо больше выкопал.

Смолл поджал губы, вцепился в деревянный черенок и пошел к колючему стволу Вечной календулы. Билл не хуже его знал, что самое сложное ― выкопать по колено. Дальше почва станет мягче, и загребай, сколько хочешь. Смолл вдавил металлический штык в сухую землю, вскопал и краем глаза заметил, как Билл довольно потянулся.

«Чертов лентяй! ― подумал Смолл, но тут же себе напомнил: ― В конечном счете, побеждает тот, кто умеет терпеть, когда нужно», ― и принялся за работу.

***

Смолл уже по пояс ушел под землю, решив, что сам быстрее выкопает, когда услышал мелодичное насвистывание. Близко. Бежать смысла не было.

― Билл, ― шикнул он, ровно настолько громко, чтобы услышал только прилегший в тени работодатель. ― Смотритель!

Билл вскочил, точно земля под ним вмиг покрылась иглами, и побежал к Смоллу с самым важным видом. Трава слева заколыхалась, и спустя мгновение на поляну вывалился грузный смотритель. Смолл понимал, что они с Биллом не в лучшем положении, но не мог оставить без внимания мастерство, с которым… Квортин Флюкс ― Смолл, наконец, разглядел лицо стража порядка ― преодолел живую изгородь. Ведь одно неловкое движение там, в траве, и ты останешься без руки, ноги или того хуже ― помрешь.

― Так… ― проговорил Билл, очевидно решивший сыграть в дурачка и притвориться, словно так увлекся работой, что не заметил гостя, ― тебе стоит пройтись вот тут и тут…

― О, могильщики! ― пробасил Квортин и упер волосатые руки в бока. ― Себе яму копаете или мне?

Билл захохотал, как ненормальный.

― Что вы, что вы… ― пролепетал он. ― Мы помогаем… э-э… бедной семье с пользой похоронить их покойную бабку. Ее дряхлое тело станет пищей корням и продлит жизнь прелестному Вечному цветку.

Смолл вскинул брови. Он не слышал прежде от Билла слов вроде «прелестному». Но на Квортина реплики могильщиков не произвели впечатления.

― Да ну? ― сказал он. ― Сегодня никто не предупреждал нас о похоронах бабки.

― Мы не успели, ― бросил Смолл, оперевшись на лопату. Он догадывался, что отмазываться бесполезно, но все же решил попробовать.― Земля здесь чертовски сухая, как видите, нам бы успеть до захода…

― А ты, Уиткинс, молчи! ― перебил Квортин. ― Артур не обрадуется, если прознает, чем ты здесь занимаешься.

«Не обрадуется», ― согласился про себя Смолл, а вслух сказал:

― Он знает уже, ― и постарался не отводить взгляда от выпученных, как у рыбы, карих глаз смотрителя. ― Ворчал первое время, говорил, что разочаровался во мне, но сейчас свыкся. Работа есть работа.

― Серебро и не такое с людьми делает, ― поддержал Билл и обнажил зубы, коричневатые после недавнего перекуса сладким корешком. ― Что-то мне подсказывает, смотритель, что удача сегодня на вашей стороне.

― Найти в яме серебро не каждый день можешь, ― Квортин поправил шляпу. Сильнее дурацкой, в форме пышной ромашки, шляпы Смоллу в смотрителях не нравилась только алчность. Он читал указ смотрителям, подписанный фондорийским королем, в нем трижды повторялись строки: «Клянитесь быть честными и охранять справедливость. И если ваша совесть хоть раз преклонится перед чужими богатствами, клянитесь немедля сжечь шляпу». По-хорошему их с Биллом должны наказать, но, к счастью для Смолла, указы подписываются не для того, чтобы им следовали, а для того, чтобы они просто были. ― Сколько вы хапаете за дело?

― Десять, ― без заминки ответил Билл. ― Иногда пятнадцать.

― Ты за кого меня принимаешь, могильщик?! ― прорычал Квортин.

― Ладно, тридцать.

― Так… Еще один неверный ответ, и удача отвернется от меня и плюнет в вас.

― Это ведь хорошо, ― усмехнулся Смолл. Он не сомневался, что смотритель просто набивает себе цену. Дело времени, когда Билл якобы расколется и выдаст: пятьдесят серебряных. До семидесяти, думал Смолл, он не дойдет. Уж на это ему хватит ума.

Но Билл, видимо, не читал игры:

― Сто, ― взволнованно выпалил он. ― Нам дают сто серебряных.

― Что? ― теперь вскинулся Смолл. ― Ты говорил семьдесят.

― Говорил, ― сознался Билл. ― Понимаешь, мне…

― Я хочу пятьдесят, ― потребовал смотритель.

― А не жирно ли? ― Смолл получал тридцатку за половину дня тяжелой работы, а этот шляпочник просит почти в два раза больше за молчание.

― Уже шестьдесят. Еще раз пасть откроешь, и будет семьдесят.

― Не слушайте его, он юнец… совсем не соображает, что говорит! ― Билл загородил собой разгневанного Смолла, достал из рюкзачка звякающий мешочек и протянул Квортину. ― Мне кажется, вы что-то уронили.

― Так и есть, ― смотритель сунул взятку в карман широких песочных брюк. ― А теперь я хочу свои шестьдесят монет!

Билл побледнел, а Смолл потянулся за луком, который повесил на коричневую колючку Вечной календулы. Смолу нужно пару мгновений, Квортин не увернется.

― Да расслабьтесь, вы, ― хохотнул Квортин, ― нет у меня на вас ни времени, ни настроения. И, Уиткинс, Артуру я все-таки скажу, имей в виду. Обязательно скажу.

Он пошел прочь и вскоре скрылся в густой траве. Смолл цокнул и повернулся к Биллу. Коротышка попятился и поспешно вылез из ямы.

― Чего ты так зыркаешь? ― проскрипел Билл, пытаясь вернуть своему голосу силу.

― Ты мне должен сто серебряных, ― отозвался Смолл.

― Ничего я тебе…

― Слушай, Билл, шляпочник меня расстроил. У меня до сих пор руки чешутся натянуть тетиву. Ты мне найдешь сотню, найдешь, даже не сомневаюсь, как докопаем, проверим, что у тебя с собой есть, правда? Иначе я затолкаю тебе вот это черенок в зад, насажу на колючку и буду стрелять. Мишень из тебя небольшая, но ты же знаешь, я не промахнусь.

Билл сглотнул, но, надо отдать ему должное, страха не выказал.

― Будет правильно отдать тебе заработанные монеты, ― кивнул он.

― Конечно! ― Смолл продолжил копать.

***

Солнце, бившее до этого в лоб Смоллу, теперь обжигало его волосатый затылок. Билл сидел на краю ямы, свесив ноги, и махал перед собой листом Вечного терновника, как огромным веером. Смолл предплечьем вытер мокрый лоб и выдохнул:

― Этого должно хватить. ― От запаха сырой земли его уже тошнило. ― Тащи носилки!

Билл на мгновение заколебался, словно по привычке захотел перекинуть работенку на Смолла, но потом все же неохотно затрусил к носилкам. Смолл перевел взгляд с толстого, как две бочки, колючего стебля Вечного цветка на ровную стенку ямы спереди и закрыл глаза, слыша, как бухает сердце в груди. Подбираясь к корням так близко, Смолл всегда вспоминал рассказы матери о покинувших мир могильщиках и шептал сам себе, что ни за что не станет следующим.

― Че, снова молитвы читаешь? ― Билл приволок носилки и уложил их на краю ямы.

― Какой от них толк? ― Смолл заметил, что тело старухи съехало в сторону. ― Аккуратнее тащить не мог?

― Трупу нет дела до аккуратности.

― Мы наверняка не знаем, ― Смолл пожал широкими плечами. ― Как ее звали?

― Тебе какое дело? Старуха и за морем старуха. Когда я предлагал тебе работу, что говорил? Меньше вопросов, больше дела. Было такое?

― Было, ― согласился Смолл. ― Но и ты говорил, что платят тебе семьдесят. Было такое?

Билл скрестил жилистые загорелые руки.

― Теренина Словер, ― сказал он. ― Больше ни слова.

Смолл кивнул, присел на колено и приложил палец к соленым губам, а ухо ― к сырой земле. Жужжание жучка, кружащего по яме, мешало сосредоточиться. Смолл зажал второе ухо и перестал дышать. Билл притих, и Смолл услышал этот противный слабый звук, который ни с чем не перепутает. Словно маленькие языки извивались во рту. У Смолла по спине побежали мурашки.

Он глянул на Билла: тот сдернул материю с тела Теренины. Смолл увидел бледное брыластое лицо старухи и светло-розовый след на ее водянистой шее.

― Что это? ― прошептал Смолл, ему стало не по себе. ― Билл, что это? Как она умерла?

― Забудь, твое дело хоронить!

― Это ты ее задушил?

― Никто ее не душил, ― прошипел Билл. ― Мы договорились — без вопросов!

― Как она умерла? ― повторил Смолл и поднял лопату.

― Повесилась она, вот что! Доволен?

Смолл опустил лопату. Он не тот, кто должен судить старуху, каждый волен жить ― как сумеет, и умереть ― как захочет. Смолл мягко взял Теренину Словер на руки и опустил в яму, уложив у своих ног. Билл подал ему квадратную дощечку, размером с небольшое окошко, и мачете. Мачете Смолл воткнул в землю, чтобы быстро вытащить, если потребуется, а дощечку прислонил к ноге.

«Теренина Словер, ты покинула мир в поисках лучшей жизни, и ты ее найдешь, ― проговорил Смолл про себя. ― Твоя смерть не напрасна, ― сейчас ему сложно было даже мысленно произносить эти слова, ― твое тело на долгие годы продлит жизнь Вечному цветку, который сберегает жизни других людей. Прощай!».

Смолл изо всех сил ударил лопатой, пробив насквозь стенку ямы спереди. Быстро дернул черенок назад и саданул острием еще раз и еще, вырезав в земле отверстие, в которое сам бы он ни за что не пролез. Билл распахнул рубаху, загородил собой прямые лучи солнца, и Смолл отскочил назад, выхватив из почвы мечете.

Из отверстия в стенке ямы выглянул маленький, напоминающий червячка, корешок и повилял туда-сюда кончиком, убеждаясь, что опасного солнца нет, после чего двинулся прямо к ногам старухи, за ним поползли дюжина корешков ― один толще другого. Самый крупный не уступал по толщине ширине мачете.

Смолл не шевелился, сердце у него сотрясало грудь.

Добравшись до старухи, корни жгутами принялись обвиваться вокруг ее костлявого тела. Смолл знал, если подождать, они буквально разорвут Теренину на части, а потому поднял руку ― сигнал Биллу.

Билл отошел в сторонку, и лучик солнца полоснул правую посиневшую руку женщины. Корешки тотчас потащили добычу в отверстие. Не двинулся в беспроглядную темень только самый крупный корень, он незаметно для Смолла прополз под старухой и сейчас стремительно приближался к нему. Смолл бесшумно отскочил вправо, и в тот же миг корень Вечной календулы стрелой метнулся в него. Смолл реагировал инстинктивно ― выставил перед собой дощечку, как щит. Корень пробил дощечку и наверняка продырявил бы Смоллу голову, если бы тот не ухитрился увернуться.

― Руби! ― закричал Билл.

Смолл ударил мачете. Страшный визг обрушился на поляну. Кончик корня упал на землю, из обрубленной части хлынула фиолетовая кровь. Билл больше не преграждал путь солнцу. Оставшиеся корешки с визгом неслись обратно в отверстие, к нему же, скользя по земле, полз и самый крупный ― раненый.

Смолл дождался, пока останется в яме один, и бросился дощечкой закрывать отверстие. Билл сверху сыпал землю, а Смолл работал лопатой. Его била крупная дрожь. Сегодня он мог умереть по-настоящему. Впервые за время работы могильщиком Смолл видел, чтобы корень проигнорировал труп. Смолл боялся, что это мерзкое создание вернется, вновь пробьет деревянную заплатку, попытается убить его, и работал даже усерднее обычного.

Когда дощечка полностью скрылась под землей, Смолл немного успокоился.

― Я охотиться пойду, ― сказал он Биллу, борясь с дрожью в голосе. ― Дальше закапывай сам.

Билл, к удивлению Смолла, не стал спорить. Вместо этого вытащил из рюкзака мешочек и бросил ему со словами:

― Тут, это, восемьдесят. Оставшиеся семьдесят получишь на днях.

В Туманной Долине не было математических академий, но Смолл считал неплохо. Билл зачем-то накидывал ему десять монет. Смолл пожал плечами, ― мне же лучше ― схватил рюкзак, прицепил к нему зонт и с луком в руке зашагал прочь.

― Эй, Смолл! ― окликнул его Билл. ― Со следующего раза будешь брать половину.

Смолл не обернулся, не уверенный, что следующий раз вообще будет.

***

Обычно выманить жука-секача ― дело простое. Достаточно отыскать широкую норку и разбросать возле нее мелко порубленную траву. Секач учует лакомство, решит, что это проделки самки, и поспешит выбраться наружу. Тут-то на него и набросится притаившийся охотник.

Смолл сидел, прислонившись спиной к прохладному одревесневающему стеблю Вечной руты, и ковырял луком сухую землю. То ли Смолл не слишком заботливо порезал траву, то ли жук в норке уже приходовал другую самку, никто не торопился показываться. Солнце медленно клонилось к горизонту, времени у Смолла оставалось все меньше, но он не хотел возвращаться домой ни с чем. Отец этого не поймет. Начнет издеваться и хохотать. «У тебя был целый день, ― скажет он, ― и ты не поймал жука? Какой же из тебя охотник?». Смоллу придется полночи выслушивать ругательства вперемешку с наставлениями. Нет, лучше он подождет.

От тяжелого аромата руты у Смолла кружилась голова. Ему не верилось, что он еще вчера с удовольствием пил настойку из сухих соцветий этого растения. Быть не может, чтобы, засохнув, что-то так сильно изменяло запах. Смолл поднял голову и увидел, как стайка летающих рыбешек резвится вокруг белых цветков Вечной мыльнянки, собранных в изящные полузонтики.

«Может, сочков хотя бы наловить?» ― подумал Смолл и вздрогнул, услышав позади шебаршение. Попытаться высунуть голову и посмотреть, кто там ― самое глупое, что может сделать охотником. Смолл тихо, спиной скользя по стеблю руты, поднялся и затаил дыхание.

Шебаршение стихло. Слышно было только хлопанье тонких крыльев сочков, сталкивающихся у цветков руты. Держа лук со стрелой наготове, Смолл не шевелился. Толщины стебля немного не хватало, и плечи Смолла выглядывали по сторонам живого столба. Кто бы сзади ни прятался, любое движение могло выдать Смолла. Если уже не выдало…

В десяти двойных шагах напротив Смолл из норки выглянули тоненькие коричневатые веточки и заколебались на усилившемся ветру. Веточки удлинялись, и вскоре показалась мордочка с черными глазами и острыми, как фондорийские клинки, жвалами. За стеблем руты раздалось клацанье, и Смолл бешено заорал, бросаясь вперед. Он осознавал, как рискует, но другого пути вернуться домой с лапами секача не было. С двумя жуками не справиться. Нужно разделять.

Секач, едва показавший туловище с белыми наростами, испугался крика и скрылся под землей. Смолл перепрыгнул через норку и помчался по извилистой тропинке дальше. Он слышал неотстающее клацанье за спиной и частый топот шустрых лап. Незакрепленный рюкзак бил ему по спине, словно подгоняя, а деревянная ручка зонта то и дело отвешивала подзатыльники. Крик наверняка привлек к тому месту всех, кого только мог, и Смолл, петлявший по тропинкам, надеялся не столкнуться с заинтересованной в поедание его живностью. В груди у него грохотало, а ноги с каждым шагом становились все тяжелее. У развилки он заметил табличку, притороченную к столбцу, на ней большими буквами было вырезано «Лужа», и свернул влево.

Впереди заблестело озеро, и Смолл побежал еще быстрее. Перемахнул через бревно, споткнулся о выступающий из земли косяк, но удержался на тяжеленных ногах. Древко лука скользило в потной ладони. Добравшись до песка, Смолл скинул с плеч рюкзак и резко обернулся. В то же мгновение секач, размером с безногую пони, бросился на него. Смолл собирался отскочить в сторону, но сапоги скользнули по песку, и он упал. Над головой пронеслось светлое брюшко. К счастью, над головой.

Перекатившись, Смолл вскочил на ноги.

Жук сердито клацнул жвалами. Его коричневый панцирь, состоящий, словно из двух округлых котелков, сверкал на солнце. Смолл потер ладонь о брючину, стряхивая песок, затем двумя пальцами медленно вытащил из колчана за спиной стрелу и плавно приложил к луку.

Секач застыл, шевеля лапами в песке. Смолл никогда не понимал эту их особенность. Попались вы в засаду охотнику ― так боритесь, бросайтесь, кусайтесь, толкайтесь; если струсили ― бегите, но не сдавайтесь. Зачем сдаваться? Зачем ждать?

Он знал, что рано или поздно жук атакует, и не решался стрелять раньше. Секач полз на зов самки, следуя инстинкту размножения, а когда Смолл напугал самку, самец не полез за ней в норку, он помчался наказывать обидчика. Иногда Смоллу казалось, что в этих неразумных созданиях благородства куда больше, чем во многих разумных людях.

Жук клацнул жвалами и, загребая лапками песок, понесся на Смолла. Панцирь секача не пробить, сколько не пробуй, от головы стрела скорее всего отскочит, а потому есть лишь рот и мягкая шее над головой. Смолл выбрал первую мишень и отпустил тугую тетиву. Стрела попала в цель. Жука передернуло, он резко сменил траекторию, просеменил еще немного, после чего замертво повалился на бок.

У Смолла по телу пробежали мурашки.

Он понял, что секач перед смертью, словно бы осознал, что его ждет, и попытался в последний раз вернуться к самке.

Смолл отшвырнул лук и побрел к озеру. Ноги увязали в песке. Руки болтались вдоль туловища. Смолл зашел по колено в воду и со всего маху пнул. По озеру поползла рябь. Пнул еще раз и еще. Соленые брызги летели ему в лицо, сапоги наполнялись водой, мокла одежда. Но Смолл не прекращал. Пинал и пинал. Ему хотелось намокнуть, хотелось, чтобы глаза жгло, хотелось делать все то, чего мертвый жук уже никогда не сможет сделать.

«Почему чертов секач в самый последний момент свернул? ― не понимал Смолл. Он ненавидел дичь, которая показывала хотя бы зачатки разума. Ее убийство пробуждало в нем чувство вины, тягучее и разъедающее. ― Почему даже не попытался, умирая, клацнуть меня жвалами, а помчался к самке?».

«Смертельно раненные насекомые опасны вдвойне, ― учил его отец. ― Они безжалостны и ни перед чем не остановятся, чтобы разорвать тебя на части». Но где была эта безжалостность, когда секач, получив стрелу в пасть, пронесся мимо Смолла? Он предпочел приблизиться на несколько шажочков к самке, а не вцепиться жвалами в охотника. Жук выбрал любовь. Смолл знал, что скажет на это отец:

«Секач не любовь выбрал, а попытался утащить подальше свой прочный зад. Не выдумывай, будто у этих есть разум и чувства. Они как годовалые дети ― дай им есть, пить и спать. А кто помешает, так они разревутся. Но ревут все по-разному. Одни вопят, что есть сил, другие пытаются убить».

«Реветь и убивать — совсем разные вещи», ― думал Смолл. Он охотился с детства и научился справляться с чувством жалости к дичи. Что поделать: либо ты, либо тебя. Суровый закон жизни: выживает сильнейший. Иногда Смоллу даже нравилось вгонять стрелу в глотку дымчатому змею или рубить лапы укусившему его муравью. Но тогда звери или насекомые нападали на него сами, а он просто защищал свою жизнь. Они не отступали в последний момент, как это сделал жук.

― Ничего, ― прошептал Смолл. ― Скоро мне уже никогда не придется убивать насекомых. Осталось накопить…

Смолл резко замер, заметив в воде розоватые пузырьки. Они, похожие на жемчуг, кружили и лопались у его ног. Он наклонился, сунул руку в озеро и попытался схватить парочку шариков. Тщетно. С тем же успехом можно попытаться повиснуть на облаках. И все же причудливые пузырьки заинтриговали Смолла. Он двинулся по их следу, надеясь отыскать источник. Быстро оказался по пояс в воде и уже начал расстегивать рубаху, когда услышал рог.

С самого высокого цветка в Туманной Долине предупреждали о скором приближении тумана.

Мысли о пузырьках и жуке вылетели из головы Смолла. Он бросился рассекать руками, точно веслами, воду и выбираться на берег. Возле мертвого секача резвились зубастые рыбы-падальщики.

― Пошли прочь! ― рявкнул Смолл, размахивая руками. ― Прочь!

Рыбешки взвились в небо.

Он выхватил из-за пазухи нож, присел на корточки и, морщась, срубил шесть тоненьких лапок. Завернул их в желтую ткань и перевернул жука. Брюшное мясо секача кислое и сухое, его и насильно мало кто ест, но внутренности — другое дело. Смолл замахнулся было, но передумал и спрятал нож.

В небе над трупом кружили терпеливые падальщики.

Смолл, щурясь, поглядел на них, затем ― на жука и, поджав губы, мотнул головой. Он не даст рыбам терзать тельце секача, не сегодня. Смолл ухватился за выемку в панцире и потащил насекомое к воде. Кровавые обрубки облепила надоедливая мошкара. Пару раз Смолла неприятно цапнули за щеку и шею, но он не обратил внимания. Ему словно нужно было заделать в плотине дыру, из-за которой вот-вот может затопить всю долину. Как тут отвлекаться?

Жук отказывался тонуть.

Сколько Смолл не давил на него, сколько не навалился сверху ― секач непременно всплывал. Над водой щелкали зубами красноглазые падальщики. Смолл не собирался им уступать. Он решил, что если проделает отверстие в светлом брюхе, то жук наполнится водой и пойдет ко дну, и бросился к берегу за ножом.

Но тут второй раз протрубили в рог. Смолл вскинул голову. Небо затесняли взявшиеся будто бы из ниоткуда густые облака. Солнце, так и не успевшее спрятаться за горизонтом, скрылось за молочной завесой.

Над Туманной Долиной повисли сумерки.

Терять время еще ― значит пропасть.

Смолл через плечо глянул на жука, чье почковидное тело, подгоняемое ветром, неслось к центру озера. «Падальщики все-таки получат свое», ― подумал Смолл и прошептал:

― Прости, ― после чего вылетел на берег, схватил вещи и, задыхаясь, помчался по узкой тропинке домой.

В сапогах чавкало. Уставшие ноги едва отрывались от земли. Смолл по привычке сворачивал в правильном месте: сил не осталось думать. Он одновременно нарушал три главных правила охотника. Ступал не с пятки на носок, а полной стопой; дышал не тихо носом, а громко ртом; не прислушивался, не принюхивался, не смотрел в оба, а просто гнал, что позволяют бедра. Попадись ему сейчас на пути секач, или муравей, или дымчатый змей ― легче добычи для дичи и не придумаешь.

Сумрак сгущался. Смолл макушкой чувствовал, как опускаются густые облака. Его подгоняла мысль, что если он не успеет вернуться домой, станет очередным пропавшим.

Впереди показалось Вырубленное поле. По непонятным причинам острая трава на нем была вчетверо короче обычной острой травы и пахла хвоей. Смолл воспарял духом. Он точно выбрался из живого плена и теперь бежал, пусть и на тяжелых ногах, но свободный. И теперь видел Вечную космею. Родной цветок, прыгнув с которого, любой бы поломал себе ноги, рос прямо за Вырубленным полем. Прямой колючий стебелек, толщиной в два шага Смолла, малиновые лепестки и деревянный дом, прикрепленный тремя металлическими штырями к пестику. За космеей Уиткинсов по всей долине были разбросаны остальные Вечные цветки со своими домами. В одних уже вовсю светились маленькие, напоминающие издали звезды, огоньки, в других же, казалось, и не замечают приближающейся ночи.

Смолл миновал поле и согнулся под космеей, собирая силы для крика.

― Мам! ― позвал он, задыхаясь. ― Скидывай веревку!

В ярком окошке мелькнул силуэт отца. Со скрипом отворилась дверь, и на крыльце показалась Марта Уиткинс.

― Артур, скорее! ― взволнованно крикнула она.

В третий раз протрубили в рог. За Вырубленным полем облака уже спустились, превратившись в туман, и теперь ползли к цветку Уиткинсов, подобно громадной волне, поглощая все на своем пути. Ни жужжания насекомых, ни шелеста травы, ни ветра ― Смолл слышал лишь свое тяжелое дыхание да ощущал гулкие удары сердца в груди. А потом раздался вой, отдаленный и пугающий. Кому бы он ни принадлежал, Смолл бы все отдал ― лишь бы не встретиться с ним.

― Хватайся! ― услышал он низкий голос отца, и сверху полетела веревка.

Смолл ухватился правой рукой за первый узелок веревки, подпрыгнул и начал подниматься. Каждые полметра он нащупывал новый узелок и изо всех сил тянул себя вверх. Туман тем временем приближался, а вместе с ним и вой.

― Ну же! ― крикнул Артур. ― Поднажми!

Смолл с помощью отца вскарабкался на крыльцо дома, и все вокруг погрузилось в густой туман.

― Веревка, ― пропыхтел Смолл.

― Знаю! ― Артур вцепился в веревку и потянул на себя. Тщетно. Попробовал еще раз ― то же самое. Смолл с недоумением глядел на отца. Уж чего-чего, а силы старшему Уиткинсу было не занимать.

― Ну чего ты там возишься? ― крикнула Марта. ― Туман испортит ужин!

― К веревке кто-то прицепился, ― прошептал Артур, ― и, кажется, он… он лезет наверх.

Смолла передернуло, он никогда не видел отца таким напуганным. Артур глядел вниз и не шевелился. Веревка тряслась у него в руках. Из тумана доносилось тихое отрывистое дыхание.

― Отец! ― испугался Смолл.

Слова сына привели Артура в чувство. Он вытащил из ножен изогнутый кинжал и одним движением перерезал веревку. Но за мгновение до этого он разглядел нечто, о котором тут же решил никому не говорить. По веревке карабкался пропавший год назад Фил Нельсон, у него были бездонно-белые, как туман, глаза.

Глава 2. Путники

Этой ночью Артур не мог заснуть. Из головы не выходили пустые белые глаза Фила. «Он мог просто ослепнуть, а ты, как последний трус, наложил в штаны и перерезал веревку, ― упрекал себя Артур и тут же добавлял: ― Но, корни меня подери, он странно лез по веревке. Лез легко, словно лез не вверх, а вперед. И за ним был кто-то еще. Возможно даже не один».

Тихое ровное дыхание Марты, лежащей рядом, обычно успокаивало и расслабляло Артура, но сейчас лишь напоминало о дыхании, доносившемся из тумана, шипящем и отрывистом. Еще недавно мысль ― спуститься ночью с цветка ― вызывала у Артура пьянящий азарт. «Стану первым, кто вернется обратно, ― думал он, ― вот же, все удивятся, когда я расскажу им правду о том, что прячется в ночи». Но сейчас он уже не был уверен, что готов или хочет узнать эту правду.

Пока Артур боролся со своими страхами и сомнениями, его сын крепко спал в мансарде. Столкновения на земле с живыми корнями и секачом полностью выбили его из сил. Ни стук в окно ночных летающих рыб, ни жужжание комаров, ни писк светящихся жуков в банке, стоящей на тумбочке перед кроватью, ― ничто не могло помешать сну.

Смоллу виделось, как он, повзрослевший, отправился в путешествие. Прямиком через вырубленное поле, хвойный лес, громадный Фонсовый каньон, подземную деревню и Валерград, он, наконец, достиг Фондорийского Древа, чья верхушка покачивалась выше облаков. Могучий ствол диаметром тысяча двойных шагов, стальные ворота и сотни вооруженных лучников. Затем, Смолл, он сам не понял как, оказался на самой верхушке Древа, на краю узкой смотровой площадки, огороженной низкими перилами. Из-за чудовищных порывов ветра там приходилось горбиться, чтобы удержаться на ногах. Рядом с ним стоял отец, весь покрытый перьями. Отец кивнул, сказал «Кар-карр» и толкнул Смолла. Смолл споткнулся о перила и полетел вниз головой…

Смолл резко сел, огляделся, понял, что это был всего лишь сон, и зевнул. Справа от него светящиеся жуки в бешеном танце носились по банке. Он еще раз зевнул и потер глаза. За окном по-прежнему господствовал непроницаемый туман. В закрытую форточку стучали летающие рыбы, над ухом жужжал комар. Смолл отмахнулся от кровососа и встал. Холодный деревянный пол обжег стопы. Бедра отозвались болью. Смоллу захотелось вернуться в постель и укрыться теплым одеялом, но он переборол себя и оделся.

Поднимаясь по лестнице на крышу, Смолл невольно поглядел на отошедшую от стены дощечку и сжал кулаки. Вчера, пока он убегал от секача, убегал ради мяса для семьи, отец вскрыл один из его тайников и забрал все сто пятьдесят серебряных монет…

― Как ты мог? ― вскричал Смолл, обнаружив пропажу. ― Это мои сбережения!

― Если уж на то пошло, ты живешь в моем доме, ― спокойно ответил Артур. ― Но я не выгоняю тебя, говоря, что это мое. Мы одна семья, из личных вещей у нас могут быть только зонт, оружие да одежда. Все остальное общее. Я не прячу от матери деньги, она не прячет их от меня, так почему можешь прятать ты?

― Я их заработал, сам, ― твердо сказал Смолл. ― В свое свободное время. Пока остальные занимались ерундой.

― Кого ты имеешь в виду?

― Не важно, ― отмахнулся Смолл. ― Просто верни мне их.

― Не могу, ― Артур развел руками и взглядом указал на зонт, стоявшей в углу прихожей. Рукоятка из плотного дерева на нем аж поблескивала.

― Ты купил ЕГО? ― Смоллу словно ударили под дых.

― Ты видел, какой у матери старый зонт? ― вскинулся Артур. ― Того гляди развалится. Вот я и купил ей новый.

― Так ты взял деньги Смолла без спроса? ― возмутилась Марта. Она до этого возилась в мансарде и только что спустилась. ― Не договорился с ним?

― Дорогая, не встревай.

― Мы его завтра же продадим, Смолл, не переживай, ― сказала она непреклонным тоном и строго посмотрела на Артура: ― Как тебе…

― Мам, не надо, отец спросил у меня, и я разрешил, ― соврал Смолл. Он не хотел, чтобы мама расстраивалась. ― У тебя ужасной зонт был. Отец посоветовался со мной. Мы вместе решили сделать тебе приятно. Правда, я настаивал на малиновом цвете, а отец взял перламутровый. Но тебе ведь и он нравится, правда? ― Смолл попытался улыбнуться.

― Еще спрашиваешь? Да он просто чудесный. ― Марта так и сияла. Смолл удивлялся порой с какой легкостью мать могла поверить в наспех придуманное объяснение. Отец часто этим пользовался. ― А теперь давайте к столу.

Марта отошла к печке за порцией жареного мяса, и Смолл шепнул отцу:

― Зонт стоит сто монет, верни мне оставшиеся пятьдесят.

― Не понимаю, о чем ты говоришь, ― Артур пожал плечами. ― Дорогая, тебе помочь?

― Да, достань из шкафа банку с морсом. И, корни святые, сними ты уже свои сапоги, все мне тут запачкаешь!

Смолл опустил взгляд и увидел на ногах отца новые кожаные сапоги.

― Шорник сказал их разносить нужно, ― ответил Артур и через плечо подмигнул сыну. ― А то поначалу могут натирать.

«Надо было во сне первым толкнуть отца», ― подумал Смолл, усевшись на крыше, возле трубы. Дым отпугивал летающих созданий и согревал.

Смолл любил сидеть здесь сразу после сна, дышать свежим воздухом, слушать легкое потрескивание дров в дымоходе и наблюдать за тем, как серая плотная дымка, оседая, слоняется под цветками. Наверху же с приближением рассвета туман рассеивался и походил на воздушные облака, которые не могли сокрыть от Смолла звездное небо. Он каждый день глядел на него. В Фондории год исчислялся по созвездию павлина. На протяжении сорока четырех дней на небе медленно ― звезда за звездой ― вырисовывалось перо, состоявшее из четырех звезд. После того, как все восемь перьев павлина ярко вспыхивали на небе, созвездие гасло, что означало конец одного года и начало другого.

Смолл сплюнул, достал из кармана сладкий корень, откусил кусок и зачавкал. Он не мог думать ни о чем кроме мести. Представлял, как выливает ведро с ледяной водой отцу на сонное лицо или как мочится в его новенькие кожаные сапоги. Смолла сейчас злила и мать. Почему она так слепа? Почему не замечает всего, что вытворяет отец? Ведь это не первый случай. Артур превосходный охотник, лучший в Туманной Долине, но в последнее время он только и делает, что отдыхает. Продает мясо, раздобытое Смоллом, и половину полученных денег сплавляет в таверне за игрой в камни. Ладно азартные игры, у каждого свои дурости в голове, но воровство… Смолл смирился с тем, что обеспечивает семью сам, но смириться с тем, что у него крадут, он не сможет.

Полторы тысячи монет, столько Смоллу надо, чтобы начать новую жизнь. С детства он стал замечать, что ему не нравится слишком много всего вокруг. Алчные смотрители, дома разврата, дорогие школы и слаборазвитая медицина. На смотрителей нет управы, Фондория только на бумаге контролирует их. В дома разврата попадают девчонки всех лет, лишившиеся семьи, у них нет другого шанса выжить. Жители Туманной Долины столь же безграмотны, сколь и бедны. Один день в частной школе обойдется семье дороже, чем два десятка плотных завтраков, обедов и ужинов. А что говорить о медицине? На памяти Смолла ни один человек в Туманной Долине не пережил и пятый десяток лет. В поселении нет лекарей, есть лишь те, кто мнит себя ими. Иногда и они могут помочь, но чаще всего любая мало-мальски опасная болезнь здесь ― серьезная угроза для жизни.

Но все можно изменить. По крайней мере, Смолл в это стал верить, прочитав рассказ об Окко, королевском летуне, спасшем родную деревню от бедности. Окко поступил в Академию Королевских Летунов и дослужился до высокого звания. А где высокое звание, там и деньги, и влияние. Земля в его родной деревне была сухой, на ней не приживались растения, она отпугивала животных. Ни охоты, ни земледелия ― что тут сделать? Окко нашел решение. Переместил деревню под землю и провел ходы к горе с железной рудой. У людей появилась важная работа. Они начали обменивать железо и драгоценные металлы на еду, которой и под землей оказалось не так уж и мало: кроты, бениальские черви, жуки. С тех пор подземная деревня ― процветающее поселение.

Смолл мечтал пойти по стопам Окко. Два года назад Смолл повстречался со стариком, чье лицо было испещрено черными шрамами. Старик сказал ему, что для поступления в академию нужно всего полторы тысячи серебряных монет и что найти деньги ― самая простая часть становления летуном. Смолл загорелся желанием и с тех пор копит монеты. До того, как отец вскрыл его тайник, ему оставалось накопить триста пятьдесят серебряных. Смолл рассчитывал добрать монеты до конца следующего пера. Но теперь ему не хватает пятьсот, и придется ждать дольше.

***

Когда до рассвета оставалось совсем немного, проснулась Марта. Она села за стол и с расческой в одной руке, зеркальцем ― в другой, стала прихорашиваться. Следом с кровати встал и Артур, хмурый и задумчивый. Он через одну пуговицу застегнул рубашку из плотной ткани, а штаны и вовсе надел задом наперед.

― Дорогой, что-то случилось? ― обеспокоилась Марта. Не часто ей доводилось видеть мужа таким рассеянным.

― Мне сегодня не спалось что-то, ― буркнул Артур и потер пальцами веки. ― Наверное… хотя, хрен его. С кем не бывает.

Обычно по утрам Уиткинсы отдавались любовным утехам, но сегодня Артур и не взглянул на обнаженное тело жены. Одевшись, он поднялся на чердак и закричал во весь голос:

― А ну слезай оттуда!

Услышав голос Артура, Смолл демонстративно хлопнул люком, ведущим из мансарды на крышу. Он зря надеялся, что у отца есть хотя бы толика совести, которая подскажет ему, что сегодня не стоит цепляться к Смоллу.

― Ты меня не слышал? ― Раздались гулкие шаги по лестнице, скрипнул люк, и показалась голова Артура. Морщинистый лоб, горбатый нос и широко посаженые глаза под кустистыми бровями. ― Лезь в дом! Сейчас же!

― А то что? ― огрызнулся Смолл. ― Снова стащишь у меня деньги?

― В дом! ― повторил отец. ― Не заставляй меня применять силу. Если вымахал, думаешь, не надеру тебе зад? Видно давно ты не получал подзатыльники…

― Как и ты!

― Что ты сказал? ― прогремел Артур. Из люка выглянули широкие плечи, затем торс. ― А ну повтори!

― Ты давно…

― Эй, вы там! ― закричала Марта. ― Чего разорались с утра? А ну слезли с крыши! Оба! Еще один крик услышу, и завтракать будете разговорами, а вместо обеда займетесь уборкой. Ясно?

Смолл скрипнул зубами. Частичка его желала, чтобы отец поднялся на крышу, чтобы попытался схватить или даже толкнуть его. Тогда он будет защищаться. Вряд ли у Смолла получиться одолеть Артура, но шанс, оставить на наглом лице пару лиловых поцелуев, искушал.

― Ты слышал мать. ― Отец пожал плечами.

Смолл дождался, как спустится отец, и слез сам.

За завтраком все молчали. Ни привычных шуток от Артура. Ни безумных идей от Смолла. Ничего. Смолл ковырял ложкой в тарелке, суп из лапок секача никогда не вызывал у него большего отвращения. Артур ел, как в последний раз, ― разжевывал хрящи, обгладывал кости, залпом выпивал бульон. Марта не переставала удивляться:

― Ты точно в порядке? Уже третья тарелка!

― Мужчины должны есть много, меня этому еще отец учил.

― Отчего же ты раньше так много не ел?

― М-мм, вкуснотища, ― почавкал Артур. ― Можешь подложить мне еще кусочек лапки?

Марта рассмеялась.

― Этот будет последний.

Семейная традиция ― не вставать из-за стола раньше главы семьи ― прилично раздражала Смолла. Почему он должен смотреть на то, как чавкает отец? Что за дурость? Больше того он видел, как Артур тянет время, наверняка нарочно, чтобы позлить его. И мать этого не замечала. Снова. Смолл стянул из жестяной миски в центре стола несколько острых корешков и затолкал в рот.

«Пусть огонь съестной сожжет гнев», ― подумал он.

― Смолл, что ты делаешь? ― испугалась Марта. ― Нельзя же их есть просто так, на пустой живот.

Глаза у Смолла заслезились, его передернуло. Красный, как крупный прыщ у него на шее, Смолл прильнул к протянутому матерью стакану с водой. Пламя во рту потушила сладковатая прохлада. Он прокашлялся, поглядел на медленно покусывающего лапку секача отца и понял, что гнев никуда не делся.

Артур доел, вытер рубахой жир с уголков рта и, не замечая недовольного выражения лица Марты, заговорил:

― Отныне, ты, ― он показал пальцем на сына, ― будешь возвращаться домой до первого рога. Ясно?

― Нет, ― возразил Смолл. ― Мне далеко за двенадцать…

― Но ведешь ты себя, как ребенок!

― Дорогой… ― вмешалась Марта.

― Не перебивай меня! ― бросил он жене. ― Смолл, твоя вчерашняя выходка могла стоить нам жизней!

Смолл вскинул брови.

― Какая именно? Та, что я потребовал у тебя пятьдесят монет, которые ты стащил у меня, и купил себе сапоги? ― На мгновение у Смолла промелькнула мысль, что отец уже знает о его работе могильщиком, но он тут же загнал ее куда подальше. Если бы Артур знал и об этом, был бы скандал.

― Нет, ты вернулся слишком поздно.

― Так сапоги это не подарок шорника? ― нахмурилась Марта.

― Да и что в этом такого? ― не понял Смолл. ― Поздно и поздно.

― Да то, что вчера к нам в дом могли забраться из тумана!

― Сапоги не подарок шорника? ― громче повторила Марта, начиная терять терпение.

― «Забраться из тумана»? Кто? Да, по веревке кто-то лез вверх… ну и что с того? Будто такого и раньше не бывало. В прошлом году, когда ты вернулся с охоты, было то же самое. Мы отрубили веревку и все. Что изменилось сейчас?

― Многое! ― выпалил Артур. Он понимал, что, не говоря всей правды, объяснить решение не сможет, но также знал, что поступает правильно и защищает Смолла. ― Когда-нибудь ты поймешь. А сейчас, ты должен возвращаться домой до первого рога.

― Многого хочешь…

― Да замолчите вы! ― закричала Марта. ― Оба! Что с вами такое? Со вчерашнего дня цапаетесь, как два самца секача! Мне это надоело. Завязывайте. Если, Артур, ты купил сапоги на деньги Смолла ― отдай их обратно шорнику и верни деньги сыну. А ты, Смолл, прекрати перечить отцу! Если отец говорит, что надо возвращаться до первого рога, на то есть причина. Он взрослый человек и знает, что для тебя будет лучше. К тому же, ― добавила она мягче, ― мне будет спокойнее, если ты будешь приходить раньше. Я так волнуюсь, когда ты задерживаешься. И у меня сердце болит, когда вы ругаетесь, так что, пожалуйста, не кричите больше друг на друга.

«Удар ниже пояса, ― подумал Смолл. ― Она ведь знает, что я ее слишком люблю».

― Ладно, ― согласился он и так, как отец встал из-за стола, поспешил наверх к себе в комнату.

Туман медленно рассеивался. Светлело. Смолл через чердачное окошко наблюдал за Макнейром из домика напротив. Он ― во всеоружии ― глядел в небо. Зонт в его руке раскачивался, рюкзак плотно сидел на спине. Макнейр был кузнецом и наверняка собирался отправиться в подземную деревню к приятелю, поставляющему ему железную руду. Пару раз Смолл ходил с ним, там ему и выковали кинжал из двух сплавов: стали и серебра. Смолл не любил холодное оружие, но подаренный клинок берег.

Еще недавно чистое небо заполонили тяжелые тучи, обещавшие скорый дождь. И Смолла это радовало: не придется охотиться. Дожди в Туманную Долину приходили не часто, но приносили с собой потопы. Острая трава на четверть уходила под воду, и наземные твари разбегались, кто куда. Часами напролет с неба лилась пахнущая сиренью вода. Этот феномен местные жители и не пытались объяснить. «Бывает, ― говорили они, ― что что-то в мире устроено так, а не иначе. И никак наоборот. Это, несомненно, один из тех случаев».

Когда от тумана не осталось и следа, на самом высоком цветке в Долине протрубили рог. Путь на землю был открыт. Не многие осмеливались покидать дома в дождливые дни, но Макнейра уж точно нельзя было отнести ко многим. Кузнец уже летел, раскрыв зонт, с цветка на землю, и Смолл, видя его вдохновляющий полет, не собирался отставать. Он рванул по лестнице вниз, едва не сшиб мать, но вовремя увернулся. Присел на корточки в прихожей и стал завязывать шнурки на сапогах. Раздался гром. Смолл краем глаза заметил ярко-желтые вспышки в небе за окном и услышал, как забарабанил дождь по крыше.

― Фрэнк был прав, ― хмуро пробормотал Артур.

― Он вообще редко ошибается. Насчет погоды, ― добавила Марта.

― Ты снова про это? Если он не хочет обзавестись женой, кто его насильно заставит?

― Ну, ― Марта подошла к мужу и нежно положила руки ему на плечи. ― Например, кто-то из его близких друзей…

― Завязывай, ― улыбнулся Артур и посмотрел на Смолла. ― Ты куда собрался?

― Гулять.

― Забери Монти заодно.

― Дорогой, я хотела попросить тебя об этом, ― сказала Марта, улыбнувшись. Ее глаза цвета влажного каштана заблестели. ― Монти будет рад провести с тобой немного времени.

Монти Уиткинс был младшим братом Смолла. Кучерявенький, полненький любитель повеселиться с друзьями ― он был чуть ли не полной противоположностью брата, предпочитавшего проводить время в одиночестве. Когда отец звал Монти на охоту, он вечно ссылался на какие-то болячки. «Я бы с радостью, отец, ― говорил Монти, ― если бы не нога. Ну, я это… вчера, когда спускался с космеи, подвернул. Теперь вот толком ходить не могу». Удивительно, но подобные отговорки у него срабатывали с завидной регулярностью. И получилось так, что к тринадцати годам Монти ни разу не побывал на охоте.

Вчера Монти отправился ночевать к своему другу Арнольду, чей домик стоял на Вечной ромашке в самом конце долины возле пруда. Там он собирался, втайне от родителей, впервые в жизни напиться эля. Смолл прекрасно это знал, а потому, услышав имя брата, скорчил недовольную гримасу. Он не понимал, как можно так бесполезно растрачивать свою жизнь.

Смолл незаметно для отца и матери поднялся наверх, постаравшись не наследить. Ему почти это удалось. Там он стянул с себя холщовую безрукавку и тряпичную рубаху, повесил рюкзак на спину и распахнул круглое окошко. Затем с разбегу стрелой проскочил в оконную раму и раскрыл зонт ― вещь, без которой не представить себе жизнь в Туманной Долине. Воздухонепроницаемая паутина летающего паука, натянутая на каркас зонта, выплавленный из самых легких металлов, помогала прыгунам становиться почти невесомыми. Она позволяла людям плавно спускаться с высоченных цветков на землю без особого вреда для здоровья.

― О-оу! ― воскликнул Смолл, пролетая над окнами родителей. Мать крикнул ему что-то вслед, но из-за шума дождя слов он не разобрал. ― Буду острожен!

Толстые водяные стрелы толкали зонт, а вместе с ним и Смолла вниз. Ни о каком плавном спуске и речи ни шло. Смолл просто падал, падал не так быстро, как если бы не держал зонт, но и не так медленно, как обычно. Приземлившись, он почувствовал, как по позвонку пробежалась неприятная вибрация, и быстро сложил зонт, не зная точно, как поведет себя паутина, если ее долго держать под таким напором. Снова прогремел гром. Дождь все усиливался. Теперь вода лилась с неба сплошным потоком, таким плотным, что дышать можно было, лишь прикрыв рот ладонями и отгородив ими небольшое пространство для воздуха. Волосы за несколько мгновений превратились в непослушную тряпку. Смолл, дрожа, сунул зонт в рюкзак и побежал. Он знал, где можно укрыться даже в такую непогоду. В трехстах двойных шагах от космеи Уиткинсов, возвышался Вечный терновник, чьи листья росли так плотно друг к дружке, что создавали подобие крыши.

Когда Смолл добрался до терновника, вода угрожала щиколоткам. Он помнил рассказы шорника про то, как важно носить хорошую обувь из кожи и резины. «Молния, ― говорил шорник, ― не часто, но бьет в землю. А если там всюду вода, удар молнии расползется по ней и ударит любого, кто будет стоять в воде. Любого, кто будет стоять в воде, и носить плохие сапоги».

Смолл не очень-то верил шорнику, тот любил приукрашивать, но взбираясь по скользкому стволу терновника, он с долей облегчения для себя обнаружил, что носки его не намокли.

― Так-то лучше, ― пропыхтел Смолл, усевшись на жесткое и неудобное, но сухое местечко. Крупные капли дождя стучали по толстым салатовым листьям над макушкой. Изредка гремел гром. Смоллу нравилось слушать музыку природы, нравилось вдыхать влажный аромат сирени, нравилось изучать узоры на стеблях и листках терновника. Красиво. Свежо. И безмятежно спокойно. Убедившись, что никакие шальные капли не намочат его, он бережно достал из рюкзака потрепанную книгу и с головой ушел в чтение.

Где-то в пятидесяти двойных шагах от терновника по лужам шлепала необычно одетая троица. Посередине шла невысокая худенькая девушка в платье цвета хаки с ажурной пелериной. Ее каштановые волосы были сцеплены золотой заколкой, на шеи висел пятиугольный медальон с опалом в центре. Спереди и сзади от нее в ногу шагали двое мужчин в коричневых кожаных доспехах ― один высокий и тонкий, как бревно, другой приземистый, но пугающе широкий. Они держали над головой девушки водонепроницаемое полотно.

― Что-то не нравиться мне все это… ― хныкала девушка. ― Вода все прибывает и прибывает. Откуда ее столько на небе? Полы платья страшно намокли, полотно толком не спасает… Нам стоило послушаться того старика и остановиться в трактире.

― Помните, что произошло, когда мы поверили табличке? ― спросил высокий.

Девушку опустила голову: хотелось бы ей не помнить.

― Мы поверили табличке, ― сказала она едва слышно и добавила увереннее и громче: ― Не человеку. Что нам теперь: никому не доверять?

― Здесь ― никому, но скоро мы снова будет дома.

― Да, скоро, ― уныло согласилась она. ― Хотелось бы мне, чтобы весь обратный путь к Древу оказался дурным сном, чтобы я открыла глаза уже дома. И все те, кто… были живы.

― Мне бы тоже этого хотелось, ― кивнул высокий, тяжело вздохнув. ― Принцесса Флора, давайте остановимся в одном из здешних домов и переждем дождь?

― Ты видишь здесь дома? ― Флоре не нравилось, когда люди задавали глупые вопросы. ― Я ― нет. Очевидно, что это ненаселенное место.

― Но на карте это место…

― Не говори ерунды, Генри. Ты и сам знаешь, как часто картографы лажают.

Она сказала слово, за которое няня, несомненно, отругала бы ее. Но сейчас няни не было рядом, и Флора могла говорить, что пожелает.

― Так что никаких остановок! ― заключила она.

Два пера Флора гостевала во дворце Лорда Оайама, проводя большую часть времени с его старшим сыном Винижером, от которого она была без ума, и лишь два дня назад отправилась домой в сопровождении фондорийской стражи. После комфортных хором, где принцессу мыли чужие руки, одевали известные на всю Фондорию мастера, а повара буквально исполняли ее любую кулинарную прихоть, любое место, пусть даже лучшее во встречающихся на пути поселениях, напоминало ей сараи да конюшни. Вонь, сырость, грязь ― три верных друга Флоры в дороге. Они были повсюду. И Флору еще угораздило надеть платье. Да, она хотела напоследок очаровать Винижера, но сейчас ясно понимала, что это того не стоило. Ледяной ветер пронизывал до мурашек, и мокрое платье уж точно никак не могло этому помешать.

Когда троица проходила мимо высокого зеленого кустарника, Флора случайно наступила на лист под водой и со всего маху шлепнулась в лужу. Брызги полетели во все стороны: окатили стражников и напоили принцессу.

― Как же меня это бесит! ― не выдержала Флора. Генри наклонился и протянул ей огромную ладонь, но она раздраженно отмахнулась. Попыталась подняться сама и снова шлепнулась в лужу ― лицом вниз, после чего в истерике забарабанила по воде. ― Ненавижу! Холод! Вода! Может еще и молния ударит?!

Звонкий девичий голосок разлетелся по округе. Смолл оторвался от книги, глянул вниз и захохотал. Девушка сидела в луже, отмахивалась от протянутых рук и проклинала весь мир.

― Осторожно! ― крикнул Смолл. ― Молния ведь и услышать может!

Флора вздрогнула и тут же угомонилась. От одной мысли, что кто-то кроме Генри и Маура мог увидеть ее такой, ей стало стыдно. Она спокойно поднялась, велела стражникам убрать прямоугольную полотно, вскинула голову, но увидела лишь огромные зеленые листья.

― Кто тут? ― спросила она. ― Покажись!

― Я могучий кустарник, ― пробасил Смолл, ― расту тут не одну сотню лет!

― А ну слезай оттуда! ― Генри незаметно обогнул толстый ствол кустарника и нашел глазами Смолла. ― Слезай, немедленно!

― А то что? Попробуешь залезть ко мне наверх? Я готов на это посмотреть.

Стражник вытащил из-за спины лук, но его остановила Флора:

― Генри, не стоит.

― Она дело говорит, Генри, не стоит!

― Я Флора Фондрорийская, дочь Грегори…

― А я Владыка Вильгельмский сын Лорда Итакисяк, ― весело перебил Смолл.

Флора из последних сил старалась оставаться невозмутимой. Она подошла к Генри и разглядела по пояс раздетого, длинноволосого юношу, который, свесив ноги, сидел на ветке высоко над землей и улыбался во весь рот.

― Ты не знаешь, где тут ближайший населенный пункт? ― Флора старалась говорить легко и непринужденно, сохраняя достоинство, что было не просто сделать в мокром грязном платье.

Смолл сунул книжку в рюкзак, после чего ловко спрыгнул на лист снизу и уже по нему скользнул на землю, обрызгав стражников, загородивших девушку. Он заметил на коричневых доспехах стражников вытесненную золотом эмблему лабриса ― регалию Фондории ― и вскинул брови.

― Это твои телохранители? ― Он слышал, что у королевских летунов зеленные доспехи, но все равно по дуге обошел мужчин, выискивая на их плечах знаки ― лук полумесяцем с натянутой стрелой.

― Стражи, ― поправила Флора. ― Так ты знаешь, где тут ближайшее поселение?

Она впервые видела накаченного мужчину без рубашки и долго не отводила взгляд от его тела, словно вылепленного из глины умелым скульптором. Смоллу польстило, что его так открыто разглядывают. К тому же девушка показалась ему очень красивой, и то, что она была в мокром платье, а ее волосы висели, как старая тряпка, которой Марта мыла полы, ничуть не помогало скрыть красоты. Большие глаза цвета влажного изумруда, такие яркие, точно изнутри их подсвечивали летающие жучки, пухлые невинно приоткрытые губы и кожа, на вид сказочно гладкая, Смолл одновременно и хотел ее коснуться, и боялся не нарочно оставить на ней царапины.

Он заметил, что Флора дрожит, и вытащил из рюкзака хлопчатую рубашку.

― Надень, ― сказал он, бросив рубашку девушке. ― Наши домики стоят неподалеку. Я покажу.

Смолл молча обогнул стражу и рукой поманил за собой. Он шел без зонта, капли поутихшего дождя стекали по его мокрому телу. Флоре показалось, что юноша дразнит ее: «Смотри, как я могу! ― словно говорил он. ― А ты, трусишка, и дальше прячься». Флора надела рубашку и вылезла из-под непромокаемого материала, который несли стражи над ее головой.

― Принцесса! ― воскликнул Генри.

― Все в порядке, ― заверила его Флора и поравнялась со Смоллом. Зубы у нее стучали от холода, изо рта шел пар.

― Но… ― начал Генри.

― Я сказала: все в порядке! ― рассердилась Флора и, чувствуя, что краснеет, потупила взгляд. ― Вечно они докучают мне своей заботой.

― Так ты, правда, принцесса? ― спросил Смолл. Он краем глаза глянул на плотно облегающее под рубахой мокрое платье девушки и различил очертание сосков, затем, смутившись, отвернулся.

― Да. Я Флора Фондорийская, дочь Грего…

― Давай без этих никому ненужных речей! ― бросил Смолл. ― Никогда не понимал, зачем так длинно представляться, если можно просто сказать имя и семью, которой ты принадлежишь. А то в книгах порой целые абзацы занимает эта никому неинтересная показуха. Я Диана Фольберт, третья дочь Гедемина Фольберта, четвертого сына… Гадость! Просто гадость!

― Не культурно перебивать девушку, ― упрекнула его Флора.

― Да клал я на это твое «не культурно». Если кто-то говорит то, что тебе не нравиться ― смело перебивай!

― Следи за словами! Ты разговариваешь с принцессой! ― возмутился Генри.

― А я думал с кактусом. Спасибо, что напомнил, здоровяк.

― У меня есть имя, ― оскорбился Генри. ― Генри Ф…

― Не трать впустую воздух, я все равно не запомню.

Молчаливый стражник, Маур, тихо хмыкнул.

― Как тебя зовут? ― спросила Флора.

― Смолл. Смолл Уиткинс. Что вы здесь забыли? В Туманной Долине, ― добавил он на всякий случай.

Тем временем дождь ослабевал. Ветер теплел, рыбешки вылезали из своих укрытий. Смолл с удивлением заметил покачивающихся на ветке сирени трех канюков. Птиц в Туманной Долине водилось не много: канюки, орлы, ястребы, галки и вороны становились легкой добычей дымчатых змеев. В редкий день человек мог увидеть одну птицу, а чтоб сразу три и одной породы ― так вообще дело сверхъестественное. Смолл улыбнулся Флоре, кивнув на мяукающих пташек, но она неожиданно отвернулась, и он нахмурился.

― Мы проходом, здесь, ― ответила Флора, рассматривая все что угодно, кроме лица Смолла. Он ее смущал, так неприкрыто улыбаться девушке ― дурной тон. ― Я возвращаюсь домой, Генри и Маур меня провожают.

― Только двое?

― Что «двое»?

― Двое стражей? Почему так мало?

― Их было больше, ― быстро вставила Флора.

― «Было»?

― Не важно, ― с печалью в голосе отозвалась Флора. ― Перестань задавать вопросы.

― А книги не врут, оказывается, ― вздохнул Смолл. ― Принцессы ― не разговорчивые существа. ― Он нарочно сделал акцент на последнее слово, рассчитывая спровоцировать Флору на беседу, ― не часто приходится иметь дело с королевской семьей, нельзя упускать такой случай, ― но девушка промолчала.

Смолл пожал плечами и повел молчаливую троицу дальше по заранее выбранному самому длинному пути до поселения.

Скоро закончился дождь. Занавес туч развеялся, выпустив на голубую сцену солнце. Над острой травой резвились рыбешки, слишком легкие для того, чтобы летать в дождь, слишком голодные, чтобы терпеть теперь. Смолл не обращал на них внимания. Он шлепал по лужам так быстро, что Флора едва за ним поспевала, хотя жаловаться на этот счет она и не думала. Она жалела, что попросила парня не задавать ей вопросы и терпеливо ждала, когда он заговорит снова. Тогда-то она покажет ему, какая она разговорчивая, покажет, как эти книжные стереотипы врут. Только ему надо спросить ее еще раз, неважно о чем, главное спросить. Пару раз Флора перебарывала себя, интересовалась: «Долго ли осталось идти?», но Смолл то ли не замечал намеков, то ли не хотел замечать и отвечал односложно или вовсе удостаивал ее лишь коротким кивком. Наконец, спереди вырос гриб в два с половиной раза выше Генри; Смолл свернул по тропинке влево, обогнул вьющийся вокруг травы сорняк и остановился.

― Вот мы и пришли. ― Они стояли на покатом холме, отсюда открывался восхитительный вид на Долину. В частоколе блестящей на солнце травы, лабиринтом разрезанной тропинками, выделялись проплешины, из которых выступали Вечные цветки ― космеи, календулы, ромашки, руты. На цветках ютились домики: одни из сосны, другие из дуба, третьи из камня.

Смолл помахал кому-то рукой.

― Ладно, ― бросил он, ― дальше вы сами.

― Постой! ― не выдержала Флора. Ей казалось неправильным, что он может так просто взять и уйти. ― На каком цветке живешь ты?

Смолл почесал мокрый волосатый затылок.

― Вон, на той малиновой космее, прямо перед вырубленным полем, ― ответил он, показывая рукой. ― А что?

Принцесса произнесла прежде, чем успела подумать:

― Я хочу остановиться в твоем домике.

Смолл замялся. Это прозвучало, как предложение создать семью. «Я хочу остаться в твоем доме» ― так говорили местные женщины, признаваясь мужчине в своих чувствах. До Смолла не сразу дошло, что третьим словом было остановиться, а не остаться.

― Почему ты молчишь? ― с вызовом спросила Флора.

― Ну а что я должен сказать? ― небрежно сказал Смолл, надеясь, что его голос не выдает смущения.

― То, что ты любезно примешь меня у себя.

― Значит, я должен соврать? ― Смолл вскинул брови.

― Ты разговариваешь с принцессой! ― напомнил Генри.

― Ты разговариваешь с принцессой, ― передразнил Смолл, прошепелявив. ― Мне кажется, или ты других слов попросту не знаешь? То, что она очень красивая, не говорит о том, что я должен выполнять любую ее прихоть!

Стражник потянулся к ножнам. Для него Смолл был простым дикарем, от которого можно ожидать чего угодно. Порозовевшая Флора, предчувствуя открытое столкновение, поспешно схватила Смолла за руку.

― Прошу, не надо! ― попросила она тоненьким голоском. ― Генри, ты тоже остынь!

― Но принцесса…

― Я сказала, остынь! Сейчас же!

Видя, что стражник успокаивается, она продолжила:

― Смолл, я хочу остановиться в твоем домике, потому что никого здесь больше не знаю. Совсем никого. Я, признаться, не знала и о существовании этого места. ― Она замолчала, понимая, что говорит лишнее. ― Ты примешь меня у себя в доме?

«Ей надо работать попрошайкой, ― подумал Смолл. ― Невозможно отказать».

― Я живу не один, ― сказал он, прочистив горло. ― Нужно спросить у родителей.

Пухлые губы Флоры тронула полуулыбка.

― Уверена, они не будут против.

― Эм-м… а теперь, может, ты уже отпустишь мою руку?

Флора опустила изумрудные глаза, увидела, какую глупость совершила, и поспешно отдернула холодную руку.

― Прости… ― Внутри принцессы все сжалось от одной только мысли, что она держала за руку по пояс раздетого мужчину. «Вдруг он решит, что я девушка легкого поведения? ― думала она. ― Как же мне теперь смотреть ему в глаза?».

― Флора, пойдем, ― сказал Смолл.

Ему было странно называть ее по имени, но он этого желал всем сердцем. Сейчас он чувствовал себя доблестным рыцарем, пришедшим на выручку беззащитной принцессе. И пока они пробирались к космее Уиткинсов, Смолл то и дело громко здоровался со всеми, кого только видел, хотя раньше этого никогда не делал. Ему хотелось показать Флоре, какой он известный в Туманной Долине и хотелось показать всем в Туманной Долине, какие интересные у него друзья.

Солнце неспешно ползло к горизонту, когда путники, миновав десяток цветков, очутились под домиком Смолла.

― Издали цветок не кажется таким высоким, ― заметила Флора.

― Глаза ― последнее чему следует доверять в незнакомых землях, ― процитировал Смолл, чуть понизив голос, ― так говорил Сэр Дарджер.

― Никогда не слышала ни о каком Дарджере…

― Сэре Дарджере! ― поспешно поправил Смолл.

― Я как принцесса могу себе позволить не называть сэра Дарджера сэром.

― Его зовут Сэр! ― рассмеялся Смолл, ― он из семейства Дарджеров.

― Мог бы и сразу сказать.

Стражники переглянулись и хмыкнули.

― Смолл? ― Марта Уиткинс высунулась из окна и от изумления приоткрыла рот. ― Это… это твои друзья?

Никогда прежде ее сын не приводил в гости друзей, а тут двое хорошо одетых мужчин и красивая девушка.

― Здравствуйте, я принцесса Флора Фондорийская, дочь… ― Флора взглянула на Смолл и решила не продолжать. ― Ваш сын любезно предложил мне на время остановиться в вашем домике. Не будите ли вы против, если я проведу эту ночь у вас, подсохну, наберусь сил и завтра утром выдвинусь снова в путь.

― К-конечно! ― воскликнула Марта. ― Для нас это будет б-большой честью. Вот только боюсь, что всех троих мы не сможем разместить. Домик небольшой, сами понимаете, едва вчетвером помещаемся.

― Это не проблема. Мы переждем ночь возле этого цветка. ― Генри почтительно и грациозно, для его комплекции, поклонился.

― Об этом и речи не может идти! ― возразила Марта. ― По ночам… по ночам ведь…

― По ночам приходит туман, ― закончил Смолл, ― а вместе с ним и твари.

― Создания тумана, ― поправила Марта. ― Смолл! Не выражайся в присутствии принцессы!

― Это все байки и суеверия. Единственная проблема, которую реально создает туман ― это плохая видимость! ― сказал Генри. Он был полностью спокоен, в отличие от его напарника. В глазах Маура читалось беспокойство, и Генри, заметив это, побледнел. Он знал, что некогда Маур охранял ворота нижнего яруса Фондорийского Древа, и знал, что именно после службы он перестал говорить.

― Это не байки! ― Из острой травы вышел Артур Уиткинс. Он тяжело дышал, но говорил разборчиво: ― Это не байки, господа. За те тридцать пять лет, что я здесь живу, никому… никому не удавалось вернуться из тумана. А вчера… ― он осекся, понимая, что чуть не взболтнул лишнего.

― Что вчера?

Ответил Смолл:

― Вчера я поздно вернулся домой. Едва поднялся на цветок, как все вокруг погрузилось в туман. Веревка, по которой я лез, все еще оставалась внизу. Когда отец попытался ее поднять, он почувствовал, как по ней кто-то взбирается наверх. Кто-то очень тяжелый. А дальше…

― Что было дальше? ― спросила Флора. Зрачки у нее расширились.

― Отец перерезал веревку, и мы сели ужинать.

― И все? ― Генри обратился к Артуру: ― Вам не удалось рассмотреть того, кто лез по веревке?

Артур медлил с ответом. Эмблемы Фондории на доспехах мужчин внушали доверие. Быть может, думал Артур, если я расскажу им правду, они что-нибудь предпримут, достучатся до короля, и он пошлет в Туманную Долину отряд, который зачистит туман, и больше не нужно будет волноваться.

― Удалось, ― наконец решился он. ― По веревке лез пропавший год назад сосед, Фил Нельсон.... Он лез вверх, но лез с поразительной легкостью. Нечеловеческой, я бы сказал. У него были пустые, белые, точно туман, глаза. И за ним лез кто-то еще, возможно даже не один.

Глава 3. Тряска

Когда протрубили в рог, оповещающий о приближении тумана, Флора с двумя стражниками уже грелись в домике Уиткинсов. Марта накрыла стол, но есть никто, по-видимому, не собирался. Генри, смотрел в небольшое окошко, беспокойно поглаживая седую бородку, а его товарищ по службе неподвижно сидел напротив пламени в печи.

― Артур, ваши предки жили здесь с самого основания поселения? ― спросила принцесса, не довольная молчанием. Внутреннее обустройство дома совсем не отдавало стариной ― дерево свежее, стекла на окнах чистые, без трещин. При подъеме наверх Флора также обратила внимание на стебель цветка. Могучий, значительно шире солдатского шага и совершенно прямой. Она видела всего с десяток Вечных цветков в Долине, пока их вел Смолл, но у каждого цветка стебель был под наклоном.

― Нет, ― Артур покачал головой. ― Мои предки построили этот дом лет пятьдесят-шестьдесят назад. До этого мы скитались по свету. Пустыни, горные хребты и влажные низменности ― Уиткинсы побывали чуть ли не везде.

― А почему они решили остановиться именно тут? ― поинтересовалась Флора, и Смолл затаил дыхание. Его отец особо не любил говорить о прошлом. Если бы Артура спросил Смолл, ждать ответа не приходилось бы, но раз вопрос задала принцесса…

― Не знаю наверняка. Я спрашивал это у своего отца, но в ответ он лишь молча кивал, как бы говоря, что вопрос хороший. Иногда, принцесса, мне кажется, что он и сам не знал, почему выбрал именно Туманную Долину. ― Артур залпом опустошил кружку вишневого морса.

Смолл разочарованно выдохнул: ничего нового он не услышал.

― А вам нравится здесь жить? ― неожиданно спросила Флора. Она быстро согревалась под шерстяным пледом. После уличного холода в деревянном домике было так тепло и уютно. И совсем не похоже на сарай или конюшню.

― Еще бы, ― бодро ответил Артур.

― Это очень красивое и доброе место, ― подтвердила Марта своим ласковым голосом. ― У нас тут есть этот дом, любимая работа и самое главное ― мы сами. Ведь не условия жизни делают место любимым и желанным, а люди, с которыми ты проводишь время. Вы согласны со мной?

Флора быстро кивнула. Она, в первую очередь, надеялась услышать ответ Смолла, но тот задумчиво молчал. «И это он упрекал меня, что я не разговорчивая?» ― про себя возмущалась принцесса. Смолл сидел напротив, и пару раз девушка якобы случайно задевала его ноги под столом, но он словно и не замечал касаний. Флора привыкла к тому, что мужчины борются за ее внимание, а не наоборот, и решила больше не давать Смоллу шанса заговорить с собой. Но пару мгновений спустя передумала и окликнула его взволнованным голосом:

― Смолл… А тебе здесь нравится?

Юноша поднял на принцессу темно-ореховые глаза, такие темные, что в полумраке они казались почти черными, и улыбнулся.

― Как может не нравиться столь удивительное место?..

― Но…

― Но я не хочу оставаться тут навсегда, ― Смолл пожал плечами. ― Иногда, чтобы что-то изменить, нужно отдалиться от этого чего-то и посмотреть со стороны.

― Что ты хочешь этим сказать? ― вскинулся Артур. ― Что хочешь уехать отсюда? Куда? Куда ты пойдешь?

Младший Уиткинс не без помощи участливых бровей принцессы, которые подпрыгнули, едва Артур взъелся на него, поборол в себе желание резко ответить отцу. Смоллу не хотелось выставлять себя грубияном.

― Отец, вот что тебе не нравится в здесь? ― спокойно спросил он, уперев локти в стол и сложив ладони в замок.

― Человек должен радоваться тому, что имеет, и не заглядывать в чужую тарелку, ― Артур раз шесть рубанул кривым указательным пальцем воздух.

Смолл тяжело вздохнул: другого ответа он и не ожидал.

― Артур, вам действительно все нравится в Долине? ― пришла на выручку Флора. ― Вы ничего не хотели бы изменить?

― Конечно хотел бы! ― отозвался Артур. ― Нам бы лекарей сюда хороших, школ бы дешевых для ребятишек… Но что хотеть-то, есть два сорта людей: первые должны смириться с тем, что происходит, вторые могут что-то изменить. Наша семья… да и все в Туманной Долине относятся к первым, а вот, вы, принцесса, и ваша знать ― ко вторым.

Смолл фыркнул.

― При всем уважении, Артур, я совершенно с вами не согласна, ― заявила принцесса. И глаза у Смолла расширились. ― Вы правы, не у всех людей равные возможности от рождения, но кто мешает человеку развиваться? Вы знаете историю возникновения подземной деревни? ― Смолл, как зачарованный, глядел на девушку, ему не верилось, что она на самом деле это говорит. ― Ее основал житель исчезающей деревеньки Нокон. Он направился к Фондорийскому Древу без гроша в кармане и десять лет горбатился на первом ярусе, скапливая деньги на билет в Академию Королевских Летунов. Это было тяжко, но он не сдавался. Наконец, поступив туда, он быстро стал лучшим благодаря своему усердию и врожденному таланту и в конечном итоге дослужился до высокого звания. После чего вернулся в Нокон и перенес ее под землю. С тех пор появилась процветающая подземная деревня.

― Я не знал об этом, ― пробормотал Артур.

― Вдохновляющая история, да? ― улыбнулся Смолл принцессе.

― Да, ― она улыбнулась в ответ. ― История учит каждого верить в себя и стремиться к большему. Кто знает, вдруг ты второй, такой же счастливчик, как и тот парень из Нокона.

― Приятно встретить человека, разделяющего твои взгляды.

Флора хмыкнула. Этот Смолл, думала она, живет в неизвестной Туманной Долине, но говорит как вполне цивилизованный человек. Он самый не дикарь и самый не простак из всех дикарей и простаков, что принцесса встречала. Увидев Смолла на званом обеде в приемной Фондорийского Древа, Флора вряд ли отличила бы его от образованных сыновей других Лордов. При условии, что он сдерживал бы свой буйный нрав. Ведь если дать ему свободу… Принцесса представила, как Смолл поднимает руку, жестом остановив речь ее отца, и заявляет, что не намерен слушать этот бред, и, закрыв ладонью рот, тихо хихикнула.

Генри прильнул к окну и прошептал:

― Туман. Он пришел.

Еще вчера это известие пронеслось бы мимо слуха Смолла, как проносится мелкая мошкара ― быстро, незаметно. Но Артур рассказал про Фила Нельсона с белыми глазами, который лез по веревке прямиком из тумана. Это все меняло, заставляло по-новому взглянуть на проделку природы.

Смолл подскочил к окну, затянутому плотной белой дымкой. Он и сам не до конца понимал, что хотел увидеть за этим занавесом, но продолжал всматриваться в пустоту. Генри стоял рядом. Марта держала руку Артура, Флора сжимала пальцами плед, Маур сидел на полу и наблюдал за огнем в печи. Никто не решался заговорить.

Гулкий вой, разлетевшийся по округе, заставил принцессу подскочить на месте.

― Что это? ― прошептала она. Сердце у нее в груди забилось чаще. Первую ночь пути она провела в трактире неподалеку от Древа Оайамо. Ночью, как и везде в Фондории, пришел туман, и местные попрятались в домах. Флора лежала на кровати и слушала стуки летающих рыб в окно, неумолкаемые разговоры пьяниц на первом этаже, перепалки подвыпивших стражей и шепот Генри за дверью. Никакого воя не было.

― Принцесса, не волнуйтесь, каждый раз одно и… ― Домик тряхнуло. Артур резко обернулся. Дверцы настенного шкафа распахнулись и на пол попадали кастрюли, миски и чашки. Звон стоял страшный. Дом тряхнуло еще раз. Смолл едва не вылетел в окно, чудом успел развести руки в стороны и упереться ими в стену. Генри повезло меньше. Он плюхнулся на спину и, растопырив руки и ноги, стал изображать пятиконечную звезду.

― Так тоже бывает? ― просипел он.

― Наверное, ветер… ― Смолл высунулся из окна, и домик снова тряхнуло. Смолла подбросило, он ударился затылком об оконную раму и простонал: ― А-а-а! Это точно не ветер, там спокойно.

― Тогда что? ― прошептала принцесса. Она слезла со стула и прижалась спиной к стене. ― Землетрясение?

Маур, сидящий возле печи, поднялся на ноги. Свет пламени делал его лицо пугающим. Сложенные сзади в хвост волосы напоминали змею. Он достал из-за пазухи нож и поднес его к плотно сжатым губам. Затем медленно провел лезвием по линии между верхней и нижней губой от одного уголка рта до другого. Кровь заструилась по подбородку и стала капать на деревянный пол. Маур с хрипом открыл рот. Принцесса в ужасе завизжала. Дом тряхнуло еще раз.

― Маур… ― Генри не верил своим глазам.

― О…о…о ни-и… п-при…иве…вели э…эт-та, ― прохрипел до этого молчавший стражник. Более жуткого зрелища Смолл в жизни не видел. На верхней губе висел кусок нижней губы. Кровь капала на пол. Маур с безумными глазами глядел то на Смолла, то на Генри, то на Артура. В его руке угрожающе трясся нож.

― Кто они? ― крикнул Генри, выставив перед собой пустые руки. ― Кого привели?

Артур хотел было открыть дверь и выйти глянуть, что твориться снаружи, но Маур замотал головой, хрипя протяжное «Нет». Он руками показал на рот, на глаза, после чего резко вздохнул и, морщась, сжал губы в сплошную полосу.

― Сжались губы, когда увидел и вздохнул? ― неуверенно перевел Смолл. Он ясно понял, что Маур старается им что-то сказать.

Маур закивал. Он жестами показал, как выходит из дома, а они закрывают за ним дверь.

― Нет. Ты что с ума сошел? ― Генри встал перед дверью.

Дом тряхнуло сильнее, чем прежде. Стол подпрыгнул, стул перевернулся и упал на коленку шокированной Флоре. Маур убрал за пазуху нож и достал из коричневых ножен на поясе два клинка, длинных и сверкающих. Два безумных глаза молили Генри отойти в сторону.

― Маур, я приказываю… ― начала Флора, но стоило Мауру глянуть на нее, как она осеклась.

Генри колебался. Дом продолжал неустанно сотрясаться, словно снаружи колючий ствол раз за разом хватала огромная ладонь и натягивала его, как тугую веревку рогатки, готовясь к очередному выстрелу.

― Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. ― Генри отошел в сторону, не обращая внимания на причитания Флоры. Маур кивнул и бросился к двери. Отворив ее, он с клинками направленными вниз с разбегу спрыгнул с цветка. Генри, поджав губы, закрыл дверь, и поднял с пола копье. Видно было, что в стражнике борются сомнения. ― Черт! Принцесса, простите, я не могу!

― Нет! Генри! ― только и успела выкрикнуть Флора, как и второй стражник, схватив в прихожей новый перламутровый зонт Марты, полетел вслед за товарищем.

Толчки прекратились. Смолл, все еще ожидавший тряски, осторожно выглянул в окно, но в таком плотном тумане не возможно было рассмотреть что-либо. Артур с Мартой молчали. Всепоглощающую ночную тишину нарушал лишь удаляющийся вой. Принцесса сидела на деревянной скамье, не мигая смотрела перед собой и дрожала.

― Они в-ведь в-вернутся? ― спросила она. В ногах у нее валялись перевернутые медные с опаловыми вкраплениями миски и алюминиевые кастрюли, осколки вазы и деревянные ложки плавали в луже вишневого морса.

― Нет. ― Смоллу хотелось бы ее утешить, но врать он не стал. ― Те, кто уходит в туман, не возвращаются. Каждый ребенок в Долине это знает.

― Принцесса, ваши стражи ― хорошо обученные воины, если кому и под силу вернуться обратно, то только им. ― Марта глянула на сына и мотнула головой. ― Ни к чему раньше времени их хоронить. Вы, наверное, проголодались, хотите я разогрею вам мяса?

― Спасибо, М-марта. Вы так добры ко мне. Но если позволите, я сразу отправлюсь спать. Боюсь, что после… после всего этого, у меня и кусок в горло не полезет.

― Как вам будет угодно! Смолл, проводи принцессу на второй этаж, а мы с отцом приберемся.

― Флора, ― сказал парень, и ступил на крутую скрипучую лестницу. ― Пойдем.

Принцесса легонько кивнула, и они вместе с юношей поднялись наверх.

Чердак представлял собой небольшое чистое помещение с низким заостренным, как верхушка обелиска, потолком. К тумбе возле одной из кроватей был прибит металлический держатель, в котором стояла банка, кое-как справляющая с ролью светильника. В банке резвились светящиеся жуки. Слева от круглого окошка с деревянной створкой стоял высокий узкий шкаф, наверняка некогда доверху наполненный книгами. Сейчас толстые кожаные тома и тоненькие пожелтевшие сборники рассказов отдыхали на полу.

― Где тебе хочется лечь? ― мягко спросил Смолл Флору и, опустившись на корточки, принялся бережно поднимать книги.

― Ты ведь спишь возле окна? ― догадалась принцесса. Над кроватью у окна висела местами дырявая карта Фондории, а слева от нее из стены торчала скругленная в форму рога решетка, из которой выглядывали охряные свитки.

― Ага. Но если ты…

― Нет. Пусть все так и останется. Я лягу на свободную койку.

Флора попросила парня отвернуться, после чего сняла платье и повесила его на изножье кровати. Затем чуть было не позвала служанку Карен с просьбой разбудить ее пораньше, но вовремя вспомнила, что она не дома. Тут нет ни ее друзей, ни отца, ни верных поданных, а теперь нет и доблестных стражей, готовых в любую минуту отдать за нее жизнь. Она залезла в кровать и укрылась шерстяным одеялом в мягком пододеяльнике.

Смолл уложил все книги обратно на полки и поглядел на девушку. Она повернулась на бок и беззащитно поджала ноги к груди.

― Если тебе вдруг станет страшно… ну или ты просто захочешь с кем-то поболтать, можешь смело будить меня, ― сказал Смолл. ― Все равно думаю, что после сегодняшнего я вряд ли усну.

― Я тоже, ― участливо отозвалась Флора. ― Смолл…

― Чего?

― Почему ты так сильно рвешься из родного дома?

― Наверное, по той же причине, по которой ты покинула Древо.

― Этого не может быть, ― уверенно заявила Флора.

― Почему?

― Я хотела повидаться с одним человеком.

― Так я тоже хочу повидаться с людьми, ― усмехнулся Смолл. ― А что это за человек, раз перед ним не устояла сама фондорийская принцесса?

― Тебе незачем это знать, ― ответила Флора, но несколько молчаливых мгновений спустя передумала: ― Ладно, один парень. Винижер.

― Дай угадаю у него чистое бледное лицо, короткие волнистые волосы, широкие плечи и неотразимая улыбка? ― Принцесса лежала спиной к Смоллу, но Смолл все равно заметил, как шевельнулась ее щечка в полуулыбке.

― Все мимо.

― Он узенький, как ты?

― Ничего я не узенькая! ― Флора резко повернулась на другой бок. ― Девушке ни к чему быть широкой, как эта кровать или как ты.

― Приятно, что сама принцесса считает меня широким.

Флора прищурилась, и Смолл ухмыльнулся.

― Придумываешь, чем бы таким хлестким ответить?

― Нет. Смотрю на тебя и не могу понять, почему ты мне показался широким… Как там говорил Сэр Дарджер: «Глаза последнее, чему следует доверять»?

Смолл рассмеялся, громко и легко.

― А ты забавная, ― сказал он и плюхнулся в кровать. ― Что ты видишь перед сном, когда закрываешь глаза?

Флора нахмурилась, сбитая с толку резкой сменой темы разговора.

― Много всего личного, ― ответила она.

― О непристойном можешь не рассказывать. Так что же ты видишь?

― Хм… когда как. Иногда просто сплошную темень. Я лежу и прокручиваю в голове последние разговоры, думаю, что могла ответить на ту или иную фразу иначе. А иногда вижу красочные балы, прекрасные платья или красивые места, которые я видела лишь на картинах. Мне нравится представлять себя взрослой леди. Не принцессой, а настоящей королевой. И еще я обожаю летать. Часто мысленно прыгаю с Древа и парю над облаками, это так здорово!

― Ты не обделена фантазией, ― заметил Смолл. ― Я вот, когда закрываю глаза, непременно вижу новые неизведанные уголки нашего мира. Я вижу, как взбираюсь на верхушку Фондорийского Древа и подобно летунам борозжу облака, ― в этом мы с тобой похожи. Я вижу, как в маленькой лодке сплавляюсь вниз по реки Мурси прямиком в накрытую Атласным грибом деревеньку. Я вижу, как открываю новые неизведанные острова за Большим морем. Возможно там крошечные деревья, а трава едва достает до колен. Или же, вообще, эти острова находятся в огромных мыльных пузырях, которые висят над землей.

― Остров в мыльном пузыре? ― Столь безумных и глупых идей Флоре не доводилось слышать. ― Ты больной на всю голову!

― Может быть! ― не стал возражать Смолл. ― Но я ничего не хочу менять. Впереди у меня вся жизнь. Кто знает, быть может, и острова в мыльных пузырях сумею найти…

― Значит, станешь их первооткрывателем?

― А то! Обо мне будут слагать легенды. Первый житель Туманный Долины, открывший скромную деревеньку Мыльный Пузырь.

― Хотела бы я там побывать.

― Как отыщу ее ― дам знать.

― Договорились! ― воскликнула принцесса.

― Нужно скрепить наш договор крепким рукопожатием, ― сказал Смолл, затем подошел к кровати принцессы и протянул руку.

― Это обязательно? ― нахмурилась она.

― Не знаю, как ведутся дела у тебя на Древе, но в Долине это обязательно. ― Смолл придумывал на ходу, на самом деле ему просто не терпелось подержать ладонь Флоры в своей руке.

― Ладно, ― Флора наполовину выбралась из-под одеяла, и Смолл пожал ее гладкую, как кожа младенца, и холодную, как утреннее крыльцо, ладонь. Пухлые губы принцессы изогнулись в полуулыбке. Смолл разглядел очертание розоватых сосков под тонкой майкой девушки и возбудился.

― Ну… ― сказал он сбивчиво, ― договор заключен…

― У тебя горячая ладонь, ― Флора отпустила его руку, но прятаться под одеяло не спешила. Она чувствовала странное желание показать себя Смоллу. И дыхание у нее учащалась. ― Пальцы просто огромные, а мозоли на них грубые, как кора.

― Без мозолей в Туманной Долине никуда, ― Смолл сглотнул, видя, как принцесса заерзала на кровати, сдвинув одеяло ниже пупка, ― они, как щиты, спасают руки от веревок.

― А они болят? ― Флора, как могла, пыталась продлить этот момент, пыталась не позволить Смоллу отвернуться. Не принужденно спускала мягкую наволочку с бедер, все ниже и ниже. Тело ее горело.

― Лишь иногда, ― Смолл шагнул вперед, раскрыл ладонь и медленно провел пальцем по желтовато-оранжевой мозоли. ― Порой они срываются, унося с собой островки кожи. Это неприятно. Но потом ранка заживает, затягивается тонкой пленкой и долго тебя не беспокоит. Боль уходит, каждое следующее соприкосновение с веревкой доставляет удовольствие. Главное потерпеть.

― И ты уверен, что это того стоит? ― тихо с придыханием спросила Флора, приоткрыв рот.

Лестница ворчливо заскрипела. Принцесса дернула плечами и бросилась на подушку, не забыв спрятаться под одеялом. Смолл тоже сел в кровать и сделал вид, что разглядывает жучков в банке на тумбе. Ожидание тянулось, никто наверх не поднимался. Наконец лестница скрипнула еще разок и все затихло.

«Мама выливала в решетку воду», ― подумал Смолл и громко вздохнул.

Флора, лежа на спине, молча разглядывала сужающийся к верху потолок и остывала внутри. Ей любопытно было, что успел разглядеть Смолл и что при этом почувствовал, но спросить его прямо она ни за что не осмелилась бы. «Хватит и того, что он покраснел, ― думала она. ― Да и что вообще сегодня на меня нашло?».

Был вопрос, который принцесса задавала каждому мало-мальски интересному ей человеку, проверяя его. Она считала, что ответ на этот вопрос глубоко раскрывает людей.

― Смолл, ты веришь в любовь? ― повернувшись лицом к парню, поинтересовалась она.

― Верю ли я в любовь? ― Смолл выгнул бровь. ― Что такое любовь, по-твоему?

Флора нахмурилась: обычно ей отвечали сразу.

― Это известно всем. Это чувство, возникающее между людьми. Это в какой-то мере одержимость и привязанность к кому-либо. Это тонкая связь между двумя телами и душами. ― Она услышала, что Смолл усмехнулся и насупилась: ― А по-твоему это что?

― Любовь ― это когда один человек делает вид, что не замечает всех тех гадостей, которые делает второй.

― Или он ему их прощает…

― Нет, он их именно не замечает. Причем, даже специально. ― Смолл вспомнил мать. Как же часто она слепа по отношению к отцу. Сколько всего плохого он делает, а она все так же улыбается ему, все так же кормит его, все так же согревает его постель. ― Любовь ― это вранье, придуманное людьми, которые не выносят одиночества. И это единственное вранье, в которое я верю.

― Единственное вранье, в которое ты веришь, ― повторила Флора ели слышно. Никто ей так не отвечал, все говорили красивости, пытались произвести на нее впечатление… но не Смолл. ― Тихой ночи, ― пожелала она, повернувшись на другой бок.

― Тихой, ― отозвался Смолл, запрокинув руки за голову.

Глава 4. Просьба принцессы

Старшие Уиткинсы всю ночь провели на ногах, ожидая возвращения стражей. Артур каждый час наливал себе кружку эля со словами «Сегодня можно», а Марта пила чай с имбирем. Они не разговаривали и лишь изредка обменивались многозначительными взглядами.

«Столько лет живем здесь. Столько трудностей преодолели. Но это… ― думала Марта. ― Дом всегда был нашей крепостью. Неважно солнце или туман за окном, внутри этих деревянных стен мы всегда чувствовали себя в безопасности. А сейчас? А что сейчас? Я боюсь даже закрыть глаза. Хорошо хоть Монти не тут. Он бы всего этого не вынес».

«Правильно ли я поступил, что не отправился следом за стражами? ― думал Артур. ― Я глава семьи, защитник этого цветка, но я ничего ни сделал ради нашей безопасности. Когда дом начало трясти, я растерялся. Знал ведь, корни меня подери, что должен действовать, но застыл. У того стражника губы так плотно сжались, что он прошелся по ним лезвием, чтобы заговорить. Не хрип и не кровь напугали меня, а глаза. Знающие глаза. Тот стражник знал, что скрывается в тумане. И в его глазах отражался ужас. Так смотрит на тебя секач, осознавая краешком своего примитивного сознания, что скоро подохнет. Он признает поражение, но, следуя инстинктам, все же делает последний выпад острыми жвалами. Так поступил и тот стражник. Его напарник бросился ему на выручку, а я просто закрыл за ним дверь. Слабак! Да, я могу утешить себя мыслью, что пусть лучше погибнут двое, чем трое. Но это будет жалкая отмазка. Я струсил. Не был готов столкнуться со своими страхами».

Пока Артур занимался самобичеванием, его сын, погрузившись в раздумья, сидел на крыше возле дымовой трубы. До восхода солнца оставалось еще немало времени, но вой уже стих, а плотный туман хозяйничал ниже крыши. У Смолла не получалось расслабиться. Несколько раз он запрокидывал голову и заставлял себя разглядывать созвездие павлина, но интерес к сверкающим на небе точкам, как дремал, так и не думал просыпаться. Смолл не переставал думать о вчерашнем дне.

Маур с окровавленными губами настолько ясно врезался ему в память, что он испытывал желание художника запечатлеть на холсте овладевший им образ. «Они привели эта», ― снова и снова возвращался Смолл к словам стражника, и его пробирало до мурашек. Это значит, что по туману кто-то свободно бродит? Но кто они? И кого они привели? «Не можешь ты говорить, от страха или от чего еще ― не важно. Не можешь и не можешь. Зачем губы-то резать, когда легче потребовать перо и чернила? Это их на Древе так учат?»

Смолл поглядел в непроницаемый туман.

― Какие монстры прячутся в белой пустоте? ― тихо спросил он у себя. ― И монстры ли вообще? ― Смолл сжал в ладони гладкую ручку зонта и, подавшись неожиданному порыву, немного съехал вниз по черепице. ― Совсем немного… Один прыжок… Правда так близко, но увижу ли я ее? Если бы знал наверняка, спрыгнул бы?

― Смолл! ― услышал он голос Флоры. Попытался встать. Подошва сапога скользнула по черепице, и Смолл, падая боком на крышу, чудом успел схватиться за железную корягу, торчащую под трубой, и повис. Сердце у него в груди загромыхало. Не готов он прыгать, не готов он, пусть даже ради правды, рисковать жизнью. ― Смолл! ― раздался голос принцессы.

Теперь парень полез к люку неторопливо и аккуратно, словно сам он был хищником, а люк ― его добычей. Как добрался до люка, выдохнул, и по лестнице спустился на чердак.

― Уже проснулась? ― спросил он.

Принцесса взволнованно теребила наволочку, а когда услышала вопрос, то быстро-быстро кивнула.

― У меня есть к тебе просьба, ― не сказала она, а скорее выплюнула фразу, как одно длинное слово. ― Ты можешь проводить меня домой?

― Чего? ― переспросил Смолл, не потому, что не разобрал слов, а потому, что просто хотел услышать это снова. Не каждого простолюдина королевская кровь просит об одолжении, да еще и о таком.

― Ты можешь проводить меня домой? ― повторила Флора, вцепившись пальцами в одеяло. ― Если мои стражи не вернутся, ― добавила она голосом человека, смирившегося с утратой, но не хотевшего показывать это.

― Почему ты просишь именно меня? ― Смолл и сам не знал, какой ответ его бы устроил.

― Ты ведь хочешь путешествовать. Вот я и подумала, что ты, это… может быть, захочешь составить мне компанию. ― Принцесса покраснела и опустила взгляд. Она привыкла приказывать, а не просить, и чувствовала себя до жути неловко. Сердце колотилось у нее в груди, как после полета на бородатом хищнике. Флора боялась, что Смолл не согласится. ― Ну, так ты проводишь меня?

― Не думаю, что это хорошая идея, ― честно сказал Смолл, все для себя уже решив.

― Ладно, забудь! Я не должна была просить тебя об этом. Я понимаю, что ты мне ничем не обязан. Глупо получилось.

Смолл усмехнулся.

― Ты всегда так тараторишь, когда волнуешься?

«Ну вот почему я не могу по щелчку пальцев создать между нами бетонную стену или повернуть время вспять, чтобы избежать этого позора?», ― мысленно простонала Флора.

― Это выглядит очень забавно, ― Смолл так крепко сжал пальцы в кулак, что костяшки побелели. ― Я провожу тебя домой.

― Но… ― опешила девушка, ― ты ведь сказал, что это плохая идея.

― И не откажусь от своих слов. Идея действительно плохая. Но меня это никогда не останавливало. Только… только у меня есть условие.

― «Условие»? ― Флора сглотнула, напрягшись изнутри. ― Какое?

― Ты кое-что сделаешь для меня.

― «Кое-что»? ― Флора задержала дыхание, боясь услышать ответ.

― Ты поможешь мне поступить в Академию Королевских Летунов, ― серьезно сказал Смолл. Он понимал, что вправе просить об одолжении, но все равно испытывал скверное чувство. ― Я бы и сам поступил, мне осталось накопить пятьсот серебряных, но раз нам с тобой по пути…

― Да! ― облегченно воскликнула Флора. ― Конечно, я тебе помогу. Я уж думала, ты попросишь…

― О чем? ― перебил Смолл и нахмурился.

― Не важно, ― она натянула улыбку. ― Уже не важно. Смолл, у вас тут есть ванная комната?

― Нет, что ты, мы как грызуны вылизываем себя. Хочешь, научу?

― Очень смешно.

― Ладно, идем, ― сказал Смолл. ― Покажу где.

Принцесса попросила Смолла отвернуться и выбралась из-под одеяла. Каштановые волосы ниспадали на тонкую полупрозрачную майку, на шеи висел пятиугольный медальон с опалом в центре. При тусклом, но пронизывающем чердак освещении, что создавали жуки в банке, тончайшее нижнее белье едва скрывало наготу Флоры.

Флора надела платье, и Смолл указал ей на нужную дверь. Ванная комната была пристроена к чердаку Уиткинсов подобно балкону. Небольшое прямоугольное помещение без окон с железным решетчатым полом, позволяющим воде, льющейся из бочки, прикрепленной к стене, сливаться с цветка на землю.

― Вода холодная, решетка ледяная, к телу пристают комары и мошки. А еще иногда сюда залетают мелкие рыбки, страшно кусачие. Ты от них воинственно отмахивайся, главное, и останешься целой. ― Смолл улыбался во весь рот.

― Что тебя так веселит? ― насупилась принцесса. ― Мои будущие страдания?

― Твое выражение лица.

― А что с ним не так?

― Был у меня знакомый, у него отец торговал удобрениями. А жить с удобрениями, сама понимаешь, все равно, что стать удобрением. Так вот, сколько раз я этого знакомого не видел с девушками, выражение их лиц было в точности, как у тебя. Создать семью они хотят, но понимают, что придется жить среди дерьма. ― Смолл хохотнул.

― Ничего у меня не такое выражение. Холодная вода и холодная, что я больших неудобств не встречала? ― с вызовом сказала Флора. На самом деле больших неудобств она и правда не встречала, но сознаваться в этом, на радость Смоллу, принцесса бы не стала. Уж пусть лучше считает, думала она, что это для меня ерунда.

― Дальше сама разберешься? ― он выгнул бровь.

― Нет, что ты, мы обычно по десять человек в ванне моемся. Как я одна-то справлюсь?

― Будешь помирать, зови.

Смолл, хмыкнув, отправился собирать вещи в дорогу, а принцесса разделась и приняла первый за два дня пути душ. Холодная вода, надоедливые мошки и решетчатая пропасть под ногами прилично мешали столь любимой и необходимой для девушки процедуре, но нежелание, оставаться грязной, взяло вверх.

― Смолл, тут нет полотенца! ― позвала Флора, дрожа от холода, когда вымылась.

― Подожди немного! ― крикнул Смолл и взял первое попавшееся под руку полотенце. ― Все, возле двери. Открывай.

Флора на миг приоткрыла дверь и мокрой рукой схватила полотенце.

― Спасибо.

Полотенце приятно пахло мускатом. Принцесса представляла, как ее тело вытирают мощные мужские руки, как у Смолла. Плавно и нежно они путешествовали по изгибам тела, не обходя стороной самые чувствительные места. Вот уже три года, с тех пор, как Флоре исполнилось пятнадцать, каждое вытирание превращалось для нее в приятную игру.

Когда принцесса на цыпочках вышла из ванной, то услышала внизу голоса.

― Это даже не обсуждается! ― прогремел Артур. ― Пообещал он! О чем ты вообще думал? Тебе и восемнадцати нет! Отведет он принцессу, видите ли… Не смеши! Я бы и одного тебя не пустил, а с ней и тем более. Твое легкомыслие погубит ее. До Фондорийского Древа девять дней неизвестного для тебя пути.

― Артур, перестань, ― взмолилась Марта.

― Я ходил в подземную деревню! ― возразил Смолл. Подземная деревня была третьей остановкой в наспех придуманном маршруте к Древу.

― Но не один! Как ты вообще собираешься идти туда, где никогда не был? Дай угадаю ― по карте? Это слишком опрометчиво, сын. Картографам мало платят, они выполняют свою работу, спустив рукава. Я не дам тебе погубить себя и принцессу заодно. Есть надежные люди, которые справятся с сопровождением Флоры лучше тебя.

― Да тебе просто понравилось отдыхать! ― Флора осторожно спустилась по лестнице и увидела, как красный Смолл орет на отца. ― Удобно, когда сын горбатится за тебя, да? Очень удобно. После этого, ой как не хочется возвращаться к работе? Или я не прав? Чьи же деньги, если не мои, ты будешь пропивать в таверне?

― Замолчи! ― потребовал Артур, заметив испуганную принцессу.

Марта влезла в прореху между мужем и сыном.

― Прекратите, сейчас же! ― вскричала она.

― Я скажу тебе чьи… ни чьи, ― не унимался Смолл. ― Не будет у тебя денег на эль, нечего будет сплавлять за игрой в камни. Как же жить тогда? Как же жить, если нет тайников сына, которые бы ты мог вскрыть? И купить себе новые кожаные сапоги. Я ведь деньги коплю не просто так. Я хочу свалить отсюда, свалить так далеко, как только смогу. Встать на ноги. Затем вернуться и изменить, корни меня подери, это место. И я тебе не позволю помешать мне, слышишь? Не позволю! Сколько бы ты не старался. ― Смолл умолк, тяжело дыша.

― Накричались? ― Марта грозно перевела взгляд с сына на мужа. ― Мне стыдно за вас перед принцессой.

― Он первый начал, ― буркнул Смолл, тыча пальцем в Артура.

― Этот «Он» ― твой отец! ― строго напомнила Марта, повернулась к Флоре и заговорила мягче: ― Принцесса, вы уж простите их за чрезмерную вспыльчивость. Они не хотели вас напугать. С рассветом мы отправим вас к смотрителям. Они проводят вас домой, обещаю.

Смолл обернулся, весь красный, и поглядел на Флору. В его ореховых глазах отражалась глухая мольба. Он словно говорил: «Скажи, что ты против. Скажи, что пойдешь со мной». Но Флора не могла этого сказать. Она уже жалела о просьбе, жалела о том, что своим эгоистичным желанием нарушила гармонию в семье Уиткинсов.

― Хорошо, ― прошептала она. ― Простите… я не хотела, чтобы вы ссорились из-за меня.

Еще мгновение назад Смолл был зол и на мать, и на отца, и даже на согласившуюся с предложением матери принцессу, но, услышав последние слова, он тут же остыл.

― Ты тут ни при чем, ― успокоил Смолл девушку. ― Я во всем виноват. Не стоило мне выходить из себя.

― Наконец-то слова взрослого человека, ― елейно проговорил Артур, но Марта бросила на него такой уничтожающий взгляд, что он, прочистив горло, добавил: ― Наверное, и я погорячился.

― Только из-за принцессы я не лишу вас завтрака, ― заключила Марта, сложив руки на большой груди. ― Флора, вам хватило бочонка для принятия ванны? У нас на чердаке стоит два запасных, если вы…

― Нет-нет, не беспокойтесь, мне всего хватило. ― Губы Флора изогнулись в улыбке. ― А кто такие смотрители?

― Типы в дурацких шляпах, ― буркнул Смолл. Смириться с тем, что его отправка к Древу снова откладывается, было нелегко.

― То, что у тебя ее нет, не значит, что она дурацкая, ― сказал Артур. ― Это стражи порядка Туманной Долины. Один талантливый местный художник…

― Пьяница, ― поправил Смолл.

― …нарисовал меня в компании Квортина Флюкса ― важного смотрителя. У нас где-то была картина. ― Артур принялся метаться по первому этажу, громыхая дверцами шкафов в поиске великолепия, коим он хвастался перед каждым гостем. ― Дорогая, ты не видела ее? Она же недавно лежала тут…

― В углу прихожей посмотри, ― не оборачиваясь, бросила Марта. Она возилась с котелком у печи. ― Вчера, во время землетрясения картина выпала из шкафа и…

― Не говори, что она треснула, ― простонал Артур и упал на колени в прихожей. Ухватившись за сосновую раму, он перевернул картину и расстроенно фыркнул. ― Краска сошла в нескольких местах, но искусство и не такое переживет.

Старший Уиткинс положил картину на стол перед Флорой и довольно задрал рукава рубахи, готовясь к комплиментам. Смолл зевнул. Он столько раз видел этот ритуал хвастовства, что наизусть выучил, наверное, все возможные реплики восхищенных гостей. Чаще всего они говорили: «Какая красота (великолепие), Артур!» или «О, корни мои, точная копия вас!». На счет «точной копии», думал Смолл, они просто издевались. Там и о мелком сходстве речи не шло. Глаза вместо широких ― узкие, губы не тонкие и бледные, а яркие и полные, горб на носу сказочным образом исчез, брови поредели, а ямку на подбородке талантливый художник и вовсе закопал. Квортин походил на себя еще меньше, только его одежда обладала аутентичностью.

Принцесса молчала.

― Как вам? ― нетерпеливо спросил Артур, и девушка вздрогнула.

― В жизни в-вы красивее, ― поспешно ответила она и резко встала. ― Можно дождаться завтрака наверху?

Марта взволнованно обернулась.

― Вы себя плохо чувствуете?

― Нет-нет, мне нужно подумать. Смолл, поднимешься со мной?

Смолл нахмурился и тоже встал. Под пристальными взглядами родителей он проследовал за принцессой на второй этаж. Флора села на кровать и ладонями закрыла лицо. Плечи ее задергались. Когда она убрала руки, Смолл увидел слезы.

― В чем дело? ― растерялся он. ― Флора, что случилось?

― Говори тише, пожалуйста, ― попросила она дрожащим голосом.

― Почему? Объясни мне…

― Я могу тебе доверять? ― наивно спросила она.

― Конечно можешь, ― заверил Смолл.

― Я покинула Древо Оайамо в сопровождении двенадцати стражей. Мне безумно хотелось прогуляться по окраинам, и я настояла на том, чтобы до загона бородатых хищников, что находилось в дне пути, мы шли пешком. Это было плохой идеей, отец бы ни за что такое не одобрил. Артур говорил правду, картографам платят слишком мало. Мы шли, ориентируясь по карте, и заблудились в Молчаливом Лесу. Быстро темнело, стражники волновались. Никому не хотелось оставаться на ночь в тумане. Когда мы вышли из леса, туман висел над нашими головами, а впереди простиралось ущелье. Генри увидел табличку, на которой было выбито название близлежащей таверны, и мы бегом пустились, следую по указателю.

Флора перевела дыхание и продолжила:

― Это была ловушка. Нам устроили засаду разбойники и, защищая меня, погибли десять человек. ― Флора вздрогнула и замолкла. Слезы обильно орошали ее нежные розовые щеки. Смолл не понимал, к чему она ведет, но торопить не собирался. ― Все дело в разбойниках. У них были те цветочные шляпы…

Смолла передернуло.

― Ты уверена?

― Один из них прижал меня к себе, его шляпа съехала на бок и… и этот мерзкий лепесток ромашки прошелся по моему лицу. Это ваши смотрители, Смолл, они напали на нас. Я боюсь твой отец, может быть…

― Нет, он на такое не способен.

― Но…

― Картина для хвастовства, не более.

― Пообещай, что вы не отдадите меня им, ― Флора схватила руку Смолла.

Смолл не колебался. Он с детства испытывал неприязнь к смотрителям и считал их высокомерными и алчными. Когда Квортин приходил к ним в гости, Смолл либо прятался на чердаке, либо с презрением рассматривал пузатого стража порядка, который непременно рассказывал историю, обличающую всю его важность. Парня просто тошнило от тлетворного тщеславия, буквально выходящего из тела хвастуна вместе с потом. Он не понимал, как вообще можно быть таким. Но оказалось, что Смолл судил лишь маску, в то время как за ней прятались настоящие убийцы. Сказав Флоре «обещаю», Смолл так же пообещал и себе, что первым делом, как встанет на ноги, он разберется с мерзавцами.

***

Сидя за столом напротив отца, Смолл мысленно прощался с домом. Наверху мать подбирала одежду Флоре; был слышен звонкий девичий смех. Котелок шипел в каменной печи, пряный аромат супа разливался по комнате. За окном висел предрассветный полумрак. Туман почти рассеялся, и от цветка к цветку летали разноцветные стайки сонных рыбешек.

Артур барабанил пальцами по столешнице и разглядывал сына.

― Ты втютюхался? ― наконец прервал он неловкое молчание.

Смолл поднял на отца глаза.

― Кто так вообще говорит?

― Молодежь, разве нет? ― сказал Артур. ― Неважно. Важно вот что. Эта юная леди смогла забраться к тебе сюда? ― Он коснулся груди и ухмыльнулся. ― И чуть пониже.

― Не говори глупостей.

― Я видел, как ты смотришь на нее. Она явно очаровала тебя.

― Никто меня не очаровывал, ― не согласился Смолл.

― Я хотел лишь сказать, ― ухмылка исчезла со смуглого лица Артура, ― что не нужно дарить себе пустые надежды. Она уедет, и больше вы не увидитесь, будь к этому готов.

― Да я уже готов.

― Ну-ну. Найди себе кого-нибудь из местных. Столько вокруг одиноких красавиц…

― Отец, завязывай, ― попросил Смолл, теряя терпение.

― Меня это беспокоит, сын. После Селии… ты перестал общаться с девушками, и… ты начал срываться на меня.

Имя «Селия» обожгло память Смолла раскаленным чугуном.

― Ты сам виноват, ― сквозь зубы процедил он.

― Виноват в том, что сделал ее шлюхой?

Смолл вспомнил свой шестнадцатый день рождения. Селия Жгут ждала его возле Вечной хризантемы в темных брюках и белой легкой рубашке. Когда он окликнул ее, она бросилась ему в объятия, засыпая его щеки горячими поцелуями, а уши ― забавными пожеланиями. Смолл не хотел, чтобы это прекращалось. Он втайне был влюблен в девушку с десяти лет и восхищался каждым ее движением. Смолл, как подобает кавалеру, придумал маршрут прогулки, но Селия неожиданно предложила ему пойти к ней в гости. Он отказал бы любому, кто предложил бы ему провести солнечное время в помещении, но не Селии. Она умела убеждать.

После смерти отца Селия жила с матерью, но в тот день тети Марии, как ее звал Смолл, не было дома. Смолл ясно помнил мягкую спинку скамейки и шершавую столешницу на кухне Жгутов. Помнил, как часто он шутил. Помнил, как заливисто смеялась его подруга. Помнил горьковатый и обжигающий вкус вина. Помнил засоленные грибы под закуску. Помнил, как они танцевали и пели. Помнил, как Селия села ему на колени и шепнула на ухо: «Чего ты хочешь?».

Пойло ударило Смоллу в голову, он осмелел и попросил у девушки поцелуй. Отпечаток ее мягких чувственных губ до сих пор ощущается на его губах. На этом Селия не остановилась. Смолл плохо контролировал себя, все происходило как во сне. Губы. Шея. Ключица. Смолла вернул к реальности очередной вопрос. «Чего ты хочешь?». Груди красной от смущения Селии маячили перед лицом. Пальцами Смолл нащупал след от резинки брюк на бедрах девушки и утонул.

Шестнадцатый день рождения был лучшим днем в жизни Смолла. На следующее утро парень чувствовал себя всемогущим. Наскоро позавтракав, он побежал к Селии. Они не договаривались о встрече, Смолл хотел сделать ей сюрприз. Добравшись до ее цветка, он поднялся по веревочной лестнице на крыльцо и застыл. Из-за приоткрытой входной двери доносились приглушенные стоны и шлепки.

Смолл влетел в дом, и кровь хлынула ему в голову. Голая Селия грудью лежала на столешнице, позади нее бедрами работал смотритель со спущенными штанами.

― Тварь! ― взревел Смолл и бросился вперед, но Селия подняла на него блестящие от слез глаза и мотнула головой.

― Не надо, ― шепнула она.

― Что? ― вскричал он.

― Это моя работа, ― произнесла Селия страшные слова.

Мужчина заметил Смолла и огромными ладонями вдавил девушку в стол.

― Я скоро закончу, жди, ― сказал он и, кряхтя, добавил: ― Снаружи, дубина.

Руки Смолла тряслись от злости, никогда еще он не хотел кого-то так сильно убить. Глаза невольно замечали предметы, которыми сподручнее проломить череп, ― увесистую глиняную статуэтку трехрукого бога, тяжелый стул, кочергу, лопату; ноги, готовые взорваться, горели. Шлеп-шлеп-шлеп. Мужчина пыхтел. Шлеп-шлеп-шлеп. Мужчина ахал и охал. Шея Смолла превратилась в монолит, он не мог отвести полный ненависти взгляд от любимой девушки.

― На колени, ― приказал мужчина, и Селия, повернувшись, съехала на пол. Схватив девушку за шелковистые волосы, он бросил Смоллу: ― Отвернись хотя бы, корни тебя подери, ― и заработал бедрами и руками еще быстрее, прижимая голову Селии к себе.

Смолл дождался, пока мужчина уйдет и кинул стыдливо сжавшейся и измазанной подруге халат. Ему было невыносимо больно смотреть на нее. Восхитительный образ Селии, создавшийся в мыслях Смолла за годы знакомства с ней, крошился, как гипсовый слепок.

― Это единственный способ выжить нам с мамой, ― робко начала Селия, потупив взгляд. ― До этого мама… Но она стареет и…

― То, что было вчера… ― Смолл заставил одеревенелый язык двигаться.

― Твой отец, ― ответила она, ― он мне заплатил.

Больше Смолл ничего не хотел знать. Он убрался из дома Жгутов, ставшего теперь домом разврата, и больше в него не возвращался. Следом за лучшим в жизни Смолла днем, последовал худший.

― В этом виновата жизнь, ― грустно сказал Смолл отцу. ― Ты виноват лишь в том, что сделал больно мне. Если до того момента нас связывали стальные узы, то сейчас это нитки, которые вот-вот порвутся.

Артур не нашел, что ответить.

Скоро вернулись Марта с Флорой, и все сели завтракать. Смолл молча уплетал суп, наслаждаясь разговорами кухонной утвари. Ложки звенели, делясь с мисками секретами, металлические чашки стучали, обменивались мыслями со столом. Стулья изящно поскрипывали, и этот скрип казался Смоллу глубоким стихотворением.

Симфонию столовых приборов и мебели нарушил мелодичный голос Флоры:

― Марта, вы великолепно готовите! ― воскликнула она, черпачком выливая к себе в металлическую чашку суп из лапок секача. ― В жизни ничего вкуснее не пробовала.

― Я так рада, что вам понравилось, ― отозвалась Марта, сияя. Смолл всегда в глубине души знал, что мать мечтала родить дочь, и сейчас это было особенно заметно. То, как она держалась с Флорой, было не почтенное отношение простолюдинки к ребенку королевской крови, а ласковое чувство матери к своему дитя.

― Смолл, ты долго с ним провозился? ― поинтересовался Артур.

― С кем? ― переспросил Смолл.

― С кем, с кем… с жуком.

― Дольше обычного. Вместе с самкой приманил самца. Пришлось побегать, от зарослей у Вечной Руты до Лужи.

― Так это ты раздобыл эти восхитительные лапки? ― удивилась Флора. По ее щеке стекал жир. ― Ничего себе!

― Да пустяки, ― бросил Смолл. ― У тебя на щеке…

Принцесса поспешно схватила первую попавшуюся тряпку и вытерлась.

― Тебе нравится охота? ― быстро спросила она.

― Отчасти. Выслеживать добычу интересно, сооружать приманки весело, но вот убивать…

― Сын, ты же помнишь главное правило охоты? Выживает сильнейший.

― Думаю это правило применимо не только к охоте. Постоянно люди, по той или иной причине неспособные раздобыть пищу или найти кров, погибают. Если у тебя есть семья, ты можешь обеспечить себе достойную старость. В ином случае, последние дни своей жизни ты будешь подобно тому же секачу выживать. Ты полностью отдашься инстинктам. В Туманной Долине нет ни одного человека, чей возраст перевалил бы за полтинник. Это неспроста. Я как-то прочитал в одной книге, что нет ничего более глупого и наивного, чем считать, что этот мир создан для людей. Все говорят о гармонии природы. Но это же идиотизм. Сильные поедают тех, кто слабее. Разве это гармония? Ежегодно из других деревень приходят вести о наводнениях или ураганах. Разве это гармония? И наконец, туман. Три четверти дня нет возможности покинуть свой дом и спуститься на землю. Что творится там… внизу. Никто не знает наверняка, но все знают, что там скрывается нечто ужасное. Постоянные пропажи людей, вчерашняя тряска… Разве это гармония?

― Вечно ты навеваешь тоску своими мрачными размышлениями, ― заметил Артур, поправив предплечьем светлую кудрявую шевелюру.

Флора поймала себя на мысли, что Смолл совсем не похож на своего отца. У Артура светлые волосы, горбатый нос и голубые глаза. В то время как у Смолла угольно черные волосы, прямой, как у матери, нос и ореховые глаза.

Смолл заметил пристальный взгляд девушки.

― Ну и чего ты так на меня глазеешь?

― Ты больше похож на маму, ― ответила она, сосредоточив внимание на тарелке с жирным супом.

― Но силой он в меня, ― поспешил сообщить Артур. ― И навыки охотничьи у него тоже от меня.

― И вспыльчивый характер, ― добавила Марта, хихикнув. Ее черные кудри были сложены в тройной хвост, который плеткой раскачивался, когда она ходила. Марта казалась Флоре невероятно женственной. Все, что бы Марта не делала, она делала так легко и элегантно, что принцессе невольно становилось завидно. Ведь она бы не смогла так же хозяйничать на кухне, стирать белье, мыть полы и при этом оставаться такой же привлекательной.

Флора покосилась на Смолла. Он на секунду оторвался от миски и кивнул. Пришла пора осуществлять их план.

― Смолл, ― сказал она, ― помнишь ты мне рассказывал про того смотрителя?

― Того, который звал меня на сегодняшнюю игру в таверне? ― небрежно уточнил Смолл.

― Тебя позвали на игру? ― нахмурился Артур. Он считался в Долине опытным игроком, ни одной крупной партий не проходило без него.

― Да, ― отмахнулся Смолл. ― Гос Дум, из смотрителей. Говорит, там все соберутся. Наверняка хочет обчистить меня, наивный.

― А что по ставкам? ― спросила Флора, наблюдая за Артуром.

― Обещал, что они начнут с маленьких ― не больше трех серебряных. Гос сказал, что можно за день с трех поднять до нескольких сотен. При должном умении, разумеется, ― Смолл закинул крючок.

От внимательных глаз принцессы не ускользнула мимолетная ухмылка Артура.

«Все, как и говорил Смолл», ― подумала она.

― Игры до добра не доводят, ― произнесла Марта. ― Даже не думай туда ходить, слышишь?

― А что мне еще делать? Снова охотиться?

― Ты можешь проводить меня, ― предложила Флора. Это была заранее спланированная фраза, но принцесса все равно почувствовала неловкость. И заметила, как Артур на мгновение сжал пальцы в кулак.

― Нет, тебя отец поведет, ― бросил Смолл. ― По дороге на нас могут напасть, я не хочу так рисковать…

― Посмотрите на него: не хочет он рисковать! ― воскликнул Артур. ― До ромашки идти совсем ничего, с этим делом и ребенок управится, а уж такой детина как ты и подавно!

Флора ели слышно выдохнула: сработало.

― Нет, я ее не поведу, ― сказал Смолл, и принцесса напряглась.

«Это уже не по плану», ― подумала Флора.

― Смолл! ― возмутилась Марта, покраснев. Несколько раз она открывала рот, намереваясь вылить на сына все, что у нее вертелось на языке, но тут же закрывала, вспоминая о принцессе. Наконец Марта взяла себя в руки: ― Ты ее отведешь, ― заключила она пугающе спокойным голосом. Спокойным, как спящий вулкан.

― Нет. ― Смолл знал, что скоро произойдет извержение.

― Да!

― Нет.

― Если он не хочет… ― начала Флора. Сердце у нее сотрясало грудную клетку.

― А ну перестань со мной спорить! ― вскричала Марта, но, обернувшись к принцессе, заговорила ласковее: ― Я не вам. Он вас отведет, не волнуйтесь. Я ведь права, Смолл?

― Ну…

― Смолл! ― Глаза Артура смеялись, предвкушая игру, а рот выдавал недовольство.

― Ладно, ― согласился Смолл, ― только давайте тогда уже собираться. Не хочу весь день потратить впустую.

― Я согласна! ― воскликнула Флора, боясь очередных семейных распрей. ― Чем быстрее начнем, тем быстрее я буду дома.

***

Когда со сборами было покончено, Смолл уселся читать. Флора молча наблюдала за тем, как меняется его лицо. Когда герои книги попадали в беду, парень хмурился, но в его глазах загорался интерес. Если же случалась любовная сцена, он всячески старался не показывать никаких эмоций.

Наконец протрубили в рог, оповещающий о восходе солнца.

Смолл тут же вскочил, надел рюкзак, попутно запихнув в него книгу, и побежал по лестнице вниз. Принцесса направилась следом. Марта стояла у открытой двери и махала Артуру. Обернувшись к Флоре, она на мгновение поджала пухлые губы, но тут же заставила себя улыбнуться.

― Вы уж простите моего мужа, у него работа, а после он должен забрать Монти, ― сказала Марта.

― Ничего страшного, ― улыбнулась Флора. ― Если Генри с Мауром придут… ― она запнулась.

― Мы скажем, что вы отправились домой, ― пообещала Марта.

Флора смотрела на эту добрую женщину и едва сдерживала слезы. Она никогда не видела свою мать, та умерла, когда ей было два года, но принцессе казалось, что ее мать должна была быть такой же красивой, ласковой и заботливой, как Марта. Марта приютила ее, накормила, одела, а чем Флора ей отплатит? Уведет с собой ее старшего сына? Давящая боль в груди не давала покоя.

«Ведь она даже не знает, что завтра не увидит Смолла, ― сокрушалась Флора. Она представляла, как спускается туман и представляла, как Марта обеспокоено бегает по дому, как кричит на Артура, как зовет Смолла. ― Не хватит же ей глупости броситься ночью на его поиски. Смолл написал записку, но найдет ли она ее?».

Смолл не мог смотреть на мать, у него щипали глаза. Он думал, что покинуть родной дом будет проще. Собираешь вещи и в путь… дел-то. Но связь с семьей оказалась куда крепче. За годы, что он жил с семьей их сердца ― особенно его и матери ― соединились толстой незримой нитью. И пусть Смолл сейчас был все еще дома, рядом с Мартой, его сердце предчувствовало разлуку, и незримые нити натягивались, причиняя Смоллу боль.

― Смолл, ― глухо позвала Марта.

Он поднял лицо, и в тот же миг Марта бросилась ему на шею и разрыдалась.

― Пообещай, что напишешь письмо сразу, как только доберешься до Древа, ― потребовала она, красная, вся в слезах. ― И пообещай, что будешь цел и невредим!

У Смолла по щекам побежали слезы, он ничего не мог с собой поделать. Он просто прижался к матери и заплакал. Ему было больно, но он чувствовал, что это необходимая боль.

― Как ты поняла?

― Я твоя мать…

― Я хотел оставить тебе записку…

― Знаю…

― А еще монеты, семьсот серебряных… они лежат в подушке.

― Корни святые, откуда ты столько взял?

― Корни помогли, ― признался Смолл. ― Пообещай, что вы справитесь без меня?

― Справимся, мы-то справимся.

― Прячь деньги от отца!

― Он хороший человек, Смолл…

― Но азартный.

Марта отпустила Смолла и поглядела на него красными глазами.

― Когда ты вернешься?

― Когда буду в силах что-то изменить, ― ответил Смолл, рубашкой вытирая слезы.

Марта обернулась к заплаканной принцессе. За годы, проведенные в замке, девушка научилась плакать совершенно бесшумно.

― Простите меня, пожалуйста, ― попросила Флора. ― Из-за меня ваш сын…

― Вы тут не причем, ― мягко сказала Марта и обняла девушку. ― Он бы рано или поздно ушел, это было неизбежно. А так… раз он с вами, я буду самую чуточку, но меньше волноваться.

― Ты врешь, мам, ― протянул Смолл, и Марта улыбнулась, отстраняясь от принцессы.

― Все, идите, ― махнула она. ― Скорее, дайте уже мне поплакать одной.

Смолл в последний раз оглядел дом. Родные деревянные стены, белая каменная печь, возле которой он грелся в непогоду, сосновый стол, гладкий сверху и шершавый снизу. Смолл вспомнил, как часто получал занозы, проводя рукой по обратной поверхности столешницы. Затем задержал внимание на промятой кровати. Как-то раз на ней он застал голых родителей, извивающихся в странных позах. Тогда они сказали ему, что занимались зарядкой. После этого у Артура два года не получалось уговорить Смолла отправиться с ним на зарядку у озера Лужи.

Смолл ненадолго закрыл глаза, запечатав знакомые образы в памяти.

― Ты готов? ― осторожно спросила Флора.

Он кивнул.

― Спускалась прежде на зонте?

― Нет. ― Она однажды останавливалась в таверне на цветке, оттуда ее спускали с помощью неудобного сидения, прикрепленного к бечевке, три крепких стража.

Смолл снова кивнул. Достал зонт и жестом попросил принцессу встать перед ним.

― Обхвати мою шею, подпрыгни и бедрами сожми мою талию, ― попросил он, и Марта хихикнула.

― Что прости?! ― вырвалось у Флоры.

― Я говорю, если ты покрепче не ухватишься за меня, то упадешь и разобьешься. Бух! Запеканка из принцессы.

― Ладно. ― Она сделала то, о чем просил Смолл и вся напряглась. Теперь их лица разделяла воображаемая ладонь, и девушка ощущала горячее дыхание парня. От него пахло потом, пряным супом и душистой травой. Сердце забухало в груди у Флоры.

Смолла такое положение их тел, смущало не меньше девушки. Он старался оставаться невозмутимым, но мысли то и дело возвращались к тому, что ноги принцессы цепко обхватили его талию.

― Держись крепко, ― прошептал он. Принцесса вздрогнула, чуть расслабив ноги, и поползла вниз. Смолл рукой поддержал ее ягодицы и приподнял Флору вверх. ― Я сказал держаться крепко!

Она знала, что должна возмутиться. Никто не имеет права безнаказанно лапать девушку. Но не могла. От этого уверенного прикосновения, тело обдало таким жаром, что принцесса едва нашла силы на то, чтобы хоть что-то ответить.

― П-прости, ― прошептала она. ― До свидания, Марта. Я буду скучать по вас.

― Всего хорошего, милая моя, ― улыбнулась Марта, сквозь застилающие лицо слезы. ― Сынок, береги себя.

― Буду. Я люблю тебя, мам.

Смолл одной рукой обхватил талию Флоры, другой поднял вверх зонт. Затем он ступил на крыльцо и, сказав «До встречи», раскрыл зонт и шагнул в пустоту.

Глава 5. Тетушка Балгани

Принцесса зажмурилась и крепкой для тонких рук хваткой вцепилась в шею Смолла.

― Тише-тише, ты меня что, задушить хочешь?

― Прости! ― закричала она в ответ.

― А кричать-то зачем? Флора, открой глаза ― это того стоит. Ну же! Это совсем не страшно. Ты не пожалеешь.

Она послушалась. Всего на несколько мгновений Флора почувствовала невесомость, поверила, что умеет летать. Мягко и плавно, как брошенный из окна кусочек ткани, они приближались к земле. Принцессу захватило чувство полной свободы. Под ногами не было опоры, но это не пугало, а безудержно очаровывало.

― Это удивительно! ― воскликнула Флора, когда они приземлились. ― Это просто невероятно! Это чувство внутри будто… будто сердце делает кульбит и внезапно куда-то проваливается. Под ногами нет ничего, и хочется кричать. Но не от страха! Земля медленно притягивает тебя к себе, но ты сопротивляешься. Ты не хочешь падать! Ты хочешь летать! Смолл, прошу, давай прыгнем снова!

― Прыгнем, ― пообещал он. ― Обязательно прыгнем. Но не сейчас. До тумана осталось всего ничего. Нам нужно успеть перебраться через Метеоритный лес и найти место для ночлега.

Смолл сунул зонт в рюкзак, попутно оглядев Флору. Коричневые брюки с помятым ремнем, сапоги в мелких трещинах и широкая льняная рубашка. На пышногрудой Марте рубашка сидела, как влитая, а на хрупкой принцессе ― местами висела, но с виду это казалось не ошибкой модельера, а изюминкой. Каштановые волосы девушка сложила в аккуратный хвостик, оголив проколотые бриллиантовыми серьгами ушки. Выглядела она иначе.

― Мне становится не по себе, когда ты так смотришь, ― призналась девушка.

― Как «так»?

― Оценивающе… будто я что-то неодушевленное.

Смолл хохотнул.

― Не привычно видеть тебя в брюках.

― Знал бы ты как неудобно в них ходить, ― пожаловалась Флора и заправила рубашку в брюки. ― Кожа на ногах не дышит. Нет прежней легкости в движениях. Мне кажется, что брюки ― это корсет для ног.

― Корсет? Что это?

― Приспособление для фиксации талии. Некоторые девушки носят корсеты, чтобы подчеркнуть свою фигуру.

― Некоторые?

― Ну да. Мне вот корсеты не нравятся. В них теряется свобода движений, и дышать неудобно.

Смолл на секунду нахмурился, глядя куда-то внутрь себя. Запомнил новое слово, как это делал каждый раз, затем улыбнулся и сказал:

― Ладно, пойдем. Я спереди, ты ― сзади. Постарайся не шуметь.

Он закрепил рюкзак и колчан со стрелами на спине, взял в руки тисовый лук и двинулся к вырубленному полю. Флора поспешила следом.

Просыпались жгучие солнечные лучи. Все тягостнее ощущался зной. О вчерашнем дожде напоминала разве что мокроватая земля, и Смолла это не радовало. Он надеялся, что сырость облегчит путь, но за ночь глубокие лужи впитала почва, капли на траве испарились, и воздух был теперь сухим и горячим, как в бане.

Оставив позади вырубленное поле, Смолл с Флорой вклинились в узкую тропинку, по обе стороны отгороженную высокой острой травой. Смолл заметно напрягся и велел девушке вести себя как можно тише. Сухие трава и ветки хрустели под ногами. Ветер посвистывал, шелестя зелеными клинками. Мошкара летела на пот, и путники справлялись с ней, кто как: парень часто наклонял голову и дул на лицо, принцесса тихо хлопала себя по шеи.

Несколько раз они останавливались. Прислушивались. Делали по глотку из бурдюков. И шли дальше. За вырубленным полем на три тысячи двойных шагов тянулась зеленная равнина. Опасней места не сыскать. Из травянистой толщи в любой миг и с любой стороны могла напасть дичь. Смолл помнил первый день охоты с отцом здесь. Тогда-то он и получил свой первый из многих шрамов. Его в предплечье цапнул дымчатый змееныш. К счастью, дымчатый змееныш. Укуси его особь крупнее, не помогла бы и настойка из руты и яда травяного метателя.

В тот день неопытный Смолл ошибся, прозевал шевеление сбоку и чуть не поплатился за это жизнью. Сейчас обученный Смолл глядел в оба, глядел глазами взрослого охотника. И Флоре, шедшей следом, передавались его спокойствие и собранность.

Они проходили мимо земляного холмика, на котором рос кривой гриб с красной в белую точку шляпкой, не уступающей в размерах корпусу шхуны, когда Смолл резко затормозил, подняв вверх руку.

― Тише, ― прошептал он, ― не шевелись.

― Что там? ― Флора сделала мягкий шажок в сторону и выглянула из-за плеча Смолла. В восьми шагах от них из травы выползло длинное с зеленой чешуей создание и зашипело. Дымчатый змей. На его спине виднелись черные размером с серебряную монету отверстия, из них валил сиреневый пар. Змей резко повернул свою изворотливую шею, и громадные желтые глаза уставились на Смолла. Флора, дрожа от ужаса, юркнула за его спину.

― Тише, ― предупредил Смолл одними губами. ― Не шевелись.

И аккуратно, как матери берут на руки своих детей, правой рукой потянулся за стрелой. Желтые глаза щелочки, не мигая, смотрели перед собой. Флора старалась дышать носом, но поступающего воздуха было слишком мало ― словно кусочек мяса после длинного поста.

Смолл ― сердце у него настойчиво стучало ― наконец, дотянулся до стрелы и теперь так же плавно подносил ее к тисовому луку. «Жди, ― говорил он про себя. ― Жди». А тело сопротивлялось. Пальцы крепко сжимали древко лука и стрелы. Желание выстрелить буквально превращалось в зуб. Но Смолл знал: надо ждать. Поспешишь ― землю для могилы разворошишь.

Чешуйчатое создание высунуло из пасти раздваивающий язык, зашипело и скрылось в острой траве.

Смолл и не думал шевелиться.

― Пронесло, ― выдохнула Флора. ― Что это было?

Раздался хлопок, и Смолл сбил девушку с ног. Из высокой травы справа повалил сиреневый дым.

― Не дыши!

Дым медленно оседал и распространялся во все стороны. Принцесса закрыла нос рукой и замерла. Смолл натянул тетиву и напряг слух. Тишина. Слышны лишь гулкие удары сердца в груди. Парень стал ждать. У него не было права на ошибку.

Но змей не спешил нападать.

Осознавая, что долго продержаться без воздуха они не смогут, Смолл бросился вперед и закричал:

― Ну же! Я здесь!

В то же мгновение раздалось шипение, и справа зашелестела трава. Смолл сощурил глаза. Из разросшегося на десяток двойных шагов густого кустарника выбросился, широко раскрыв пасть, дымчатый змей. Смолл тут же пустил стрелу. Шипение исчезло и сиреневый дым, подгоняемый потоками горячего ветра, начал рассеиваться.

― Все? ― сквозь руку прошептала Флора.

Вместо ответа Смолл покачнулся и бревном рухнул на землю. В двух шагах перед ним лежал чешуйчатый труп.

― Смолл! ― Флора бросилась к парню.

Он не отвечал. У него были полностью белые глаза и приоткрытый рот. Что делать в таких случаях Флора не знала и просто, крича, забарабанила Смоллу по груди. Внезапно он вздрогнул и, сказав «БУ», сел. Принцесса от испуга отскочила назад.

― Придурок! ― зло закричала она. ― Идиот! Болван!

― А как по мне ― смешно. Видела бы ты свое лицо, ― он засмеялся. ― Словно кошка шерстью подавилась. Никогда не забуду.

― Вообще не смешно. ― Флора, насупившись, поднялась и отряхнула брюки. ― Что это было? ― Она указала на труп чешуйчатого создания.

― Дымчатый змей. Их здесь немало водится. Противные создания. Хорошо хоть им ума недостает. Прежде чем напасть, обязательно пустят дыму в глаза.

― И много здесь этих?

― «Этих»?

― Ну, созданий вроде дымчатого змея…

― Достаточно. Но не волнуйся, я о них позабочусь. Ты главное мне не мешай. Что скажу делать ― делай без споров. Тут не до шуточек.

― И потому ты притворяешься мертвым?!

― Да ладно тебе, забудь.

― А вот и не забуду!

Смолл пожал плечами, и они двинулись дальше.

Путь до Метеоритного леса занял три часа, помешали непредвиденные встречи со вторым дымчатым змеем и надоедливыми секачами. Травянистые поляны резко сменились утоптанной землей. Ни травы, ни кустарников ― голая местность с широкими, как вырубленное поле стволами сосен, чьи верхушки раскачиваются выше облаков. Земля под соснами была усеяна длинными, похожими на копья, сухими хвойными иглами. На иглы то и дело со свистом и грохотом падали шишки. Одна такая шишечка могла бы запросто разнести дом Уиткинсов.

― Почему мне кажется, что мы сегодня не успеем пересечь лес? ― спросила Флора, когда Смолл остановился, глядя вверх. Засвистело, и в десяти шагах от них грохнулась шишка.

― Потому что так и есть! По моему плану, сейчас мы должны были быть где-то в десяти тысячах двойных шагах впереди, ― раздраженно отозвался он. ― Но я ошибся. Мы выбрали не самый удачный путь. Возможно не следовало обходить того дымчатого змея…

― Все мы правильно сделали! ― подбодрила Флора.

― Ладно, не время оценивать свои поступки. У нас есть еще, ― Смолл вытащил из кармана поцарапанные часы-медальон. Он их купил за сто монет у торговца в таверне и очень ими дорожил. ― Полтора часа. Надо найти место для ночлега.

Они так и поступили.

В пяти тысячах двойных шагах спереди, у едва заметно протоптанной тропинки стояла прибитая к деревянному колу табличка со стрелкой. На ней были вырезаны два слова: «ЖДУ ПУТНИКОВ».

― Удача с нами, ― воодушевился Смолл.

― Мне кажется… это плохая идея.

― Почему?

Флора обиженно посмотрела на него.

― Я тебе рассказывала. В последний раз, когда мы доверились табличке, погибли восемь стражников.

― Помню, ― сказал Смолл. ― Но жизнь… она такая… Когда угодно можно поскользнуться, приложиться затылком о косяк и подохнуть. Каждый это знает, но все равно ходит. Мне жаль, что с тобой такое приключилось. Это ужасно, нет, даже хуже… Но это еще не значит, что все остальные таблички тоже ведут в ловушки. В мире есть плохие люди. Но также есть и хорошие. И возможно, хорошие просто хотят помочь путникам вроде нас с тобой.

― А что если нет? Что если это снова проделки разбойников?

― Пока не проверим, не узнаем.

Флора заглушила бившее тревогу предчувствие и кивнула.

― Ладно… рискнем.

Они побежали в нужном направлении и уже скоро вывалились на просторную поляну. Молодые сосны ― по пятьдесят двойных шагов вширь каждая ― росли здесь в два ряда, образуя коридор для солнца и окошко для глаз. Смолл, прищурившись, разглядел далеко впереди золотистую полоску пустоши, а за ней белую точку ― пригорок Фансового каньона.

«Если бы не приставучие жуки и змеи, мы были бы уже там», ― подумал Смолл и повел Флору мимо шишек, валунами разбросанных повсюду. Иголки хрустели и крошились под ногами.

Вдруг принцесса остановилась и дернула Смолла за рукав.

― Смотри! ― изумленно воскликнула она.

К одной из сосен с солнечной стороны был пристроен деревянный домик. Из дымовой трубы на крыше валил черный дым. Смолл с Флорой переглянулись.

― Извините! ― закричал Смолл.

Из квадратного окошка выглянуло старое морщинистое лицо.

― Ну и чего ты так кричишь? Хочешь всех местных древоедов созвать? ― Старушка сощурила глаза. ― Эх! Молодые! Красивые! И гуляют посреди одиноких старых сосен в глуши Метеоритного леса. Какими судьбами вас занесло к тетушке Балгани?

Заговорила Флора:

― Мы направляемся к Фондорийскому Древу.

― И?!

― Получилось так, что мы не смогли сегодня пересечь лес. Искали место для ночлега и натолкнулись на вашу табличку.

― Табличку говоришь? ― проскрипела тетушка Балгани. ― Так она все еще держится? Как хорошо. Тот паренек постарался на славу! Руки просто золотые. Да и ноги, что надо. Хороший был паренек.

― Тетушка Балгани, вы позволите нам провести эту ночь в вашем домике? ― спросила Флора.

― Представьтесь-ка для начала, ― попросила старуха.

― Я Флора Фо…

Смолл громко кашлянул.

― Она Флора из семейства Фофа, а я Смолл Уиткинс.

― Фофа! ― скрипуче рассмеялась тетушка Балгани, и принцесса одарила Смолла ядовитым взглядом. ― Шо только не придумают… Фофа! Ну, как звать меня вы знаете. Сейчас я вам скину веревочную лестницу. ― Она на секунду скрылась, затем отворив дверь, выскочила на крыльцо и сбросила старый дряхлый канат. ― Поднимайтесь-ка и будем чай пить.

― Это же не лестница, ― нахмурилась Флора.

― Чего дорогуша? Не расслышала!

― Говорю, это очень любезно с вашей стороны.

― Да ладно тебе!

Смолл забрался первым и помог залезть Флоре. Изнутри дом казался совсем древним. Грязная каменная печь, колченогий сосновый столик и стулья с кривыми спинками. В прихожей лежал продолговатый шкафчик. В него тетушка Балгани предложила сложить обувь. Смолл сразу же передумал разуваться; шкафчик полностью был забит ботинками. Потесанные кожаные сапоги, туфли с блестящими застежками, вязаные плетни и детские дышащие сандалии.

― Тетушка Балгани, здесь так много обуви… ― сказал Смолл.

― Конечно. До вас у меня много гостей бывало.

― А почему они оставили тут свою обувь?

Старуха так резко повернулась к Смоллу, что принцесса вздрогнула.

― Кто тебе сказал, что это они тут ее оставили?

Зрачки старухи сузились, и она наклонила голову вправо, так, чтобы ухо лежало на плече. Флора пододвинула стул поближе к Смоллу. Тетушка Балгани молча ждала ответ. Ноздри на ее горбатом носу плавно расширялись. Она не шевелилась. Смоллу ее взгляд показался знакомым. Он видел его столько раз, что вроде бы должен был точно знать, кому он принадлежит. Но почему-то не мог этого вспомнить.

― Никто. Я просто предположил.

Пол на чердаке скрипнул. Так тихо, будто ветер залетел в окно и решил немножко пошуметь. Старуха засмеялась и вернула голову в вертикальное положение.

― Ох, как люблю я так прикалываться над гостями. Одни думают, я с ума сошла, другие хватаются за оружие, но пугаются абсолютно все. За этим интересно наблюдать. Ведь, как там говорится, именно страх раскрывает истинный лик человека. А насчет ботинок… оставили мне их, оставили, я в свободное время вяжу обувь вот и обменяла им. Хотите и вам обменяю?

― Нет, спасибо, ― отмахнулся Смолл. ― Вы сказали, что страх раскрывает лик человека. И что же вы увидели в нас?

Тетушка Балгани крякнула.

― Девушка явно струсила, ― ответила она. ― А ты… даже не знаю. Тебе почему-то стало интересно. Эх, странный ты! Все пугаются, а ты, кажется, столкнулся с какой-то загадкой. Лицо задумчивое, а глазки… очень красивые глазки, будто бы увидели что-то знакомое. ― Она поставила на стол металлические кружки. ― Давайте-ка чай пить.

Старуха вытащила из печи котелок и разлила в кружки душистого мятного чая.

― Спасибо, ― сказали Смолл с Флорой в унисон.

― Пейте на здоровье, пейте, ― улыбнулась старуха, показав черные редкие зубы.

― Тетушка Балгани, вы одна тут живете?

― К несчастью. Мне уже седьмой десяток идет…

― Седьмой?! ― не поверил Смолл.

― Чего ты так удивляешься? Не всем же рано помирать. ― Старуха отпила чаю и поправила седые волосы. ― Не всем. Да. Не всем. Но вот муженек мой рано свалил на тот свет. У нас была дочь. Красивая, стройная… прям как ты, дорогуша! ― она улыбнулась Флоре. ― Пару лет назад она вышла замуж. У нее и сын родился, Рошей его назвали. Все как положено: счастье, достаток. Бог видит, как я была за нее рада. Но недавно и их с внуком ни стало.

― Что случилось? ― спросила Флора.

― Прости, дорогуша, не хочу говорить об этом.

― И как вы справляетесь одна? ― спросил Смолл.

― Кое-как. Ручеек неподалеку. Каждый день ношу оттуда по два ведра. Ем, что придется. Выращиваю ягоды и грибы. Кое-как справляюсь.

Смолл отыскал глазами ведерко воды, стоявшее возле печи. «Тяжелое, ― подумал он. ― Как эта старуха поднимает его наверх? Тем более используя тот дряхлый канат».

― Тетушка Балгани, как вам удается поднимать ведра наверх? ― Флора вслух озвучила мысли парня.

Прежде чем ответить старуха рассмеялась, так сильно, что закашлялась.

― Вы в порядке?

― Эх, здоровье у меня уже не то, ― сипло отозвалась она. ― На чердаке есть две койки. Можете допить чай наверху. Там же стоит второе ведерко. Если нужно будет умыться или еще чего. Я, пожалуй, прилягу.

― Конечно, ― сказала Флора. ― Если вам что-нибудь понадобится ― просто скажите.

― Спасибо, дорогуша, спасибо.

Старуха легла на скрипучую кровать и закрыла глаза. Флора встала с кружкой чая в руке и по крутой лестнице стала подниматься на чердак. Смолл продолжал сидеть на месте.

― Смолл, ― шепотом позвала принцесса, ― идем.

― Да.

Он схватил рюкзак и последовал за девушкой.

― Не нравится мне все это, ― пробормотал Смолл, когда они поднялись на чердак. ― Что-то тут не так.

― Да?! И что же?

― Говори тише. Старушка не смогла бы поднять два таких ведра наверх. Она что-то недоговаривает.

― И что с того? ― не удивилась Флора. ― Все мы имеем право на секреты.

― Причем тут это? ― вскинулся Смолл. ― Ты вообще меня слушаешь?!

― Сказал говорить тише, а сам кричишь.

Флора допила чай и поставила кружку на тумбочку возле кровати.

― Неужели тебя не насторожило количество обуви в том шкафу? ― не унимался Смолл.

― Да какая разница сколько там обуви! ― Флора от негодования стукнула кулаком себя по бедру. ― Ты какую-то ерунду несешь. Оставь в покое тетушку Балгани. У нее и так недавно дочери с внуком не стало.

― Надавили на чувства и все? Попрощаемся со здравым смыслом?!

― Прекрати кричать!

― А я и не кричу! ― Смолл сжал пальцы в кулак. Ему вдруг захотелось кого-нибудь ударить, и он принялся шагами поднимать пыль на чердаке. Чердак казался парню неправильным, кривым и до бешенства грязным. ― Кажется, до меня дошло. Это все чай.

― Чай? Чай, говоришь?! Чем тебе чай не угодил? Возьми себя уже в руки. А-то смотреть тошно. Ведешь себя как умалишенный. ― Щеки принцессы залил густой румянец, она была страшна возмущена. Походка, голос, идеи ― все раздражало в Смолле.

― Флора, послушай, этот чай повлиял на нас…

― Тебе самому не стыдно нести такую чушь? Ходишь туда-сюда с видом важной особы, хотя представляешь собой лохматого деревенского дикаря!

― Замолчи! ― Смоллу стоило невероятных усилий сохранять власть над собой. Он подскочил к Флоре и сграбастал ее тонкие запястья в свою руку.

― Отпусти! ― крикнула принцесса. ― Мне больно!

― Продолжай кричать, ― шепотом приказал он.

― Что ты творишь?!

Смолл свободной рукой достал из заднего кармана брюк маленький прозрачный стеклянный флакон с розоватой жидкостью, снял пробку и влил немного содержимого в рот принцессе. Она сопротивлялась еще секунд десять, после чего силы оставили ее.

Смолл уложил Флору на кровать и вытащил из переднего кармана брюк флаконы с синей и зеленой жидкостями. Ему хотелось закричать. Все вокруг раздражало. Стены дома то сжимались, то расширялись. Пол, как кусок льдины посреди безбрежного океана, пытался уйти из-под ног. Смолл глянул на безмятежное лицо принцессы и крепко сжал пальцы в кулак. Ему показалось, что она усмехается над ним.

Он снова сосредоточился на сосуде с синей жидкостью

«Яд травяного метателя, ― подумал он, ― только бы я был прав».

Он отпил треть синего флакона, закрыл пробкой, содрогнулся и рухнул на колени от боли. Ноги начало сводить. Стук сердца превращался в дробь. Все тяжелее было вдыхать воздух. По жилам словно растекался раскаленный чугун. Яд травяного метателя заглушал действие любого другого токсина, но убивал в течение пяти минут.

У Смолла из рук выпали оба флакона, и он стал искать их наощупь. Зрение покидало его. Вот он схватился за ножку кровати, вот вырвал половицу, вот стиснул что-то жесткое и с лапами ― жук! ― и в отчаянии бацнул по полу.

― Где же вы? ― взмолился он. ― Я не хочу умирать так бессмысленно.

Он не переставал наощупь продвигаться по полу и, наконец, нашел флаконы, гладкие и холодные. Перед невидящим Смоллом теперь стоял выбор: зеленая жидкость и мгновенное восстановление или же синяя жидкость и мучительная смерть. Он снял обе пробки и поднес флаконы к носу. Бесполезно! Яд травяного метателя пах гнилой травой, а приготовленный антидот ― мочой. Но для парня все источало совершенно одинаковый пустой аромат. Его органы чувств отказали.

«Пятьдесят процентов успеха недостаточно», ― так посчитал Смолл и залпом влил себе в рот содержимое обоих флаконов. Он мог только надеяться, что антидот перебьет действие яда.

И он оказался прав. Зрение мигом прояснилось, и уже через пару минут Смолл смог подняться на ноги. Голова еще кружилась, но парню все было нипочем, ведь он остался жив.

Тем временем весь Метеоритный лес заволокло непроницаемым, как стена, туманом. Темноту на чердаке развеивала лишь небольшая банка со светящимися жуками. Они наивно бились в непреодолимые для них стенки стеклянной тюрьмы. Стены дома, прикрепленного к сосне, скрипели. Внизу громко храпела тетушка Балгани.

Смолл засомневался в своих подозрениях. Он снял сапоги и босиком на цыпочках принялся расхаживать по чердаку. Он искал, но не знал, что именно. Кроме старой пыльной тумбочки тут стояли разве что две дряхлые кровати, пустой шкаф и ведро с мутной водой. По сравнению с чердаком старухи чердак Смолла был дворцом.

Смолл опустил руки в прохладную воду, ополоснул потное лицо и заметил небольшое темное пятнышко на полу. Он подошел ближе и наклонился. Пятнышко оставляло за собой тонкую, как пальцы Флоры, полоску, тянувшуюся от низа шкафа. Смолл открыл сначала нижние деревянные дверцы шкафа, затем верхние. Пусто. Паутина, да пыль. Он закрыл дверцы и сел на кровать.

Флора мирно посапывала под действием успокоительного. Смолл влил ей в рот всего пятую часть флакона, очень скоро она очнется и, если он ошибся, станет буянить. Смолл предпочел бы ошибиться. Одинокая старуха и у него вызывала жалость. Потерять мужа, дочь и внука…

Смолл резко встал. Ему послышались шаги, спокойные и тяжелые, как у палача. Подскочив к стене, он приложил ухо к гладкому дереву. За стеной кто-то был, и этот кто-то что-то передвигал. Смолл ― стопы у него скользили на пыльных половицах ― пошел вдоль стены, следуя за звуком. Несколько мгновений спустя перед ним вырос шкаф.

Идея ударила в голову со стремительностью солнечного луча.

Парень приготовился к худшему и толкнул шкаф.

За шкафом находился проход ― темный, как ночная яма. Смрад, исходивший оттуда, поразил даже охотничье обоняние Смолла, привыкшее к запахам внутренностей дичи. Смолл с трудом подавил дурноту. Вернулся за банкой со светящимися жуками, чтобы рассмотреть хоть что-то, рукой зажал нос и двинулся вперед, пробираемый мелкой дрожью.

Узкий проход вел в просторный склад, уставленный рядами высоких шкафов. На полу багровели засохшие следы. Смолл успел подумать, что это кровь, но потом увидел десятки банок. Они занимали почти все свободные от старого барахла полки шкафов.

― Здесь есть кто-нибудь? ― Смолл крутил светильником во все стороны, никого не замечал, но его не покидало ощущение, что за ним наблюдают. ― Покажитесь, я не причиню вам вреда.

Сзади раздались шебаршение и звук, напоминающий хмыканье. Смолл в ужасе обернулся, схватив с полки первую попавшуюся банку. Из-под шкафа выскочил крошечный темный силуэт с хвостом и, шумно топая, юркнул в трещину в полу. Мышь. Тихо выдохнув, Смолл поставил банку на место и прищурился. Банку обтягивала белая подписанная лента. Смолл смахнул пыль с ленты и прочитал:

― Роша. ― Название то ли овоща, то ли фрукта, то ли ягоды для варения казалось ему знакомым, но он не мог вспомнить, где его слышал.

В конце склада стоял стол, а рядом с ним сидел низкий продолговатый шкаф. Точно такой же ютился в прихожей тетушки Балгани, в нем она хранила обувь. Смолл осторожно заглянул внутрь и, вскрикнув, отпрянул назад. Снизу доверху шкаф был забит человеческими костями.

― Флора! ― закричал Смолл. Тут же его рот зажала плотная мясистая ладонь. Банка выпала у него из рук, разбилась, и десятки светящихся жуков разлетелись по складу.

― Не кричи. Мясо испуганной дичи отвратительно.

Смолл с размаху зарядил локтем в ребра мужчине сзади. Не помогло. Здоровяк волосатым предплечьем надавил ему на шею и стал душить. Смолл задыхался. Он вцепился в руку громилы, пытаясь выбраться из душащего крюка. Ничего не получалось. Он со всей силой бил пятками по коленям и ступням мужчины, но тот и не думал ослабевать хватку.

Все поплыло перед глазами у Смолла. Почему-то именно сейчас он вспомнил, где слышал «Роша». Рошей звали внука Балгани, внука, скелет которого теперь лежал в шкафу, а внутренности покоились в банке для варения. Угораздило же их с Флорой попасть к каннибалам! Смолл продолжал бороться. Это походило на попытки человека взобраться по канату, привязанному к облакам. Точно так же, как нельзя ступить по скоплению водяных паров в воздухе, спасение Смолла от удушения, не ознаменовала бы успех. Ведь он, обессилев, не выстоял бы в рукопашной схватке с громилой.

Когда Смолл это осознал, то сдался.

Но тело воспротивилось решению. Не для того оно росло, не для того становилось сильнее. Смолл почувствовал яростный позыв. Само естество молило о том, чтобы он не прекращал бороться. У парня открылось второе дыхание. Он чуть присел и мощно оттолкнулся ногами от пола. Здоровяк врезался в шкаф, со звоном разбились банки с вареньем.

― Ты мне надоел, ― пробурчал басом мужчина, еще крепче сжал шею Смолла и начал колошматить его левой рукой по лицу. ― Еда должна выглядеть хорошо? И сам знаю. Но ради тебя я сделаю исключение.

Вновь послышался звон разбитого стекла. Хватка здоровяка ослабла, и он, потянув за собой Смолла, с жутким грохотом рухнул на пол.

― Смолл! ― воскликнула Флора, упав на колени. ― Боже! Ты цел?

Она, вся запачканная вареньем, протянула руку Смоллу. Он, часто и громко дыша, выбрался из объятий громилы и с помощью девушки поднялся на ноги, но тут же сел на пол, спиной прижавшись к шкафу, и горько прошептал:

― На миг я сдался…

― Ничего страшного, главное ты жив и…

― Нет. Умирать не страшно. Страшно остаться в живых, когда ты хотел умереть.

― Но… ― растерялась Флора. Она чувствовала, что должна что-то сказать, что-то очень важное, но не могла найти слов.

― Прости, ― извинился Смолл, заметив, как напугана принцесса. Он поднялся, отыскал толстую веревку и связал здоровяку руки. ― Нам нужно убираться отсюда. Эта парочка годами отравляла, а затем съедала путников.

― С чего ты взял?

― Банки.

― Причем тут банки с вареньем? ― нахмурилась Флора.

― Я тоже сначала подумал, что это варенье. Но тот шкаф доверху наполнен костями, а на одной банке было написано… ― Смолл замолк, решив не говорить девушке про мальчика. ― И запах тут какой… Ты разве сама не чувствуешь? Хуже внутренностей секача. Не веришь? Посмотри, что лежит справа от твоей ноги.

Принцесса повернула голову и вскрикнула. На деревянном полу в луже крови плавали человеческие глаза. В слабом мерцании разлетевшихся по складу жуков, могло казаться, что глаза шевелятся.

― Да, выглядит неважно, ― сказал Смолл. ― Я пойду за старухой, а ты посторожи этого.

― Нет! ― Голос у Флоры дрожал, она вся тряслась. ― Я пойду с тобой.

― Ладно, главное не шуми, ― попросил Смолл и, морщась, босиком пошел по деревянному полу, усеянному осколками разбитых банок.

Принцесса не отставала. Перед тем, как спуститься с чердака, Смолл сел на койку и вытащил из стопы несколько стекляшек. Затем взял колчан с луком, и они бесшумно спустились по лестнице. Кровать, на которой спала старуха, пустовала. Смолл заметил, что входная дверь не заперта и тут же толкнул ее. Плотный туман начал проникать внутрь дома. Смолл не решался ступить на крыльцо.

― Слышишь? ― шепотом спросила Флора.

Легкое поскрипывание пола на чердаке сменилось страшным звоном разбитого стекла, когда на крыльцо перед Смоллом рухнуло сорванное с петель окошко. Осколки полетели во все стороны.

― Почти попала! ― раздался сверху голос тетушки Балгани. И Смолла рванул по лестнице на чердак.

Тетушка Балгани со здоровяком на плечах пыталась пролезть в оконный проем. Она кряхтела и шептала себе что-то под нос. Смолл велел ей остановиться, но старуха, словно не услышала его.

― Вечно мне с тобой приходится возиться. Ты, как дитя, весящее пять полных бочек. Ни стыда, ни совести. Вечно вырубаешься по пустякам. А я говорила тебе: нечего привередничать. Надо было сразу прикончить того паренька. Мясо испуганной дичи отвратительно… Сам ты отвратительный. Но я тебя люблю, дорогой. Ничего. Я справлюсь. Ты тяжелый, но и я сильна. Да! И хороша собой.

― Не двигайся! ― крикнул Смолл. ― Клянусь своим зонтом, я выстрелю! Эй! Я тебе говорю!

Смоллу не впервой было целиться в человека: руки его не дрожали. Он приказал старухе не двигаться, но не знал зачем. Он лишь помнил, что так говорят книжные рыцари, которые поймали бандита и собираются сдать его королевским стражам.

― Не, паренек, ты не выстрелишь, ― сказала Балгани, ей наконец удалось перекинуть ноги через узкий подоконник, и сиганула вниз.

Серая плотная дымка, проникающая на чердак, мгновенно проглотила горбатое тело старухи и ее здорового муженька. Тишина сменилась странным, напоминающим отрыжку, рычанием. Смолл, натянув тетиву, продолжал смотреть перед собой. Туман окружил его. Ему привиделось, что за этой мистической завесой скрываются причудливые тени, напоминающие силуэты людей. Они манили его к себе.

Вдруг туман вокруг Смолла рассеялся, как дым на ветру, и Смолл услышал голоса. Вначале они казались ему непонятными, незнакомыми, но вскоре он стал их понимать.

― Здесь такой приятный воздух, ― сказал первый голос.

― И не говори. Здесь все лучше, ― поддержал второй.

Голова у Смолла закружилась, пол по дуге скользнул вверх и вбок. Кривая ножка кровати замаячила перед глазами, как дубинка надзирателя. Прежде чем потерять сознание, Смолл Уиткинс понял, что голоса доносились с земли.

Глава 6. Черная Лощина

Мяукающим пением сыча ознаменовался восход солнца. Туман рассеялся, и принцесса облегченно выдохнула. Всю ночь она просидела возле бредившего Смолла. Он брыкался, как недовольный ребенок, дважды у него случался приступ сомнамбулизма, и Флора силой возвращала его в кровать. Лишь когда рассвет защекотал темноту, Смолл успокоился, и девушка смогла застирать свою рубашку. От пятен крови избавиться не удалось, но носить ее стало приятнее.

Флора отыскала в рюкзаке вяленое мясо секача и тихо заработала челюстями. Канат, который им скидывала тетушка Балгани, лежал у ее ног. Время от времени Флора поглядывала на него, словно опасаясь, что он обернется змеей и выскочит в окно к хозяйке. «Из тумана никто не возвращается», ― уйму раз твердил Флоре Смолл, но сейчас, пока он спал, и принцесса сидела одна в чужом доме, в десятках тысяч двойных шагов от родного Древа, ей казалось, что старуха непременно вернется, если уже не вернулась и не прячется в каком-нибудь потайном проходе.

Не смотря на то, что ей было страшно, будить Смолла она не собиралась. По крайней мере, без повода. Ведь как только он зашевелился, позевывая, Флора нетерпеливо воскликнула:

― Доброе утро! Как себя чувствуешь?

Тонкий голосок взрезал тишину.

― Можно тише? ― пробормотал Смолл, морщась. ― Голова трещит. Как я тут…

― Вчера, когда я поднялась наверх, весь чердак заполонил туман. Ты лежал на полу без сознания. Я жутко испугалась, подумала, что тот громила уже очнулся и навалял тебе. Но потом вспомнила, что тетушка Балгани вместе с ним выпрыгнула в окно. До сих пор помню: два тучных тела, камнем падающих вниз… ― Флора не договорила. Смолл глядел на нее, как на какое-то недоразумение. ― Прости, немного отвлеклась. Короче, я спустила тебя вниз и уложила на кровать.

Смолл приподнялся и сел.

― Мои ноги…

― Да, прости. Ты очень тяжелый. Мне пришлось волочить тебя по лестнице.

― Вообще-то я имел в виду порезы, ― Смолл улыбнулся.

― Ну, там было так много крови… и я подумала, что может быть заражение, и промыла их водой!

― Ты по-прежнему тараторишь, когда волнуешься.

― Ничего я не волнуюсь! ― выпалила она.

― Ну да, сделаю вид, что мне показалось. ― Он осторожно надел сапоги ― раны на стопе припухли ― и встал. ― Так значительно лучше. Спасибо, Флора.

― Не за что.

Не прошло и часу, как путники покинули домик в сосне. Метеоритный лес ― удивительное место, если ты никуда не спешишь. Тишину изредка нарушает свист падающих шишек, сухие иглы хрустят под ногами, а пение хищных птиц расслабляет не хуже мелодии свирели. Не зачем прислушиваться к шорохам, лесные создания шумны, как никто другой. Муравьи клацают жвалами похлеще секачей и держатся кучками; если они поблизости ― не сомневайся, узнаешь. Дымчатые змеи и секачи предпочитаю жить среди травы и цветов. Ос, пчел и шершней после дня травли ― сто лет назад люди распылили повсюду яд, убивающий опасных жалящих созданий, ― осталось слишком мало. Встретить их все равно, что найти на дороге бочонок серебра. Клещи медлительные и неповоротливые, а древоеды, черви, гусеницы и бабочки совсем безобидные.

― Здесь такой свежий воздух, ― сказала Флора, и Смолл вздрогнул. ― Прямо как на балконе в моих покоях. Знаешь, когда…

― Флора, я должен кое-что тебе рассказать.

Принцесса резко остановилась.

― Что?

― Нет, давай не будем тормозить. Не хочу впустую тратить время.

Она кивнула и пошла дальше.

― Вчера, когда на чердак стал проникать туман, перед тем, как потерял сознание, я кое-что услышал. ― Смолл замолк и огляделся, будто кто-то мог подслушать. ― Это были голоса людей… людей снизу.

― Угу.

― Что «угу»? ― насупился Смолл. ― Ты мне не веришь?

― Не то что бы я тебе не верила, ― мягко объяснила Флора. ― Просто ты всю ночь бредил.

― Это было до того, как я вырубился! ― убежденно воскликнул Смолл, почесав затылок. ― Сначала голоса казались мне непонятными со странными акцентами, потом я стал их понимать. И как только это произошло, туман передо мной внезапно исчез. Так внезапно, словно его там и не было вовсе.

― «Туман исчез»? Тебе точно это привиделось. Ты в бреду нес что-то про туман и про…

― … то, что тут свежий воздух, и что здесь все лучше?

― Так ты сам все помнишь? ― нахмурилась Флора, смахнув со лба непослушную каштановую прядь. На рукавах ее светлой рубашки остались пятна крови, вокруг которых расплылись розоватые от стирки круги.

Смолл снова покрутил головой, выискивая невидимого преследователя.

― Нет. Это то, о чем говорили люди снизу. Даже если мне все привиделось, почему я потерял сознание?

― Может это тот горький раствор, что ты влил мне в рот, подействовал?

― Тебя я угостил успокоительным. ― Смолл достал из рюкзака бурдюк с водой и сделал пару глотков. ― Себя ― ядом и противоядием. Может противоядие и могло так подействовать… Но мне не хочется в это верить.

― Почему?

― Так не интересно.

Флора ждала подробных объяснений, но Смолл больше не возвращался к этой теме.

Вскоре Метеоритный лес остался позади. Путники по старому висячему мосту пересекли Фансовый каньон и спустились в Черную Лощину. Смолл не видел более жуткого и завораживающего пейзажа. Черная по колено трава, такие же черные грибы, темно-серые листья деревьев и темно-фиолетовые цветы. Здесь не росли даже Вечные растения. Лощина находилась в окружении перекошенных горных хребтов, и солнечные лучи так неохотно пробивались сквозь заостренные каменные преграды, что в народе это место стали называть проклятым. С высоты птичьего полета горные хребты напоминали приоткрытую пасть.

― Добро пожаловать в пасть к дьяволу, ― произнес Смолл, когда они остановились на развилке узкой дорожки.

― Ты религиозен? ― спросила Флора. Любой человек в Древе счел бы такой вопрос оскорбительным, но Смоллу, думала Флора, можно его задать.

― Не настолько, чтобы молиться по утрам, ― Смолл хмыкнул. ― Но мне хочется верить, что существуют высшие силы. Вот как, по-твоему, появились люди?

― Нас создал Бог.

― И как он это сделал?

― При помощи алхимии.

― Заметь, ты даже не подумала, сразу ответила. Это печально. Знания нужны для того, чтобы размышлять над ними. Предположим, что Бог создал нас при помощи алхимии. Тогда кто создал Бога?

― Не знаю. Наверное, он был всегда. ― Флора нахмурилась и пнула попавшую под ноги черную ветку. Ветка попала в изогнутый ствол тонкого деревца, с десятью светлыми следами от когтей, и зашелестела в мрачных кустах. ― Зачем ты все это спрашиваешь?

― Просто любопытно. ― Смолл присел на корточки и извлек из рюкзака пожелтевшую карту. ― Вход в подземную деревню должен быть где-то здесь. Черт! На карте нет никаких развилок. Не помню, по какой мы в тот раз шли. Придется гадать.

― Гадать? Дай я гляну.

Он фыркнул:

― Прошу!

Несколько молчаливых мгновений спустя принцесса вернула ему карту со словами: «Чья это работа?».

― Отца.

― Наверное, он рисовал не рабочей ногой, ― предположила Флора. ― Совсем ничего не разобрать. Линии. Точки. Каляки-маляки.

― Это он еще старался. Ты не видела, как он… Тш-ш… ― Смолл приложил палец к губам и напряг слух. Взгляд его устремился за спину принцессе. Среди черных листьев кустарника, в который совсем недавно отскочила ветка, он различил два горящих желтым круга. Они, не мигая, следили за Флорой.

― Смолл я не…

― Левая тропинка! ― крикнул он. ― Беги, Флора!

Едва принцесса сдвинулась с места, как из кустарника с рыком выпрыгнуло угольно-черное создание на четырех мощных лапах. Смолл тут же запустил в него стрелу, и та угодила в шею клыкастой твари. Но хищник не замедлился и за три прыжка настиг жертву. Смолл откатился в сторону, вытащил из рюкзака мешочек с молотым перцем и приготовился. Хищник не спешил нападать. Он ходил кругами, медленно подбираясь к Смоллу.

Смолл от отца узнал, что лучшая оборона в схватке с диким зверем ― быстрая атака. И, улучив подходящий момент, с зычным криком сделал два стремительных шага и сыпанул молотый перец в морду животного. Ослепленная тварь взвыла. Смолл бросился вслед за Флорой.

Дыхание клокотало в груди, кровь стучала в висках. Каждый шаг, словно резал стопы, но Смолл и не думал останавливаться. Уж чего-чего, а боль он сможет вытерпеть. Всегда сможет.

Вой будоражил Лощину недолго, на смену ему пришло рычание. Хищники так просто не отпускают добычу.

― Ты в порядке? ― Флора сидела на пеньке возле высокого кустарника, с листьями, по форме напоминающими ладони.

― Я же сказал тебе… бежать… ― Смолл схватил девушку за руку и потащил за собой.

Они обогнули громадный каменный валун и побежали по усеянной темно-фиолетовыми цветами поляне. Под ноги то и дело попадались выступающие из земли корни деревьев, с сочным хрустом рвались сорняки. Смолл с Флорой перескочили через овражек и увидели спереди человека в плаще.

― Эй! ― закричал Смолл, задыхаясь. ― Подождите!

― Пожалуйста! ― завопила Флора.

Человек обернулся, ни то пригрозил, ни то подбодрил ребят вверх поднятым кулаком и исчез. Провалился сквозь землю. Когда путники подбежали к месту, где стоял неизвестный, то обнаружили металлический люк. Смолл ухватился за ручку-кольцо и дернул на себя. Плечо пронзила боль. Круглая дверь не поддалась. Он попробовал снова ― безуспешно.

― Эй, там внизу! Прошу, откройте люк! ― закричал Смолл. ― За нами гонится хищник!

― Пожалуйста! Мы вам заплатим!

Рычание заглушило их голоса. Сминая черную траву и темно-фиолетовые цветы, на них несся хищник. Смолл ногой барабанил по люку. Принцесса кричала. Темная, загадочная природа Лощины наполнилась хаосом. Вороны с беспокойным карканьем покидали полюбившиеся им ветки деревьев, а редко залетающие в Черную Лощину рыбы с гулом уносились прочь.

Хищник находился в двадцати прыжках от добычи, когда люк резко открылся, и сильные грубые руки утащили вниз сначала Флору, а затем и Смолла. Круглая дверь с грохотом закрылась, оставив плотоядное создание ни с чем.

Человек, утащивший путников в люк, не позаботился об их приземлении. Флора при падении подвернула ногу, а Смолл и вовсе плюхнулся плашмя. В груди у него закололо. Он попытался встать на ноги, но получил мощный удар в солнечное сплетение и рухнул на металлический пол. Сплошная темень. Смолл наощупь продвинулся вперед, наткнулся на что-то жесткое. И кожаное. Это что-то зашевелилось и заехало ему по лицу.

― А ну отцепись! ― раздался хриплый голос, словно бы издалека, и сын Артура Уиткинса второй раз за день потерял сознание.

***

― Очнись! Очнись, кому говорят! Вздумал поиграть со мной, мразь?!

― Он без сознания! ― взмолилась Флора. ― Прошу! Прекратите!

― Прекратить пинать это животное? Девчуля, ― он выплеснул ведро с водой на лицо Смоллу, ― ты за кого меня принимаешь?

Смолл зашевелился и открыл глаз. Левый. Правый опух. Перед ним стояли два мужика в темно-коричневых, пропитанных потом рубахах. Неаккуратные бородки, с одной стороны лица растительности куда больше, засаленные волосы и черные зубы. Эти двое так сильно походили друг на друга, что парень усомнился: не двоится ли у него в глазах. Лишь когда ему на лицо вылили второе ведро с грязной, отдающей ржавчиной водой, он понял, что перед ним один человек.

― Ку-ку! ― Мужик дважды шлепнул ему ладонью по щеке. ― Очнулся?

― Очнулся.

Смолл попытался расправить плечи, но туго затянутая на запястьях за спиной веревка не позволила. Из носа по губам и подбородку стекала алая, отдаленно напоминающая ручейки на карте, кровь. Проверив целостность зубов, он ощутил противный металлический привкус и сплюнул. Окаменевшее, опухшее лицо мешало говорить.

Мужик с размаху зарядил кулаком Смоллу в живот. Смолл глухо охнул, скрючившись.

― Я тебя предупредил! ― Он плюнул на пол, словно пометив территорию. ― Чтоб больше не плевал! Понял?!

Смолл промолчал.

― Кто вы такие?!

― Я же вам уже… ― начала Флора.

― Заткнись! Заткнись! Заткнись, кому сказал! Ты поняла?! ― Он вытащил из-за пазухи нож с длинным лезвием и приставил острие к шее принцессы. ― Вечно, ты лезешь со своим противным милым голоском… Заткнись! Заткнись! Поняла?!

Флора от страха не могла сказать ни слова.

― Ты поняла?!

― Она поняла. Прошу, остынь.

― Просит он! Ха-ха! Попрошайка! ― Он отошел от Флоры, кашлянул и снова плюнул на пол. ― Запомни, чел, мужик не просит, а берет.

― Запомнил! Ты вроде хотел, чтобы я тебе все на раз-два выложил? Верно говорю?! ― Смолл попытался уподобить свою речь речи мужика.

― Верно!

― Короче, ― он сплюнул кровь, но тут же спохватился и вставил: ― Извини, старая привычка. Так вот, меня звать Смолл Уиткинс, я родом из Туманной Долины. А это Флора Фофа, моя девушка. Мы направляемся в подземную деревеньку. Думаем там закупиться всякой всячины. Говорят там товар хороший, да и цены что надо.

― Да! Верно говорят! Цены что надо! Я недавно там такой элек купил… ― Он цокнул, криво ухмыляясь. ― С двух кружек пробирает.

― С двух? ― Смолл сделал вид, что удивился.

― Да я сам сперва не поверил. Я мужик крепкий, а тут на те, с двух кружек…

― Угостишь? Мне с трудом что-то верится, что две кружки способны справиться с таким, как ты.

― Слышь, ты мне зубы не заговаривай! Думаешь, я тупой как косяк?! ― Он плюнул и подошел вплотную к Смоллу. От него пахло потом и перегаром. ― Свободы хочешь? А знаешь, что? ― Мужик с размаху зарядил ему кулаком в живот. ― Хрен тебе, а не свободы!

― Что тебе от нас надо? ― глухо спросила Флора.

― Что мне от вас надо? Девчуля, ты со своим парнем окажешь мне одну услугу. ― Он улыбнулся, обнажив черные зубы. При тусклом освещении, что создавали жуки в банке, его лицо с невероятно непропорциональными чертами, казалось Флоре вовсе нечеловеческим. «Существуй на свете демоны, ― думала она, ― они выглядели бы именно так».

― Какую услугу?

В люк застучали. Не бешено, как стучали Смолл с Флорой, а спокойно и ритмично. Мужик переменился в лице. Прежняя уверенность проиграла растерянности. Он подбежал к лестнице, ведущей наверх, поднялся и открыл люк.

― Чего так долго?! Вылезай, Диего, разговор есть! ― сказал кто-то низким голосом.

― Маньерто… рад тебя…

― Мне дважды повторить?!

― Нет. Дай мне несколько секунд. ― Диего вылез наружу и с грохотом опустил крышку люка.

― Смолл, ты как? ― тут же спросила принцесса.

― Говорить неудобно, но жить буду. ― Он посмотрел на Флору, привязанную к стулу слева, и улыбнулся. ― Ты милая, когда волнуешься.

― Нашел время для комплиментов. Что делать будем?

― Не знаю…

― Я думаю, у меня скоро получится избавиться от веревки, ― сказала Флора. ― Теперь, кажется, я знаю, для чего нужны длинные ногти.

Парень тихо хохотнул. Они привязаны к стульям в подземном, никому неизвестном бункере в пасте дьявола, но принцесса находит повод для шутки. Принцесса, привыкшая к удобствам и защищенности,принцесса, которая по идеи должна кричать, вопить и жаловаться.

― Ты удивительная, ― вырвалось у него.

― Тебе, видимо, сильно по голове досталось…

― Да не… это тоже конечно, но не только, ― Смолл прокашлялся. Перед глазом по-прежнему время от времени двоилось. ― Ты очень смелая.

― Смеешься? ― горько спросила Флора, изо всех сил пытавшаяся разобраться с веревкой. Она чувствовала себя никчемной. ― Я убежала… оставила на тебя того хищника. А до этого был еще дымчатый змей… он чуть не налетел на тебя, когда ты спасал меня. В одиночку ты наверняка сумел бы убежать и от хищника. И тогда тебе не пришлось бы терпеть все эти побои… Я обуза. Я тяну тебя вниз.

У Флоры заблестели глаза.

― Ты тянешь меня вниз? Отчасти, ты права. Ведь благодаря тебе я наконец-то покинул цветок, спустился, так сказать, вниз. Ха-ха. ― Он хмыкнул. ― Но это стало вторым по грандиозности событием в моей жизни после рождения. Говоришь, что ты обуза ― да без тебя я был бы уже на том свете! В домике той жуткой старухи, когда громила начал душить меня, я был готов сдаться, умереть. Но ты, подобно утреннему лучику света, разогнала тьму перед моими глазами. Ты спасла мне жизнь, Флора. Нет. Даже больше. Помогла мне вернуть веру в себя. Так что не смей называть себя обузой! Поняла?

По телу принцессы пробежали приятные мурашки. Ей вдруг захотелось обнять Смолла, крепко-крепко, и не отпускать.

― Поняла, ― шмыгнув носом, отозвалась она.

У Смолла резко закружилась голова, словно он сидел не на стуле в бункере, а дрейфовал на хлюпком ботике посреди моря и попал в водоворот. Картина перед видящим глазом начала расплываться.

― Обещаю, ― просипел он. ― Мы выберемся отсюда.

Еще до того, как принцесса успела сказать что-то в ответ, стул накренился вправо, и Смолл с грохотом упал на пол. Флора закричала, зовя Диего. Ей почудилось, что Смолл при падении свернул себе шею.

Глава 7. Рабы Маньерто

Смолла разбудили тряска, приглушенный вопль, кашель и стук копыт. Он со связанными за спиной руками лежал на сыром дне переполненной грязными людьми крытой повозки. Тут были старики, женщины и дети ― все худущие. У ребенка с перевязанной головой были заметные сквозь грязную льняную рубаху ребра, впалые щеки и тонкие, как веточки кустарника в Черной Лощине, руки. На его фоне даже костлявые старики выглядели крупными. Две молодые девушки в разорванных платьях тихо плакали, а дамы постарше всячески их успокаивали.

― Потом станет проще, ― говорили они. ― Вы главное будьте покладистыми.

Смолл приподнялся и сел. Правый глаз снова стал видеть, заметно спала опухлость лица, но в висках по-прежнему пульсировала боль. Во рту пересохло, и он огляделся в поисках бурдюка с водой.

Повозка подскочила, Смолл подлетел и неприятно плюхнулся на копчик.

― Смотрите, крепыш очнулся, ― послышалось справа.

Смолл обернулся. Медленно. Словно его шея была свинцовой.

― Где я? ― спросил он и сморщился: слова необструганной дощечкой царапали горло.

― Где-где ― повозке! ― последовал ответ.

Смолл раздраженно скрипнул зубами, подавил желание закричать.

― Как я тут оказался?

― Тебя это… пг’итащили к нам вчег’а ночью. Ты был весь в кг’ови и это… без сознания.

― А Флора?!

― Флог’а? ― картаво переспросил старик, приподняв единственную бровь; от второй подпаленной осталась несколько волосков.

― Девушка, которая была со мной.

― Нет, паг’енек, ты это… что-то путаешь. Когда тебя пг’итащили сюда, ты был один одинешенек.

― Но… ― Боль в висках мешала думать. ― Нас держал в подземном бункере Диего, потом к нему пришел какой-то Манерто.

― Маньег’то, ― мрачно поправил старик. ― Пг’о Диего не слышал, но пг’о втог’ого ― кто пг’о него не знает? Алчный тог’говец людьми, душа от дьявола. Нет на свете людей хуже.

― Твоя Флора… она красивая? ― поинтересовалась тенором плотная женщина с неестественно красными щеками то ли от вечных пощечин, то ли от средств прихорашивания.

Смолл кивнул. Медленно. Словно шея нуждалась в смазке.

― Тогда она сейчас у Маньерто, ― просто сказала женщина. ― Развлекает его и евошних ребят.

― Она не такая! ― вскинулся Смолл.

― Думаешь, я или вот эти бедные девушки такие? Жизнь порой бывает очень зла. Сегодня ты невинна, как младенец, а уже завтра тебя пускают по кругу.

Мысль о том, что Флора может пройти через такое унижение привела Смолла в ярость. Он попытался разорвать веревку, сковывающую руки. Не получилось. Злость внутри росла. От бессилия ему хотелось закричать. Селия стала торговать телом сама, чтобы выжить, но Смолл все равно винил себя за это. Но если надругаются над принцессой…

Парень рывком поднялся с намерением выбраться наружу сквозь небольшое отверстие в ткани, накрывающей повозку.

― Стой! ― Возчик дернул за поводья, остановив лошадей.

Смолл не устоял и налетел на деда, больно ударившись локтем о жесткий край повозки.

― Аккуг’атно, паг’енек, так это… и зашибить не сложно.

― Прости.

― Ну что, успокоился? ― спросила краснощекая женщина. Цветастое платье по бокам у нее разошлось, а снизу было подрезано, оголяя пышные бедра.

― Мне нужно выбраться отсюда, ― сказал Смолл.

― Всем нужно, но рабы Маньерто могут сбежать от него только на тот свет. ― По повозке расползлись согласные обреченные вздохи и кивки. ― Смирись, что теперь твоя жизнь среди нас. Ты крепкий и не уродливый, мож продадут тебя в слуги какой-нить важной бабе. Будешь бедрами да языком работать ― все лучше, чем ковыряться в дерьме и подыхать с голодухи. ― Женщина развела руками.

Смолл только сейчас заметил, что ее руки, как и руки всех остальных рабов в повозке свободны от пут.

― Помогите мне избавиться от веревки, ― прошептал он.

― Маньерто предупреждал, что ты попросишь, и велел этого не делать, ― отозвалась молодая девушка с опухшими губами и кровоподтеком под левым глазом. ― Сказал, кто ослушается, будет закопан заживо.

― Повог’ачивайся, паг’енек, ― старик махнул водянистой рукой, ― я г’азвяжу.

― Диори, ― прошипела краснощекая, ― что ты делаешь?

― Сама не видишь?

Старик повозился минуту под осуждающими взглядами бабенок.

― Готово. Без вег’евки куда лучше, да?

― Я твой должник, ― поблагодарил Смолл.

― Да ладно тебе…

― Ну и зачем ты это сделал, Диори? Черт бы тебя побрал, ― глухо ругалась краснощекая. ― Теперь ведь и нам может влететь.

― Я сознаюсь, если пг’идет надобность, ― пообещал Диори.

― А она придет.

― Пойми, Маг’ия, захотелось мне в последний г‘аз сделать что-нибудь хог’ошее… человеческое. Я свое это… уже отжил. А у паг’енька-то вся жизнь впег’еди. Глядишь, и сумеет сбежать.

― Ага! Повозку со всех сторон охраняют люди Маньерто.

― Обычно ― да, но не сегодня.

― О чем это ты?

― Пг’ислушайся?

― Я ничего не слышу, ― рассерженно шепнула Мария.

― Ну, а я о чем тебе говог’ю?

Смолл выглянул наружу. Лошади, привязанные к тонкому деревцу, беспокойно топтались на месте. Их седла пустовали.

― Удачи, паг’енек, ― пожелал Диори.

Смолл скользнул наружу.

Небо заволокло стеною туч. По обе стороны от повозки шелестела редкая острая трава. Удивительно, но прямо посреди нее росли невысокие густые кустарники с крошечными листьями и красными ягодками. Смолл поднял с земли увесистый камень и обогнул повозку. Облучок пустовал, под ним валялся недокуренный сверток сигареты.

Спереди послышались голоса, и Смолл юркнул за ближайший кустарник, вовремя увернувшись от оказавшейся на пути шеи острой травинки. У повозки напротив остановились два бородатых мужика в серых потрепанных куртках.

― Эт еще повезло, что мы легко отделались! ― бросил первый.

― Хрень все это! ― не согласился второй. У него был звонкий девичий голос. ― Их восемь, нас двенадцать.

― А ты что, хотел бы выступить против разукрашенных?

― Их восемь, нас двенадцать, ― уклончиво повторил он.

― Да хоть двадцать! Маньерто лучше тебя знает, как нам поступать. ― Мужик запрыгнул на облучок. ― Моя очередь! Иди товар проверь! Может, подох кто.

― Да наверняка!

Смолл дождался, когда мужик заглянет в повозку, вынырнул из-за кустов и с размаху заехал камнем ему по затылку. Бандит бы громко рухнул на землю, но Смолл его поймал и мягко уложил. После чего снял со спины мужика колчан со стрелами и поднял с земли лук.

― Эй! Ну чего ты так долго? ― крикнул второй. ― Я сейчас… ― Крик утонул в груди, из которой торчала стрела.

Спереди стояли еще три повозки, и Смолл, превозмогая усилившуюся боль в ступнях, крался дальше. Одна за другой его стрелы достигали цели, и бандиты безжизненно валились на землю. Сердце Смолла сотрясало грудь. Каждый удар будто разрушал его изнутри. Он пытался представить, что охотится, а бандиты ― это дичь, но легче не становилось. Он убивал, пусть и плохих, но людей.

В повозках Флоры не было. В одной Смолл отыскал съестные запасы, одежки, сундуки и оружие, а в другой лежали три серых тела ― мальчик, девочка и бабушка. У мальчика от удара нос почти вошел в череп, у девочки была сломана шея, а в виске у бабушку зияла дыра, оставленная, вероятно, копьем.

Гнев помогал Смоллу натягивать тетиву. Люди оказались легкой добычей. Ни панциря секача, ни верткости дымчатого змея, ни слуха травяного метателя ― у них не было ничего. Вскоре Смолл настиг Маньерто. Коренастый, загорелый, с пустым властным взглядом ― главарь бандитов и глазом не повел, увидев направленный на себя лук. Он курил сигарету с видом художника, выпуская изо рта дым в виде причудливых фигур.

― Где Флора?! ― вскричал Смолл.

― Милая девушка, правда? ― спокойно сказал Маньерто.

― Ты поиграть хочешь?!

― Очень может быть.

Смолл, не колеблясь, всадил стрелу в ногу Маньерто. Он убил уже десятерых, ничего с его душей не станет, если убьет и одиннадцатого ― их главаря. Бандит стиснул зубы, сжав сигарету, но не проронил ни звука.

― Вижу, ты не шутишь.

― Повторяю в последний раз. Где Флора?!

― Она ушла. Буквально пятнадцать минут назад. За ней приехала королевская стража. Ты еще можешь их догнать, уверяю. Они пошли во-он в ту сторону, ― Маньерто указал себе за спину.

― Думаешь, я в это поверю?

― Мне все равно.

― Она бы... ― Смоллу вдруг стало дурно.

― Не оставила тебя тут? ― Маньерто усмехнулся. ― Ты уверен, что хорошо ее знаешь? Черт. А ты неплохо попал. ― Он сморщился от боли. ― Принцессы используют таких людей, как ты, для своей выгоды. Дай угадаю, она пообещала тебе себя и горы монет в придачу?

Сзади хрустнула ветка. Смолл обернулся и отпустил тетиву. Одиннадцатый бандит отправился на тот свет вслед за приятелями.

― Так ему и надо, ― сказал Маньерто. ― Он у меня подворовывал. Я бы сам его грохнул в свое время, если бы не ты. Только помучил бы сначала.

Смолл его не слушал.

― Сколько было королевских стражей?

― Восемь, ― Маньерто бросил на землю недокуренную сигарету и, придавив сапогом, растоптал.

«Он сказал правду», ― подумал Смолл, вспомнив разговор двух бандитов у облучка.

Это означало, что принцесса действительно спаслась, но легче ему не стало. Он чувствовал пустоту внутри себя, тягостную и разъедающую. Такую же пустоту, какую чувствовал в тот день, когда узнал, что Селия переспала с ним из-за денег отца.

― Скоро спустится туман, ― Маньерто пожал плечами. ― Без меня тебе не выжить.

― Я не боюсь тумана, ― бросил Смолл.

― Люди боятся не тумана, а того, что в нем скрывается.

Смолл опустил лук, и Маньерто заметно расслабился.

― Пойдем, ― сказал он, ― возьмем самых быстрых лошадей и поскачем в ближайшее…

― Зачем ты все это делаешь?

― Ты о чем?

― Люди в повозке, ― Смолл смотрел на коренастого главаря бандитов пустым взглядом.

― И что? Тех безвольных созданий в повозке едва ли можно назвать людьми. Сравни их хотя бы с собой. Ты там и дня в сознании не провел. Ты свободолюбивый человек. Жизнь взаперти для тебя хуже смерти. А они… а что они?

― Там есть девушки и дети…

― Ребенка мы случайно у матери забрали. Он совсем бесполезен. А девушки… они рождены для удовлетворения мужских потребностей. В борделях с одной красавицы можно иметь триста серебряных в перо. ― Маньерто, как ему казалось, незаметно вытащил из ножен кинжал с деревянной рукояткой.

Смолл снова поднял на него лук.

― Ты опять за свое? ― вздохнул Маньерто.

― Знаешь что? Всегда думал, что убивать животных проще, ― тихо произнес Смолл. Маньерто в его тоне уловил угрозу и тут же метнул кинжал. Смолл увернулся и отпустил тетиву. ― Я ошибался. Есть люди, чьи души и сердца прогнили настолько… Не люблю убивать, никогда не любил. Но если это спасет сотни невинных душ, я готов.

Маньерто грузно повалился на землю. Из его лба торчала стрела.

Смолл развернулся и побежал к повозке.

Когда освобожденные им люди осыпали его благодарностями, он не слушал. Перед глазами маячили лица бандитов. Они молчали, но их безжизненные, широко открытые глаза будто следили за растущей в груди у Смолла, невидимой для человеческих глаз дырой, которую и так расширяли нежные, холодные, удаляющиеся руки принцессы.

Обследовав повозки, люди отыскали карту и сообщили Смоллу, что ближайшее поселение в трех часах езды.

― Сколько у нас времени?

― Час… это максимум, ― отозвался Диори. ― В такую погоду, паг’енек, точнее не опг’еделить.

― Этого должно хватить, ― тихо сказал Смолл. Он предпочел бы точно определить время по часам, но те вместе с рюкзаком, видно, прикарманил Диего. ― Диори, сможешь управлять повозкой?

― Обижаешь!

― Собери всех, и езжайте за мной.

― Что ты задумал?

― Перед тем как остановиться, повозка на что-то наскочила. Я думаю это корень Вечного растения. Отыщем его ― появится возможность укрыться от тумана.

Диори ободрился и резво, для своих лет, принялся созывать всех к повозке. Когда Смолл нашел корень, все, кроме одной молодой девушки, решившей на лошади добраться до поселения, заняли места в повозке.

― Выдвигайся за мной! ― скомандовал Смолл.

Очень скоро показался Вечный древовидный пион с малиновыми лепестками. Он рос на поляне, заросшей плющом, и его верхушка находилась так высоко, что Диори тут же понял несостоятельность затеи Смолла.

― Вот же! Не меньше пятнадцати двойных шагов.

― Что там, Диори? ― спросил кто-то из повозки.

― Ничего хог’ошего, ― гаркнул он. ― Сами гляньте!

Смолл добрался до колючего основания пиона, достал найденный в повозке с припасами веревочный гарпун, раскрутил его и запустил вверх. Крюк зацепился за толстый лепесток. Смолл натянул веревку, проверил. «Должна выдержать», ― решил он. Затем подпрыгнул и принялся карабкаться вверх. Без узелков подниматься было сложнее, но он справился и закричал остальным:

― Хватайтесь по очереди! Постараюсь поднять вас сюда!

Диаметр пиона не превышал ширины повозки. Все двадцать три человека не могли на нем уместиться, но вслух об этом никто не говорил. Первым Смолл поднял костлявого ребенка. Следом молодых девушек. Сильные руки парня горели, кожа охотна слезала с потных, мозолистых ладоней. Когда за веревку ухватилась пышная Мария, Смолл сумел поднять ее лишь с помощью остальных.

Он тяжело дышал. Мокрая рубаха липла к телу, сковывая движения. В пояснице стреляло, предплечья ломили. Но Смолл продолжал поднимать людей на цветок. Он не мог оставить их на земле, не мог бросить после того, как спас. Он чувствовал ответственность за них. Ему помогали женщины, путался под ногами норовящий не быть бесполезным мальчуган.

Под пионом ждали своей очереди четыре старика и пять женщин, когда ребенок за спиной Смолла закричал:

― Туман!

Облако, висящее над их головами, поплыло к земле. Смолл впервые видел такое. Раньше для него туман спускался лишь за вырубленным полем, в сотнях двойных шагов от его цветка, а затем уже несся в его сторону, охватывая все на пути. Сейчас же Смолл находился в самом эпицентре, и туман угрожал его макушке.

― Паг’енек, мы укг’оемся в повозке! ― крикнул Диори.

Смолл спорить не стал: другого выбора у них не было.

― Плотно закройте ткань повозки и постарайтесь не шуметь!

― Хог’ошо! ― отозвался старик. ― Бег’егите себя!

Смоллу было гадко глядеть на то, как люди, так и не дождавшиеся своей очереди, обреченно ныряли в дряблую повозку, кое-как залатанную тканью. «Это их не спасет, ― думал он. ― Они просто оттягивают неизбежное. Надо было мне тянуть резче…»

Мягкая увесистая ладонь шлепнулась ему на плечо.

― Ты сделал больше, чем мог, ― прошептала Мария.

― Но этого не хватило.

― Жизнь сурова…

― Нет, она лишь показывает, что мы недостаточно сильны.

Туман одеялом накрыл землю под пионом, и все вокруг погрузилось в знакомую, загадочную тишину. Мария впихнула свое грузное тело в кучку женщин, поджавших колени к груди и молча озиравшихся по сторонам, и тяжело вздохнула. Ребенок дрожал неподалеку и с восхищением глядел на Смолла, ведь тот был единственным, кто еще стоял на ногах.

― Попытайтесь заснуть, ― сказал Смолл, руками отмахиваясь от красноглазых летающих рыб. У них было плотное, размером с человеческую ладонь тело, покрытое чешуей, серебристая спинка, черненькое брюшко и прозрачные веерообразные крылья, позволяющие амфибиям летать со скоростью до десяти двойных шагов в секунду. Питались эти создания кровью. Проколов кожицу маленькими, заостренными зубиками, они впрыскивали обезболивающий токсин, останавливающий свертывание крови, и зачастую незаметно присасывались к жертве.

― Заговоривший в тумане будет проклят, ― прошептала Мария.

― Да пожалуйста! ― бросил Смолл. Он беспокоился за людей, укрывшихся в повозке, до суеверий ему не было дела. ― К тому же, не я один заговорил.

― Мне можно. Повторно не проклинают.

Внизу раздался крик. Дикий. Душераздирающий. Ребенок руками закрыл уши и прижался к пышной даме в рваном платье с глубоким декольте. Рыбы тут же улетели прочь, голодные, но желавшие уцелеть. Стихло, словно перед бурей. И снова крик. Вместе с воплем послышалось протяжное «Не-еет!...».

― О боже…― прошептала Мария. ― Это Диори…

Смолл неподвижно стоял на краю раскачивающегося лепестка, глядя в пугающий, наполненный неизвестностью туман. Его руки дрожали, сердце стучало, как после бега, а по телу носился хоровод леденящих душу мурашек. Вопль усиливался. Смолл коснулся зонта, прикрепленного к рюкзаку, которой он стащил у Маньерто, но тут же отдернулся руку, словно его ударили током. И сжал пальцы в кулак.

«Люди из тумана не возвращаются, ― эхом гуляло у него в голове под вопль Диори. ― Люди из тумана не возвращаются. Никогда».

― К черту! ― яростно воскликнул Смолл и, раскрыв зонт, махнул с пиона.

Голоса сверху удалялись, крики снизу становились громче, пока вмиг все не затихло. Смолл летел с цветка на землю, погружаясь в непроницаемую белую дымку. Он напрягся, готовясь к приземлению. Учитывая высоту пиона, спуск должен был занять всего несколько секунд, но Смолл продолжал лететь.

Ветер усиливался, туман становился гуще. Смоллу даже показалось, что резко похолодало. Он ясно ощущал, что движется вниз, но земля не появлялась под ногами. Смолл словно находился посреди белого ничего. И этим ничего был бесконечный туман. Парень вдруг закричал, пытаясь вырваться из замкнутого круга. Ему ответило зловещее раскатистое эхо.

Нацепленная на каркас зонта воздухонепроницаемая паутина летающего паука натянулась так сильно, что зонт начало трясти. Смолл запаниковал и выпустил из левой руки лук. Но тот будто завис в воздухе, и Смолл, пролетая мимо, схватил его снова, коснувшись предплечьем чего-то, отдаленно напоминающего ветку дерева.

Внезапно под ногами возникло что-то твердое. И неровное. Смолл потерял равновесие и упал на землю, больно ударившись локтем о выступающий корень.

Мертвая, пугающая тишина. Ни ветра, ни жужжание насекомых, ни криков Диори, ― Смоллу даже показалось, что из-за перепада давления он потерял слух. Однако приближающиеся глухие шаги быстро развеяли это предположение. Смолл вскочил и огляделся, насколько позволяло притупившееся зрение. Белая, неподвижная пелена тумана. Мутные силуэты кустов и деревьев. Больше ничего.

Смолл достал из колчана стрелу и натянул тетиву. Шаги теперь слышались отчетливее, но где их источник? Смолл крутился на месте. Ему хотелось закричать. Вот значит, каково оказаться в тумане? Он точно попал в ночной кошмар. Ему не могли помочь даже органы чувств. Ослепший, оглохший, потерявшийся в пространстве, ― для охотника нет ничего страшнее.

Туман зашевелился, как дым на ветру. Смолл крепче сжал древко лука и различил спереди ни то тень, ни то силуэт человека. Это что-то вынырнуло из тумана и двинулось на Смолла.

― Стой! ― крикнул Смолл.

Человек поднял вверх правую руку и замахал, так, словно рука была механической и совершала маятникообразные движения, толкаясь о пружину.

Смолл попятился.

― Еще шаг, и я пущу стрелу! ― предупредил Смолл дрожащим голосом и боковым зрением уловил шевеление слева от себя. Резко обернулся и застыл, как стебель Вечного растения. Перед ним стоял Диори. У него были бездонно белые, как туман, глаза.

― Д-диори?

Старик вытянул руку перед собой и растопырил пальцы, точно готовясь хватать.

― Диори, где остальные?

Старик молча двинулся на него, и Смолл отскочил в сторону. Из тумана один за другим начали выходить люди. Женщины, мужчины, дети ― все с белыми глазами и тянущимися к Смоллу руками. Смолл развернулся и помчался прочь. Хватит с него! К черту остальных! Он из тумана вернется, неважно как, но вернется!

Изрезанные стопы давали о себе знать: каждый шаг сопровождался острой болью. Раз за разом Смолл валился на землю, споткнувшись о невидимое препятствие, но тут же поднимался и продолжал путь. Туманные люди наверняка уже остались далеко позади, но Смолл и не думал останавливаться. Он задыхался, заставлял налитые кровью ноги двигаться, пока его не подкосила стрелой вогнавшаяся в голову боль.

Смолл упал и закричал, руками обхватив голову. Глаза будто горели. В висках словно ковыряли зубчатым клинком, а макушку клевали вороны. Смолл вытащил из ножен кинжал и от греха отбросил в сторону, боясь поддаться желанию прервать свои мучения. Он извивался в судорогах, колошматил землю, корни и пни.

Но внезапно боль отступила. Смолл открыл глаза. Туман, окружающий его со всех сторон, медленно исчезал. На темном небе, пробиваясь сквозь облака, горел лунный диск. Смолл, недоумевая, осторожно встал и огляделся. Вокруг него росли небольшие кустарники, неподалеку высились деревья с маленькими в форме ромба листьями и отдыхал валун, величиной с Вечный гриб. Следов Вечного пиона не было и в помине.

«Далеко я убежал», ― подумал Смолл.

Он перешагнул через пенек, не представляя куда бежать и что делать, и застыл, услышав голоса. Они исходили из-за кустарников.

― Тш-ш…

― Клянусь своей кожей, я слышал чей-то крик!

― Заткнись. Хочешь, чтобы нас заметили?

Сзади хрустнула ветка. Смолл обернулся. Огибая деревья и сминая траву, в его сторону рвано шагали десятки темных силуэтов. Человек, находившийся спереди, издал напоминающий отрыжку крик, и люди с бездонными белыми глазами рванули вперед. Смолл схватил с земли лук и побежал.

Плотное облако закрыло луну. На смену пропавшему туману пришел мрак.

Протаранив куст, из-за которого доносились голоса, Смолл сбил с ног мужчину в странном, полностью окутывающем тело одеянии.

― Сзади! ― закричал Смолл ему в лицо. ― Они…

― Вот зараза! ― Мужик с одного удара вырубил Смолла и брезгливо сбросил его с себя.

― На хрена ты это сделал, Джордж?

― У него были белые глаза!

― Ты когда-нибудь видел, чтобы туманные говорили?

― Сам посмотри…

― Тш-ш… там кто-то есть.

― Все равно издали ни черта не видно. Нас не заметят.

― Молодец, Джордж. Сегодня нам придется спасти зад и этому парню.

― А как же охота?

― Ты уже неплохо постарался. Смотри, какая туша лежит у твоих ног.

Глава 8. Возвращение домой

Подлетая к Фондорийскому Древу, принцесса Флора не испытывала облегчения. Она, обхватив талию Роджера Баркалинстера ― командира королевских летунов, парила верхом на бородатом хищнике. Снизу царил туман. С высоты птичьего полета белая завеса походила на чистый лист бумаги, холст самого Господа Бога, на котором Он нарисовал наш мир.

Спереди виднелось крупнейшее в Фондории Древо, чья верхушка раскачивалась над облаками. Ствол Древа был шириной в несколько сотен двойных шагов, и вдоль него с четырех сторон висели мощные тросы, нагруженные лифтами. Ветви располагались почти параллельно земле, на них строили небольшие деревянные домики. Однако большинство фондорийцев жили в углублениях коры. Придав напоминающему вход в пещеру отверстию прямоугольную форму, они застраивали его деревянной стеной с окном и дверью. И не беспокоились о бушующих ветрах, донимавших поселенцев на ветвях.

Принцессу всегда раньше восхищал вид одиноко возвышающегося над миром Древа, но только не сегодня. Сегодня она не любовалась даже красотами звездного неба, в ее мыслях был только Смолл. Его лицо, покрытое ссадинами и синяками, искренняя улыбка, его слова о том, какая она смелая… У Флоры щипало в глазах вовсе не от колющего ветра, и боль сдавливала ее грудь совсем не от страха высоты

― Принцесса, держитесь крепче, мы заходим на посадку! ― предупредил Роджер. Его мускулистые руки крепко держали ремень, обвитый вокруг пернатой шеи бородатого хищника. У хищника были покрытое густой шерстью туловище с четырьмя мощными, кошачьими лапами, исполинские крылья орла и приплюснутое лицо совы с вытянутым клювом.

Флора и не подумала ответить.

Когда они приземлились, Флора в сопровождении королевских летунов направилась в покои отца. Завидевший принцессу простой люд низко кланялся, а стражи в коричневых кожаных доспехах с фондорийским знаменем в виде лабриса на груди гулко били сапогом о пол.

Они на лифте поднялись на третий уровень Древа. На толстом ― в три двойных шага ― выступе в коре стояли, не шевелясь, два вооруженных луками стражника, за их спинами прятались стальные ворота. Королевские летуны дождались, пока лифт остановится, затем Роджер Баркалинстер сошел на выступ и протянул руку принцессе. Флора проигнорировала жест командира королевских летунов и спрыгнула сама.

Стражники отворили ворота.

― Принцесса, вы до сих пор сердитесь на меня? ― спросил Роджер, когда они шли по тускло освещенному коридору замка.

― Я вам никогда этого не прощу, ― бросила принцесса, стиснув зубы.

― У меня был четкий приказ Его Величества: доставить вас на Древо живой и невредимой.

― И вы с ним справились. Браво!

― Принцесса, я не мог поступить иначе…

― Не могли? Довольно, Роджер! ― воскликнула Флора. ― Вы обманом увели меня оттуда, пообещав, что вернетесь за Смоллом сразу, как только отведете меня на безопасное расстояние!

― Но принцесса! ― возразил Роджер.― Возвращение туда было бы настоящим вздором. Бандиты…

― Теперь вы называете мою просьбу нелепой?!

― Бандиты наверняка были бы готовы к нашему повторному визиту…

― Довольно, Роджер! Не хочу тратить на вас свой воздух.

Несколько поворотов они молчали, затем Роджер заговорил:

― Если Его Величество позволит, я немедленно отправлюсь за вашим другом. ― Он остановился возле двери, ведущей в покои короля Грегори, и приложил к серым командирским доспехам на груди сжатый кулак. Он дал клятву.

― После случая в лесу я не уверена, что могу верить вашему слову.

― Я дал клятву!

― Клятва ― ничто. Людей судят не по словам, а по поступкам. ― Она смерила Баркалинстера холодным взглядом. ― А теперь я хочу повидаться с отцом.

Роджер поджал губы и кивнул.

― Конечно, принцесса. ― Он открыл дверь, и они вошли.

Король сидел за столом в библиотеке и держал в руках раскрытый фолиант.

Роджер церемонно опустился на колено.

― Ваше Величество, я выполнил ваше поручение. Принцесса Флора доставлена в замок в целости и невредимости.

Король Грегори поднял глаза. Усы, спускающиеся по уголкам рта и переходящие в бородку, зашевелились. Он широко улыбнулся.

― Моя малышка вернулась домой!

Флора бросилась ему навстречу. Еще минуту назад холодная принцесса растаяла в объятиях отца. Она крепко прижалась к его груди, ощущая знакомый с детства сладкий аромат.

― Роджер, оставь нас! ― велел король.

Командир королевских летунов поклонился и покинул покои.

― Они оставили там Смолла! ― начала Флора. ― Чтобы я не говорила, они не возвращались за ним… Пробовала угрожать… Пробовала…

― Погоди-погоди, кто такой Смолл?

― Друг, он провожал меня домой. Мы убегали от хищника, попали в плен к разбойникам, а потом за мной пришел Роджер… Но Смолл остался там, связанный и избитый!

― Мы позаботимся о твоем друге, обещаю. Дай мне только сначала на тебя наглядеться. Дочка, я тебя больше пера не видел. ― Он взглядом прошелся по Флоре. ― Ты стала еще женственней. Но, ― король Грегори хохотнул, ― никогда не видел тебя в подобном наряде.

― Это одежда мамы Смолла… ― Флора запнулась.

― Рассказывай, ― сказал Грегори. ― Я хочу знать все.

Принцесса вкратце поведала отцу о своих приключениях. Дослушав, он крепко обнял дочь и пообещал, что тотчас пошлет Роджера за ее другом. Флора знала, что отец всегда сдерживает свое слово, и чуть успокоилась. Ходили слухи, что однажды, еще в юности, Грегори поспорил с другом, что переиграет его в шахматы. На кону стоял мизинец левой руки. Грегори проиграл и, не колеблясь, отрубил себе палец. Друг был ошарашен и восхищен, он прозвал будущего короля «человеком слова». История разлетелась по Фондории и сослужила для Грегори отличной репутацией. После того спора отец Флоры не раз лишался пальцев, но вовремя пришивал их. И теперь его руки были усеяны молочными шрамами.

«Грегори Не Отсеченный» ― так звали короля в народе.

Проходя мимо Роджера, Флора бросила:

― Отец, ждет вас. Молитесь, чтобы со Смоллом ничего не случилось.

Роджер поклонился принцессе и вошел в покои короля. Грегори Фондорийский Седьмой стоял на балконе с бокалом черничного вина. Когда Роджер оповестил его о своем приходе, тот даже не повернулся.

― Проходи. ― Грегори поставил бокал на перила и затянул пояс бордового халата. ― Встань рядом со мной.

Роджер повиновался.

― Что ты видишь? ― спросил король густым, низким голос.

― Мир, покрытый туманом. Он лежит как на ладони, Ваше Величество.

― И чей этот мир?

― Ваш, ― не колеблясь, ответил Роджер.

― Верно. А чьим он станет после моей смерти? ― Король махом опустошил бокал.

― Земли, принадлежащие вам, Ваше Величество, отойдут вашим детям, носителям вашей крови.

― Почему?

― Таков закон о престолонаследии, ― отчеканил Роджер. Он стоял прямо и глядел на полотно тумана, накрывающее землю.

― Отчасти, верно. Законы это официальное закрепление истинного положения вещей. Кровь моих предков чиста, как душа младенца. Веками наш род старается сохранить чистоту крови, заключая браки с представителями благородных семейств. Именно поэтому Фондория до сих пор процветает. ― Король наполнил бокал вином и отпил. ― Невозможно представить, что может сотворить ребенок, рожденный путем смешения королевской крови с кровью простого люда, если ему придется править государством. Милая чистокровная девушка и грязный простолюдин… ― Лицо Грегори очернила злость. ― Нельзя такое допустить.

― Ваше Величество, я все понял, ― Роджер поклонился, ― разрешите вас покинуть.

― Ты должен отправиться на поиски друга моей дочери…

― Но не должен его найти, ― закончил командир, поджав губы.

Глава 9. Город на горном плато

Прогремел рог. Трос натянулся и медленно начал поднимать вверх каплеобразную сеть. Снаружи к ней прицепились семь мужиков, краснощеких и уставших, в рубашках с капюшонами и в кожаных перчатках. Внутри сети лежали туша оленя и лохматый парень в грязной, некогда светло-коричневой рубахе. Этим парнем был Смолл Уиткинс.

Трос скрипел и раскачивал сеть, да так сильно раскачивал, что она то и дело шмякалась в каменный отвес, вдоль которого они поднимались. После очередного глухого удара, сопровождавшегося руганью, Смолл зашевелился, приоткрыл глаза и чихнул. Мягкая и теплая шерсть оленя превосходно заменяла матрас. Смолл не сразу понял, где находится, потянулся, широко зевнул. Мужики захохотали. Чужой смех привел в чувства лучше любой пощечины. Вечный Пион. Крики. Прыжок. Туман. Люди с белыми глазами. Два типа в капюшонах... Воспоминания лавиной обрушились на Смолла. Страх сковал грудь. Взгляд заметался по сторонам, как мышь, забравшаяся в сундук с гладкими стенками. Смолл схватился руками за сеть и попытался встать, но уперся макушкой в жесткую бечевку.

― Где я? ― крикнул он и заметил, что они скользят вдоль огромной каменной стены. Снизу, на доступные человеческому глазу дали тянулся плотный туман, и разглядеть что-либо за ним не получалось. ― Уа-а! Что за… ― Никогда в жизни он не находился так высоко над землей. Десять Вечных цветков… Нет, одиннадцать. И они продолжали ползти ввысь.

― Ты на трупе туманного оленя, ― хохотнул кто-то сзади.

Смолл резко обернулся. Мужик с жидким светлым хвостом охотно демонстрировал щербины на передних зубах.

― Ты так сладко спал, ― шепелявя, сказал он, ― что не посмели тебя будить. Похрапываешь, дышишь, прям, как пердят девки, а еще поглаживаешь брюхо рогатого. Я все ждал, когда ты ухватишься за другой его рог, тот, что пониже.

― Не ты один…

― Лохматый должен был дергануть разок…

― А если бы он его поцеловал…

Мужики снова расхохотались.

Смолл посмотрел под ноги, вскинул брови. Он и не знал, что такие твари водятся в фондорийских лесах. Не меньше хищника, с рогами в форме Древа ― до полного сходства им не хватало листьев и мелких веточек ― и с крупными, как кулаки подростка, белыми глазами. Чтобы они не собирались с оленем делать, думал Смолл, на их месте есть зверюгу он бы не стал.

А нелепые остроты продолжали осыпать уши Смолла. Мужики соревновались в глупости и извращенности. Один пошутил про бесконечно открытый задний проход, другой сравнил ветвистые рога с членом, третий с особенным драматизмом сообщил, что у бедного оленя уже никогда не встанет.

От хохота тряслась сеть, от хохота трещала голова у Смолла. Когда один из мужиков, главный весельчак, предложил ему «по-братски подержать оленю», Смолл нахмурился, но мгновение спустя бросился вперед. Он узнал голос.

― Это ты, падла! ― воскликнул Смолл. ― Зачем ты меня ударил?

Он ясно помнил, как, убегая от белоглазых людей, перемахнул через кустарник и вывалился на тропинку, собираясь предупредить бедолаг о приближающейся опасности. Но бедолаги и рта не дали ему открыть: сразу в подбородок.

― Джордж обознался, ― вступился за Джорджа товарищ ― костлявый и с густыми, как мох, бакенбардами. ― Ты вылетел на нас и давай орать. Он трухнул и…

― Ничего я не… ― начал покрасневший Джордж.

― Трухнул он, не слушай его, туман любого вынудит. Поспешил, подумал туманный.

― «Туманный»? ― не понял Смолл.

― Да, туманный.

― Ты нам всю ржаку запорол! ― уныло воскликнул кто-то. ― Теперь до девок скукота будет.

Внезапно каменная стена справа закончилась. Сеть поднялась вверх еще немного, затем рычаг, к которому был прицеплен трос, повернулся влево и со скрипом опустил сеть на землю.

Смолл сразу выбрался наружу, не до конца понимая: заложник он или гость? В сотне двойных шагах от него возвышалась стена из серого камня, в высоте не уступавшая цветку Уиткинсов. Она тянулась в обе стороны, и границ ее видно не было. Что бы за стеной не находилось, защищали это как надо. Смолл разглядел громадные металлические ворота, которые вряд ли вообще возможно протаранить, и десятки лучников над ними.

«Где это я?» ― подумал Смолл.

Пока мужики обменивались впечатлениями с управляющими подъемной установкой, растерянный Смолл подошел к краю неизвестного плато и осмотрелся. Ему стало не по себе. Как бы далеко от пиона он не убежал, с такой-то высоты Фондорийское Древо должно было быть видно, но Смолл не нашел и намека на город-Древо. Руки у него затряслись. Над линией горизонта показался оранжевый солнечный диск. Диск пополз вверх и несколько мгновений спустя заставил Смолла сощуриться. Когда парень немного привык к свету и поглядел вниз, то оцепенел от страха. Солнце встало, но туман так и не исчез.

Один из мужиков незаметно подошел к Смоллу и хлопнул ему по плечу жесткой, как черенок лопаты, ладонью.

― Эй, ты в порядке?

― Туман… ― прошептал Смолл, тыча дрожащим пальцем вниз. ― Он не рассеивается.

― Нашел чему удивляться! Туман никогда не исчезает.

― Но он всегда исчезал! Каждый день от восхода до захода солнца… на шесть часов.

Ганс Патрон, так звали мужика, хмурясь, посмотрел на Смолла.

― Мы не в сказке живем! ― твердо сказал он. ― Оустрѐйс это тебе не Фондория!

― Не Фондория… ― тупо повторил Смолл. ― В смысле «не Фондория»?! Ты издеваешься? И что вообще за Оустрейс?

Мужики со всех сторон обступили Смолла.

― Очередной впечатленыш?

― Верит в сказки прапрадеда нашего короля?

― Отвечай, ― спокойно повторил Смолл. Образовавшийся вокруг него тесный круг из мужчин прилично раздражал, но Смолл старался держать себя в руках. ― Что за хрень ты несешь?

― Это город…

― Город?

― Ганс, серьезно? ― вскинулся Джордж. ― Он же издевается!

― Оустрейс ― это город на горном плато. Наш дом. А твоя Фондория ― выдуманная страна.

Теперь захохотал Смолл. Он и не представлял, что кто-то может сказать чушь с таким убежденным видом. Все семеро глядели на него, не мигая.

― Браво! ― воскликнул Смолл, хлопнув в ладоши. ― Вы хороши. Серьезно. Почти поверил. И глазом не моргнули. Вот игра!

― Перестань ржать, ― бросил Ганс и придержал, шагнувшего было вперед, Джорджа.

― Да и вам уже можно. Раскрыли вас. Выходите из роли.

― Джордж, ты сильно его ударил? ― прошепелявил светлобородый.

― Прилично, ― отозвался Джордж. ― Думаешь, я того?..

― Говорят иногда надо дважды ударить, чтоб башка на место встало. Исправишься?

― Эт пожалуйста…

― Замолкните! ― не выдержал Смолл. ― Где я? Почему отсюда не видно Древо? Почему туман не исчез? Почему на вас это странная одежда? И где, черт возьми, ваши зонты?

― Расходимся, ― заключил Джордж. ― Он больной на всю бошку. Лень даже руки марать. Надо было там его оставить. От него пользы, как…

― А от тебя сегодня что, много пользы было? ― пристыдил его Ганс и направился в сторону огромных железных ворот. Мужики, переглянувшись, поспешили за ним. ― Ты можешь отправиться в туман на поиски своей Фондории, ― бросил Ганс Смоллу через плечо, ― или топай за нами в бар с отличным хавчиком и женщинами горячее солнца. Решать тебе.

Смолл пребывал в смятении. Мужики несли несусветную чушь. «Фондория выдуманная страна? ― думал Смолл. ― Серьезно? Скажите еще, что и меня прежде не существовало! Или что я псих, который выдумал свою жизнь!» От последней мысли ему стало не по себе. Смолл нагнал мужиков, часть его отчего-то верила, что за стеной он докопается до истины.

Мужики затормозили у ворот.

― Ночная вылазка прошла успешно! ― закричал Ганс зычным голосом. ― Потерь нет!

Ворота со скрежетом отворились, подняв облако пыли. К ним навстречу вышел седовласый мужчина в серых кожаных доспехах с эмблемой в виде череды гор на груди. Он поприветствовал Ганса Патрона рукопожатием. Затем его холодные серые глаза обследовали остальных мужиков и наконец остановились на Смолле.

― Этот юноша не отправлялся с вами в ночную вылазку. Кто он?

― Мы наткнулись на него внизу. Он предупредил нас о приближении туманных, ― ответил Ганс. ― Один из наших по ошибке вырубил его. Мы засуетились. Нельзя было оставлять его там. Вот мы и притащили его сюда. Аверлин я готов…

― Тише! ― Аверлин подошел почти вплотную к Смоллу. Внимательно оглядел его, ища признаки болезни. Лицо в синяках и ссадинах, левый глаз заплыл, на висках поблескивают капли пота, руки скрещены на груди. Аверлин Гедон шлепнул ладонью по щеке Смолла.

― Я и ответить могу, ― вскинулся Смолл, невольно выпятив подбородок.

― Не сомневаюсь. Какая глупость занесла тебя в туман одного?

― Он говорит, что родом с Фондории…

― Вопрос был адресован не тебе! ― властно прервал его Аверлин и брезгливо поглядел на Смолла. ― Это правда?

Смолл сглотнул, прежде чем кивнуть.

― Правда.

― Ты жил в…

― …Туманной Долине. Это небольшое поселение восточнее Метеоритного леса.

― Метеоритного леса? Как интересно. Король непременно захочет видеть тебя. ― Аверлин круто развернулся, собираясь уйти. ― Но учти, если король сочтет тебя за безумца, ― он фыркнул. ― Его приговор будет последним, что ты услышишь.

― Что? Почему?

― Потому что ты умрешь.

― Я понял, что типа умру, но к чему все это? ― Смолл развел руками и посмотрел на Ганса. ― Зачем он мне угрожает?

Едва Аверлин скрылся за воротами, Ганс захохотал. Его смех подхватили остальные.

― Зачем он тебе угрожает? ― переспросил Ганс, утирая блестящие от слез глаза.

― Да, зачем?

― Да затем, что может.

― Это не ответ. Что я ему сделал?

― «Что я ему сделал»? ― сотрясаясь от хохота, повторил Джордж. ― Знаешь что, ты мне нравишься. Если доведется толкаться с палачом на краю плато, не забудь спросить у него, что ты ему сделал. Вот умора будет. Или…

― Посмеялись над парнем, и хватит, ― заключил Ганс и коснулся плеча Смолла. ― Слышал притчу про скорпиона и щуку?

― Суку? ― пореспросил Смолл.

― Нет, щуку! Рыба такая есть, длинная и зубастая. Слушай, короче. Как-то раз скорпиону нужно было перебраться на другой берег озера. Плавать он, понятное дело, не может, а потому: давай кричать. Кричит и кричит, прям как ты, когда очнулся в сети. На крик приплыла щука. Спрашивает: на кой черт кричишь? А он: помоги, ты быстрая вмиг меня перевезешь. Щука отказалась, мол, скорпион ее ужалит. Тогда скорпион пообещал, что не станет жалить, ну прям честное слово. Щука, наконец, согласилась. Плывут они, значит, плывут. Пол озера уже позади. И тут на тебе ― скорпион жалит щуку. Оба начинают идти ко дну. И щука кричит, как полоумная: что ты наделал, теперь ведь и ты помрешь. А скорпион, захлебываясь: такова уж моя природа.

― Уловил смысл? ― спросил Джордж.

― Он не дурак, ― сказал Ганс. ― Идемте.

На пути в бар Смоллу постоянно попадались на глаза худые, костлявые дети в слишком просторных рваных одеждах. Они носились по извилистым улочкам Оустрейса и выпрашивали еду. Сухари, червивые яблоки, хрящи ― любая съедобность тотчас исчезала в маленьких голодных ртах. Город был огромен. Редкие черные башни перемежались с серыми домами, с которых крошился камень, и дряблыми деревянными публичными заведениями. Бордели встречались тут чуть ли не на каждом шагу. Нагие девушки развратными речами зазывали мужиков, но те с хохотом проходили мимо. Ганс говорил, что останавливаться здесь ― себя не уважать, и что только в «Черной могиле» есть достойные ласк особы.

Тушу оленя Смолл с мужиками занесли мяснику, работающему в пропахшем гнилью и мертвечиной домике. Он согласился разделить мясо на семь равных частей, запросив за работу скромную плату, ― бедро животного.

В «Черной могиле» было людно. Четырехэтажное здание из серого камня; два первых этажа заставлены столами и барными стойками, третий и четвертый ― десятками комнат с мягкими, пропитанными потом и гарью кроватями. У Смолла не получалось прогнать дурноту. От шума давило в висках, от спертого воздуха выворачивало наизнанку. Повсюду сновали голые женщины всех форм и возрастов. Худые и гибкие, как змеи, тучные, с грудью под стать двум свернувшимся в клубок младенцам, и горячие, как их называл Ганс, стройные девушки с фигурой в виде песочных часов.

― Попав к ним внутрь, ты поймешь, что такое истинное наслаждение, ― говорил Ганс.

Они со Смоллом сидели за самым дальним от барной стойки столиком. Остальные мужики давно взяли по женщине и отправились наверх. Ганс пил пиво медленно, как гурман. На его сухом изможденном морщинами лице изредка проскальзывала ухмылка. Смолл, перебарывая тошноту, пережевывал недожаренное белое мясо рыбы.

― Что у тебя с лицом, парень? ― Ганс на миг оторвал взгляд от кружки.

― А что с ним не так?

― На нем словно отпечаток дерьма. Неужели хавчик недостойный тебя?

― Мясо хорошее, ― соврал Смолл и оттянул ворот прилипшей к телу рубахи. ― Жарко здесь.

― Как и всегда. В чем дело?

Смолл махнул рукой.

― Не бери в голову.

― Ты можешь сказать.

― Спасибо, знаю.

― Так говори!

― Все в порядке!

― Ну, дело твое! Бр-ррр… ― Ганс рыгнул, допил пиво и поднялся на ноги. ― Я тудысь!

― Ганс, ― позвал Смолл.

― А, передумал?

― Ты серьезно считаешь, что Фондория выдуманная страна? ― Смолл обошел всю «Черную могилу», опрашивая постояльцев. Все как один округляли глаза и прыскали от смеха, называя его тронутым.

― Не считаю, а знаю. Там внизу, ― Ганс покачнулся и пальцем показал себе за спину, ― там внизу сплошной туман. Один черт знает, как далеко он тянется. Да что я тебе говорю, ты и сам все видел! Там нет людей. Та земля принадлежит туманным. Не нам! Им! Наше же место здесь, черт возьми! Если ты действительно родом с этой Фондории… скажи, где она? Где эта Фондория, черт бы тебя подрал!? ― Из его рта полетела слюна. Он покраснел, и непонятно было от чего больше: от хмеля или от злости? На лбу выступили вены. ― Почему дети должны умирать с голоду, а девушки торговать своим телом?! Скажи мне, а? Почему мы должны каждые два дня рисковать своими шкурами? Ведь Фондория существует, да? Парень, если ты еще хоть раз спросишь меня о чем-то подобном… Клянусь, я выколю тебе глаза и пинком под зад отправлю тебя прямиком с плато в туман! И полетишь ты в свою долбанную Фондорию, понял?

Ганс, пошатываясь, направился верх по лестнице. Смолл молча смотрел ему вслед. Молоденькая девушка с фигуркой в виде песочных часов встала на пути у Ганса, игриво улыбаясь. Он грубо отодвинул ее рукой в сторону и прошел мимо.

Смолл чувствовал, что Ганс сказал правду, но это только все усложняло. Если Фондория выдуманная страна, то где он провел предыдущие семнадцать лет?

Подняв голову к потолку, в красных пятнах от вина, Смолл спросил:

― Быть может, это сон?

Стены промолчали, а лестница отозвалась протяжным скрипом. В этом переполненном запахами алкоголя и пота месте Смоллу показалось, что лестница над ним насмехается.

Глава 10. Старшая сестра

Стены родного замка отталкивали взгляд Флоры не хуже жалких настилов в повозке Маньерто. Все казалось таким холодным и чужим. А ведь еще перо назад, до поездки к Винижеру Оайамо, Флора беспечно летала по тускло освещенным коридорам, задирала стражников и без стука вваливалась в покои отца. Отец сердился, но не долго. Он вообще не умел долго сердиться. Тем более на Флору. Она всегда говорила ему, что он самый добрый.

― Дочка, ― отвечал Грегори. ― Я так добр только по отношению к тебе.

Король Грегори не любил похвалу. Ходили слухи, что однажды он приказал отрезать язык мужику, сказавшему, что король ― честнейший из видимых им людей. Флора этому не верила. Про ее отца ходило много слухов ― одни отвратительнее других, ― но такова уж участь королей.

Коридор по периметру огибал весь замок. Принцесса шагала по выложенному мраморной плиткой полу и неохотно рассматривала знакомые узорчатые барельефы на серых каменных стенах. Виноградные лозы и цветы, вихри и геометрические фигуры. Разнообразие барельефов нарушал узор, напоминающий череду прописных галочек. Он, скучный и невзрачный, повторялся каждые восемь шагов и сейчас, как никогда, раздражал Флору. Раньше она представляла, что это стая птиц, парящих высоко-высоко, но теперь видела лишь стрелки, навязчиво тыкающие в землю и словно указывающие Флоре на то, где она бросила Смолла.

Флора свернула влево, прошла под сводчатым потолком и услышала шаги. Ровное постукивание подошв туфлей по мрамору. Тук-тук-тук!

― Диана! ― воскликнула Флора прежде, чем из-за угла показалась ее старшая сестра, и развела руки для объятий. ― Боже, я так соскучилась…

― Это правда, что Фиталл сделал тебе предложение? ― резко спросила Диана.

Руки Флоры повисли вдоль тела.

― Правда.

Едва Флора приняла горячую ванну, как к ней заявился знатный Лорд Фиталл с предложением руки, сердца и приличного наследства. Ему было чуть больше тридцати. Высокий, широкоплечий, с небольшим пивным животиком, ― видный кавалер. Много молодых девушек строили ему глазки, но он выбрал Флору.

― Ты ведь согласилась, правда? ― Диана широко улыбнулась. Флора столько раз видела эту улыбку, что говорить об искренности сестры не приходилось.

― Нет.

― Как «нет»?

― Да вот так. Не захотела.

― Но он Лорд Древа Фиталл, ― протянула Диана. ― Этот великолепный союз укрепит Фондорию. Если Древо Фиталл будет на нашей стороне…

― Мне все равно.

― А еще: видела какой он мужчина?

― Видела, ― холодно отозвалась Флора. ― До сих пор в глазах режет, словно на солнце поглядела. Диана, меня не было дома целое перо, и тебя интересует только моя партия с пузатым Лордом?

Диана отрешенно поглядела на нее. Высокая, стройная, с небольшой, но видной грудью и с такими же, как у Флоры, глазами цвета ряски в солнечную погоду ― она была красивой. Ее рыжеватые волосы ниспадали на расшитую бисером пелерину, сидящую поверх стального атласного платья с пояском, а ножки ютились в блестящих туфельках.

― Прости, ― наконец, сказала Диана. ― Ты так изменилась и похорошела. Свежий воздух и путешествия пошли тебе на пользу. А еще… слухи о том, что ты влюбилась в простолюдина, верны?

Щеки Флоры вспыхнули. На мгновение ей хватило достоинства изобразить удивление.

― Я влюбилась в простолюдина? Что за нелепость!

― Влюбилась все-таки, ― вздохнула Диана.

― Все совсем не так! ― воскликнула Флора. ― Смолл просто мой друг. Он сопровождал меня домой, ну и спас мне жизнь там… пару раз.

― Да, подумаешь… Каждый день тебе кто-то жизнь спасает. А где были стражники?

― Погибли. Сначала мы попали в засаду разбойников. А потом… туман.

Диана вздрогнула, услышав последнее слово, и схватила Флору за руку.

― Ты была в тумане? ― Бровь над ее левым глазом легонько задергалась.

Флора покачала головой.

― Боже, ты вся дрожишь. Что тебя так напугало?

― Флора, прошу, ты должна выйти за Фиталла, ― взмолилась Диана.

― Я не испытываю к нему НИКАКИХ чувств.

― Сегодня не испытываешь, а завтра…

― Ты вообще себя слышишь?

― Говори тише, прошу, ― зашептала Диана.

― Я тебя не понимаю, сестра. Последний год ты, как чокнутая сваха, носишься вокруг меня, расхваливая одного кавалера за другим. Этот хорош, тот хорош… Отчего ты так сильно хочешь моей свадьбы?!

― Ты должна покинуть Фондорийское Древо.

Флору и раньше посещали мысли, что сестра просто хочет избавиться от нее. Даяна и Катия слишком юны, чтобы претендовать на внимание благородных кавалеров Фондории. Но она… возможно вся забота, которой ее баловала старшая сестра, была не из искренних побуждений. За последний год Флора получила двадцать два предложения о свадьбе. Диану замуж не звал никто. Она была и красива, и умна, и женственна, и обаятельна, но все почему-то предпочитали ей младшую сестру.

― Фло, прошу, поверь мне, ты должна покинуть Древо, ― повторила Диана мягче.

Флора вырвала ладонь из рук сестры.

― Я не думала, что когда-то скажу тебе это прямо в лицо. Зависть ни к чему хорошему не приведет. Ты должна смириться с тем, что выбирают меня, а не тебя. Я в этом не виновата. Не нужны мне все те десятки предложений, совсем не нужны. Да, они приятно греют мне душу и…

― Дело не в зависти! Тебе опасно тут оста… ― Диана оборвалась на полуслове. Послышались тяжелые шаги. Из-за угла вышел высокий стражник. Он остановился возле принцесс и ретиво ударил себе грудь.

― Принцесса Флора, Его Величество желает вас видеть.

― Передай ему, что я скоро буду.

Флора молча ждала, пока стражник оставит их с сестрой наедине.

― Почему ты все еще здесь?

― Его Величество приказал сопроводить вас.

Флора заметила, как напряглась Диана.

― Тогда веди нас. Сестра, не желаешь составить мне компанию?

― С радостью, ― отозвалась Диана.

Возле двери, ведущей в покои короля Грегори, стоял небольшой отряд королевских летунов. Флора мгновенно поняла, почему отец захотел ее видеть. Не было сомнений: Роджер вернулся. Королевские летуны с коротким поклоном отступили в сторону, приглашая принцесс войти. Стражник открыл металлическую дверь, и Флора вбежала внутрь. Диана, крепко сжав пальцы в кулак, последовала за ней.

Король сидел за столом в гостиной, за его спиной на стене висел причудливый гобелен, напоминающий о временах создания Фондории. На нем было изображено переселение людей с земли на Вечное Древо.

Роджер Баркалинстер, преклонив колено, стоял перед королем.

― Вы вернулись! ― воскликнула Флора и быстро огляделась. ― Где он? Где Смолл?

― Принцесса, я не смог отыскать вашего друга, ― не поднимая головы, сообщил Роджер.

― Что значит «не смог»?!

― Дочка, выслушай его, ― терпеливо попросил Грегори.

Слезы подступили к глазам. Флора, поджав губы, коротко кивнула.

― Принцесса, когда мы с отрядом прибыли в нужное место, повозки, в которых еще вчера были люди, пустовали. Со всех сторон от них мы обнаружили лужи засохшей крови. Мы продолжили искать и вышли к основанию Вечного пиона. На его верхушке сидели люди. Эти люди поведали нам, что сбежать им помог некий Смолл. Он разобрался с разбойниками и помог женщинам и детям забраться на цветок до прихода тумана. Но он не успел поднять всех. Внизу остались несколько человек. Когда спустился туман, снизу послышались крики. По словам одной женщины, ничего ужаснее она не слышала. ― Роджер замолк, поднял голову и поглядел на короля. Тот кивнул. ― Ваш друг не смог бездействовать. Он прыгнул с цветка в туман и так и не вернулся.

Флора, не говоря ни слова, села на пол. По ее щекам покатились слезы.

― Нет… Он не мог… Он не стал бы…

― Люди порой совершают смелые и необдуманные поступки, ― сказал Грегори. ― Твой друг ― герой.

― Я не должна была его там оставлять… Если бы я вернулась раньше…

― Нужно продолжить поиски, ― неожиданно вмешалась Диана. Никто никак не отреагировал. Тогда она повторила громче: ― Нужно продолжить поиски Смолла. Нет доказательств, что он мертв. Роджер, вы возьметесь за это дело?

― Только с разрешения Его Величества.

― Отец? ― Диана выдержала взгляд холодных серых глаз короля.

― Отец, пожалуйста, ― взмолилась Флора. Она увидела выступ, спасающий ее от падения в море горя и печали, и крепко ухватилась за него. ― Он не мог умереть. Я бы это почувствовала.

Король стиснул ручку кресла.

― Роджер, ты слышал моих дочерей. Проводи Флору в ее покои и отправляйся на поиски юноши.

― Спасибо, ― прошептала Флора Диане, когда та помогала ей подняться.

― Чего не сделаешь ради младшей сестренки.

― Ты говорила, что мне нужно…

― Давай не сейчас, ― шепотом перебила ее Диана. ― Пойдем к тебе, расскажешь мне о своих приключениях…

― Диана, а ты останься. ― Король поднялся на ноги и затянул пояс бархатного халата, к воротнику которого крепились две металлические бляхи с эмблемой в виде лабриса.

― Ваше Величество, принцесса Диана обещала дать мне рецепт своего превосходного пирога! ― воскликнул Роджер.

― Это подождет.

― Но Ваше…

― Роджер, как вернетесь с поисков, так и дам вам тот рецепт. ― Только принцесса Диана заметила, как побелели костяшки Роджера. Она поймала его взгляд и натянула улыбку.

― Как вам будет угодно, ― сухо сообщил командир.

― Отец, не задерживай ее слишком долго, ― попросила Флора. Нам есть что обсудить. ― И они с Роджером покинули покои короля.

Принцесса Диана вышла на балкон. Отсюда открывался прекрасный вид. Мир казался игрушечным; крошечные едва различимые домики на верхушках Вечных цветков, голубые узоры рек и трезубец гор вдали. На ветру рыжие волосы принцессы развевались как парусам.

Диана вздрогнула, ощутив на плече, тяжелую руку Грегори.

― Ну и зачем ты предложила отправиться на поиски того Смолла? ― спросил он.

― Кому как не тебе знать, что люди порой возвращаются из тумана?

Отец крепко сжал плечо дочери. Она сморщилась.

― Ты ведь не собираешься ничего рассказывать Флоре?

― Нет. У нас был уговор.

― Тогда хорошо. ― Король Грегори аккуратно развязал поясок на стальном атласном платье принцессы. Она задрожала. ― Прекрати трястись. Ты знаешь, что так надо. Сколько сегодня пришло? ― Он ухватился за лямки платья и медленно спустил его с дочери. На пол упали три конверта. Диана дрожала, но не сопротивлялась.

― Целых три? Когда они уже поймут, что им ничего не светит?

Грегори тапкой отпихнул конверты в угол балкона, и Диана ощутила горячие ладони отца на своем теле. Они прошлись по холмистым изгибам, остановились на пояснице и уверенно надавили вперед. Принцесса повиновалась: отступила на пару шагов назад и наклонилась, руками хватаясь за перила балкона. Король поставил стопу между ее стопами и, скользя по полу, сдвинул правую ногу Дианы в сторону. Затем развязал пояс бархатного халата.

Диана услышала звон металлической бляхи и зажмурилась.

Глава 11. Я буду прыгать

Покинув «Черную могилу», Смолл еще час шатался по улицам и расспрашивал людей о том, где находится. Все в один голос твердили, что их город именуют Оустрейсом, и что Фондория ― выдуманная дедом нынешнего короля страна. Такой масштаб заговора против Смолла был просто невозможен. Уставший и запутавшийся Уиткинс заснул на лавочке в тени заброшенного сарая, надеясь на то, что, вновь открыв глаза, он очутится в другом месте. И там, в другом месте, Фондория больше не будет выдуманной страной.

Над Оустрейсом висело солнце. Беспризорники в поисках еды носились по узким улочкам города, проверяли ржавые ведра с помоями, заглядывали в бары и бордели, а самые наглые из них ныряли в мясные лавки и с хохотом вылетали оттуда с куском оленины или костью в хрящах. Куртизанки ― в чем на свет появились ― стояли на каждом шагу. Одни скромно смотрели в землю и ждали, другие охотно себя продавали, третьи же, те, что пострашнее, чуть ли не бросались на проходящих мимо мужиков. Несмотря на различия было у обреченных на распутную жизнь женщин кое-что общее. Все они, едва мужчины выбирали их, улыбались так, будто выиграли поездку в другую жизнь. Наверное, каждая куртизанка в душе мечтала, что следующий холостяк, с которым она разделит койку, возьмет ее в жены. И не придется ей больше торговать телом, чтобы не помереть с голоду. Ведь замужние женщины и старухи, в большинстве своем, занимались стряпней да рукоделием.

Суета Оустрейса не беспокоила Смолла. Мальчуганы трижды пытались обчистить его и без того пустые карманы, прялки дважды пытались его разбудить, крича «Это наше место», к нему даже пьянчуга пристал и разок ткнул сапогом в бок, попытавшись разбудить, но Смолл не отозвался. Он спал, словно сном мертвеца. Его трясло, щеки горели, лоб блестел от пота. Он громко бредил, нес что-то про хрустящее мясо и дымчатого змея. Одна перепуганная бабка закричала, что им завладел Дьявол. Дошло до того, что люди и вовсе стали обходить сарай стороной.

Лишь, когда солнце нырнуло за горизонт, Смолл проснулся. И проснулся не потому, что выспался. Ему было холодно, так холодно, как никогда прежде. Сердце сотрясало грудную клетку, воздух будто резал ноздри, а редкая слюна во рту отдавала железом. Смолл руками оттолкнулся от лавочки и сел. Неприятная дрожь проползлась по позвонку и стрельнула в копчик. Смолл попробовал встать, но зад, точно прилип к лавке.

― Что за…

Он опустил взгляд. Стопы боком лежали на истоптанной земле, но земли он не чувствовал. Смолл попытался пошевелить пальцами ног и с ужасом понял, что не может. Он совсем не ощущал ног ниже колен.

Страх парализовал тело, но не горло.

― Кто-нибудь! ― закричал Смолл. ― Помогите!

Ветер подхватил его голос и понес вдоль улиц.

Из-за угла дома выскочили три паренька лет двенадцати и замерли.

― Эй, Марл! Чо забыл, чо та старая сказала? ― Один из них схватил другого за плечо. ― Им завладел Дьявол!

― Да клал я на твоего Дьявола! ― Марл смахнул руку с плеча. ― Если сыкотно, ждите там, трусишки!

Подбежав к Смоллу, мальчуган воскликнул:

― Ну и разорался ты! Чем помочь?

― Я ног не чувствую, ― ответил Смолл с отдышкой, неуклюже развязывая шнурки на сапогах. Голова у него закружилась, и он схватился за спинку лавочки, чтобы не свалиться. ― Все плывет перед глазами… Надо их снять…

― В такую холодрыгу и я ног не чувствую…

― Я не могу ими пошевелить! ― закричал Смолл, и Марл испуганно отпрянул. ― Совсем! Прошу, корни подери, помоги снять сапоги!

― Сказал бы сразу, а то «их надо снять». Нет бы нормально изъясняться. ― Марл присел на корточки, стянул кожаные сапоги и прилипшие к бинтам на стопе Смола носки. ― Фу-у! Гадость какая! Ты что в капкан наступил?

― Нет. Развяжи бинты.

― Мерзко-то как…

― Прошу!

― А заплатишь?

― Сколько захочешь ― только не сейчас!

― По рукам. ― Марл взялся за бинты. Бинты чуть ли не вросли в ногу Смолла, и мальчик не переставал предупреждать: «Будет больно!», «Зараза к коже прилипла, щас дерну!». Но что бы Марл там не творил, Смолл не морщился и не кричал от боли, он ничего не чувствовал.

― Вот дерьмо! ― воскликнул Марл, закончив. ― Вот дерьмо!

― Что там? ― тихо спросил Смолл, его вдруг стало клонить в сон. На глаза, будто опала мутная пленка, и он видел не ясно.

― Да сам посмотри!

Смолл ― ему это стоило немалых усилий ― подался вперед и глянул. Посеревшие ступни были усеяны кроваво-черными язвами, из которых сочился гной. Жилы на ногах почернели и корнями Вечных цветков тянулись к бедрам.

― Конечно, ― пробормотал Смолл, вспомнив, как прошелся по стеклам в доме тетушки Балгани. ― Осколки были пропитаны трупной гнилью… Где у вас лекари?

― Лекари? ― тупо повторил Марл.

― Дяди и тети! ― не выдержал Смолл. ― Те, что лечат!

― В трех улицах от…

― Помоги мне подняться и веди.

― Но ты не можешь…

― Смогу! Должен смочь! Быстрее! ― Смолл протянул дрожащую ладонь: Марл схватил и дернул на себя. На мгновение Смолл ― и без того темная улица стала тонуть для него во мраке ― приподнялся, но устоять на непослушных стопах было невозможно, и он срубленным деревом полетел прямо на мальчика. Тот увернулся, и Смолл распластался на земле.

― Эй, ты цел? Эй! Эй, ты чего? ― Смолл не отзывался, и Марл, обернувшись, закричал: ― Парни! Нужна ваша помощь!

Последнее, что уловило угасающее сознание Смолла: его поволокли по земле.

Вновь открыв глаза, он увидел над собой два лица, неясных, но очевидно мужских. Даже страшная лихорадка не помешала понять, что они спорят. Мужики перекрикивали друг друга, размахивая руками. Смоллу их движения казались странными, они словно писали в воздухе.

― Он очнулся!

― Парень, твоя нога…

Смолл не дослушал. Его снова унесло в небытие.

Бредовые и долгие ему снились сны, в них он непременно чего-то лишался. Ему снилась Флора и то, как он не смог спасти ей жизнь. Он видел свое рождение в домике лекаря Аркадио; ветер снес крышу, дождь полил на его крохотное тельце, а молния убила родителей. Смолл страдал и плакал, но когда очнулся, все ушло. Пережитое во сне испарилось подобно пару от дыхания в холодную погоду. И пришла боль. Его ноги горели.

Стоял яркий день. Лучи солнца пробивались сквозь полуоткрытые оконные ставни, делая видным, обычно скрытый от глаз хаотичный танец пыли. Смолл лежал на кровати. Тяжелое тело ныло и отказывалось двигаться. Он сжал пальцы рук в кулак. Уже что-то! Затем попробовал пошевелить пальцами ног. Правая неохотно подалась, но левая… Ужас закрался в душу Смолла. Перебарывая жуткую боль, он сел. И его затрясло. Левая нога была отрезана выше колена.

Воздуха в комнате резко стало меньше. Смолл вцепился руками в то, что осталось от ноги, и завыл. Взгляд прыгал с правой ноги на культю и обратно. И так снова и снова. Сердцу было тесно в груди, мысли разрывали голову.

― Нет! Нет! Нет! ― Смолл изо всех сил ударил кулаком в левое ребро ― бинты вокруг культи покраснели ― и его ослепила боль. Он и не знал, что бывает такая боль. Горела не только отрубленная конечность, сама душа словно плавилась. Он бацнул по ноге еще раз и еще.

В комнату вбежали лекари. Один из них отвесил Смоллу сочную оплеуху.

― Возьми себя в руки! ― рявкнул он и одним выверенным движением руки прижал Смолла к кровати, а другим влил ему в рот горькую смесь. Лицо парня скривилось. ― Знаю, мерзкая вещь, но тебе станет лучше.

Он не соврал. В голове у Смолла заметно прояснилась, а по телу расползлась прохлада, самую малость, но притупляющая агонию.

― Что вы сделали со мной?

― Что мы сделали? ― переспросил худой, рыжебородый мужик с впалыми щеками. ― Шкуру твою спасли ― вот что!

― Вы отняли у меня ногу.

― Скажи спасибо, что одну.

― Ты был плох, ― мягко сказал второй лекарь ― крепкий, с приятным лицом и теплыми карими глазами, ― трупный яд распространился слишком далеко, еще пару дней и ты бы умер. Если бы ты пришел к нам раньше, сразу, как отказали ноги, все могло бы сложиться иначе. Зачем ты терпел?

― Я не терпел. Очнулся на лавочке ночью, а ногами пошевелить не могу. Стал кричать. Прибежали мальчики. Один из них снял мне сапоги. Дальше не помню.

Лекари переглянулись.

― Нет, ты что-то путаешь, ― сказал крепкий. ― С такими ногами, как у тебя, ты дней десять должен был, как овощ на месте сидеть.

― Такого не было. Еще вчера я бегал.

― Бред! ― воскликнул худой хриплый голосом. ― Этого не может быть.

Смысла переубеждать лекаря Смолл не видел. Плевать! Его волновало и пугало другое.

― Почему я чувствую ее? ― спросил он, мягко обхватив культю. ― Почему я чувствую продолжение ноги? Пальцы зудят и ломят, а стопа болит… Но там нет ничего. Там нет ничего, но нога… она будто все еще здесь.

― Это нормально, парень, ― сказал крепкий. ― После ампутации конечности такое случается порой. Фантомной болезнью зовется.

― И это пройдет?

― А ты того хочешь? ― спросил худой.

Смолл промолчал. То ли на него так подействовало успокоительное, то ли шок сыграл свою роль, но Смоллу почему-то казалось, что если он ответит «да», нога уже точно никогда не вырастет. А потерять эту безумную и наивную мысль он не посмел бы.

― Рано или поздно все проходит, ― заверил крепкий.

― Но ты вряд ли доживешь до этого дня, ― подхватил худой. ― А ведь я предлагал Джозу остановить твои мучения. Кусочек черной смерти в рот, и ты безболезненно отправляешься на тот свет. Но, как видишь, Джоз был против.

― Мы не боги, Коган, чтобы решать, кому жить, а кому умирать.

― Ты прав, мы не боги. Но люди отчаянно доверяют свои жизни нам. И, как думаешь, почему? Они знают, что мы те, кто может подарить им счастливую жизнь или удачную смерть. ― Коган ополоснул руки в мыльном растворе и присел на стул возле Смолла. ― Давай-ка глянем, как там твоя нога. Ах да, прости! То, что от нее осталось.

― Парень, не обращай внимания, у Когана злой язык…

― …но руки золотые.

― Ты серьезно считаешь, что мне стоило умереть? ― спросил вдруг Смолл, и Коган вздрогнул. Голос прозвучал слишком громко и слишком уверенно.

― Считаю, ― тут же отозвался Коган. ― Ты на всю жизнь остался калекой. Куда ты подашься? Ночные вылазки для тебя закрыты, родни тут у тебя, как я понял, нет, может быть получится телом заработать, но разве это нормальная жизнь? У тебя нет ничего.

― У меня есть вторая нога!

― И что она тебе даст, эта твоя вторая нога? Ты и ходить толком не сможешь!

― Коган, хватит, ― попросил Джоз.

― Что хватит-то? Все по делу говорю! Жизнь парня сломана! Он не сможет даже ходить…

― Да задрал ты со своим «Он не сможет ходить»! ― заорал Смолл, рывком вытащил из-под головы подушку и бросил в ошарашенного Когана. ― Я и сам знаю, что не смогу, корни тебя подери. Но тогда я буду прыгать!

― На одной ноге, да?

― Да. И буду прыгать быстрее, чем бегают.

― Кто? Такие же немощные, как ты?

― Нет, такие немощные, как ты.

― Хочешь поспорить?

― Хочу. Дай мне только время восстановиться…

― Восстановиться? ― Коган грустно улыбнулся. ― Ты так и не понял? Ты уже никогда не восстановишься.

― Клянусь! ― воскликнул Смолл. ― Больше всего на свете мне сейчас хочется зарядить тебе левой ногой по лицу!

― Первая шутка в статусе калеки? ― Коган расхохотался. Джоз подхватил его смех. ― Торопить не стану. Будешь готов посоревноваться, дай знать. ― Коган начал разматывать бинты. ― А сейчас мы глянем, как там поживает твоя культя.

Коган промыл культю Смолла и наложил чистые бинты. С правой ногой он возиться не стал, сказал, что язвы заживут в течение десяти дней. Джоз принес тазик с водой и кусок мяса. Смолл умылся, через силу поел.

― Спасибо, ― сказал он, когда они остались наедине с Джозом.

Джоз поправил закатанные рукава свободной рубахи и грустно улыбнулся.

― Ты не обращай внимания на Когана, у него есть причины хмуриться. Когда ему было восемь, его отец, славный мужчины и надежный лазутчик, подхватил какую-то болячку. С роду таких не видывал. Его нога покрылась красноватыми пузырями, которые лопались, оставляя после себя гнойные дырки. А там где гной и открытые раны ― не далеко и гангрена. В общем, чтобы он не помер, ему пришлось отрезать правую ногу. С потерями каждый справляется по-своему, отец Когана налег на алкашку. Напивался, кричал, проклинал весь свет. Напивался, кричал, проклинал весь свет. Коган, как мог, пытался вернуть отца в нормальное состояние. Подбадривал, кормил, помогал мыться. Он даже устроился на работу, чтобы содержать отца, ведь после смерти матери тот был единственным его родственником. Он верил, что отец оправится, снова станет жизнерадостным и смелым. Но… Однажды Коган вернулся домой и нашел отца мертвым. Он лежал в кровати, запрокинув голову, и у него был черный язык. Он принял яд ― черную смерть ― и оставил сыну жалкую короткую записку: «Мне незачем жить таким».

― Он не должен был так поступать, ― Смолл покачал головой. ― Он не должен был бросать сына.

― Я это знаю, ты это знаешь, когда-то и Коган это знал. Но те времена далеки, Коган так сильно восхищался отцом, что принял его решение. И даже больше, стал считать верным. Теперь его не переубедить.

Смолл опустил глаза на культю. Может отец Когана все-таки был прав? Может и ему стоит проглотить черную пилюлю и лишить себя страданий? Нет. Смолл мотнул головой, прогоняя дурные мысли.

― Джоз, ― обратился он, ― если я оступлюсь, расскажи мне это снова. А если не стану слушать ― через силу.

― Сомневаюсь, что в этом будет надобность, парень.

― Зови меня Смоллом. А то парень, парень…

― Смолл, ― произнес Джоз, словно пробуя имя на вкус, ― хорошее имя. Ты очень сильный человек, Смолл. Ты справишься.

Смолл не нашел, что ответить, и лишь коротко кивнул.

Джоз пообещал зайти ближе к вечеру и ушел.

С улицы доносились голоса людей. Тихие и громкие. Низкие и высокие. В окне мелькали силуэты беспризорников, юрких и быстрых. Кто бы мог подумать еще вчера, что он будет завидовать этим несчастным ребятам? И не только им, а вообще всем людям на своих двоих. Смолл стиснул зубы, ― он не станет таким, как отец Когана! ― напряг все тело и сел. Культя горела так, словно ее прижгли не вчера ночью, а только что и посыпали, издевательства ради, солью. Смолл руками ухватился за бедро, ясно ощущая невидимое глазу продолжение ноги.

― Призрачная нога, ― прошептал он и тихо заплакал.

Глава 12. Безликий король

Ранний час и густые серые тучи не помешали жителям Оустрейса собраться на заставленной скамьями площади. Сотни суровых мужчин, полуобнаженных женщин и одетых в тряпье детей терпеливо ждали поединка. Некогда на этом месте проходили бои. Муж вступал в диалог на мечах с обидчиком жены или же просто два пьянчуги-бунтаря выясняли кто сильнее. Но те времена прошли. Традиции редко приживались в Оустрейсе, и эта не исключение. Сегодня народ ждал забег.

Толпа расступилась, и на пыльную дорожку вышел худой рыжебородый мужчина с впалыми щеками. Он хмурым взглядом оббежал присутствующих и фыркнул. Следом за ним, опираясь на костыли, двигался одноногий противник. Жители Оустрейса взорвались криками и аплодисментами.

― Ты сможешь! ― завизжал кто-то.

― Уделай его! ― подхватили забравшиеся на лавку беспризорники.

― Почему-то мне кажется, что им нет разницы, победишь ты или нет… в их глазах ты уже победитель, ― пробормотал Коган, подворачивая рукава холщовой рубахи.

― Ты соревнуешься со мной, ― напомнил ему Смолл, ― мне есть разница. ― Он отбросил костыли в сторону, почесал козлиную бородку и крепко завязал тонкой красной веревкой отросшие за восемьдесят дней угольно-черные волосы. Его левая ладонь неприятно покалывала, но это не шло ни в какое сравнение с ноющей болью в культе.

― Выглядишь бодро, ― сказал Коган. Смолл через плечо посмотрел на него. ― Нет, правда! Молодой, крепкий, сильный... Ты главное меня не жалей. Беги во всю силу! ― Он расхохотался.

― Ты тоже! ― улыбнулся Смолл. Он знал, что этот ответ взбесит лекаря, и с удовольствием наблюдал за его реакцией. Но Коган, надо отдать ему должное, умело замаскировал свое недовольство.

Джоз закончил чертить линии старта и финиша и подбежал к ним.

― Готовы к забегу? ― спросил он, пыхтя.

― К запрыгу, ― поправил Смолл. Он заметил в толпе Ганса Патрона и кивнул ему. Рубцы на культе затянулись, но странное чувство, что нога все еще при нем, никуда не делось.

― От старта до финиша сто шагов, ― сообщил Джоз. Его карие глаза блестели, а большое добродушное лицо выражало беспокойство. Последние десять дней он только и делал, что пытался отговорить Смолла от дебильной, по его словам, затеи. Но Смолл был непреклонен. ― Ты главное не перенапрягайся, Смолл.

― У него и так шансов нет, а ты еще просишь его мне поддаться?

― Не поддаться, ― возразил Джоз, ― а поберечь силы. Он всего ничего стоит на ногах.

― Ноге, ― с ухмылкой поправил Коган.

― Джоз, все обойдется, ты же знаешь, ― пообещал Смолл. ― Я уделаю старичка одной правой, и мы пойдем выпьем по стаканчику.

― Сильное заявление… для калеки. ― Коган опустился на корточки и туго затянул ремешки на потесанных сапогах из крокодильей кожи. ― Теперь мы готовы.

Смолл встал на линию старта и сжал пальцы в кулак. Он предвкушал начало забега, как давно не предвкушал что-либо, но вместе с тем и боялся того, что будет после. С тех пор как он потерял ногу, лишь мысль о сегодняшнем поединке заставляла его не отчаиваться, толкала вперед. Смолл упорно трудился, чтобы оказаться здесь. И вот цель достигнута. Но порой достижение цели удручает нас не меньше, а то и больше неудачи.

― Мы начинаем! ― крикнул Джоз в толпу.

― А как же дамы и господа?

― Да заткнись ты уже, Коган! ― Джоз отошел в сторону и кивнул Марлу, стоящему сбоку от финишной линии. ― Приготовьтесь! На счет три! Один! Два! Три! Погнали!

Смолл реагировал быстрее. Один прыжок, другой… Культя горела, но Смолл уже не чувствовал желания наступить на вторую ногу. Ветер приятно щекотал лицо, земля и зрители прыгали перед глазами. Он снова был на ходу, он снова был живым. И он на полкорпуса опережал противника, когда тот вдруг рванул вперед, точно его с силой толкнули, и оторвался. Зрители недовольно засвистели. Смолл финишировал, глядя в узкую спину Когана.

― Слишком предсказуемо. ― Рыжебородый тяжело дышал.

― Сколько? ― По вискам Смолла стекал пот.

― Шагов пять, ― ответил Марл, ― не больше.

Лицо Смолла осветила улыбка. Он развернулся и на большой для одноногого человека скорости попрыгал обратно к линии старта. И так раз десять: от старта до финиша и обратно. В груди у него гулко стучало. Марл бежал рядом и хохотал. Площадь медленно пустела. Люди насмотрелись на старания калеки и вернулись к своим делам. Остались только дети, им нравилось наблюдать за Смоллом, для них он был сродни герою.

Раздался гром, небо окрасили оранжевые, желтые и перламутровые вспышки.

― Небесные вены! ― воскликнул Марл. Набегавшись, они со Смоллом присели на лавочку, и Марл вытащил из просторного кармана брюк сладкий корень неуверенного дерева. «Неуверенным» дерево называлось из-за того, что не могло подолгу стоять на одном месте и частенько передвигалось.

― Ты запомнил? ― изумился Смолл.

Марл задрал рукава пожелтевшей рубахи, больше напоминающей тунику, и улыбнулся.

― Небо тренирует мышцы. Подход за подходом. На небесном теле выступают вены, словно молнии. Небо потеет, и льется дождь. Я все запоминаю. ― Он разломил корень напополам и протянул Смоллу. ― Не благодари.

― Спасибо, Марл.

Паренек смутился. Он всегда смущался, когда его хвалили или благодарили.

― Этот за тобой до сих пор следит, ― тихо сказал Марл, прикрыв ладонью рот.

― Знаю, ― выдохнул Смолл. ― Аверлин выходи! Хватит прятаться!

Мгновение природа наслаждалась тишиной, затем прогремел гром, и из-за угла каменного дома с трещиной на всю боковую стену уверенной походкой вышел человек в черном плаще. Он остановился перед Смоллом и скинул капюшон.

― Что меня выдало?

― Ганс. Он бы просто так не пришел.

― А еще бабы, ― добавил Март, ― они больно часто за угол заходили и больно часто возвращались оттуда ни с чем. Даже самые красивые из них. Простаки их бы не заинтересовали, а нормальные мужики… они бы красивых баб не прогнали бы, как это сделал ты.

― Зачем ты прятался? ― спросил Смолл.

― Король велел не спускать с тебя глаз. Это лучше делать невзначай, больше узнаешь.

― И что же ты узнал?

― Потеря ноги не сломила тебя.

― Без обид Аверлин, но Марл бы узнал гораздо больше за каких-нибудь пять минут.

― В этом разница между профессионалом и любителем. Любитель узнает столько о тебе, что ты будешь шокирован, профессионал же разочарует тебя, но будет знать абсолютно все.

― Чего-то я не догнал… ― начал Марл.

― Король хочет встретиться со мной?

― Он больше не будет ждать, ― подтвердил Аверлин.

― А если я откажусь идти?

― Мне кажется, ты дорожишь своей правой ногой. Или я ошибаюсь?

Рот Смолла напрягся. Теперь вес каждой угрозы для Смолла увеличился вдвое.

― Ты умеешь убеждать, ― холодно сказал он.

Аверлин кивком головы велел ему следовать за ним.

Смолл взъерошил кучерявые волосы недовольного Марла и пообещал, что скоро вернется.

Темнело. Крупные капли дождя звонко бились о крыши домов. Аверлин шел широким шагом, Смолл едва поспевал за ним. Он насквозь промок, но не жаловался.

ХЛЮП-ХЛЮП!

Смолл прыгал по лужам, брызги летели во все стороны. Он тяжело дышал, борясь с желанием остановиться. В окнах домов горели огни, издали напоминающие звезды. А ведь Смолл раньше любил сидеть на крыши домика на своем цветке и глядеть в ночное небо. Как же он скучал по созвездию павлина, без него здешний небосвод казался таким плоским и таким пустым… Он вспоминал беззаботные времена, когда мог целыми днями рыскать на двух ногах по округе в поисках приключений, вспоминал о родителях и о Флоре. Смоллу не хватало улыбки принцессы, ее наивных вопросов. Сопровождая девушку на пути к Фондорийскому Древу, он чувствовал себя особенным, от его поступков зависела судьба другого человека. Но теперь он снова сам по себе.

…Смолл не заметил, что Аверлин остановился, и налетел на него.

― Твоя гордость тебя погубит, ― сказал Аверлин.

― Не гордость, а седой человек в плаще, который забывает, что ведет в замок калеку. ― Смолл сел на мокрую лавочку и отдышался.

― Справедливое замечание, ― согласился Аверлин.

Очень скоро они снова двинулись в путь. Улицы Оустрейса пустовали. На горном плато и в солнечный день было прохладно, а сейчас уж тем более. Нога Смолла невыносимо ныла, он с трудом отрывал стопу от земли. Наконец, показался замок. Замок стоял на пологом холме и состоял из череды едва ли не сливающихся с чернотой ночи башен, чьи круглые окошки горели пугающим зеленым светом.

Смолла поразило, что замок не огражден стеной.

Они подошли к огромной железной двери, Аверлин постучал, и стражники пустили их внутрь.

― Король у себя? ― спросил Аверлин твердым, непоколебимым голосом.

― Он не покидал своих покоев. ― Стражник, высоко подняв подбородок, смотрел вперед. ― Вас сопроводить?

Аверлин кинул взгляд на Смолла. Смолл сначала пожал плечами, затем до него дошло, что Аверлин спрашивает «Нужна ли тебе помощь, чтобы подняться?», и ретиво покачал головой.

― Тогда нет, ― сказал Аверлин.

― Как скажете, ― отозвался стражник. ― Разрешите вернуться к своим обязанностям?

― Ступай.

Аверлин повел Смолла вдоль широкого ярко освещенного коридора. На мраморных стенах изображались причудливые фрески объемных фигур, на полу ― эмблемы Оустрейса. Они по винтовой лестнице поднялись на третий этаж. От контраста у Смолла перехватило дыхание. Великолепие первых двух этажей сменилось практичностью. Блеклый серый камень пришел на смену изящному мрамору.

― Это точно этаж короля? ― спросил Смолл. ― Больше походит на темницу.

― Король не нуждается в показном великолепии, ― холодно ответил Аверлин. ― Какая разница, какого цвета стены и есть ли на них картины? На что это повлияет?

― На настроение. Приятнее смотреть на…

― Как можно любоваться красотой стен, когда твои подданные голодают? ― Аверлин остановился возле черной двери. ― Мы пришли. ― Он достал ключ и отворил дверь. ― Проходи.

В центре гостиной стояли круглый столик с двумя гладкими стульями, пару узких шкафов и бесцветная ширма. Смолл слышал, что король никому не показывает свое лицо, но считал это нелепым слухом.

― Почему король…

― Присаживайся. Я сообщу королю о твоем визите. ― Аверлин не дослушал и скрылся за ширмой. Смолл сел на стул и потер уставшую ногу. С мокрых волос капала вода. Пыльный налет на ковре превращался в грязь.

― Здесь вообще убираются? ― вслух подумал Смолл. Он поднялся со стула и попрыгал к ширме. Заглянув за нее, он увидел темный проход, которому не было конца. Смолл прислушался; тишину прорезал низкий голос, эхом гуляющий по коридору.

― Убираются. Хоть я и прошу их не делать этого. Такова королевская учесть ― людям так и норовит тебе угодить.

― Смолл, ты ведь слышал о том, что происходит с людьми, увидевшими короля? ― спросил Аверлину.

― Прошу тебя, Аверий, не пугай юношу.

Смолл услышал шаги и попрыгал обратно. Он сел на стул и сжал пальцы в кулак, стараясь подавить нарастающую в теле дрожь. Низкий, громоподобный голос короля до сих пор звучал у него в голове. «Этот голос не может принадлежать человеку», ― думал Смолл.

― Присаживайтесь, ― сказал Аверлин. Недостаточно высокая ширма не скрывала его седой макушки. ― Мне Вас покинуть?

― Нет, останься, ― ответил король. ― Итак, Смолл, Аверий сказал мне, что ты родом с Фондории. Это так?

Смоллу захотелось соврать. «После визита к королю впечатленыши не возвращаются, ― говорил ему Ганс. ― Что ты там будешь говорить ― дело твое, но имей в виду, тебе нужно быть чертовски убедительным». Он наполнил легкие воздухом и утвердительно кивнул. Потом вспомнил, что его не видят, и ответил «Да».

― Как ты попал сюда? Расскажи, что помнишь.

― Ну… я прыгнул с цветка в туман. Обычно полет вниз занимал несколько секунд, но в тот раз я летел вниз, наверное, минут пять, пока не приземлился здесь.

― Что было дальше?

― Я увидел целое полчище белоглазых людей и побежал. Ноги… ― Смолл запнулся на этом слове. ― Ноги несли меня прочь. Я спотыкался, врезался в деревья, но поднимался и продолжал бежать. Я тогда впервые встретил туманных и был в ужасе. Жуткие пустые глаза, неестественные движения ― все это я до сих пор вижу в ночных кошмарах. Наверное, я уже прилично от них оторвался, когда у меня буквально взорвался мозг. Страшная головная боль сковала все тело. Не помню, что произошло дальше, помню лишь, что когда боль отступила, туман вокруг бесследно исчез…

― Как это исчез? ― Голос короля повысился настолько, что Смолл ни сразу понял, кому он принадлежит. ― Этот туман никогда не исчезает.

― Ты знаешь, что мы делаем с лжецами? ― подал голос Аверлин.

― Я не лжец! Туман исчез. Не знаю, как и почему это произошло. Я говорю, что видел!

― Король не прощает лжецов.

― Значит, он не прощает себе подобных? ― Смолл, не выдержав, вскочил на ногу. Он знал, что этого говорить не стоит, но уже не мог остановиться. ― Король, которого никто не видел в лицо, ― лжец. Он прячется за ширмой, пока храбрые мужи, рискуя жизнями, отправляются в ночные вылазки ради общего блага. Мне хватило восьмидесяти дней жизни здесь, чтобы понять, что Оустрейс существует только благодаря вылазкам. На горном плато едва ли растут фрукты, пшеница гниет, кукуруза безвкусна… из скота у вас есть только полсотни коз. Этого недостаточно! Народу нужна поддержка, но король-лжец не может ее дать!

Смолл достал из-за пазухи кинжал, готовясь отражать возможную атаку Аверлина. Но ее не последовало. Король молчал. В воздухе повисло напряжение.

― Ты знаешь, почему король скрывает свое лицо? ― в голосе Аверлина одновременно слышались вызов и печаль.

― Аверий, я сам, ― сказал король. ― В четырнадцатый год моей жизни не стало десятерых наследников престола. Все началось со смерти отца. Ранним утром состоялось его выступление на площади Ангинго. Ребенок в толпе попросился к нему на руки. Отец очень любил детей. Он взял малыша на руки… и упал замертво. Малыш поцарапал его покрытым ядом стеклышкам. Затем на престол взошел мой дядя. Он правил ровно семь дней. После публичного выступления на площади Ангинго дядю нашли мертвым в своих покоях. Его глаза вылезли из орбит, шея чудовищно распухла, а кожа на животе натянулась струной и лопнула, окрасив потолок омерзительными черными внутренностями. Настал черед моих братьев и сестер. Больно терять родных, но еще больнее осознавать свою беспомощность. Поочередно они взбирались на престол и неизменно погибали. Площадь Ангинго стали называть проклятой, ее застроили кладбищем. Но выступления на новой площади не принесли изменений. Едва народ узнавал в лицо своего правителя, как того неизменно убивали. Когда очередь дошла до меня, я решил, что народ никогда не увидит в лицо своего правителя.

Смолл подумал, прежде чем ответить.

― Зачем людям правитель, которого они не знают?

― Правитель заслуживает доверие не лицом, а принятием верных решений. Кому есть дело до того, как выглядит Бог? В него верят, ему молятся, на него надеются, но никто не видит его в лицо.

― Скромное сравнение, ― заметил Смолл. ― Так вы верите в Бога?

― Бог есть. Только ему давно нет дела до того, что происходит на земле. Народ гибнет, число туманных растет…

― Откуда они взялись?

― Туманные? Сколько я знаю, они были всегда. Дед, правда, рассказывал, что когда-то давным-давно еще до появления Оустрейса в мире нашем не было тумана. Под горным плато тянулся длинный хвойный лес, уставленный деревянными избами. По лесу носились дети, собирали красные в белую точку ягоды, кисло-сладкие на вкус… ― Король зашелся кашлем. ― В те времена мир делился на шесть крупных государств. Все жили в достатке, и лишь редкие войны за власть приносили горе и разруху. Но потом пришел туман. Он спустился, словно бы из не откуда, и появились проклятые туманные. Одного их прикосновения было достаточно, для того чтобы обратить человека. За считанные дни пали все шесть крупных государств, в живых остались лишь те, кто укрылся в горах.

― Туманные боятся высоты?

― Им тяжело забираться так высоко.

― Но такое случается?

― Случается. Ты видел стену вокруг города, она стоит там не красоты ради.

― Но как им это удается? Плато гладкое, там не за что уцепиться!

― Туманные прилетают верхом на птераксах.

Смолл так привык к голосу короля, что высокий женский голос заставил его подскочить. Дверь со скрипом отварилась, в гостиную вошла девушка в синем атласном платье. Она посмотрела на Смолла, затем на ширму и громко вздохнула.

― Простите, что подслушала, ― сказала она. ― Отец, с Гири Эльдмунтом покончено.

Смолл с опаской покосился на девушку. «С виду хрупкая, ― подумал он, ― неужели она способна на такое?» Девушка заметила его взгляд и с улыбкой добавила:

― Всю душу из него высосала.

― Эрен, как будешь готова, приступай к следующей, ― сказал король. Контраст между их голосами околдовывал Смолла. ― Смолл, последний вопрос. Как звали твоих родителей?

― Какая разница?

― Как их звали? ― повторил король.

― Ну, Артур и Марта.

― Марта? ― переспросил король изменившимся голосом.

― Что вас так удивило? ― оскорбился Смолл. ― Странное имя для Оустрейса, да?

― Очень красивое, ― заметила Карен. ― И необычное.

― Д-да, ― подтвердил король. ― Уже поздно, я велю выделить тебе комнату. Оставайся в замке до рассвета. Утром вернешься к себе домой.

Смолл почувствовал облегчение, но сдержать неугомонный язык все равно не смог.

― Значит слухи о том, что вы не выпускаете из замка впечатленышей вроде меня, лживы?

― Смелый вопрос, ― усмехнулся король. ― Я оставлю его без ответа.

― Отец, можно я провожу гостя? ― вызвалась Эрен.

― Нет, этим займется Аверлин.

― Но пап! Его комната в трех пролетах перед библиотекой!

― И что?

― Да то, что нам по пути!

― Ладно, ― наконец согласился король, ― но будь осторожна.

― Буду, ― пообещала Эрен. ― Смотри не отставай от меня, Смолл.

Смолл встал со стула, и Эрен приоткрыла рот: заметила, что у него нет ноги.

― Боже, прости, я не знала, ― девушка переменилась в лице. Теперь в ее взгляде читалась жалость, а не игривость. Смолл ругнулся про себя. Больше всего на свете он не хотел, чтобы на него смотрели так.

Глава 13. Первая летунья.

Принцесса Флора старалась не обращать внимания на звон мечей. Он стоял повсюду. Король велел выделить для ее тренировок отдельную комнату, но принцесса настояла на обратном. «Чтобы стать сильнее, нужно тренировать и тело, и дух. Воины преодолевают все трудности. Даже для принцессы не должно быть исключений», ― говорила она.

Первый уровень Фондорийского Древа принадлежал мужам войны. Ночные стражи ― первый рубеж защиты ― обосновались прямо над основанием Древа. Выше располагались гнезда королевских летунов и авадо-гвардейцев. Про последних вообще мало, что известно было. Теневые фигуры, подчиняющиеся напрямую Грегори, им всегда поручали особые задания.

Через решетчатые окна тренировочной зоны пробивались солнечные лучи. Флора стала первой девушкой, захотевшей научиться военному ремеслу. В пыльном, пропахшем потом бараке все взгляды мужчин были прикованы к ее хрупкому телу.

― Принцесса, поднимите локоть чуть выше. Да, вот так. ― Роджер Баркалинстер стоял позади Флоры и указывал ей на ошибки. ― Теперь плавно отпустите тетиву. Так плавно, как только можете. Словно вы…

Флора отпустила тетиву. Кончик стрелы угодил в мишень.

― Мне нравится этот звук. Нравится слышать, как кончик стрелы вонзается в дерево. ― Принцесса вытащила из колчана следующую стрелу. ― На этот раз попаду в самый центр.

― Ваш прогресс впечатляет, ― сказал Роджер. Он взглядом оценил стойку принцессы и качнул головой. Стрела вонзилась в ладони от центра мишени. ― У вас слишком напряжена правая рука. И локоть следует держать чуть выше.

― Это неестественно. Если локоть поднять чуть выше, я ощущаю дискомфорт в плече. Вы же сами говорили, простота и естественность ― основа любой техники.

― Верно. Я забыл лишь добавить, что эта естественность достигается путем сложнейших тренировок. ― Роджер заметил, что звон мечей прекратился. Королевские летуны, опустив клинки, глазели на девушку. ― На что уставились?! А ну вернулись к тренировкам!

Роджер понимал ребят. В этих узких брюках и светлой рубашке из легкой, как паутина, ткани, Флора выглядела невероятно притягательно. Когда еще юнцы смогут воочию налюбоваться принцессой?

― Они что никогда не видели девушек? ― Флора положила лук на стол и заправила рубашку в брюки.

― Таких как вы, принцесса, точно не видели, ― признался Роджер.

Флора промолчала.

Закончив стрельбу из лука, она приступила к работе с мечом. Эта часть тренировки ей никогда не нравилась. По приказу короля кузнец выковал для принцессы длинный двуручный меч из фондорийской стали. Идеально сбалансированный, со специально спроектированной под руки принцессы рукояткой ― он казался Флоре слишком большим и тяжелым. С луком в руке девушка летала, с мечом ― падала вниз.

― Рубите сверху. Быстрее. Движение должно быть единым, не разбивайте его на части. Вкладывайте в меч вес своего тела. Да, вот так. Только в несколько раз быстрее. Повторите удар пятьдесят раз. ― Роджер Баркалинстер следил за каждым движением принцессы. ― С вашего разрешения, я отлучусь ненадолго?

― Конечно, ― отозвалась Флора. Она вытерла пот со лба левым рукавом рубашки и крепко ухватилась за рукоятку Авроры. Принцесса дала клинку имя в честь покойной матери. Она верила, что это принесет ей удачу.

Подняла меч над головой и рубанула.

― Меч ― это продолжение руки. Меч ― это продолжение руки, ― тяжело дыша, словно мантру повторяла Флора, занося Аврору над головой снова и снова. Звон мечей за спиной больше не раздражал, ритм клинков напоминал барабаны… только по ним бил пьяный барабанщик.

Принцесса повторила рубящий удар нужное количество раз и направилась в конец комнаты к деревянному манекену. Роджер предупреждал, что нельзя бить стальным клинком по деревянному человеку, но разве принцесса будет его слушаться? Взмах ― меч описывает в воздухе широкую дугу ― и удар по корпусу манекена. Лицо осветила улыбка. Клинок, словно призрак, прошел сквозь дерево. Верхняя часть куклы с грохотом ударилась о пол.

Флоре понравилось это чувство. «Почти также приятно, как попадать стрелой в мишень», ― думала она. В ее тренировочной комнате не нашлось других манекенов. В поисках деревянного противника принцесса пошла в соседнюю комнату, где тренировались мужчины.

― Вам чем-нибудь помочь, принцесса? ― спросил один из летунов. Его доспехи и латники были в трещинах, на щеки сочился глубокий порез.

― Здесь есть манекены?

― Целых два, ― он указал в угол комнаты. На лавочке возле стены сидел королевский летун, рядом с ним стоял стальной манекен. ― Выбирайте любой. ― По группе летунов пролетел хохот.

Принцесса подошла к манекену. Стальному.

― Подвинься в сторону, я буду тренироваться, ― бросила она мужчине, сидящему на лавочке.

― Хм… Забавно. ― Он встал и отодвинул лавочку вправо.

Флора пару раз примерилась клинком к манекену и застыла.

― Что тут забавного?

― Принцесса с мечом в руке, ― просто ответил он, глядя в пол. ― Не женское это дело, знаешь, со сталью возиться. Вилки там, ложки… это я понимаю, но меч… Серьезно?

― Я хочу стать сильной. Совсем недав…

― Еще вот иголки, ― перебил он. ― Женщина должна уметь шить.

― Ты разговариваешь с принцессой! ― возмутилась Флора. Пыл быстро сошел на нет. Она уже пожалела, что не может взять слова обратно. «Сама ведь говорила, что не хочешь выделяться».

― И? Я должен от этого ссать кипятком? Или может пытаться тебе всячески угодить?

Флора так крепко сжала рукоятку Авроры, что костяшки побелели.

― Дай угадаю, тебе хочется рубануть по мне мечом? ― Он посмотрел на принцессу, ухмыльнулся. ― Хочется, я вижу. Но ты боишься. Первый раз всегда тяжело убивать. Но потом, как войдешь во вкус, уже не остановиться. Спроси у своего отца, он подтвердит.

― Я больше не стану это слушать…

― …сказала принцесса и осталась на месте.

― Чего ты добиваешься? Тебе не дорога твоя жизнь? За такие слова могут казнить! ― воскликнула Флора. Казнили в Фондории самым жестоким способом ― отправляли, как и все трупы, под Древо на удобрение корням.

― Нашла чем пугать! ― хохотнул летун. ― Приказом святейшего короля меня сегодня отправляют в поход…

― И что в этом такого страшного? ― прищурилась Флора.

― Ты ничего не знаешь о ПОХОДЕ? ― он горько усмехнулся. ― Отец, видно, сильно бережет свою дочку. Сегодня ночью тридцать ДОБРОВОЛЬЦЕВ отправляют в туман.

Флора вздрогнула, что не ускользнуло от глаз летуна.

― О, ты знаешь, что там… И знаешь, что живыми нам не вернуться.

К горлу принцессы подступил ком. «Отец не может так поступить, ― думала девушка. ― Должно быть, он не знает…» Мужчина сказал еще что-то, но Флора не слушала. Она развернулась и понеслась прочь.

Меч в руках предательски тянуло к земле. Принцесса перекладывала его из одной руки в другую. Не помогало.

«Слишком тяжелый».

Флора остановилась у двери, ведущей в покои короля. По коридорам замка гулял прохладный ветерок. Тело мокрой от пота девушки покрывали мурашки. Стражники расступились. Флора коснулась ледяной ручки двери и замерла.

― Принцесса, вы в порядке? ― спросил стражник.

― Да. ― Она открыла дверь и вошла.

Король Грегори Фондорийский Седьмой сидел за столом в гостиной. Он играл в шахматы с принцессой Катией.

― Ты хорошо подумала?

― Да, отец.

Флора мельком взглянула на доску. Ее младшая сестра только что потеряла ферзя.

― Ну вот, опять продула! ― воскликнула Катия, вскочив со стула. ― Сестра, ты знаешь, как его победить?

― Нашла у кого спрашивать. Флора еще большая неумеха, чем ты! ― Король рассмеялся.

― Когда мне было восемь, я почти победила, ― напомнила Флора.

― Верно. Но я играл без слонов и ферзя.

― Любишь ты хвастаться!

Катия звонко рассмеялась.

― Давайте танцевать! ― маленькая принцесса приподняла подол зеленного атласного платья и стала кружиться по гостиной. Она хохотала, визжала, ее каштановые кудри прыгали на плечах. ― Ну же, давайте вместе! ― Король поднялся со стула, вытянул руки в стороны и зашевелил бедрами. Это был последний удар. Флора залилась хохотом.

Минутка веселого безумия подошла к концу, король, одетый в черные кожаные доспехи, с любопытством посмотрел на Флору:

― Уже передумала?

― Ты о чем? ― Флора положила клинок на стол и села в кресло напротив отца. Теплое, обшитое мехами сидение походило на колыбель. Катия ушла, теперь никто не мог претендовать на это уютное место.

― Дочка, ты передумала обучаться искусству королевских летунов?

― С чего ты… ― Флора вспомнила причину визита к отцу и сжала пальцы. ― Это правда, что сегодня ночью тридцать человек отправляют в туман?

Лицо короля Грегори очернила злость, но очень быстро он взял себя в руки.

― Правда, ― ответил он тихо, словно это могло успокоить дочь.

― Но это же самоубийство! Отец, они не вернутся обратно! ― Флора с надеждой заглянула в глаза отца и ужаснулась. ― Ты это знаешь!

― Порой королю нужно принимать тяжелые решения…

― Зачем?! Зачем отправлять тридцать невинных мужчин на верную смерть?!

― Все это ради государства.

― Не смеши меня! Зачем государству терять своих людей?

Король сурово поглядел на дочь.

― Лучше потерять тридцать человек, чем триста тысяч.

― Отец, я тебя не понимаю.

Рот короля Грегори напрягся.

― Этот поход ― жертвоприношение, ― сказал он, ― жертвоприношение богу тумана.

По телу пробежал холодок. Флора невольно схватилась за рукоятку Авроры. Клинок, казалось, согревал.

― Бог тумана, ― повторила она отчего-то шепотом. ― Это он делает те страшные вещи с людьми? Когда я была в Туманной Долине, отец Смолла сказал, что видел человека с бездонно белыми глазами. Он вышел из тумана и попытался взобраться на цветок…

― Туманные люди ― дело рук бога тумана, ― кивнул отец.

― А еще, ― вспомнила Флора, ― когда я была в домике на цветке, цветок начало трясти… и у Маура склеился рот. Помню, он распорол себе губы и прохрипел что-то вроде: «Привели эта…», после чего прыгнул с цветка. Потом за ним прыгнул и Генри. Отец, их забрал бог тумана?

Король молчал. Его холодные серые глаза глядели на принцессу, но он ее будто и не видел. Застывшее тело походило на манекен.

― Отец, ― позвала Флора. Он не ответил. Тогда она закричала: ― Отец!

― Не знаю, дочка. ― Король сделал четыре глубоких вдоха, будто снова возвращаясь к жизни, и облокотился на спинку кресла. ― Почему ты так на меня смотришь?

― Ты меня напугал, ― призналась Флора.

― А ведь знал, что не стоит тебе про жертвоприношения рассказывать…

― Меня не жертвоприношения напугали. Хотя и это тоже… Просто ты внезапно замер, как статуя, и не шевелился.

Король улыбнулся.

― Я задумался. С возрастом и ты, быть может, станешь иногда превращаться в статую.

― Отец, неужели нет другого выхода?

― Я бы знал, если бы таковой имелся.

― Но это неправильно! Неправильно посылать людей на верную смерть!

― Правильно и неправильно ― эти понятия больше уместны для учебных занятий. Взрослея, ты понимаешь, что мир делится не только на черное и белое. Все куда сложнее, дочка. Не все могут смириться с этим, но король должен. Ему приходится принимать решения в интересах всего государства. Жизни тридцати людей не стоят жизней сотен тысяч людей. Это сложное решение, но я обязан его принять.

― Но почему? Что будет, если жертвоприношения прекратить?

― Тени поработят мир, ― горько ответил король.

― «Тени»?

― Создания без тела и души. Они жестоки, почти бессмертны и завладевают человеческими телами. В тумане тени чернеют, и судороги выдают их носителя. В тумане тени можно различить, но при свете дня они неуловимы. Они могу быть среди нас. Их-то и сдерживает бог тумана за небольшую плату.

― Ты понимаешь, как это звучит?

― Безумно? ― Грегори вздохнул. ― Безумно это звучит только для тех, кто никогда не бывал в тумане…

― Ты был там? ― Флора приложила ладонь ко рту. Сотни вопросов завертелись у нее на языке. ― И что там? Я рассказывала тебе про цветок Смолла, что могло его так растрясти? Что создало землетрясение?

― Я не уверен. В ночи прячется слишком много всего, чтобы знать наверняка.

― Расскажи мне.

― Чтобы ты по ночам просыпалась с криками?

― Я уже не маленькая! ― воскликнула Флора.

― Но ты моя дочь, а я не хочу пугать дочь. По крайней мере, до тех пор, пока не появится необходимость.

― А она появится?

― Рано или поздно ― обязательно. Но если мы расторгнем соглашение с богом, предадим его доверие… Боюсь, это наступит слишком скоро.

Принцесса вышла на балкон. Отсюда, казалось, был виден весь мир. На тысячи двойных шагов тянулись зеленые равнины, разрезанные тонкими, напоминающими вены, реками, горы и хребты. В воздухе с ревом носились бородатые хищники.

Солнце медленно тонуло за горизонтом. Один участок земли за другим лишался света. Оранжевый диск еще не скрылся из виду, когда землю снизу начал застилать туман. Он взялся, словно бы из ниоткуда, в форме облаков, и уверенной поступью окутал все вокруг.

Король стал рядом с дочерью.

― Мы не можем этого допустить, ― сказал он. ― Мы в ответе за этот мир.

― Да, ― кивнула Флора. ― Я знаю.

Глава 14. Ночная вылазка

Утро выдалось свежим. Шедшие в последние дни дожди промыли улицы и крыши домов. Теперь город выглядел, как после тщательной уборки. Чистые мокрые лавочки стали прибежищем для заядлых курильщиков, а городские площади для чудаков. Ганс Патрон всегда считал таковыми людей, решивших потратить утро на физические упражнения.

«Для этого, черт подери, можно найти и более подходящее время и место», ― думал он.

Несколько часов назад Ганс вернулся с ночной вылазки. Он страшно устал, но отчего-то не хотел ложиться спать. За семь часов вылазки они с мужиками поймали только двух туманных зайцев. Неудивительно, что Ганс был раздражен. Он завернул за угол, остановился у деревянной двери двухэтажного дома и постучал. Возможно, слишком энергично, потому что в ответ заорали.

― Бога ради прекрати колотить в дверь!

Барабанная дробь в дверь и крик Джоза заставили Смолла руками закрыть уши. Голова после вчерашнего раскалывалась. Он знал, что так много пить не стоило. Тем более в первый раз. Но Джоз был убедительным, а проигрывать Когану, называвшему его слабаком, так не хотелось.

― Смолл! Смолл, это к тебе! ― орал Джоз.

Смолл неохотно поднялся в постели. Потянулся, хрустнул шеей, зевнул ― теперь можно одеваться. Схватил рубаху и попрыгал к входной двери. Тяжелая, не размятая нога по утрам жутко ныла. Ему хотелось сидеть, закутавшись в одеяло, и разогревать бедро ладонями, а не встречать проклятых гостей. Кому он в такую рань понадобился? После визита к королю прошло два дня. Неужели старый черт пожалел о том, что его отпустил?

«Только бы не Аверлин, ― думал Смолл. ― Только бы не этот гад».

Он, кряхтя, спустился по лестнице и к своему удивлению и облегчению увидел в дверях Ганса.

― А… это ты, ― пробормотал Смолл.

― Ты ждал кого-то другого?

― После визита к королю мне всегда следует ждать кого-то другого.

Ганс кивнул.

― Мне сказали, ты меня искал.

― Да! Я про ночную вылазку…

― Мы уже говорили об этом, ― раздраженно перебил Ганс, ― мне в отряде не нужны калеки.

― Ганс, я умелый стрелок и…

― Парень, как ты, черт возьми, не поймешь ― против туманных оружие бесполезно! К их телам даже отрубленные башни прирастают, они гребаные живые мертвецы! Если ты хотел сказать мне только эту дрянь, я зря потратил время.

― Ну, насчет отрубленных башней ты явно перегнул, ― протянул Джоз, спускаясь по лестнице. ― Убьет это или нет… не знаю, но уж точно задержит. Задержит, как и умело пущенная стрела.

― Ну вот! А я как раз могу ее пустить! Ты только дай мне шанс доказать свою полезность, ― оживился Смолл. ― К тому же стрелой можно и дичь завалить. Я с детства охочусь, с двадцати двойных шагов зайцу в глаз попаду. Уверен, вам не достает хороших лучников. Как у вас сегодня с добычей?

«Знает же, негодяй, куда бить», ― подумал Ганс.

― Дерьмово, ― ответил он с явной неохотой. ― Ладно. Сегодня ночью прыгаешь с нами. Но только сегодня. И, черт подери, запомни, я ради тебя не стану рисковать своей задницей.

Ганс развернулся, собираясь уйти.

― Ганс, ― окликнул его Смолл.

― А?

― Я тоже не стану рисковать ради тебя задницей. ― Смолл закрыл дверь и уже не увидел, как на сухом, изможденном морщинами лице Ганса появилась улыбка.

***

Нет ничего томительнее ожидания. Смолл дважды поел, сходил к оружейнику за луком со стрелами, потренировал Марла, помог Джозу с выжимкой целебного растения, но назначенный час так и не наступал. Смоллу это не нравилось. Он переоделся, собрал нужные для вылазки вещи, договорился со стражей и выбрался за пределы стены, окружающей Оустрейс.

Три крепких мужика меняли сеть на устройстве для спуска, издали напоминающем громадную удочку. Смолл сел на краю горного плато и расслабился. За спиной надежная стена, впереди ― чарующая пустота. Снизу ― кажущаяся бесконечной долина, покрытая густым туманом, а над ней оранжевое закатное небо. Смолл поймал себя на мысли, что ему спокойней за пределами города.

― Так Ганс не врал?

Смолл обернулся. Четверо из команды Ганса, с ними Джордж. Все в рубашках с капюшоном и в кожаных перчатках.

― Впечатленыш владеет неизвестными нам силами? ― спросил Джордж. Он сбрил бороду и теперь походил на зеленого мальца. Гладкая красноватая кожа его лица была усеяна черными точками и бесцветными угрями. Раньше, спроси кто, Смолл дал бы Джорджу лет тридцать пять, а сейчас ― не многим больше двадцати.

― Чего? ― не понял Смолл.

― Перевожу на впечатленышеский… Как тебе удалось уговорить Ганса?

― А, ты об этом… Я лучший лучник во всем Оустрейсе. Сказал, что буду полезен.

― Одноногий лучник, ― поправил один из товарищей Джорджа. Бровастый старик со страшными кругами вокруг глаз. От него несло перегаром и спиртом.

― Ну, одноногий, ― согласился Смолл. ― И что?

― Учти, если наложишь там в штаны, мы рисковать своими задницами не станем.

― Хм… да у вас один мозг на всех.

― Чего? Чего ухмыляешься?

― Да Ганс сегодня сказал мне то же самое, ― пояснил Смолл. ― Только добавил свое «черт подери».

― Как бы сильно мне не хотелось пожевать рыбку. ― Джордж вздохнул и шлепнул по свертку в руке. Из-под грубой коричневой ткани выглядывали краешки красных плавников рыбы. Смоллу стало не по себе, как становилось каждый раз, когда он видел рыб. Их вылавливали из колодца в центре Оустрейса, и они были точной копией тех рыб, которые летали над Вечными цветками в Туманной Долине. Джоз, как-то мягко намекнул Смоллу, что у того проблемы с головой и что, вполне возможно, всю прошлую жизнь он просто выдумал, воодушевившись сказками прапрадеда короля. Смолл и не знал чему верить. Но за время, проведенное в Оустрейсе, успел смириться с тем, что теперь это его дом. ― Ганс просил объяснить тебе, что да как. Что ты знаешь о туманных?

Смолл мотнул головой, вытряхнув мысли о рыбе и непонятном прошлом.

― Они держатся кучками. Быстро заражают людей. Обычно они спокойные и неторопливые, но среди них есть смотрители. По зову этих смотрителей туманные, словно становятся дикими. Сила. Скорость. Исцеление. Все возрастает в разы.

― Мы смотрителей зовем лаундфаудерами, ― довольно сообщил Джордж.

― Только ты их так зовешь! Одноногий, не слушай его. Мы их зовем разведчиками. ― Старик с кругами вокруг глаз сел на землю и принялся точить клинок. Длинный, со сверкающей серебряной рукояткой. ― Попался на глаза разведчику ― ты труп.

― Итак, правило первое. ― Джордж тоже сел. ― Попался на глаза разведчику ― прими смерть достойно. Не приводи туманных к остальным членам команды.

― Это второе правило, Джордж. ― Старик покачал головой. ― Первое правило такое: задницу надорви, но не дай им коснуться твоей голой плоти!

― Эр, это и так каждый знает! ― раздраженно воскликнул Джордж.

― Каждый не каждый ― мне начхать. Я говорю одноногому то, что считаю нужным, ясно?

― Ладно, проехали, ― бросил Джордж. Он перевел взгляд на Смолла. ― Итак, правило третье ― по прибытии в назначенное место команда разделяется на…

Смолл молча слушал наставления товарищей по команде. Эр постоянно поправлял Джорджа. Тот терпел исключительно из уважения к старшим. Ночные вылазки тщательно планировались. Смолл узнал, что у каждого члена команды есть определенная роль. Эр ― инструмент ближнего боя, Джордж ― лазутчик, Смолл ― охотник. Всех бойцов с туманными называли инструментами. В группе Ганса числились двенадцать человек: два лазутчика, по три инструмента ближнего и дальнего боя, три охотника и тактик.

― Теперь нас тринадцать? ― спросил Смолл.

― Двенадцать с половиной, ― расхохотался Джордж. Никто не отреагировал, и он в лучших традициях плохих шутников разъяснил: ― У тебя одна нога, ты считаешься за половину…

― Почему вылазки проходят по ночам?

Джордж выглядел раздосадованным. Он рассчитывал на смех товарищей или хотя бы на гримасу недовольства от Смолла, но ни того, ни другого не последовало.

― Утром туманных гораздо больше, ― ответил Эр. Он спрятал клинок в ножны и зевнул. ― Среди мужиков шутка ходит: «Ночью даже туманные спят».

Смолл не заметил, как солнце скрылось за горизонтом. На черном небе мигали звезды, холодно горел лунный диск. Неподвижная пелена тумана скрывала землю у подножия горного плато. Смолл вспомнил, как впервые поднялся сюда. С тех пор прошло уже восемьдесят два дня (он вел счет), но ему казалось иначе. Время будто играло с ним. Каждый прожитый день здесь, на плато, словно бы ровнялся десяти дням. Смолл все меньше верил в существование Фондории и все больше привыкал к Оустрейсу. Детство виделось ему сказочным сном, юность ― больной фантазией. Он не знал наверняка, сколько ему лет. Не знал, как долго отсутствовал в городе и почему его никто не помнит. Не знал, что послужило причиной к замене воспоминаний, если такое и было. Не знал, в конце концов, кто он на самом деле.

― Еще вопросы? ― спросил Джордж.

Смолл кивнул.

― Почему именно касание?

― Чего?

― Перевожу с впечатленышеского, ― съязвил он. ― Почему туманные обращают людей касанием?

― Ты еще спроси у нас, как выглядит Бог, или какого хрена весь мир накрыт туманом! ― возмутился Джордж. ― Не знаем мы! Никто не знает! Так было всегда.

― Аверлин проводил исследование, ― раздался сзади голос Ганса. Он прошел вперед, присел рядом со Смоллом и продолжил: ― Туманная болезнь распространяется через прикосновения. На коже туманных до хрена болезненных частиц… Аверлин говорил, как они называются, но я не запомнил. Короче, при прикосновении эти частицы попадают на кожу и человек заболевает. Болезнь прогрессирует быстро. Через час ты один из них!

― Нет, ― сказал Смолл. ― Быстрее. Один старик обратился намного быстрее. Я сам видел.

― Может и так, ― пожал плечами Ганс. В отличие от товарищей он носил пальто. Из плотной коричневой материи с бесконечными карманами и застежками со всех сторон. Талию туго обтягивал поясок, на голове красовалась широкополая шляпа. За спиной висели рюкзак и огромный чехол, из которого торчала ониксовая узорчатая рукоятка двуручного меча. Таких здоровенных клинков Смолл прежде не видел. Он коснулся своих ножен ― там лежал кинжал, чуть больше предплечья в длину, ― и сглотнул.

«Прекрати! ― подумал Смолл. ― Мечи это не твое!»

― Намного быстрее, говоришь… Жестко выходит… ― вслух подумал Джордж.

Мужики беспокойно закивали.

― Ганс, ― окликнул Смолл, ― ты сказал, что частицы попадают на кожу, и человек заболевает…

― И?

― Для чего тогда одежда?

― Разве не ясно? Чтобы туманные не коснулись твоей плоти.

― Но если они коснутся одежды, на ней ведь останутся болезненные частицы, и человек, снимая одежду, обратится.

Мужики переглянулись и снова закивали, еще беспокойнее.

― Одноногий дело говорит, ― подхватил Эр. ― Странно, что я недопер до этого.

Джордж выглядел ошеломленным.

― Ганс, что скажешь на это? ― спросил он.

― Что вам нужно меньше, черт подери, думать! ― Он достал из рюкзака поцарапанную флягу с вином и отпил. Холодные карие глаза заблестели. ― Уже начинаю жалеть, что взял тебя с нами Смолл. Раньше бы о таком никто и не задумался бы… Головастый хрен! А если серьезно, мужики, я не знаю. Возможно, эти аверлиновские болезненные частицы быстро погибают. Черт их знает! Хотя… помните, пару лет назад один парень обратился спустя неделю после вылазки?

― Но там же было другое. ― Эр потянулся к фляге. Ганс покачал головой. ― Жадина! Так вот… о чем это я?...

― …ты говорил, что там было другое, ― напомнил Смолл.

Старик тоскливо поглядел на бурдюк, потом на Ганса, снова на бурдюк, и сглотнул.

― Да, там было другое. За несколько часов до обращения того парня, на Оустрейс напали птераксы. Мы вроде быстро избавились от всех заболевших, но одного, видно, пропустили.

― Почему я этого не помню? ― нахмурился Ганс.

― Ты был в страшном запое. На тот год пришлась кончина твоей жены.

― Да… ― Ганс помрачнел. ― Точно. Быстро время летит.

― Быстро, ― протянул Эр.

Послышался скрежет. Устройство для спуска с горного плато развернулось на девяносто градусов. Удочка готова.

― Ганс! ― закричал Дол, второй лазутчик. ― Пора!

― Мы еще вернемся к частицам, ― сказал Ганс, глядя на Смолла. ― Хватайте вещи, экипируйтесь и выдвигаемся!

― Да! ― хором отозвались мужчины.

Смолл поднялся на ногу, натянул кожаные перчатки, надел капюшон рубашки и попрыгал к сети. Одежда казалась ему неудобной. Из-за капюшона уменьшался угол обзора, а перчатки притупляли осязание пальцев. Лицо Смолла скривилось, когда он схватился за сеть. Сладкий, тлетворный запах. К горлу подступила тошнота. Так пахли внутренности секача через пару дней после разделки туши.

― Терпи, ― твердо сказал Ганс.

Устройство для спуска подняло сеть над землей и развернулось в сторону пропасти. Двое крепких мужиков взялись за рычаги катушки и начали крутить. Сеть поползла вниз. Смолл закрыл глаза, пытаясь подавить дрожь в теле. Он не боялся ни высоты, ни тумана, но его руки отчего-то тряслись.

«Черт, ― думал Смолл. ― Возьми себя в руки!»

― Глядите, одноногий уже слился, ― захихикал Эр.

― Думаешь, меня это не бесит?! ― вскричал побледневший Смолл, жадно хватая ртом воздух. Голову стало разрывать что-то изнутри. Словно в пивную бочку по ошибке засунули подростка, и он отчаянно пытался выбраться.

Сеть опустилась в туман.

Смолл потерял счет времени, он из последних сил старался не разжимать пальцы и тешил себя мыслью, что это скоро закончится. Ведь у всего как хорошего, так и плохого должен быть конец. Но тут глаза пронзила адская боль. К ним будто прислонили раскаленный металл. Смолл взвыл. Руки отпустили сеть, и он полетел вниз.

Каплеобразная сеть коснулась земли. Ганс велел инструментам следить за туманными, а сам бросился к Смоллу.

― Эй, ты как? ― спросил он.

― Живой, ― отозвался Смолл. При падении он сбил дыхание, но боль наконец-то отступила. Он открыл глаза. Туман вокруг медленно рассеивался. Всепоглощающую темноту ночи разгонял серебристый лунный свет. Смолл заметил спереди какое-то движение и приложил палец к губам. ― Тш-ш…

Огибая кустарники и кривые стволы деревьев, к ним, покачиваясь, приближался темный силуэт.

― Там, впереди, ― прошептал Смолл. Сердце у него загрохотало в груди.

Ганс ничего кроме тумана не видел. Мужики тоже.

― И? Там туман.

Смолл поледенел от ужаса.

― Но ведь туман исчез…

― Ты видно сильно башкой ударился! ― воскликнул Джордж.

«Как и в тот раз, когда он только поднялся на плато, черт подери, ― подумал Ганс. ― Этого нам не хватало. Парень действительно верит в свои слова».

Смолл от отчаяния сжал пальцы в кулак. Культя заныла с новой силой.

«Все повторилось, ― подумал Смолл. ― Туман исчез. Я знал, что мне тогда не показалось. Но почему они этого не видят?!».

― Впереди кто-то есть, ― шикнул Эр. ― Будьте начеку.

Ганс ошеломленно поглядел на размытый туманном силуэт Смолла. Тот снял с плеча лук, вытащил стрелу, натянул тетиву и прицелился.

― Бесполезно, ― пробормотал Ганс. ― В такой видимости…

Смолл пустил стрелу. Мимо.

― Черт! ― Он зубами стянул перчатку с правой руки. ― Так и знал, что будет мешать… ― Вторая стрела попала в голову туманному. Он упал, громко ударившись черепом о сухой корень дерева.

Вот он ― шанс! Смолл почувствовал уверенность, вскочил на ногу и попрыгал вперед.

― За мной! ― велел он.

Никто не шелохнулся.

― Давайте за ним, мужики, ― сказал Ганс. Его голос дрожал.

Смолл остановился перед лежащим телом. Наконечник стрелы торчал из затылка туманного. Череп при ударе о корень треснул. По шеи стекала темно-красная кровь.

― В глаза надо бить, ― нервно фыркнул Эр, присев на корточки. ― Как ты сумел разглядеть его в тумане?

― Тумана нет. ― Ответ показался Смоллу неубедительным, и он добавил: ― Я вижу сквозь туман.

― Тогда я Бог. Что за хрень ты несешь?!

― Погоди, Эр, ― попросил Ганс. ― Что если это правда?

Над головами промелькнула тень, несшая порыв ветра. Раздался рев страшной силы. Смолла отбросило в сторону. Он ударился о кривой ствол дерева, сбил дыхание. Перед глазами все поплыло. Эр завопил. Его голос отчего-то начал удаляться. Пока совсем не стих. В Смолла что-то брызнуло, теплое и липкое. Он рукой стер мерзкую жидкость с лица. Она пахла странно знакомо. Зрение парня прояснилось. И он закричал. У его ног лежало обезглавленное тело. Смолл с ног до головы был покрыт кровью.

― Эра утащили! ― закричал Джордж. Он прятался за соседним деревом.

― Что происходит? ― заорал Смолл. Его культя горела.

― Птераксы! ― Отчаяние с ужасом слились в голосе Ганса воедино. ― На Оустрейс напали!

Глава 15. Одноногий воин

Смолл плюхнулся рядом с Гансом, прижавшись спиной к дереву. Рев не утихал. Над головой, огибая верхушки дубов, кружили эти странные пернатые создания. Огромные, с размахом крыльев в четыре двойных шага, ― они то и дело пикировали вниз, надеясь достать мужей ночной вылазки. Эра утащили, Дола с двумя инструментами ближнего боя разорвали на части… Кто следующий?

― Нам надо попасть обратно в Оустрейс, ― пробормотал Смолл. Он тяжело дышал, с черной бородки капала кровь. Кровь его товарища. Ганс не ответил. Тогда Смолл позвал снова: ― Ганс, ты меня слышишь?

― Тише, парень. Тут мы бессильны. Надо ждать.

― Ганс, ― окликнул Джордж. ― Тварей слишком много. Ты слышишь этот рев? На моей памяти никогда еще их не собиралось так много. Что будем делать?

― Ждать, ― тихо повторил Ганс.

― Но мы не можем ждать! ― воскликнул Смолл. ― Люди наверху нуждаются в нас! ― Он думал о Марле, Джозе и даже Когане. Эти люди спасли ему жизнь. И сейчас эти люди там наверху совсем одни. Смолл не мог предоставить их судьбе. ― Никто лучше мужей ночной вылазки не может противостоять туманным. Мы обязаны помочь!

― Ты ни хрена не понимаешь. Без сети туда невозможно забраться.

― Надо попробовать. Должен быть…

― Попробовать, говоришь? Думаешь, я не пробовал?! ― Ганс схватил Смолла за рубашку и вдавил в дерево. ― Думаешь, я не пробовал найти гребаный способ забраться туда?! Моя жена, которая ждала ребенка, была там наверху. И ты говоришь мне, что я не пробовал?! Да я задницу рвал, пытаясь забраться туда! Но все напрасно! Долбанные птераксы крушат удочки! И подняться невозможно! Будь иначе, думаешь, я бы не спас жену?

Ганс отпустил Смолла.

― Люди не летают, парень, ― сказал он. ― Как бы сильно нам порой этого не хотелось.

Громадная тень на миг закрыла луну. Смолл толкнул Ганса и откатился в сторону, взвыв от боли. Пернатая тварь спикировала вниз. Клюв вонзился в дерево. Смолл тут же пустил стрелу в шею птеракса. Джордж метнул копье. Копье застряло в левом крыле, и создание заревело, широко раскрыв пасть.

― Давай, ― закричал Джордж.

Смолл прицелился и отпустил тетиву. Птеракса передернуло. Он дважды взмахнул крыльями и рухнул на землю.

― Громадина…

― Бывают и крупнее, ― пробормотал Ганс, отряхиваясь. По его поведению нельзя было сказать, что мгновение назад он мог умереть. ― Людям бы такие крылья…

― …точно не помешали. ― У Смолла родилась идея. Он подпрыгнул, ухватился за ветку, подтянулся, неуклюже поставил ногу на небольшой выступ в дереве и полез вверх.

― Что ты задумал?

― Я должен подняться в город, ― бросил Смолл. ― Без второй ноги забираться вдвое… нет, втрое сложнее… Но я справлюсь… Вот так, да…

― Ты совсем спятил. Уже разговариваешь сам с собой. ― Опыт помог Джорджу отыскать Ганса в густом тумане. ― Ганс, он больной?

― Должен же кто-то меня поддерживать…

― Куда ты лезешь? ― крикнул Ганс. Его злили упорство и наивность Смолла. ― Я же, черт подери, сказал, что забраться туда невозможно!

― Забраться невозможно, ― согласился Смолл. ― Но я собираюсь полететь.

― И где ты возьмешь крылья, идиот? ― Ганс понял, что задумал парень, прежде чем услышал ответ. Его бросило в дрожь.

― Тут летают такие громадины. Вот я и подумал. Почему бы мне не одолжить их крылья. ― Смолл забрался достаточно высоко. Его колотило изнутри. Тело ломило от усталости, а каждое прикосновение к горящей культе сопровождалось такой болью, что он взвывал. ― Мне нужна ваша помощь.

― Ты хочешь, чтобы мы помогли тебе поскорее подохнуть? ― закричал Ганс. ― Слезай оттуда, живо!

― Не кричи, ― шикнул Джордж и, прикрывшись ладонью, сильно закашлялся, ― а то мы отправимся на тот свет раньше него.

― Ты ранен?

― Царапина, ― бросил Джордж, убрав ото рта ладонь. На ладони была кровь. Из левого плеча Джорджа торчал сук. ― Впечатленыш, что от меня требуется?

― Ты серьезно, Джордж? ― не поверил Ганс.

― Нужно стать приманкой!

Джордж отмахнулся от Ганса и захохотал.

― Приманкой?

― Как я понял, твари видят сквозь туман, ― продолжал Смолл.

― В этом вы похожи. ― Джордж снова закашлялся.

― Так ты веришь?

― Ты попал в пасть той бестии. Тупицы ясно, это не может быть случайностью.

Скажи Смоллу кто, что первым человеком, который ему поверит и который захочет ему помочь, станет Джордж ― он рассмеялся бы. Но жизнь, на то и жизнь, что каждый человек в любой миг может открыться для нас с новой стороны.

― Ладно, ― сказал Смолл. Правая нога, стоящая на ветке, уже дрожала. Долго продержаться он так не сможет. ― Джордж отойди на пару шагов от дерева. И как я крикну ― уносись прочь…

― Эй, ты чего замолчал? ― перебил Джордж. ― Потерял голову от мысли, что я тебе поверил, да?

― Джордж, я…

― Это не смешно, ― Джордж задрал голову. Туман слепил его. ― Ты там вообще живой?

― Джордж, ― вздохнул Ганс, ― он говорит, что тебе надо отойти на пару шагов от дерева и привлечь внимание хищника. И как только он закричит, делать ноги. Но я бы на твоем месте этого делать не стал, ― добавил Ганс, для себя решив, что если Смолл так хочет погубить себя, а Джордж так хочет ему в этом помочь, он не станет им мешать.

― Впечатленышу повезло, что ты не моем месте.

Джордж, прихрамывая, отошел от дерева.

Ветер усиливался. Стоять на ветке, шириной в полстопы, непросто. Тем более, когда стоишь на одной ноге, а лететь вниз метров десять. Смолл, стиснув зубы, потирал правое бедро и надеялся, что ему хватит сил на прыжок.

В небе с ревом кружились птераксы. Далекие и опасные ― они почему-то не спешили разорвать Джорджа. А Джордж покачивался на месте, как покачивается буек на волнах безжалостного моря. Он потерял много крови и дрожал. Ноги у него подкашивались, его клонило в сон, такой заманчивый, такой успокоительный. Но было у Джорджа чувство, что если он закроет глаза, то уже не проснется. И потому он закричал, прогоняя дремоту:

― Скоро там уже? Мне надоело стоять!

Чудовищный порыв ветра чуть не снес Смолла с ветки. С неба упала тень. Вот это скорость!

― Убегай! ― закричал Смолл.

Но Джордж не слышал. Он упрямо заставлял тело не падать и бормотал ругательства себе под нос. По уголкам его рта тонкими бордовыми линиями стекала кровь.

― Убегай! ― повторил Ганс.

Но Джордж не услышал и Ганса. Звуки для него больше не существовали. Он был в тишине, пугавшей сильнее самого яростного и жуткого крика. Нос не ощущал влажности воздуха, а глаза начало застилать, но не белым туманом, а бесконечным мраком, который отчего-то согревал. Джордж на миг слепил веки.

«Тепло», ― успел подумать он.

Чудовищный клюв спикировавшего птеракса разорвал лазутчика надвое.

― Нет! ― заорал Смолл.

Птеракс взмахами широких крыльев снова набирал высоту. Смолл перехватил кинжал правой рукой и, заревев, бросился вперед. Лететь вниз без зонта ― совсем другое дело. Не ощущать опоры под ногами и с бешеной скоростью приближаться к земле ― страшно. Смолл влетел в тело бестии и вонзил кинжал ей в шею. Тварь взвыла и понеслась вверх. Смолл повис на рукоятке кинжала. Лезвия клинка вошло в плоть под углом. Просто так теперь его не сбросить.

Свободной рукой Смолл попытался обвить вокруг шеи птеракса веревочный гарпун. Немного не рассчитал. Зазубрины гарпуна резанули правое плечо. Хлестанула кровь. Но Смолл и не почувствовал, его ослепляла боль в культе. Он запустил гарпун еще раз. Получилось! Теперь есть за что держаться!

Создание тумана стремительно набирало высоту. В ушах звенел ветер. Сердце билось, словно зверь в клетке. Ребра ныли, то и дело сбивалось дыхание. Порой Смолла подбрасывало вверх, и он больно бился о костлявую спину птеракса, но не позволял пальцам разжаться. После жертвы Джорджа он не посмел бы упасть.

Рев усиливался. Деревья уменьшались на глазах. Внезапно птеракс развернул морду на сто восемьдесят градусов. Внутри у Смолла все сжалось. Огромный прямой клюв, коричневый гребень и белые глаза. Глаза чудища. Создание открыло пасть и заревело. Мерзкая слюна брызнула парню на лоб, и он зажмурился, полный ужаса и отвращения. Птеракс снова заревел.

― Чего ты от меня хочешь?! ― закричал Смолл. ― Мне нужно попасть в город!

Рева не последовало. Смолл открыл глаза. Морда твари была обращена вверх, в небо, в котором с ревом метались сотни крылатых силуэтов.

Очень скоро птеракс возвысился над горным плато. Отсюда Оустрейс казался ненастоящим. Выстроенные в ряды каменные дома, высокие черные башни, стена, а у стены полчище туманных, ― вид, который запросто мог бы стать воплощением мрачной фантазии художника. Но все происходило на самом деле.

Прогремели в рог. Из орудий в стене полетели снаряды. Смолл ударил кулаками по костлявой шее птеракса. Левый мизинец хрустнул.

― Вниз! ― закричал он.

Бу-ум! Снаряд попал в птеракса над головой Смолла и взорвался. Страшный звук! У Смолла заложило уши. Дезориентированные пернатые создания с ревом сталкивались друг с другом, взрывались и ничком падали вниз. Страшное оружие!

Птеракс Смолла испуганно взревел и понесся прямо к стене.

За спиной громыхали взрывы. Смолл держался за толстую веревку гарпуна. Его тело на такой скорости развевалось подобно флагу и лишь изредка касалось пернатой спины. Он ощущал, что сам летит.

Стена приближалась. Птеракс летел невысоко над ней. Смолл разглядел пушки, людей, подносящих снаряды, и туманных. Их было много. Несколько сотен или тысяч. Он не мог довериться глазомеру. Или не хотел. Главные ворота клювом пытался протаранить птеракс ― просто огромный, почти вдвое больше того, на котором сидел Смолл. Мужики развернули ствол орудия в его сторону.

Прежде чем последовал бы выстрел, птеракс Смолла спикировал и снес орудие со стены. Снаряд в казеннике взорвался. Огонь подпалил пернатое крыло. Тварь на полной скорости понеслась к земле. Лететь она больше не могла.

«Что это только что было? ― ошеломленно подумал Смолл. Тело билось о спину птеракса, грозило жесткое столкновение с землей. Но мысли целиком были направлены на ужасающее открытие. ― Невозможно! Птеракс заметил, как повернули ствол орудия. Он понял, что сейчас произойдет выстрел и спас сородича. Но как? Неужели твари разумны?..»

Птеракс врезался в землю. Смолла подбросило и дернуло вперед. Он не удержал веревку гарпуна, слетел с пернатой спины, упал на бок, по инерции прокатился по земле, усыпанной мелкими камешками, и взвыл от боли.

«Вставай!»

Поднялся на ногу, но закружилась голова, и он упал. Попробовал снова ― опять упал.

«Нога совсем не держит. Я тащился сюда, чтобы потом не быть в силах подняться на ногу?»

Он с опаской покосился на птеракса. Тот неподвижно лежал, расправив крылья. Грудь твари мирно вздымалась, а белые глаза, не мигая, следили за ним.

― Ты меня понимаешь? ― спросил вдруг Смолл.

Создание не отреагировало.

«Я, видимо, схожу с ума».

― Как ты понял, что из того орудия сейчас выстрелят? ― Смолл сам не понимал, зачем спрашивает. ― Кивни, если понимаешь, о чем я говорю. ― Птеракс не шевелился. ― Как глупо. На что я рассчитывал?

За соседним домом раздался женский визг. Смолл больше не мог ждать. С третьей попытки он сумел устоять на дрожащей ноге и попрыгал вперед. В городе свет луны дополняли многочисленные фонари. Обогнув дом, Смолл увидел девушку. Она на крыльце шваброй отбивалась от трех туманных.

Три пущенные в головы стрелы, и девушка спасена.

― Запрись в доме и не выходи! ― велел Смолл, выдергивая стрелы из черепов.

― Но мой муж…

― Он сам о себе позаботится! ― твердо сказал Смолл. ― На то он и муж. ― Девушка всхлипнула и скрылась за толстой дверью. Смолл надел вторую кожаную перчатку, отвернулся и кинжалом обезглавил туманных.

К горлу подступила тошнота. Смолл сглотнул, уверяя себя, что поступил верно, и двинулся дальше, оставив позади три головы в трех лужах крови.

Над домами с ревом носились птераксы. Изредка они неуклюже садились в узких улочках и клювом били стекла, сносили двери. Туманные встречались буквально на каждом шагу. Медленные, жутко похожие на людей, ― они, кажется, сами не понимали, что тут забыли, и становились легкой мишенью. Смолла насторожило, что он не заметил ни одного разведчика. Отправляться в бой без командиров странно.

Смолл завернул за угол и завалил очередного туманного. Еще пару домов и он будет на месте. Только бы Коган, Джоз и Марл его дождались. Он обязательно их спасет.

Вдалеке послышался звон мечей. Как Смолл и думал, вторым после стены полем боя стали городские площади.

― Смолл? ― позвал высокий голосок.

Смолл обернулся и поглядел в решетчатое окно.

― Марл? ― не поверил он. ― Ты в порядке?

― Как видишь. ― Парнишка широко улыбнулся. ― Иди к входной двери, мы сейчас тебя пустим внутрь.

― Подожди. Рег с Джозом…

― Они тоже тут. Как только протрубили в рог, мы бросились к дядьке Редмонду. У него самый расхиренный дом по соседству. Металлическая дверь, эти решетки на окнах… Тут мы под надежной защитой.

Смолл от облегчения осел, прижавшись спиной к стене дома. В горле пересохло, от усталости дрожали руки. Он достал флягу с водой и отпил.

― Смолл, гони к двери! ― воскликнул Марл. ― Старик Джоз тебя подлатает.

Звон мечей на площади не утихал. Погодите, звон? Смолл поймал себя на мысли, что этого звука не должно быть. Туманные ведь безоружны, кто отражает удары клинков?

― Смолл! ― пропищал парнишка. ― Гоник двери!

― Я не могу, Марл. ― Смолл, опираясь на древко лука, поднялся и попрыгал к площади. Марл позвал его снова. Он не ответил, опасаясь, что передумает. Страх может взять верх, если тянуть с принятием решения.

По узкому, пропахшему помоями проходу между домами Смолл незаметно подобрался к площади. Звон мечей внезапно стих. Поле боя походило на бойню. Десяток трупов туманных и полсотни разорванных на части стражников. Все полегли? К горлу снова подступила тошнота.

«Держись».

Смолл глянул в другой конец площади и сощурился. Три человека в черных кожаных нагрудниках возвышались над седовласым воином в серых доспехах.

― Аверлин… ― вырвалось у Смолла. Он двинулся в сторону командира стражи. Туманные куда-то исчезли, хищников в небе не видно, только Аверлин и три его помощника. Парень почувствовал облегчение. Неужели все закончилось?

Подошва сапога стучала по камню. Достаточно громко, для того, чтобы приближение Смолла заметили. Но никто не оборачивался. Аверлин стоял на коленях и мотал головой. Возле его правой руки лежал клинок. Длинный с золотой рукояткой, ― его лезвие сверкало, отражая лунный свет.

Смолл находился в десяти шагах перед Аверлином, когда расслышал:

― Неужели ты думаешь, что таким образом поможешь ему подобраться незаметно?

Внутри что-то екнуло. Предчувствие?

Говоривший резко обернулся и взмахнул рукой. Смолл прыгнул в сторону. Лезвие летящего ножа полоснуло плечо. Жгучая боль пронзила тело. Яд? Смолл тут же натянул тетиву лука и пустил стрелу. Человек в черном замешкался. Стрела вонзилась ему в голову, он рухнул наземь.

Смолла бросило в дрожь. Он сумел разглядеть освещенное фонарем лицо мужика в нагруднике. Все бы ничего, если бы не глаза. Бездонно белые глаза туманного.

― Кто вы? ― закричал Смолл.

Повинуясь внезапному позыву, Смолл дернулся влево. Снова предчувствие? Копье метеоритом прошло мимо и вонзилось в камень в шаге от стоящего на коленях Аверлина. Бросавший был сзади. Неудача не смутила его, он обнажил клинок и бросился на Смолла.

У этого отсутствовал нагрудник. Смолл пустил в него стрелу. Нападавший легко увернулся и длинными прыжками разорвал расстояние. Рубящее движения справа ― Смолл древком лука ударил по плоской стороне клинка и с прыжком вонзил кинжал под подбородок противнику.

«Что происходит? Кто эти люди? Почему их глаза…»

Пущенный из-за спины нож по рукоятку вошел в плечо. Смолл взвыл. Кинжал выпал из правой руки.

― Ты превосходный лучник. ― Один из мужиков в черном нагруднике стоял у него за спиной. ― Жаль отбирать жизнь у такого таланта.

Смолл обернулся и заглянул в бездонные глаза человека. Человека ли?

― Кто вы такие?

Мужик отступил на шаг. Брови взметнулись на бледном, как мел, лице.

― Ты… ― Клинок, бывший в его руке, скользнул в ножны. ― Зачем ты это делаешь? Ты не боишься наказания?

― Кто вы такие? ― повторил Смолл. Перед глазами начало двоиться. Плечо горело. Смолл из последних сил держался на ноге. Еще прыжок и он упадет. Насовсем.

― Это не смешно. То, что ты сделал… Тебя ждет долгое наказание. Хотя нет! Наказание будет для тебя подарком. Ты встретишь рассвет.

― Я тебя не понимаю…

― Уходим! ― закричал кто-то.

Страшный рев оглушил Смолла. С неба спустились два птеракса. Из-за угла выскочили еще три человека в черных нагрудниках и, схватив убитых Смоллом товарищей, забрались на спины туманным птицам и улетели.

Смолл ничего не понимал. Все происходящее было какой-то бессмыслицей. Зачем они напали на Оустрейс? Почему не убили его? И наконец, кто они такие?

Когда воздух перестал входить в занывшие от боли легкие, Смолл с неожиданным облегчением закрыл глаза и провалился в беспамятство.

Глава 16. Эдрак Знающий

Рассвет принцесса Флора встретила в научной библиотеке. Эдрак Знающий проводил занятие по основам мироустройства. Старый человек науки путешествовал по Фондории, собирал знания, а затем делился ими с правителями Древ.

― Что вы знаете о животном мире Фондории? ― спросил Эдрак Знающий, сложив руки за спиной.

Помимо четырех принцесс ― Флоры, Дианы, Катии и Даяны ― на занятии присутствовали дети самых знатных семей. Трое рыжих сыновей Молнийкера, их отец контролировал все оружейное производство, очаровательные костлявые близняшки Рони и Цента Любиры, чья мать была главным королевским модельером, друг детства Флоры ― Фант Уокер, единственный наследник Лорда-казначея, и молчун Квазис Ааош. Родители последнего погибли пять лет назад, и он остался на попечение короне.

― Это метафора или прямой вопрос? В нашем мире зачастую люди ведут себя как животные. ― Фант искал подтекст во всем.

― Ни к чему все усложнять, юный Фант. Мы говорим не о философии. ― Эдрак покачал головой. Ему было за пятьдесят. Невысокий, чуть сгорбившийся, с удивительно крупным носом и складками под подбородком, ― он, несмотря на возраст, просторной одежде предпочитал приталенную. Коричневый твидовый костюм и черные кожаные ботинки. Флоре не верилось, что этот аккуратный человек может быть путешественником.

― Тогда… ― Фант призадумался. ― Я имею представление о хищнике, кролике, лошади, летающих рыбах…

― Хорошо-хорошо, ― остановил его Эдрак Знающий. ― Кто-нибудь знает о необычных созданиях?

― Плачущий лигун? ― предложила Цента тонким голоском. Ее сестра серьезно закивала.

― Это книжное создание… Еще предложения?

― Дымчатый змей, ― сказала Флора. ― Секач или травяной метатель. Все они по-своему уникальны, хотя и достаточно распространены.

Эдрак поправил квадратные очки.

― Очень хорошо. Принцесса, не назовете ли вы нам еще и ареал их обитания?

― Туманная Долина и земли южнее Метеоритного леса.

― Туманная Долина? ― Эдрак Знающий никогда не слышал о таком месте.

― Небольшая деревушка. Если возвращаться с Древа Оайамы через равнину Сивона, обойдя ущелье Омебы… ― Голос девушки дрогнул. Она вспомнила о погибших стражниках, которые ее сопровождали. Они попали в ловушку разбойников именно в этом ущелье. Тогда Флора, Маур и Генри чудом уцелели. Остальным повезло меньше. ― Мы по широкой тропинке, с обеих сторон окруженной непроходимой острой травой, выйдем прямиком к Туманной Долине.

― Вы так говорите, будто сами там побывали.

Флора кивнула.

― Так оно и есть, Знающий.

Титул «Знающего», как самого мудрого человека в стране, вот уже три сотни лет передавался от отца к сыну.

Эдрак немного помолчал, взглядом потускневших зеленых глаз изучая принцессу. После чего сменил тему разговора. Флора внимательно слушала Знающего. Она узнала, что слово «хищник» вошло в обиход совсем недавно. Хищниками стали называть практически всех плотоядных созданий, покрытых шерстью или перьями.

― Это заметно облегчает жизнь, ― говорил Знающий. ― Сотни разновидностей семейства кошачьих: рыси, тигры, пумы, аледанеры ― стали просто хищниками. Легче сказать бородатый хищник, чем соваггер. Смесь совы и тигра. У каждого хищника есть свои особенности, но общих характеристик в десятки раз больше. Они агрессивны, смертельно опасны для людей. Это основное. Зачем, к примеру, вам забивать голову фактами, касающимися цвета их ушных раковин или количества зубов?

― А как же повадки? ― резонно спросил Фант. ― Отец говорил мне, что каждая тварь нападает по-разному.

― Верно, Фант, верно. Но если говорить начистоту, кому из вас может выпасть случай столкнуться с хищником? Даже если вы и столкнетесь, то будете под надежной защитой хорошо обученных людей.

― Знающий, давайте представим, что это не так. Что делать, если ты оказался лицом к лицу с этим созданием? ― спросил Квазис Ааош глубоким голосом. Обычно он молчал, но если говорил, его слушали все.

― Один на один? ― уточнил старик, подняв редкую бровь.

Квазис кивнул. Видимо, исчерпал запас слов на ближайший час.

― Меня просят сообщать вам исключительно радостные факты… Но раз вопрос поставлен под таким углом. Если при вас есть оружие, наберитесь смелости и покончите с собой. В любом случае смерть неизбежна.

― Бред! ― нахмурилась Флора. ― Вы предлагаете нам покончить с собой и даже не попытаться что-то предпринять?

― Принцесса, ― мягко сказал Знающий. ― Вы знаете, какого размера средний хищник?

Флора попыталась воспроизвести в памяти хищника, который напал на них со Смоллом в пасте Дьявола.

― С меня почти в высоту и шага четыре двойных в длину… Да, примерно так.

― Это даже побольше среднего, но в целом, верно, ― удивленно согласился Знающий и поднял указательный палец. ― А теперь представьте себе хрупкое создание, вроде человека, на фоне хищника. Битва ребенка с взрослым, не иначе. Хищник развивает скорость бега, в разы превышающую людскую. Что делать человеку, если он не в силах даже убежать?

Принцесса лихорадочно пыталась найти ответ, но не могла. Тогда, в пасте Дьявола, она убежала, оставила Смолла наедине с тем хищником. Как ему удалось уцелеть? Флора раньше даже не придавала этому значение.

― Мне шестьдесят лет, и я так и не нашел ответа на этот вопрос.

― Но Смолл убежал! ― не выдержала Флора. ― В пасте Дьявола на нас с ним напал хищник. Смолл велел мне бежать, а сам остался. Остался, а потом через пару минут он нагнал меня.

― Простите за мою любопытность, принцесса, но кто такой Смолл? Ваш суженый?

― Нет. Друг. Он помог мне вернуться домой.

― А я слышал, что тебя доставили на Древо королевские летуны, ― заметил Фант.

― Смолл до этого мне помогал. ― Флора вдруг поняла, что не хочет рассказывать о том, как погибли стражника, как она познакомилась со Смоллом. ― Я не желаю больше говорить об этом.

― Как вам будет угодно, ― сказал Знающий.

У Флоры резко пропал интерес слушать старика. Она пересела за стол к сестрам. Даяна и Катия хихикали, обмениваясь глупыми шутками, а Диана, как подобает старшей, следила за тем, чтобы их смех не привлекал внимание Знающего. Сейчас Флоре как никогда была приятна шумная компания сестер.

Когда занятие закончилось, и все покидали научную библиотеку, Знающий обратился к Флоре:

― Принцесса, о чем вы хотели меня спросить?

Разговор с сестрами поднял Флоре настроение. Она остановилась у широкого окна и улыбнулась.

― Я удивлена, что вы это заметили. Но по-другому, наверное, быть и не могло.

― Мне льстит ваша похвала. ― Старик поклонился. ― Так чем я могу вам помочь?

― За последнее перо я ознакомилась с трудами многих историков, ― начала Флора. ― Венсент, Мигеллель, Орамерт, Фоугочи… Их работы великолепны. Но мне не дает покоя одна деталь; в их работах время берет отсчет с момента заселения Фондорийского Древа. Это произошло триста двадцать три года назад. Уже тогда, получается, люди владели необходимыми научными знаниями. Венсент пишет: «Пришел туман, и люди укрылись от него на Вечных Древах. Ибо не было иного варианта». Он пишет так, словно это произошло в мгновение ока! Но этого не может быть! На строительство одного уровня уходят годы. Когда я только появилась на этот свет, полным ходом шло строительство пятого уровня Древа. Прошло восемнадцать лет, что изменилось? Строительство по-прежнему в самом разгаре. Вы не находите это странным? И таких несостыковок, как звезд в небе. Почему нам неизвестно, что было до заселения Древа?

― У вас крайне пытливый ум, принцесса. Удивлен, что девушку вашего возраста могут интересовать такие вещи. ― Эдрак Знающий улыбнулся. ― Вы знали, что религиозные группы утверждают, что туман стал наказанием для всех грешников, а Древо спасительным домом для верующих? Они тоже изучали историю и считают, что Древо обустроили не люди, а Бог.

― Это нелепо.

Старик рассмеялся.

― Думаете?

― На Древах живет слишком много грешников, чтобы это оказалось правдой.

― Уверен, найдется не мало людей, готовых поспорить с вами, ― сказал Знающий. ― Вера помогает людям закрывать глаза на пугающую неизвестность.

― Поэтому вы не верите? ― спросила Флора.

― Нет. Не «не верю». Я где-то посередине. Думаю, что доказать существование Бога невозможно. Точно так же, как невозможно доказать и обратное. Правда, за это меня могут не понять… Поэтому надеюсь, что разговор останется между нами.

― Конечно, Знающий, ― пообещала принцесса. ― Так что вы думаете о нашем далеком прошлом?

― Для меня это загадка, абсолютная. Могу лишь поделиться предположениями.

― Прошу, мне очень интересно.

― Я думаю, что люди знали о приближении тумана задолго до переселения на Древо. Они готовились. Возможно, не один десяток лет. Вы же знаете, что скрывается в тумане? ― Знающий внимательно поглядел на Флору. Девушка едва заметно вздрогнула и кивнула. ― Происхождение тумана ― вот главная загадка. Он взялся, словно бы из ниоткуда, и появились они. Эти люди с белыми глазами. Кто они… нет, что они? Даже не представляю. Знаю, что они приходят и уходят вместе с туманом. Они тихие, как ночь, неуловимые, точно пар. Однажды, ― старик почему-то перешел на шепот, ― мне довелось увидеть одного из них.

Принцесса ощутила, как по телу пробежал холодок. Будто невидимая рука крепко сжала сердце.

«Дело рук Бога тумана», ― подумала Флора.

Старик продолжал:

― Он двигался очень странно и быстро. Люди так не двигаются. За секунду он преодолел несколько метров, и его рука схватила решетку перед моим лицом. Он не говорил, совсем не издавал звуков… и страстно желал коснуться меня, но почему-то не пытался выбить дверь. Совсем не пытался. Тогда-то я и подумал, что это либо болезнь. Страшная, поражающая мозг. Либо проклятие.

― Знающий, если человек попал в туман, он может вернуться? ― тихо спросила Флора.

― Не знаю. Могу лишь предположить, что не будь в тот страшный день передо мной толстой дубовой двери и стальной решетки, я бы сейчас тут не разговаривал с вами. То, что скрывается в тумане, намного страшнее хищников. Намного. ― Знающий на пару секунд положил теплую ладонь на плечо принцессе. Он ничего не сказал, но Флора почувствовала, что он все понял и выражает соболезнования. ― Я немного отвлекся от ответа. Не буду касаться вопроса происхождения человека ― это слишком сложно. Мне кажется, человечеству уж точно пару тысяч лет. Что-то страшное произошло в далеком прошлом и от нас это тщательно скрывают.

Знающий замолк. Флора поняла, что разговор окончен.

― Спасибо, ― поблагодарила она. Дрожь в теле не утихала.

― Принцесса, я думаю, мой отец мог знать правду, ― рассеяно пробормотал старик. ― Мне кажется, перед смертью он пытался сообщить мне что-то крайне важное. Не знаю, может вам это что-то даст. Он сказал: «Людям не хватило этого мира. Идиоты! Они не должны были играть в богов».

Глава 17. Наравне со всеми

«Людям не хватило этого мира. Идиоты! Они не должны были играть в богов. Что же это значит?»

― Принцесса, не отвлекайтесь! ― Йамо Аюдар схватил Флору за запястье и деревянным мечом обозначил удар по ребрам. ― Будь это настоящий бой, кто-то бы сильно пострадал.

― Я же просила обращаться ко мне по имени! ― воскликнула Флора. Это чрезмерно уважительное отношение к ней раздражало. Она поступила в Академию Королевских Летунов не для того, чтобы с ней возились, как с ребенком короля. Да, она единственная девушка за трехсотлетнее существование боевого корпуса. И что с того? Она точно такой же новичок, как и все остальные. Инструктор на первом занятии велел всем новобранцам забыть из какой они семьи: из богатой или бедной. Тут все равны. И Флора заставит их это принять.

― Чего ты так заводишься? Я же прикалываюсь. ― Йамо отступил на шаг и сделал очередной выпад. Флора снова замешкалась и пропустила. Колющий в живот. ― Соберитесь, а то вас, уважаемая принцесса, первой выпрут отсюда!

«Вот же гад!»

Флора крепче сжала рукояти легкого деревянного меча и кинжала и ринулась в наступление. Рубящий удар по корпусу ― Йамо подставил кинжал, сделал ложный взмах мечом и кольнул, целясь в ребра. Слишком просто! Флора увернулась, показала взглядом, что метит в шею, а сама ловко ударила кинжалом парню по тыльной стороне ладони. Йамо пропустил. Пропустил, но острие его длинного клинка уже щекотало принцессе шею.

― Я лишился руки, ― заключил Йамо, опустив меч. ― А ты жизни.

― Мечи ― это не мое, ― буркнула Флора, оттянув липкий от пота ворот зеленой рубашки. Теплая ткань совсем не пропускала воздух. Хватало нескольких минут активного тренировочного поединка, чтобы юный летун вспотел, как после бани. А Флоре не нравилось потеть. И ведь для нее собирались сшить хлопчатый костюм, тонкий и дышащий, но она, гордая, отказалась. Ей не хотелось выделяться среди остальных еще и формой, и теперь она страдала наравне со всеми.

― К счастью для тебя, основное оружие летунов ― лук. ― Йамо коснулся коротко стриженой головы. ― А как по мне, меч сильнее в разы.

― Все сюда! ― закричал инструктор. Высокий, худой, вечно цепляющийся к новобранцам ― его терпеть не могли. ― Экзамен на выбывание!

― Опять? ― простонал кто-то.

Флора поступила в Академию перо назад. За это время исключили двадцать человек. Если так будет продолжаться и дальше, через два пера не останется никого.

― Что значит «опять»? Ну-ка представься боец!

― Чарли Сеймон, инструктор.

― Тебе повезло Чарли, сегодня мои глаза весь экзамен будут прикованы только к твоей заднице. И попробуй мне облажаться! Вернешься домой к мамочке, понял?

― Понял! ― зычно отозвался побледневший Чарли.

― Итак, повторю, ― инструктор сложил руки за спиной. ― Из шестидесяти новобранцев ― в вашем случае уже из сорока ― королевскими летунами станут только двадцать. Двадцать достойнейших из вас! Постарайтесь! Меньше напрягайте задницы, больше ― мозги! Все в ваших руках, мужчины! ― Взгляд его тусклых карих глаз пал на Флору. Инструктор нервно кашлянул. ― И, конечно, в ваших, принцесса!

― Да! ― Голос Флоры утонул в басе новобранцев.

Пока помощники инструктора объясняли правила экзамена, Флора растирала и без того потные ладони. Каждый раз, когда дело доходило до испытаний на вылет, она будто оказывалась у края обрыва и начинала ощущать чье-то горячее дыхание себе в затылок. От одной мысли, что она завалит экзамен, ей становилось одновременно и дурно, и страшно, и стыдно. Смолл готов был рискнуть жизнью, лишь бы поступить в Академию, а Флоре для этого хватило просьбы. Жалкой просьбы. Жизнь не справедлива. И теперь Флора чувствовала странную ответственность за так и несбывшуюся мечту Смолла. Она должна была стать летуном, во что бы то ни стало. Назло не верившим в нее отцу и сестрам. Назло всем мужчинам, считавшим сражения не женским делом. И на радость Смоллу, где бы он ни находился.

Новобранцев попросили разделиться на пары для рукопашного поединка. Юноши тут же отстранились от Флоры и бросились искать себе партнеров. Они попросту боялись стать противниками принцессы. Йамо вчера признался ей, что инструктор отвел его с остальными ребятами в сторону и предупредил, что за все ее ушибы и увечья они будут отвечать своими жизнями. Кто после такого станет рисковать?

― Видимо, тень моей семьи будет вечно преследовать меня, ― еле слышно прошептала Флора.

― Что-то бормочущая принцесса ― крайне странное зрелище.

Флора обернулась, недоверчиво прищурилась.

― Йамо?

― С утра меня так звали. ― Он пожал широкими плечами. ― Станешь моим противником?

― Конечно, ― тут же отозвалась она. ― Только сначала спрошу: ты забыл, что вам говорил инструктор?

― Да как такое забудешь?

― Тогда почему?

― Когда еще мне выпадет шанс безнаказанно полапать принцессу? ― Он криво ухмыльнулся, его каштановые глаза смеялись.

― Ха-ха-ха. А если серьезно?

― Серьезно? Ты самый слабый противник. Тебя я наверняка одолею и пройду дальше. Это прагматично.

― Вот гаденыш! ― Флора толкнула Йамо в плечо. Он был одним из самых крепких новобранцев. С детства родители готовили его к Академии. Помощники инструктора поговаривали, что его обучение чистая формальность, и что по навыкам он уже почти настоящий летун.

― Надеюсь, ваше настроение, принцесса, не испортится, когда мы окажемся в квадрате.

― Ты за своим настроением следи, ― бросила Флора и добавила тихо, застенчиво: ― Спасибо.

Йамо кивнул.

Сквозь широкие раскрытые окна в тренировочный зал заливался холодный ночной воздух. Солнце зашло совсем недавно, но от по-настоящему жаркого дня, какой случается не часто, не осталось и следа.

Флора подошла к окну, облокотилась на шершавую дощечку, подоконником выступающую из стены, и подалась вперед, вглядываясь в ясное ночное небо. Четыре полных пера созвездия павлина выделялись среди остальных созвездий, они были ярче и крупнее. Но Флора зачарованно смотрела на луну, и луна в свою очередь охотно освещала чистое лицо девушки.

― Поделишься местом? ― спросил Йамо.

Ткань на рукаве рубашки Флоры зацепилась за выпирающий из дощечки под небольшим углом ржавый гвоздь, когда Флора попыталась подвинуться.

― Я, кажется, поняла, чего не хватает королевским летунам, ― сказала Флора, аккуратно убирая локти с дощечки. Йамо поднял бровь. ― Плотника. ― Она подняла с пола деревянный меч и рукояткой прибила гвоздь. ― Так лучше.

― Ты бы хотела узнать, что там… в тумане? ― спросил вдруг Йамо и глянул вниз.

― С чего это ты вдруг?

― Да так, мысли вслух. Когда мне было двенадцать, я как-то спросил об этом у отца. ― Йамо горько усмехнулся. ― Отец меня выпорол со словами: «Выбрось эту дрянь из башки». И вот, вчера я спросил его снова. Ударов ремня не последовало, видно, вымахал я сильно очень. Отец попросил меня не ввязываться во все это. Он рассказал о том, как мой дед отправился в туман за ответами и не вернулся. Он сказал, что туман неподвластная для людей территория, и что там правят иные силы.

«Бог тумана», ― промелькнуло в голове у принцессы.

― Тебя это напугало? ― неуверенно спросила Флора.

― Заинтриговало!

Флора вздрогнула и часто заморгала. На миг ей показалось, что перед ней Смолл. Живой и подстриженный. В глазах Йамо горел тот же безумный огонек, что и в глазах Смолла. Чувство пустоты внутри, которое, казалось, оставило Флору, вернулось с прежней силой.

― Флора? Что случилось? Я сказал что-то не то?

― Нет, нет. Все в порядке. Я просто задумалась.

― Хорошо, если так, ― сказал Йамо, кивнул в сторону выстроившихся в ряд новобранцев. ― Мы вошли в первые четыре пары. Пора занимать свой квадрат.

― Пора, ― согласилась Флора.

Квадрат со стороной в четыре широких шага ― зона, покинув которую, ты даришь очко противнику. У победителя должно быть три очка. Все просто. Если противник по массе не превосходит тебя в полтора раза. На противостояние Флоры с Йамо смотрели, как на театральную постановку. Хрупкая принцесса и крепкий новобранец. Где еще может быть более очевидный победитель?

Флора стояла напротив Йамо, старалась не обращать внимания на гомон новобранцев, осмелевших перед поединками.

― Кто-то сейчас будет насиловать принцессу! ― закричал один.

― Интересно, а ей понравится? ― подхватил другой.

― Если нет, я готов помочь, ― заулюлюкал третий.

«Ничего. Долго терпеть не придется», ― успокоила себя Флора, и ей вдруг стало стыдно от своих же мыслей. Даже она не верит в победу.

― Приступайте! ― закричал помощник инструктора.

― Готова? ― мягко спросил Йамо.

Флора кивнула, на мгновение слепив глаза. Йамо разорвал расстояние и жестко толкнул ее в плечи. Она даже не поняла, как оказалась за пределами квадрата. Просто раз ― и спина ноет, а перед взором серый потолок. От обиды у Флоры защипало в глазах.

― После слова «приступайте» поединок уже начался, ― весело проговорил Йамо.

― Первое очко у Аюдара, ― сообщил помощник инструктора, отвечающий за четвертый квадрат. ― В исходное положение!

Поджав губы, насупившаяся принцесса вернулась в квадрат, одержимая мыслей: «Я уничтожу его!».

Флора опустила центр тяжести, выставила перед собой руки. Так она сможет держать необходимую дистанцию и не позволит… Йамо сделал вид, что пытается схватить принцессу за туловища, а сам резко бросился в ноги. Его сильные руки надавили на сгибы ее коленей, а голова тараном врезалась в живот. Девушка, глухо ахнув, шлепнулась на пол, у нее сбилось дыхание.

Йамо за щиколотку вытащил Флору из квадрата.

― Не похоже, что он сдерживается, ― растеряно бормотали новобранцы. ― Она и пяти секунд не может продержаться на ногах.

― Тебе не стыдно, а? ― закричал кто-то. ― Открой глаза и посмотри ― твой противник девушка!

Побледневший помощник инструктора велел Флоре подняться на ноги. Велел так мягко, словно это был не приказ командира, а раболепная просьба. Флоре захотелось его ударить. Сильно. Костяшками в нос. Может после этого он, да и все новобранцы начнут воспринимать ее, наконец, всерьез?

«Успокойся. Гнев делает нас слабее. ― Флора вспомнила наставление Роджера Баркалинстера. ― Сосредоточься на противнике. У всех есть слабости. Тебе просто нужно их найти».

Флора фыркнула. У Йамо, казалось, нет слабостей: почти семь футов роста, раза в два тяжелее ее да ко всему еще и умелый воин. Как его свалить? Тем более хрупкой девушке! Она встала, неуверенная, что ей вообще по силам победить. Поединок за третье очко начался.

В этот раз Флора не просто ждала атаки Йамо, она покачивалась с носка на носок, гибкая, как неваляшка, готовая ответить. Теперь она не позволит ему сбить себя с ног. Пусть только попробует сблизиться, она легко увернется. Флора заметила, что Йамо ― когда это он успел? ― сильно прихрамывает на левую ногу. Вот он, шанс! Противник не сможет быстро сблизиться.

«Главное выждать подходящий момент».

Флора вскрикнула. Йамо змеей бросился ей в ноги. Она видела прыжок, знала, что должна делать, но непослушное тело застыло, не успело среагировать, и Йамо, схватив ее за щиколотки, повалил на пол. Поединок закончился разгромным поражением. Лежа на спине, девушка старалась не заплакать. Ей было больно и обидно.

― Принцесса, вы в порядке? ― перепуганный побледневший помощник инструктора опустился возле нее на колени.

Флора краем глаза заметила, что возле Йамо кружат стражники.

― Все нормально! Не трогайте его!

― Вы слышали принцессу, ― слабо повторил помощник инструктора.

― Чем мы можем вам помочь? ― спросил один из стражей. Флора его уже видела. У двери в покои короля.

― Уходите и передайте отцу, чтобы больше не следил за мной, ― велела она. Мужчины в доспехах с эмблемой в виде лабриса неуверенно переглянулись. ― Мне повторить?

― Как скажите, принцесса Флора.

Когда они ушли, Флора освободила квадрат для следующей пары и заняла место у окна. Холодный ветер трепал завязанные в хвост волосы. Принцесса тряслась. От холода и от страха. Она поступила в Академию Королевских Летунов, чтобы больше не бояться. Но что из этого вышло?

Эдрак Знающий как-то говорил, что люди не меняются. Они могут лишь сделать вид, что изменились, хотя на самом деле остались все теми же. Слабый человек, нарастив мышцы, сильным не станет, ведь его дух по-прежнему слаб. Сколько не учи глупого, мудрецом ему быть не суждено. Точно так же, как урод не может стать красавцем, трус никогда не перестанет бояться. Флора не верила в это. Не хотела верить. Но вдруг это правда?

― Ты очень храбрая.

Флора не обернулась.

― Издеваешься? ― Ей не хотелось смотреть в глаза Йамо. Он заставил ее почувствовать себя слабой.

― Говорю то, что думаю.

― Да вы сговорились! Я смелая, я храбрая… Бла-бла-бла! Что еще скажите, чтобы сбить меня с толку?

― Вы?

― Забудь, ― отмахнулась Флора.

― Но ты и правда, храбрая. Первая девушка, вступившая в АКЛ, готовая на равных рубиться с парнями. Знаешь, это заслуживает восхищения. Не каждый парень из новобранцев согласился бы побороться со мной, но ты согласилась. И я ни капли не сдерживался, честное слово. Можешь считать меня жестоким, но я слишком уважаю тебя, для того, чтобы жалеть или поддаваться. Когда-нибудь ты станешь очень сильной…

― Прошу, прекрати.

― Почему?

― Ты ничего не понимаешь.

― Ты боишься, и тебя это напрягает.

― Боюсь? ― фыркнула Флора. ― С чего ты взял?

― Потому что я сам боюсь.

― Ты? ― Она обернулась посмотреть: не смеется ли он. ― Боишься?

― А что тебя так удивляет?

― Ты кажешься слишком невозмутимым и спокойным. К тому же это место предназначено для смелых людей.

― Смелый человек, это не тот, кто ничего не боится. Это тот, кто готов посмотреть в лицо своим страхам. Королевские летуны такие же люди, как и мы. Что их отличает от всех остальных? Храбрость. Они знают, чего боятся. Они изучают свои страхи, чтобы быть в состоянии бросить им вызов. Только так можно стать сильнее.

― И чего боишься ты? ― спросила Флора.

― Много чего. Но больше всего ― самого себя. Как и ты. ― Йамо развернулся и зашагал прочь. Он не хромал.

Глава 18. Снова в туман

Смолл Уиткинс, опираясь на костыли, двигался по необычайно людным улицам Оустрейса. Прав был главный герой первой прочитанной Смоллом книги. Ничто так сильно не сближает людей, как общее горе. Нападение на город объединило представителей самых разных социальных групп. Мужи ночной вылазки не гнушались помогать бездомным детям и куртизанкам с уборкой и ремонтом улиц, знатные семьи за просто так делились запасами еды, а безликий король и вовсе разрешил поселиться в гостевых домах при замке.

Находясь в гуще занятых делом людей, Смолл чувствовал себя бесполезным. Схватка с туманными сильно вымотала его. Тяжелые руки едва поднимались, нога неохотно держала вес тела. Ему даже пришлось использовать костыли. А он их терпеть не мог! «Костыли ― это наркотик, ― считал Смолл. ― Стоит к ним привыкнуть, и ты станешь калекой и в душе!»

Смолл разглядел в толпе Аверлина и ускорился. У него накопилось столько вопросов. Последние два дня командир оустрейской стражи ухитрялся избегать его, но теперь он не выкрутится.

― Ты все утро бродишь возле замка, ― бросил Аверлин, не оборачиваясь. Очевидно, услышал стук костылей. ― Чего тебе надо?

― Мне нужны ответы, ― сказал Смолл. ― Аверлин, два дня назад… что это было?

― На город напали, ― сухо отозвался командир. Взгляд его серых глаз прыгал с карты Оустрейса, которую он растянул в руках, на двухэтажный каменный дом с дырявой крышей и обратно. ― Разве сам не догадался?

― Ты знаешь, что я имею в виду. Почему те туманные говорили? Зачем они напали на Оустрейс? И почему, черт побери, не убили нас с тобой?

Аверлин резко развернулся, подшагнул к Смоллу:

― Не понимаю, о чем ты...

― И потому говоришь шепотом?! Устрой мне встречу с королем!

― Нет.

― Почему?

― Король никого не желает видеть.

― Каков король! ― воскликнул Смолл. ― Сидит себе, греет задницу и никого не желает видеть?

― Придержи язык, Смолл. При любых других обстоятельствах за такие слова тебя... ― Аверлин поджал губы. ― У короля траур, ясно? Ему сейчас не до тебя.

― Траур? ― Смолл презрительно хохотнул. ― Не смеши! Где был король, когда на город напали? Прятался в надежном замке, пока люди гибли? Сидел себе, ел пряники да рыбку поклевывал? ― Смолл ненадолго замолк. ― Не понимаю. Хоть убей, не понимаю, почему ты его защищаешь. Ты сражался, как и остальные, а он прятался. Король не должен так поступать.

― На то были причины, ― у Аверлина задергалось правое плечо.

― Ты даже не представляешь, как меня бесит эта фраза.

― Ты прав, не представляю, ― устало ответил Аверлин. ― Я благодарен тебе за то, что ты тогда пришел мне на выручку, но если ты и дальше продолжишь мозолить мне глаза, клянусь, Смолл, я прикажу страже посадить тебя за решетку.

― За что?

― Поверь, я что-нибудь придумаю. И… на твоем месте я бы беспокоился не о нападении на город, а о команде Ганса. Идет третий день, еды у них хватило бы на один прием. Они ослабли и скрываются в хранилище, созданном на случай чрезвычайных происшествий. Сил на то, чтобы вернуться, у них уже нет. Туманные, конечно, не блещут умом, но отыскать уставших голодных лазутчиков сумеют. Тем более днем. Боюсь, уже завтра мы можем провожать Ганса и восьмерых его верных товарищей на тот свет.

― Постой, откуда ты знаешь, что их осталось восемь?

― Правой руке короля положено знать много. А теперь меня ждут более важные дела.

― Более важные, чем жизни твоих людей? ― крикнул Смолл вслед удалявшемуся командиру. ― Ну и пошел ты к черту!

***

Тени от домов едва спасали от знойных солнечных лучей. Смолл и не знал, что на плато бывает так жарко. Он на трех ногах мчался в «Черную могилу», пересекая площадь с колодцем, у которого на маленьких стульчиках без спинок с удочками в руках сидели рыбаки. По ночам из колодца не получалось выловить и рыбки, вода в нем становилась ледяная и пресная, а днем подземные воды Оустрейса приносили в колодец соленую воду, полную живности. Кожа на подмышках Смолла щипала. Грубые опоры костылей разодрали ее до красноты.

Рядом со Смоллом по солнечной стороне шел Марл. Мальчик щурился и тяжело дышал, но улыбался. Ему нравилась жара. Он закатал до колен широкие штаны, а рубаху завязал вокруг пояса.

― Старик Джоз говорит, полезно дать солнцу немного поджечь свое тельце!

― Ты так пытаешься уговорить меня предать прохладную тень? ― спросил Смолл.

― Почему сразу предать? Просто чутка погреться!

― Мне и здесь жарко.

― Как хочешь.

Марл открыл дверь в «Черную могилу» и пропустил Смолла.

«Теперь дети придерживают мне дверь…»

― Так зачем мы здесь? ― поинтересовался Марл. Из двадцати столиков на первом этаже бара лишь пять были заняты. ― Хочешь выпить?

― Мужики, кто-нибудь из команды Ганса вернулся? ― пробасил Смолл. Марл давно заметил, что голос его одноногого друга грубел, когда он говорил с мужами ночной вылазки.

― Да как они вернутся, если удочки сломаны! ― воскликнул один из мужиков. ― Хреновы туманные постарались!

― Наверняка они уже померли! Мы не просто так по ночам выбираемся. Днем внизу лютый беспредел. Туманные на каждом шагу. Если не убьют, то запятнают. Это уж наверняка, ― продолжил другой.

«Боюсь, уже завтра мы можем провожать Ганса и восьмерых его верных товарищей на тот свет, ― вспомнил Смолл слова Аверлина. ― У них уже нет сил на то, чтобы вернутся. А туманные хотя и не блещут умом, отыскать их способны. Тем более днем».

― Кто из вас готов отправиться на их поиски? ― спросил Смолл.

― Чел, удочки сломаны, бесполезно спускаться туда…

― Можно воспользоваться канатом от сети.

― Канат перекусил птеракс.

― Уверен, есть запасной, ― сказал Смолл. И громко выдохнул. ― Мужики, представьте, что не они, а вы застряли бы там. Вы бы сдались? Опустили бы руки? Или продолжили бы бороться и надеяться, что за вами придут? Придут храбрые мужи ночной вылазки. Придут, чтобы спасти своих товарищей.

Мужики закивали.

― А ведь он прав!..

― Проклятый туман! У тебя шибко язык подвешен! Меня зовут Толь, я в деле! ― прохрипел кудрявый брюнет.

Вслед за ним вызвались еще семеро. Толь Золлер собрал вокруг себя друзей и принялся раздавать указания:

― Вечером у главных ворот… Возьмите с собой хавчик, лекарства…

― В смысле «вечером»? ― перебил Смолл. ― Нельзя ждать. Они там третий день. Наше промедление станет для них приговором.

― Смолл, тебя же так звать? Послушай, дальше мы сами. Так на чем я… Да… Нужно приготовить канат, собрать вещи и… Я говорил, что днем там творится лютый беспредел.

― Да клал я на этот беспредел! ― не выдержал Смолл. ― Там внизу девять парней подыхают, а вы тут время удобное выбираете для их спасения.

― Двенадцать, ― поправил Толь. ― В команде Ганса двенадцать мужиков.

― Знаю… Но в живых осталось максимум девять.

― Откуда такая уверенность? ― спросил долговязый друг Толя, Годен, вздернув голову. Из его широких ноздрей торчали редкие черные волосы.

― Я отправился в ту вылазку вместе с командой Ганса, ― отозвался Смолл. ― При мне погибли трое. Старик Эр, Дол и Джордж. Благодаря последнему я сумел подняться сюда.

Мужики переглянулись, будто решая, что сделать: рассмеяться или сказать, что он спятил. Выбрали первое. Годен деловито кивнул Смоллу, спросил:

― Ну и как ты сюда поднялся, а? Может, прилетел верхом на птераксе?

― Вообще-то, он так и сделал! ― убежденно воскликнул Марл. ― Он прилетел верхом на птераксе, положил десяток туманных и спас жизнь Аверлину Гедону.

Мальчик хотел помочь, но смех только усилился. Их нельзя было винить. Одноногий калека заявляет, что отправился в ночную вылазку с командой требовательного Ганса и вернулся верхом на самом страшном создании тумана. Просто безумие. Кто в такое поверит?

― Парень правду говорит? ― усмехнувшись, спросил Толь.

― У вас есть карта? ― Смолл понял, что убеждать их бесполезно. Годен бросил ему сверток. Слишком низко. Пытаясь его поймать, Смолл наклонился ― костыли скользнули по дощатому полу ― и упал. Правое плечо взорвалось от боли.

― Смолл! ― воскликнул Марл. ― Ты цел?

― Просто поскользнулся. ― Он рывком забрался на стул. Марл положил развернутую карту на стол перед ним.

― Твое плечо… ― Толь заметил, что повязка на плече Смолла покраснела.

― Вот тут! ― крикнул Смолл, пальцем тыкая в карту. Значок подковы. Небольшой холм с подземным укрытием. ― Они будут там! Ганс говорил, это место на случай ЧП.

― Откуда он знает о тайнике? ― спросил парень, сидящий возле Толя.

― Проклятый туман, Джек прав, ты не должен знать таких вещей.

― Если я не верну их до темноты, пообещайте, что отправитесь на их поиски, ― попросил Смолл.

Никто больше не смеялся.

― Я прировняю ваше молчание обещанию.

― Тебя одного не выпустят, ― неуверенно протянул Толь. ― Тем более днем.

― Выпустят. Аверлин в долгу передо мной!

Марл подал Смоллу костыли. Боль в плече заглушала неприятные ощущения от ссадин на подмышках. Сейчас Смолл не гнушался использовать два деревянных друга. Ему еще понадобятся силы.

Мужики молча глядели вслед парню. Когда Марл приоткрыл дверь и пропустил Смолла, Толь закричал:

― Постой! Хорош храбриться!

― Тупицы! ― бросил Марл писклявым голоском. ― Вы так и не поняли, что я говорил правду! ― И хлопнул дверью.

***

Жаркое послеполуденное солнце грело, словно печь. Смолл в рубашке с длинными рукавами, в кожаных перчатках, с рюкзаком на спине стоял на краю горного плато. Марл отчаянно просился пойти с ним. Он уверял, что будет полезен, но Смолл лишь мотал головой. Там опасно. Возможно, даже опасней, чем Смолл себе может вообразить. Не зря ведь вылазки проводят по ночам. Марлу с ним идти нельзя, ни в коем случае.

«Днем там творится лютый беспредел, ― вспомнил Смолл слова Толя и нервно сглотнул. ― Плевать! Я вижу сквозь туман. Этого достаточно!»

― Канат готов! ― крикнул Леон.

Мастер по удочке за полчаса сменил канат и приготовил напоминающее детские трусы сидение. Мать рассказывала Смоллу, что в младенчестве он гадил каждые два часа, и до лет пятнадцати в шутку звала его Рекордсменом Туманной Долины. Он не обижался, но считал это прозвище несправедливым. Почему человек должен нести ответственность за свою бессознательную жизнь?

В груди у Смолла больно кольнуло. Воспоминания о семье в Оустрейсе приносили ему лишь боль. Фондория, Туманная Долина, родители… Что из этого было на самом деле? Чему верить, если даже воспоминания кажутся ненастоящими? Как быть человеком без прошлого?

Смолл помнил изречение Эртура Великанса: «Прошлое и настоящее ― два однополюсных магнита. Магнит прошлого отталкивает магнит настоящего в будущее». Но как быть, если одного магнита не хватает?

― Смолл, ― позвал Марл. В те мгновения, когда Смолл уходил в себя, мальчику становилось не по себе. Рассеянный взгляд, каменные черты лица ― будто душа на время покинула тело. ― Канат готов.

― Д-да. Леон, дай мне минуту! ― Он посмотрел на мальчика, улыбнулся. ― Марл, спасибо, что тогда пришел мне на помощь.

― Фигня. ― Марл отвел взгляд узких глаз. Его смущала похвала. ― Ты постоянно благодаришь меня за тот раз. Пора с этим завязывать!

― Ну, это мне решать, ― весело отозвался Смолл.

― Ты скоро вернешься?

― Так скоро, как только смогу. Найду Ганса с мужичками, храбро спасу их и вернусь. Ты главное береги себя, хорошо? В перепалки со старшиками не вступай, заглядывай к Джозу, он тебя, если что накормит. Понял?

― Понял-понял… Тогда что... до встречи?

― Скоро увидимся. ― Смолл потрепал его за кудрявые волосы и попрыгал к канату.

― Не передумал? ― спросил Леон. ― Там внизу сейчас…

― …лютый беспредел. Знаю-знаю. Слышал уже. Но еще там наши. И я знаю, что могу им помочь. ― Смолл залез в бечевочное сидение. ― Хорошо хоть яйца не пережимает. Вроде ничего не забыл…

― И все-таки странно, что Аверлин пустил тебя одного.

Смолл ухмыльнулся, пытаясь скрыть беспокойство: на самом деле никто его не пускал.

― Не странно. Возможная потеря одной ноги против спасения восемнадцати ― выбор проще, чем кажется. К тому же Аверий в долгу передо мной.

― Аверий? ― нахмурился Леон. Он был дородным мужиком с острым подбородком, кривым носом, косыми глазами и одним ухом ― второе Леон потерял в пьяной поножовщине.

― Король его так звал, ― объяснил Смолл.

― Хм-м, так же звали прапрадеда короля. Не знал о таком сокращение, надо запомнить. Так ты и правда, виделся с ним, с королем?

― Скорее слышался.

Леон кивнул. Все знали, что правитель никому не показывает лицо.

― Готов?

Смолл заметил, что к ним со стороны главных ворот направляется стража.

«Неужели Аверлин узнал?»

― Готов, ― сказал он, крепко хватаясь руками за канат. ― Леон, жди моего сигнала.

Мастер по удочке отошел к рычагу катушки, кивнул. Смолл стал на краю плато, спиной к пропасти. Марл помахал ему рукой и помчался к воротам. Стражники ускорили шаг.

― Пошел! ― крикнул Леон, приводя рычаг катушки в движение.

Смолл оттолкнулся от земли, спрыгнул вниз. Полет длился мгновение. Трос натянулся, резко остановив Смолла. Смолл врезался в гладкую каменную поверхность плато и стиснул зубы. Леон налег на рычаг. Канат пополз вниз, утаскивая Смолла в туман.

Когда два стражника наверху подошли к катушке и спросили у Леона, что происходит, он ответил:

― Проверка работы каната. Ребята, можете не волноваться.

Стражники вернулись к воротам. Леон полностью раскрутил катушку, дождался, когда сидение опустеет, и энергично принялся наматывать канат обратно. Когда и с этим было покончено, он подошел к краю плато и поглядел раскосыми глазами в туман.

― Надеюсь, друг, ты знаешь, что делаешь.

Глава 19. Глаза туманного

В этот раз глаза Смолла привыкли к туману почти безболезненно. Если раньше ему казалось, что глаза сгорают и их пытаются сгрызть рыбы-падальщики, то сейчас он лишь почувствовал, будто на них сильно надавили. Надавили чем-то твердым и горячим, ненадолго вызвавшим покалывание в висках. А потом все прошло. Бесследно. Приземлившись, Смолл выбрался из неудобного сидения и резво потряс канат ― сигнал Леону, что пора поднимать.

Канат пополз верх.

Смолл достал лук, приготовил стрелу и попрыгал.

«Лютый беспредел говорите? Посмотрим».

Солнечные лучи пробивались сквозь невидимый для Смолла туман, и лес, показавшийся ему ночью мрачным и зловещим, теперь был по-фондорийски ярким. Здесь росли березы, дубы, вязы, липы и еще столько незнакомых деревьев, что Смолл мог бы, наверное, часами напролет шататься посреди их стволов и любоваться красотами, не будь у него цели ― спасти товарищей. Пышные кусты с красной ягодой и колючими малиновыми цветками перемежались одинокими пнями, поваленными деревьями или мелкой истоптанной травой, когда Смолл прыгал, ориентируясь по карте.

Ему виделось удивительным, что на пути то и дело встречались уменьшенные копии Вечных растений. Рута и календула едва доставали до колен, редкие деревья в обхвате были шире его талии, а трава, в Туманной Долине способная отрубить голову, в этом лесу, безобидная, мягко шелестела под ногой. Смолл, словно вырос так сильно, что перестал быть частью прошлого крошечного мира.

Смолл преодолел пологий холм и замер, услышав шорох. С ветки клена перед ним спрыгнуло фиолетовое мохнатое создание с четырьмя крохотными ручонками и белыми глазами. Зверек оскалился, сделал пару ловких шажочков навстречу Смоллу и застыл. Несколько мгновений он разглядывал Смолла, а Смолл его. Потом зверек вдруг метнулся вверх, длинным хвостом зацепился за ветку, повис вниз головой.

«Даже такой малыш может передать болезнь», ― напомнил себе Смолл.

Он дождался, пока зверек скроется, надел капюшон и попрыгал дальше. Нога уверенно отрывалась от земли, недавняя слабость почти исчезла. Смолл даже получал удовольствие от нагрузки. Мышцы на ноге приятно сокращались, стопа приземлялась на мягкий ковер из опавшей листвы. В правом плече пульсировала боль, но она не мешала. Смолл считал себя правшой, но от рождения одинаково хорошо владел обеими руками, поэтому без труда мог натягивать тетиву и левой рукой.

Смолл ― мягкая листва под его ногой шуршала, ветки хрустели, ― обогнул череду неприступных кустарников с маленькими желтыми цветками и буквально одеревенел. На просторной поляне с поваленными деревьями неподвижно стояли туманные. Их было еще больше, чем тогда у ворот Оустрейса. Сплошная стена из людей с бездонными глазами. Смолл медленно развернулся, собираясь делать ногу.

― Стой! ― раздалось у него за спиной.

От испуга Смолл рванул вперед, обо что-то споткнулся и повалился на землю. Тут же попытался перекатиться в сторону, но на него кто-то забрался сверху, ударил по спине, по затылку, заломил руки.

― Я же сказала, стой! ― голос принадлежал девушке. Она говорила со странным акцентом. «Е» звучало, как «Э», а «Л» вообще не различалось. ― Непослушная ты скотина!

― Ты туманная? ― простонал Смолл. Девушка коленом надавила на культю, и его ослепила боль. ― Прекрати!

― Слепые такие идиоты. Уол, веди Брэди. Нужно заканчивать с ним.

Смоллу не понравились эти слова. Сильно не понравились. Он на мгновение расслабил тело и с новой силой стал извиваться, пытаясь высвободиться.

― Я предупреждала. ― Девушка резким движением вывернула Смоллу предплечье. Он взвыл, продолжив бесполезно колошматить правой ногой землю.

― Перестань! ― взмолился он, но девушка продолжила давить на уже сломанную руку.

― Крис, угомонись! ― Мужской голос. ― Я привел его.

Смолл попытался поднять голову, но получил сапогом по затылку.

― А ты лежи и не рыпайся. ― Мужчин присел на корточки, стянул с него капюшон. ― Молодой, ― сказал он с тем же акцентом.

― Не важно! ― бросила Крис. ― Пора завязывать с ним.

― Что вам надо? Зачем вы все это де… ― Смолл вскрикнул. Эта Крис рывком потянула его за волосы. В следующее мгновение Смолл почувствовал у себя на щеке холодную руку. Гладкую, как лед, пугающую, как прикосновение смерти. Не руку человека. Руку туманного.

«Черт! Это конец?»

― Прости, ничего личного. ― Крис отпустила волосы, и Смолл лбом упал в землю. Рука незаметно пропала с его лица. ― Брэди, беги к своими. Да, вот так, молодец.

«Топот. Кто-то убегает».

― Он одноногий, ― заметил мужчина. ― В одиночку, днем… Как глупо.

По телу Смолла медленно расползалась приятная теплота. Словно сосредоточенные лучи солнца грели нагое тело. Плечо покалывало, рука тряслась, культя горела. Перед глазами всплывали хаотичные символы, геометрические фигуры и знаки, отдаленно напоминающие гитары, мечи, котелки и другие известные предметы. Затем Смоллу почудилось, что он притягивается к небу. Не летит, а падает вверх.

Безумное чувство продолжалось семнадцать гулких ударов сердца. На восемнадцатый ― Смолл открыл глаза и сел.

― Иди к своим, ― девушка пальцем указала на группу туманных. Теперь она говорила иначе. Без акцента. ― Да, точно… ты не понимаешь. Уол, оставим его здесь.

― Может, заткнешься? ― Смолл не понимал, почему до сих пор в сознании, но был зол.

Девушка с мужчиной, оба в перчатках, не сводили с него белых глаз. На их шеях были странные черные отметины. Волнистая закорючка, накрест пересекающая толстую вертикальную линию, расположенную в кругу.

«Аркшаи», ― подумал Смолл. Он не знал, что это значит: слово само всплыло в голове.

― Это проделки Лелѐуша? ― нахмурился Уол.

― Это т-ты? Той ночью… ― Девушку передернуло. Ее брови взметнулись вверх, точно она его узнала. Пуговицы на ее серой рубашке располагались по бокам. К ремню на поясе крепились два изогнутых кинжала.

― Крис, ты его знаешь?

― Я не…

― Завязывайте! ― Смолл дотянулся до лука, ― рука не болела, ― достал из колчана стрелу и натянул тетиву, целясь в голову девушке. Пока тело еще подвластно ему, он может сделать доброе дело ― убить этих двоих.

― Ты не посмеешь стрелять в своего! ― крикнул Уол.

― Серьезно? ― Смолл в последнее мгновение повернул древко лука чуть в сторону и отпустил тетиву. Стрела пролетела в ладони от уха Крис. Та даже не шелохнулась.

― Следующая стрела войдет тебе прямо в лоб!

― Ты этого не сделаешь. ― Крис шагнула вперед. ― Зрячий не станет убивать зрячего.

«Неужели она в это верит?»

― Что ты несешь?

― Лелеуш тебя подери, ты издеваешься? Той ночью…

Смолл пустил вторую стрелу. Острие прорезало темно-серую ткань рубашки на плече девушки. Появилась полоска крови.

― Мне повторить?!

Крис, подобно туманному хищнику, прыгнула на Смолла, левой рукой ловко отодвинула лук в сторону, правой зарядила в нос и повалила Смолла на землю.

― Промедление приравнивается смерти, забыл?

Смолл скривился от боли. Сломанное предплечье вдруг дало о себе знать. Пальцы больше не шевелились. Лук выпал из руки. Из носа хлестанула кровь. Смолл повернул голову на бок, чтобы не задохнуться.

― Надо было все-таки прикончить тебя…

― Твоя рука, твой нос… Эй, почему ты не исцеляешься? ― закричала Крис.

― Крис, он ведь еще и одноногий…

― Нет! Не может быть… Он слепой, который видит.

Перед глазами у Смолла поплыло. Голоса разумных туманных удалялись. В ушах гудело, стук сердце ослабевал, медленно, но верно. Тело магнитом тянуло к земле. Невозможно было пошевелиться. Легкие ныли от боли. Едва Смолл осознал, что не может дышать, как провалился в темноту.

***

Смолла разбудил непривычный комфорт. Тяжелое теплое одеяло, мягкая постель и запах свежеиспеченного хлеба. Для жителей Туманной Долины выпечка была непозволительной роскошью. Томс Эдмар ― торговец, путешествующий по Фондории, каждый год привозил в деревню десяток мешков муки. Лишь раз отец Смолла решился на покупку этого чудесного порошка. Мать испекла квадратный хлеб и пироги с мясом секача. Ничего вкуснее Смолл не пробовал. Мягкая хрустящая корочка, воздушное сладкое тесто ― деликатес буквально таял во рту.

Смолл потянулся, широко зевнул, прогоняя сон.

Сознание прояснилось, воспоминания ударили в голову. Блаженство сменилось паникой.

«Где я?» ― Смолл открыл глаза, резко сел, скинул с себя одеяло.

― Очнулся?

Он вскочил на ногу, схватив с тумбы возле кровати каменную статуэтку, и замахнулся.

― Где я? ― крикнул он и огляделся. Бревенчатые стены, кровать, шкаф, расписной ковер, занавешенные окна. И она. Туманная, напавшая на него.

― Ты уверен, что не хочешь сесть? ― Девушка прикусила губу, на щеках гулял легкий румянец, и пальцем указала в точку ниже его пояса. Смолл только сейчас заметил, что стоит перед ней голышом. Вот же! Свободная ладонь тотчас закрыла все, что только могла. ― Как хочешь. ― Девушка подошла ближе, устроилась на кровати.

― Где я? ― громче повторил Смолл.

― В нашем доме. Прости, я так и не представилась. Кристина Гарден. ― Она протянула руку. Смолл не шелохнулся. Он не хотел, да и не мог. В одной руке статуэтка, в другой ― что-то поважнее. Тут не до рукопожатий. Тем более с врагом. ― Я думала, слепые так делают…

― Делают, ― бросил Смолл. ― Почему я не обратился в туманного? Зачем вы привели меня сюда? И где, черт подери, моя одежда? Эй! В глаза смотри!

Кристина хмыкнула.

― У тебя ладони недостаточно большие, ― сказала она. Отсутствие зрачков у нее ни в коей мере не помешало Смоллу догадаться, что просьбу его она не выполнила. И вряд ли выполнит. Вот же! Смолл почувствовал, что уши горят. ― Залезь уже под одеяло. Если бы хотела тебя убить, не стала бы тащить тебя домой, раздевать и уж тем более ждать, когда ты очнешься.

Смолл кивнул. Логично. Кристина растянула тонкие светло-розовые губы в улыбке, приподняла для него одеяло, похлопала ладошкой по матрасу.

― Я сам. ― Он по пояс спрятался под теплой тканью.

― Ты спрашивал, зачем мы привели тебя сюда… ― начала Кристина. ― Ты умер, и нам надо было тебя воскресить?

― Что? ― Смолл нахмурился.

― Шучу. ― Она ухмыльнулась. ― Но не сильно. К тебе в задницу залез смертняк.

― Издеваешься?

Кристина кивнула.

― Но не сильно. Смертня̀к залез не в задницу, а в ягодицу. Думаешь, мы тебя просто так раздели? Чтоб поглазеть?

― Кто такой смертняк? ― спросил Смолл и поежился. Не нравилось ему это слово. И не напрасно.

― Ядовитый червь. Похож на маленькую змею. Залезает под кожу и живет за счет носителя. Паразит. Для слепых почти безвредный, для нас зрячих ― настоящий амбит!

― Амбит?

― Ты не знаешь? ― изумилась Кристина. У нее была чистая молочная кожа, прямой нос, острый подбородок и темные волосы, аккуратно сложенные в хвост. ― Яд древнего ляшатника, цветка растущего в Застывшем Городе. Капля настойки из его соцветий способна убить нас.

― И зачем ты это рассказываешь своему врагу?

― Яд смертняка чуть не убил тебя. Теперь ты один из нас.

― Ага, сейчас… Один из вас. Не смеши. Я не монстр с пустыми глазами. Я ― человек. ― Смолл не мог долго смотреть в бездонные глаза девушки. Ему становилось не по себе. В глазах людей видны эмоции, в глазах туманных ― пустота.

― Значит вот, кем ты нас считаешь… ― Кристина повела плечами и встала с кровати. ― Раны на твоей ягодице скоро затянутся. Одежда в тумбочке. На кухне на столе в железной тарелке выпечка, в банках компот. Как наберешься сил, можешь вернуться туда, откуда пришел. Тебе нужно идти на запад. Если запутаешься, спроси у любого из наших. Он поможет. ― Она направилась к двери. ― Еще кое-что. Перед тем как уйти, посмотрись в зеркало.

Смолл промолчал.

«Это ловушка? ― подумал он. ― Зачем им играть со мной в такие игры? И спасать мне жизнь? Если только это правда… ― Смолл приподнял одеяло и оглядел ягодицу. ― Правда. Но зачем? Зачем туманным помогать человеку?»

Смолл достал из тумбочки чистые рубашку, штаны, трусы, носок и оделся. Сапог стоял под кроватью. На нем на треть отошла подошва.

«Другого не дано».

Смолл попрыгал к выходу. Рука больше не болела, что странно, раны на плече почти затянулись. Запах выпечки завлекал на кухню, но Смолл знал, что нельзя тянуть. Он стремительно покинул комнату, пересек коридор и застыл. Слева к бревенчатой стене был прибит гвоздь, на нем висело большое овальное зеркало.

«Перед тем как уйти, посмотрись в зеркало», ― вспомнил он.

Смолл повернул голову налево. И сердце у него ушло в пятки. Помятая одежда. Неаккуратная бородка. Длинные лохматые волосы. И белые бездонные глаза. Глаза туманного.

Глава 20. Белое вино

Принцесса Флора и не знала, что день может начаться так плохо. Она проспала. Служанка, каждое утро будившая ее, слегла с лихорадкой, и девушка встала на два часа позже задуманного. Приготовленная одежда оказалась помятой. Завтрак был слишком холодным и пресным, только что вымытый пол ― скользким. Очень скользким. У Флоры поехала нога. Она отбила копчик. Затем, спеша в библиотеку, принцесса наскочила на стражника. И упала. Снова. На проклятый копчик. Девушка давно заметила, что не ладит с этой частью своего скелета.

Нужной книги в библиотеке не оказалось. Утреннюю тренировку в АКЛ отменили. Инструктор мягко намекнул, что ей следует бросить затею стать летуном. Не может он, видите ли, быть одинаково строгим и требовательным к мужчинам и принцессам. На стене возле двери в тренировочный зал вывесили список с новобранцами, прошедшими в следующий круг обучения. Флора находилась на предпоследнем месте. Выше хилого паренька по имени Хил, которого родители отправили Академию в качестве наказания. Йамо Аюдар проигнорировал ее просьбу потренироваться на мечах. А теперь еще это…

― Сестра, умоляю, скажи, что ты шутишь?

Диана серьезно покачала головой.

― Я не хотела, чтобы ты узнала это от кого-нибудь другого. Флора, я жду ребенка.

Для незамужней девушки нет ничего ужаснее беременности. Это как клеймо. Оно останется на всю жизнь. Не один уважающий себя мужчина не возьмет замуж ту, что носила семя другого.

― Диана. ― Флора заглянула в зеленые глаза сестры. ― Кто отец?

― Прости, не могу сказать.

― О чем ты думала? ― не выдержала Флора. Ее старшая сестра лишила себя будущего. ― Диана, зачем ты пошла на это? Ты же знаешь, к чему это приведет. Даже если отец ребенка сделает тебе предложение… Это… ― Она чуть не сказала «позор». ― Это останется с тобой на всю жизнь. Ты отдалась кому-то раньше положенного срока.

― Сейчас это не важно. Я знаю, что поступила правильно. ― Она провела рукой по атласному платью на животе. ― Тут сидит маленькое беззащитное существо. Я хочу его родить и вырастить. Поверь, сестра, это лучшее, что могло с нами случиться.

«Это худшее, что могло с тобой случиться», ― подумала Флора.

― Наш отец знает?

Диана кивнула.

― Он рад, что у него будет внук.

«Так я тебе и поверю».

― А отец ребенка знает?

― Скоро он и сам догадается. ― Она встала с кровати Флоры и направилась к выходу. ― Мне нужно наведаться к лекарю. Он послушает ребенка, посоветует, как правильно питаться. Я решила подойти к этому серьезно.

― Ди, ― позвала Флора. ― Не верится, я скоро стану тетей.

― А я мамой.

***

Принцесса Флора и не знала, что день может продолжиться так плохо. К обеду девушка решила, что все неудачи остались позади. Дважды упасть на копчик ― с кем не бывает. Не самый приятный разговор с инструктором ― ерунда. Предпоследнее место в списке прошедших новобранцев ― ну, зато не последнее. Беременность сестры ― скоро Флора станет тетей.

«Чего беспокоиться-то? Все худшее позади!» ― думала принцесса. И ошибалась.

Вечернюю тренировку отменили. За окнами бушевала гроза. В замке было сыро и холодно. Принцессе захотелось понежиться в теплой водичке. Она, не подумав, оставила одежду в раздевалке и голышом влетела в просторную ванную комнату. Там, возле бассейна меняли мраморную плитку три загорелых мастера. Что еще хуже, при виде мастеров девушка резко затормозила, поскользнулась и упала. Снова на копчик! Довольные мастера бросились помогать. Их руки так и норовили потрогать девушку. Флора, едва поднявшись на ноги, понеслась прочь.

День был окончательно испорчен.

Флора закрылась в своей комнате, решив, что на сегодня с нее хватит.

Вечером в ее дверь постучали. Сначала осторожно, затем настойчивее. Флора перечитывала роман Эльбруса Маакса про сына кузнеца, вознамерившегося жениться на дочери короля. Девушка находилась на любимом моменте, кузнец должен был провести ночь с принцессой, когда стук в дверь стал просто невыносимым.

Флора, готовая взорваться от недовольства, открыла дверь.

― Я же говорила не беспокоить меня! Верилий Альфанкс ― личный помощник короля Грегори ― лукаво улыбнулся. Худой, в коричневом шелковом мундире и в изящных лакированных сапогах.

― Прошу простить меня за настойчивость, принцесса. ― Он лениво поклонился. ― Ваш отец просит вас явиться на сегодняшний званый ужин.

― Передайте ему, что я не в том настроении.

― Принцесса, боюсь, Его Величество настаивал.

― Вот же дерь… дирижабль! ― воскликнула Флора.

Верилий озадаченно приподнял бровь.

― Боюсь, я не понял, что вы имели в виду.

«Напыщенный гад. Все он понял. Теперь стоит, издевается».

― Дирижабль ― это устройство для передвижения по воздуху, в книгах о таком пишут. Вы же знаете, как выглядит корабль? Тот, что по воде плавает. Такой с парусами. Дирижабль это тот же корабль, только плавает он по воздуху.

― Я удивлен вашими познаниями в данной области. Знающий говорил мне, что вы умны, но я даже не представлял, что настолько.

― Сарказм вам не к лицу, ― прищурилась Флора.

― Сарказм? ― он изобразил удивление. ― Боюсь, я не понял, что вы имели в виду.

― Передайте отцу, что я приду.

― Как скажите. Разрешите идти? ― Верилий Альфанкс изящно поклонился.

― Идите.

«И не возвращайтесь!» ― добавила девушка уже про себя.

― Ах, я совсем забыл сказать о времени званого ужина! Он состоится через два часа. И на нем будет присутствовать сын Лорда Древа Оайамо. Настоятельно рекомендую вам надеть что-нибудь получше… К-хм, этой пижамы. Хорошего вечера!

Помощник короля Грегори, покачивая тощим задом, удалился. Флора закрыла дверь, села на кровать. Внутри у нее все подрагивало от волнения. Приедет парень, в которого она когда-то была влюблена. И это когда-то было всего два пера назад.

***

Флора никогда не понимала девушек, которые тратят по несколько часов на одевание и прихорашивание. Примерят одно платье, затем другое. Их обязательно что-то не устроит, и они потянутся за третьим, четвертым, может даже за десятым платьем. Оно будет великолепным. Ровно на пять минут. Пока до модницы не дойдет, что первый наряд был не хуже. Тогда то и начнется самое интересное: девушка лихорадочно станет перемерять платья в обратном порядке. В этом она толстая, в этом, видите ли, ее грудь кажется слишком маленькой, а в другом красавица выглядит слишком вульгарно. Какой кошмар! Что говорить о том, как дамы прихорашиваются?

Юная принцесса всегда собиралась быстро. Достанет пару платьев, поднесет к телу, глянет в зеркало и все. Готово. Редко Флоре доводилось что-то перемерять. Прихорашивание занимало еще меньше времени. Тенями девушка не пользовалась, длинные ресницы не трогала, румянить щечки не любила. Она лишь мазалась эфирными маслами и красила губы. В бледно-малиновый, редко коричневый цвет.

На званый ужин принцесса надела коричневое атласное платье и серебристые туфельки. Пятиугольный медальон с опалом в сердцевине Флора спрятала под тканью, волосы сложила в эффектный хвостик и продолжила читать роман. Слова мелькали перед глазами, но их смысл ускользал. Девушка никогда не страдала рассеянным вниманием, но сейчас не могла сосредоточиться, успокоить бешеный поток мыслей.

― Неужели я волнуюсь? ― спросила Флора, ощущая легкую дрожь внутри. ― Как глупо.

Принцесса бросила чтение и направилась в гостевой зал.

Званый ужин ― процессия для лицемеров. Флора осознала это еще в пятнадцать. Кучка богачей, Лордов и высокопоставленных военных командиров в сопровождении своих друзей и семей делают вид, что рады друг другу.

Флора прошмыгнула мимо генерала Фер-Дижанта, проигнорировала приветственный жест Верилия Альфанкса и рукой помахала отцу. Король Грегори беседовал с Под-Лордом Мегером ― низким, полным мужичком в бархатном мундире. По слухам он заправлял всем морским промыслом.

― Под-Лорд Мегер, ― поприветствовала Флора, как того требовал этикет.

― Юная и очаровательная принцесса Флора, ― пробасил Под-Лорд. Он неуклюже поклонился, показывая лысую макушку.

― Я украду отца на минуту.

― Конечно-конечно. ― Толстячок грузно зашагал к столу с едой.

― Дочка, ты очаровательна, ― улыбнулся король.

Флора на миг опешила. Давно она не видела отца таким довольным.

«Неужели Диана не врала?»

― Отец ты же знаешь, что я терпеть не могу все эти показушные сборы.

― Прости, дочка. Я пообещал одному кавалеру, что ты здесь будешь. ― Король посмотрел куда-то в сторону. ― Вон он кстати. Смотрит на нас, улыбается.

Флора обернулась и застыла. К ней широкими шагами приближался Винижер Оайамо. Статный, с кудрявыми светлыми волосами и вздернутым носом ― он остановился возле нее и улыбнулся.

― Ты совсем не изменилась, ― сказал он. ― Хотя… грудь вроде чуть увеличилась. Наверняка не могу знать. Ты ведь никогда не давала мне ее потрогать.

― Вини, ты единственный кому я могу такое простить, ― бросила Флора.

― Ох, как много чести! Лучше бы дала мне себя потискать. Хотя бы легонько… так, невзначай.

― Заткнись. Два пера прошло, а ты все такой же извращенец. Нет бы, уму-разуму поднабраться…

― Ой, да кому твой ум-разум нужен? ― Он махнул рукой. ― Как тебе новая плитка в ванной?

― Что прости?

― Мастера моего Древа по просьбе твоего отца сегодня поменяли тебе плитку в ванной.

Флора отвернулась, чтобы скрыть смущение.

― Только не говори, что они тебе все рассказали?

― А что они должны были мне рассказать? ― Вини ухмыльнулся. ― Может, то, что тебе нравится голышом щеголять при людях? Или то, как смачно ты умеешь приземляться на пятую точку…

― Бога ради, прекрати.

― Ну, только если ради Бога.

― Если бы не все эти важные шишки… Я бы заехала тебе кулаком в нос.

― В чем вопрос? Можем свалить отсюда. Твой отец любезно выделил мне две роскошные гостевые комнаты. Камин, диванчик, вино… забыл, что ты ребенок. Морс. Посидим, как в старые времена, расскажешь какого это быть первой девушкой летуньей. ― Вини поглядел на Флору. ― Ну, что скажешь?

― Скажу, что ты умеешь поднимать настроение.

Вини протянул руку, Флора качнула головой.

― Не красивый жест, ― заметил он.

― Ты последний кто должен говорить мне такое, ― парировала она.

Они покинули гостевой зал. Вини хорошо ориентировался в замке. Когда они доходили до развилки в коридоре, он мгновенно сворачивал в нужную сторону. Очень скоро шум гостей остался позади. Сын Лорда Оайамо остановился и распахнул дверь, приглашая принцессу войти.

― Чувствуй себя, как дома, ― пошутил Вини, грузно плюхаясь в кресло.

― Как мило с твоей стороны. ― Флора села напротив и посмотрела на горящие угли в камине. ― Приятное и уютное потрескивание. Иногда мне кажется, что на огонь можно смотреть вечно.

― Так только кажется. Я проверял. Меня хватило на четыре часа. Затем страшно надоело.

― День сегодня отвратительный, ― пожаловалась принцесса.

― Порой даже самый отвратительный день может преподнести приятный сюрприз.

Флора хихикнула.

― Только не говори, что ты сейчас имеешь в виду себя.

― Не буду, ― подмигнул Вини. ― Ты ведь и так догадалась.

На небольшом столике между креслами стояли два бокала, бутылка вина и хрустальная посуда, наполненная вишней и смородиной. Рядом в деревянной плетенке лежали три мандарина, два желла и гроздь тиберицы.

Вини откупорил бутылку.

― Красное домашнее. Будешь?

Флора кивнула. Она никогда не пила и считала алкоголь напитком слабаков. Но сегодня ей захотелось попробовать.

― Мы не виделись два пера. ― Вини наполнил бокал, протянул Флоре. ― Что интересного расскажешь?

Каждому порой необходимо высказаться. Слова вырвались наружу подобно извержению вулкана. Вини был хорошим слушателем. Не перебивал, вовремя задавал правильные вопросы. Когда Флора закончила, он залпом допил вино прямо из бутылки.

― Я тебе немножко завидую, ― признался Вини. ― За последние два пера ты пережила больше приключений, чем я за всю жизнь.

Флора не нашла, что ответить. Ей стало легче, словно она скинула груз, тянувший ее к земле. Неудачи, преследующие целый день, отошли на второй план. Она просто наслаждалась компанией старого друга.

Вино закончилось. Вини отправился за второй бутылкой, а принцесса пересела на стул поближе к камину.

«Так теплее, ― подумала Флора. Схватила кочергу, помешала угли. ― Интересно, почему вечный огонь горит даже под водой?»

Флора вздрогнула, ощутив на плечах руки Вини.

― Не хорошо подкрадываться к людям со спины.

Вини легонько помассировал Флоре плечи, затем шею. Приятная теплота расползлась по ее телу.

― Ты так напряжена. Шея вообще каменная. Хочешь, сделаю массаж?

― Только плечи и шея? ― спросила Флора. ― И никаких пошлостей?

― Только плечи и шея, ― подтвердил Вини.

― Ну, делай.

Вини продолжил массировать спину. Мягкие давящие движения становились все решительнее. Сначала шея, затем плечевой пояс и поясница. Теплые опытные руки прощупывали каждую косточку позвоночника, разогревали кожу.

― Если ты снимешь платье, будет еще лучше, ― заметил Вини.

― Если ты закроешь рот, будет вообще чудесно.

Над камином висел гобелен времен заселения Фондорийского Древа. Широченный ствол Вечного растения, а под ним толпы людей. Работа древнего художника Фонзиата, перевоплощенная в шелках.

Флора сквозь полуприкрытые веки глядела на танец огоньков. Ладони Вини неожиданно съехали на ягодицы. Флора тут же отпрянула.

― Вини, ты же обещал! ― воскликнула она.

― Прости, Фло, не удержался. ― Он развел руками. ― Ты такая… Думал тебе понравится.

― Думал, он… ― Флора почувствовала, что ее щеки горят. Ей было приятно, тело желало, чтобы руки Вини вернулись к месту, на котором остановились, но разум противился. Возможно такой же невинный массаж обернулся для Дианы беременностью. Флора не станет повторять ошибок сестры.

Вини вернулся в кресло и откупорил вторую бутылку.

― Ты мне нравишься, Флора, ― признался он.

― Вини…

― Нет-нет, я ни к чему тебя не обязываю. Просто, сказал, что чувствую. ― Он наполнил бокал и протянул Флоре. ― Белое. Будешь?

Флора кивнула. Говорить что-либо она сейчас не могла, чувствовала себя виноватой. В такие моменты ей всегда хотелось куда-нибудь убежать. Флоре хватило десяти минут общения со старым другом, чтобы понять, что она ничего к нему не испытывает. Дружеская симпатия, не более.

― Скажи честно, у меня есть шанс? ― серьезно спросил Вини.

― Шанс есть у каждого…

― Флора!

― Наверное… наверное нет. Понимаешь, за эти два пера что-то во мне изменилось. Я не уверена, что это что-то позволит мне кого-то полюбить…

― Кого-то кроме него? Того парня из твоего рассказа?

Флора промолчала.

― Ладно, забудем. Что было, то было. ― Вини улыбнулся и махнул рукой. ― Выпьем за встречу! До самого дна!

― Выпьем! ― Флора залпом опустошила бокал и поморщилась. Горьковато-кислое пойло огнем промчалось по горло. Глупо, но девушке показалось, что выпив все до дна, она частично искупила вину перед Вини. ― Бр-р… Мерзость.

― Ничего ты не понимаешь в винах, Фло.

Перед глазами у принцессы поплыло.

«Что проис...» ― успела подумать она, прежде чем потеряла сознание.

Винижер Оайамо закрыл дверь на засов, задвинул шторы и уложил девушку на кровать. Затем достал из шкафа бутылку с коньяком и сделал пару глубоких глотков.

― Спи, Фло. ― Он погладил Флору по бедру. ― Я надеялся, что до этого не дойдет.

За окном прогремел гром. Винижер снял сюртук, расстегнул ремень. Он давно мечтал об этом. Кровать скрипнула, когда он повернул принцессу на живот и стянул с нее коричневое атласное платье.

― Спи, Фло. ― Сын Лорда Оайамо провел рукой по спине Флоры. ― Тебя ждет очень долгая ночь.

Глава 21. Жертва

Флора кричала и плакала, а затем чувства покидали ее, и она не могла выдавить из себя ни звука. Она била кулаками пол, пинала шкафы для одежды, рвала запасное белье. Она чувствовала себя грязной, пристыженной и до красноты терла тело мочалкой. Над ней надругались. Ее использовали, как вещь. И она ничего не помнила. Что Винижер мог с ней сделать? В голову приходили жуткие образы. Она поступила в Академию, чтобы больше не быть слабой, но это не уберегло ее от насилия.

Записку, оставленную Винижером, ― «Для меня честь быть твоим первым» ― Флора бросила на съедение огню и долго смотрела в камин, представляя среди углей лицо бывшего друга. Затем она взяла кочергу, дрожа от злости и бессилия, и начала колошматить кровать. Удар за ударом. Флора истошно кричала. Удар за ударом. Флора плакала. Кочерга незаметно перескочила на тумбу, переломив ее надвое, разнесла на дощечки стул, разбила вазу…

И тут полные слез глаза Флоры увидели коричневое атласное платье, которое она надевала вчера, чтобы поразить Винижера. Кочерга полетела в стену, оставив на гобелене «Переселение на Древо» белую полосу. Свободные руки стащили со стола нож. Флора подскочила к платью, словно это был Винижер, раскромсала его на части и запихала в камин, после чего скинула с кровати мерзкие дорогие шелковые наволочку и пододеяльник, метнула на балкон подушку и улеглась на матрас, запрокинув голову.

Лишь к вечеру Флора нашла в себе силы выйти наружу. И то ― на пять минут. Первый встретившийся на пути стражник заставил Флору зашагать прочь. Ей казалось, что теперь она носит клеймо, и любой, посмотревший на нее, немедленно увидит жертву насилия.

Она закрылась в своей комнате, сказав всем, что заболела. Служанка принесла ей лекарства от простуды и мигрени. Флора знала, что корень мидревника единственное средство, которое помимо лечения головной боли помогает еще и не забеременеть. Хоть тут принцессе пригодились знания, полученные на уроках Знающего. Для нее начался самый сложный в жизни период. Ни одна из прочитанных книг не подсказывала, что делать дальше. Рассказать все страже, сестре или, не дай Бог, отцу ― она не могла. Ее крутило от одной мысли, что на нее будут смотреть, как на слабачку, которую поимел Винижер. Такого позора она не выдержит.

А потому Флора решила, что никто и никогда не узнает правды.

Больше всего на свете ей теперь хотелось наказать Винижера. Она его не боялась. Она его ненавидела и презирала. Она представляла, как вонзает клинок ему в плечо, как лишает достоинства, уха, руки или глаза. Она не желала Винижеру смерти. Конец ― это слишком просто. Он должен жить. И страдать.

Гнев придал принцессе сил. Она взяла нож и отправилась на поиски насильника.

Удивительно, как четко отпечатались в памяти девушки детали той ночи. Коричневая металлическая дверь с небольшой царапиной возле глазка. Обшитые кожей кресла. Гобелен, изображающий переселение на Фондорийское Древо. Флора даже помнила, какие фрукты лежали в хрустальной посуде. Три мандарина, два желла и гроздь тиберицы. Она помнила кисло-сладкий вкус вина, запахи углей и эфирных масел, потрескивание дров. И она не могла забыть отвратительные руки Винижера. Он делал ей массаж и коснулся ягодиц. Уже тогда Флора должна была заподозрить неладное! Но она продолжила пить с человеком, которого считала другом!

― Дура! ― выругалась Флора. Она остановилась у нужной двери и потянула за ручку. Дверь не поддалась. Тогда девушка постучала. Никто не отозвался. ― Проклятие!

Послышались тяжелые шаги. Стражник совершал обход. Заметив принцессу, он остановился и кулаком ударил себе в грудь.

― Принцесса, чем я могу вам помочь? ― спросил он.

― В этой комнате должен гостить мой друг… Винижер Оайамо. Где он сейчас?

― Вы не знали? Принц Винижер покинул замок два дня назад.

― Два дня назад… ― принцесса осеклась. Вмиг разбились волны ярости, накатывающие на берег сердца, в море ее души. Он сбежал. Он изнасиловал ее и сбежал, безнаказанный и свободный. Флора опоздала. ― Тварь…

― Принцесса?

― Не обращайте внимание. Продолжайте обход.

Стражник поклонился и двинулся дальше. Когда его шаги стихли, Флора изо всех сил ударила ногой в дверь и понеслась обратно к себе в комнату.

Вечером принцесса впервые за последние четыре дня появилась в тренировочной части королевских летунов. Инструктор выглядел раздосадованным. Он косо поглядывал на Флору, бормоча себе что-то под нос. Видимо надеялся, что она не вернется. Юноши встретили ее возвращение шутками. И лишь Йамо Аюдар подошел поздороваться.

― Давненько тебя не было видно, ― сказал он.

― Я болела. ― Флора не смотрела ему в глаза. Ее не покидало ощущение, что теперь каждый будет видеть в ней жертву насилия.

― Ты точно в порядке? ― Йамо поймал ее взгляд. Флора тут же отвернулась.

― Да.

― Флора…

― Не приставай, ― попросила Флора. Рано или поздно она должна со всем справиться. Нужно лишь время.

― Как скажешь, ― бросил Йамо. ― Пока тебя не было, отчислили двоих. Рассказать, или сама угадаешь кого?

Йамо никогда не был болтливым, но сегодня не умолкал. Принцесса изредка вставляла короткие реплики. Она видела, как Йамо старается поднять ей настроение, и ценила это. Он шутил, строил нелепые рожицы, рассказывая о своем детстве, но у нее не получалось выдавить из себя что-то большее, чем натянутую улыбку.

Тренировка началась с интенсивной разминки. Бег, прыжки, кувырки и борьба. У Флоры никак не проходили связки на ногах. Бегая, она чувствовала себя пингвином. Неуклюжим и злым. Ей хотелось вернуться домой, укутаться в теплое одеяло, выпить чашку горячего чая или найти Винижера Оайамо и вогнать кинжал ему между глаз. От борьбы девушка отказалась сразу же. Сослалась на боль в плече. Инструктор настаивать не стал. Разогревшись, новобранцы приступили к работе с оружием. Кто с топорами, кто с мечами… Флора с луком. Она соскучилась по стрельбе, по ощущению тугой тетивы на кончиках пальцев, по легкому напряжению в плече и по глухому звуку вонзающейся в дерево стрелы.

― Ты выглядишь довольной, ― сказал Йамо.

― Ты же предпочитаешь мечи, ― удивилась Флора, заметив на плече юноши колчан со стрелами.

― Разнообразие не повредит. Я собираюсь стать совершенным бойцом. Посоревнуешься со мной?

― По десять стрел каждый, ― кивнула Флора. Натянула тетиву и пустила первую. Стрела сильно разминулась с мишенью.

― Флора у тебя руки трясутся…

― Ерунда. Я просто не размялась! ― крикнула Флора. Древко лука, что она держала, ходило влево-вправо. Вторая пущенная стрела угодила в мишень Йамо. ― Гляди, как ловко я могу!

«Нет-нет! Только не стрельба из лука! Я не могла разучиться стрелять…»

― Флора…

Девушка пустила третью, четвертую, пятую стрелу. Все мимо.

― Да что же это такое! ― Она лихорадочно потянулась за шестой стрелой. ― Сейчас получится…

― Флора! Остановись! ― крикнул Йамо и встал перед ней, крепко ухватившись за древко ее лука.

― Я-я не могу…

― Можешь. Успокойся.

― Я не могу лишиться и этого… ― По щекам Флоры покатились слезы.

Йамо застыл, совершенно сбитый с толку.

Флора отпустила лук и понеслась прочь. Подальше от летунов, от Йамо, от проклятой мишени. Ноги принесли ее на смотровую площадку первого уровня. Три подзорных трубы, несколько лавочек, столиков и подъемная платформа. Отличное место, чтобы побыть одной. Отсюда можно было подняться на Небесную Стоянку ― площадку на верхушке Фондорийского Древа. Поднимались туда исключительно богачи. Простолюдину не хватит и пяти лет, чтобы заработать на билет в один конец.

― Эй, что случилось? ― Йамо остановился позади Флоры. Все это время он тихо шел за ней попятам. ― Ты сама на себя не похожа.

― Уходи! ― крикнула Флора. Она не хотела, чтобы кто-то видел ее такой.

Йамо встал рядом.

― Не-а. Не уйду. Если тебе станет легче ― ударь меня.

― Не станет. Как ты меня нашел?

― Я и не терял тебя. Шел попятам, как тень.

Флора вытерла глаза и посмотрела на Йамо.

― Пожалуйста, уходи. Мне, правда, нужно побыть одной.

― Лучше реветь в одиночестве?

― Лучше! Причем намного!

― Не-а. Я в таких разговорах тот еще неумеха, но я вижу ― тебя что-то терзает… ― Он смущенно кашлянул, подбирая правильные слова. ― Ты можешь поделиться со мной. Я, конечно, тот еще простак, но я хочу тебе помочь, честно. И я помогу, обещаю, ты только расскажи в чем дело.

― Но ты не можешь. Никто не может. Ничего уже не вернуть. ― Флора отвернулась и заплакала, вцепившись в холодные поручни. ― Я не могла знать… не могла знать, что так будет. Мы долго дружили. Все было хорошо. Встретились, разговорились, я ему открылась… рассказала все. Все о Смолле, все о тех погибших стражниках, все обо всем. Он слушал, как хороший друг. Я не могла знать, что так будет! Мы немного выпили. По бокальчику вина. Он сказал, что я ему нравлюсь. Я предупредила, что это не взаимно. А потом… А потом он подмешал мне что-то в бокал. Он усыпил меня и…

― Подонок! ― крикнул Йамо и несколько раз ударил ногой в решетку под поручнями. Поручни промялись, словно были сделаны из горячей глины. Флора затихла, испуганно посмотрела на Йамо. Он немного успокоился, положил руку ей на плечо, сначала левую, затем правую, после чего крепко обнял. Флора не вырывалась. Она уткнулась носом ему в грудь и совсем разревелась. ― Тш-ш… Все будет хорошо, обещаю.

Даже самой сильной и храброй девушке иногда необходимо выплакаться. Флора не вылезала из объятий Йамо Аюдара. Она жаловалась на несправедливость жизни, проклинала насильника, обещала, что заставит его страдать. Йамо терпеливо ждал. Он гладил девушку по спине, по каштановым волосам и повторял, что все будет хорошо.

Когда Флора успокоилась, то тут же отстранилась.

― Прости, ― прошептала она, опустив голову.

― Эй, ― Йамо мягко приподнял ее подбородок, ― тебе не за что извиняться. Ты правильно сделала, что все мне рассказала. Никому не следует держать такое на душе. Это может уничтожить тебя изнутри, как самый страшный яд.

Флора кивнула и вытерла слезы рукавом льняной рубашки.

― Кто еще об этом знает? ― спросил Йамо.

― Никто, ― робко ответила девушка.

― Даже твой отец?

― Йамо, пообещай, что ты никому не расскажешь, ― попросила Флора. ― Я не хочу… не хочу, чтобы на меня смотрели, как на жертву.

Йамо поджал полные губы.

― Обещаю. Только и ты мне пообещай, что не станешь делать глупостей.

― Глупостей вроде попытаться вырвать ему глаза? Или отрезать достоинство?

― Именно, ― кивнул Йамо. ― Ну, так что, обещаешь?

― Да я все равно не смогу до него добраться… Он сбежал к себе домой.

― Ничего. Мы что-нибудь придумаем.

«Мы», ― подумала Флора и искренне улыбнулась. Впервые с того самого дня.

***

Король Грегори Фондорийский Седьмой с бокалом вина столетней выдержки в руке сидел за письменным столом. Перед ним лежали пустой пергамент, чернильница и перо. Через оконные ставни в комнату пробивалась вечерняя прохлада. Он пригубил вино и прислушался. В соседней комнате приятно потрескивали дрова в камине.

― Желдрон, ― с чувством произнес король. ― Желдрон Фондорийский…

Входная дверь распахнулась. Вошел Верилий Альфанкс.

― Разрешите? ― Он поклонился.

― Чего тебе?

― Простите, что потревожил вас в столь поздний час. В замок чуть ли не силой проник юноша. Он желает вас видеть. Говорит, это касается вашей дочери.

― Что значит «чуть ли не силой»? ― нахмурился король.

― Он обезоружил стражников… но не побил.

― Веди его сюда! ― велел Грегори.

Дверь тут же распахнулась. Показался крепкий, короткостриженый юноша в зеленной рубашке новобранца в королевские летуны. Он устремился к королю.

― Ваше величество, прошу простить меня за столь внезапное появление, ― на ходу бросил он.

― Интересные вы слова подбираете, юноша. Представьтесь!

― С вашего позволения, я бы хотел обговорить с вами наедине.

― Это возмутительно! ― воскликнул Верилий.

― Верилий, оставь нас.

― Но… как вам будет угодно.

Когда помощник короля удалился, юноша заговорил.

― Меня зовут Йамо Аюдар. Я друг Флоры.

― Не слышал о таком, ― холодно произнес Грегори. ― Что вы хотели мне сказать?

Йамо сел в кресло напротив и руками обхватил голову. Он дрожал. В комнате не было холодно, да и парень не выглядел напуганным. Грегори понял, что Йамо дрожит от злости.

― Я пообещал! ― с горечью произнес Йамо. ― Пообещал вашей дочери, что никому не расскажу. Но я так не могу. Это неправильно!

― Успокойся, и расскажи то, что должен. ― Король поставил бокал на стол, поднялся. У него было дурное предчувствие.

― Четыре дня назад Флору усыпили и изнасиловали.

Грегори обладал большим опытом в общении с людьми. И запросто мог отличить правду ото лжи.

― Кто? ― Король побледнел. На его скулах заиграли желваки. ― Говори! Немедленно!

― Винижер Оайамо, ― сквозь зубы процедил юноша. ― Я до последнего не хотел вам рассказывать. Но мерзавец должен быть наказан! Будь у меня только возможность ― я бы, не колеблясь… не колеблясь, вырвал ему сердце! Уничтожил бы... разорвал бы на части! Прямо этими руками…

― Успокойся, ― велел король.

― Да как вы вообще можете быть таким спокойным! ― вспылил Йамо. ― Вашу дочь изнасиловал ваш гость! В вашем же замке!

― Ярость туманит разум. Ты можешь посылать своего врага ко всем чертям и действовать бездумно, а можешь сохранять спокойствие и принимать правильные, взвешенные решения. Король вынужден выбирать второе. ― Грегори подошел к Йамо и положил ему руку на плечо. ― Я понимаю, почему Флора не хочет никому рассказывать. Сейчас ей как никогда нужна поддержка. Я рассчитываю на тебя. Ты единственный, кому она открылась. Пусть так и останется.

― Что вы собираетесь предпринять? Я как-то могу помочь?

― Поддержи Флору, ― сказал король. ― Все остальное доверь мне.

― Почему я чувствую себя таким слабым?

― Ты не способен повлиять на ситуацию. Ты беспомощен, но так не может продолжаться вечно. Ты станешь сильнее, я уверен.

― Да, ― согласился Йамо. ― Стану.

― А теперь ступай домой, я прикажу страже пропустить тебя.

Когда Йамо ушел, Грегори вызвал к себе Верилия.

― Пусть мне приготовят Цера, ― велен он, поджав губы.

― Вы собираетесь отправиться в прогулку на бородатом хищнике?

― Можно и так сказать. Меня не будет пару дней.

― Так долго? ― удивился Верилий. ― Вы никогда раньше так долго не отсутствовали.

― Раньше никто не обижал мою дочь! ― прогремел Грегори.

Глава 22. Среди туманных

― Порой принять себя сложнее, чем кажется, ― сказала Кристина, сложив руки на груди и прислонившись к стене.

― Да что ты вообще об этом знаешь? Ты такая от рождения. ― Смолл стоял почти вплотную к зеркалу, пытаясь отыскать хоть малейший признак черноты зрачков в молочной пустоте глаз.

― С чего ты взял?

― Предположил. И угадал.

― Ты часами стоишь возле зеркала. Это странно и глупо. Мог бы заняться чем-то более полезным.

― Например? ― Смолл резко обернулся. ― Пойти таскать бревна с остальными белоглазыми?

― Да хотя бы это! Помучаешься, устанешь, перестанешь, наконец, нам…

― Мешать?

― Я не это хотела сказать.

― Тогда что? ― спросил Смолл. ― Думаешь, мне нравится сидеть тут как комнатное растение и есть вашу еду, носить вашу одежду, жить в вашем доме?

― Вместо того чтобы ныть ― помоги нам. Неважно чем, хоть чем-то. Просто покажи, что можешь быть полезен, и живи здесь, пока не станешь одним из нас. Когда это произойдет, у тебя будет свой дом.

― А когда это произойдет? ― усмехнулся Смолл. ― Если подумать, знаю, в чем со мной никто не сравнится. Обычно сломанными бывают игрушки всякие там или фигурки, но я ― исключение. Единственный и неповторимый сломанный человек.

― Ты дурак, а не сломанный человек.

― Ты мне льстишь.

― Только дурак мог так подумать, ― бросила Кристина. У нее была чистая бледная кожа, вздернутый нос и тонкие губы. Волосы она складывала в хвостик, но на лоб всегда ниспадали непослушные темные пряди. Дома Кристина носила длинную, до колен, рубашку цвета хаки, подвязанную черным пояском; ее стопы прятались в вязаных сандалиях. Но перед выходом на улицу она преображалась. Черные накидка с капюшоном, рубашка с пуговицами по бокам и узкие штаны с ремнем на поясе ― строгий вид дополняли сапоги с шипастой подошвой.

― Я скучаю по своим зрачкам, ― неожиданно для себя признался Смолл. ― Иногда ловлю себя на мысли, что ищу их всюду. Даже сейчас, когда смотрю в твои бездонные глаза, кажется немыслимым, что зрачков нет.

Кристина улыбнулась, пожав плечами.

― Пять ночей назад ты мои глаза называл пустыми и пугающими, глазами монстра. Теперь они просто бездонные?

― А разве есть разница? Ты как была чудищем, так и осталась.

― В следующий раз я тебе суп пересолю.

― После сломанной руки ― угроза такая себе.

Кристина свела брови.

― Всю жизнь будешь мне припоминать? Я думала, ты слепой.

― И все равно жестокость ― твое второе имя.

Кристина высунула язык.

Смолл не сдержал улыбки. Дома Кристина была совсем не такой, как в том лесу.

До сих пор Смоллу происходящее казалось дурным сном. Еще несколько дней назад он рубил туманным головы направо налево, а сейчас сам стал одним из них. Теперь он живет в их доме, питается их пищей, носит их одежду. Безумие. И у этого безумие есть название. Аркшан. Город зрячих. Огромный, скрытый в тумане, неприступный для людей, с населением в десять тысяч туманных.

― Зачем вы нападаете на Оустрейс? ― спросил вдруг Смолл, и Кристина фыркнула.

― Глупый вопрос.

― И все же, зачем? Сотня тысяч таких вот, как ты, давно бы уничтожила город. Если бы хотела.

― Хочешь сказать, что мы не очень-то и хотим? Что мы по привычке лезем наверх к слепым?

― В общем, да.

― Ну, по правде говоря, так оно и есть, ― призналась Кристина. ― С нашими ресурсами мы бы легко взяли город. Взяли бы. Но не удержали. Ночь длится не вечно. Рано или поздно наступит рассвет.

― И? ― не понял Смолл.

― Солнце взойдет, ― объяснила Кристина.

― И его лучи согреют поля. Да, я тоже могу говорить очевидности.

Кристина вскинула брови.

― Ты не заметил? Ты жил там наверху и не заметил закономерность?

― Закономерность?

― Зрячие нападают только по ночам. Солнце наш враг.

― Враг? Солнце? Я, конечно, заметил, что вы бледные… Но как вам могут навредить солнечные лучи?

― Слепнем мы, что тут не понятного? ― крикнул Уол с кухни.

― И давно он вернулся? ― спросил Смолл.

― Давно. Ты не заметил?

― Заметил, ― соврал Смолл, ― просто решил тебя проверить. Вернемся к солнцу. Почему вы слепните?

― Это наказание Лелѐуша.

«Опять это непонятное слово», ― подумал Смолл.

Кристина между тем продолжала:

― Тедѐуш был слишком добр к нам. Мы стали этим пользоваться, стали захватывать миры, порабощать народы. Жестокость и злоба проснулась в наших душах. Лелеуш в наказание заточил нас в темнице тумана, сказав, что глаза наши будут слепнуть на солнце, но видеть сквозь туман.

«Да. Конечно. Все так и было».

― Могла бы закончить на первом предложении, ― крикнул Уол.

― Он должен знать, ― не согласилась Крис. ― Теперь он один из нас.

― Ему никогда не стать одним из нас. Он аномальный. ― Уол показался в проходе. Высокий, жилистый, в бежевой рубашке из плотной ткани и просторных брюках на ремне. ― Ты сама это знаешь!

― У него наши глаза!

― Не глаза, Лелеуш побери, делают нас зрячими, а душа!

― Эй, остыньте. Я до сих пор не могу понять, кем вы друг другу приходитесь. Брат и сестра? Муж и жена? Хорошие друзья? ― Смолл на миг призадумался и махнул рукой. ― Не важно. Поссориться вы всегда успеете. И причину найдете весомее обсуждения меня… Кто такие Лелеуш и Тедеуш?

― Мы в союзе и делим кровать, ― ответил Уол, и Кристина резко обернулась к нему. Смолл еще плохо читал эмоции на лицах туманных, но очевидно было, что это «делим кровать» ее не обрадовало. ― Они всемогущие братья. Боги.

― А-аа… ― потянул Смолл. ― Боги. Понятно.

― Не веришь? ― спросила Кристина.

― В то, что он по ночам тебя, а ты его или как там у вас обычно бывает?

― Я про богов, ― сказала она и поджала губы.

― Не, в этих не верю. Я думал, что хоть вы, туманные, знаете, откуда и как появились и почему видите сквозь туман…

― Мы же тебе объяснили.

― Ну да. Два брата бога. Один лишил вас зрения на солнце, другой помогал путешествовать МЕЖДУ МИРАМИ. Я думал все это сочные метафоры, преукрашательства реально существующих людей… то есть, зрячих. Но нет, снова выдумки.

― Почему сразу выдумки? ― даже Уол удивился.

― Вы хоть раз видели этих Тедеушей вживую?

― Лелеуша и Тедеуша, ― поправила Крис. Уол заметно напрягся. ― Нет. Их видят только избранные.

― И знаете вы хоть одного избранного лично? Понимаете, к чему я клоню?

― Ты не прав, ― Кристина улыбнулась так, будто говорила с малышом, который верит, что был выращен на грядке.

― Веский довод.

Уол сделал пару быстрых шагов, стал перед Смоллом, достал нож. Смолл напрягся, приготовившись защищаться, но Уол острием прошелся по своей ладони.

― Смотри, ― приказал он. Сначала ничего не произошло. Из глубокого пореза вытекала алая кровь. Неприятная картина. Потом рука Уола затряслась. Не сильно. Смолл отчетливо увидел, как только что выкатившаяся из раны капля крови поползла обратно. Неспешно. Так бежит ребенок, гулявший с друзьями, которого мать позвала домой. Капля за каплей кровь скрывалась в красной расщелине на ладони Уола, словно время повернулось вспять.

― Если и это тебя не убедило. Ты свободно разговариваешь на языке аркшаитов.

Рана покрылась корочкой, и ошеломленный Смолл захлопнул рот, отвел взгляд.

― Что? ― переспросил он.

― Ты свободно разговариваешь на нашем языке, ― громко повторила Кристина.

Смолл кивнул с видом человека, чья страшная догадка только что подтвердилась.

― Значит все-таки говорю… ― Он отпрыгнул от зеркала и сел на дощатый пол. Бревенчатая стена заменила спинку кресла. Смолл громко выдохнул, скрестил культю с ногой. ― Раньше я любил так сидеть. Дрыгал ногами верх-вниз, словно крыльями. А сейчас что ― бабочка с подбитым крылом? ― Он усмехнулся. ― Если эти боги существуют, зачем они посылают нам бесконечные муки и страдания?

― Тедеуш хочет сделать нас сильнее, ― горячо ответил Уол.

― А второй? Как там его… Лелеуш?

― Он воплощение зла! ― Кристина сжала пальцы в кулак. ― Ненавистник Тедеуша и зрячих. Он вечно вставляет нам колья в спину. Смысл его существование ― вездесущее наказание.

― Сильно ты его ненавидишь…

― Из-за него наказали Брэди!

Имя было смутно знакомо Смоллу. Он пытался вспомнить, где его уже слышал, когда в дверь постучали. Уол с Кристиной переглянулись, что-то незнакомое промелькнуло в их лицах. Они замерли и прислушались.

― Уол! Крис! Открывайте! Скорее, Лелеуш вас побери!

― Вэд? ― нахмурился Уол и поспешил к двери.

― За Кайрин пришли!

Уол едва не сорвал дверь с петель и понесся на улицу. Кристина рванула за ним, на ходу сбив с ног старика. Смолл не понимал, что происходит. Старик в просторном темно-сером плаще легко для своей грузкой комплекции вскочил на ноги и вбежал в дом.

― Там… За Кайрин пришли! ― Он растерянно поглядел на Смолла. ― Кто вы? Где мои подопечные?!

― Они убежали.

― Точно, я их видел. Они проскочили мимо меня, ― вспомнил старик. ― За нашей девочкой пришли. Нам надо спешить.

― Кто пришел? ― не понял Смолл. ― И за какой девочкой?

― Идемте же! Скорее! Я вам все объясню. ― Старик схватил Смолла за руку и потащил на улицу.

Смолл старался не отставать, что было сложно. Нога вязла в земле, влажный воздух приятно освежал. Резкие порывы ветра уносили с деревьев остатки дождя, и сквозь карканье ворон пробивались крики туманных. Старик короткими, но стремительными шагами мчался вперед, навстречу крикам.

Бревенчатые дома шли один за другим. Совершенно одинаковые. Двухэтажные, с небольшими пристройками, напоминающими склады. К конькам крыш крепились цилиндрические держатели с флюгером в виде трискелиона, а фронтоны были украшены аркшаитской символикой. Помимо домов тут встречались редкие торговые лавочки и лечебницы, выстроенные из белого камня.

Встречавшиеся на пути туманные змейкой тянулись на крик. Старик со Смоллом обогнули высокую серую башню, проскочили мимо близ стоящих домов и влились в толпу.

― Идиотские законы, ― бросил Смолл, протискиваясь между двумя высокими мужиками. Старик ему все рассказал. Некий кронпринц пришел за сестрой Уола. И так, как у нее нет мужа, он имеет полное право забрать ее в жены.

― Она никуда с вами не пойдет! ― предупредил Уол.

Смолл впрыгнул в образовавшееся вокруг дома Кайрин кольцо из туманных. У дверей дома стояли Кристина и Уол, за их спинами пряталась девушка со светлыми волосами. Совсем юная. Она тряслась и плакала, держа в руке окровавленный нож.

― Это не тебе решать. Она ранила моего человека и теперь должна заплатить свою цену. ― В пяти шагах от Уола с Кристиной стоял кудрявый мужчина в черных кожаных доспехах. Смолл сразу понял, что это кронпринц. Он разительно отличался от всех остальных. Сильный голос, не наигранное спокойствие и невероятная уверенность. Смолл никогда прежде не чувствовал ее так отчетливо. Кронпринц подавлял его одним присутствием.

― Он сам виноват, что полез на нее! ― вмешалась Кристина. Голос ее дрожал. ― Если мужчина начинает лапать женщину, она имеет право постоять за себя!

― Все верно, ― согласился кронпринц. ― Но он ее не лапал, а связывал по моей просьбе. Кронпринц имеет право взять любую незамужнюю девушку. И вот, я пользуюсь этим правом.

― Она этого не хочет! ― Уол в руке держал меч.

― Все уже решено.

Из-за спины кронпринца выскочили трое мужчин в черных сюрко. Они двигались очень ловко и быстро. Кристина обнажила изогнутые кинжалы, а Уол с криком бросился вперед. Раздался лязг металла. Уол отбил первый удар мечом, от второго увернулся, а третий намерено встретил плечом и обезоружил противника. Отобранная секира описала в воздухе широкую дугу и встретила сопротивление топора. Кристина метнула один из кинжалов в подручного кронпринца, но тот ловко увернулся и ответил стрелой. Не попал. Девушка кувырком сократила дистанцию, отскочила в сторону, незаметно подняла с земли грязный камень и кинула во врага. План сработал, блондин в черном сюрко шарахнулся в сторону, как от клинка, и Крис ударом обеих ног в грудь отбросила мужика в сторону.

Уол тем временем разобрался с двумя другими.

― Тедеуш знает, я не хотел этого делать, ― сказал кронпринц, снимая с левой руки перчатку. Уол попятился. Кристина бросилась к перепуганной Кайрин.

Тут вмешался старик Вэд.

― Господин кронпринц Санса̀риан, прошу вас простить моих подопечных, ― взмолился он, падая Сансариану в ноги. ― Они молоды, глупы и безрассудны. Я пытался их научить всему, что знал. Если уж они так поступают… Я в этом виноват. Не ругайте их, господин, не наказывайте! Если кто и виноват в случившемся, то только я. Ведь я их Сонидо.

― Ты прав, ― сказал Сансариан и мягко положил левую ладонь ему на лысую голову.

― Нет! ― пронзительно закричала Кристина. ― Ублюдок!

Старик ничком повалился на сырую землю. Его начало трясти.

― Пусть это будет уроком для всех Сонидо. Вы должны правильно воспитывать своих подопечных. Юноша с девушкой не усвоили главные правила ― соблюдение законов и подчинение тем, кто стоит выше. Они тоже будут наказаны.

По толпе зрячих прокатился рокот.

― Но вы уже наказали Вэда…

― Пощадите ребят…

― Молчать! ― приказал Сансариан. ― Они пошли против воли короны. Они должны быть наказаны.

― Довольно! ― воскликнул Смолл и попрыгал к старику. Упав возле него на колено, он положил руку на грудь Вэда. Сердце билось. Он живой. ― Я муж Кайрин, Смолл Уиткинс. Согласно закону аркшаитов, ты не имеешь право посягать на жену другого!

Внутри у Смолла все тряслось. Приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы голос звучал ровно.

― Она сказала, что не замужем.

― Она стыдится меня. Как можно гордиться одноногим мужем? ― Смолл придумывал на ходу, но прозвучало до боли правдоподобно.

На молодом лице кронпринца выступили морщины. Он колебался.

― Где ты потерял свою ногу?

Смолл решился заглянуть Сансариану в глаза.

― Я аномальный, ― ответил он. По толпе туманных пробежал гул. ― Тут произошло какое-то недоразумение. Ребята не знали правды…

― Брат не знал, что его сестра замужем?

― Мы недавно поженились.

― Должны быть свидетели…

― А они есть, ― кивнул Смолл. ― Куда же без них.

Сансариан обратился к толпе:

― Кто из вас может подтвердить его слова?

В воздухе повисло напряжение. Для Смолла время будто остановилось. Слепой выстрел? Не совсем. Он видел, как негодовали люди от решения кронпринца, и надеялся на их помощь. Как оказалось, не зря. Череда рук взмыли верх. Каждый пятый был готов подтвердить слова Смолла.

«Слишком много рук, ― подумал Смолл, ― только бы он ничего не заподозрил».

― Почему вы мне сразу не сказали? ― обратился кронпринц к зрячим. ― Ничего бы из этого не произошло.

― Тебя боятся, ― сказал Смолл. Старик Вэд перестал трястись. Он открыл глаза и сел. Затем как-то нелепо, волной поднялся на ноги, словно его оттолкнуло от земли. Белые глаза, не мигая, смотрели вперед.

Кронпринц положил руку на голову старику:

― Беги к остальным, ― сказал он. И старик рванул с места. По телу Смолла пробежали ледяные мурашки. Несколько мгновений он не решался даже дышать. Вэд несся мимо домов, неестественно дрыгая руками. Точь в точь, как те неразумные туманные.

Смоллу захотелось умчаться прочь, подальше от кронпринца и его проклятой левой руки. Сансариан мог простым прикосновением ладони лишить зрячего разума. И сейчас Смолл находился в шаге от него.

― Мне очень понравилась твоя жена, ― произнес кронпринц. Смолл вскочил на ногу и отпрыгнул, предчувствуя неладное. ― У аркшаитов есть еще один известный всем закон. Мужчина имеет право бросить вызов тому, кто оскорбил его честь. А грубость, знаешь ли, не самый лучший поступок. Ты оскорбил меня, и я вызываю тебя на бой.

― Я отказываюсь, ― бросил Смолл. ― Я не грубил тебе. И уж тем более не оскорблял.

― Я дам тебе шанс. Подари мне свою жену и получишь прощение.

Обернувшись посмотреть на Кайрин, Кристину и Уола, Смолл совершил ошибку. Сансариан сократил дистанцию и схватил его за грудки.

― Я передумал, бой состоится.

Смолл кулаками ударил по рукам кронпринца, надеясь высвободиться. Бесполезно. С таким же успехом можно пытаться вырвать кирпич из стены или оторвать припаянную часть корабля. Кронпринц усмехнулся, и Смолл зарядил ему костяшками в нос. Хлынула кровь. Сансариан отбросил Смолла в сторону так, словно он весил не больше тонкой связки дров.

― Я выйду за вас! Прошу только оставьте его в покое! ― закричала Кайрин, пытаясь вырваться из рук Кристины.

― Поздно девочка. Слишком поздно. Все решено.

Сырая земля смягчила приземление. Смолл рывком поднялся на ногу и достал кинжал.

― От тебя я точно не упрыгаю.

«Не уверен, что его вообще можно убить, ― подумал Смолл. ― Тем более этой коротышкой… Мне бы лук со стрелами».

Кронпринц также обнажил клинок ― длинный, с золотой рукоятью.

― Я уважаю людей, готовых встретить смерть храбро.

― Я тоже. Скажу честно, ты такая козлина. Тварь немыслимая. Хуже птераксов. Говоришь о чести, а сам силой хочешь забрать девушку. ― Смолл понял, что терять ему нечего, и разошелся. ― Жалкое зрелище. Нет, правда, я не шучу. Вызвал на бой одноногого и стоишь довольно скалишься. Весело тебе, да? А вот собравшимся нет. Они тебя ненавидят. Так сильно, что ты и представить не можешь. Верно, я говорю? ― Никто не отозвался. Смолл кивнул. ― Ничего, можете не отвечать. Я не обижусь.

― Ты закончил?

― Я только начал. ― Смолл повернулся спиной к Сансариану и пальцем показал в сторону ― сигнал Кристине и Уолу, чтоб сматывались.

― Сзади! ― закричала Кайрин.

Смолл отпрыгнул в сторону, перекатился и поймал брошенный Уолом меч.

«Тяжелый, черт побери!»

Следующий рубящий удар Сансариана он встретил сталью. Меч вырвало из руки, и Смолл повалился на бок. Сила, вложенная в удар, пугала. Не было и шанса устоять на ноге. Не перед кем еще Смолл не чувствовал себя таким беспомощным.

Кронпринц отошел, разрешая ему подняться.

― Ну же, покажи мне, на что способен, ― сказал он.

Едва Смолл попытался встать, как Сансариан ударом сапога отправил его обратно на сырую землю. Руки увязли в грязи, изо рта вместе с брызгами крови вырвался крик. Кронпринц подскочил, ударил Смолла в живот. Смолла буквально вывернуло наизнанку. Но Сансариан и не думал останавливаться. Он бил снова и снова: по спине и ребрам, ноге и рукам, защищающим лицо.

― Прекратите! Прошу, я сделаю все, что вы скажите! ― кричала Кайрин, в объятиях Кристины.

Вскоре Смолл перестал ощущать удары. Так происходит, когда к чему-то привыкаешь. Удары становятся какими-то родными, даже приятными, словно они и не вредят вовсе, а разогревают тело.

Резкая боль вернулась, лишь, когда кронпринц остановился. Раненная гордость не позволила Смоллу завопить. Вместо этого он просипел, сплевывая кровь:

― Это все на что ты способен?

― Я не собираюсь тебя убивать. Ты будешь наказан.

― И все-таки ты козлина. Тварь немыслимая. ― Смолл, кряхтя, сел. В тот же миг на его грязный лоб легла ладонь. Теплая, тяжелая, несущая умиротворение, лишающая сознания. Смолл смиренно ждал, когда его начнет трясти, когда он обратится в неразумного туманного. Теперь-то уж наверняка.

Но ничего не произошло.

И рука пропала с лица.

Смолл открыл глаза, увидел обескураженного Сансариана. Его взгляд скакал с ладони на Смолла и обратно.

― Я не могу тебя наказать, ― наконец проронил кронпринц, и ярость очернила его лицо. Он вытащил из земли меч и бросился на Смолла.

Смолл откатился в сторону, вскочил на ногу, пригнулся ― клинок прошел над головой ― и отпрыгнул назад, набирая дистанцию. Тело отозвалось болью. Терпимой. Он может сражаться. Кронпринц продолжал наступать. Рубящий удар сменялся колющим, и Смолл изгибался подобно дымчатому змею, не позволяя лезвию коснуться плоти. Он точно знал, куда следует увернуться, словно ветер шептал ему это на ухо.

Не желая ждать пока противник выдохнется, Сансариан пошел на хитрость. Переложил меч в левую руку, замахнулся и прыгнул вправо. Смолл слишком легко избежал рубящего удара в корпус, расслабился и поздно заметил второй клинок.

«Откуда он взялся?»

Смолл отклонил туловище назад, но лезвие клинка сменило направление и пошло вниз ― прямо в ногу. Смолл подпрыгнул. Нога взмыла вверх так просто, словно он ее поднял. Меч прошел мимо, едва не задев культю. Смолл завис в воздухе с ногой параллельной земле. Он даже подумал, что летит, пока не посмотрел вниз. Он стоял на ноге… ноге, сотканной сплошь из тумана.

«Призрачная нога», ― подумал Смолл, рывком опуская ногу. Грязь сочно хлюпнула под сапогом. Напряжение в левом бедре спало: вес тела непривычно равномерно распределился на обе ноги.

Ошарашенный кронпринц опустил меч.

Смолл не стал спрашивать, ― передумал ли Сансариан его убивать, ― развернулся и понесся прочь. Теперь он сможет убежать. Теперь его ничто не остановит. Смолл подскочил к Кристине с Уолом.

― Уходим! ― крикнул он. И заметил, как напряжены их рты. Губы плотно сжаты, на лицах страх. Кайрин пальцем указала на небо. Смолл поднял голову и застыл, не в силах пошевелиться. Темно-серые густые облака двигались по кругу, образую громадную спираль. ― Что это? ― промычал он. Губы слиплись, невозможно было открыть рот.

У Смолла началась паника, ему казалось, что он задыхается. Воздуха, вдыхаемого носом, не хватало. Парень мычал, отчаянно пытался разжать губы руками. Не получалось. Они словно срослись. Тогда Смолл потянулся за изогнутым кинжалом Кристины, но та покачала головой и промычала что-то непонятное.

Толпа туманных разделилась на небольшие кучки. Кронпринц жестом послал куда-то своих людей и отцепил от пояса черную цепь. Меч он бросил на землю, как ненужное барахло. На Смолла он даже не смотрел.

Становилось все тише.

Смолл перестал пытаться разжать губы, заметив, что то же произошло и с остальными. Кайрин схватила его за руку и потянула на себя.

― …уа-мм иа-ам и-эм… ― промычала она серьезно.

Смолл ничего не понял, но кивнул. Кайрин пальцем показала на небо, на густые деревья и на рот. Кристина утвердительно кивнула. Уол выглядел мрачным. Все чего-то ждали. Ждали смиренно, как потерявший надежду заключенный ― приговор.

Со стороны скрюченных тонких стволов деревьев ― дороги ведущей в глушь ― надвигался туман. Смолл даже несколько раз моргнул, убедившись, что ему не привиделось. Кронпринц поднял руку, призывая всех не шевелиться. Легкий, как пар туман, подобно волне поглотил все вокруг. И появилось оно.

Громадное существо, похожее на объемную тень, с ладонью, размером с человека, с длинной шеей и туловищем без ног, с продолговатой головой неправильной формы и белыми впадинами вместо глаз. Оно не хрипело, не рычало, вообще не издавало звуков и передвигалось по туману, словно по воде.

«Это дух, ― решил Смолл. ― Это бестелесный призрак. Мираж».

Дымка несильно снижала видимость. Смолл отчетливо видел, как Сансариан раскручивает цепь над головой. Существо продолжало приближаться. Туманные не шевелились.

«Это мираж. Галлюцинация», ― продолжал твердить себе Смолл.

Кронпринца с существом разделяли десятки шагов, когда гигантская рука вытянулась и резким, как чих, ударом снесла бревенчатый дом. Не бездумно. Многотонная конструкция полетела в Сансариана. Кронпринц бросился вперед. Сблизившись с существом до убойного расстояния, он махнул цепью, к концу которой крепилось чугунное ядро, и попал. Смолл был уверен, что он попал в голову твари. Но ядро пролетело насквозь, будто соприкоснулось с чем-то нефизическим.

Очередной удар существа едва не настиг Сансариана. Он чудом избежал и следующего. Раскручиваемое им ядро неустанно пыталось задеть громадину, но безуспешно. Как сражаться, когда твой противник пар?

«Один он не справится…»

Смолл дернул Уола за плечо и кивнул на кронпринца. Уол помотал головой и промычал что-то неразборчивое. Губы по-прежнему не разлипались. Смолл руками изобразил лук, Уол показал на вещи людей кронпринца. Лук действительно там оказался. С широкой рукоятью и тугой тетивой. Из такого можно стрелять на сто двойных шагов. Смолл схватил колчан и бросился занимать позицию.

Только сейчас он вспомнил про вторую ногу. Пытаясь затормозить, поскользнулся и плюхнулся в грязь. Правая штанина тут же покрылась противной жижей, а призрачная нога осталась все той же чистой и белой. Смолл быстро поднялся, натянул тетиву и прицелился. Пущенная стрела прошла сильно мимо. Последние сорок дней он так усердно учился стрелять на одной ноге, что сейчас приходилось переучиваться на ходу.

Кронпринц продолжал осаждать чудовище ударами ядра. Смолл не понимал, почему ему никто не помогает. У туманных раны зарастают в считанные минуты, и они бездействуют?

Смолл снова пустил стрелу, целясь громадине в туловище. На этот раз попал. Наверное. Как понять, если стрела проходит насквозь? Существо должно зареветь? Или стать агрессивней? В любом случае, Смолл продолжал пускать стрелы, надеясь, что от следующей уж точно будет толк.

Самый ненавистный для лучника момент ― осознать, что в колчане осталась последняя стрела. А еще ненавистней этот момент становится, когда понимаешь, что истратил все предыдущие впустую. Смолл жадно приложил стрелу к древку лука. Он не мог расстаться с ней напрасно.

Бах!

Рука существа попала в кронпринца, отбросив его на десяток шагов в сторону, в пни деревьев. Сансариан не поднялся. Даже туманный быстро не оправится от множественных переломов. Теперь ничто не мешало продвижению твари.

Туманные по-прежнему не шевелились. «Ну и на хрена вы сейчас стоите!?» ― хотелось закричать Смоллу. Его пальцы не решались отпустить тетиву.

Кажется, чудище заметило Смолла только сейчас. Размашистый удар не заставил себя ждать. Смолл бросился на землю ― рука прошла над ним ― вскочил и побежал влево, собираясь напасть на безногое создание со спины. Громыхнула молния, яркая желтая вспышка промелькнула за спиралевидным облаком. Смолл бежал, держась ближе к толстым стволам деревьев. Их-то уж громадина не снесет!

Смолл находился сбоку от существа, когда оно неожиданно развернулось и плетью выбросило руку. Воздух задрожал. Пятипалая ладонь размером с лошадь прошла сквозь стволы туманной липы, дуба, странствующего древа и ударила Смолла. Не так сильно, как кронпринца. Парень вовремя прижался к коре дуба, поймал момент, когда рука стала материальной, и попытался вогнать в нее стрелу, как нож.

Не получилось.

Он ясно ощутил прикосновение твердых, как камень пальцев, почувствовал боль, пронзающую тело, но не смог коснуться существа. Рука со стрелой прошла сквозь серую конечность создания, как если бы пыталась попасть в дым. Смолла отбросило в колючий куст шерпшреника, и он замычал. Каждый вдох и поворот откликался болью в ребрах, груди, пояснице и шее. Ядовитые шипы цветков впились в плечи, ухо, спину, а сухая ветка проткнула правую лодыжку.

Существо, разобравшись с очередной помехой на пути, двинулось к толпе, невинно стоящих зрячих. Они не шевелились, будто надеясь, что громадина возомнит себя шаровой молнией и пройдет мимо неподвижных объектов.

Смолл повернулся на бок ― в плечо впились новые шипы ― и увидел, как в воздух взлетел еще один дом. На этот раз тварь ударила бездумно. Бревенчатая конструкция развалилась далеко от возможных жертв.

«Бегите! Черт бы вас побрал, уносите ноги!»

Смолл схватился за ветку, дернул ногой вверх и выполз из кустов. Из раны на лодыжке хлестанула кровь. Оторвав кусок материи с рубашки, он наложил жгут и сел. Его трясло. Оперившись на руки, он поднялся, но тут же снова плюхнулся на сырую землю.

«Зачем? ― подумал Смолл. ― Что я могу сделать?»

Из толпы зрячих навстречу дымчатому монстру вышли двое мужчин. Крепкий старик с повязкой на голове и жилистый юноша. Оба опустились на колени, сложив вместе ладони. Безногое создание подплыло вплотную к ним. Туман сгустился. Громадные лапы схватили мужчин. Смолл отвернулся, не желая видеть брызги крови. Остальные туманные опустились на колени и смотрели перед собой. В небе сверкнула лиловая молния. Влажный ветер сообщил о приближении дождя.

Туманное создание развернулось и поплыло обратно. Смолл не верящими глазами смотрел, как эта безногая не материальная махина, способная сносить двух этажные дома, словно дорожные сорняки, пронеслась в десяти шагах перед ним. Очертание туловища существа едва заметно мерцало, под ним туман был густым, как штормовое облако.

На лоб Смоллу капнуло. Он поглядел вверх: спиралевидные облака рассасывались, занавесом открывая реальное небо. Грозовое, с темно-серыми тучами. Закрапал дождь. Чудище скрылось за деревьями, ведущими в глушь, унеся с собой туман.

Кронпринц, хромая, вышел к толпе зрячих.

К Смоллу подбежали Кристина и Кайрин.

― Живой? ― спросила первая.

Смолл промолчал. Открыл вновь послушный рот, высунул язык и запрокинул голову, не замечая боль в шее. Он хотел пить и ждал, что дождь утолит жажду.

Громыхнул гром, и начался ливень.

Глава 23. Возродившееся прошлое

Ядовитые шипы шерпшреника оставили на теле Смолла розоватые блямбы, вызывающие чесотку. Страшную. Любое прикосновение к этим островкам на плечах, пояснице, шее и груди изводило парня. Ночь он провел сидя в кресле, разглядывая призрачную ногу. Смолл снова и снова касался ее рукой, ощущая нечто пластичное… Не кожу, нет. Застывший туман. Мягкий, как сырая земля, и в то же время твердый, как камень.

Смолл шевелил пальцами ноги, постукивал ладонью по колену. Он не хотел думать о причинности происходящего. Только не сейчас. Кто знает, как долго это продлится? Нужно наслаждаться моментом. Отчего-то ему казалось, что это скоро закончится. Как заканчивается день, открывая дверь ночи, как подходит к концу существование всего живого. Неизбежный конец.

Едва забрезжил рассвет, как Смолл поспешил на улицу. Ему не терпелось побегать. Поковыляв восемьдесят дней на костылях и попрыгав на одной ноге, ты начинаешь ценить простую ходьбу, не говоря уже о полноценном беге.

Аркшан просыпался. Зрячие медленно вылезали из бревенчатых домов. С топорами и молотками в руках ― они намеривались восстановить разрушенные строения. Почти каждый встреченный на пути житель считал необходимым поморщиться при виде Смолла. Он аномальный со странной призрачной ногой ― на него теперь часто так реагировать будут. Даже среди белоглазых созданий, чьи раны срастаются быстрее, чем человек успеет достать бинт, поклоняющихся неизвестному богу Тедеушу, Смолл выделялся. Но ему и не привыкать, в Оустрейсе калек можно было на пальцах пересчитать.

Раненная лодыжка не позволила побегать. Вместо ожидаемых пяти шагов в секунду Смолл делал от силы два. После ливня почва размякла, и стопы при ходьбе целиком утопали в грязи. Левая сотканная из тумана нога оставляла следы, но не пачкалась. На ней не было ни носка, ни сапога, но Смолл не чувствовал холода.

Он остановился у поломанного куста шерпшреника, того самого, в который влетел вчера, и оторвал один шип. Маленький, словно коготок детеныша дикого кота, и острый, как игла.

― Достойное растение, ― сказал Смолл. ― В мире, где выживает сильнейший, оно хорошо справляется. Кстати, ягоды съедобны?

― Нет. Но из них получается отличная настойка. ― Кронпринц вышел из-за толстого ствола липы и стал рядом. ― Давно ты меня заметил?

― Давно. Тебя выдали твои же люди… ну или зрячие. Не знаю, как правильнее сказать.

― Люди вполне сойдет, ― Сансариан чуть наклонил голову вперед, открыто поглядел на призрачную ногу. ― Как это понимать? У тебя есть объяснения?

― Ты про ногу? Нет. Я просто рад, что снова могу ходить.

― Ты ведь не один из нас?

― Мой голый торс в красных наростах уже дал тебе ответ.

― И все же ты видишь сквозь туман…

― Вижу. И амбит смертелен для меня. ― Смолл усмехнулся и тут же помрачнел. ― Это ненормально даже для аномального?

― Природа аномальных плохо изучена…

― Будто из книжки вырвал! ― буркнул Смолл. ― Так значит все те неразумные ребята твоих рук дело? В лесу их целая куча. Почему ты не смог сделать меня таким же?

Сансариан поджал пухлые губы.

― Как давно ты стал…

― Уходишь от разговора? ― весело спросил Смолл. ― Ну и ладно. Шесть дней. Я тут шесть дней.

На молодом лице кронпринца выступили разрезающие лоб морщины.

― Плохо, ― сказал он. ― Очень плохо. Ты виделся с королевой?

― Ты плохо слышал? Я тут всего шесть дней. Как я бы успел увидеться с вашей королевой? Я даже не знаю, как она выглядит и где живет.

― Оустрейс. Она заточена в Оустрейсе уже триста тридцать три года.

Смолл кивнул и только потом до него дошел смысл слов кронпринца. Королева зрячих в плену у слепых. Это объясняло бесконечные нападения на Оустрейс и саму вражду между людьми и туманными. Ни один народ не оставит попыток вернуть своего правителя.

― Как это произошло? Вы на голову превосходите слепых.

― Мы честны. Это нас и погубило. Триста тридцать три года назад на переговоры о заключении мирного соглашения явились лидеры наших народов. По заранее обговоренным условиям там должны были присутствовать только король слепых и наша королева. Это была ловушка. Люди слепых связали и похитили мою мать.

― Погоди-погоди, мать?! ― не поверил Смолл.

― Что тебя так удивляет?

― Триста тридцать лет! Мужик, ты выглядишь на тридцатку с натягом, о каких сотнях лет может идти речь? Или вы еще и стареете медленнее? Сколько дней в вашем году?

― Триста шестьдесят, ― хмуро ответил Сансариан. ― Или двенадцать полных лун.

― Значит, вы медленнее стареете…

― «Медленнее»?

― Слепые редко доживают до полтинника.

― Нашел с кем нас сравнивать. Так ты родом с Оустрейса?

― Спроси что-нибудь попроще. Я не уверен.

― Как это «не уверен»?

― Ты сказал, что вы не оставляете попыток спасти твою мать? ― Смолл увернулся от ответа. ― Это не правда. С вашими ресурсами вы бы без труда захватили Оустрейс и прочесали бы все сооружения и улицы от и до. Вы бы давно вернули ее обратно. Если бы хотели. И солнце бы вам не помешало. Я видел, какой силищей ты владеешь. Так почему вы…

― Не хотим? Даже зрячим присуща жажда власти, ― разочаровано сказал Сансариан. ― Власть, перешедшая в руки кронпринцев и наследниц после заточения матери, сыграла на руку слепым. Большинство моих братьев и сестер веками ждали своего часа. И вот он, наконец, настал… Как думаешь, все ли они захотели бы вернуть прошлое? Редкие нападения на Оустрейс ― это маскировка реального бездействия. Вроде бы и пытаемся вернуть королеву, а вроде бы и нет. Люди видят попытки и успокаиваются.

― И ты так просто об этом говоришь?

― Ты не понимаешь. Я лишь один из нижестоящих кронпринцев. В моих владениях это и два близлежащих поселения. Это крохи на столе. На столе, на котором не умещаются города вроде Ценвуоки.

― И сколько вас всего, наследников?

― Девяноста четыре.

Смолл почему-то не удивился:

― И на каком месте ты?

― Это не важно.

Смолл запустил шип в куст и вытер руку о грубую материю брюк.

― Липкий… ― тихо пробормотал он. ― Я так понимаю, ты больше не собираешься убивать меня?

― Прямо сейчас ― нет.

― А силой брать Кайрин?

― Тоже. Сейчас не до этого. Нападение Эта ― тревожный знак. Нужно быть готовыми ко всему.

Смолл поглядел на тропинку, ведущую вглубь леса. Вчера громадное бестелесное создание, лишающее голоса и управляющее облаками, унесло с собой двух жертвенников. Позже Кристина объяснила, что это был Эт. Представитель расы древних туманных богов, неподвластных даже Лелеушу и Тедеушу. Если он вернется снова, будет худо. Стрелы его не берут, мечи бесполезны, ― против Эта зрячие совсем беспомощны.

― Думаешь, он вернется? ― спросил Смолл, нахмурившись.

― Рано или поздно все Эты возвращаются. Нужно лишь надеяться, что он не приведет других. ― Сансариан опустил голову. ― Скоро новость о нападении дойдет и до моих братьев и сестер. Они явятся сюда. Постарайся не высовываться.

― Ты слишком заботлив, для того, кто недавно собирался убить меня.

― Когда я был повержен, ты попытался замедлить продвижение Эта. Я в долгу перед тобой. Твоя самоотверженность подтолкнула людей на жертву, без которой пострадало бы куда больше людей.

Смолл не нашел, что ответить. С минуту они простояли молча, затем Сансариан зашагал прочь.

― Неужели жертвоприношение единственный выход?

В двух шагах от Смолла в траве промелькнули серое пятнышко и коричневая линия. Раздался хруст и слабый писк. Змея настигла мышь.

Смолл поднял задумчивое лицо к ясному небу.

― Выживает сильнейший, ― сказал он. ― Но какое место в этой иерархии занимает человек?

***

Смолл долго не решался залезать в воду, боясь, что призрачная нога растает. Исследуя поселение, он наткнулся на горячие источники. Уютное местечко, окруженное густой хвойной зеленью. Здесь пар облаком висел над водой, позволяя купаться одновременно и мужчинам и женщинам.

В висках у Смолла застучало. Он набрал в руки теплой воды и плеснул ее на туманную стопу. Какого же было облегчение, когда ничего не произошло. Нога не растворилось, боли он не почувствовал. Невидимый страж махнул рукой, разбивая оковы, ― Смолл стянул штаны и бросился в горячий источник.

Блаженный вздох не заставил себя ждать. Смолл по грудь зашел в воду и принялся смывать с тела пятидневную грязь. Да что там пятидневную! Разве тазик считается? Нормально Смолл не мылся с тех пор, как потерял ногу. Наросты на спине пощипывали, рана на лодыжке горела, но он улыбался, как ребенок при виде сладости.

― Тут вода соленная ― нашел время купаться!

Смолл глянул на приближающийся силуэт девушки.

― Ради такого кайфа можно и потерпеть, ― отозвался он.

― Кайфа?

― Удовольствия, ― объяснил Смолл. ― Слепые используют это слово.

― Хм. ― Кристина остановилась перед ним и заговорила шепотом: ― Чего он от тебя хотел?

― Ты еще ближе подойди, ― шикнул Смолл.

Кристина шагнула вперед, едва не уткнувшись носом в грудь Смолла.

― Так?

― Я же пошутил.

― Так чего Сансариан от тебя хотел?

― Да ничего. Спросил, могу ли я объяснить появление ноги и поблагодарил за помощь…

― А ты?

― А что я? Я ни черта не знаю.

― А насчет нас с Уолом и Кайрин?

― Все в порядке. Вас он не тронет.

― Спасибо, ― также тихо поблагодарила Кристина. У Смолла по телу пробежали мурашки. Пар прикрывал наготу девушки, но от одной мысли, что она, совсем без одежды, стройная и гибкая, стоит перед ним, он ощущал трепет возбуждения. ― Ты умеешь плавать?

― Что? Нет. Там откуда я, наверное, родом не безопасно подолгу плавать. В воде водятся кусачие твари. Не расслабишься.

― В горных прудах Оустрейса водятся кусачие твари? ― удивилась она.

― Я вообще-то не про Оустрейс.

― Ты родом не с Оустрейса?

― Нет. Не знаю. Это сложно. Я думал, что родом из одного места, но узнал, что оно не существует. Бред какой-то, знаю. Сам запутался.

― Страшно быть человеком без прошлого?

― Страшно, ― признался Смолл. ― Восемнадцать лет жизни в Фондории кажутся мне сном. Еще более реальным, чем происходящее. Там…

― Ты сказал, Фондория?

― Да, а что?

Кристина помедлила с ответом.

― Смолл, это не выдуманное тобой место. Наш народ когда-то бывал там. Это страна в другом мире.

У Смолла затряслись руки.

― Ну и шуточки у тебя, ― сказал он. ― Я же говорил, что не верю в эти перемещения между мирами и существование Тедеушей.

― Лелеуша и Тедеуша. И я не шучу. Это последний мир, о котором мы узнали. Лелеуш не позволил нам его захватить. Мы пытались изменить природу того мира. Открыли даже проход для тумана. Но из-за Лелеуша он не до конца прижился. Восемнадцать часов ― таков предел, достигнутый нами в том мире. Дольше этого туман не держится. Часы, кстати, наше изобретение. Раньше в Оустрейсе были…

― Палки, ― закончил Смолл, ему стало совсем дурно. ― Раньше мы определяли время по тени, отбрасываемой торчащей из земли палки. Но… Тогда… почему я здесь? Как я, черт побери, попал сюда?!

― После наших походов наверняка остались бреши в другие миры. Вероятнее всего ты случайно прошел через одну из них.

― Значит, я могу вернуться?

― Ну, если найдешь нужную брешь, ― неуверенно ответила Кристина. ― Их десятки по всему миру. Но, насколько мне известно, в Фондорию ведет лишь одна. И… ― ошеломленная Кристина замолкла. У Смолла задергались, он плакал. ― Эй, ты чего?

― Мое прошлое… Кажется, ты вернула мне мое прошлое. ― Смолл вдруг крепко обнял девушку. ― Спасибо тебе, Крис.

― О-отпусти! Тоже мне удумал. Раз слезы показал, значит сразу лапать можно? ― На бледных щечках Кристины выступил румянец, она безуспешно пыталась отпихнуть Смолла. ― Это так не работает, придурок!

Смолл неохотно отпустил ее. Руки теперь не дрожали, а горели. Приятное покалывание расползалось по всему телу.

― Так учить тебя плавать? ― Кристина сложила руки на груди. ― Или сразу отправишься искать эту брешь?

― Брешь подождет! ― воодушевился Смолл.

Кристина оторвала ноги от дна и легла на воду.

― Правило первое ― не бойся воды, ― произнесла она поучительным тоном. ― Ложись на воду так же, как и я. Расслабься, разведи руки и ноги в стороны. Должна получиться звездочка.

― Звездочка, ― кивнул Смолл и оторвал ноги от дна. Ровно секунду ему казалось, что вода держит его, затем он начал тонуть. Вынырнув, Смолл прокашлялся, сплевывая соленую воду. ― На словах проще.

― На словах все проще. Просто перестань бояться. Вода тебе не враг. Представь, что ты уже умеешь держаться. Это поможет.

Кристина лежала на воде, как на кровати. Ее словно держали невидимые нити, свисающие с неба. Смолл завороженно глядел на нагое тело девушки, едва прикрытое облачками пара. Он помнил совет, который дал ему отец у озера Лужи, когда заметил, что Смолл засматривается на купание ровесниц: «Ты не должен стыдиться влечения. Это естественно. Такова природа людей, сын». Это был совет настоящего, реально существующего отца из Фондории.

Глава 24. Ле-тун

Стук подошв сапог эхом разлетался по коридорам замка. Прибитые к стенам светильники источали тусклый желтоватый свет. Не такой, как обычно. Жуки в овальных плафонах с мелкими отверстиями едва двигались. Флора остановилась, прислушалась. Легкое жужжание ― всегда хороший знак, но сегодня и его не было.

Флора поднялась на носочки и легонько дунула в светильник. Жуки чуть оживились, свет стал ярче. На пару секунд. Как если бы эти маленькие создания решили отдать дань уважения девушке, попытавшейся привести их в чувства.

― Стража! ― громко позвала принцесса. ― Стража!

Послышались шаги, вначале тихие и отдаленные, они становились все громче и четче. Флора успела проверить еще три светильника, прежде чем показался стражник.

― Принцесса Флора, чем могу услужить? ― спросил он, ретиво ударив кулаком в нагрудник.

― Немедленно разыщи жуковода и прикажи ему накормить этих прелестных… ― Флора, обернувшись, запнулась. Мужчина перед ней был ее же роста. Редко можно встретить такого маленького стражника. ― Пусть он накормит жуков.

Низенький, но крепенький человек поклонился и бросился исполнять поручение. Так резво, что принцессе даже захотелось закричать ему вслед, чтобы он не переусердствовал. Очевидно, он недавно перебрался сюда и желал показать себя с лучшей стороны. Служба в замке ― то, к чему стремиться каждый страж. Старательному мужчине предстоит серьезно потрудиться, чтобы сохранить это место за собой.

― Надеюсь, у тебя все получится, ― шепнула Флора и поспешила в гнездо летунов.

Инструктор предупреждал, что следующее занятие будет необычным, но Флора и не представляла, что настолько. Помимо тридцати восьми курсантов, выстроенных в колонну по двое, в зале присутствовали два Мастера, Роджер Баркалинстер и сам король Грегори Фондорийский Седьмой. Увидев последнего, принцесса хмуро покачала головой.

― Не нравится мне это, ― сказала она Йамо Аюдару. Тот, высоко подняв подбородок, стоял по струнке смирно и внимал каждому слову Роджера Баркалинстера. ― Эй, ты меня слышишь?

― На сегодняшнем открытом занятии наши Мастера расскажут вам о секретном боевом стиле королевских летунов, ― говорил Роджер. ― У вас будет возможность задать Мастерам вопрос и даже вступить в тренировочный бой с каждым из них. Этот неоценимый опыт станет отличным подспорьем для вашего становления королевскими летунами.

― Ты что-нибудь знаешь об этом секретном стиле? ― спросила Флора.

Йамо коротко кивнул.

В центр зала вышел первый Мастер. Его звали Эбигейл Ван-Кчунг.

― Дети, ― начал он, чем уже вызвал у Флоры негодование. На вид Мастеру не было и сорока. ― Прежде чем мы с братом покажем вам боевой стиль, ответьте мне на один вопрос. Откуда пошло название королевские летуны? Почему собсна летуны? ― Он взглядом обвел молчаливую молодежь, улыбнулся. ― Ну же, смелее! Вы же будущие воины!

― Разрешит-те ответить. ― Голос у Икера Сертенбраура дрожал.

― Да-да, конечно, ― попросил Мастер и подбодрил: ― Смелее!

― Н-название пошло из-за способа передвижения летунов. Никто кроме нас не седлает бородатых хищников.

Эбигейл уныло кивнул.

― Спасибо, Икер. Еще предположения?

― «Ле» в переводе с какого-то древнего языка ― невозможно, а «тун» ― попасть, ― прошептал Йамо.

― Невозможно попасть? ― нахмурилась Флора. ― Если знаешь, чего молчишь?

Йамо, улыбнувшись, пожал плечами.

Мастер хлопнул в ладоши. Он был худой, загорелый и вечно горбился. Одежда висела на нем, как на вешалке. Рукава рубашки он закатывал почти до плеч, штанины подворачивал выше колен и выглядел, по мнению Флоры, как бездомный бродяга, а не как легендарный воин.

― Отчего-то нынешнюю молодежь совсем не интересует история, ― разочаровано произнес Мастер Эбигейл. ― В наше время все было по-другому… хотел бы я так сказать. Но! Люди не просто так стремятся стать воинами. Лица, проявляющие чрезмерное желание к знаниям, никогда не смогут стать рядовыми летунами. Они думают иначе…

― Бред, ― запротестовала Флора. ― Знания делают людей сильнее.

― Принцесса, вы не заметили, что я сделал акцент на слове РЯДОВЫМИ? ― спросил Эбигейл. ― Очень жаль. Я продолжу с вашего позволения?

Флора почувствовала, что щеки вспыхнули, кивнула и отвела взгляд.

«Вот позорище! Еще и на глазах отца!» ― подумала она.

― Так вот… ― продолжил Мастер. ― Лица, проявляющие чрезмерное желание к знаниям, никогда не смогут стать рядовыми летунами. Они думают по-другому, глубже. Они рождены быть лидерами! Знания снимают с нас оковы невежества, позволяя делать удивительные вещи. Если я спрошу у вас, возможно ли отклонить тело назад от летящей в грудь стрелы? Вы вероятнее всего ответите, что возможно. Это не просто, нужны отличные реакция и физподготовка. Но это возможно. ― Он пошел по залу. ― А если вот я спрошу у вас, возможно ли отклонить тело назад от стрелы, летящей в бедро? Что вы мне ответите?

Кто-то из ребят, стоящих во второй колонне попытался проверить. Не получилось.

― Возможно, если не возвращать тело обратно, ― предположил Икер.

― То есть ты предлагаешь упасть? ― Мастер приподнял редкую бровь. ― Ладно, усложним вопрос. Можно ли отклонить тело назад от летящей в бедро стрелы и вернуться в исходное положение?

― Нет! ― тут же пробасили парни.

Флора молчала. Она чувствовала подвох.

― Гемини, брат, пусти-ка мне свою любимую в бедро, ― обратился Эбигейл ко второму Мастеру. Тот неохотно кивнул, расстегнул обшлаг и закатал правый рукав. ― Дети, внимательно следите за моими движениями.

«Да какие мы ему дети?!»

Инструктор подал полноватому Мастеру Гемини лук со стрелой.

― Ну что, готов? ― равнодушно пробасил Гемини.

― Еще бы! ― Эбигейл облизнул выцветшие губы.

Флора краем глаза уловила легкие, как воздух, движения рук Гемими ― вот так надо натягивать тетиву! ― и Мастер упал. Стрела прошла мимо. Спина, затылок и копчик Эбигейла соприкоснулись с каменным полом и подобно пружинам вернули его на ноги.

― Невозможно, ― вырвалось у нее. ― Я же слышала, как он стукнулся головой о пол… Нет, если бы пол был резиновым... Но. Это невозможно.

Курсанты разделяли чувства Флоры. Все. Кроме Йамо Аюдара. Он откровенно скучал и больше не пытался стоять по струнке смирно. Когда Мастер широко улыбнулся, получая аплодисменты, Йамо даже фыркнул.

― Фокусник.

― Это невероятно, ― сказала Флора.

― Ну, я и говорю, фокусник.

― Я просил, чтобы вы внимательно следили за моими движениями. Что вы заметили? ― спросил покрасневший Мастер. Редко на кого не действует похвала. Она словно невидимый противник поражает бдительность и делает тебя более уязвимым. Курсанты молчали. Эбигейл, наслаждаясь минутой славы, поднял вверх указательный палец: ― Это не просто заметить. Вернемся к истории. Если перелопатить десятки архивов с древней литературой, мы найдем кое-что важное и интересное. Разберем слово летун на части. «Ле» в переводе с древнего фионита значит ― невозможно, а «тун» ― попасть.

Флора покосилась на Йамо.

«Ну и откуда ему это знать?»

― Главное качество летунов ― неуловимость. Она основа нашего секретного боевого стиля. Вы удивитесь, на что способно человеческое тело. То, что я провернул минуту назад, ― пустяки. Элементарная волна и своевременный перенос центра тяжести. Простыми словами неваляшка. Вот увидите, очень скоро этому научитесь и вы.

Флору воодушевило заявление Мастера. Поступив сюда, она рассчитывала стать сильнее и увереннее. Она прочитала много книг о королевских летунах, но в них не было и упоминаний о боевом стиле. Все держалось в строжайшей тайне. И не беспричинно. Попади не в те руки знания Мастеров ― быть беде.

― Инструктор Кехил, для показного поединка мне нужен сильнейший курсант, ― весело произнес Эбигейл, глядя на хмурого мужика с редкой бородкой.

Инструктор не колебался:

― Ты, ― он указал пальцем на Йамо, ― будешь биться против Мастера.

Йамо вышел в центр зала и ― Флора не поверила своим глазам ― улыбнулся так, словно только и ждал этого.

― Крепкий юноша, ― оценил Мастер. ― На его примере я покажу вам секретный боевой стиль.

Йамо хмыкнул. Соперники сблизились.

― Начнем! Нападай!

Йамо не шелохнулся.

В зале повисла тишина.

― Первое боевое правило летунов ― не нападайте на противника, не имея представлений о том, на что он способен, ― отчеканил Йамо, выставляя руки вперед, словно щит. Его предплечья стали параллельными земле. Странная стойка. Никто на памяти Флоры ее не использовал.

― Тебя хорошо подготовили. Не единой бреши в защите. Но этого недостаточно. ― Мастер широким шагом разорвал дистанцию и обрушил на курсанта череду непонятных ударов. Он бил ребрами ладоней и пальцами. Йамо уверенно держался. Не одна из атак Эбигейла не проходила сквозь блоки.

«Бессмысленно, ― подумал принцесса, ― он даже не пытается попасть».

Эбигейл, наконец, отступил и выдохнул.

― Ты пропустил сто тридцать два удара, ― констатировал он.

Ошеломленная Флора приоткрыла рот: руки Йамо Аюдара беспомощно повисли.

― Извините, что сломал вам четыре пальца, ― парировал Йамо. ― Я ожидал от вас более решительные удары.

― Ты достойно держался…

― Но бой не окончен. Вы должны уложить меня на лопатки. Разве нет, Мастер?

― Тренировочный бой заканчивается в момент, когда один из противников сдастся или окажется на лопатках, ― процитировал свод правил инструктор Кехил.

Мастер покосился на короля.

― Продолжайте! ― попросил Грегори, явно заинтригованный.

Его слово стало решающим.

Эбигейл атаковал снова.

Первый же удар достиг цели. У Флоры сжалось сердце. Йамо повалился на пол, перекатился и волной поднялся на ноги. Почти так же виртуозно, как и Мастер минутой раньше. По колоннам курсантов прокатился удивленный вздох.

Эбигейл ухмыльнулся. Его карие глаза заблестели.

― Так и думал, ― бросил он. ― Нет смысла продолжать поединок. На примере нашего с тобой боя они ничему не научатся.

― Не научатся, ― согласился Йамо, пальцами массируя предплечья.

― Почему ты до сих пор курсант?

― Мое время еще не пришло, Мастер. Не мне менять писаные правила.

Йамо вернулся в строй.

Взволнованная Флора коснулась его плеча.

― Твои руки…

― Порядок, ― бросил Йамо. ― Жить буду.

Мастер прокашлялся:

― Итак, продолжим! Мы…

Оглушительный звон колоколов не позволили ему договорить.

Эбигейл хмуро поглядел на короля. Тот кивнул Роджеру Баркалинстеру, и командир королевских летунов спешно покинул зал. Инструктора засуетились, происходящее их пугало.

Йамо бросился к окну. Флора последовала за ним.

― Что это? ― спросила она, заметив в небе приближающиеся белые точки.

― Кажется, на нас нападают.

Над головой принцессы просвистело копье.

Курсанты закричали.

Икер Сертенбраур ― со стрелой в плече ― взвыл от боли.

― Ложись! ― скомандовал Мастер.

Все кинулись врассыпную.

Началась паника.

Долгих триста лет Фондория не знала войны. Десять поколений воинов росли в мирных условиях. Их полем боя были тренировочные зоны, их противниками ― товарищи. Опытные инструктора растерялись, стражники повытаскивали мечи, а Мастера понеслись вслед за Роджером.

― Успокойтесь! ― велел король. ― Возьмите себя в руки!

В открытое окно влетела горящая стрела.

Инструктор Кехил догадался потушить ее сапогом.

― Такими темпами они подожгут Древо…

Йамо выглянул в окно и закричал:

― Летит!

Король кошачьим прыжком преодолел оконный проем и стал перед Флорой.

Бородатый хищник, подобно пушечному ядру, пробил наружную стену и влетел в тренировочный зал. С его спины спрыгнули два всадника в белых доспехах. В правой руке у каждого по рапире, к предплечью левой крепился небольшой прямоугольный щит.

Хищник зарычал и прыгнул на курсантов, а наездники атаковали безоружных инструкторов. Крики, вопли, рычание ― все слилось в ужасающую какофонию.

― Останьтесь с Флорой, ― сказал Йамо королю. И с разбегу запрыгнул на спину бородатому хищнику.

― Йамо! ― закричала Флора.

В руках у Йамо сверкнул кинжал. Зверь взвыл. Длины лезвия не хватило. Раненный хищник когтистой лапой скинул Йамо со спины.

Инструкторов теснили. Кехил умышленно нарвался на клинок, позволив своим товарищам контратаковать, но те сплоховали. Прибежавшим на помощь стражникам не хватило боевого опыта и напора. Под быстрыми рубящими и колющими ударами находящихся в меньшинстве противников, они вынуждены были отступить.

― Дочка, жди здесь, ― велел король, обнажая клинок.

Никогда Флора не видела его таким сосредоточенным.

В отверстие в стене камнем влетел еще один хищник. На этот раз с тремя наездниками.

Грегори схватил с пояса кинжал, метнул его в шею первому противнику и в высоком затяжном прыжке разрубил двух других напополам. По золотистой шерсти зверя ручьями потекла кровь. Громадина выбросила переднюю лапу. Король увернулся ― клинок описал широкую дугу ― и заставил хищника взвыть.

Бум! Заработала королевская артиллерия.

Флора прижалась к стене не в силах что-либо предпринять. Она тряслась, умоляя Бога, чтобы все поскорее закончилось. К этому ее никто не готовил. К такому ужасу нельзя подготовить! Принцесса училась стрелять не для того, чтобы убивать людей… И не для того, чтобы ее убили.

Рычание привело Флору в чувства. Хищник, разобравшись с частью курсантов, нацелился на нее. Желтые с кулак глаза, длинные и острые, словно скалы, зубы и широчайшая пасть. Флора закрыла глаза. Сражаться с этим созданием бесполезно.

«Что делать, если на вас напал хищник? ― вспомнила она слова Знающего. ― Если вы один ― покончите с собой. Так вы падете храбро и безболезненно».

Флора потянулась за кинжалом на поясе и замерла, ощутив едва заметное прикосновение. Левая щека начала гореть и покалывать, словно невидимая рука зарядила пощечину.

― Смолл? ― прошептала Флора.

Открыв глаза, она увидела перед собой отца. Он размахивал клинком, не позволяя зверю приблизиться. Долго дикое создание так не сдержать. Флора вскочила на дрожащие ноги, понеслась вдоль стены, ввалилась в оружейную. Там было темно и сыро. Наощупь найдя древко лука, принцесса схватила колчан со стрелами и кинулась обратно в зал.

Через отверстие в наружной стене один за другим залетали хищники. Йамо окружили, короля Грегори прижали к стене, изуродованные тела инструкторов и курсантов были повсюду. Фондория пала?

Флора извлекла из колчана первую стрелу, ловко вложила, натянула тетиву. Все вокруг мельтешило. Напряжение давило со всех сторон. Звуки взрывов, рычание, крики… Тетива на пальцах девушки тряслась. Древко ходило туда-сюда. Флора, как могла, прицелилась и пустила стрелу. Впервые в живого человека.

Атаки со спины враг не ждал. Стрела попала в слабозащищенную часть доспехов ― шею. Наездник подобно шишке в Метеоритном лесу слетел со спины бородатого хищника. У Флоры подкосились ноги. Только что она убила человека. Йамо разобрался с тремя противника, в подкате пролетел под зверем и подбежал к девушке.

― Надо убираться отсюда! ― закричал он.

Король немыслимым образом сдерживал теперь уже четырех хищников. Флора не могла оставить его здесь. Йамо проследил за ее взглядом и помрачнел.

― Флора, идем! ― настойчиво повторил он, хватая ее за плечо.

― Нет! ― отмахнулась она.

Один из хищников прыгнул на короля. Меч не помог. Когтистая лапа разорвала кожаные доспехи, от плеча до груди, и Грегори взвыл. Флора пронзительно закричала, бросаясь вперед. Йамо силой удержал ее.

― Стой! Нельзя, Флора! Мы проиграли!

Страшный рев оглушил всех. Стены зала завибрировали.

Хищник, атаковавший короля, словно укушенный, отпрыгнул в сторону и заскулил.

― Вон! ― заорал Грегори. ― Проваливайте, твари!

Звери попятились. Все разом. Воздух вмиг потяжелел. Даже люди в белом не решались атаковать. В отверстие в стене с жутким ревом влетело громадное пернатое создание. Взмах крыла сбил с ног противников, когтистые лапы вцепились в одного зверя, клюв оторвал кусок плоти другого. Бородатые хищники в ужасе сталкивались друг с другом, пытаясь улететь.

Пернатая бестия не выпустила никого.

― Что это? ― прошептал Йамо, пятясь.

Покончив со зверьми, создание взялось за людей.

Левая рука короля безвольно висела вдоль туловища. Из плеча хлестала кровь.

― Вы совершили одну непростительную ошибку, ― просипел Грегори. Он приблизился к прилетевшей на помощь твари и погладил ее под клювом. Оставшийся в живых противник прижался к стене. ― Вы напали на Фондорию ночью.

Король легонько кивнул. Пернатое создание с белыми глазами заревело и копьем бросилось прочь. Перестали громыхать пушки, утихли и крики людей. Грегори подошел к нападавшему, рукой схватил его за горло и поднял над полом.

― Вы совершили ошибку, ― повторил король. И снарядом пустил врага в отверстии в стене.

Флора, пораженная жестокостью и силой отца, села. Ее трясло.

В тренировочный зал ввалилась стража. Два десятка крепких мужиков в доспехах с эмблемой в виде лабриса, с ними Мастер Эбигейл.

― Все закончилось? ― прошептала Флора.

Йамо помотал головой.

― Я думаю, это была разведка.

Король отмахнулся от Мастера и подошел к дочери.

― Ты цела?

У принцессы сжималось сердце от одного только вида ран на плече и груди отца. Она кивнула.

― Пап, с тобой ведь все будет хорошо?

― Не волнуйся. ― Король улыбнулся, но Флора заметила, как дрожат его ноги, и как дергается шея.

― Ты врешь…

― Все будет хорошо. Йамо, ― позвал он, ― хорошо постарался. Проводи, пожалуйста, мою дочь в ее покои.

― Конечно, ― сказал Йамо, не обращая внимания на протесты девушки. ― Ваше Величество, как скоро они вернутся?

― Сегодня можно спать спокойно, ― заверил его Грегори. ― Потеря разведчиков умерит их пыл. У нас есть три дня. Быть может четыре.

― А потом?

― Дадим им бой. Иного выхода я не вижу. Они объявили нам войну. И они получат достойный ответ.

Парню хватило объяснений. Флора тоже спорить не стала. Покидая тренировочный зал, Йамо с принцессой столкнулись с Мартой ― лучшим лекарем во всей Фондории.

«Теперь отец в надежных руках», ― чуть успокоилась Флора.

Едва Флора пропала с поля зрения, как Грегори повалился на пол. Тут же вокруг него выросла стража. Марта велела им расступиться и не перекрывать пути кислороду.

― Ты потерял слишком много крови, Грег…

― Знаю… Но я выкарабкаюсь. Рано мне помирать.

― Ты все такой же самоуверенный!

― Я попрошу вас обращаться на Вы к королю! ― вмешался Мастер Эбигейл.

― Все нормально, Эб, ей можно, ― просипел король.

― Мне можно, ― хихикнув, повторила Марта. Она достала из рюкзачка изогнутую иглу с ниткой и попросила помощника обработать спиртом раны на груди и плече короля. ― Ну и зачем ты храбрился перед дочкой? Ты же даже не знаешь, кто на вас напал.

Король стиснул зубы, когда иголка вошла под кожу.

― Что поделать, такова задача каждого родителя, ― быстро ответил он, словно бежал наперегонки с болью. ― Твердо стоять на дрожащих ногах и внушать, что все будет хорошо…

― А разве это не вранье? А, Грег?

― Нет, это не вранье… ― устало проронил король. ― Ты уж постарайся, Мар...

Сознание оставило Грегори.

Глава 25. Ты теперь другой

― Вкусная похлебка, ― заметил Смолл. Наверное, впервые в жизни его напрягала тишина. Уол молча жевал зеленый лук, Кристина топила сухарики в горячем чаю, а Кайрин спала. За окнами стояла глубокая ночь. Аркшаиты на случай возвращения Эта расставили по периметру селения людей, словно это могло как-то помочь...

― Это суп, ― резко ответила Кристина.

― Можно тише, она только уснула, ― шикнул Уол.

― Прости.

― Обычно Эты скоро возвращаются? ― спросил Смолл. Он взялся за края тарелки и залпом допил бульон, острый и чуть сладкий.

― По-разному, ― бросила Кристина. Давать развернутый ответ она не собиралась.

― Уол?

― Чего ты от меня хочешь? Крис уже все сказала. Наверняка предвидеть нельзя.

Смолл вздохнул.

― Все туманные такие неразговорчивые?

Кристина стрельнула в него ядовитым взглядом. Казалось бы, как читать эмоции по бездонно белым глазам? Оказывается не так уж и сложно. Когда зрячие злятся, их глаза темнеют, становятся серыми.

― Прости, ― сказал Смолл.

После горячих источников они с Кристиной совсем не ладили. Кто бы мог подумать, что нагая девушка без задних мыслей может учить плавать нагого мужчину? Смолл решил, что это намек. Прозрачный, прямолинейный. Он послушался совета отца и дал волю своей природе. А зря. «Уол говорил, что мы вместе. Но ты все равно пошел на это. Ты решил, что я шлюха, Смолл», ― тогда сказала ему Кристина. Ее слова до сих пор эхом гуляли у него в голове.

― Я что-то пропустил? ― нахмурился Уол.

― Так, ерунда. ― Кристина улыбнулась, пододвинулась к Уолу и шепнула ему что-то на ухо. Брови Уола взметнулись вверх.

― Мы не скоро, ― протянул он.

Они, держась за руки, засеменили по лестнице на второй этаж.

Смолл поймал себя на мысли, что мечтает, чтобы пол второго этажа обвалился.

Он уселся на кровать у ног Кайрин и облокотился о стену. Наросты на спине больше не чесались. Рядом на тумбе лежал фолиант в кожаном переплете. Заголовок на первой странице гласил: «История зрячих». Почерк был неразборчивый, некоторые слова читались лишь наполовину, но Смолл не жаловался. Без разницы, какой это язык. Без разницы, кто это написал. Читолюба ничто не остановит!

Усталость одолела Смолла на семнадцатой странице.

***

Сон после длительной бессонницы вещь приятная. Смолл сладко потянулся, ощущая боль в спине и плечах, и зевнул. Лежащий под ним фолиант соскользнул с кровати и с гулким хлопком шлепнулся на дощатый пол. На кухне стих звон посуды.

― Проснулся? ― донесся до Смолла голос Кайрин.

― Ага, ― вновь зевнул Смолл.

«Черт, хорошо я поспал. Очень хорошо».

Он встал и, пошатываясь, побрел на кухню.

На деревянной подставке на сосновом столе стоял небольшой котелок. Из него вовсю валил пар. Пахло мятой и чабрецом. Смолл плюхнулся на стул и зевнул еще раз.

― Кайрин, а где остальные?

― Они охотятся, ― девушка смахнула с лица золотую прядь, надела узорчатые варежки и разлила в фарфоровые кружки чай.

«Совсем не похожа на Уола, ― подумал Смолл. ― Нос маленький и прямой, глаза ближе расположены, тонкие губы».

― Что интересного узнал из книги? ― спросила Кайрин, пододвигая к Смоллу кружку. В хлебнице лежали еще теплые пирожки.

― Я уснул в самом начале, ― признался он. И укусил пирожок. ― С олениной?

― С угрем. Правда, что ты с Фондории?

Смолл так и застыл с приоткрытым ртом:

― Кристина рассказала?

Кайрин мотнула головой, выглядела она виноватой.

― Я подслушала. На горячих источниках. Мы обычно вместе с Крис купаемся, но в тот день она залезла в воду раньше меня. Я потом уже увидела вас и решила не мешать.

Смолл поджал губы: лучше бы ей рассказала Кристина.

― Я думаю, ты не виноват, ― продолжила Кайрин своим сопрано. ― Крис очень красивая девушка. Не каждый сдержится при виде такой. К тому же ты не местный. Она сама знает, что не должна была разгуливать перед тобой голышом. Как по мне, раздеваясь перед мужчиной, девушка дает разрешение на… ― Она залилась краской. ― На… Ну, в общем, ты понял!

Повисла неловкая тишина. Смолл с Кайрин заняли рты едой.

С улицы доносились крики людей и звонкие удары молотов. Аркшаиты восстанавливали разрушенные Этом дома. В родной для Смолла Туманной Долине люди не стали бы тратить свободное время на помощь другим. В Фондории каждый сам за себя. Попал в беду ― твоя вина, несчастный случай ― с кем не бывает. Оттого, наверное, люди там редко доживали до старости.

― Что ты собираешься делать дальше? ― поинтересовалась Кайрин.

― Отыщу брешь и вернусь домой.

Кайрин дернула было рукой, словно собиралась что-то сказать, но передумала. Смолл озадачено поглядел на нее.

― Вот вернешься ты домой, ― наконец решилась Кайрин, ― а что дальше?

― В смысле, что? ― не понял он. ― Увижусь с родителями... Поступлю в Академию Королевских Летунов, давно мечтал об этом. В конце концов, дом есть дом, там всегда лучше.

― Но ты ведь теперь другой.

― И что с того? Уверен, родители меня примут. Накричат, конечно, но примут. Я ж их родной сын. Брат, наверное, разозлится, мы с ним никогда не ладили. Но так даже веселей. Может он хоть возмужал чутка, а то тряпкой страшной был…

― А эта твоя Академия?

― А что она? Ты про мою странную ногу? Да что-нибудь придумаю и не с таким справлялся.

― Ты не понимаешь! ― воскликнула Кайрин. ― Ты не можешь вернуться в Фондорию!

― Крис мне уже рассказала, ― спокойно произнес Смолл. ― Существует всего одна брешь, ее найти крайне трудно и…

― Да нет же! Дело совсем в другом! Зрячий там не выживет. Там почти все для нас сплошной амбит. Солнце слепит, еда убивает, воздух делает слабее…

― Я аномальный, к тому же родом оттуда. Мне это не грозит. ― Смолл встал. Он отказывался в это верить. Не может он в течение двадцати четырех часов получить долгожданную надежду и тут же ее потерять.

― Грозит, ― подумав, сказала Кайрин. ― На тебя ведь подействовал яд смертняка.

Смолл мотнул головой, бросил «спасибо за еду», поспешил на улицу.

Солнечные лучи слепили. Смолл щурился, бормоча ругательства себе под нос. Он злился. В словах Кайрин была правда. Пугающая, жестокая, отталкивающая. Смолл никогда не станет прежним. Теперь он зрячий. Теперь ему не стать летуном. Теперь и в Фондории он навеки будет чужаком.

Стараясь заглушить мысли, Смолл ускорил шаг. Приятное сопротивление мягкой земли чуть успокоило. Призрачная нога при дневном свете сияла, словно была соткана вовсе не из тумана, а из серого кварца. Обманчивое видение даже заставило парня коснуться призрачной плоти рукой.

Но рука ощутила то же, что и прежде. Нечто твердое и в тоже время мягкое и пластичное. Подобное человек может испытать, ударив ладонью по воде. Смолл не понимал, как может стоять на чем-то столь непостоянном. Но его это не беспокоило. Редкий ребенок озаботится причиной возвращения умершего родителя. Он вернулся, остальное не так важно.

На верхушках сосен стояли дозорные. Они поднимались по узкой лестнице, прикрепленной к толстому стволу, и несли службу на небольшом прямоугольном деревянном выступе с подзорной трубой. Рядом со Смоллом пробежал один из них. Рослый мужчина в черном ватнике и просторных штанах на резинке, с луком за спиной.

― Скоро будут! ― закричал он, будто нарочно пытаясь сорвать голос.

― Понял! ― заметно тише ответили ему с сосны.

Мужчина кабаном понесся дальше. Смолл хмыкнул ему вслед.

За двухэтажными бревенчатыми домами и редко встречающимися башнями стоял решетчатый забор. Черный, с изысканными узорами. Смолл решил, что наткнулся на хоромы Сансариана, но потом заметил веху с табличкой. На ней золотой краской было написано «Территория посланников».

За забором виднелись дома из цветного камня: роскошные, с верандами и беседками, занятыми зрячими. Люди попивали чаи, отдыхали. Происходящее за пределами «Территории посланников» будто бы и не волновало их. Разрушенные дома восстанавливали и мужчины, и хрупкие женщины, и старики. Но, видимо, только не они.

― Знать, ― решил Смолл. ― Куда без них.

Он прогулялся по периметру забора, но не нашел ни входа ни выхода. Клетка?

― Ты чего здесь забыл? ― раздался за спиной раздраженный голос Кристины.

Смолл даже не обернулся.

― Что это за место? ― спросил он.

― Рай.

― Издеваешься?

― Да. Но не сильно. Это «Территория посланников».

Смолл указал на табличку.

― А, прости, забыла, что ты умеешь читать.

― Это ваша знать? Богачи? ― не замечая укола, спросил он.

Кристина хмыкнула.

― Почти. Они и правда, ни в чем не нуждаются. Но цена роскоши велика.

― Насколько?

― Посланники ― красивое название, маскировка. Эти люди и глупцы, и смельчаки одновременно. Они жертвенники. В случае нападения Эта, двое из них добровольно отдадут жизни.

― Как в тот раз?.. ― Смолл вспомнил нападение Эта. Тогда двое мужчин добровольно отдались чудищу.

― В тот раз стража Сансариана не успела их привести. ― Кристина стала рядом со Смоллом. ― Собой пожертвовали обычные люди, у них не было привилегий, как не было и обязанности погибать. Но у них была смелость, и они сделали свой выбор. Так что ты здесь забыл?

Смолл пожал плечами.

― Да вот, подумываю к ним присоединиться.

Кристина испытующе поглядела на него. Он не выдержал и улыбнулся.

― У тебя проницательный взгляд.

― Не жуткий? ― уточнила она.

― Жутким он был шесть дней назад.

― А сейчас?

― А сейчас, знаешь, есть в нем что-то очаровательное.

― Уши врут, или ты и правда сделал мне комплимент?

Смолл задрал голову. В небе с жутким ревом пронеслась крылатая туша. Птеракс. Смолл крепко сжал пальцы в кулак. Память обожгли образы мужей ночной вылазки: Джорджа, Эра и Вола. Их разорвали на части в лесу под Оустрейсом именно птераксы.

― Как вы приручили этих тварей?

Кристина вздрогнула.

― Почему сразу тварей?

― А как еще назвать этих крылатых бестий? Из-за птераксов погибли трое моих товарищей.

― Мне жаль…

― Тогда я был слаб, ― продолжил Смолл. ― Был один птеракс, которого я должен был убить. Я вогнал клинок ему в шею и прицепился к пернатой спине. Птеракс поднял меня на плато, и его там подбили. Он лежал в нескольких шагах от меня, беспомощный и мерзкий… Но я его пощадил, струсил, решил не рисковать. Будь у меня тогда призрачная нога…

Кристина молчала. Капюшон на ее вороновой накидке трепетался на ветру.

― Так как вы их приручили? Они что-то вроде домашнего скота?

― Что-то вроде… ― неуверенно протянула она.

― Вот вы где! ― крикнул запыхавшийся Уол, сбрасывая капюшон. ― Крис, ты забыла, зачем мы его искали? Сансариан просил предупредить его не высовываться. В поселение прибыли другие наследники.

― Так скоро? ― удивился Смолл. ― Разве их земли не находятся черт знает как далеко?

― У них транспорт соответствующий. Ты не заметил фениксов в небе? Это не наши. Сейчас не то время.

― Так вот как вы зовете этих тварей?

Уол резко подшагнул к Смоллу:

― Еще раз так назовешь, и я оторву тебе эту странную ногу!

― Уол, не надо, ― тихо попросила Кристина.

― Но…

― Я тебе позже все объясню. Сейчас нужно отвести Смолла домой. Хоть я и ненавижу кронпринца, но он прав. Смолл станет лакомым кусочком для любого наследника. Они его не за что не отпустят.

― Ладно, ― бросил Уол и передал Смоллу накидку. ― Идемте.

***

Уол с Кристиной знали, где и как нужно идти, чтобы остаться незамеченными, и без проблем доставили Смолла домой. На пороге их встретила взволнованная Кайрин:

― Слава Тедеушу, вы успели.

― Только не говори, что сомневалась в старшем брате? ― Уол пальцем ткнул ей под ребра, и она пискнула. ― Обед готов?

Кайрин замялась:

― Да… Но, я сомневаюсь, что он достаточно хорош. Кажется, я немного передержала картошку и пересолила рыбу. А еще…

― Ерунда! Уверен, из тебя получился отличный повар.

― Нет, мне далеко до Кристины.

― Знаешь, чего тебе не хватает, Кайрин? ― сказал Смолл. ― Веры в себя. Не надо сравнивать себя с кем-то другим. Каждый человек уникален. Ты удивительная, больше таких нет. Научись это ценить.

Он стянул сапог, ввалился на кухню и сел за стол.

― Я готов первым попробовать твою стряпню.

Девушка воодушевленно засуетилась. Смолл отметил про себя, что белый фартук очень ей к лицу. Кайрин семенила по кухни, раскладывая еду по тарелкам. Жаренная на костре рыба с красным мясом, картошка на углях и перец.

― Где вы берете картошку? ― поинтересовался Смолл. В Туманной Долине противные земляные черви вечно съедали посаженую картошку.

― Не поверишь, ― сказала Кристина. ― Она падает с неба в полную луну. Мы это явление называем картождь.

― Фух, ― выдохнул Смолл. ― Я думал, так случается только у нас в Фондории. Отец как-то рассказывал мне легенду о выкопанном картофеле. Якобы в далекой древности картошку выкапывали, представляешь?

― Не может быть! ― воскликнула Крис.

― Я ему так и сказал!

Кайрин залилась смехом.

Смолл попробовал еду. Картошка чуть подгорела, но рыба была восхитительной. Сочное, в меру соленое мясо. Он вытащил изо рта кость и улыбнулся.

― Великолепно. Давно ничего такого вкусного не пробовал. У секача похожее мясо. Только кости покрупнее.

― «Секача»? ― басом переспросил Уол.

― Ну, жук такой. Огромный. Размером с пони, ― Смолл задумался. ― Или чуть меньше. С острыми, как фондорийские клинки, жвалами. Разок хватанет тебя ― минус конечность. И то, это в лучшем случае. Я слышал кого-то из соседей как-то распополанили.

― Ты так ноги лишился?

Смолл невольно коснулся призрачной ноги под столом.

«На месте».

― Нет, там было другое. На самом деле глупо все получилось…

Он рассказал им про приключения с Флорой. Про тетушку Балгани, про нападение земляного хищника, про плен у бандитов и про попадание в Оустрейс. Все это словно произошло с ним в другой жизни. Принцесса Флора казалась призраком ― очаровательным, притягательным, но таким далеким. Тетушка Балгани ― рядовым книжным злодеем, бандиты и хищник ― частью пути героя, попадание сюда ― сном. Его прошлая жизнь теперь была всего лишь историей. Опасной, интересной, но уже рассказанной.

― И правда, глупо, ― согласилась Крис, когда он закончил. ― Как ты мог не заметить, что твои стопы гниют? Они же должны страшно болеть.

― Они и болели. Но было не до этого. Все вокруг чужое. Сплошной шок. Я старался выжить. Наказанные, странный город, Фондория ― выдуманная страна… Это слишком для семнадцатилетнего парня.

― Семнадцатилетнего? ― Уол поперхнулся. ― Ты выглядишь почти на тридцатку. По самым притянутым стандартам слепых.

― Мне почти восемнадцать. На днях стукнет. ― Смолл коснулся бородки. ― Если ее сбрить, я стану совсем зеленым. А вам, кстати, сколько?

Кристина с Кайрин переглянулись.

― Только не говорите, что и в этом мире у девушек не принято спрашивать про возраст.

― Дурацкие у вас законы, ― отметила Кристина.

― Так сколько тебе?

― Какая разница? Тебя это не должно волновать.

― И не волновало, пока ты не сказала. Так сколько?

― Ей… ― начала Кайрин, но Кристина ее перебила:

― Замолчи! Если я не хочу говорить, так и ты помалкивай!

― А что в этом такого? ― искренне удивилась Кайрин. ― Мне двадцать три, Смолл. Не верится, что я старше тебя.

― Мне тоже, ― кивнул Смолл. ― Ну раз тебе за двадцать, Кристине, должно быть, далеко за пятьдесят.

― Вот как ты думаешь?! ― вскинулась Крис.

― Думаю, ― подтвердил он.

― Крис, не заводись, ― вмешался Уол. ― Он же тебя провоцирует.

Смолл не провоцировал. Учитывая ее уровень боевой подготовки и жестокости, он бы дал девушке лет шестьдесят. Ведь Сансариану триста с хвостиком. И неважно, что он выглядит на тридцать. Не стоит обращать внимание на внешность зрячих. Они слишком медленно стареют.

― А тебе, Уол, сколько? ― спросил Смолл.

― Сорок два.

― Ну у вас с Кайрин и разброс!

― Если вдруг кто спросит, сколько ей, ― Уол перешел на шепот, ― отвечай тридцать.

― Почему? ― не понял Смолл.

Ответила Кайрин:

― Я не законнорожденная. Рожать детей запретили тридцать лет назад.

В дверь постучали. Кристина с Уолом настороженно переглянулись. У зрячих не принято ходить по гостям. Последний визит в их дом закончился наказанием старика Вэда.

― Я открою, ― шепнул Уол. Его правая рука легла на ножны.

Кайрин вжалась в стул. Костяшки на ее тонких пальцах побелели.

«Пришли не за ней», ― пронеслось в голове у Смолла, когда на кухне показались трое мужчин в черных кожаных нагрудниках. Бледное лицо одного из них Смолл помнил отчетливо и вряд ли когда-нибудь забудет. В день нападения на Оустрейс Смолл вогнал клинок ему в грудь.

― Он пойдет с нами, ― холодно сказал мужчина.

― За что? ― Кристина встала, но Уол жестом усадил ее обратно.

― В последнее нападение на Оустрейс среди слепых был одноногий зрячий. Предатель. Потрошитель. Он обезглавил больше тридцати наказанных и едва не убил двоих из стражи наследницы Химии. ― Мужчина пальцем указал на Смолла: ― Сейчас он сидит за вашим столом.

У Смолла по телу пробежал холодок.

― Это какая-то ошибка, ― сказал Уол, и Кристина поджала губы. ― Он стал зрячим семь дней назад. А до этого вообще находился в другом мире… Он родом с Фондории.

― Это он вам наплел? Он опасный преступник, на которого не действует даже рука правосудия. Аномальный. Никто не знает наверняка, как много жертв на его совести.

― Да семь дней назад я даже не знал, что туманные бывают разумными! ― не выдержал Смолл.

― Ты хочешь сказать, что никого не убивал? Не отрезал головы у наказанных? Не вгонял кинжал в грудь моему товарищу? ― Мужчина обнажил клинок.

Кристина, Уол и Кайрин посмотрели на Смолла.

― Нет, это правда, ― сознался он. ― Но я тогда не был одним из вас. Мы были врагами, и я просто защищал своих.

― Ты уже тогда был зрячим! Я видел твои глаза!

― Зачем ты врешь? ― Смолл вскочил. Его тут же окружили. ― Какая тебе от этого выгода? Я задел твое самолюбие или перед вашей группой просто поставили задачу привести меня любой ценой?

― Это мой долг как зрячего. ― Стражник вытащил из-за пояса черные наручники. ― Оберегать наш народ от таких как ты.

Смолл огляделся, оценивая свои силы.

«Вступить с ними в бой равноценно признанию собственной вины, ― подумал он. ― Да и вряд ли мне удастся сладить сразу с тремя. Тем более с этим жалким оружием. ― Смолл незаметно спрятал вилку в задний карман брюк. ― Убежать ― тоже та еще идея. Дозорные повсюду. Меня вмиг поймают. Остается только одно…»

― Я пойду с вами при условии, что увижусь с наследницей Химией, ― сказал Смолл.

― Ты не в том положении, чтобы выдвигать условия! Руки сюда! ― рявкнул страж за спиной.

― Вы ведь заметили мою призрачную ногу?

― Руку, говорю, давай сюда, ― повторил страж тише.

«Подействовало».

Смолл вытянул руки за спиной. Щелкнули наручники. Стражник потянул его за плечо в сторону выхода. Не резко, аккуратно. Как будто провожал ребенка на улицу.

― Я позволил вам надеть на меня наручники, ― произнес Смолл, стараясь придать голосу грозность. ― Но я могу в мгновение ока порвать их на части. Так что мы заключили уговор. Сообщите наследнице Химии, что у меня есть интересная ей информация.

Кайрин встала со стула. Смолл одарил ее улыбкой.

― Порядок, ― сказал он. ― Разберусь.

― Ты ведь мог убить моего брата, Брэди… ― прошептала Кристина, и внутри у Смолла все похолодело. ― Скажи честно, когда мы с Уолом поймали тебя во время стоянки наказанных, ты ведь не собирался их всех поубивать?

У Смолла больно кольнуло в груди.

― Я бы и не смог. Их было слишком много.

― Не задерживайте нас, девушка!

Кристина не заметила угрозы стражника:

― А если бы ты там встретил одного Брэди? Ты бы его?..

Смоллу стало еще больнее. Семь дней назад он бы, не раздумывая, убил любого встреченного туманного. Тогда он считал, что поступает правильно и спасает человечество от страшной болезни. Отчасти так оно и было. Только вот зрячие оказались никакой ни болезнью, а другим народом, представителями иной расы.

― Да, ― ответил Смолл. Никогда слова не давались ему так тяжело. ― Я бы его убил.

Кристина отвернулась.

Опустошенный Смолл в наручниках, окруженный стражей наследницы Химии, покинул дом. Дверь скрипнула. Едко. Словно само здание прыснуло в него яд.

Глава 26. Отбросы мира зрячих

В сырой, пропахшей рвотой кибитке нечем было дышать. Мало того, что брезент совсем не пропускал свежий воздух, так стража еще и не разрешала заключенным выходить даже для того, чтобы облегчиться. В трясущемся кузове один мужик за другим клал в штаны.

Смолл теснился в углу. Он прятал нос за воротом рубахи и мысленно считал до десяти. Снова и снова. Его тошнило. Кислая, жгучая рвота волной подступала к горлу, но Смолл усилием воли возвращал ее обратно в желудок. Раз за разом кибитка наскакивала на кочки, и очередной преступник блевал. Редкие остановки только все ухудшали. Человеческий организм ― странная вещь, способен привыкнуть ко всему, но страшно противится каждому изменению.

«Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять».

Попав сюда, Смолл рассчитывал сразу же показать всем свое превосходство, запугать призрачной ногой и рассказами о лихом прошлом. Но измученным зрячим не было до него дела. Он тогда еще подумал, что ни за что не станет таким же жалким: с потухшим взглядом, мокрыми штанами и полным бессилием.

Несколько часов спустя Смолл понял, что ошибался. Все вокруг подавляло человеческое естество. Разум гас, эмоции тухли, сила воли засыпала; ты превращался в безликую марионетку и забывал, что значит быть свободным.

«Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять».

Кибитка резко затормозила.

На Смолла навалились сидевшие спереди мужики. Один головой зарядил под подбородок, другой локтем в живот, третий плюхнулся на призрачную ногу. Смолл ничего не почувствовал. Боль, словно комар, попискивала где-то очень далеко. Ее заглушал прежний счет в голове:

«Один. Два. Три. Четыре. Пять…».

Смолл не перестал считать, даже когда его выпроводили наружу и повели вдоль холщовых шатров. Солнечные лучи слепили. Жужжание не мешало. Стражи остановились у длинного серого барака и потянули за черную тесемку ― оповещающий сигнал. Шею Смолла пронзила жгучая боль. Он дернул головой и смахнул мохнатого шмеля.

― Зараза! ― Яд насекомого привел его в чувство, заглушил счет в голове.

― Молчать! ― велел стражник.

Смолл согнулся пополам: больше терпеть он не мог. Рвота, все это время теснившаяся в животе, травившая организм, маленьким желтым ручейком потекла по зеленой траве. В мыслях заметно прояснилось.

Стражник тупой стороной копья ткнул Смоллу под ребра.

― Я не разрешал тебе опустошать желудок!

Скованные за спиной руки напряглись. Смолл не мог освободиться, но черный нагрудник об этом не знал.

― Еще раз ткнешь, ― тихо сказал он. ― И я разорву тебя на части.

Следующий удар копьем пришелся в челюсть. Ослабшее, затекшее тело не позволило Смоллу увернуться. Из рассеченной губы хлынула кровь.

― Я сказал, МОЛЧАТЬ! Гнида!

― Понял, ― прошептал Смолл. И плетью выбросил вперед призрачную ногу. Удар получился медленным. Стражник выставил перед собой копье, но туманная плоть прошла насквозь. Ошарашенный мужчина, схватившись за живот, повалился на землю. Прибежал его напарник ― тот, с которым Смолл заключил уговор, ― и шепнул ему что-то на ухо. Черный нагрудник кивнул.

― Сегодня твой день, ― сказал он, поднимаясь. ― На твоем месте, предатель, я бы надеялся на попадание в Застывший Город. Здесь у тебя появился враг.

― Как страшно, ― парировал Смолл, ощутив, как тело атакуют ледяные мурашки. Прекрасно! Он попал, черт знает куда, и уже обзавелся врагом. ― Скоро я увижусь с наследницей Химией?

― Два дня в том дерьме ждал. Подождешь еще сколько нужно. Тебе теперь незачем торопиться. ― Стражник зашел в барак, оставив двенадцать заключенных без присмотра.

― Черт! ― ругнулся Смолл. ― Два дня потерял.

― Ты зря так с ним, ― сказал хилый старик с красным шрамом на все лицо. Смоллу хватило семи дней знакомства со зрячими, чтобы понять, что шрамы на их теле способен оставить только амбит. ― Я слышал, у этого тут все схвачено. С ним и подружиться можно, хорошая стена будет, Большие не станут сильно бить.

― Я и сам справлюсь.

― Не уверен, что тебе даже проклятие Лелеуша поможет.

― Проклятие?

― Ну не дар же! ― старик криво дернул головой. ― Чем, кстати, похвастаешься?

― В смысле? ― не понял Смолл.

― Тебя за что загребли? Отравил любовника девушки? Изнасиловал замужнюю? Иль кого убил?

― Последнее.

― Я тоже, ― обрадовался старик. ― Приятно видеть коллегу, так сказать, по ремеслу. Я так глупо попался, самому стыдно. Забыл голову соседки закопать. Черныши нагрянули, а ее милая, но чуть сгнившая моська, лежит у меня в погребе. Представляешь?

Смолл кивнул.

― А зачем ты отрезал ей голову?

Старик безумно улыбнулся, обнажая пожелтевшие зубы:

― Это весело. Мне особенно нравится смотреть, как девушки корчатся от боли, когда я им ногти вырываю. Или засовывая отрезанный палец…

На Смолла накатила дурнота:

― И много раз ты… веселился?

― Ну, пару раз в год. Иногда больше.

― Давно?

― Лет двести уже! Эй, дружок, чего ты так побледнел? Ты ж недавно проблевался…

Смолл посмотрел на остальных десятерых преступников. Хилый, безобидный на вид старик оказался серийным убийцей. Чего ждать от других? За что здесь они?

Смолл поднял голову к небу, вспоминая беззаботную жизнь в Туманной Долине.

«Куда я попал?»

***

Смолла с другими заключенными перепоручили надзирателю Вогу ― лысому великану с кривым подбородком. Он отослал стражников наследницы Химии и в одиночку завел двенадцать преступников в свой барак. Там пустовали сотни двухъярусных коек. Вог уселся на одну из них и жестом предложил сделать то же другим.

― Это проверка, ― шепнул старик, ― хочет найти работу для Больших.

Никто из заключенных не рискнул сесть.

Надзиратель одобрительно кивнул и повел их дальше. Как оказалось, темница располагалась под бараком, в нее вел просторный люк. Вог велел заключенным прыгать вниз. Смолл недоверчиво глянул в темное отверстие без видимого дна и мотнул головой.

«Это глупый риск. К тому же есть лестница. Очередная проверка?»

Один из мужиков, тот, что был почему-то без наручников, решил схитрить. Прыгнул вниз и уцепился за лестницу. Вог снес его ударом колоссальной ноги. Преступники народ понятливый, схватывают налету. Дважды повторять им нет смысла. Они тут же бросились исполнять указание. Как бы глубоко там ни было ― лучше прыгнуть, чем полететь вниз.

Когда очередь дошла до Смолла, Вог его остановил:

― Ты можешь спуститься по лестнице.

Смолл недоверчиво кивнул ― это в наручниках-то? ― и прыгнул вслед за остальными. Падение длилось меньше секунды. В ноги ударили мягкая земля и редкие камни. Смолла тут же дернули за плечо назад.

― Отойди! ― воскликнул кто-то. ― Ни то прибьет!

― Да…

Когда все спрыгнули, Вог свистнул, и трое нагрудников сняли со светильников плотные чехлы. Смолл огляделся. Два прохода спереди и по одному слева и справа. На потолке и стенах ― паутина, а из трещин в черном камне выглядывают усатые жуки. Милое местечко.

Последним спустился надзиратель.

― Сколько полегло? ― спросил он.

― Один, ― ответил старик со шрамом. ― Вы ему шею сломали.

― У меня в последнее время со слухом проблемы. Повтори-ка!

Старик понял намек:

― Один случайно соскочил с лестницы и неудачно приземлился.

― Надо же! Вот неуклюжий! ― воскликнул Вог. ― Я попрошу Большого вправить ему шею. А тебе… ногу.

― Но у меня все в порядке с ногой!

Вог приблизился к нему и ступней зарядил в колено. Хруст разлетелся по сырым коридорам. Старик скорчился на земле, с трудом подавляя вопль. Его колено вдавилось внутрь, выгнув до неузнаваемости ногу.

― М-мм-мм…

― Ась? ― наклонился надзиратель. ― Твои жертвы так же мычали, а? Или разрешал им кричать?

Старик испуганно замотал головой.

― Большие с нетерпением ждут тебя. Я прослежу, чтобы ты остался здесь до самой смерти. ― Вог выпрямился и взглядом широких белых глаз обвел заключенных. ― Все вы попали сюда не просто так. Это место худшее из худших. И я худший надзиратель из всех, что могли вам попасться. Я не просто так показал вам, что койки и лестница теперь не для вас. Вы отбросы мира зрячих. На ваших руках кровь сотен невинных людей. И вы за это заплатите. Все то, что вы делали с другими на свободе, здесь будут делать с вами. Это я вам обещаю.

Надзиратель скалой возвысился над Смоллом.

― Этого я сам провожу, ― сказал он. ― Остальных распределите по камерам.

― Есть! ― отозвались нагрудники.

Вог выбрал левый проход, Смолл поплелся следом, с удивлением осознавая, что уважает надзирателя и считает, что тот поступает правильно. «Есть люди недостойные смерти», ― прочитал он как-то в книге Иелигеля Ваншона. Тогда эти слова показались ему странными. Как может человек быть не достоин смерти? Но безумный старик, совершивший несчетное число диких убийств забавы ради, переубедил его. Таким нет места на том свете, это будет слишком милосердно для них, они должны заплатить за своим преступления.

― Почему ты прыгнул? ― спросил надзиратель, притормозив.

― Кандалы на запястьях за спиной удивительно мешают спускаться по лестнице.

― Я бы их снял, но ты не просил.

― А сейчас снимешь?

― Поздно уже.

― Я так и подумал, ― сказал Смолл. ― А тогда не захотел завести одиннадцать новых врагов. И… вряд ли ты мне это предложил по доброте душевной. В таких местах как это, за все нужно платить.

― Разумно, ― кивнул великан. ― Откуда у тебя эта нога?

― Не знаю. Она просто появилась.

― Ничего просто так не появляется. ― Вог повернулся к Смоллу. ― Я понимаю твой поступок. Наказанные страдают. Все говорят о том, что прикосновение проклятой руки правосудия лишает сознания. Это ложь. У наказанных сознание отрывается от тела. Они все видят, все понимают, но не могут подчинить себе тело. Почти как заключенные в Застывшем Городе, только вот у наказанных нет шанса на спасение. Когда-то и я хотел из жалости и сострадания к ним лишать их жизни.

Смолл молчал. Ни о какой жалости к этим людям с неестественными движениями он тогда и не думал. Перед ним были враги человечества, и он, не колеблясь, убивал их.

― Но те времена далеко позади, ― продолжил надзиратель. ― Будь моя воля, ты провел бы годик-другой в Застывшем Городе и вернулся бы к прежней жизни.

― Что такое «Застывший Город»? ― спросил Смолл.

― У тебя хорошо получается притворяться идиотом, ― хохотнул Вог. ― Я вот что хотел тебе предложить. Я знаю людей, которых очень заинтересует твоя аномальность. Если ты хочешь быстро свалить отсюда ― лучше варианта нет.

― И в чем подвох?

― Они попросят тебя присоединиться к ним.

― А если я откажусь, вернусь снова сюда?

― А ты весельчак! ― воскликнул надзиратель. ― Это серьезные люди. Они не принимают отказов.

― Тогда мне это не интересно.

― Не обдумав, рубишь с плеча, да? Импульсивность тебя погубит. ― Вог двинулся дальше по коридору. Смолл не отставал. Освещения настенных факелов было недостаточно ― словно капля бульона после длительного поста. Надзиратель остановился у железной двери в царапинах, снял ржавый замок и трижды постучал.

― Иду! ― пробасили за дверью. Глубокий, грубый голос насторожил Смолла. Его обладатель ― не меньше восьми футов ростом ― очень скоро показался в дверном проеме.

«Большой. Так вот о ком говорил тот старик?» ― подумал Смолл, глядя на широкую волосатую грудь.

― Принимай гостей, Тед, ― велел Вог.

― Чо с ним делать? Только насиловать или только бить? Или все вместе? Мне в целом без разницы. Так чо?

Смолла на секунду взяла оторопь. Громила с голым торсом спросил это так непринужденно, словно речь шла о быте. Но затем растерянность Смолла быстро сменилась гневом.

― Если вырос крепеньким, значит все можно? ― Смолл пальцем указал на призрачную ногу. ― Будешь угрожать мне, засуну ее тебе в задницу, понял? И она влезет, уж поверь!

Вог с Тедом залились смехом. Редко им доводилось слышать подобные заявления.

― А он смешной, ― заметил Тед, тыкая длинным, с небольшую морковь, пальцем в Смолла. ― За чо он здесь?

― Наказанных убивал.

― Чо так скучно? С ним даже работать не надо.

― Он здесь ненадолго, ― сказал Вог. ― Верно, Смолл?

― Хочешь запугать меня?

― Это не запугивание. Это реальное положение дел.

― Я не хочу присоединяться, черт знает к кому, без права отказаться!

― Кто такой «чорт»? ― спросил Тед.

― Понял-понял, ― кивнул Вог. ― Но ты все же подумай. Я слышал, ты хочешь увидеться с наследницей Химией. Дерьмовая идея. Честно. Если, конечно, ты не собираешься стать ее рабом-марионеткой.

― Кто такой «чорт»? ― громче повторил Тед.

― Воплощение зла! Лелеуш ваш! ― раздраженно бросил Смолл Большому и обратился к Вогу: ― Что ты имеешь в виду?

― Ты молодой, стройный… Наверняка, она определит тебя в телесного раба. Будешь доставлять ей удовольствие. ― Вог криво улыбнулся. ― Звучит заманчиво, да? Но только на первый взгляд. Я слышал о том, что она просит ей делать… Страшное унижение. На такое ни один мужик в здравом уме не пойдет.

― Это лучше, чем сидеть в наших камерах, ― заметил Тед, расчесывая до красноты грудь. ― Жить между ног у бабы всяко лучше, чем между ног у мужика. Тем более у такой бабы, как она.

Смолл поежился. Былая уверенность в том, что он сумеет убедить наследницу в своей неповторимости, заколебалась. Если у этой озабоченной женщины только развратное на уме... Смолл не собирался становиться ее личным рабом и не хотел оставаться в темнице. Здесь он долго не протянет. Надзиратель, не колеблясь, калечит заключенных, потому что знает об их ускоренном исцелении. Смолла боги тумана этим обделили. Если бы Вог сломал шею ему, а не тому мужику, все бы закончилось смертью.

― У меня есть чем торговаться, ― произнес Смолл, убеждая больше самого себя, чем надзирателя. ― Моя аномальность будет интересна и ей.

― Да никто и не сомневается, ― хмыкнул надзиратель и рукой показал в камеру. ― Заходи. Тебе придется подождать встречи с ней. Вряд ли у нее прежде был раб с такой необычной ногой.

Смолл вошел в душную камеру и огляделся. Черные каменные стены, тусклый светильник и грязная кровать. Тед грузно плюхнулся в нее. Сзади щелкнула дверь.

― Чо не садишься?

― А где вторая койка? ― нахмурился Смолл.

Тед захохотал.

― «Вторая койка»? Многого хочешь. Ты будешь спать на койке, только если я захочу воспользоваться тобой. А сейчас садись вон в тот угол, ― он толстым пальцем указал в другой конец камеры. Там в стене сквозилось отверстие в один кирпич. ― Я сегодня в толкан еще не ходил. Уберешь за мной.

― Нет, ― твердо сказал Смолл. ― Сам будешь убирать.

― Ха, ну да. Сам буду убирать... Ты все еще не понял куда попал? Пацан, ты тут никто, закрой хлебало и делай, чо сказали. Иначе будешь наказан.

Смолл стиснул зубы. Запястья за спиной уперлись в наручники. Проклятый надзиратель их не снял!

― Я тебя предупреждал.

― И чо ты сделаешь? ― пробасил Тед. ― Попробуешь меня побить? Ну если так: сразу поворачивайся за...

Два быстрых шага. И вот Смолл уже в прыжке летит на Теда, как копье, выставив перед собой призрачную ногу. Великан распахивает от удивления глаза, такой наглости он не ожидал, и в последний миг успевает закрыться руками. Но нога проходит сквозь живой щит и кувалдой вонзается в грубый подбородок. Тед затылком ударяется о стену, его скрючивает, он теряет сознание.

«Как и в тот раз, ― подумал Смолл. ― Туман становится материальным тогда, когда мне это больше всего нужно».

Он ногой столкнул Большого с кровати. Из кармана пыльных желтых брюк Теда выпала охапка ключей. Смолл сел на пол, неуклюже дотянулся до ключей и стал проверять. Пятый ключ подошел.

― Так-то лучше, ― блаженно выдохнул Смолл, потирая опухшие запястья. Он надел наручники на запястья Большому и взгромоздился на вонючую койку. Белье и подушка напрочь пропахли потом, мочой и еще чем-то кислым, неприятным.

Смолл оставил только матрас. Простынкой обмотав Теду ноги, он лег на бок и мгновенно уснул.

Глава 27. Орфаинцы

Флора уже третий час беспокойно ворочалась в кровати. Сон не приходил. Уставшее тело молило об отдыхе, но мысли не утихали. Грохот взрывов, крики и вопли раненных, лужи крови, бородатые хищники, странное пернатое создание ― такое не забыть. Она снова и снова вспоминала момент, когда пустила стрелу в шею орфаинца, и всеми силами убеждала себя, что поступила правильно.

«У меня не было другого выхода. На войне либо ты, либо тебя».

Йамо шевельнулся в кресле, рукой задев металлическую кружку. Кружка упала, звон заставил принцессу сжаться. Последние два дня ее пугали все резкие звуки. Она боялась оставаться одна, с опаской выглядывала в окна, всюду таскала с собой лук, а вчера едва не пустила стрелу в стражника, несшего доспехи пойманного орфаинца на склад. Флору остановил Йамо. Он по просьбе короля Грегори стал ее телохранителем.

Йамо зевнул, пальцами потирая веки, и приподнялся.

― Прости, что разбудил, ― сказал он, поднимая кружку. Синяки под глазами Флоры его насторожили: ― Ты ведь спала?

― Немного…

― Врешь, ― вздохнул Йамо. ― Бессонница любого изведет. Впереди нас ждут тяжелые сражения, ты должна быть в лучшей форме.

― Отец все равно не пустит меня в бой, ― глухо сказала принцесса, садясь.

― И правильно сделает! ― поддержал Йамо. ― Ты давно в зеркало смотрелась?

― Могу то же спросить и у тебя, ― парировала она. ― У тебя на лице отпечаток усталости. Сколько ты спал за последние два дня?

― Больше чем ты.

― Синяки вокруг твоих глаз с этим поспорят.

― Это не синяки, а косметический прием. Так я выгляжу грозным и мужественным.

Флора слабо улыбнулась.

― «Косметический прием»? Такого словосочетания даже нет.

― Ну и пусть. Что мешает придумать новое. ― Йамо чихнул. ― Дело говорю. Нос не врет.

― Не знала, что ты веришь в такую глупость.

― Благодаря такой глупости я появился на свет.

Богатое воображение девушки заставило ее покраснеть.

― Отец сильно чихнул в баре, ― продолжил юноша. ― Ну, прям очень сильно. Его голова повернулась налево. Он открыл глаза и увидел маму. Любовь с первого чиха, так сказать. ― Йамо посмотрел на принцессу. ― Хм. Ты, я так понимаю, подумала о чем-то другом?

― Не понимаю о чем ты.

― Все ты понимаешь, ― улыбнулся Йамо.

Флора отвернулась не в силах выдержать его буравящий взгляд.

― А теперь еще и отвернулась. Точно понимаешь!

― Ничего я не отвернулась!

Йамо захохотал:

― Ну да…

― Я просто решила посмотреть в окно. ― Сердце у Флоры скакнуло в груди, и скакнуло еще раз, когда Йамо поймал ее взгляд. В животе стало горячо.

― Ага, ― сказал Йамо. ― И заодно покраснела.

― Прекрати! Чего пристал?

― Ты забавная, когда препираешься. Твой отец просил, чтобы я не оставлял тебя одну. Но мне нужно принять ванну…

Горячая волна окатила девушку с ног до головы. Бедра напряглись, грудь стала покалывать. Боясь, что голос прозвучит неуверенно, Флора пару раз кашлянула.

― Хорошо. Но я буду сидеть в трех шагах от тебя, и ты повернешься ко мне спиной. И когда я буду выходить из ванны, ты не станешь подглядывать. А еще, когда я буду раздеваться, ты крепко закроешь глаза. Очень крепко. Если замечу, что пялишься ― убью.

Карие глаза парня забегали. На юном угреватом лице выступил румянец.

― Вообще-то я хотел, чтобы ты подождала здесь, пока я воспользуюсь твоим бассейном. Ну, если ты хочешь, чтобы мы приняли ванну вместе… ― Кадык Йамо на миг исчез. ― Я, в общем, не против.

Флора поняла свою оплошность. Ей безумно захотелось убежать, спрятаться от этих карих глаз за толстенной стеной или вернуться в прошлое и прикусить до крови язык.

«Дура! Он ведь даже не договорил! Ну и почему мой язык бежит впереди головы?!»

― Эм-мм… Ну, тогда идем? ― спросил Йамо.

― Нет! Я против! ― выпалила Флора. ― Ты можешь и сам сходить туда!

― Но ты же только что говорила...

― Забудь. Я не правильно тебя поняла.

― И все же ты была согласна…

― Иди уже! Хватит мозолить мне глаза! ― попросила она.

Йамо хмыкнул.

― Как скажешь.

― Что еще? Чего ухмыляешься?

― Да, так, ― бросил он, открывая дверь в уборную принцессы. ― На самом деле ты все правильно поняла.

Как только Йамо скрылся, Флора выскочила на балкон. Приятное горячее чувство расползалось по всему телу. Ни влажный ночной воздух, ни серебристое мерцание звезд, ни ледяные перила не могли потушить это пламя. Природное естество встало на дыбы. Флора уперлась спиной в холодную стену, ее левая рука залезла под майку и схватила грудь, а правая скользнула ниже пупка. Принцесса целиком отдалась ощущениям.

Тем временем в другом конце замка король Грегори Фондорийский Седьмой ожидал прихода лекаря. Сорок восемь часов в кровати, никаких резких движений, на завтрак и обед обязательно овощи, перед сном ― жалкая треть рюмки вина, такое выдержит не каждый правитель. Даже тяжелораненый.

Раны, оставленные на груди у Грегори когтями бородатого хищника, зудели, словно бинты были пропитаны морской водой. Король сел в кровати, облокотившись на подушку, и глянул в окно. Яркий свет настенных ламп не позволил что-либо рассмотреть.

― Темное пятно, ― проговорил Грегори. ― И в не спокойный час спасет вас сия чернота ночи и серота тумана.

В дверь постучали ― два легких удара ― и, не дожидаясь ответа, вошли три молоденькие девушки в белых халатах, ведомые Мартой Фонберт ― по словам многих, лучшим лекарем во всей Фондории. Полненькая низенькая дама с наполовину обгоревшим лицом села на стул возле короля, скрестив короткие ноги.

― Ты не выглядишь довольным, ― сказала она.

― Тяжело улыбаться, когда война дышит в затылок.

― А вдруг они не вернуться? Может разведчики доложат, что наше Древо непреступно…

― Ты не глупа Марта, ― произнес король, ― знаешь же, что вернутся.

― Вернуться, ― согласила она. ― Но иногда вера это все, что у нас есть. Мастера ведь не справились…

Грегори покачал головой.

― Мастера сделали все, что могли. Нельзя подготовить молодежь к тому, чего не было триста тридцать два года.

― Ты слишком часто вступаешься за них, ― заметила Марта. ― Почему?

― Я думал, ты знаешь. Я лично их тренировал.

― Смотрите! И тут постарался. ― Марта хихикнула. ― Грег, есть хоть одна сфера в Фондории, в которой ты бы активно не поучаствовал.

― Я король, ― напомнил Грегори, ― и это моя обязанность.

― Единственная твоя обязанность ― раздавать приказы.

― Скажи, что ты на самом деле так не думаешь. Не хочу портить о тебе мнение.

― Ой, да порти! ― воскликнула она. ― Я действительно так думаю. Ты расширил свои обязанности до морских пределов. Готова поклясться, нет таких больше людей. Любой другой на твоем месте поступил бы иначе.

― Значит, хорошо, что я этого другого к трону не подпущу.

― Ты не вечен, Грег, когда-нибудь придет и твой час.

― Когда он придет, я буду готов.

― Все такой же самоуверенный!

Пока Марта сменяла бинты, в покои короля заглянул Роджер Баркалинстер. Командир королевских летунов доложил о полной готовности всех родов войск к возможному наступлению противника. Он был краток и лаконичен, как и всегда, но Грегори все же заметил в нем небольшую перемену. Прежняя хладнокровность Роджера уступила место озабоченному огню. Когда он говорил, что сделает все, чтобы защитить Фондорию, его глаза горели.

― Ты нашел свой якорь? ― спросил король баритоном.

― Нашел, Ваше Величество, ― поджав губы, ответил Роджер.

― Рад этому. Надеюсь, мне доведется познакомиться с ней лично.

Роджер кивнул. Посмотрел на лекаря, снова на короля. В его взгляде заплескалось беспокойство.

― Ваше Величество, армию раздирают сомнения, ― начал он.

― Продолжай.

― Два дня назад на нас напали орфаинцы. Напали с воздуха на бородатых хищниках. Их страна находится в перьях езды от нас, за Бешенным морем. Согласно исследованиям Знающего бородатые хищники там не обитают. Мне известно, что пару сотен лет назад фондорийцы приручили практически всех особей. Откуда у врага так много хищников? Дозорные заметили сотни таких. И мы с уверенностью можем сказать, что в следующем нападении их будет гораздо больше.

Король тяжело вздохнул.

― Это наша ошибка. Двести пятьдесят три года назад мы подарили иноземцам десять детенышей, ― сказал он. Марта закончила возиться с бинтами, но уходить не спешила. ― Тогда это был простой обмен дарами. Они привезли нам годовые запасы утцевого дерева, и мы решили отплатить им той же монетой. Отдали ценнейший товар из всех, что имели, ― бородатых хищников. Одна самка может родить до сотни детенышей. У них было время, чтобы расплодиться.

― Было, ― согласился Роджер. ― Ваше Величество, дозорные также заметили в небе странных пернатых созданий. Быстрых, как ветер, с клювом, способным на части разорвать стальную броню и когтями, острее наших клинков…

― Это фениксы, ― просто сказал король.

― Фениксы? Почему я прежде о них не слышал?

Марта понимающе кивнула:

― Грег, даже я не знаю, что это за создания…

― Это к лучшему. Вам достаточно знать, что они нам не враги.

― Но, Ваше Величество, несколько из них напали на наших людей, разрушив часть оборонительных сооружений! ― воскликнул Роджер.

― Этого не может быть, ― спокойно отозвался Грегори. ― Я знаю, о чем говорю. В небе было семь фениксов. Ровно семь. Никто из них не стал бы нападать.

Роджер помрачнел.

― По словам людей в небе было больше десяти таких…

― Ты сам их видел? ― спросил король.

― Нет.

― Людям свойственно преувеличивать. Война способна любого сбить с толку. Они обознались. ― Грегори махнул рукой в сторону выхода. ― Ты можешь идти.

Командир королевских летунов колебался.

― Я сказал: ты можешь идти! ― настойчивее повторил Грегори.

― Как скажите. ― Роджер поклонился и покинул покои короля.

Марта громко выдохнула, поправив на плечах шерстяную накидку.

― Ты тоже можешь идти, ― сказал король.

― И оставить тебя наедине с ядовитыми мыслями?

«Свист».

Грегори дернул голову в сторону окон, прежде чем произошел взрыв. Ядро разорвало стену на части. Сквозь медленно оседающую пыль король увидел крылатую тушу колоссальных размеров. На ее фоне бородатые хищники казались насекомыми. Черное, почти сливавшееся с ночным небом, закрывшее собой луну создание открыло пасть, выплюнув очередное ядро. Грегори потянул Марту на себя ― ядро влетело в отверстие в стене, пробив внутреннюю перегородку, ― и повалил на землю.

― Спрячься в проеме, ― велел он.

― Что это? ― испугалась Марта. ― Что это такое?

― Сигнала тревоги не последовало. Я должен был это предвидеть. Они уже внутри Древа.

― Я тебя не понимаю!

Грохот очередного взрыва оглушил женщину, она не расслышала слов короля:

― Разведчики, ― сказал он. ― Это была ловушка. Они специально сдались в плен.

Ядро, пробившее перегородку, зашипело ивзорвалось. Синеватое пламя вмиг охватило деревянные элементы. Грегори схватил ведро и выплеснул воду, но… огонь увернулся! Лицо короля исказила гримаса ужаса. На первый взгляд хаотичное пламя приняло форму маленького крылатого создания.

В покои ввалился Роджер Баркалинстер. У него дымилась рубашка.

― Дело плохо! Наши пушки молчат! Видимо враг захватил первый уровень!

Король кивнул, не отводя глаз от синего духа огня. Крылатый малыш чернел и рос, поедая Древо. Роджер взмахнул клинком. Лезвие прошло сквозь пламя.

― Бесполезно! Их ничто не берет.

― Нужна вода! Много воды! Сейчас главная задача не победить на войне, а сохранить Древо! ― закричал король.

В отверстие в стене влетел бородатый хищник. С его спины спрыгнули два человека в белых доспехах. С клинками наготове, они шагом направились к Грегори. Роджер преградил им путь.

― Мы с посланием от наших лидеров, ― произнес тот, кто был выше. Говор у него был шепелявый с ноткой гнусавости. ― Если вы сдадитесь, мы отзовем дремонов и сохраним вам жизни. Потери людей не нужны, когда исход сражения предрешен.

― Я предложу вам другой вариант. ― Роджер занес клинок, готовясь к схватке. ― Вы уходите, и мы…

― Мы согласны, ― неожиданно прервал его король. ― Мы сдаемся.

― Но, Ваше Величество…

― Это правильное решение, Роджер, поверь. Мы не можем допустить пожара на Древе, это станет концом для всех нас.

Орфаинец, кажется, и сам удивился, несколько секунд он стоял столбом, потом вытащил из-за пазухи рог и затрубил. Взрывы почти моментально стихли. Пламя дремонов не исчезло, но застыло, словно наткнулось на невидимое препятствие. Один за другим в Древо стали залетать орфаинцы. Все молодые со светлыми волосами и голубыми глазами.

― Отец! Что происходит? ― В комнату вбежали Флора и Йамо. ― Почему все они здесь?

― Мы вынуждены были сдаться, ― тихо ответил Грегори. ― Сохранность Древа важнее.

Взрывы застали возбужденную Флору на балконе. Она не успела даже одеться. Босые ноги, голые щиколотки и руки ниже плеч ― наготу скрывали белье и зеленый жилет из грубой материи.

― Почему наши пушки промолчали? ― спросил Йамо, взглядом атакую противников. Пуговицы на его рубашке были застегнуты через одну. ― Неужели первый уровень пал?

― Ты сам ответил на свой вопрос. Почему вы так одеты?

― Я был в ванне, ― виновато ответил Йамо.

― А я спала, ― смущенно сказала Флора.

Грегори нахмурился:

― Мы с вами это еще обсудим. Но не сейчас.

― Для меня честь встретиться с самим Грегори Фондорийским Седьмым. ― Навстречу королю вышел мужчина, на чьих белых доспехах красовался черный крест. ― Я слышал, ваш прапрапрадед был выдающимся человеком. Благодаря его щедрости мы сейчас стоим здесь. И я могу смотреть на вас сверху вниз.

― Он был щедр и верил в людскую честность, ― процедил Грегори. ― Он ошибался.

― О, вы только что предположили, что наш народ не честный? Досадно, что вы такого плохого о нас мнения. Обмениваться дарами ― это не одно и то же, что и заключать мир. Вы-то уж должны это знать. ― Его голубые глаза скользнули по Флоре сверху-вниз, и он улыбнулся. ― Я должен представиться. Лидер Фавор. Пятый из восьми.

Флора поежилась.

«Чего он на меня так смотрит?»

― При любых других обстоятельствах я бы пожал вам руку, сказав, что рад знакомству… ― Грегори ― повязка на его левом плече покраснела ― подошел ближе к Фавору. Люди, охраняющие его, даже не шелохнулись. ― Зачем вы на нас напали?

― С недавних пор туман достиг и Орфаин. На нашей земле не растут Вечные растения и тем более Древа. Не всем странам повезло с мистическим звездопадом. Вот мы и вспомнили про вас. На такой высоте никакие туманные не страшны.

― Туманные? ― спросила Флора. ― Мистический звездопад?

― Как вас зовут, юная леди?

― Флора.

― Прелестное имя, как и ваш наряд. ― Фавор ухмыльнулся. ― По нашим скромным сведениям, где-то четыре сотни лет назад на Фондорию обрушились небесные камни, вызвавшие мутацию растений. Корни стали питаться кровью и расти, расти и еще раз расти. И посмотрите, как они вымахали теперь. Ставлю жизнь, что они все еще продолжают расти. Вы не догадывались об этом? А туманные ― это белоглазые люди. Мы мало что о них знаем. Их тяжело убить, они заражают неизлечимой болезнью простым прикосновением и приходят только вместе с туманом. Вам доводилось с ними встречаться?

― Нет, ― робко ответила Флора. ― Я только слышала о них.

― Вам же лучше. Они… они пугающие.

― Вы их видели?

― О да! Такое не забудешь. ― Фавор заглянул Флоре в глаза. ― Сейчас, как закончится военная суета, вы проводите меня в свои покои, где я вам все подробно расскажу.

Флора вздрогнула. Йамо тут же встал перед ней.

― Она никуда с тобой не пойдет!

― А вы кто? ― кисло спросил Фавор. ― Ее суженый?

― Нет, я друг.

― Король Грегори, вы разделяете слова ее друга? Она никуда со мной не пойдет?

― Почему вы не спрашиваете моего согласия? ― возмутилась Флора.

― Король? ― не обратил внимания Фавор.

― Позвольте моей дочери самой решить, как ей поступить, ― сказал Грегори, и его холодные серые глаза наполнились глубокой болью.

― Принцесса?

― Я не…

Фавор мягко отстранил Йамо, шагнул к Флоре и шепнул ей на ухо:

― Я не хочу делать вам больно, но если вы откажитесь, я прикажу убить вашего друга.

Флора, вздрогнув, отшатнулась. Попавший под ноги кусочек камня больно кольнул в пятку. Флора медленно испуганно кивнула.

― Да. Я пойду с вами.

― Чудно. Джереми! ― позвал Фавор. ― Джереми, иди сюда!

Плечистый мужчина, широко размахивающий руками, обернулся. На нем были те же доспехи с черным крестом.

― Чего тебе? ― крикнул он на родном наречии. Фондорийцы их языка не знали. ― Не видишь, я занят?

― Джереми, ты не боишься гнева Итшаша?

― Мы в чужих землях… К тому же на такой высоте. То, что происходит тут, не дойдет до слуха Итшаша.

― А если я ему шепну? ― с угрозой сказал Фавор.

― Ладно-ладно… Чего ты хочешь? ― Джереми остановился в двух шагах от Грегори. Светлые волнистые волосы, грубый нос и полные губы ― не красавец, но выглядел он мужественно.

― Это король Грегори Фондорийский Седьмой…

― Мне все равно. Давай ближе к делу.

― Мне нужно отлучиться ненадолго. ― Фавор взглядом показал на принцессу. ― Возьми управление на себя и прикрой меня, если прибудет Потише.

― Милая девушка, ― согласился Джереми. ― Потише, кстати, уже здесь.

― Как? Где?

― На первом уровне. Это же он разобрался с фондорийской артиллерией.

― Так слухи не врали?.. Он безумец.

― Я таких людей называю смелыми. Без него мы бы так просто не победили в этой войне.

― О победе говорить преждевременно. Пока наши люди внизу, военный успех не имеет значения! ― горячо воскликнул Фавор.

― Если ты начинаешь говорить, тебя ничто не остановит, ― сказал Джереми. ― Иди уже с этой девушкой. Надеюсь, она достаточно умела, для того чтобы заткнуть тебя хоть на немного.

Фавор улыбнулся и перешел на фондорийский:

― Прошу прощения за родной язык. Это Лидер Джереми, Восьмой из Восьми. Он проследит за тем, чтобы наши воины вели себя разумно в мое отсутствие, и выделит вам комнаты.

― Вы куда-то уходите? ― спросил Грегори.

― Юная принцесса Флора обещала показать мне свои покои. Мы ненадолго.

Флора вздрогнула, ощутив на талии горячую ладонь орфаинца.

― Идемте, юная леди.

Йамо дернулся вперед, но Грегори схватил его за плечо:

― Не надо. Не сейчас.

― Я не могу…

― Можешь. Иногда приходится терпеть.

Йамо скрипнул зубами. Костяшки на его пальцах побелели.

Фавор заметил, что принцесса морщится, ступая на каменные и деревянные осколки после взрывов, и взял ее на руки. Флора видела, каких усилий стоило бездействие отцу и Йамо. Они, окруженные врагами, выглядели совсем беспомощными. Для мужчин нет ничего болезненнее момента, когда они не в силах защитить своих женщин.

«Я должна быть сильной, ― подумала дрожащая Флора. ― Я должна быть сильной ради них».

Глава 28. Вновь обретенная свобода

Протяжное «С-сс-сс» разбудило Смолла. Смолл вскочил на ноги, прогоняя сон. Перед глазами рябило, но с каждой секундой зрение прояснялось. В углу камеры, прижавшись к стене, стоял Большой. Он облегчался, искоса поглядывая на него. Наручники с простынкой лежали возле кровати, цепь на них была порвана.

― Проснулся?

― Как ты их порвал? ― спросил Смолл.

― Ты про эти жалкие железяки? Пацан, как обычно рвут вещи? Силой в разные стороны, разве нет? ― Тед тряхнул рукой и повернулся к нему. ― Ты вовремя встал. Щас хавчик принесут.

Смолл часто заморгал. Большой запросто разорвал наручники, которые Смолл же на него и надел, но не стал будить его? Где во всем этом смысл?

― Чо вылупился? Я не дам тебе поиметь меня, даже не думай!

― Я и не думал, ― отозвался Смолл. ― Просто… почему ты не убил меня?

― А ты меня? ― резонно спросил Большой. ― Зачем мне убивать равного? К тому ж прикончу я тебя, и станешь ты весь этакий туманный. Потом и впрямь ногу мне в зад запихнешь. Этого я не хочу.

Смолл кивнул.

«Одной большой проблемой меньше».

― Только учти, спать будет по очереди, ― продолжал Тед. ― Вчера ты. Сегодня ― я. Понял?

― Нет, ― сказал Смолл, и великан заметно напрягся. ― Попросим у Вога еще одну койку.

― Он не даст. Бесполезно.

― Не узнаем, пока не спросим. Мужики не должны спать на голом камне.

Тед вдруг закивал. Ему явно понравились слова про мужиков.

В душной камере пахло мочой. Когда черныши принесли баланду, Смолл усилием воли подавил рвотный позыв. В железной, чуть ржавой миске плавало теплая темно-коричневая субстанция. Тед ел как в последний раз. Наклонив тарелку, он ложкой сгребал содержимое в широко открытый рот. Смолл тоже попробовал и пожалел, что имеет вкусовые рецепторы.

― Это еще деликатес, ― пробурчал Большой, чавкая. ― Ничего. Скоро привыкнешь. Кишки туманного оленя не так уж и плохи.

Смолл заставил себя съесть все. Сколь бы отвратительной не была похлебка, он почувствовал прирост сил. Кто бы что ни говорил, а еда ― главный источник сил человека.

― Слышь, пацан, у Вога и впрямь хорошие связи. Уверен, что не хочешь присоединиться к тем типам? ― спросил Тед, когда черныши унесли миски. ― Я слышал, они своих не бросают. Помогают везде и во всем. Там у тебя и жильюха будет, и бабу найдешь. Хороший вариант.

― Что ты о них знаешь?

― Да ничего. Они призраки. Собирают всяких там редких аномальных и занимаются хрен знает чем. Но они помогают выбраться из этой дыры. А это, знаешь ли, того стоит.

― За что здесь ты? ― спросил Смолл.

Тед нахмурился, покачал головой, но все же ответил:

― Я здесь из-за семьи… Когда мне было двадцать три ― меня продали.

― Как это продали?

― Будто ты не знаешь законов нашего дерьмового мира! За крупных ребят, вроде меня, полагаются большие деньги. Настолько большие, что ни одна семья не отказывается от такой возможности. Сам представь, живешь ты себе, поживаешь, рожаешь детей, содержишь семью, мучаешься, стараешься и тут БАЦ! Появляется шанс срубить кучку халявного бабла. Продать одного из тридцати отпрысков за сумму, на которую можно построить огромный дом и жить припеваючи десяток лет. Здорова, да? Мои родители подумали так же!

― Но разве ты не мог воспротивиться?

― «Воспротивиться»? Да я был раздавлен. Забавно, да? Большой, но раздавленный в лепешку. Меня продала семья, ради которой я был готов на все. Пацан, мне тогда жить не хотелось. Я вскрыл ножом себе вены, но раны затянулись. ― Тед поглядел на Смолла. В огромных белых глазах читалась боль. ― Мне не хватило яиц для того, чтобы сожрать амбит.

― Почему ты не попробуешь сбежать отсюда теперь?

― Было время, когда пробовал, пацан. И у меня даже получалось пару раз, но я всегда возвращался. Сам. В мире слишком много дерьмовых людей. И кто-то должен заставлять их страдать… кто-то такой же большой и страшный, как я, понимаешь?

У Смолла по спине пробежали мурашки. Перед ним сидел грубый неотесанный великан с невероятно большой душой. Великан, пожертвовавший свободой, отдавший жизнь ради людей, которые продали его за большое состояние. Великан, внушающий страх каждому преступнику, попадавшему сюда. Великан, у которого сейчас на глазах стояли слезы.

― Вог идет, ― пробасил Тед, отворачиваясь. ― Готовься встретиться со своей наследницей.

― Как ты…

― Услышал? Пацан, за годы в этой дыре научишься и не такому.

Тед грузно зашагал к двери. Щелкнул замок. Большой отодвинул щеколду и пустил надзирателя.

― Как первая ночь в нашем заведении? ― сухо спросил Вог.

― Живой, как видишь.

― Ты подумал?

Смолл заколебался. Встреча с наследницей Химией? На что он рассчитывает? Что он может предложить женщине, использующей заключенных зрячих для удовлетворения своих развратных желаний? Свое тело? Душу? На это Смолл ни за что не согласится. Ему нужно выбраться отсюда и отыскать брешь в родной мир. Возможно, наследница и сможет в этом помочь, но каковы рычаги его давления?

― Подумал, ― наконец ответил Смолл. ― Мне неинтересно твое предложение.

― Не разумно отказываться от такого.

― Я не хочу плыть по течению. Я хочу сам управлять рекой.

― Даже если ты можешь утонуть? ― Вог приподнял коричневую бровь.

Смолл кивнул. Принятие решения всегда сложнее действия. Но теперь он определился, и это придало ему уверенности. Смолл расскажет наследнице правду. Всю. От начала до конца. И будет надеяться на помощь.

― Дело твое. ― Надзиратель пожал круглыми плечами. ― Она готова тебя принять. Иди за мной.

Прежде чем покинуть камеру, Смолл подошел к Большому и протянул руку.

― Для меня было честью познакомиться с тобой, ― сказал он.

― Заметь, тебя никто за язык не тянул, ― захохотал Тед. ― Пацан, я насилую и мучаю заключенных, и ты говоришь мне такое…

― Тед, в этом дерьмовом мире кто-то должен наказывать нелюдей. Кто-то, кому хватит духа и яиц. Кто-то такой же большой и сильный, как ты.

Вог не верящими глазами запечатлел момент крепкого рукопожатия. Тед, хмыкнув, плюхнулся в кровать, а Смолл вышел из камеры. Надзиратель повесил замок на дверь и двинулся вдоль темного, пропахшего сыростью коридора. Он криво улыбался. Никогда еще прощание Большого с заключенным не было дружеским.

***

― Снова повозка?

Смолл сузил глаза, пытаясь рассмотреть кибитку в темноте. Стояла ночь. На черном небе за дымчатыми облаками холодно мерцали звезды. Из кустов доносилось пение сверчков, из соседнего барака ― дребезжание струн гитары. Черныши соревновались в своей неумелости: насиловали музыкальный инструмент.

― Потерпишь, ― сказал Вог, толкая парня в спину. ― Иди уже.

― Еще немного, ― попросил Смолл. Он часто и глубоко дышал, угощая легкие свежим воздухом. Тело крепло с каждым вздохом.

Дребезжание гитары стихло.

― …идиот! ― завопили из барака. ― Ты порвал струну!

― …я не виноват! Ненадежная зараза!

― …Лелеуш тебя подери, зачем ты потянул ее на себя?!

― …чтоб было громче…

― Тихо там! ― заорал надзиратель. ― Еще один вопль, и я вам шеи погну!

Подействовало. Черныши замолчали. Даже сверчки, казалось, стали петь тише.

― «Немного» прошло! ― сказал еще заведенный Вог. ― Иди!

Смолл не стал спорить и неторопливо побрел к кибитке.

Сквозь дырку в подошве сапог быстро наполнился грязью и водой. Противное хлюпанье разбудило возчика. Он спрыгнул с облучка и сузил глаза, всматриваясь в Смолла.

― Да-а, ― наконец кивнул он, ― моей госпоже это будет интересно. Залезай в кузов, там найдешь бурдюк с вином и вяленое мясо. Сначала ешь, затем пей, понял? Будешь шататься по выходе оттуда, отрежу тебе палец. Понял?

― Понял, ― сказал Смолл. ― Далеко ехать?

― Земля сырая, лошади быстро не потянут, ― ответил возчик, рукой отмахиваясь от надоедливого комара. ― Часов двенадцать, может больше.

Смолл залез в темный кузов, недоумевая. С чего им его кормить? Почему ему не сковали руки? Где охраняющие повозку черныши? Вопросов стало еще больше, когда плотный брезент сзади кибитки никто не закрепил. Даже для виду. Смолл мог запросто выпрыгнуть во время езды.

«Странно, ― подумал он. ― Они хотят, чтобы я сделал ноги? Или даже ждут этого?»

Смолл громко выдохнул, решив не гадать, и принялся наощупь искать еду.

― Это ищешь?

Смоллу в плечо ударилось что-то твердое. Он наклонился и поднял остро-пахнущий сверток.

― Спасибо, ― поблагодарил он. ― Давно не ел ничего съедобного.

― Значит, ты впустую расхваливал стряпню Крис?

Смолл вздрогнул. Лицо говорившего он не видел, но голос… и это имя.

― Уол? ― не поверил он. ― Что ты здесь забыл?

― Да вот провожаю опасного убийцу на встречу с наследницей Химией.

― Шутишь?

― Я здесь, чтобы тебя от этого отговорить, ― сказал Уол.

Секунду Смолл собирался с мыслями.

― Ты предлагаешь мне вернуться в ту дыру? Я уже…

― Ты сначала послушай, что я скажу, ― раздраженно попросил Уол, ― затем будешь ужекать. Я полдня сюда добирался и еще столько же ждал твоего прихода. Не облегчиться, не поспать толком…

― Как ты успел за полдня? ― удивился Смолл. ― Мы сюда два дня ехали.

Уол хохотнул.

― Так заключенных же по кругу возят. Круги ада ― так мы это называем.

― Сволочи, ― прошептал Смолл.

Возчик дернул за поводья. Повозка тронулась.

Смолл развернул сверток и зубами вцепился в мясо. Соленое, жесткое, как кора дерева, но такое вкусное. Язвочки на языке и ссадины во рту защипали. Мелкие кости Смолл пропускал, крупные ― сплевывал через плечо.

― Больше не будешь меня перебивать? ― спросил Уол.

― Я жую… некогда.

― Хорошо. Тебе повезло, что в бараке Вога служит мой старый приятель. Он сказал мне, что… ― Уол осекся, ― Ладно, ближе к делу. Есть люди, интересующиеся аномальными. Не знаю, что тебе про них наговорил надзиратель, но им можно доверять. Они преследуют благородную цель…

― Да? И какую же?

― Хотят спасти наш народ… от Этов, ― шепотом ответил Уол. ― Они считают, что аномальные могут быть ключом к победе над ними. Они изучают Этов, пытаются найти их слабости и… и еще они исследуют бреши.

Смолл перестал жевать, быстро проглотил все, что оставалось во рту.

― Те бреши, через которые я могу вернуться домой?

― Да. Они знают о расположении почти каждой из них.

― Они знают, которая ведет в мой мир? ― спросил Смолл.

― Не знаю, сам у них спроси, ― ответил Уол. ― Я думаю, они помогут тебе.

Прежняя решимость Смолла ― встретиться с наследницей Химией ― испарилась. Зачем испытывать удачу, если сама судьба дает тебе совет?

― Черт! ― Смолл отложил мясо и жирными руками провел с макушки до шеи. ― И как мне теперь с ними связаться? Повозку вроде никто не караулит, можно попытаться…

― Расслабься, все уже сделано! ― Уол чиркнул спичкой и зажег маленький светильник. Оранжевое пламя ослепило Смолла. Щурясь, он проворчал:

― Раньше не мог зажечь?

― Нет, ― отрезал Уол. ― Огня надолго не хватит. Без сигнала феникс нас не заметит.

― Феникс?

― Бот, останавливай! ― крикнул Уол.

Возчик натянул поводья. Лошади недовольно заржали. Повозка остановилась.

― Что это значит? ― не понял Смолл.

― Вылезайте! ― рявкнул возчик. ― Мне проблемы не нужны!

― Ты его слышал.

Смолл выпрыгнул из кузова. Сапог на треть ушел в грязь. Брызги испачкали стоявшего рядом Уола. Тот раздраженно отряхнулся и покачал головой.

― Он сказал, вылезайте, а не прыгайте!

До Смолла дошло, что происходит. Его и не собирались везти на встречу с наследницей Химией. Уол с самого начала это спланировал. Подкупил возчика, договорился с Вогом, одурачил чернышей и дал ему возможность выбирать, хотя выбора не было.

Смолл усмехнулся, глядя на недовольное лицо спасителя. Короткие взъерошенные волосы, поблескивающие в свете оранжевого пламени, красноватая полоска на щеке, сведенные в одну брови и, словно колючка на стебле Вечного цветка, нос.

― А ты умнее, чем кажешься…

― Чего? ― переспросил Уол.

― Я спрашиваю ― больше не смог терпеть? ― Он пальцем указал на коричневые следы на черных штанах Уола.

― Это грязь, идиот! Сам меня обрызгал!

Смолл принюхался.

― Специфический, однако, у нее запах.

― Не смешно.

Смолл думал иначе. Он находился в приподнятом настроении и хотел шутить. Когда повозка унеслась прочь, он захохотал, как ненормальный. Три дня в заключении остались позади. Теперь его не огорчит ни дырявый сапог, ни жидкая грязь повсюду, ни надоедливый писк комаров, размеров с кулак, ни поднимающийся ветер, ни приближающиеся с запада темные тучи. Он снова свободен.

Уол поднял светильник небу и пробормотал:

― И что в тебе нашла моя сестра?

― Кайрин? ― удивился Смолл.

― У меня только одна сестра, ― отрезал Уол. Он пнул толстую палку под ногой, ― она с треском поломала куст с желтыми цветками ― и заговорил мягче: ― Когда тебя забрали, эта дурочка спать не могла. Все говорила, что ты спас ее, и что мы должны отплатить тебе тем же. Она даже явилась к Сансариану с предложением, представляешь? Сказала, что станет его женой, если он отпустит тебя.

― Правда? А что он?

Уол вздернул острый подбородок.

― Сам как думаешь? Послал ее куда подальше. Жена прокаженного десять лет считается прокаженной. Ей придется долго ждать. Или нет, Смолл?

Такой прямой намек смутил Смолла. Он наклонился, оторвал травинку и принялся накручивать ее на палец.

― Ты же знаешь, что я хочу свалить из вашего мира…

― Знаю. Но зачем?

― Там мой дом. В этом мире я чужак. Ваши боги, ваши обычаи и законы, ― мне все чуждо. ― Смолл махнул рукой в сторону низкого тонкоствольного дерева. ― Вот погляди… дерево увядает, а я не знаю почему.

― Так осень приближается, ― просто ответил Уол.

― В Фондории нет осени. Там вечное лето. Вечные растения не сохнут, трава всегда зеленная, а деревья больше и выше, чем ты себе можешь вообразить. Я вот жил в домике на цветке.

Уол часто заморгал.

― Да, для тебя это безумие. У нас вместо этих… ― Смолл ладонью прихлопнул сидящего на плече комара, ― …этих насекомых летающие рыбы.

― Ты серьезно? Я думал, в тот раз ты выделывался перед моей сестрой…

Смолл покачал головой.

― Отец говорил, что они могут до восьми часов пребывать на суше. А еще, там, откуда я родом люди долго не живут. В сорок лет ты, считай, старик.

― Это конечно все удивительно, Смолл. Даже невероятно. Но ты теперь один из нас. Кайрин уже пыталась тебе это сказать. Ты ослепнешь на солнце.

Смолл удивился своему хладнокровию.

― Я готов к этому. В моем мире солнце показывается лишь на шесть часов. Раньше прятался от темноты, теперь буду прятаться от света.

― Это не все, ― сказал Уол.

― Ты про еду, да?

― Не только. Солнце может отобрать и то, что даровано тебе туманом.

У Смолла по спине пробежался холодок. Травинка, накрученная на палец, порвалась и медленно полетела к земле.

― Готов ли ты и к этому? ― спросил Уол. ― Готов ли ты потерять все то, что обрел, ради возвращения домой?

В небе промелькнула тень. Закрывая пернатыми крыльями звездное небо, вниз спикировал феникс. В этот раз он вел себя бесшумно, словно ночь. Устремив зоркий взгляд круглых белых глаз на парней, он прижался грудью к земле, разрешая им залезть на спину. Смолл попятился. Точно такое же создание разорвало напополам Джорджа и унесло с собой старика Эра.

Уол вытянул руку, преграждая Смоллу путь.

― Не бойся, ― сказал он, ― феникс тебя не тронет.

― Эта тварь… ― Смолл сжал кулаки. Феникс медленно закрыл глаза и отвернулся. ― Эта тварь убила моих друзей.

Смолл не понял, как оказался на земле. Левая скула взорвалась от боли. Ладони увязли в грязи.

― Я предупреждал, ― сказал Уол, брезгливо протягивая руку.

У Смолла перед глазами троилось. Он выбрал руку посередине и не прогадал. Уол поставил его на ноги и толкнул в плечо.

― Залезай на спину, ― велел он, ― скажешь подобное во время полета, клянусь, сброшу.

Смолл, шатаясь, побрел вперед. Уол опередил его и помог взобраться на спину феникса.

В голове у Смолла прояснилось, лишь, когда они набрали высоту. В ушах звенел ветер, глаза слипались, разряженный воздух неохотно входил в легкие.

― Сильно ты приложился, ― пробормотал он, ― и неожиданно.

― Глупо предупреждать перед ударом.

― Как ты приручил эту… ― Смолл осекся, ― …феникса. Как ты его приручил?

Пернатое создание чаще замахало крыльями. Смолла, державшегося за талию Уола, подбросило. Смолл ударился о позвоночник феникса и охнул.

― Да никак, ― ответил Уол.

― Что это, черт подери, значит?

― Потом расскажу.

Феникс набирал высоту. Очень скоро они достигли облаков ― густых серых и почти прозрачных белых. Изо рта Смолла струился пар. Окоченевшие руки сцепились в замок вокруг талии Уола, а напряженные ноги пытались ухватиться за скользкую пернатую спину. Внизу раз за разом вспыхивали огни поселений.

― Это Картас, ― говорил Уол воодушевленно, ― следом идет деревенька Кикон. В Картасе живут лучшие музыканты на свете. Я слышал Дон Томос до сих пор там поет по вечерам любовные баллады. Мы с Крис там праздновали наш союз.

― Как романтично, ― фыркнул Смолл, но внутри у него что-то упало. Уол с Кристиной не просто делят кровать, они женаты.

Уол не слышал сарказма.

― Да-а, были времена. Мы часами не вылезали из постели. Днем купались в быстрой речушке Бехе, вечером танцевали. Чудные были деньки.

― И что изменилось сейчас? Что вам мешает так же наслаждаться жизнью?

― Пятнадцать лет небольшой срок, но в него столько всего вместилось.

― Я не знаю, что такое любовь, ― сказал Смолл, ― но вы с Кристиной вместе и должны знать. Как-то в книге я прочел, что любовь это единственное неподвластное законам мироздания творение Бога. Что бы там плохого не случилось за эти пятнадцать лет, любовь способна с этим справиться. Наверное. Я в таком не разбираюсь. Но я точно знаю, что Крис удивительная девушка, и что даже несмотря на то, что она безжалостно сломала мне руку… ― Смолл запнулся. Его, словно молнией ударило. Он вспомнил, как очнулся в их доме, тогда сломанная рука совсем не давала о себе знать. ― Уол, посмотри на мое лицо!

― Что? ― растерялся Уол. ― Зачем?

― От твоего удара должен был остаться синяк.

― Слушай, ― сказал Уол. ― Я не собираюсь…

― Уол, пожалуйста!

― Ладно-ладно, только не кричи. ― Он глянул через плечо. ― У тебя щека опухла. Доволен?

― Но Крис в тот раз мне сломала руку…

― Это-то тут причем?

― Да при том, что, когда я очнулся, рука не болела. Совсем.

― И что с того? Ты зрячий, Лелеуш тебя подери. Это нормально. У каждого зрячего раны… ― Уол внезапно замолк. До него дошло. У Смолла это чудесное исцеление сработало лишь однажды и с тех пор не давало о себе знать.

― Может это из-за того, что я аномальный? ― спросил Смолл.

― Не знаю.

Феникс приземлился на опушке сосновой рощи. Солнце еще не встало, но тьма медленно уступала место голубоватому полумраку. Смолл скатился с пернатой спины. Сухая почва твердо встретила сапог.

― Ни намека на дождь. Как далеко мы улетели? ― Смолл растирал холодные руки, глядя на феникса. Уол всматривался в рощу.

― Достаточно далеко.

― Кого ты там высматриваешь?

― Никого.

― Если тебе так надо сходить в кусты, ― сказал Смолл, ― я подожду.

― Идут, ― пробормотал Уол.

Смолл сощурил глаза. Огибая стволы сосен, к ним приближались два силуэта. Феникс беспокойно зашевелил крыльями, когти его лап впились в землю.

― Все будет хорошо, ― прошептал Уол. Ласково погладил феникса и снял с него кожаный хомут и седло. ― Так лучше, правда?

Силуэты вышли из рощи.

― Две девушки? ― удивился Смолл.

― А на что ты рассчитывал? ― спросила та, что была повыше. На плечах черная накидка, на голове ― глубокий капюшон.

― Ожидал увидеть кого-нибудь большого и грозного.

― То есть, мужика? ― поправила вторая, скидывая капюшон. Маленькая, полненькая, с волосами, сложенными в хвостик, и редким пушком над губой.

― Простите его за грубость, ― сказал Уол. ― Он три дня провел в заключении.

― Так у вас еще и честность приравнивается грубости? ― разочаровано произнес Смолл. ― Замечательно.

― У нас? ― Маленькая девушка свела брови.

― Я не местный, ― сказал Смолл.

― Картас?

― Что? А… нет. Не Картас.

― Давайте вы все обсудите на месте, ― предложил Уол, переступая с ноги на ногу. ― Вы принесли то, что я просил?

Высокая девушка бросила ему мешок. Уол приоткрыл его. Смолл подглядел.

― Трусики? ― нахмурился Смолл. ― Зачем тебе женская одежда?

Девушки переглянулись.

― Не может быть, что он и этого не знает…

― Неферѐт,― быстро произнес Уол. ― Отведите его к Госпоже. Я попозже подтянусь.

Полненькая девушка кивнула.

― Идем, ― сказала она. ― Госпожа тебя ждет.

***

Миновав сосновую рощу, они на ботике пересекли пруд и углубились в густой лес. Деревья и бесчисленные густые кустарники росли там так плотно, что создавали природное ограждение. Смолл пробирался через бесконечные заросли ― колючие и нет ― с отвращением. Ветки шлепали по лицу, приставучие насекомые оккупировали шею и уши.

― Долго еще топать? ― спросил он, смахивая с шеи очередную кусачую дрянь. Теперь-то Смолл понимал, для чего зрячим накидки с капюшонами.

― Мы почти пришли, ― ответила Неферет. ― Ты всегда такой нетерпеливый?

― Мы часа два уже идем. Зачем было назначать место встречи так далеко?

― Фениксам запрещено проникать в радиус-сектор.

― Радиус-что?

Неферет не ответила. Маленький рост позволял ей легко уклоняться от крупных веток и пролезать под погнутыми деревьями. Смоллу же с Гва̀йной приходилось ползком преодолевать лесные препятствия.

― Черт! ― заворчал Смолл. Проползая под баррикадой деревьев, он разворошил муравейник. Маленькие желтые создания с черными жвалами сильно рассердились. ― Ай! Зараза!

Гвайна захохотала.

― Ты что, не мажешься соком битника?

― Соком чего? ― Смолл прополз вперед и принялся руками хлопать себя по телу. ― Под рубашку-то зачем залезать?..

Гвайна помогла ему отряхнуться.

― Как ты подчинил туман? ― спросила она еле слышно.

― Гвайна! ― воскликнула Неферет. ― Ты же знаешь правила!

― Разве тебе не интересно?

― Да нет тут ничего интересного, ― бросил Смолл. ― Я и сам не знаю, как это произошло. Нога появилась и все.

Гвайна громко выдохнула и недоверчиво покачала головой, как будто говоря «Не хочешь, не рассказывай».

Они обогнули толстый дуб и вышли на тропинку, ведущую к бревенчатому заостренному к верху частоколу.

― Пришли, ― сказала Неферет.

У ворот их встретили мужчины в белых ватниках с клинками на поясе.

― Все оружие сдать, ― велели они.

― Нет у меня ничего, ― ответил Смолл, выворачивая карманы брюк. ― К чему вообще все эти досмотры?

Мужчины проигнорировали его вопрос.

― Проходите.

Поселение за частоколом напоминало деревеньку Уола. Те же двухэтажные бревенчатые дома с разнообразными флюгерами на коньках крыш, те же редкие серые каменные башни и те же смотрители на верхушках сосен. Встречающиеся на пути жители кивками провожали Неферет с Гвайной. Смолл их не интересовал. Совсем. Когда девушки остановились возле низкого продолговатого каменного дома, их окликнул лысый мужчина с голым торсом:

― Нефа! Гвайна! Как все прошло?

Девушки заулыбались.

― Без происшествий, Ник, ― ответила Неферет.

― Если не считать таковым, что этот, ― Гвайна кивнула в сторону Смолла, ― разворошил муравейник. Представляешь, он даже соком битника не мажется.

Ника опустил подбородок, открыто разглядывая туманную ногу Смолла.

― Великолепная форма! ― наконец воскликнул он. ― Как долго ты ее способен удерживать?

― В смысле «удерживать»?

― Тяжело ведь туман собирать в столь конкретную и четкую форму, ― сказал Ник. ― Насколько тебя хватает?

Смолл вообще не понимал, что у него спрашивают. И это начинало раздражать. В этом мире он постоянно чувствовал себя идиотом.

― Надолго! ― ответил он, наверное, слишком громко. Брови Ника взлетели. Неферет с Гвайной переглянулись.

Дверь в длинное здание распахнулась. К ним вышла женщина в белом платье с пояском. Высокая, стройная, со светлыми волосами, сложенными в прическу с прямым пробором. Она строго посмотрела на Смолла.

― Здесь не положено кричать, юноша, ― сказала она.

― Г-госпожа, ― Неферет, Гвайна и Ник на мгновение склонили головы.

Женщина легонько хлопнула в ладоши и улыбнулась. Ее белые глаза ― Смолл понял это отчетливо, ― скользнули по призрачной ноге и остановились на его лице.

― Ты, должно быть, Смолл?

― Да, а вы?..

― Можешь звать меня Шуедѐт, ― сказала женщина. ― Проходи в мои покои, нам есть что обсудить.

― Госпожа, мы… ― начала Неферет.

― Все хорошо, Нефа. Вы свободны. Ник, составь им компанию за завтраком.

― Конечно, Госпожа.

Смолл следом за Шуедет вошел в здание.

Они миновали три коридора, пропахших благовониями, прошли в просторную комнату и уселись в кресла у камина. Светильники на потолке источали тусклый зеленоватый свет, точно такой же, как и светящиеся жуки в Туманной Долине.

― За счет чего они светятся? ― спросил Смолл. Он запрокинул голову, пытаясь понять неизвестный ему принцип. Светильники по форме напоминали рычажные весы. На закругленных стеклянных чашах лежало нечто, дающее свет. Это не могли быть светящиеся жуки, те вечно бились о стенки своих темниц с хлопающим звуком, а Смолл слышал только потрескивание дров в камине.

― Камушки, ― мелодично ответила Шуедет. ― Мы их называем нефелиры.

― А-аа… ― протянул Смолл. ― Светящиеся камни, конечно.

― Я удивлена, что ты о них не слышал. Ты не посещал школу?

― В моей деревне не было школ. Всему, что я знаю, я обязан родителям. ― Смолл поглядел на язычки пламени. Они, словно призрачная броня, обволакивали дрова. ― Вы многое знаете про бреши?

― А почему ты спрашиваешь?

― Личный интерес.

Шуедет поднялась с кресла и встала перед Смоллом. Свечение камина сделало ткань платья между чуть растопыренными ногами прозрачной. Смолл быстро смущенно поднял голову. Шуедет коснулась его лица. Сначала мягко провела ладонью по щеке, затем пальцем надавила на скулу, в месте, где был кровоподтек. Смолл крепко схватил ее холодное запястье.

― Почему тебе больно? ― нахмурилась Шуедет. ― Почему твоя рана не залечивается?

― Я не знаю. Я думал, вы мне скажите почему.

Шуедет наклонилась и свободной рукой сжала культю над призрачной ногой Смолла. Приятное покалывание гейзером окатило тело.

― Как давно ты стал зрячим? ― шепотом спросила она.

― Девять дней, ― ответил Смолл. Он старательно избегал глазами выреза в платье женщины. Его дыхание участилось.

― Ты родом с Оустрейса?

Смолл колебался секунду.

― Нет. Я попал в ваш мир через брешь.

― Пятно? ― резко спросила Шуедет.

― Что? Нет. Какое пятно?

― Ты родом с Фондории. Так и знала. ― Шуедет отпустила ногу Смолла и вернулась в кресло. ― Как ты попал сюда, зачем и что тебе нужно сейчас? Расскажи мне все, Смолл. Только тогда я смогу тебе помочь.

Смолл кивнул. Он бы предпочел, чтобы Шуедет продолжала держать его за ногу и нависать над ним. От нее пахло цветочными маслами: роза и лаванда. Нос Смолл и сейчас, слабо, но все же улавливал этот возбуждающий аромат. Свечение камина притягательно просвечивало платье, а когда она, наклонялась, вырез открывал взору груди.

Шуедет слушала внимательно. Смолл с удивлением обнаружил, что приукрашивает рассказ. Ногу теперь он потерял не из-за осколков банки в доме тетушки Балгани, а из-за схватки с хищником. Зубы твари оставили глубокий порез, и пока Смолл спасал похищенных бандитом людей, порез загноился.

Когда Смолл дошел до нападения на Оустрейс, то неожиданно осекся:

― Нет… ― сказал он, понимая, как глупо будет выглядеть. ― Я немного наврал. На самом деле, ногу я потерял по глупости…

На этот раз Смолл говорил исключительно правду. Он даже заставил себя рассказать про убийства наказанных. Когда он закончил, то с волнением стал ждать, что скажет Шуедет. Ее беспристрастное лицо было обращено на камин, она долго молчала, прежде чем заговорить.

― Зачем ты вначале мне солгал? ― наконец спросила она.

― Я… Наверное, я хотел лучше выглядеть в ваших глазах.

Шуедет мелодично рассмеялась.

― Не верится, что на тебя не действует рука правосудия.

― Я не лгу, честное слово! Сансариан…

― Я знаю, что это правда, ― она улыбнулась. ― Ты честный человек, Смолл.

― Вы поможете мне вернуться домой?

― Ты ведь там умрешь, ― просто сказала Шуедет. ― Зачем тебе это? Ты теперь один из нас. Мы поможем тебе освоиться. Оставайся здесь, ты нам нужен.

Смолл сглотнул. Если бы она стояла перед ним, наклонившись, и держала бы его за ногу, он бы не смог отказать. Но Шуедет сидела в двух шагах напротив, а это все меняло.

― В этом мире я чувствую себя чужаком, ― признался Смолл. ― Я даже убивал наказанных, потому что думал, что они монстры. Безжалостно отрубал им головы.

― Ты не виноват, Смолл. Попади кто из наших в ваш мир, он бы поступал так же. Когда вокруг тебя нет ничего знакомого, просыпаются твои инстинкты. Выживание ― сильнейший из них. Ты пытался выжить, ты делал то, что подсказывало тебе твое естество. Ты не виноват. ― Шуедет дотянулась до кусочка древесины, лежащего возле кресла, и кинула его в огонь. ― Пламя прелестно, правда? Оно сказочно красиво. Но чтобы гореть, оно должно пожирать дитя природы ― древо. Даже нечто столь волшебное всеми силами борется за жизнь. Оно готово сжечь все на своем пути. Лишь бы гореть. Так и человек. Нет у нас ничего ценнее жизни, ты должен цепляться за свое существование всеми силами. Если приходится убивать ― убивай, если нужно найти пищу ― не постесняйся зарезать детеныша оленя, если должен преступить моральные принципы ― преступай. Главная задача каждого ― выжить любой ценой.

― Закон природы, ― сказал Смолл, ― выживает сильнейший.

― Верно, ― согласилась Шуедет.

― Вы верите в ваших Богов?

― Лелеуша и Тедеуша? ― уточнила она. Смолл кивнул. ― Конечно, верю. Они существовали и существуют. Но не уверена, что их можно назвать Богами с большой буквы.

― Почему?

Тонкие губы Шуедет тронула улыбка.

― Ты очень любопытный, Смолл. Я подумаю, чем мы тебе можем помочь, обещаю, ― сказала она. ― Но и ты пообещай, что подумаешь над тем, чтобы остаться здесь.

― Обещаю, ― согласился Смолл.

― Твои друзья пришли в наш лагерь. ― Госпожа встала и поманила за собой Смолла. ― Мы выделили для вас двенадцатый гостевой домик. В полдень в столовой состоится объединенный обед. Там будут все. Приходи.

Они остановились на крыльце. Крыша укрывала лица от резвых утренних лучей. Смолл вытянул руку, норовя коснуться плеча Шуедет, и тут же передумал. Но она будто почувствовала его намерение и обернулась сама.

― Вы там будете? ― спросил Смолл.

Шуедет улыбнулась. Ее щеки вместе с почти прямой линией рта образовывали треугольник с носом в вершине.

― Там будут все, ― отозвалась она.

Глава 29. Флора Фондорийская

Флора сидела в кресле, поджав колени к груди, и глядела на спящего Лидера Фавора. Он, по пояс укрытый шелковым одеялом, лежал в постели принцессы. Его короткие светлые волосы взлохматились, напомнив траву. На спинке стула возле него весели белые доспехи с черным крестом на нагруднике и кожаный пояс с ножнами, из которых торчал блестящий эфес клинка.

Флора колебалась. Четыре коротких шага. Одно резкое движение. И Фавора больше нет. Беспомощный орфаинец и шевельнуться не успеет, как она перережет ему горло. Он заставил ее возлечь с ним, угрожая расправой с Йамо, он унизил ее отца, и он враг всей Фондории. Простой выбор.

«Пятый из Восьми, ― думала дрожащая Флора. ― Я должна его убить. Без него орфаинцы ослабнут».

― Я… ты… не надо… ― пробормотал Фавор во сне, словно услышав ее мысли.

― Фавор? ― тихо шепнула она, чтобы проверить ― не проснулся ли он ― и на цыпочках засеменила к доспехам.

Сквозь дырку в стене в спальню пробирался холодный ночной воздух. На обнаженном теле Флоры гуляли мурашки. Она остановилась возле стула, покосилась на орфаинца. Он спал: грудь мерно вздымалась. Флора одной рукой ухватилась за ножны, а другой, держась за эфес, вытащила клинок. Лезвие сверкнуло, отразив лазурное свечение жуков.

Принцесса подняла клинок над головой. Одно движение. И Фавора больше нет. Главное решиться. В груди у нее грохотало. Одно движение… Одно жалкое движение… Но Флора не могла его сделать. Постаяв так недолго, в шаге от убийства, она опустила меч. Губы ее, готовой расплакаться, задрожали. Флоре было так стыдно. Мало того, что ей не хватает духа для убийства врага, так она еще и не испытывает отвращения от проведенной с ним ночи.

«Грязная потаскуха!»

Она вложила клинок обратно в ножны, накинула на себя бархатный халат и поспешила в ванну. Теплой воды там не было, в стене сквозился ряд отверстий величиной с повозку, а плитку обложили дерьмом бородатые хищники. Прекрасно!

Расстроенная Флора уселась перед камином в гостиной и задремала.

Ей приснился Смолл. Они вместе гуляли посреди острой травы и охотились на дымчатого змея. Во сне Флоре было так хорошо и спокойно, что когда зычный голос разбудил ее, она радостно вскочила с кресла, решив, что это Смолл.

― Флора! ― снова позвал голос.

«Голос у Смолла ниже, ― подумала Флора, падая обратно в кресло. ― Это Фавор».

Ее позвали еще трижды, прежде чем она лениво засеменила в спальню.

― Ты меня разбудил. Чего тебе?

Лидер Фавор лежал в кровати, подложив руки под голову, и улыбался. Улыбка у него была искренняя и добродушная, он наверняка пользовался успехом у дам в своих Орфаинах.

― Я проснулся, а моей женщины нет рядом, ― сказал он.

― Я не твоя женщина, ― отрезала Флора.

― Тогда кто? Рабыня? Мне не нравится это слово. Оно грязное и мерзкое. ― Фавор взглядом предложил принцессе сесть. ― Ты была чудесна ночью.

― Будто у меня был выбор.

Флора села, Фавор вытянул руку и коснулся ее гладкого подбородка.

― Выбор есть всегда, ― произнес он, пальцем водя по губам принцессы. ― Хочешь сегодня ночью поглядеть на туманных?

Флора безуспешно попыталась скрыть изумление. Она хотела. Очень. Но показывать Фавору не желала.

― Пожалуй, да, ― ответила она, как можно более небрежно. Со стороны это выглядело наигранно. ― Если это будет безопасно.

― Я бы ни за что не стал бы предлагать тебе то, что небезопасно.

Флора сощурила глаза, вспомнив, что он заставлял ее делать ночью. Безопасным это не назовешь. У нее до сих пор болело тело.

― Моя семья и Йамо… с ними точно все хорошо?

― Не волнуйся. Пятый из Восьми всегда держит свое слово. ― Фавор взял руку принцессы и провел по своей накаченной груди и животу. Ей нравились его мышцы. Пожалуй, это было единственное, что ей в нем нравилось. ― Обычно мое утро начинается с массажа.

«Много хочешь».

― Сегодня не обычное утро, ― сказала Флора. ― Я хочу с ними увидеться. Сейчас же.

Фавор встал с кровати, скидывая одеяло. Флора отвернулась. Вид голого мужчины ее смущал. Одной проведенной ночи недостаточно.

― А я хочу массаж, ― требовательнее повторил Фавор. Он подошел ближе, нагло собрал волосы принцессы в ладонь и настойчиво потянул к себе. Флора сползла с кровати на колени. Ее бедра напряглись, а глаза заблестели.

В дверь постучали.

― Входите! ― велел Фавор.

Флора не видела, кто вошел. Орфаинец закрыл ее своим телом.

― Лидер Потише желает ваш видеть, ― заявил вошедший.

― Передай, что я скоро буду.

― Понял.

Щелкнула дверь.

― Прости, если он тебя смутил, ― ласково сказал Фавор, приподнимая подбородок принцессы. ― У нас совсем мало времени. Постарайся.

Флора неуверенно кивнула.

― Х-хорошо.

***

Двумя часами позже Флора сидела в гостевой комнате вместе с отцом и сестрами. Катия задумчиво переставляла шахматные фигуры, спящая Даяна сжалась в розовый комочек, а Диана кидала хмурые взгляды на дежурившего у входной двери орфаинца. Лидер Фавор сдержал слово, они были в безопасности.

Король Грегори коснулся коленки Флоры.

― Обещаю, так будет не долго, ― сказал он. ― Я что-нибудь придумаю.

Катия на секунду отвлеклась от доски и улыбнулась.

― Конечно, пап, ― неубедительно согласилась она.

«Притворяется, ― подумала Флора. ― Так повзрослела за день. Раньше вся светилась счастьем, а сейчас…»

― Хочешь, я с тобой сыграю? ― предложил Грегори.

― Нет, ― ответила Катия. ― Тебе ведь нужно что-нибудь придумать. ― Она глянула на Флору и снова натянула улыбку. ― Классное платье, Фло.

Флора опустила взгляд на индиговое приталенное платье. На Катии мешком висела бесцветная ночнушка. А как сильно ее сестренка раньше любила модничать!

― Знаешь что? ― сказала Флора. ― Мне кажется, стоит вам принести нормальную одежду. Обещаю, я поговорю с Фавором, и он все устроит.

― А почему они не запирают здесь тебя? ― скрывая обиду за улыбкой, спросила Катия. Ее кудрявые каштановые волосы спутались.

― Я… Я приглянулась этому Фавору.

― «Приглянулась»? Ты закралась к нему в сердце? ― Катия хихикнула, отодвинув шахматную доску. ― Я читала о таком в книге. Женщина-воровка похищает сердце прекрасного принца.

Флора поджала губы и кивнула.

― Что-то вроде этого.

― Я тоже хочу украсть чье-нибудь сердце, но не знаю чье и как. Как залезть рукой под кожу?

Флора и забыла, что говорит с ребенком, понимающим все буквально.

Грегори хмыкнул. Диана указательным пальцем ткнула Катии в лоб.

― Глупенькая. Украсть чье-то сердце, это… это не что-то материальное. Украсть сердце, значит влюбить в себя. В сердце каждого из нас есть особое место для дорогих нам людей. Когда человек кого-то любит, он впускает его в свою душу.

― А-а… А ты, Фло, любишь этого Фафора?

― Нет, ― отмахнулась Флора. ― Конечно, нет.

― Тогда зачем ты проводишь с ним время?

― Так нужно.

― В смысле «так нужно»? ― не унималась маленькая принцесса.

Флора растерялась. Слова застряли в горле. Она не хотела врать и не могла сказать, что ее принуждают к обществу Фавора. Грегори это заметил:

― Катия, ― твердо сказал он, ― не приставай к сестре.

― А что я… ― Катия не договорила. Отец смерил ее строгим взглядом.

― Все нормально, пап, ― сказала Флора, наконец подобрав правильные слова. ― Ка, ты же знаешь, что Фавор один из Лидеров орфаинцов. Он наш враг. Вот я за ним и приглядываю.

― А-а… И тебе не страшно?

― Страшно, ― призналась Флора. ― Конечно, страшно. Но я не зря училась в Академии Королевских Летунов.

― И ты можешь за себя постоять? ― Катия и не пыталась скрыть своего восхищения.

― А то.

― И ты можешь справиться с этим, ― она покосилась на орфаинца, притворившегося статуей возле двери. ― Ты можешь справиться с ним?

― Могу, ― легко ответила Флора. ― Мне бы только мой лук.

― Так ты еще и из лука…

Грегори шикнул, заметив, что их разговоры привлекли внимание орфаинца. Он ― высокий, светловолосый, в белых кожаных доспехах ― глядел на них. Флора прокашлялась.

― Мне сказать Лидеру Фавору, что ты нам мешаешь? ― спросила Флора. Ее голос прозвучал неожиданно властно. Орфаинец побледнел, словно туман.

― Нет, принцесса. Извините. ― И отвернулся.

― Подожди за дверью, ― велела довольная Флора. Рыбка клюнула, осталось потянуть за удочку. ― Я позову тебя, когда мы закончим.

― Лидер Фавор приказал…

― Ах приказал? Пошли вместе сходим к Фавору и спросим, что он там тебе приказывал. Мне он сказал, что нас здесь никто не потревожит. Интересно, какие там у вас наказания предписаны за неподчинение. Впрочем, сейчас и узнаем, правильно?

― Виноват, принцесса. Я подожду за дверью.

Он вышел в коридор, и Катия весело захлопала в ладоши. Она и раньше восхищалась сестрой, но теперь Флора просто взлетела в ее глазах.

― Ты запугала его одними словами, ― воскликнула пораженная Катия.

― Слова ― крайне сильное оружие, ― сказал Грегори. ― Флора, кажется, начинает это понимать.

Флора пропустила комплимент мимо ушей. Теперь их никто не подслушивает.

― Где Йамо? Я думала он с вами.

― Йамо? ― Катия нахмурила тонюсенькие брови.

― Его отправили в темницу, ― ответил Грегори.

― Но… Но Фавор обещал…

― Как бы мне не хотелось его оправдывать, дочка, но Фавор сдержал слово. Когда вы ушли, Джереми по его просьбе велел выделить нам комнаты. Но Йамо отказался. Он был в ярости, а когда пришел Потише ― Третий из Восьми, то он и вовсе бросился на него с мечом. Орфаинцы отправили его в клетку у подножия Древа. Сегодня ночью его отправят в туман.

У Флоры больно сжалось сердце. Она вскочила со стула и побежала к двери.

― Я смогу убедить Фавора отпустить его!

― Дочка, в их ранговой системе правления слово Потише на два пункта выше слова Фавора.

― Тогда я уговорю этого проклятого Потише!

― Дочка…

― Я в долгу перед Йамо. ― Флора распахнула дверь и вылетела в коридор.

***

Найти Фавора оказалось не просто. Флора заглянула в свои покои, в покои отца, в банкетный зал, прошлась вдоль гостевых комнат, спустилась в тренировочную зону и даже побывала на смотровой площадке. Трижды ее задерживали орфаинцы, но золотой жетон, выданный Фавором, спасал от лишних вопросов. Дважды она натыкалась на бородатых хищников, спящих в коридорах, и наконец, Флора вспомнила, что Фавора кто-то хотел видеть. Кто-то вышестоящий. Ну конечно же! Лидер Потише.

Узнать где находится Третий из Восьми не составило труда. Первый же встреченный орфаинец сказал принцессе, что Потише на нулевом уровне. Спуск вниз занял много времени. Лифты, забитые продовольствиями и снаряжением, ползли вверх так, словно их тросы тянули уставшие люди, а не специальные рычаги. Флора предпочла воспользоваться зигзагообразной лестницей.

Под весом легкой принцессы ступеньки тихо поскрипывали. Флора спускалась, держась за невысокие поручни, и старалась не смотреть вниз. Ветер хлестал по лицу. Мимо проносящиеся хищники пугали рычанием. Самым опасным в спуске было преодоление зигзага. Там ступеньки резко сменялись вертикальной лестницей. И кто это придумал? Флора вставала на корточки, визжа, отползала к краю и, рукой держась за стальной низ поручней, неспешно ставила ногу на первую перекладину.

«Главное не смотри вниз. Это обычная лестница. Ты по таким уже лазала, для тебя это пустяки».

Преодолев с десяток зигзагов, Флора наткнулась на обрыв. При нападении орфаинцев одно из ядер разнесло половину лестничного пролета. Флора стиснула зубы, посмотрела вверх и, не выдержав, закричала. Проделано больше половины пути ― и все зря! Теперь возвращаться?

Крик принцессы привлек внимание пролетавшего неподалеку орфаинца.

― Что ты здесь делаешь? ― закричал он, умело сажая бородатого хищника на лестницу.

Флора начала было оправдываться, но вспомнила про жетон и тут же показала на него. Орфаинец извинился и спросил, чем может помочь. Вот тут она неожиданно солгала, сказав, что ее хочет видеть Лидер Потише.

― Почему же вы спускались по этой проклятой лестнице? ― спросил орфаинец, когда Флора уселась в седло позади него. ― Это же так опасно! Вы могли сорваться!

― Я по незнанию решила рискнуть, ― ответила Флора. ― Лидер Потише сказал, что будет ждать на нулевом уровне.

― Да, он там вместе с Лидером Фавором, ― подтвердил орфаинец. Флора улыбнулась: две мишени в одном месте. Хищник, взмахнув крыльями, метнулся с лестницы вниз.

***

В пропахшем спиртом, навозом и потом бараке принцесса чувствовала себя неуютно. Вокруг десятки хищников и сотни похотливых голубых глаз. Орфаинцы давно не видели своих жен, а тут к ним пожаловала девушка в приталенном платье и аккуратных босоножках. Конечно, все взоры были прикованы к ней.

Когда Флора продвинулась вглубь зала, ее обступили со всех сторон.

― Куда направляетесь, леди? ― послышалось сзади.

― Надеюсь, вы пожаловали в гости к нам? ― хохотнули справа.

― Может… э-э… Лидер Потише решил нас побаловать в честь победы? ― предположили слева.

― У вас очень красивые глаза, ― ласково сказали спереди.

― …и ножки что надо! ― подхватил другой грубый голос.

― Прекратите приставать к ней! ― воскликнул кто-то.

― Если что… э-э… ты будешь вдувать последним!

Флора, привыкшая к мужскому басу, не растерялась. Ей новобранцев в АКЛ хватило. Она раскрыла ладонь, показала золотой жетончик с пятеркой и неотразимо улыбнулась. Ошеломленные орфаинцы расступились.

― Проводите меня к Лидеру Потише, ― велела Флора. И поймала себя на мысли, что ей нравиться власть, которой ее наделил жетончик.

― Конечно, леди. Секунду. ― Стоявший напротив орфаинец спешно пристегнул нагрудник и попросил ее следовать за ним. Скоро он остановился возле чуть выцветшей зеленой двери, из-за которой доносились приглушенные голоса спорящих, и сказал: ― Мы пришли. Мне сообщить о вашем приходе?

Флора почувствовала, как ее сердце стянул железный обруч. Впереди самое сложное.

― Нет, дальше я сама. Можешь быть свободен, солдат.

Орфаинец кивнул и удалился, а Флора прокашлялась, вздохнула, распахнула дверь и медленно вошла.

― Мы должны… ― Лидер Фавор, говоривший на родном наречии, замолк, пораженный. ― Ф-флора?

Он сидел за овальным столом напротив худого мужчины в черном фраке и смотрел на принцессу. В голубых глазах плескалась растерянность.

― Это еще кто? ― громко спросил Лидер Потише. Он бросил на Флору короткий, полный презрения взгляд, и стукнул кулаком по столу. ― Я спрашиваю, кто это такая?

Незнающая чужого языка Флора грациозно поклонилась и опустилась на свободный стул.

Фавор молчал, ошеломленный. Ее прихода сюда он не ожидал.

― Вы должны… ― Флора осеклась. Начинать разговор с таких слов, когда собираешься просить об одолжении, не стоит. Она поспешно исправилась: ― Лидер Потише, я прошу вас отпустить моего телохранителя и друга Йамо Аюдара.

Лицо Потише скривилось, словно он проглотил жука.

― Почему она здесь? ― прогремел он, переводя взгляд с Флоры на Фавора и обратно. С его носа едва не слетели пенсне. ― Что здесь делает женщина?!

― Лидер Потише, я…

― Выметайся отсюда! ― рявкнул Потише на фондорийском. У него был превосходный выговор. Флора ни за что не распознала бы в нем иностранца. ― В этой комнате женщинам не место!

― Я… я не уйду, пока вы не согласитесь отпустить моего друга, ― заявила Флора. Тогда взъяренный Потише метнул в нее попавшуюся под руку кружку. Флора пригнулась. Звон разбитого стекла привел Фавора в чувства.

― Потише! ― закричал он. ― Ради Итшаша угомонись!

― Здесь женщина! ― повторил Потише, брызжа слюной.

― Которая не знает наших правил! Не выставляй себя идиотом! В писании Итшаша сказано: «Да не поднимется рука мужчины на тело женщины».

Его слова, кажется, подействовали. Потише дергано махнул рукой в сторону выхода.

― Убирайтесь с глаз долой! Оба! Еще раз я ее тут увижу… Итшаш знает, что я с ней сделаю.

― Не увидишь, ― пообещал Фавор. Он вскочил со стула, грубо схватил Флору за руку и силой вытащил из комнаты. Захлопнув дверь, он прижал принцессу к стене. ― Ты что с ума сошла?

― Я не могу допустить смерти Йамо…

― Я же велел Джереми выделить ему комнату. Что он натворил?

Флора замялась:

― Ну… Он напал…

― Джереми? Быть не может…

― Нет, Йамо…

― На кого?

― На Потише. Но Йамо не виноват. Он беспокоился обо мне. Я готова пойти на все ради его спасения. Я сделаю все, что ты скажешь. Все. Когда угодно и где угодно. Только прошу, помоги ему.

Фавор подумал, прежде чем ответить:

― Ладно, я что-нибудь придумаю, ― кивнул он, и выражение его лица сделалось мягче. ― Скажи, как ты вообще сюда попала?

― Ты же дал мне это. ― Жетон сверкнул в руке принцессы.

― На свой страх и риск. ― Фавор громко выдохнул. ― И зря. Нашим женщинам запрещено вмешиваться в военные дела. Они сидят дома, готовят еду и согревают постель. Тебе повезло, что я сидел у Потише. Если бы он там был один… ― По скуле Фавора прокатился желвак. ― Ладно, теперь будешь знать. Как писал Итшаш: «Ошибки случаются не случайно, а для того, чтобы ты стал мудрее».

― Кто такой Итшаш?

― Тот, кому обязан весь наш народ.

― Ваш Бог? Вы ему поклоняетесь?

Фавор не ответил. Он отвел Флору в комнату ожидания, а сам вернулся, встревоженный, к Потише. В душном помещении стояли две лавочки и колченогий стол.

«Больше походит на камеру, ― думала Флора, осматриваясь. ― Даже окон нет».

Она откинулась на спинку лавочки, закинула ногу на ногу и стала ждать. Время тянулось предательски медленно. У Флоры не получалось сфокусироваться на чем-либо, мысли жили своей жизни. Вот она думает об отце, а уже секунду спустя беспокоится о Йамо, затем в ее памяти всплывает притворная улыбка Катии, следом ― голый Фавор, и опять Йамо.

Час спустя заглянул орфаинец с вопросом: «Не проголодалась ли леди?». Флора попросила принести холодной воды. Глядя на дощатые стены, она все больше проникалась мыслью, что парочку отверстий наружу ― не так уж и плохо. Если на втором уровне Древа везде прохладно, то здесь всего в пятидесяти двойных шагах над землей настоящее пекло.

Платье неприятно липло к телу. Принцесса оттянула от груди бархатную ткань и подула. Горячее дыхание не помогло. А вот графин с ледяной водой, который принес орфаинец, ― очень даже. Флора попила, умылась и, убедившись, что за ней не подглядывают, влажной рукой растерла ключицу, плечи, шеи, бедра и живот.

Лидер Фавор вернулся уставший. Не говоря ни слова, он рукой поманил Флору за собой. Они по лестнице спустились на смотровую площадку нулевого уровня и прильнули к зарешеченному окну.

― Земля так близко, ― удивилась Флора. Она коснулась горячей решетки, пытаясь рассмотреть острую траву.

«Такая же была возле домика Смолла».

― Семь метров. Помнишь, ты хотела увидеть туманных? ― спросил Фавор. Вид у него был замученный. ― Через десять минут заход солнца. Они скоро появятся.

― Мы же их не увидим из-за тумана.

― Увидим. ― Он показал на пушки. Из их стволов лилось свечение. ― Это мощные светильники. Благодаря специальным линзам они осветят все в радиусе ста шагов.

В речи орфаинцев было что-то странное, режущее слух, и Флора, наконец, поняла что: шипящие звуки. Все светлоглазые ели заметно шепелявили.

― А для чего… эти рубильники? ― Флора заметила, что в углу у каждого окна торчал, под углом в сорок пять градусов, рычаг.

― Нет-нет, ― предостерег Фавор. ― Не трогай их!

― И не собиралась! А почему нельзя?

― Ты ведь не хочешь запустить внутрь туманных?

Флора покачала головой и облизнула пересохшие губы.

― Фавор, ты ведь договорился насчет Йамо?

― Договорился, ― ответил тот и осклабился. ― Теперь ты будешь делать все, что я скажу?

Флора неуверенно кивнула. «Сама напросилась».

― А когда я смогу с ним увидеться?

― Потише обещал отпустить его завтра. Но учти, если он еще раз выкинет подобное, даже я не смогу помочь. ― Фавор улыбнулся и добавил: ― Говорят, твой друг не слабо навалял Потише. Молодец. Жаль я лично этого не видел.

― Тебе он не нравится?

― Да кому он нравится! Потише одержим своими войнами. Ему вообще наплевать на людей. По моим подсчетам нашему народу хватит три Древа, но Потише считает иначе. Он собирается захватить все пять…

― А что… что будет с нашими людьми?

Фавор сдвинул светлые брови.

― В писании Итшаша сказано: «При захвате новых земель сохраните жизни женщин и детей».

«Снова этот Итшаш».

― А что будет с мужчинами?

Ворота под смотровой площадкой с дребезжанием разъехались. На поляну перед Древом начали вываливаться люди, криками подгоняемые орфаинскими солдатами. Все мужчины. Тысячи мужчин. Флоре стало дурно. Она пошатнулась, вцепилась в поручни.

― Флора, мне очень жаль, ― сказала Фавор.

― Вы… вы не можете убить их всех! ― вскричала она.

― Писание Итшаша ― закон, ― проговорил вошедший на смотровую Потише. Рядом с ним стоял Джереми. ― Они должны быть благодарны нам, что мы их не повесили, а отправили на волю. Они могут выжить, если убьют всех туманных.

― Это невозможно! ― выпалила Флора.

― Знаю-знаю, ― сказал Потише, глядя в окно поверх пенсне. ― Но зрелище обещает быть любопытным, не правда ли? Я слышал ваши королевские летуны отличные бойцы.

― Ублюдок! Любой из них стоит десятерых ничтожеств вроде тебя!

Потише захохотал, левой рукой обхватил запястье правой за спиной, выпятил грудь и с интересом поглядел на Флору.

― Фавор, сегодня ночью я хочу развлечься с ней, ― произнес он на родном наречии.

― Нет, ― отрезал Фавор. ― Она моя.

― Неужто у тебя проснулись чувства к ЭТОЙ?

― Смеешься? Я просто с ней еще не наигрался.

― Может быть, тогда вместе поиграем? Как думаешь, она сумеет удовлетворить нас обоих? Может, еще и Джереми подключим?

― У меня жена есть, ― сухо вставил Джереми.

― Нет, ― повторил Фавор. ― Она моя и точка. Как наиграюсь, может быть, и отдам тебе. Но не раньше.

Флора, вцепившись в решетку, смотрела на людей внизу. Сердце ее обливалось кровью. Мозг напрягся в поисках решения. Все они умрут. Что она может сделать? Как им помочь?

― Умоляю, Потише, ― взмолилась Флора, падая на колени перед Потише: другого выхода она не видела. ― Пощадите наших мужчин, как пощадили Йамо! Они не заслуживают…

― Не заслуживают смерти? ― спросил Потише. ― Мало кто ее действительно заслуживает. А насчет вашего друга… Мы как раз только что говорили о нем. О! А не он ли это стоит прямо под нами и глядит на вас?

«Нет!»

Флора бросилась к решетке в момент, когда солнце полностью скрылось за горизонтом. Туман вдалеке водопадом обрушился на землю и лавиной понесся к Древу. Глаза метались по толпе, пока не остановились на единственном глядевшем не на приближающийся туман юноше. У Флоры сжалось сердце. Это был Йамо Аюдар.

― Ты обещал! ― закричала она на Фавора. ― Зачем ты мне солгал?!

Если бы Фавор мог поджигать взглядом, от Потише сейчас бы осталась кучка пепла.

― Мерзавец! ― выпалил Фавор.

― Ты думаешь, я бы отпустил того, кто выставил меня дураком при моих же людях?

Флора отскочила от решетки и выбросила кулак вперед прежде, чем Потише и бровью повел. Пенсне слетели с крючковатого носа. По щетке усов над пухлыми губами потекла кровь.

― Зря-зря-зря… ― прошипел Потише, запрокидывая голову.

Фавор загородил собой Флору.

― Ты это заслужил, ― сказал он. ― Ты не сдержал свое слово.

Принцесса воспользовалась шансом, ухватилась за эфес и вытащила клинок Фавора. Мельком глянув в окно ― туман достиг Древа, ― она закричала:

― Открывайте ворота! Живо!

Фавор обернулся к Флоре. Потише усмехнулся и обнажил свой клинок.

― Заметь, Фавор, ― проговорил он. ― Никто не заставлял ее этого делать.

― Отдай клинок, Флора, ― попросил Фавор. ― Ты на эмоциях сглупила. С кем не бывает. Отдай клинок. Пока еще не поздно.

― Уже поздно! ― Худощавый Потише с необычайной легкостью оттолкнул Фавора в сторону и нанес рубящий удар справа. Принцесса столько раз видела точно такое же движение плеча Йамо, что без труда подставила сталь. Тут же подшагнула и с разворота локтем заехала в челюсть низкому противнику. Тот рухнул на пол. Фавор схватил Флору со спины.

― Ты зашла слишком далеко! Отдай клинок, ради своей же безопасности!

«Хватать надо плотнее!» ― подумала Флора. Она дернулась вперед и вниз. Кулаком наотмашь ударила Фавору в яйца ― он разжал руки ― поставила подножку и телом толкнула назад. Второй Лидер орфаинцев оказался на земле.

Орфаинские стражи обступили принцессу.

― Откройте ворота! ― завизжала Флора, поднося клинок к горлу Фавора. ― Откройте их, немедленно! Иначе он лишится головы! Они оба!

― Не открывайте… ― просипел Фавор. ― Флора, открыв ворота, мы погубим всех.

Флора не хотела его слушать.

― Никого мы не погубим! Мы просто запустим моих людей! Пока еще не поздно!

― Да погляди ты в окно! ― закричал Фавор. ― Уже поздно! Идиотка! Ты никогда не видела туманных! Итшаш знает, тебе ничего не понять! Те твари опаснее всего на свете! Они не убивают. Они обращают. Их ничто не остановит…

― Мы должны попробовать…

― Попробовать говоришь? Так иди, прошу! Выпрыгни в окно и спаси своих людей! Но не впутывай сюда наш народ! Иди, прыгай! Никто не станет тебя отговаривать.

Флора отступила на шаг.

― Чего молчишь? ― продолжал Фавор. ― Струсила? Ты же женщина, да? Твой народ подыхает, и ты просишь нас рискнуть всем…

― Это из-за вас они там.

Орфаинские стражи шагнули еще ближе к принцессе. Фавор приподнялся и остановил их жестом.

― Если бы перед тобой стоял выбор ― твой народ или наш, чтобы ты выбрала?

― Я бы попыталась спасти всех, ― еле слышно прошептала Флора. Она спиной уткнулась в решетку. Ее сердце норовило вырваться из груди. В висках стучала кровь. Клинок в руке вибрировал. Слева из стены торчал рычажок.

― И как бы ты это сделала…

Голос Фавора она почти не слышала.

«Он прав. Я слабая и трусливая. Была такой. Такой же и осталась. Никакие Академии тут не помогут, если я не могу…»

Потише зашевелился и сел.

Внизу кто-то протяжно завопил.

«Меня убьет либо Потише… Либо…»

Второе либо оказалось сильнее. Дрожащая рука Флоры налегла на рычаг. Решетка со скрежетом поползла вверх.

― Нет! ― закричал Фавор. Он со стражей бросился вперед. Принцесса кинула клинок в окно и ловко перемахнула через подоконник. Подбежавший Фавор увидел, как плотный туман проглотил хрупкий силуэт девушки в платье.

Глава 30. Туда и обратно

Падение длилось мгновение. Земля твердо встретила стопы. Ослепленная туманом Флора пошатнулась и упала. Подошва босоножки на левой ноге оторвалась. Флора спешно скинула обувь и замерла. Раздался крик. Так близко. Она на четвереньках поползла назад, руками ощупывая затянутое белой пеленой пространство. Снова крик. Еще ближе. Флора вскочила, бросилась в сторону. Как же платье мешало бежать!

Босая стопа наткнулась на что-то жесткое и холодное. Флора вскрикнула, отдернув ногу, и невольно схватилась за большой палец на ноге. Мокрый глубокий порез, его мог оставить только клинок. Флора упала на колени, рукой скользнула по сухой земле. Пусто. Пусто. Ну же, где ты? А крики становились все громче, они плескались туда-сюда, то приближаясь, то удаляясь, но Флора старалась их не замечать. Ей нужен клинок.

«Вот ты где!» ― обрадовалась она, наконец обнаружив гладкий эфес.

Тут же Флора лезвием подрезала подол платья и разорвала его до живота. Кусок ткани заменил пальцу бинт. Так лучше. Она крепко сжала клинок и прислушалась. Вопли доносились со всех сторон ― одни страшнее других. Внезапно яркое свечение пробило туман, и Флора различила мелькающие то тут, то там темные силуэты. Поляна спереди кишела людьми.

Флора резко обернулась на шуршание сзади, испуганно наотмашь ударила клинком. У человека в шаге от нее с шеи съехала голова. Флора завизжала. Она прочувствовала тягучее сопротивление плоти и позвонка. Возможно, она убила своего! Флора, выпустив из руки меч, схватилась за голову. От жгучей боли в висках в глазах потемнело. Она рухнула, согнулась пополам и закричала.

Туман и шелест травы, вопли фондорийцев и саднивший, кровоточащий палец ― все растворилось в океане боли. Такой боли, какой Флора никогда не чувствовала. Словно кто-то в висках ковырял вилкой с тщательностью педанта, не забывая при этом обжигать раскаленным металлом глаза. Отпустив голову, Флора от бессилия заколотила кулаками по земле, моля Бога, чтобы он прекратил ее мучения. Пусть она ударит по торчащему из земли суку, пусть сук пробьет руку, пусть хлынет кровь, пусть треснет кость, пусть произойдет хоть что-то, способное заглушить эту боль. Любую другую она выдержит.

Вдруг все закончилось. Бог услышал молитвы Флоры. Боль отступила.

Налетел холодный ветер, приятно растрепав волосы. Она неуверенно открыла глаза ― туман исчезал, ― и тут же закрыла. Секунду спустя открыла снова. Затем повторила ритуал еще раз и еще. Галлюцинация? Четвертый раз стал решающим. Флора вскочила, прихватив меч, и огляделась. Мощные светильники с Древа освещали все вокруг. Туман рассеивался. Прошла минута, прежде чем от него не осталось и следа.

Крики совсем стихли. На поляне перед Древом тысячи тел лежали, столько же и стояли. Совершенно неподвижно. Флора подняла клинок и, пошатываясь, шагнула вперед. Она догадывалась, что ее ждет, но шагнула вновь. С отражающего свет, вибрирующего лезвия капала кровь. Острая трава справа тревожно зашелестела. Показался юноша.

― Фант! ― воскликнула Флора. Она узнала друга детства по кудрявой шевелюре и рубашке в горошек с позолоченными манжетами. Фант поднял руку ― из пореза на ладони текла кровь ― и бешено замахал.

― Фант, ― повторила Флора тише.

Сын Лорда Уокера подал туловище вперед, как если бы стоял на балконе и пытался заглянуть на балкон этажом ниже, и засеменил ей навстречу, все также дико, механизировано размахивая рукой. Флора попятилась. Что ей делать? Фант вытянул перед собой вторую руку, набирая скорость. Человек двигаться так не мог! К ней словно приближалась управляемая марионетка.

― Стой! ― велела Флора, занося клинок для рубящего удара. Она облизнула соленые губы и повторила громче: ― Я сказала, стой!

Фант сделал еще несколько рваных шагов и замер. На его безмятежном лице растянулась широченная улыбка. Натянутые струной губы, ровные зубы и бездонно белые глаза. Внутри у Флоры все сжалось от ужаса. Она, пятясь, лихорадочно замахала клинком.

― Не подходи! ― кричала она. ― Еще шаг, и я тебя перерублю!

Фант продолжал отгонять невидимых рыб-падальщиков. Рана на его ладони затянулась. Раздался истошный крик. У Фанта и других неподвижно стоящих людей задергались головы, словно их схватили за плечи и с силой затрясли. Эфес в потной руке скользил. Флора кинула взгляд на лежащего у основания травы человека. Тот зашевелился. Его ноги до колен приподнялись. И только потом вверх подалось туловище.

Белые глаза уставились на Флору.

«Чудовище», ― подумала она. От вида этой подрагивающей армии у нее подкашивались ноги. От стука в висках картина перед глазами будто мигала, воздух клокотал в легких. Клинок тяжелел с каждой секундой. Нужно что-то делать. Но что?

Улыбка погасла на лице Фанта. Он рванул на Флору.

Топот ног гулом разлетелся по поляне. Следом за другом детства на принцессу неслись остальные туманные.

Флора рубящим ударом обезглавила Фанта и закричала:

― Не подходите! Бог тумана будет в ярости! Он будет!..

К удивлению Флоры армия застыла.

― Каждый месяц тридцать жертв! ― продолжала кричать Флора. Ее сердце, кажется, выпрыгнуло из груди и сотрясало горло. ― Тридцать храбрых… людей! Вам этого мало?!

Флора задыхалась от страха. Ноги дрожали. Клинок со шлепком упал на землю, дольше держать его не было сил. К черту все!

― Уговор есть уговор! Мы приносим жертвы! Вы… Бог тумана не должен трогать нас! ― У Флоры заплетался язык. Голова отказывалась находить нужные слова. ― Просто… уходите! Убирайтесь прочь! Вы и так наворотили… Пожалуйста!

Флора упала на колени. По щекам покатились слезы.

― Пожалуйста, ― ели слышно повторила она.

Вновь раздался истошный крик. Принцесса знала, что будет дальше. Закрыла уши руками, зажмурилась и сжалась. Ветер, подхватывающий пыль, бил ее по лицу. Соленые слезы орошали землю.

Флора потеряла счет времени. Она боялась открыть глаза.

«А ведь все могло быть иначе, ― думала она. ― Я могла быть внутри Древа. За надежной решеткой…»

Теплая рука легла Флоре на плечо. Флора подскочила на месте и вскрикнула. Над ней возвышалась толпа размытых из-за слез силуэтов. Она кубарем перекатилась в сторону. Инстинкты не давали ей возможности сдаться. Перед ней выросла очередная стена из тел: Флору окружили.

Она краем глаза заметила клинок, потянулась, но на лезвие кто-то наступил, не давая возможности оторвать эфес от земли.

― Флора, это я… Йамо, ― донеслось до нее слева.

Она обернула на голос заплаканное лицо и застыла.

― Йамо, ― пробормотала она. ― Но ты…

― Я все еще я. ― Йамо опустился на корточки и сел. Почувствовал под собой руку принцессы, спешно отодвинулся и сказал: ― Прости. Так почему ты здесь? Тот орфаинец и тебя послал на смерть?

Флора ничего не понимала.

― Где они? Где туманные? Их было так много… И вы… вы ведь все лежали…

― Успокойся. Давай по порядку, ― прервал ее Йамо. ― Во-первых, туманные куда-то свалили. Я слышал твою речь, может и их пробрало, не знаю. Во-вторых, мы быстро поняли, что белоглазые тупые как бревна. Поэтому притворились уже обращенными и мирно легли на землю. Авантюрно, знаю… Но ведь сработало!

― Йамо, ― позвал грубый голос, ― тебя там Мастер Эбигейл зовет.

― Я занят, ― отрезал Йамо.

― Это срочно.

― Ничего. Подождет. ― Он коснулся плеча Флоры. ― Ты в порядке?

― Я убила друга, ― сокрушенно произнесла она. ― И еще одного человека. У него были жуткие белые глаза… Он бросился на меня… И я… я замахнулась клинком и он…

― Ты не виновата, Флора, ― сказал Йамо. Его лицо было в ссадинах, под глазом надулся фиолетовый кровоподтек. ― От твоего друга уже тогда ничего не осталось… кроме тела.

Раздался громкий скрежет. Флора резко обернулась, сощурила глаза. Ворота у основания Древа ползли в стороны. Когда они открылись, на поляну выбежали орфаинские стражи.

― По указанию Лидеров Потише, Фавора и Джереми мы просим вас немедленно вернуться в Древо! ― закричали они.

По плотной стене фондорийцев разлетелся гул.

― Я лучше здесь останусь…

― …мы можем добраться до соседних Древ и предупредить их о возможном нападении.

― …на хрена нам возвращаться в камеры?!

― Мы выжили, и вы сразу передумали?

― Катитесь-ка к черту…

― …и ждите нашего возвращения.

― Тихо! ― взревел кто-то. На встречу орфаинцам вышел Лорд Уокер. Флора сразу его узнала. После неудачной охоты в молодости правая рука человека, заправляющего почти всем наземным промыслом, навсегда повисла вдоль туловища. ― Мы готовы вернуться. Но не в камеры. Вы наделите нас частичной свободой. Мы вернемся к детям и женам, займемся прежними делами. Но власть будет сосредоточена в руках ваших правителей.

Орфаинцы переглянулись. Один из них рванул обратно в Древо, а другой храбро остался ждать.

― Мы доложим… ― начал он.

― Слева! ― завопил стоявший перед Йамо парень. Орфаинец обнажил клинок и трижды отмахнулся от невидимого противника. По толпе фондорийцев разлетелся хохот. Тихий. Смеялись не все. Не только орфаинец испугался.

― Прекрати! ― строго сказал Йамо, помогая Флоре подняться. ― Над таким не шутят!

― Как раз наоборот! Ты видел, какие эти туманные безмозглые?

― Нас спасла ни их тупость, а удача и количество. Будь там вместо нескольких тысяч, мы с тобой. Нас бы обратили.

― Как думаешь, почему они передумали? ― спросила Флора. Палец на ее ноге саднил.

― Ты про орфаинцев?.. Не знаю. ― Уголки губ Йамо на мгновение приподнялись. ― Может это… и их пробрала твоя речь.

Флора вспомнила, что наговорила. Ей стало стыдно. Она столько раз слышала в Академии, что смерть нужно встречать с достоинством, но когда опасность подобралась близко, Флора разревелась.

«Я жалкая», ― подумала она.

― Кстати, ― Йамо заговорил тише, ― то, что ты там говорила... Это правда? Бог тумана, жертвоприношения…

― Да, ― Флора убедилась, что их не подслушивают и продолжила: ― Я сама была в ужасе, когда мне рассказал отец. Туманные не нападают на Древо, возможно, только из-за наших жертв.

― А сегодня тогда что было?

― Они напали не на Древо, а на людей. Наверное, это немного другое.

Йамо фыркнул. В порезе на его щеке вместе с кровью была грязь. Принцесса облизнула самый чистый палец и коснулась им лица друга. Тот вздрогнул.

― Что ты делаешь? ― спросил он.

― У тебя грязь в ране… ― робко объяснила Флора. ― Так лучше.

Йамо растеряно глядел на Флору. Только сейчас она заметила, что его взгляд расфокусирован. Он смотрит на нее, но как-то странно. Как если бы не видел четко лица и ориентировался на голос. Кажется, за все это время они ни разу не встретились глазами.

― Ты словно видишь сквозь туман, ― наконец произнес Йамо.

Принцессу пробила дрожь.

― Ты сказал «туман»?

― Да. Вот я, сколько не пытаюсь вглядеться в него, ни черта не вижу. Ты в шаге от меня, а я это… вижу лишь твой силуэт. ― Йамо усмехнулся. ― Не зря говорят, женский взгляд пронзительней мужского. Но это не честно, ведь…

― Йамо, ― быстро перебила Флора. ― Туман ведь исчез.

Вернувшийся орфаинец не дал им договорить. Сказал, что их Лидеры согласны на выдвинутые условия и просят фондорийцев немедленно вернуться в Древо. Среди толкающихся то тут, то там мужиков Флора разминулась с Йамо.

Светильники слепили Флору. Не возможно было поднять глаза. Она, прихрамывая на правую ногу, спешила к воротам, думая над словами Йамо.

«Быть может, он пошутил? ― спрашивала сама себя Флора и тут же отвечала: ― Нет, вряд ли. Он не из таких. Тогда… он ослеп? Нет…»

Флора увидела рядом Лорда Уокера и остановилась. В нее сзади кто-то влетел со словами: «Посторонись». Она подождала, пока отец Фанта уйдет далеко вперед, и только после этого поплелась следом. Ее разрывало от чувства вины. Как Флора теперь посмотрит в глаза человеку, чей сын отправился на тот свет от ее руки?

― Пошевеливайся! ― велели сзади.

― Извините, ― сказала Флора, ускоряя шаг.

― П-принцесса… ― испуганно пролепетал все тот же голос. ― П-прошу прощения. Я вас не разглядел. В таком тумане… все мы слепы.

Флоре это совсем не нравилось. Она пропустила старика и поравнялась с ним.

― Сколько пальцев я показываю? ― спросила она, вытягивая ладонь.

― В-вы это мне?

― Да. Так сколько пальцев я…

― Принцесса, в таком тумане…

― Сколько пальцев я показываю? ― требовательнее повторила Флора, щурясь от яркого света. Испуганные глаза старика были широко открыты.

― Пять! ― выпалил старик и поджал губы.

― Верно, ― выдохнула Флора. ― Так о каком тумане вы говорите?

― П-принцесса, вы верно играете со мной в какую-то игру, ― проговорил старик. ― Я не понимаю, чего вы от меня хотите. Туман один, и он везде. Мы же спустились в ночь. При всем моем уважении к вам, я попрошу вас оставить меня в покое. День выдался сложным. Мне не терпится увидеть семью.

Флора опустила взгляд на разорванное до живота индиговое платье. Все это время она была в одном белье, но не один мужчина не посмотрел на нее. Даже Йамо ничуть не смутился, хотя и сидел совсем рядом.

Она прошла через ворота с пробирающей до дрожи мыслью: «Я единственная, кто видит сквозь туман». В сгрудившейся толпе фондорийцев Флора никак не могла отыскать Йамо. Ей не терпелось рассказать обо всем ему. Вот он обрадуется! Теперь у них есть оружие против самого Бога тумана.

Она пыталась протиснуться между телами, но ее выбросило назад. Похоже, сейчас никого не беспокоил тот факт, что она принцесса. И девушка. Перевязав оборванные края платья, Флора немного скрыла наготу. Раз напрямик не пробраться, Флора решила обойти толпу с боку, заметив узкий огражденный черной решеткой проход.

Холодный бетонный пол обжигал стопы. Порез на пальце подсох и больше не кровоточил. На потолке и стенах висели стеклянные в алюминиевой сетке колбы со светящимися жуками. Флора ускорила шаг, увидев в конце зала на возвышении осматривающегося Потише. Он явно искал ее.

Орфаинский стражник, охраняющий проход, побледнел при виде Флоры и обнажил клинок. Другие обратили на него внимание, лишь когда он с криком:

― Туманный! ― кинулся на нее.

Нападения Флора уж никак не ожидала. Кое-как пригнулась, увернувшись от стали, но получила кожаным сапогом в висок и ударилась в стену. В ушах у нее зазвенело, а перед глазами задвоилось. Последнее, что она увидела, были искаженные яростью лица фондорийцев, бросившихся на ударившего ее орфаинца.

Глава 31. Пятно

Смолл стоял перед зеркалом, ножницами подравнивал волосы и бородку. Он не брился и не стригся с тех пор, как ушел из дома и жутко оброс. Раньше он не допускал на лице и мелкой щетины, а сейчас походил на одного из многочисленных завсегдатаев пабов Туманной Долины.

Сзади в кресле, закинув ногу на ногу, сидела Кристина. Она то и дело указывала Смоллу на ошибки.

― Слева не ровно… ― говорила она. ― На виске волосы страшно топорщатся… И отрежь уже эту женскую косу!

― Думаешь, мне так больше пойдет? ― спрашивал Смолл. ― Я так привык к этому хвосту…

Дошло до того, что Кристина вырвала у Смолла ножницы и сказала, что все сделает сама. Время близилось к полудню. Скоро состоится объединенный обед. Смолл сгорал от волнения, ему не терпелось увидеть Шуедет. Снова почувствовать аромат цветочных масел, снова краем глаза заглянуть в разрез ее платья, снова ощутить ее ладонь на своей культе.

Кристина отлично справилась: Смолл не мог себя узнать. Волосы зачесаны назад ― никакого хвоста, аккуратная бородка, даже кривые, обычно, бакенбарды превратились в ровные полоски. Кристина, довольная своей работой, улыбнулась.

― Теперь хоть на человека похож, ― сказала она и закрутила головой, ища что-то. ― Ты не знаешь, где здесь щетка и совок?

― Та женщина, как ее там, Мерелен вроде, сказала, что в обед сама уберется.

― Мы набезобразничали, а убирать ей? ― Кристина свела брови. ― Так не пойдет. Я на кухне гляну, а ты посмотри наверху.

Веник нашелся, а вот совка нигде не было. Кристину это не остановило. Она притащила с кухни тонкий деревянный поднос, сгребла в него волосы и стала искать, куда бы их выбросить. Смолл занял ее нагретое место в кресле. Его забавляла женская суета.

― Что на тебя нашло? ― спросила Кристина, чуть погодя. Она нашла куда деть отрезанные волосы и заметно расслабилась. ― Стрижка, чистая рубашка, штаны… да ты даже сапог сменил!

― В трех домиках спереди живет потрясающий шорник. За бесплатно дал это чудо. ― Смолл стукнул толстой подошвой по полу.

― Раньше тебя совсем не заботил внешний вид, ― заметила Кристина.

― И зря. Даже в этом мире обращают внимание на то, во что ты одет.

― Не хочешь рассказать, что было в камере? ― Кристина прислонилась к стене и пальцами левой руки стала растирать указательный палец правой.

― А должен?

― Нет. Но… Просто… Мне интересно.

― Там неважно кормят, ― Смолл начал загибать пальцы. ― Там грязно. Там содержат психов. Там жестокие правила.

― А-аа… ― Кристина волновалась. Смолл никогда не видел ее такой. ― Большие тебя нормально встретили?

― Меня не насиловали, если ты об этом.

― Это хорошо, ― сказала Кристина. ― Я хотела тебе кое-что рассказать… Насчет того, что ты видел в сумке у Уола.

― Ты про трусики? Я догадался, что они для тебя.

Кристина нервно хихикнула.

― Ты не слышал… не читал сказку «Она чудовище»?

― Я среди вас совсем недавно, ― напомнил Смолл, ― когда бы я успел? А к чему ты это спрашиваешь?

― В общем, там… там главная героиня девушка ― добрая, честная, красивая. И у нее есть секрет. Раз в месяц она… она превращается в чудовище…

В дверь забарабанили. Смолл вскочил с кресла, подбежал, открыл. На него исподлобья глядела Неферет. На солнце ее тонкие усики становились заметнее.

― О, а ты помолодел, ― бросила она. ― Через десять минут обед. Госпожа просила тебя проводить.

― Крис! ― позвал Смолл. ― Идем! Уже все собираются!

Кристина не ответила.

― Подожди секунду, ― попросил Смолл и заглянул в комнату. Кристина сидела в кресле, подобрав колени к груди, и не шевелилась. ― Крис, ты чего не отзываешься? Обед скоро. Пойдем.

― Я не голодна. Ты иди, потом поговорим.

― Ты уверена? Говорят там много вкусностей…

― Я не голодна! ― резко повторила Кристина.

Смолл удивленно моргнул.

― Ну как знаешь. ― Вылетел из комнаты и пошел следом за Неферет.

***

Вкусностей там было и правда немерено. Жареная оленина, копченые внутренности древолаза, картошка ― варенная и запеченная на углях, овощи ― огурцы, перец, оранжевые баклажаны, всякие изящного и не очень вида блюда и горячая выпечка. За длинным, как анаконда, столом сидели сотни зрячих. Мужчины, женщины, дети. С последних Смолл не сводил глаз. В мире, где деторождение запрещено вот уже тридцать лет, увидеть такое ― дело необычное.

Во главе стола сидела Шуедет. Улыбаясь, она разговаривала с каждым желающим украсть ее внимание. Вот к ней подбежала совсем молоденькая девушка и шепнула что-то на ухо, а мгновение спустя ― крупный мужик с пепельными волосами и Гвайна. Госпожа терпеливо выслушивала каждого.

Смолл разочаровано отпил обжигающий горло напиток ― его посадили в другой конец стола рядом с Уолом ― и закусил огурцом.

― Вот чего они не дают ей покоя? ― спросил он.

Раскрасневшийся Уол захохотал.

― Да брось!.. Глупо это!.. Погоди, а что ты только что спросил?

― Все пристают к Шуедет, ― объяснил Смолл, ― тут кусок в горло не полезет. Бесконечные вопросы, эти хихиканья…

― Они ее любят, да! ― воскликнул Уол и залпом опустошил кружку. ― Они ее сильно любят! Во… гляди, очередная идет. О, так она и обниматься лезет... Вот проворная!

Уол потянулся к кувшину с настойкой, Смолл его остановил:

― С тебя хватит на сегодня.

― Не будь Кристиной! Я спас твой зад и заслужил отдых. ― Он повернулся к сидевшей слева женщине и спросил: ― Верно, я говорю?

― Да-да, конечно… ― закивала женщина, готовая подтвердить все, лишь бы от нее отвязались. Смолл заметил на ее шеи черную отметину ― зигзагообразная закорючка, накрест пересекающая толстую вертикальную линию, расположенную в кругу.

«Кортая», ― слово, как и в тот раз, само всплыло в голове. Кристина объясняла ему, что означают отметины. Круг олицетворяет вечную жизнь, линии ― положение в обществе, чем их больше, тем весомее слово человека во всевозможных собраниях, а третий элемент показывает, где зрячий родился.

― Вот… видишь? ― продолжал бурчать Уол.

― Ты оленину лучше попробуй, ― предложил Смолл. ― Объедение.

Шуедет встала с места, и все разом замолкли. Даже Уол перестал причитать.

― Дорогие мои, ― начала Госпожа. ― Мы прожили очередной день… в мире, добре и чистоте. Каждый из вас внес свой вклад в нашу общину. Впереди нас ждут суровые испытания, но сейчас мы можем быть спокойны. От пятна нас защищают: наше единство и…

― Тедеуш! ― хором загалдели за столом.

― Верно! ― согласила Шуедет. ― А что хочет Тедеуш заполучить от нас взамен?

― Нашу преданность и нашу силу!

― Так давайте оставшуюся часть дня проведем с пользой для общины!

― Да! ― сердечно закричали зрячие.

― Да, ― глухим басом вторил им пьяный Уол.

Смолл молчал. Его поразила одержимость этих людей. Они соглашались со словами Шуедет не по привычке, а из-за невероятного желания. У них блестели глаза, сжимались руки, а ноги дрыгали под столом от нетерпения немедля приступить к делу.

«Эти люди нашли свое место в мире, ― с легкой завистью подумал Смолл. ― Может, и я найду».

Когда все расходились, Шуедет привлекла внимание Смолла изящным взмахом руки и кивнула в сторону леса. Он только этого и ждал. Вскочил, широким шагом пересек лужайку и скрылся среди густых деревьев. Ожидая Шуедет, Смолл обдумывал возможные темы разговора, вспоминал забавные на его взгляд шутки и истории, но когда она пришла, все напрочь вылетело у него из головы.

― Прости, что заставила тебя ждать, ― извинилась она.

― Ничего, ― быстро сказал Смолл. ― Я тут и не скучал. Деревья красивые… свежий воздух…

― Ты ничего необычного в них не заметил? ― Шуедет рукой провела по покрытой мхом коре дерева. Смолл предпочел бы, чтобы на месте дерева была его культя. Он подошел ближе, вглядываясь.

― Кора обычная, ― ответил он, ― но вот корни странные... и земля рядом с ними взрыхленная, словно их недавно пересадили.

― Молодец, ― похвалила Шуедет. ― Это странствующее древо.

― Да, я знаю, ― поспешил вставить Смолл.

― А знаешь, почему древо получило такое название?

Смолл покрутил в голове приходящие на ум ассоциации.

― Такую махину не пересадить, ― задумчиво произнес Смолл. ― Остается два варианта: либо дерево ходит туда-сюда как живое, либо в названии кроется метафора. Странствующее древо… может его семена принес какой-то странник из далеких земель?

― Первая догадка верна, ― улыбнулась Шуедет, ― это дерево живое. Впрочем, как и все остальные. Но нрав у этого древа очень буйный и чуть что, оно спешит убраться восвояси. Еще вчера оно стояла вон там. ― Шуедет пальцем указала на голый кусочек взрыхленной земли, где повсюду были разбросаны вырванные комки травы.

― Там будто были две норы кротов, и слепые ребята подрались, ― усмехнулся Смолл.

― «Кротов»? ― переспросила Госпожа.

― Да. Это такие маленькие создания. Страшно слепые, они живут в норах под землей и поедают все, что бы ты ни посадил. Мы как-то с родителями закопали картошку, ― Смолл поднял с земли ветку и сломал пополам. ― Так на следующий день от нее не осталось и следа! Короче, вредные ребята.

― А как они размножаются?

Вопрос поставил Смолла в тупик.

― Я даже как-то не задумывался об этом, ― Смолл почесал затылок и почувствовал, что краснеет. ― Наверное, так же, как и остальные ― спариваются.

― Наши миры такие похожие и в то же время разные. Необычные животные, растения… Смолл, чтобы ты хотел изменить в своем мире и в нашем?

― В моем… ― задумался Смолл. ― Наверное, я бы навсегда избавился от тумана. Солнце в нашем мире встает всего на шесть часов. Этого слишком мало. Ночью люди слепнут и становятся легкой добычей для всяких хищников. К тому же там бродят наказанные… ― Смолл вспомнил, о чем давно хотел спросить: ― Шуедет, как наказанные попадают в наш мир и как успевают скрыться с восходом солнца?

Шуедет, не боясь испачкать белое платье, села на землю, прислонилась к дереву и глубоко вздохнула. Ее светлые волосы легонько колыхались на теплом ветру. Смолл предпочел стоять.

― Ты ведь знаешь, откуда появились наказанные? ― спросила она, запрокинув голову. С ветки, медленно кружа, упал пожелтевший лист. Почти идеально овальный.

― Наказание, кажется, придумал Лелеуш, ― отозвался Смолл. Поднял с земли упавший листик, хмыкнул «необычный» и продолжил: ― Туманные, то есть зрячие, стали захватывать миры, порабощать народы и он, ну Лелеуш этот ваш, решил их наказать.

― Ты в это не очень-то веришь, ― догадалась Шуедет.

Смолл и не спорил.

― Да это же какое-то безумие! Захватывать миры… порабощать народы… Вы конечно сильные ребята, но не настолько же. Еще несколько дней назад я бы любого на смех поднял, скажи он о существовании других миров. Время летит, наши взгляды на мир быстро меняются, но принять на веру ваши ЛЕГЕНДЫ… Не-а, не сегодня!

― Знаешь, сколько всего существует миров?

Смолл покачал головой.

― Предположи, ― весело попросила Шуедет.

― Должно быть, очень много раз ты… ― Смолл запнулся, ― вы спрашиваете.

― Ничего. Можешь обращаться ко мне на ты. Их и правда, очень много. За тысячи лет исследований мы нашли бреши, ведущие в десять миров. «Всего десять, ― скажешь ты, ― почему так мало?» Каждый из десяти найденных нами миров вел еще в десять новых миров. И цепочка тянется до бесконечности.

― А что представляют собой эти бреши?

― Я думаю, ты и сам знаешь. Тут не сложно догадаться. Это дырки в пространстве. Словно норы, ведущие в другой мир. Когда-то они были в нашем мире буквально повсюду. В каждой деревне, в каждом городе, в каждом лесу. Потом Лелеуш их позакрывал.

― А почему их нельзя открыть снова?

― А кто тебе сказал, что нельзя? ― Шуедет улыбнулась. У нее были чувственные розовые губы, Смолл с трудом отвел взгляд.

― Кристина говорила, что в Фондорию ведет всего одна брешь. Это правда?

― Правда или нет, в отношении брешей не все так категорично.

― А вы… ты знаешь, где находится нужная мне брешь? ― Смолл затаил дыхание. Шуедет мелодично рассмеялась, зашевелив ступнями.

― Допустим, знаю. Но только допустим. Ты, конечно же, хочешь, чтобы я тебе все рассказала?

― Да, ― отозвался Смолл.

― Это опасно, Смолл. Очень.

― Почему? Что опасного в том, что я вернусь домой?

Шуедет протянула руку, Смолл смутился, но помог ей встать.

― Идем, я тебе кое-что покажу, ― сказала она, направляясь вглубь леса. Взволнованный Смолл пошел следом. На самом деле ему было все равно, куда Госпожа его ведет, ему доставляло удовольствие просто идти за ней, видеть ее ровную спину, затянутую белой тканью платья, и понимать, что рядом нет ни кого: только он и Шуедет. Они пересекли сосновую поляну, обогнули пышные кусты черной смородины, перебрались через поваленные дубы и осины и остановились у водоема, чья поверхность была затянута ряской. Из воды торчали рогозы, пахло сыростью.

― Болото? ― Смолл сдвинул брови и прихлопнул комара на шеи. От вездесущего жужжания по его телу поползли мурашки. За болотом росли три высоченные сосны, а за ними виднелся частокол ― конец поселения общины.

― Чудное место, не правда ли? ― спросила Шуедет. ― Нет лучше места, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Я часто прихожу сюда, наблюдаю за лягушками, слушаю природу, гляжу на птиц... они часто прилетают сюда. ― Шуедет развязала поясок платья. ― Нам придется раздеться. Ты ведь не хочешь испачкать новую одежду?

― Зачем? ― Щеки Смолла вспыхнули, в животе стало горячо. Шуедет между тем непринужденно скинула босоножки и сняла платье. ― Купаться в болоте ― такая себе идея.

Он уже пожалел о последней фразе. Пусть она продолжает.

― С чего ты взял, что мы будем купаться?

Смолл сглотнул, видя, как Шуедет отворачивает тонкую ткань вокруг грудей. Закончив, она повернулась к нему.

― Ты собираешься прыгать в воду в этом? Там, где мы окажемся, будет еще грязнее, ― сказала она. Смолл быстро отвернулся и принялся раздеваться. ― Для обнаженной женщины нет ничего обиднее, чем мужчина, отводящий от нее взгляд. Это бьет по самолюбию. Я не соблазнить тебя пытаюсь, не бойся, просто не хочу портить платье.

«А белье тогда зачем снимать?» ― подумал Смолл, но вслух спросил другое:

― А где мы окажемся?

И повернулся. У него заслезились глаза, сердце забилось чаще. Горячее чувство в животе пронзило до кончиков пальцев. Это сон? Смолл сам не понял, как стянул рубаху, сапог, штаны и замер. Как вести себя теперь?

Шуедет кивком пробежалась по нему взглядом и хмыкнула.

― Неужели ты такой стеснительный?

― Трусы я не сниму, ― настоял Смолл, ― кто знает, какие в этой воде твари водятся.

― Идем. ― Шуедет на цыпочках засеменила к болоту по мокрой траве, по земле, усеянной мелкими камушками, по горячему песку. Остановившись у воды, она дождалась Смолла и показала на круглый участок, лишенный ряски, посреди растущих у самого берега рогозов. ― Видишь? Рогозы кольцом окружают брешь. Это необъяснимо. Так везде. Самый простой способ отыскать брешь ― найти небольшую природную аномалию.

Смоллу сейчас было не до думанья. Слова влетали в одно ухо и, долго не задерживаясь, вылетали из другого. Лишь последняя фраза отпечаталась в памяти.

― Брешь? ― Он с трудом отвел взгляд от Шуедет и с недоверием покосился на зеленый кусочек болота. На ряске вокруг прогалины гнездились комары. ― Так ты хочешь показать мне другой мир?

Шуедет кивнула.

― Мы должны пройти сквозь брешь одновременно, иначе можем оказаться в разных местах. Непостоянный разброс ― настоящая проблема. Каждый раз по-разному. Однажды нас с людьми закинуло на разные континенты, а мы прошли через брешь с разницей в несколько секунд. Это никуда не годится. Нельзя так рисковать.

― И как нам это сделать? Чтобы все получилось… э-э… как надо?

― Я, конечно, могу взять тебя на руки, но у тебя, думаю, это лучше получится.

Сердце Смолла скакнуло в груди, когда Шуедет подшагнула к нему, и скакнуло еще раз, когда она опустила голову.

«Вот же…»

― Мне льстит, что ты возбужден, ― сказала она.

― Ага, ― буркнул Смолл. Он одним скованным движением поднял Шуедет. ― Мы так точно поместимся?

― Не уверена. Надо плотнее прижаться, ― согласилась она. Смолл опустил ее на землю. Секунду спустя она уже крепко прижималась грудью к его спине. ― Так лучше.

Смолл просто горел. Черт, что за день! Никогда еще в жизни ему не было так приятно. Он подошел ближе к рогозам и замер. Комары и прочая кусачая дрянь перестали для него существовать. Смолл не спешил, хотел продлить это мгновение.

― Должна предупредить, ― прошептала Шуедет в ухо, и Смолла передернуло, ― будет немножко холодно.

― Это вряд ли, ― сказал Смолл, подбирая ее за бедра выше, и с силой оттолкнулся от вязкой зеленоватой земли. Брызги разлетелись во все стороны. Ледяная вода. И глубоко. Смолла с Шуедет стремительно потянуло вниз. За миг до соприкосновения с дном они исчезли.

***

Смолл почувствовал под ногами что-то холодное, вязкое и топкое. Закружилась голова. Он отпустил Шуедет, стараясь сохранить равновесие. Кромешная темнота вокруг пугала. Плечо обожгла ледяная капля. Смолл айкнул ― звуки эхом разлетелись во все стороны.

― Тише, Смолл, ― шикнула Шуедет, ― разбудишь кровососов. Дай мне руку, я нас выведу.

С первой попытки слепой Смолл схватил грудь, со второй ― коснулся пупка и лишь на третий вцепился в руку хихикающей Госпожи. Она потащила его за собой. Минуту спустя Смолл ощутил под собой нечто гладкое и твердое и поскользнулся. Тонкая, но сильная рука Шуедет не позволила ему упасть.

― Пригнись, ― велела Госпожа. Смолл пригнулся, но макушку все равно царапнуло что-то шероховатое. Они прошли еще немного, свернули влево, и впереди показался крошечный проблеск света.

― Наконец-то, ― выдохнул Смолл. Выпрямился во весь рост и уверенней зашагал за Шуедет. Ему не терпелось выбраться из черной дыры. Потеря зрения? Раньше Смолл и не задумывался об этом, но теперь его ужасала одна мысль о возможной слепоте. Жить в черноте хуже, чем жить в тумане.

С каждым шагом, приближающим их к выходу из пещеры, камень под ногами становился горячее. Наконец они остановились. Смолл, щурясь, выглянул наружу ― лицо обжег раскаленный воздух ― и тут же вернулся в тень.

― Как горячо, ― прошептал он, завороженно всматриваясь в песочные барханы. Они золотыми горками тянулись во все стороны. Шуедет вышла из пещеры и нахмурилась. На ее плечах и груди остались кусочки ряски, к светлым волосам прилипла тина, а ноги до колен покрывал густой слой коричневой грязи.

«Как горячо», ― повторил Смолл про себя и отметил, что барханы по очертаниям напоминают изгибы тела Шуедет.

― Как жаль, ― сказала она. ― Нам не повезло. По вечерам тут такое чудесное небо… Идем. Здесь солнце быстро из нас все соки вытянет, скроемся на другой стороне.

Шуедет устремилась в обход пещеры, Смолл не отставал. Песок обжигал стопы, горячий воздух ― легкие. Плечи, спина и затылок горели. Смолл взобрался на бархан, по щиколотку увязнув в раскаленном, сыпучем золоте, и застыл, широко открыв рот. С другой стороны пещеры песок резко чернел, а вдали виднелось малиновое мерцание, тянущееся, кажется, до самого неба.

― Ч-что это? ― У Смолла сорвался голос.

― Идем! ― крикнула Шуедет. ― Скорее! У тебя уже появляются волдыри!

Смолл бросил взгляд на плечи ― на красной коже белели пузыри ― и рванул за Госпожой. Едва они оказались на черном песке, как солнце перестало греть. Совсем. Смолл поежился, на теле выступили мурашки.

― Этого не может быть… ― пробормотал он, пробираемый крупной дрожью. Его слова парком вились в воздухе. ― Тут же холодно… очень…

― Прости, ― сказала Шуедет. ― Нам не повезло. По вечерам на той стороне просто тепло...

― Да как такое возможно?! ― Смолл сорвался на крик. ― Там жара! Здесь холод!

― Это все пятно.

Смолл вспомнил, что в своей послеобеденной речи она уже упоминала пятно. Тогда он не придал этому значения, а может зря?

― Какое еще пятно?

― Видишь вон то малиновое мерцание? ― Шуедет встала рядом. ― Мы это явление называем пятном. Оно изменяет миры. Невообразимо.

― Черный песок… Климат… ― Смолл отскочил в сторону. Из песка вылез серый паук с двенадцатью длинными змееподобными лапами и двумя круглыми глазами. ― Даже пауки…

― Оно изменяет все, ― подтвердила Шуедет. ― Все, что ты упомянул, лишь частично претерпело изменения. Пятно еще не достигло пещеры.

― Но…

― Да, оно уже оказывает свое влияние. Долгие годы этот мир представлял собой бесконечные пустыни. Ты и сам видел, что делает это солнце с людьми. Оно не приносит жизнь, оно убивает. Но пятно это изменит. ― Смоллу на миг почудилось, что губы Шуедет тронула улыбка.

― Мы здесь не слепнем, потому что…

― Да. Здесь всюду туман.

― Зачем вам понадобился этот мир?

― Новый мир ― новые возможности. Тогда мы и не знали, сколь пуст и бесполезен он.

― И как вы впихнули сюда туман?

― Бреши, ― ответила Шуедет. ― Все благодаря им.

Смолл руками обхватил плечи. От холода даже мысли в его голове будто бы стали скукоживаться. Все происходящее казалось дурным сном.

― Откуда оно взялось?

― Пятно? ― Бесстрастное лицо Шуедет было обращено к малиновому мерцанию. ― Этой истории, кажется, тысячу лет. Когда наш народ только начал исследовать другие миры, все шло хорошо. Каждый мир был поразительнее другого. Летающие острова… ― Шуедет заметила, как Смолл вытаращил глаза, и кивнула: ― Да-да, тебе не послышалось. Летающие острова. Чудное было время. Мы вдоль и поперек исследовали десять ближайших к нам миров. Великолепный опыт, но нам этого не хватило. Человек быстро ко всему привыкает, чудеса тех десяти миров вскоре приелись, перестали нас занимать. И мы в угоду бесконечному любопытству бросились покорять бреши других миров. Жители, населяющие те миры, не обрадовалисьнашей одержимости исследовать все и вся. Кому понравятся снующие то тут, то там чужаки? Они стали нам мешать. Тогда мы и решили сделать их земли своими.

― Вы были как дети, ― заметил Смолл, растирая ледяные пальцы и переступая с ноги на ногу. ― Вам помешали играть, и вы решили всех поубивать.

― Кто виноват в том, что они оказались слабее?

Смолл промолчал.

― Мы заглядывали в глубины одного мира за другим, ― продолжала Шуедет. На ее бледном теле до сих пор не выступили мурашки. ― Порабощали их жителей, находили новые бреши… Кажется, так длилось несколько веков, затем… затем Лелеуш нас проклял. Он послал на наш мир туман и сделал так, чтобы простой солнечный свет делал из нас слепых. Это было ужасно. Созданные нами в других мирах колонии были разрушены в одночасье. Сотни тысяч беспомощных людей застряли вдали от дома. Но Лелеуш и на этом не остановился. Он позакрывал большую часть брешей, и мы, привыкшие к Свободе с большой буквы, были заперты в своем тесном мире.

― И как это связано с пятном? ― У Смолла онемели кончики пальцев ног и рук. Он безостановочно шмыгал носом и дрожал.

― Научись слушать, ― сказала Шуедет. ― Не одним Лелеушом был богат наш народ. Тедеуш всегда оставался на нашей стороне. Он нашел способ, как через бреши переносить туман в другие миры. Это занимало много сил и времени, но нам удалось внедрить туман в каждый из девяти миров…

― Девяти?

― Твой мир нам не поддался. Сколько мы не пытались создать там вечный туман, все было напрасно. Даже одного часа прямого солнечного света достаточно, чтобы превратить посаженые плоды в яд. Мы не сразу отступили. Пытались приспособиться к климату, застроили громадные Вечные Древа, но все оказалось напрасно.

Смолла передернуло.

― Это вы… вы застроили Древа? Я всегда думал, как это людям удалось сотворить нечто подобное.

― Вашим людям такое не под силу, ― произнесла Шуедет. ― Мы разрешили некоторым из них приглядывать за нами. Адаптация к солнечному свету ― вещь крайне мучительная. Они терпеливо ухаживали за нами. И когда… когда Лелеуш прогнал нас из вашего мира, они навсегда заняли наши постройки.

― Как он вас прогнал?

― На него не действует солнце. Ослабленные зрячие ничего не могли ему противопоставить. Он заставил их съесть амбит. ― Белые глаза Шуедет посерели. ― Удалось сбежать лишь немногим. Вскоре Лелеуш позакрывал все бреши в твой мир, кроме одной. Той, которую, по его словам, не сможет найти не один зрячий.

― Значит, вы не знаете, где она… ― Смолл даже не пытался скрыть разочарование. Если Шуедет не знает, где его брешь, зачем вообще говорить все это? Нельзя было ответить сразу? Ведь он прямо спрашивал. Смоллу стало казаться, что с ним играют. Он сжал деревянные пальцы в кулак и отчеканил: ― Ты так и не сказала, откуда взялось пятно.

Шуедет опустилась на корточки и взяла в ладонь горстку черного песка. Смолл заметил длинный белый шрам на ее спине. Чуть правее позвонка, он тянулся от лопаток до копчика.

― Не сказала, ― согласилась она, через щель в сжатом кулаке процеживая песок. ― Мне тяжело об этом говорить. Все дальше углубляясь в ветку миров, мы однажды наткнулись на… на нечто неописуемое. Этот мир был не похож на все остальные. Ты себе представляешь, как можно насытиться воздухом? Там это было реальностью. Человек мог запросто выжить без еды и воды. Воздух наполнял его всеми питательными веществами. Там мы даже не чувствовали потребности во сне. Совсем. Очень похоже на сказку, не правда ли? Мы тоже так думали, пока не стали замечать изменения. В каждом нашем глазу со временем появилось по два зрачка, а руки и ноги… я не хочу даже говорить об этом... Все это сохранилось лишь в письменностях. Мы точно знаем, что из тех, кто попал в тот мир, вернулась лишь одна девушка. Она предупредила, чтобы мы никогда не пытались попасть туда, после чего ее не стало. Нас, конечно же, ее слова не убедили. Мы послали туда двадцать человек, но никто из них не вернулся. Мы послали снова ― то же самое. Мы продолжали посылать туда людей вновь и вновь, но никто не возвращался. А потом в мире, в котором брешь вела в мир-пятно, появилось малиновое мерцание. Поначалу оно занимало небольшую площадку радиусом в пятьдесят шагов, но пятно росло. На сотни шагов каждый день. Мерцание, словно мутное стекло не позволяло заглянуть внутрь пятна. Многие проходили сквозь малиновый барьер, стремясь разгадать тайну мерцания, но никто не возвращался. Никогда. Со временем пятно полностью поглотило тот мир и перебросилось на следующий. ― Шуедет резко замолкла. Белые глаза не отрывались от мерцания, ладони непрерывно зачерпывали и высыпали песок. Смолл не решался заговорить. От ее слов у него в груди образовалась какая-то пустота.

― Мы непросто так почти перестали скакать между мирами, ― наконец сказала она. ― Нам известно о существовании трех ста двадцати из них. Раньше пятно полностью поглощало мир, прежде чем преступить к следующему. Сейчас все изменилось. Пятно… оно уже достигло трех ста девятнадцати миров.

У Смолла подкосились ноги. Он сел на ледяной песок, дрожащими руками подобрал колени к груди. Чувство пустоты внутри росло.

― Но ведь в моем мире нет пятна…

― Нет, ― подтвердила Шуедет.

― Тогда. ― Смоллу стало дурно. ― Нет. Ты же говорила после обеда, что от пятна…

― Да. И буду говорить, пока это возможно скрыть. И ты будешь молчать.

― Это не правильно! Они должны знать правду, должны знать, что пятно в вашем мире!

― Ты видел людей общины, ― сказала Шуедет, ― и должен понять: мы не можем лишить их надежды. Мы не можем лишить их радости и нормальной жизни. Только не сейчас.

― Зачем ты все это рассказываешь мне?

― Потому что ты ищешь брешь в свой мир. И возможно эта брешь ― наш единственный шанс на спасение.

Глава 32. С меня хватит

Смолл выбрался из болота и, тяжело дыша, улегся на гладкий песок. Шуедет села рядом. Они прошли через брешь в стене пещеры, и их выбросило слишком далеко от берега. Без Шуедет, точно знающей, что делать да как, Смолл бы утонул. После контрастной погоды того мира, ночная прохлада казалась благодатью. Небо усеяно звездами, месяц выглядывает из-за единственного облачка, слух щекочут шелест травы и рогозов.

― Приятно оказаться дома, да? ― спросила Шуедет.

― Это… не мой дом, ― отозвался Смолл. Каждое слово отдавалось болью в горле, острой и угнетающей. Он зажал правую ноздрю ― высморкался, то же повторил и с левой. Капли воды поблескивали на его обожженных плечах. Ранки, оставшиеся после лопнувших волдырей, саднили. Смолл убрал упавшую на лоб прядь черных волос, приподнялся, вытряхнул из сапога лягушку и осмотрел одежду.

― Карманы проверь, ― весело подсказала Госпожа. ― Туда любят залезать всякие кусачие жуки.

― Мы там были не больше часа, когда успело так потемнеть?

Шуедет встала и принялась отряхиваться. Смолл заметил, что кусочки ряски на ее груди очень похожи на крошечные зеленые глазки, соски ― на забавные носики, а складки под грудью образовывали рты. На Смолла будто бы глядели два симпатичных, нелепых личика. Прежнее смущение при виде обнаженной женщины исчезло без следа. Смоллу нравилось смотреть на Шуедет, хотелось ее поласкать, потрогать, но едва он допускал мысль, сделать это на самом деле, как перед глазами всплывал неудачный опыт с Кристиной на горячем источнике. Тогда он облажался, напридумывав себе невесть что, и меньше всего сейчас хотел вновь потерпеть неудачу.

― Ты думаешь, что можно вот так вот, совсем без побочных эффектов проходить сквозь брешь? ― Шуедет выгнула бровь.

― Что ты имеешь в виду?

― Время. Помимо пространственного разброса брешь создает и временной. Мы там пробыли час? Где-то так. Значит, брешь отнимет час-другой нашей жизни в этом мире.

― Как это?

Шуедет встала на цыпочки, потянулась вверх, словно норовя коснуться звезд, и зевнула.

― Помнишь, я говорила, что бреши это очень опасно. Пятно не единственная опасность. Брешь искажает время. Мы с тобой скакнули на пару часов в будущее. Надеюсь, что на пару часов и в будущее… Но нас точно так же могло отправить и на несколько часов в прошлое. И тогда мы могли бы встретиться сами с собой.

― Бред! ― воскликнул Смолл. ― Это невозможно!

― Ты столько всего узнал, но не перестаешь произносить это глупое слово, ― укорила она. ― Бред не бред, но это так.

― Ладно, и что будет, если мы встретим сами себя?

― Если мы не сойдем с ума, то вероятнее всего исчезнем. Просто испаримся. Я лишь однажды видела себя со стороны… Очень странное чувство. В ушах словно бьются два сердца.

― Но ты ведь не исчезла.

― Потому что я из прошлого меня не заметила. Это главное условие прохождения сквозь брешь. Ты из прошлого не должен тебя заметить. Иначе случится непоправимое.

У Смолла голова шла круга. Он узнал слишком много всего: пятно, правда о Древах и мирах, бреши, а теперь еще и какой-то временной разброс. Хватит с него на сегодня! Не говоря Шуедет ни слова, Смолл оделся и побрел прочь.

Он не помнил точной дороги ― в темном лесу запросто можно заблудиться ― но вскоре увидел огни поселения. В редких домиках горел свет, все давно спали. Смолл наткнулся лишь на двоих смотрителей, те сменяли напарников, стоявших высоко на выступе в сосне. С их помощью он быстро отыскал двенадцатый гостевой домик.

Отворив дверь, Смолл прошел на кухню. За столом, уронив голову на руки, сидела Кристина. Ее плечи медленно вздымались в такт умиротворенному дыханию. Вокруг тусклого светильника на тумбе летали мотыльки.

― Крис, ― шепотом позвал Смолл. ― Крис…

Кристина подняла голову и пальцами потерла глаза.

― Который час? ― спросила она.

― Не знаю, иди спать.

― Ты где так долго был?

― Путешествовал между мирами, ― бросил Смолл. ― Иди спать.

― Там есть картошка и оленина. ― Кристина зевнула, тыкая пальцем в кастрюлю. ― Помнишь, мы хотели поговорить?

― Разве? Я спать, давай потом. ― Смолл остановился в проходе, заметив, что наследил. ― Завтра уберусь, обещаю. Доброй ночи, Крис.

Закрыв дверь в спальню на засов, Смолл скинул сапог. Он сомневался, что уснет, но едва обожженная спина коснулась матраса, как Смолл провалился в сон.

Ему снился детский кошмар. Он совсем маленький стоит посреди тумана и дрожит. Ноги отказываются сдвинуться с места. А сзади чья-то большая ладонь настойчиво подталкивает в спину.

― Ну же… иди! ― приказывает мужчина. Смолл его не видит, слышит только голос ― грубый и чудовищно громкий.

― Он ребенок… Не дави на него! ― умоляет женщина, тоже скрытая от взора.

― Ему уже шесть! Я сказал, иди!

Смолл падает, проскальзывая коленками по земле. Он не понимает, чего от него хотят. Мужчина продолжает кричать:

― Сделай это! Ты должен сделать это! Иначе… твоя мать умрет!

― НЕТ! ― пронзительно вопит Смолл. ― Я НЕ МОГУ!

― Идем! ― говорит мужчина женщине. ― Ты пойдешь со мной!

― Я никуда не пойду! ― кричит она. ― Я не брошу сы… Что ты делаешь? Мне больно! Слышишь, не трогай меня!

― Ты пойдешь со мной! ― повторяет мужчина. ― От него никакого толка! Он бесполезен! Он останется здесь. Один. Иначе…

Смолл не слышит окончание фразы, но сдавленный вопль женщины намекает, что сказано было что-то ужасное.

― Хорошо, только прошу, не надо... ― соглашается она.

Смолл оборачивается. Два мутных силуэта стремительно удаляются. Он вскакивает и бросается следом, крича: «Мама! Мама не уходи!». Силуэты медленно растворяются в густом тумане. Смолл передвигает тяжелыми ногами, но не может сдвинуться с места, словно наткнулся на невидимый барьер. Он кричит, размахивая руками, слезы потоком льются по щекам.

― ТЫ ОСТАЛСЯ ОДИН! ― громыхает голос. ― СОВСЕМ ОДИН!

Смолл открыл глаза и сел. Этот сон всегда его пугал. Сон был таким настоящим, точно воспоминание. Все детство Смолла съедала мысль, что родители бросят его, если он их разочарует. Он боялся признаться отцу, что мечтает путешествовать, маме ― что не хочет убираться или приглядывать за братом. Он делал все, чтобы угодить им.

― Как глупо, ― прохрипел Смолл. ― До сих пор пугают кошмары.

Он стянул липкую от пота рубаху, вставил стопу в сапог и открыл окно, впуская утреннюю прохладу. От домика к домику сновали люди ― кто с ведрами, кто с дровами, кто с массивными тушами оленя иль какого другого зверя за плечом. Смолл заметил вдалеке Гвайну, она сидела, сложив ноги лодочкой, в тени деревьев. Сзади нее кто-то стоял. Смолл сощурился и отпрянул от окна. Это была Шуедет.

Последнее чего хотел Смолл после вчерашнего ― увидеться с Госпожой. Она поведала ему страшную тайну. Загадочное пятно, поглощающее один мир за другим, достигло этого мира. Пятно невообразимо изменяет все вокруг и не выпускает людей, оказавшихся внутри него. Смолл ненавидел Шуедет. Она зародила в его душе сомнения: должны ли люди знать правду, которая разрушит их нормальную жизнь? Или стоит обманом подарить им надежду?

Смолл чувствовал себя паршиво. Он всю жизнь говорил правду, но сейчас не знал, как поступить.

ТУК-ТУК!

― Эй, ты все еще дрыхнешь или как? ― спросил Уол. И продолжил барабанить в дверь.

― Или как… ― прохрипел Смолл. Слова резали горло, он закашлял.

― Короче, мы с Крис завтракаем, если голодный, приходи.

― Хорошо, ― ответил Смолл, подобрав колени ― обычную и призрачную, к груди.

Он так и не пришел.

Лучи солнца перестали забегать сквозь прозрачные занавески в спальню. День близился к обеду, но Смолл и не думал вставать с кровати. Он смотрел перед собой, будто пытаясь найти ответы на все вопросы в бревенчатой стене. Кашель его окончательно достал, из носа безостановочно текло. Вскоре Смолл закрыл и окно. Несмотря на теплый солнечный день, ему было холодно. Толстое одеяло не спасало. Он дрожал, бормоча что-то нечленораздельное себе под нос.

Пару раз Смолл засыпал, но после жутких серо-черно-белых снов ему становилось только хуже. Уол звал его на обед, Кристина говорила, где оставила еду. Смолл их почти не слышал.

За окнами незаметно потемнело, и Смолл застонал. В тусклом свете ему привиделась мама. Она ругала его за то, что он покинул дом. Отец, внезапно появившийся за ее плечом, направил на него лук со словами: «Я же говорил!», а Флора с Монти, лежавшие на потолке, безудержно хохотали. Смолл бредил.

― Смолл, выпей, ― донесся до него голос откуда-то издалека.

― Мама… я просто хотел…

Кристина влила настойку в рот Смоллу.

Он застонал сильнее. Горькая, вонючая жидкость обожгла горло. Впрочем, настойка почти сразу подействовала. Смолл перестал бредить, перед глазами возникло обеспокоенное лицо Кристины.

― Кристина… ― прохрипел Смолл. ― Гадость…

― Выпей еще!

От второй порции Смолл согнулся пополам, не в силах подавить рвотный позыв. Его бы вырвало, если б было чем. Он вновь улегся в кровать и почувствовал, как ему на лоб опустилась холодная влажная тряпка.

― Скоро станет лучше, ― прошептал Кристина.

― Как ты… ― Смолл краем глаза заметил на полу дверь. ― Ну да, конечно… Спасибо.

Смолл задремал.

Вновь открыв глаза, он чувствовал себя заметно лучше. Рассветало. На полу возле кровати сидела Кристина. Она, уткнувшись головой в ноги Смоллу, спала. Бесцветная тряпка покоилась на ее коленях, ведро было опрокинуто, в луже ползал золотистый жук с длинными усами, наверняка пил. Смолл тоже бы не отказался сейчас от стаканчика другого. У него чесалась нога ― причем сильно ― но он терпел. Не хотел будить Кристину.

Полчаса он пролежал неподвижно, затем в спальню заглянул Уол и прогремел:

― Это еще как понимать?!

― Тише, ― шикнул Смолл. ― Она…

― Тебе лучше? ― Кристина приподнялась и зевнула. Помятая просторная рубашка, лохматые волосы, заспанное лицо ― Смолл готов был поклясться, что ничего милее в жизни не видел. Наверное, он странно улыбнулся, потому что Кристина нахмурилась: ― Снова бредишь?

― Нет-нет. У тебя ровно четыре глаза. ― Смолл дождался, как уголки губ Кристины ели заметно приподнялись и только после продолжил: ― Мне уже лучше, спасибо.

― Что тут произошло, пока я спал? ― Уол скрестил руки.

― Смоллу было плохо, ― объяснила Кристина. ― Я услышала, как он стонет и зовет маму… Ну я и решила, что что-то не так… и… Сначала я стучала, честно. Но он не отзывался…

― И ты решила выбить дверь?

― А что мне еще оставалось? ― Кристина вскинула руки. ― Как и ты беззаботно напиться и дрыхнуть?

― Я почти не пил! ― возразил Уол. ― Всего пару глотков…

― И поэтому отрубился еще до захода солнца? Я ведь толкала тебя, помнишь? Говорила, что мне не нравится, что Смолл не выходит из спальни весь день. А ты заладил со своим: «Все нормально! Ему нужно отоспаться!». Знаешь, когда я выбила дверь, он горел и бредил! Никогда ничего подобного не видела. Я подумала… ― Кристина опустила голову. ― Я подумала, что он умирает.

― Он зрячий, что с ним могло случиться? Снова смертняк в задницу залез?

― Тебе лишь бы посмеяться! Он просто заболел.

― Заболел? Кристина, зрячие не болеют!

― Он не такой, как мы. Ты сам это знаешь. У него нет нашего исцеления. Когда ты ударил его в тот раз… Посмотри, припухлость до сих пор осталась.

― Кристина, ― Уол качнул головой. Кристина секунду непонимающе хмурилась, после чего испуганно кивнула.

― Иди на кухню, ― бросила она. ― Я догоню.

― Не задерживайся, ― проворчал Уол.

Смолл между тем сел, пошевелил затекшими ногами и закашлял. На глазах выступили слезы. Горло не болело, а чесалось. Дышать получалось лишь через правую ноздрю.

― У тебя столько шрамов, ― проговорила Кристина.

― Не могу заставить их исчезнуть.

― Откуда этот? Чуть правее ключицы… ― Кристина подошла ближе. ― Если не хочешь говорить…

― Да нет, что тут такого. Этот, кажется, я получил, когда оседлал птеракса, то есть феникса. Мы тогда отправились в ночную вылазку, и на Оустрейс напали. Наверху остались друзья, и я должен был туда забраться, чтобы им помочь. А сеть была сломана. Единственный шанс ― эта тварь. Вот я и взобрался на дерево. Джордж привлек внимание бестии, она спикировала и… ― Смолл умолк. Совсем расхотелось говорить, но он себя пересилил: ― Черствый я человек, давно не вспоминал. В общем, тварь та его распополанила. Я после уже забрался к ней на спину. Мы подлетали к Оустрейсу, я боялся, что упаду, и воспользовался веревкой с гарпуном. Как видишь, получилось ни сразу. Я и плечо прилично задел.

― Мне очень жаль твоего друга, ― тихо сказала Кристина.

― Признаться, ненавижу себя за то, что не прикончил тогда ту тварь. Она была прямо передо мной, раненная и спокойная, и у меня был лук… ― Смолл сжал кулаки.

― И что тебя остановило? ― Кристина смотрела куда-то в пол.

― Сам не знаю. Наверное, струсил.

― Ладно… ты отдыхай, я скоро принесу тебе чего-нибудь поесть.

― Крис, ― вспомнил Смолл, ― о чем ты хотела со мной поговорить?

― Уже ни о чем. Забудь. Я ушла.

Глава 33. Борцы с Этами

Утро следующего дня Смолл встретил, сидя на крыльце. Кашлять он почти перестал, со шмыганьем свыкся, голова больше не болела, да и ломота в теле пропала. Болезнь пошла Смоллу только на пользу, он чувствовал себя по-хорошему отдохнувшим. От дома к дому сновали люди. Солнце едва встало, а они уже засуетились. Смолл не сводил глаз с грозного на вид старика, несшего на плечах исполинскую охапку дров.

― Словно улитка, ― пробормотал Смолл. ― Тащит дом на спине.

― Быстрая улитка, ― поправила Кристина. Она села на ступеньку рядом с Смоллом и глубоко вздохнула. ― Каждое утро одно и то же. Мне иногда жутко становится: настоящий замкнутый круг. Такое чувство, что у старика этого на спине всегда одинаковое количество дров, а вон у той тетки седая прядь каждый раз прилипает к брови. Смотри! Видишь вон ту девушку?

Смолл проследил за рукой Кристины. Девушка неслась через густо заросшую поляну в лес. Синее платье развевалось на ветру.

― Гляди, сейчас упадет!

Почти в ту же секунду девушка упала.

― Ага, ― довольно кивнула Кристина, видя, как Смолл разинул рот. ― Странно все это. Одно и то же. А сейчас, ― продолжила она, наслаждаясь всезнанием, ― девушка скроется в тени во-он тех деревьев. И к ней подойдет тетка в белом платье.

Все произошло в точности, как и сказала Кристина. Смолл вспомнил, что вчера с утра уже видел их. Это Гвайна с Шуедет.

― О мой третий глаз! ― картинно завопил он, ладонью закрывая лоб. ― Я вижу! Да, точно вижу! Сейчас девушка в синем платье сядет и сложит ноги лодочкой…

Так и случилось. Кристина хихикнула.

― Дурак, ― сказала она, ― если и сам все это заметил, зачем было притворяться удивленным?

― Видела бы ты свою довольную мордашку, не спрашивала бы!

― Дурак, ― повторила Кристина, толкнув Смолла в плечо, ― мордашка у зверьков всяких, а у меня лицо.

― Лицо, так лицо.

― Ты слишком просто согласился!

― Да тебе не угодишь! ― Смолл щелкнул указательным пальцем Кристине по лбу. На обычно бледных щечках девушки выступил румянец. Она тут же ответила своим щелбаном со словами: «Идиот». Смолл захохотал и ущипнул ее под ребро. Кристина завизжала, отмахиваясь руками, словно плавниками.

― Ха! ― Ей наконец удалось перехватить руку Смолла. Теперь подобно смертняку извивался Смолл. Он даже не знал, что так боится щекотки. Тоненькие, как жерди, пальцы Кристины тыкали в самые чувствительные места. Хохот разлетался по округе. Проходившие мимо зрячие шикали, мужчина из соседнего домика грозно требовал тишины, а старуха с обрюзгшим лицом, выглянувшая из-за угла, настолько вышла из себя, что швырнула в хохочущих яблоко. Не попала. Кристина со Смоллом, давясь смехом, ухватились за животы.

― Да уж, ― сказал Смолл, тыльной стороной ладони потирая красные от слез глаза. Из носа текли сопли, он постоянно шмыгал.

― Ага. Я надолго запомню лицо той старухи, ― улыбнулась Кристина. ― Тебе повезло, что она косая, иначе бы без бошки остался!

― Я все контролировал.

― Так я тебя и поверю.

Минуту они молча переводили дыхание, затем Кристина спросила:

― О чем ты мечтаешь?

― О чем мечтаю? ― Смолл задумался, почесал бородку. ― Ну… раньше я мечтал о захватывающих путешествиях. Знаешь, таких, чтоб было что рассказать и что вспомнить. А сейчас ― даже не знаю. Наверное, мечтаю вернуться домой.

― Я когда-то тоже хотела повидать мир, ― кивнула Кристина, ― строила планы, куда отправиться в первую очередь. У меня даже список был. До сих пор помню сложенный вчетверо пергамент. Я писала в нем чернильным камнем. Криво и неразборчиво, ну зато старательно. Мама как-то пыталась забрать у меня пергамент. Так я такую истерику устроила! Соседи были в ужасе! Они, представляешь, вызвали людей кронпринца. Те пришли, спрашивают, мол, что происходит. А я тычу пальцем в маму и говорю: «Она воловка!». После того случая мама не прикасалась к пергаменту.

― Ты гляжу этим жутко гордишься, ― подметил Смолл.

― А то! ― довольно протянула она.

По тропинке перед двенадцатым домиком неслись два мальчугана. Чумазые, лохматые, у каждого в руке по увесистой палке ― они беззаботно хохотали. Тот, что повыше поглядел на Смолла и высунул язык.

― Что в нашем мире возятся с палками, что в вашем… ― Смолл запнулся. Кристины смотрела на детей и улыбалась во весь рот. Смолл сразу все понял. Он терпеливо дождался, пока мальчуганы скроются за углом, и мягко спросил: ― Крис, ты хочешь ребенка?

Кристина замялась. Пальцами правой руки теребя палец левой, она принялась рассматривать пыльные ступеньки крыльца.

― Да, ― робко призналась она, ― хочу. Ну сам подумай, это же не справедливо! Из-за этого дурацкого закона смотрю на каждого ребенка, как на чудо. А раньше они были повсюду! У нас в Аркшане в каждой семье было по несколько детей. По утрам их тонюсенькие голоса разлетались по округе. Тедеуш знает, как мне нравилось возиться с маленькой Кайрин. Представляешь, я даже как-то поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы она росла. Мне так нравилось с ней нянчиться. Дети придают особенный смысл жизни каждому взрослому.

― Так твоя главная мечта ― ребенок?

― Дети, ― поправила Кристина. ― Я мечтаю разрушить проклятый запрет на деторождение.

― И как ты собираешься это сделать? ― поинтересовался Смолл.

― Ну… ― Кристина снова замялась. ― В общем… Только не смейся!

― Даже не думал.

― Ладно. В Аркшане я… я собрала народное движение. Оно пока небольшое, семьдесят два человека. В основном это женщины… Но мужчины тоже есть! ― горячо добавила она. ― В общем… Люди боятся в открытую выступать против кронпринцев и наследниц. Поэтому мы ждем.

― Чего?

― Последние годы я верила, что набеги на Оустрейс помогут нам вернуть королеву. Но сейчас… Не думаю, что она действительно там. Да и кронпринцы, словно бы и не пытаются ее вернуть! Показуха ― вот что это! Дарят надежду людям, чтобы те не задавали лишних вопросов.

Смолл вспомнил разговор с Сансарианом, он сказал тогда примерно то же. Наследницам и кронпринцам невыгодно надрываться. Возвращение королевы означало бы конец их безоговорочной власти. К тому же Смолл не раз слышал, что Королева способна прощать наказанных. А тогда бы вернулись и тысячи заключенных зрячих, не согласных с запретом на деторождение. Начался бы настоящий хаос. Законы, державшиеся последние сотни лет, дали бы трещину.

― Неужели сами кронпринцы не хотят обзавестись наследниками?

― Да наверняка они тайком рожают детей, ― Кристина нахмурилась. ― Всем известно, что между ними идет борьба за власть. Вряд ли бы они отказались от такой перестраховки.

― Да, вряд ли, ― согласился Смолл.

― Раз вариант с королевой сам собой отпал. У нас осталось только одно ― найти способ борьбы с Этами. Детей ведь запретили рожать из-за них. Когда тебя забрали черныши, Уол рассказал мне про общину Шуедет. Здесь как раз и занимаются тем, чем нам нужно.

― Так вот почему ты до сих пор здесь. ― Смолл не спрашивал, а утверждал. Какая-то часть его надеялась, что Кристина задержалась в общине из-за него. Но что же: как есть, так есть.

― Как я могла упустить такой шанс? Правда, меня здесь сторонятся…

― Почему? ― удивился Смолл. ― Жители общины показались мне более чем дружелюбными. Та старуха с яблоком не в счет, ― добавил он с улыбкой.

― Ну… я… э-э… новенькая. Да, я же новенькая. Надо время, чтоб ко мне привыкли. В любом случае у меня большие планы на будущее. Знаю, скажешь, я много на себя беру, но я не отступлюсь. Лелуш наделил нас долгой жизнью, нужно этим пользоваться.

«Будущее, ― подумал Смолл. ― И как я могу лишить Кристину всяких надежд? Как я могу ей сказать, что борьба за отмену запрета на деторождение бессмысленна, и что вскоре весь мир поглотит пятно? Шуедет была права. Мы не можем рассказать им правду».

― Смолл, это не тебе машут?

― Чего? ― переспросил Смолл. И заметил, что место на склоне в тени деревьев пустует, а к ним, огибая кусты смородины, спешат Шуедет с Гвайной. Вторая машет рукой, стараясь привлечь его внимание. ― Да, наверное, мне.

― Ну я, пожалуй, пойду, ― сказала Кристина, ― приготовлю чего-нибудь.

― Это ни к чему, ― послышался мелодичный голос Шуедет. Они с Гвайной остановились у крыльца. ― Кристина, верно? Ты можешь составить компанию своему мужу за объединенным обедом.

Тонкие, словно веточки смородины, брови Гвайны взметнулись. Она повернулась к Госпоже и кашлянула. Та сделала вид, будто ничего не заметила.

― Так ты придешь? Мы все будем очень рады тебя видеть.

― Я… э-э…

Смолл заметил, что руки Кристины сжаты в кулаки.

― Она придет, ― сказал он. ― Если надумает.

― Чудно! ― воскликнула Шуедет. ― Смолл, мне показалось, или ты меня избегаешь? Возможно, я зря в тот раз перед тобой разделась.

― Не лучшая мысль раздеваться перед мужчиной в первый день знакомства, ― резко произнесла Кристина, еще крепче сжав кулаки.

― Должно быть, ты знаешь это по личному опыту. ― Губы Шуедет тронула улыбка.

― Нет, ― отрезала Кристина. ― Просто житейская мудрость.

Госпожа повернулась к Смоллу, поправляя поясок своего белого платья. Это был сигнал. В памяти Смолла вспыхнуло ее обнаженное тело; изгибы, словно барханы в том пустынном мире, вокруг сосков салатовая ряска и длинный шрам на спине.

― Ты подумал над моим предложением?

― Каким предложением? ― быстро спросила Кристина.

― Не лезь не в свое дело! ― брось Гвайна. ― Госпожа не с тобой разговаривает.

― Подумал, ― отозвался Смолл, беспокойно покосившись на Кристину. Она вела себя странно. ― Ты была права.

― В чем она была права? Смолл, что она тебе рассказала?

― Кристина, возьми себя в руки, ― попросила Шуедет. ― У каждого есть тайны. Верно? Не думаю, что ты хочешь раскрывать свои.

― Это низко.

― Я думаю иначе, ― сказала Шуедет. ― Низко обманывать друга.

Смолл совсем запутался: да о чем они говорят? Кристина вскочила с крыльца, круто развернулась и скрылась в доме. Шуедет кивнула Гвайне, и та зашагала прочь. Когда они остались наедине, Госпожа предложила пройтись.

― Чем вы здесь с Гвайной занимались? ― спросил Смолл. Они поднялись по склону и укрылись в тени деревьев. Смолл закашлялся. На глаза навернулись слезы.

― Это наш маленький секрет, ― отозвалась Шуедет. ― Но тебе можно знать. Гвайна учится управлять туманном.

― Тогда тот парень, Ник, кажется, спрашивал меня, как долго я способен сохранять эту форму. ― Смолл ладонью коснулся призрачной ноги. ― Что он имел в виду?

― Тяжело вызвать туман, но еще сложнее сделать его материальным. У тебя получилось и то и другое. Это большая редкость. Многим и жизни не хватает на то, чтобы овладеть даже третью того, чем владеешь ты. Ты особенный.

Смолл почувствовал приятное покалывание в культе.

― А что вообще можно сделать, управляя туманом? ― смущенно спросил он.

― Все, что ты захочешь.

― Например?

― Сядь на землю, сложи ноги бабочкой и слушай мой голос, ― попросила она.

― Сыграем в игру «побудь в шкуре Гвайны»? ― хмыкнул Смолл. ― Я не против.

Он уселся на траву. Сложить ноги, как это сделала Гвайна, у него не получилось. Коленки сильно отрывались от земли: не хватало гибкости. Шуедет встала позади него и, понизив голос, заговорила:

― Расслабься. Почувствуй, как твое тело соединяется с почвой и берет из нее силу…

Смолл вдруг захохотал.

― Боже, прости, ― пробормотал он. ― Тело соединяется с почвой и берет из нее силу… К такому я не был готов! Фу-ух… Все, теперь вроде готов.

― Расслабься. Почувствуй, как твое тело соединяется… ― Шуедет прекратила, заметив, что Смолл сотрясается от беззвучного смеха. ― Ты издеваешься?

― Нет. ― Теперь Смолл сотрясался от кашля. ― Нет. Просто поймал смешинку.

― Тогда сменим подход. ― Шуедет села напротив Смолла. ― Раскрой ладонь и сфокусируйся на ноге. Той, что из тумана, ― добавила она. ― А теперь почувствуй, как нога твоя становится жидкой и перетекает в руку. Почувствовал? Теперь напряги пальцы руки и представь, как из руки появляется туманный шар. Важно искренне поверить, что это возможно. Обмани свой разум, пусть он решит, что ты уже делал это и ни раз.

Смолл сделал, что просила Шуедет, но ничего не произошло. Он вглядывался в линии на ладони, снова и снова представлял, как оттуда выходит шар. Все напрасно. Ни тумана, ни шара.

«Ерунда какая-то!»

― Что я делаю не так? ― раздраженно спросил он.

― Тш-ш… ― шикнула Госпожа и, неожиданно вскочив на ноги, бросилась вниз по склону.

― Шуедет? ― не понял Смолл.

― Бежим! ― крикнула она. ― К поселению приближаются Эты!

В ту же секунду смотрители на соснах протрубили в рог. Смолл помчался следом за Шуедет. Он едва поспевал за ней. Они миновали поляну, протаранили кусты смородины и подбежали к двенадцатому домику. Кристина стояла на крыльце, растеряно крутя головой.

― Эты? ― глухо спросила она.

Шуедет кивнула.

― Спрячемся в вашем домике.

― Но Уол не пришел…

― С ним все будет в порядке, ― пообещала Госпожа. ― Наши обученные люди со всем справятся.

Минуту назад еще ясное небо заволокло тучами. Они сгущались, приобретая очертания спирали. У Смолла по телу пробежали ледяные мурашки. Он схватил Кристину за руку и потянул в дом. Едва они переступили порог, как появился туман.

Туман, как и в тот раз, волной поглощал одну постройку за другой. Кристина крепко сжала ладонь Смолла. Смолл повернулся к ней, собираясь сказать, что все будет хорошо. Но губы не разжались. Представитель расы древних богов лишил людей речи.

Все трое прильнули к окну и стали ждать.

Стук копыт.

Темный силуэт верхом на лошади промчался перед домом.

«Доспехи, как у кронпринца», ― подумал Смолл. Его трясло, он не выпускал теплую ладонь Кристины. Шуедет стояла рядом, вцепившись в прозрачные узорчатые шторы.

Раздалось душераздирающее ржание лошади. Затем свист. Кристина дернула Смолла на себя, Шуедет кинулась в сторону. В окно, пробив бревенчатую стену, со страшным звоном и грохотом влетела туша. Это был конь. В медленно оседающей пыли и проникшем в дом тумане Смолл различил очертания всадника. Всадника придавило трупом коня.

Смолл с Кристиной переглянулись и бросились на помощь. Но Шуедет преградила им путь. Она покачала головой и рукой махнула в сторону кухни. Смолл хотел было возразить, но увидел сквозь дырку в стене скользящий вдоль гостевых домиков громадный силуэт Эта. Смолла взяла оторопь. Он вспомнил, сколь беспомощен был в последней схватке с Этом ― не смог даже коснуться туманного тела.

«Неужели все будет, как и в тот раз? Снова две жертвы?..»

На секунду у Смолла промелькнула мысль выйти наружу. Сдаться. Прекратить борьбу. Почему другие должны отдавать жизни? Но когда Эт неуклюже развернулся и поплыл прямиком к двенадцатому дому, Смолл забыл про храбрость и помчался на кухню, таща за собой Кристину. Шуедет опрокинула стол, ногой сдвинула коричневый коврик, опустилась на корточки и дернула за металлическую ручку. Круглый люк со скрежетом отварился. Шуедет сразу же спрыгнула в него. Смолл подтолкнул Кристину. Домик затрясся ― того гляди развалится. Кристина скрылась в люке, следом влез Смолл.

Закрыв изнутри люк на засов, Смолл по лестнице спустился вниз. Кристина с Госпожой облегченно выдохнули. Они стояли в прямоугольном помещении с сетью мрачных коридоров. Над каждым ― табличка с названием стороны света. На стенах, выложенных сероватым, местами потрескавшимся камнем, тускло светились нефелиры размеров с кулак; низкие потолки не внушали доверия. От пыльного затхлого воздуха у Смолла зачесался нос.

Шуедет повела их по северному коридору. Смолла била крупная дрожь. Он едва ли не задыхался. Заложенный нос не позволял набрать достаточно воздуха. Они сворачивали то влево, то вправо, Госпожа, не колеблясь, выбирала проход. Смолла мучила совесть. Тот всадник под трупом лошади наверняка попал в туманные лапы Эта.

«И все из-за того, что я предпочел свою жизнь его».

Кристина, словно заметив внутренние терзания Смолла, взяла его за руку. Шуедет прибавила шагу. Они теперь почти бежали. Раз за разом натыкались на прямоугольные комнаты с люком наверху, зрячие на пути не встречались.

«Почему другие не воспользуются люком?» ― не понимал Смолл. Было очевидно, что громадины вроде Этов не поместятся в таких тесных коридорах.

Шуедет свернула влево. И без того невысокий потолок здесь резко снижался, стены сужались, чтобы пройти дальше, троица села на корточки. Смоллу пришлось отпустить руку Кристины. Ноги горели, по шеи лился пот, от стука крови в висках тускло освещенная картина перед глазами подрагивала. Шуедет мчалась гуськом, Смолл, замыкающий тройку, едва поспевал.

Ровная поверхность пола внезапно сменилась уклоном. Смолл не устоял и на коленях скользнул вперед, сбив сначала Кристину, а после и Шуедет. Последняя окончательно запачкала белое платье. Здесь всюду была мерзкая зеленоватая слизь. Они кучкой скатились по осклизлому уклону, врезавшись в горку под приличным углом. Кристина промычала что-то неразборчивое, Шуедет мотнула головой, ухватилась за веревку с узелками и, подтягиваясь, червем поползла вверх. Смолл не понимал к чему такие сложности. Для чего зрячие сконструировали такой неудобной проход? Издевательства ради?

Жесткая веревка царапала ладони. Слизь насквозь пропитала брючину. Смолл, задыхаясь, лез за Кристиной. Заложенный нос улавливал противный едкий запах. Они поднялись. Коридор сузился еще сильнее. Пришлось ползти. Смолл морщился от вони и надоедливой слизи. Как же ему сейчас хотелось оказаться наверху! Свежий воздух, простор. Смолл бы предпочел попасть в лапы Эту, чем помереть в этом душном, продолговатом гробу.

Они ползли минут десять, прежде чем выбраться в овальную комнату. Их дожидалась дюжина людей. Все разом обступили Шуедет.

― Новое нападение, Госпожа?

― Что стряслось, Госпожа?

― Госпожа привела посторонних?

― Им можно доверять?

Смолл осклизлыми пальцами ощупал губы и поглядел на Кристину. Она делала то же. От испуга у нее дергалось веко. Эти люди уже могли говорить, Смолл с Кристиной ― нет. Смолл протиснулся к Шуедет и замычал настолько громко, насколько позволяли голосовые связки.

― Успокойся, ― велела Шуедет.

«Так и она говорит! ― подумал Смолл. ― Что не так с нами?!»

― Все, Смолл, прошло, ― выдохнула рядом Кристина.

Чувство паники достигло пика. Теперь только Смолл не мог говорить. Он пальцами попытался оторвать нижнюю губу от верхней. Не получилось. Тогда Смолл начал искать глазами что-нибудь острое. Нашел! На поясе у мужика, стоявшего возле Шуедет, висел меч. Путь обезумевшему Смоллу преградила Кристина.

― Не делай глупостей!

― М-мм… М-мм… должен… ― Смолл замолк. Губы сами разжались. Зрячие загоготали. ― Все, отбой, ― выдохнул Смолл.

― Какой беспокойный па’гень! ― пробурчал старик в просторном бесцветном ватнике. Он подошел к Шуедет и шепнул ей что-то на ухо. Госпожа закивала.

― Да ты можешь сделать это, ― сказала она.

Смолл ошарашенно глядел на старика ― худой, с впалыми щеками и картавым языком. Тонкие водянистые волосы, подпаленная бровь, горбатый нос и шрам в уголке рта. Смолл готов был поклясться, что знает его.

― Диори, ― не веря глазам, пробормотал Смолл. ― Это ты?

Они познакомились в повозке торгующих людьми разбойников. Смолл помог Диори с остальными сбежать. Разобрался с бандитами, поднял на спасительный цветок всех, кого успел. Диори остался на земле. Когда пришел туман, и снизу послышались вопли людей, Смолл спрыгнул с цветка, спеша им на помощь. Тогда он случайно и прошел через брешь. Первым из людей Смолл увидел в новом мире Диори. Старик напугал его до ужаса. Белые глаза, нечеловеческие телодвижение. Диори был наказанным. Смолл убежал, даже не надеясь увидеть его вновь.

― Как ты… Откуда… ― Смолл не мог подобрать нужные слова. ― Почему ты здесь?

Старик, хмурясь единственной густой бровью, мотнул головой.

― Меня зовут Сим, ― сказал он, ― и я впе’гвые тебя вижу.

― Нет-нет, ― не согласился Смолл. ― Ты Диори. Помнишь, мы вместе сбежали из повозки и…

― Нет! ― отрезал Сим. ― Я тебя не знаю и знать не хочу. У меня есть дела…

Старик собирался уйти, но Смолл схватил его за плечо. Холодное и костлявое.

― Отпусти, ― рявкнул Сим и потянулся к ножнам.

― Сим! ― строго сказала Шуедет.

― Но… ― Смолл медленно отпустил плечо Сима. ― Извини, видимо обознался.

Старик кивнул Шуедет и засеменил прочь.

― Вы можете подняться наверх, ― предложила Шуедет. ― Опасность нас миновала. Вас переселят в десятый домик. Я распоряжусь. Гора вас проводит.

― Что это за место? ― спросила Кристина. Смолл заметил, как напряглись люди вокруг.

― Подземный проход на крайний случай…

― Почему вы нам о нем раньше не рассказали?

― Ты здесь всего второй день. Я просто не успела.

― Почему другие люди не воспользовались проходом?

― Этот проход на крайний случай.

Смолл отрешенно глядел на место, где минутой раньше стоял старик. Это точно был Диори. Смолл не сомневался в этом. Но почему старик его не узнал? Или он только сделал вид, что не узнал? Но тогда зачем?

― Разве нападения Этов не крайний случай?

― Не крайний, ― сказала Шуедет. ― Вам лучше…

― Тогда почему мы им воспользовались?

― Нам нужно было попасть сюда…

― Зачем? ― не унималась Кристина.

― В пятидесяти шагах отсюда произошел обвал, ― донесся ответ из восточного коридора. Секундой позже появился Уол. Кристина бросилась ему на шею, и Смолл тотчас забыл про Диори. Ему отчего-то сильно захотелось, чтобы Уол ушел. Нет, не ушел, а убежал и больше не возвращался. Уол между тем продолжал: ― Эт мог проникнуть внутрь. Тут много женщин и детей. Госпожа хотела убедиться, что с ними все будет хорошо, и взяла вас с собой на случай столкновения с Этом.

― Где ты был? ― спросила Кристина. «Да, где ты был? ― мысленно вторил ей Смолл. ― Где ты был, когда напали Эты? Далеко. Да, далеко. Я был рядом с ней, не ты!». ― Я так волновалась.

― Крис, я же предупреждал, что буду поздно, ― ответил Уол.

― Знаю, но тут такое… сам понимаешь.

― Со мной все хорошо. Госпожа права, вам стоит подняться наверх. Я вечером буду.

― Тогда я что-нибудь приготовлю, ― улыбнулась Кристина. ― Что-нибудь вкусное.

Смолл так злился, что не заметил, как женщина с продолговатым сужающимся книзу лицом по длинным коридорам вывела их наружу. Тучи из тумана, вызванные Этом, рассеялись, снова светило солнце. Прохладный ветерок пробирал до мурашек. Жители общины выглядели беззаботными: одни, улыбаясь, тащили ведра с водой, другие, напевая веселую песенку, заделывали дырку в бревенчатой стене двенадцатого дома, третьи, без умолку болтая, за ноги волочили по земле трупы лошадей.

― Эй! ― позвал Смолл. ― Всадник живой?

Коренастый мужчина отпустил коня, вытер пот со лба широким волосатым предплечьем.

― Какой еще всадник? ― переспросил он густым басом.

― Его придавило конем. В двенадцатом домике.

― Дальше мы сами, Гора, ― поспешно сказала Кристина. ― Спасибо, что проводили нас.

Гора кивнула и, покачивая широкими бедрами, направилась обратно.

― Не было там никакого всадника! ― между тем отозвался мужчина.

― Значит, его забрали, ― сокрушенно пробормотал Смолл. ― Эты еще кого-нибудь забрали?

― Не понимаю тебя! ― возмутился он. ― Эты не могли никого забрать!

― Как «не могли»? ― в унисон переспросили Кристина и Смолл.

― Фэд, иди-ка работай, ― крикнул приближающийся Ник. ― Я займусь ими.

Фэд покачал головой, ухватился ручищами за ноги коня и поволочил тушу вдоль гостевых домиков. Бурая грива метелкой скользила по земле. Смолл хмуро глядел в спину Фэда и на растущий, как тень при восходе солнца, след от трупа жеребца. Только сейчас он понял, что не видел прежде в поселении лошадей.

Ник тряхнул Смоллу руку, кивнул Кристине и глубоко вздохнул.

― В этот раз быстро управились, да? Я не видел Госпожу, поэтому извинюсь перед вами за двенадцатый домик. Я должен был быть аккуратнее.

Смолл с Кристиной переглянулись.

― Так это ты влетел вместе с конем в наш дом? ― спросил Смолл. В его душе затеплилась надежда.

― В ваш дом? ― Ник обернулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Вытер ладонь об мягкую ткань черных пыльных шаровар и заговорил шепотом: ― Да. И я буду очень вам благодарен, если вы не станете говорить об этом всем и каждому. Сами понимаете, из-за меня все теперь заняты не самой приятной работой. ― Он помахал ребятам, парами тащащим бревна, и крикнул что-то ободряющее.

― Мы не станем, ― легко пообещала Кристина. Ей, как и Смоллу не терпелось услышать подробности. Она так долго искала способ борьбы с Этами, и вот он, возможно, стоит перед ней ― полуголый, лысый, рельефный мужчина. ― Как ты справился с Этом?

― Ты могла бы заглянуть ко мне на кружечку настойки и…

― У меня есть муж, ― перебила Кристина.

― А ну да, конечно, ― уныло кивнул Ник.

― Как ты с ним справился? ― спросил Смолл.

― Ну их было несколько…

― Несколько? ― снова в унисон воскликнули Смолл с Кристиной.

Ник оживился, указательным пальцем почесал висок. Ему однозначно нравилось ловить на себе восхищенные взгляды.

― Да, где-то десять, ― ответил он. ― Может больше, я точно не могу сказать. Ну и нас было несколько. Сами понимаете в одиночку против стольких никому не выстоять. Мы использовали туман.

― Туман против тумана?

Ник нахмурил тонкие брови.

― А как еще? ― Раскрыл мозолистую ладонь, из нее вырвался небольшой туманный шар. ― Без этого никак.

Смолл обладал ногой, сотканной из тумана, но удивился шарику больше Кристины.

― Он жесткий?

― Сам потрогай, ― сказал Ник и вытянул руку, довольный собой. Указательный палец Смолла прошел сквозь шар. Смолл разочарованно пожал плечами. Ник, кажется, только этого и ждал: ― Не ощутимый, да? ― Он с размаху кинул шарик вниз. Тот вонзился в землю и исчез, оставив отверстие, шириной в черенок лопаты. ― Видишь? Здорово, да?

«Обалдеть!» ― подумал Смолл.

― Тебя Шуедет научила такому?

― Да. На краю общины есть небольшая полянка, окруженная высоким частоколом. Мы там упражняемся. Если захочешь, приходи. Научим и тебя.

― Я приду, ― твердо решил Смолл.

Кристина не очень-то разделяла его воодушевление.

― Если вы так просто справляетесь с Этами… Почему в других поселениях зрячие до сих пор чувствуют себя беспомощными? Почему вы им не поможете?

― А с чего ты взяла, что мы им не помогаем? То, что в твоем поселении проблема с Этами, еще не значит, что мы не помогаем другим. Сама видишь, нас здесь немного. Всем помочь мы не сможем. И кстати, вам не помешало бы искупаться в пруду и сменить одежду, ― добавил Ник и, насвистывая, зашагал прочь.

― То, что в твоем поселении проблема с Этами, еще не значит, что мы не помогаем другим, ― передразнила Кристина, понизив голос. ― Напыщенный самодовольный… смертняк! Впрочем, может он и прав, и запрет на деторождении вообще существует только для бедных и малонаселенных поселений. А крупные города давно решили проблему с Этами.

― Крис, мы что-нибудь придумаем, ― подбодрил ее Смолл. ― Вот глядишь научусь и я бороться с Этами, вернемся в Аркшан и будем защищать жителей от Этов.

Он и сам в это не верил, но Кристина благодарно улыбнулась.

― В пруд значит?

― Буль-буль, ― согласился Смолл.

Глава 34. Способный ученик

Взволнованный предстоящим уроком по управлению туманом, Смолл не мог заснуть. Перед глазами маячила картина: он выпускает из ладони огромный, как лысая голова Ника, шар и швыряет в Эта. Древний Бог в ужасе уносит свое безногое туловище. Смолла тут же обступают благодарные люди, они выкрикивают его имя, девушки приглашают на кружечку крепкой настойки, мужчины не верят, что Смолл так быстро управился. А еще ― на него, разинув восхитительный рот, смотрит Кристина. Он проталкивается сквозь толпу поклонниц к ней и слышит отрывистый шепот: «Ты сделал это. Я бы хотела ребенка от мужчины вроде тебя».

Смолл сел в постели, сложив ноги бабочкой: все равно не спится. Вытянул руку, напряг пальцы и представил шар ― все, как учила Шуедет. Ничего не произошло. Смолл попробовал еще раз. Это же так просто! Он верил, что может это сделать, ногу ведь создал, но не получалось. Смолл выругался в темноту и укрылся шерстяным одеялом.

Рассвет Смолл встретил на ногах. Он надеялся застать Кристину и похвастаться, чем собирается заняться, но та спала. Неохотно выковыряв из кастрюли подгоревшие остатки картошки, Смолл быстро перекусил и двинулся вдоль гостевых домиков в конец поселения. Сонные зрячие хмуро провожали его взглядами. Он обогнул пруд, миновал десяток выстроенных в ряд низких продолговатых безоконных сооружений, ненароком опрокинул котелок и разбудил спящих в холщовых шатрах, пересек цветочную поляну и уперся в высокий частокол из заостренных кверху бревен.

― Эй! ― крикнул Смолл и заметил неглубокий лаз под частоколом. Шаг в диаметре. Пожалев, что одел бежевую рубаху, Смолл протиснулся внутрь и едва не получил когтистой лапой по лицу.

― Ти-и-ше! ― протянул Ник, оттаскивая за поводья создание с колючей, стоящей торчком белой гривой. На четырех серых лапах, с медными глазами и с вытянутой, как у лошади, мордой. ― Будь хорошей девочкой. Не пугай гостя!

Смолл убедился, что его больше никто не хочет убить, и вылез из дырки под частоколом. В нос ударили запахи навоза и душистой травы.

― Ник, ― начал Смолл и широко разинул рот.

― Ага, ― кивнул Ник. ― Я так же глазел, когда побывал здесь впервые. Просторненько, да?

Создание с белой гривой издало звук. Именно звук. Лошадиное ржание вперемешку с рычанием. Смолл невольно попятился. Ник крепко держал поводья, но по загону носились еще две дюжины таких девочек.

― Расслабься, беляши почти не опасны, ― успокоил Ник. ― Их кормить нужно правильно, да? ― Он погладил беляша за трубчатым мохнатым ушком, прямо в дюйме от колючей гривы.

― Оргххх! ― ответил беляш, лапами сдирая с земли короткую траву.

― Оно и так умеет, ― сказал Смолл. ― Откуда вы их взяли? Сами вывели?

― Нет, что ты. Мы такой ерундой не занимаемся. Где-то в семидесяти днях ходьбы отсюда, восточнее Застывшего Города стоит гора. Беез, знаешь ведь? Так прямо за ней пшеничное поле, а дальше ― мертвые земли. Не поверишь, беляши вполне себе там выживают. Они вообще не капризные. Раз в две недели на стадо приводишь двух оленей и все. Добрейшие создания. Представь, одна самка в год дает до сорока детенышей. Невероятно, да?

Смолл кисло кивнул.

― Так они ваш скот? Ваша еда?

― Ага, вкуснее оленины будет. Мясо мягче и сытнее. К тому же оленей этих на всех все равно не хватит, ни то что беляшей. Иди, дорогая, иди к своим, ― сказал Ник.

Беляш встал на задние лапы и, выпятив грудь, попрыгал к сородичам. Смоллу стало дурно. На темно-сером брюхе создания блеснул приплюснутый глаз размером с сапог. Один из двух черных зрачков вперился в Смолла.

― Что за черт? ― вырвалось у Смолла. ― Ты это видел? Глаз на брюхе!.. Что с ними не так!?

― Тише, ― шикнул Ник, побледнев. ― Они хоть и добрейшие, как я и сказал, но оскорблений не выносят. Видел их зубки? Разозлишь ― разорвут на части, даже я не помогу. Идем, ты вроде пришел учиться управлять туманом, а не кормиться фактами.

Как оказалось, загон с беляшами был не единственным. Следом шла площадка, выделенная семейству мауслингов. Шесть грозных лап, широченная, как лодка от кормы до носа, морда с белым глазом в форме ромба, массивное ― все в пупырышках ― коричневое туловище, по обе стороны от горбатого мокрого носа по два подпиленных рожка и плоский хвост.

― Добрые создания, ― на ходу объяснял Ник. ― С виду грозные, хотя на деле и мухи не обидят. Без повода, разумеется. Они злость срывают на кустах шерпшреника. Сам погляди.

Самый крупный мауслинг языком полоснул куст и зачавкал.

― А как же колючки? ― скривился Смолл. От одного вида жадно щиплющего шерпшреник животного у Смолла волосы на затылке стали дыбом. ― До сих пор помню, как Эт откинул меня в этот проклятый куст! Потом не поспишь, не посидишь... Да и ягоды вроде ядовитые…

― Так у мауслингов язык колючей коркой покрыт. Если не веришь, дай им себя лизнуть.

― Еще чего!

Ник улыбнулся. На солнце его лысая голова блестела, точно была в масле.

― Папан мне рассказывал, что раньше… ну, до того как создали Застывший Город, нас в наказание за нарушения законов привязывали к толстому колу посреди загона мауслингов. Причем голыми, да. На тело выжимали ягоды шерпшреника и уходили.

― Жуть какая, ― бросил Смолл.

― А то! Никто не умирал, но это было мучительней смерти. Язык мауслингов до мяса сдирал кожу.

«Лучше уж как у нас в Туманной Долине, ― подумал Смолл. ― Лучше уж преступников отправлять на растерзание корням или посылать к чертям в туман».

― А почему наказание изменили?

― Ну, так это, как там… человечнее, разве нет?

Смолл пожал плечами и осторожно спросил:

― А что там, в Застывшем Городе?

― Издеваешься?

― Нет, ― серьезно ответил Смолл. Он часто слышал про этот Застывший Город, но не представлял, что там происходит. В мире, где все ему чуждо, Смолл постоянно чувствовал себя идиотом.

― Ты меня удивляешь, ― сказал Ник, присвистнув. ― Ты странный. Вроде такой красавицей владеешь, ― он кивнул на призрачную ногу, ― вроде имел дело с Этами и не знаешь таких мелочей… Как так, Смолл?

― Я в школу не ходил, ― оправдался Смолл. Говорить, что он из другого мира ему совсем не хотелось. Да и Шуедет просила не распространяться на этот счет.

Ник разочаровано покачал головой.

― Я тоже не ходил, ― тихо произнес он. ― Но я люблю знания, и тебе тоже не помешает полюбить. Не сложно ведь интересоваться всем вокруг, да?

«Кристина была права. Самодовольный, напыщенный смертняк! Чтоб его мауслинг лизнул!»

― Не сложно. ― Смолл поджал губы.

― И почему ты не интересуешься? Поди девки одни на уме…

― Тебе ответить сложно, что за хрень там происходит? ― не выдержал Смолл.

― Остынь, ― попросил Ник. ― Здесь нельзя кричать. В Застывшем Городе нет ничего интересного. Совсем ничего. Тебе даже ни к чему это знать. Смысла никакого… ― Ник махнул рукой и отвернулся. А потом заговорил с видом, будто делает ценнейшее одолжение: ― Ладно, так и быть, расскажу. Там людей в горячую глину сажают по шею и ждут, когда она застынет. Затем оставляют неподвижные головы несчастных и уходят. Вроде и человечнее, но скука страшная, да? Ни еды, ни девок… Все чешется, а руки скованны глиной. Сидишь ты себе несколько лет на месте и хватаешь ртом редко подлетающих насекомых да терпишь укусы волков. Ходят слухи, правда, что там змеи завелись, цапают за нос и уши. Но это такой себе хавчик, согласись.

Смолл нахмурился.

― И это человечнее? Я бы предпочел день жестокой пытки, чем на два года превратиться в статую.

― Да что ты знаешь о пытках?

― Я восемьдесят дней прыгал на одной ноге. Это хреново. Очень.

― Всего восемьдесят? ― удивился Ник.

Смолл понял, что взболтнул лишнего, и поспешил сменить тему:

― И много вас в общине управляют туманом? Ты, как я догадаться, один из лучших…

― Ты внимательный. ― Ник важно кивнул и мигом позабыл про ногу Смолла. ― В совершенстве… ну, как я, управляют туманом лишь двое. Они покинули общину по поручению Госпожи. Теперь я за главного.

― Ты очень рад этому, ― заметил Смолл. Ник промолчал. Они перебрались через невысокий ― в шесть бревен ― забор, свернули влево и теперь шли вдоль загороженных участков. На глинистой земле виднелись тысячи следов от лап и от копыт. Пахло навозом, полынью и еще чем-то едким и кислым.

― Конечно я рад, ― вдруг пробормотал Ник, обернувшись к Смоллу. ― Разве ты не был бы рад?

― Мне было бы все равно. Я не тщеславен.

― Тогда для чего ты хочешь научиться управлять туманом? Разве не ради славы и всеобщего уважения? Разве не ради того, чтобы девки смотрели на тебя с обожанием, а мужики с опаской? Разве ты не хочешь стать нужным и полезным для всех?

Смолл не выдержал пустого взгляда узких белых глаз. Всю ночь он только и делал, что воображал все то, о чем только что говорил Ник.

«И я-то не тщеславен?»

― Ты не ответил, ― напомнил Ник.

― Наверное, ты прав, ― признал Смолл. Слова давались тяжело, но он повторил: ― Ты прав.

― Прав? В чем?

― В том, что ты сказал…

― А что я сказал?

По скуле Смолла перекатился желвак.

«Чтоб тебя мауслинг лизнул!»

― А, Ник, это вы! Опаздываете! ― К ним навстречу бежал долговязый паренек и махал рукой. ― Все уже заждались!

― Малой, дома тренировался? ― спросил Ник. Паренек остановился и, тяжело дыша, упер руки в костлявые бока и закивал. Он был на голову выше Ника.

― Хотите, я покажу вам, что у меня получилось?

― Позже, малой, позже. Иди, передай остальным, что сегодня парами упражняемся. Я буду натаскивать этого новичка.

― Я думал, вы… поможете мне с… с обволакивающей формой и звуко…

― Нет, ― отрезал Ник. ― Я сказал не сегодня.

― А завтра… вы…

― Малой! ― Ник повысил голос.

― Простите. Удачного вам дня! ― Малой помчался прочь, размахивая длинными, точно весла, руками.

― У тебя есть поклонник, ― хмыкнул Смолл, выворачивая стопу. К подошве сапога прилип еще мокрый навоз. ― Мне кажется, ты слишком с ним груб.

― Кажется ему! Ты в этом ничего не смыслишь. В тренировках важна жесткость. Иначе ученик не станет воспринимать учителя всерьез. К тому же, мы здесь не женским делом занимаемся. Дисциплина превыше всего.

― Ты сказал «не женским»?

― Не женским, ― подтвердил Ник. ― Женщины не занимаются таким. Госпожа запретила. Да они, вроде, и не могут.

― Как интересно.

Смолл отчетливо помнил, как Шуедет говорила, что обучает Гвайну использовать туман. Зачем ей было придумывать правило, которое она же и нарушает?

Ник остановился. Забор слева закончился. За голой поляной виднелся обветшалый сарай.

― Пришли, ― сказал Ник, ― нет места лучше для тренировок, ― и рысью помчался через поле, ― не отставай!

Смолл вздохнул и побежал следом.

***

― Не шевелись, ― прошептал Ник, ― дыши глубоко и ровно… Слушай тишину… Слушай стук своего сердца… Тут важна концентрация.

Смолл изо всех сил старался не хмуриться. Сидеть на сырых досках и ощущать, как задница намокает ― то еще удовольствие. На полу извиваются сороконожки длиной с предплечье, с потолка капает вода, в разбитое окно залетают мухи, напротив ― ухмыляется довольная рожа. Как тут сосредоточишься?

― Да-а, уже лучше, ― похвалил Ник. ― Вдох-выдох… Снова вдох. Отпусти всю суету, все беспокойные мысли. На счет три я умолкну. И больше никто не произнесет ни слова. Понял? Раз. Два. Три.

Смолл был рад, что одним противным звуком стало меньше. Лучше уж слушать жужжание мух, да мерное КАП-КАП!

«Теперь будет легче сосредоточиться», ― подумал Смолл и закрыл глаза.

Смолл, кажется, уже час сидел, сложив ноги лодочкой. Не получалось отпустить мысли. Как это вообще можно не думать? Он настойчиво повторял себе: НЕ ДУМАЙ, но тут же представлял Кристину, Шуедет или то, о чем давно не вспоминал. Он видел, как убивает разбойников, похитивших людей, ― безжалостно, одного за другим. Он видел землю далеко внизу и феникса, развернувшего шею на сто восемьдесят градусов. Он видел нависшую над ним взволнованную Флору, она говорила с ним тихо, ее изумрудные глаза со зрачками блестели в лазурном свете жуков. Смолл пытался ответить ей, но язык, точно онемел. В руке у Флоры блеснул кинжал, принцесса улыбнулась и крикнула: «Проснись, Смолл!»

Смолл открыл глаза, его по щеке шлепал Ник.

― Я сказал, сосредоточься, ― проворчал он, ― а не спи! Ты молчал, не шевелился, я уже было подумал, что у тебя получается. Потом ты щекой поцеловал сороконожку…

Смолл вскочил, взглядом ища труп мерзкого создания. Ник захохотал.

― Да шучу я, шучу, никого ты не целовал. Тяжело сидеть без дела с закрытыми глазами и бодрствовать, да? Ты не первый, кто тут заснул. Ничего. Поди всю ночь ворочался. Это нормально. Главное ты расслабился.

Хохот и голос Ника спросонья раздражали еще сильнее. Смолл переборол в себе желание съездить учителю по лицу и спросил:

― Что дальше? Ляжем на пол и будем языком ловить капли с потолка?

― Ха-ха. Не серчай, это важный этап тренировки, честно, ― отозвался Ник. ― Я тоже возмущался, когда Госпожа привела меня сюда и велела сидеть в компании этих страшных жуков.

Смолл не верил, что кто-то из людей общины может возмущаться в присутствии Шуедет, но кивнул.

― Но как оказалось, все было не напрасно, ― продолжал Ник. ― Место помогает нам привыкнуть к условиям большого стресса. Сырость, того гляди разваливающийся сарай, насекомые, надоедливые звуки капель… Все это выводит из себя, да? Сам через это прошел, знаю. Но если тебе будет тяжело сосредоточиться здесь, как ты собираешься не потерять контроль там, когда придут Эты? Там все будет иначе. Ну ладно, хватит о плохом, ― бодро добавил Ник, ― преступим к самому интересному. Уверен, ты сегодня же создашь свой первый шар. Готов?

«Ну наконец-то!»

― Да, ― ответил Смолл. Раздражение и недоверчивость уступили место нетерпению. Смолла просто распирало от желания овладеть магией. Еще недавно он читал в книгах о волшебниках, способных превращать дерево в золото, проходить сквозь стены и летать на огромном листе вечного Древа, а теперь у него появился шанс приблизиться, казалось бы, к недосягаемому ― преодолеть человеческие пределы.

― Хорошо, ― сказал Ник. Лучик солнца заглянул в разбитое окошко, сделав видимым хаотичный танец пыли. Сороконожка, притаившаяся в углу сарая, мгновенно скрылась в расщелине между досок, золотистый жук убежал в тень, мухи уселись в небольшой лужице у стены. Смолл часто заморгал, привыкая к яркому свету.

― Знаешь на что это похоже? ― Ник напряг пальцы, на руке выступили ярко-зеленные вены, и из ладони возник туманный шар. ― Это похоже на… меня убьют, если узнают, что я тебе это говорил. Госпожа против таких сравнений. Это похоже на… словно ты решил покакать. Только тебе нужно задействовать другие мышцы, ― спешно добавил он. ― Здесь главное поверить в то, что это возможно. Тедеуш благородный, я не могу налюбоваться твоей ногой! Великолепная форма. Если ты создал такую, с шариком проблем не возникнет. Сядь поудобнее, да, вот так. Напряги брюшные мышцы, сильно, но чтоб ты мог дышать. Теперь раскрой ладонь... Ты правша или левша?

― И правша, и левша.

― Э-э… тогда правую, да, давай правую. Теперь напряги пальцы выбранной руки и представь, как из ладони появляется шар. Маленький серенький. Ты должен почувствовать приятное покалывание и легкую щекотку, точно кто-то пером водит тебе по ладони.

Смолл делал все в точности, как и говорил Ник, но ничего не происходило. Покалывания Смолл не чувствовал, щекотки тоже. Он ясно представлял шарик, верил, что может его создать. Получилось же слепить целую ногу из тумана! Но шарик не появлялся.

― Ничего, ― говорил Ник воодушевленно, ― попробуй еще разок.

Смолл пробовал. Результат тот же.

― Э-э… Давай сменим руку, ― предлагал Ник. ― Раскрой левую ладонь и сделай то же самое. Уверен, сейчас получится!

Энтузиазм Смолла угасал с каждой новой попыткой. Ник сколько мог, утверждал, что все получится, это помогало Смоллу, но вскоре и он засомневался. Словами Ник этого не говорил ― его выдавали хмурые брови и прямая линия рта. Время летело незаметно. Солнце успело сдвинуться на запад, и теперь в сарае хозяйничала тень, родная и любимая для мелкой живности.

«Что я делаю не так? ― спрашивал Смолл у себя. ― Почему не получается? Я создал ногу… Целую ногу! А тут жалкий шарик! Гребаный шарик! Идиотский шарик! Почему? Я спокоен, чертовски сосредоточен. Я делаю все, что говорит Ник. Почему не получается?»

― На сегодня, думаю, хватит, ― наконец протянул Ник, и у Смолла внутри все упало. Ему словно зарядили мощнейшую пощечину. С тем же успехом Ник мог сказать: «Прости, парень, у тебя нет к этому способностей».

Обратно они возвращались молча. Смолл не решался заговорить, да и Ник был подавлен. Они, не замечая мауслингов и беляшей, пересекли загоны, один за другим, пролезли в дырку под частоколом и поплелись по цветочному полю. Ветер крепчал. С востока приближались свинцовые тучи, обещавшие скорый дождь. Ник оживился лишь, когда они оказались среди холщовых шатров.

― Не расстраивайся! ― беззаботно воскликнул он. ― Не получилось сегодня, получится завтра. Я вот учился этому шарику целый день. И я еще был очень способным, да. У остальных и больше времени уходило. Видел малого? Так он две недели назад впервые создал шарик… впервые за месяц обучения. Я не самый опытный учитель, ― виновато добавил он.

Смоллу стало ненамного, но лучше.

― Проблема в том, что ты слишком многого от себя ждешь, ― сказал Ник, обмениваясь рукопожатиями с низеньким стариком. ― Я, честно, тоже ждал, ― признался он, ― думал, ты разом всему научишься. Ногу-то какую сделал, загляденье! Но, оказывается, не все так просто. Так даже интереснее. Что человек будет больше ценить: то, что досталось ему легко или путем тяжелого труда?

― Второе, ― нехотя согласился Смолл. ― Но какой человек в здравом уме откажется от первого?

Парни переглянулись и захохотали.

― Что это за сооружения? ― спросил Смолл, когда они проходили вдоль длинных одноэтажных бревенчатых построек.

― А, это… Так приближается непогода, ― отозвался Ник, подняв голову. Небо заволокли тучи. ― Скоро и сам узнаешь, если будешь ходить на объединенные обеды. Это крытые столовые. Там уютно, камины стоят, даже зимой тепло.

Смолл чуть было не спросил насколько долгая у них зима. О падающих с неба белых хлопьях он слышал только в книгах. В Фондории снег никогда не выпадал, а за пределами вечнозеленой страны он не бывал.

Возле пруда толпились десятки людей. Другого шанса может и представиться. Кто знает, как долго продлятся дожди? Смолл с Ником решили искупаться. Сбросив одежду, они с головой окунулись в холодную воду. Смолл заметил, что неподалеку хихикают девушки. Они то и дело поглядывали на Ника со Смоллом и перешептывались.

― Ты как, не против сегодня развлечься? ― подмигнул Ник.

― Я… ― Смоллу улыбнулась русая фигуристая девушка, и он сглотнул. ― Нет. У меня есть дела. Нужно кое-что успеть и тут, и там. В общем, надо заняться…

― Ну, как знаешь. Имей в виду, девушки любят управляющих туманом. Очень. Только сам понимаешь, чего они хотят. Поэтому прежде чем развлечься, подбрось в настойку к женщине пучок саледея. Побочных действий нет, клянусь, разве что, через полгода никто не потревожит тебя словами: ДОРОГОЙ, У НАС БУДЕТ РЕБЕНОК.

― Ага, ― кивнул Смолл. ― Буду иметь в виду.

Ник, руками рассекая воду, двинулся к стайке хихикающих девушек, а Смолл вышел на берег. Ветер пробирал до мурашек, зубы отбивали дробь.

― Нужно? ― спросил тонкий девичий голосок.

Смолл обернулся. Та русая девушка из пруда протягивала ему полотенце.

― Спасибо, ― пробормотал Смолл, закутываясь в белую мягкую ткань, пахнущую мятой и мелиссой.

Девушка села на траву рядом, обняла колени и выдохнула.

― Прохладненько сегодня, да?

― Ага, того гляди дождь пойдет, ― согласился Смолл. Под взором больших белых глаз он чувствовал себя неуютно. Девушка вновь улыбнулась. На щечках выступили ямочки.

― Великолепная нога, ― сказала она, чуть краснея. ― Никогда таких не видела. Я, кстати, Рейна.

― Смолл, ― представился он. Быстро вытерся полотенцем, накинул рубаху, надел штаны, сунул ногу в сапог и присел на корточки, застегивая кожаный ремешок. Приподнятое лицо Рейны было обращено к нему. Смолл поспешил отдать ей полотенце. ― Спасибо.

― Ты не мог бы мне помочь? ― спросила Рейна, рукой указав на уложенную под елью, неподалеку от берега, охапку дров. ― Я живу одна, скоро дожди, камин чем-то надо топить, ― объяснила она, пожав плечами.

Смолл не мог ей отказать. Девушки не должны таскать такие тяжести.

― Конечно, ― кивнул он.

― Подожди минутку, я оденусь.

Рейна надела белое платье и коричневые сапожки, сложила вчетверо полотенце и положила на пенек, махнула кому-то в пруду и повернулась к Смоллу.

― Веди, ― сказал Смолл, ― я тут совсем не ориентируюсь.

― Хорошо, ― ответила Рейна и смутилась. ― Ох… то есть, плохо, что ты тут совсем не ориентируешься, но хорошо, что я тебя отведу.

― Я как-то и сам понял, ― хмыкнул Смолл.

Они двинулись вверх по пологому склону. Ветер подхватывал опавшие листья и закручивал в вихре. Смолл щурился, в глаза то и дело попадала пыль. Он молча кивал без остановки болтающей Рейне, думая о своем.

― Я живу в двадцатом гостевом домике, ― энергично говорила Рейна. ― Только недавно сюда перебралась. Госпожа сказала, что если я не против, она навсегда выделит мне двадцатый домик. Как тут быть против? Уютно, тепло, мягкие постели, ― она на миг повернула лицо к Смоллу и тут же снова стала смотреть перед собой, ― как тут быть против?

― Откуда ты родом? ― спросил Смолл, чтобы хоть как-то поддержать беседу.

Рейна оживилась.

― С Картаса. Ты, наверное, слышал о таком поселение. Я жила в четырех хижинах от Дона Томоса, представляешь? Он чудесно поет по вечерам, ― проворковала она. Смоллу имя музыканта напомнило о союзе Кристины с Уолом, и он помрачнел. ― Как-то я заглянула…

Смолл продолжал кивать всю дорогу до двадцатого домика. Как оказалось, Рейна жила прямо напротив десятого домика Смолла. Он водрузил охапку дров на ее чистое крыльцо и потер руки, сам не понимая, зачем это делает.

Рейна улыбнулась.

― Спасибо, ― поблагодарила она. Ямочки на ее щечках стали глубже. ― Не хочешь зайти?

― Зайти? ― смутился Смолл.

― Да. Ты пропустил обед… ― Рейна, то поднималась на носочках, то опускалась на пяточки, пальцами теребя низ белого с кружевами платья. ― Я слышала, как урчал твой желудок. Поешь, выпьем по кружечки настойки… Я с Картаса привезла ежевичное вино, еще не открывала. ― Рейна облизнула пухлые губы. ― Оно вкусное. Очень.

«Черт, поглядите! Меня соблазняют!»

― Прости, мне нужно…

Смолл обернулся на знакомый смех. На крыльце домика напротив, в тени крыши, за деревянным резным ограждением сидел Уол, у него на коленях ютилась Кристина. Они о чем-то тихо-тихо ворковали. Заметив Смолла, Уол помахал ему свободной рукой, второй он поглаживал бедро Кристины. Жгучая волна ревности обожгла Смолла. Ему захотелось закричать, запустить охапку дров через всю улицу в Уола, захотелось привязать его к тонкому стволу тиса и привести мауслинга. Вместо этого он повернулся к Рейне.

― А знаешь что, я не прочь попробовать твое ежевичное вино. ― Смолл посмотрел через плечо на Уола с Кристиной и крикнул: ― Я в гости! Меня скоро не ждите!

Видя, как Кристина быстро слезла с коленей Уола и сощурила глаза, Смолл дерзко положил руку на талию Рейны и оскалился. «Так ей и надо!»

Они вошли в дом.

Глава 35. Решение Флоры

― Скоро уже? ― принцесса Флора хмуро глядела на орфаинского лекаря, перевязывающего ей ногу. Большой палец саднил от прикосновения ватки, пропитанной кисло пахнущим раствором.

― Потерпите еще немного, принцесса, я почти закончил, ― тихо ответил врачеватель. ― Такие раны зачастую таят в себе наибольшую опасность для здоровья. Казалось бы, всего лишь царапина… А вдруг что-то посерьезнее. Лучше десять раз перестраховаться, вылечиться, как следует, и потом ходить на своих двоих, чем пользоваться деревянным другом, ― он стукнул об пол протезом, крепящимся к культе. Удар получился гулким, и лекарь тут же извинился: ― Ей-богу, простите, принцесса.

Флора глубоко вздохнула: духота. Отверстия в стене заделали серым брезентом, почти не пропускающим свежий воздух. Беспокойные орфаинцы наглухо закрыли и двери на балкон, опасаясь, что девушка простудится. И теперь от букета медицинских запахов у нее кружилась голова. Хотелось вновь лечь в постель и провалиться в глубокий сон ― так, чтобы никто не мог потревожить.

― Ну вот и все, ― бодро произнес врачеватель, ополаскивая руки в мыльной воде. ― Согласитесь, так значительно лучше? Главное не спешите вставать с постели, вам необходим постельный режим, иначе могут быть осложнения.

Флора, несмотря на предостережения орфаинца, тотчас слезла с кровати и, хромая на правую ногу, поплелась к балкону. Распахнула деревянные двери и развела руки в стороны. Спина и плечи отозвались болью, но Флора так спешила насладиться прохладным ветерком, что не придала этому значения. У Древа, расправив широкие крылья, с довольным рычанием летали бородатые хищники. Они носились друг за другом и сталкивались, точно играли в салочки. Принцесса увидела особей рыжеватой и белесой окраски, прежде в Фондории она таких не встречала.

― Я хочу увидеться с отцом, ― сказала Флора. И вдруг перила балкона дернулись к небу, а пол перед глазами по дуге скользнул ― вверх и вбок. Флора заметила медный канделябр на столе и удивленно моргнула: он находился над ней.

― Боже, что с вами? ― хотя голос прозвучал совсем рядом, Флоре потребовалось усилие, чтобы понять, о чем ее спрашивают. Она скривилась, разглядывая похожие на паучьи лапы длинные тени от ножек стула. Они словно шевелились. Над девушкой нависло обеспокоенное седобородое лицо лекаря.

― Упала, ― сокрушенно произнесла она. ― А все эти ваши духи!

― Духи? ― не понял орфаинец.

― Они самые, ― Флора приподнялась и села. ― Страшно пахучие. Лечебные. У меня от них голова кружится… и тошнит… ― Обжигающая дурнота волной подступила к горлу, принцесса согнулась пополам, но сдержалась. ― Ну вот, ― сказала она, тыльной стороной ладони подтерев выступившие на глазах слезы, и коснулась кончиками пальцев опухшего виска, ― и приспичило же тому идиоту ударить меня ногой.

― Принцесса произошло недоразу… ― врачеватель умолк на полуслове. Дверь отворилась, в покои Флоры медленно вошел Лидер Фавор с пышным букетиком георгинов в руках.

― Что здесь происходит?

― Да вот решили по душам поговорить, ― отозвалась Флора, хлопнув лекаря по плечу. ― На полу так хорошо.

― Л-лидер Фавор, ― начал старик срывающимся от волнения голосом, ― у принцессы закружилась голова и она…

― Что «она»?

― Она упала, ― проговорил он, поджав потрескавшиеся губы. ― Это моя…

― Фавор, он советовал мне не вставать, ― вмешалась Флора, ― но было невыносимо душно и… в общем, я рванула на балкон. Его зачем-то закрыли.

Фавор бросил строгий взгляд на орфаинского старика. Тот лихорадочно замотал головой, словно пытался стряхнуть невидимую паутину, и промямлил:

― Я не з-закрывал…

― А чем здесь пахнет? ― Фавор потянул носом воздух, скривился и прильнул к георгинам. ― Совсем нечем дышать. В писании Итшаша, адресованном лекарям, сказано: «Да сохраните вы чистоту и порядок в помещении, пусть больной дышит свежим воздухом и ест свежую пищу. И пусть даже смерть повернется лицом к больному, пусть он отойдет в мир иной, но отойдет точно заново рожденный. Это ваше истинное предназначение. Вы проводники в мир иной и его хранители…».

Закончив он, не мигая, уставился на старика, тот извинялся, обещал, что больше не допустит подобного, молил дать ему еще один шанс, но Фавор был непреклонен:

― Свой шанс ты упустил! ― Взмахом руки он велел врачевателю уйти. Тот повиновался, оставив принцессу сидеть на полу.

― Ну и зачем быть такой скотиной? ― укоризненно спросила Флора.

Фавор встрепенулся, будто получил пощечину.

― Из-за него ты…

― Я сказала, что сама виновата, но ты не слушал, тебе лишь бы кого-нибудь наказать…

― Я предоставил ему шанс, но он…

― Ты вообще меня слушаешь? ― Флора поднялась на ноги, отмахнулась от протянутой Фавором руки и, стараясь не ступать на больной палец, доковыляла до кровати. ― Я сказала, что САМА ВСТАЛА С КРОВАТИ! Что ты ему прикажешь силой не позволять мне подняться? Или быть может вообще к изголовью привязать, чтоб уж наверняка? Он сделал свою работу, обработал мне палец, чего тебе еще надо?

― В писании Итшаша…

― Господи! В писании Итшаша сказано ― любой ценой не позволять больному вставать с кровати? Нет!

― Там сказано, что необходимо соблюдать чистоту и порядок! И прекрати на меня кричать!

― А то что? И мне махнешь рукой? ― Флора повторила движение Фавора, которым он выгнал лекаря и, повысив голос, пропищала: ― Свой шанс ты упустил!

― Замолчи! ― крикнул покрасневший Фавор, до хруста сжав стебли георгинов. ― После твоей выходки, ты должна быть благодарна, что мы сохранили тебе жизнь.

― А я и благодарна, ― сказала Флора, натягивая улыбку, ― очень, ― и запустила в Лидера Фавора подушку. ― Вот тебе моя благодарность! Вы не глупые, вас заинтересовали события прошлой ночи. Я слишком ценна, чтобы от меня просто так избавиться, в противном случае вы бы так не пеклись обо мне.

Флора перевела дыхание и снова удивленно моргнула: «Это точно я говорю?». Сердце в груди билось ровно, голос не дрожал, уверенность теплом разливалась по телу. После встречи с полчищем туманных Фавор казался ей обиженным ребенком в белых начищенных сапогах.

― Ты слишком ценна? ― с расстановкой повторил Фавор. ― С чего бы это? Думаешь, что туманные свалили из-за тебя? Сомневаюсь, ой, как сомневаюсь…

― Я и не говорила, что они ушли из-за меня. ― Флора пожала плечами. ― Неважно. Мне срочно нужно увидеться с отцом.

― Это подождет.

― Я уже достаточно ждала. Это не простая прихоть, это действительно важно.

― И тебя совсем не интересует, почему мы вас впустили?

― А что тут интересного? Туманные ушли, а мы целы да невредимы, что тут выбирать? Отпустить нас вы не могли по трем причинам. Во-первых, мы могли бы присоединиться к жителям других Древ, и у вас возникли бы новые проблемы. ― Флора стала загибать пальцы. ― Во-вторых, не было гарантий, что мы сразу же не попробуем напасть на Древо. Светильники это конечно хорошо, но если бы нам удалось повредить ворота… И, наконец, в-третьих, я готова поклясться, что вы никогда не видели ничего подобного, а потому, вы просто не могли упустить шанс разобраться в случившемся. Наверняка уже допросили всех, ― добавила Флора с усмешкой, ― разумеется, кроме меня.

Фавор убрал за ухо упавшую на лоб белую прядь и кивнул.

― Да, все примерно так.

― Я не спрашивала, а утверждала, ― холодно произнесла Флора.

― Мы обыскали земли вокруг Древа, ― осторожно сказал Фавор, и принцесса вздрогнула. Она столько сил потратила на то, чтобы забыть про убийства, но один намек, одна фраза, и в груди у Флоры разверзлась дыра. Поджав губы, Флора мысленно запричитала: «Забудь. Забудь. Забу-удь! Ты должна это оставить! Забудь». ― Но ничего не нашли, ― сухо договорил Фавор.

― Не может быть! ― воскликнула Флора. ― Совсем ничего?

― Совсем. ― Фавор сел на обрамленный кожей круглый стул без спинки и аккуратно положил помятый букет ароматных георгинов на сосновую тумбу. ― Поэтому я здесь. Не понимаю, куда все делись… У тебя был меч… мой меч, его тоже не нашли. Зато следы крови тянулись во все стороны. Как быстро обращаются туманные? У тебя есть предположения, что произошло?

― Не единого, ― призналась Флора. ― Но я… я воспользовалась клинком. Дважды.

― Ты кого-то убила?

Флора медленно кивнула. Говорить совсем не хотелось, но пропажа тел ее шокировала, и молчать было еще сложнее.

― Двоих…

― Как?!

― Обезглавила, ― ответила Флора и сжала пальцы ноги, ощутив боль.

«Так тебе и надо!» ― мысленно проворчала она.

― Флора, зачем ты вообще вылезла наружу?

― Решила, лучше умереть от руки неизведанного дерьма, чем от дерьма в очках.

Фавор ели заметно улыбнулся.

― Потише бы это не понравилось. Я должен извиниться перед тобой от лица всех орфаинцев…

― Не старайся.

― Солдат, ударивший тебя, будет сурово наказан. Он не смел поднимать руку на женщину!

Флора приложила прохладную ладонь к гематоме на виске. Перед глазами вспышкой возникли два испуганных голубых глаза и подошва сапога, и тут же исчезли.

― Зачем он это сделал? ― тихо спросила она.

― Мы его допросили, ― Фавор нахмурился и махнул рукой, словно это не имело никакого значения. ― Сказал, что ты одна из них. Туманных. Уверяет, что твои глаза были белыми.

― Глупости! ― воскликнула Флора. ― Я смотрелась в зеркало. Выгляжу я неважно, но глаза все те же.

― Изумрудные, ― подтвердил Фавор. ― У тебя есть пожелания к еде, к одежде или досугу? Хочешь, я приведу шута или фокусника, или…

― Фавор, я уже сказала, чего хочу.

― Это подождет. Вот окончательно поправишься и увидишься с ним. Тебе нельзя нарушать постельный режим.

― Тогда приведи его сюда.

― Не могу, ― Фавор громко выдохнул. ― Правда, не могу. Не смог бы, даже если бы захотел.

― Почему?

― Ты главное не волнуйся.

У Флоры упало сердце.

― Что? ― воскликнула она. ― Что произошло?

― Вчера вечером твоему отцу стало плохо.

***

Флора скользила по коридорам замка. Вымощенный камнем пол, то и дело, словно уходил из-под ног, ― спасали стены. Флора всем весом опиралась о деревянные или гранитные ограждения и пережидала приступы головокружения. Рядом шагал взволнованный Фавор.

― Дай руку, Флора, я тебе помогу… Прекрати, это глупо, давай я помогу… Неужели стена лучше моей руки?

― Лучше, уж поверь, ― отвечала Флора, пальцами прикрывая глаза. Частые рвотные позывы удручали, желудок, точно решил вывести девушку из себя. Орфаинские стражи в белых доспехах коротко кланялись Фавору и Флоре.

― Твой отец не приходил в себя со вчерашнего…

― Заткнись, Фавор.

― Думаешь, он бы хотел, чтобы я тебя тревожил? Тебе сильно досталось.

Флора знала ― отец предпочел бы перенести болезнь в одиночестве, чем беспокоить своих дочерей, ― но все равно злилась. Если бы не тот орфаинский солдат, она бы давно сидела возле отца. Сердце сжималось от одной только мысли, что ему плохо.

Из-за упрямства Флоры путь в медицинскую часть занял почти час. В атриуме с низким потолком пахло спиртом, прокисшим молоком и травяными микстурами. Флоре стало еще дурней. Туда-сюда носились люди в белых халатах: одни кричали, бросались пылкими фразами, другие ― тихо обсуждали больных. В палате с огромными открытыми окнами лежал Лорд Уокер ― весь в синяках и гематомах.

― Что с ним случилось? ― поинтересовалась Флора.

Фавор мельком посмотрел.

― А-а… этот. Он повздорил с солдатами. Узнал, что пока его не было, женушка завела себе ухажера ― орфаинца ― и был в ярости. Едва не поубивал там всех и вся. К тому же его сын не вернулся со вчерашней вылазки.

― Вылазки? ― взбесилась Флора. ― Так ты это называешь? Вы отправили людей на смерть ― безжалостно, эгоистично, бессмысленно. Вылазки, говоришь? Да вы хуже туманных! Поверь, я знаю, о чем говорю! Вы нелюди!

― Разок увидела их и возомнила себя невесть кем?

― Вы виноваты в том, что произошло! Никто не заставлял вас быть чудовищами. Я вас ненавижу! ― У Флоры заблестели глаза. Она была готова разреветься в любой момент. ― Еще хуже, что вы… вы превращаете людей вокруг себя в чудовищ…

― Ничего мы не превращаем. В писании Итшаша сказано…

― Да подотри ты себе задницу этим писанием! Из-за вас я… я его убила.

― Кого ты убила?

Флора посмотрела через дверной проем в палату Лорда Уокера.

― Я убила его сына, разрушила ему жизнь. И все из-за вас. ― Она круто развернулась и, хромая, заковыляла в конец атриума.

Расталкивая на ходу лекарей, принцесса отыскала шестую палату и ворвалась внутрь, до ужаса напугав нависшую над отцом Диану.

― Боже, Флора… ― Она опустилась на стул. ― Что с тобой? Это Фавор?

― Давай не сейчас. Как он? ― Флора заметила в руке у сестры что-то блестящее. Та спешно спрятала это за спину. ― Диана, что это?

― Ничего, ― бросила Диана. ― Он спит…

― Диана! Покажи! ― потребовала Флора. Комната перед глазами поплыла, и Флора оперлась на изножье кровати. Гладкое деревце тихо скрипнуло.

― Флора…

― Покажи! ― повторила она.

Диана вытянула вперед дрожащую руку, крепко сжимающую узкий с рукояткой из мрамора кинжал. На лезвие выгравирован зигзагообразный узор. Флора нахмурилась, ― несомненно, оружие орфаинца.

― Где ты его взяла и зачем?

Диана потупила взгляд, свободной рукой сжав колено.

― Неважно, ― ответила она. ― Забудь.

― Он нужен тебе для защиты отца?

Диана медлила с ответом, беспокойно озираясь по сторонам. Копна рыжих волос ползла по плечам и синему атласному платью, словно плющ.

― После того, что произошло вчера, ― наконец произнесла Диана, ― я боюсь, что кто-то захочет его убить. Когда он в сознании, никто и посмеет ему навредить, но сейчас он совсем слаб, и я подумала…

― …и все правильно сделала, ― поддержала Флора. Грегори часто задышал ртом, и она опустилась возле него на колени. Тонкие светло-светло-розовые губы короля дрожали, словно он силился что-то сказать, глаза за сомкнувшимися веками дергались, густые серые брови почти соединились.

― Он вчера напугал нас всех, ― прошептала Диана, пряча кинжал под матрас.

― Что произошло? ― Флора крепко сжала чуть теплую грубую ладонь отца. Тяжелую, будто кости каменные.

― Как только спустился туман, отец начал бредить. Кричал: «Что ты натворила?», «Зачем ты это сделала?». Даяна расплакалась, она спала, а тут такой шум… Катия, решила, что он с нами играет, и принялась тоже кричать. Я их пыталась успокоить ― бесполезно. Даже орфаинец вломился в комнату, велел замолчать, но отец бросил на него такой страшный взгляд, что тот тут же вылетел обратно в коридор. Шум стоял жуткий ― все будто посходили с ума. Затем… ― голос Дианы дрогнул, ― …затем отец бросился на балкон, почти перевалился через перила и истошно завопил. Боже, я никогда не слышала такого крика! Слов разобрать было невозможно, то ли он проглатывал слова, то ли это был другой язык. А может и все вместе. Но мне стало страшно. ― Диана переплела пальцы рук. ― Даяна резко умолка, Катия сжалась в кресле, а я побежала на балкон. Отец продолжал кричать, я коснулась его плеча, он обернулся… Боже, он так кричал, что у него закатились глаза. Я просила его прекратить, но он мотал головой. Так рьяно, как будто у него был припадок. Затем он вдруг обмяк и повалился на пол. С тех пор он так и не приходил в сознание, ― сокрушенно сказала Диана, ― возможно, если бы я тогда…

― С ним все будет хорошо, ― улыбнулась Флора. ― Ты все сделала правильно.

Диана горько хмыкнула.

― Младшая сестра с наполовину опухшим лицом сидит и утешает старшую, у которой ни царапины… Фло, что случилось?

При этих словах у Флоры снова защипало в глазах. Теплый, материнский голос сестры располагал к разговору. Флора шмыгнула носом и рассказала Диане про события прошлой ночи.

― Боже, Флора, о чем ты думала? А если бы тебя коснулись? Если бы ты не вернулась или вернулась бы другой…

Флора была благодарна сестре за то, что та не упоминает об убийствах.

― Знаешь, что еще все это значит? ― сказала Диана, глядя за спину Флоре. ― Возможно, отец и не бредил. Что если…

― …его слова были адресованы мне? ― подхватила Флора. У нее по телу пробежали мурашки.

― Да. «Зачем ты это сделала?» ― он не понимал, почему ты выбралась наружу.

― Допустим, это так, ― согласилась Флора, ― тогда, что значат те непонятные слова? И как он вообще мог узнать, что я выбралась наружу? И даже если он узнал, зачем вообще он кричал? Я была слишком низко, все равно ничего бы не услышала.

Диана задумчиво потерла подбородок, пожала плечами.

― Не знаю. Дождемся пробуждения отца… и спросим.

― Да, ― кивнула Флора. Она не переставала вспоминать прошлую ночь и то, как исчез туман. Пока она лежала без сознания, ее мучили странные сны. В них Флора жила в деревянных домиках, построенных на земле, вместе со стариком и старухой. Днем старик делал глиняные горшки, старуха учила Флору вязать кофты и шить простецкие одноцветные платья, а вечером все трое глядели на звездное небо и гуляли по темному лесу. Никакого тумана не было. Флору так поразил этот сон, поразила жизнь, в которой люди бы не страшились ночи, что очнулась она с четкой мыслью: «Мир необходимо изменить».

Диана налила в хрустальный бокал воды из кувшина, протянула Флоре.

― Тебе нужно больше пить, ― сказала она.

Флора залпом опустошила бокал.

― Кажется, я смогу вернуть нам дом… ― она, не мигая, смотрела в приоткрытое круглое окошко. ― Я должна вернуться туда, просто уверена в этом…

Диана проследила за взглядом сестры, переменилась в лице: рассеянность уступила место тревоге.

― Не говори, что имеешь в виду туман.

― Диана, я вижу сквозь туман… я единственная…

― Флора не говори того, о чем не знаешь. Это бесполезно, риск не оправдан. Ты попросту станешь одной из них. К тому же один раз не дает гарантий…

― Ты мне не веришь, ― опешила Флора. ― Ты не веришь, что для меня тумана не было.

― Ты сильно ударилась головой…

― Это было уже после! ― вскричала Флора. Снова разболелась голова, в шишку на виске точно надавили рукояткой меча. ― Это было уже после! Там меня никто не ударял по голове!

― Ты ведь говорила, что у тебя там страшно заболела голова, ― с сомнением произнесла Диана. ― Не значит ли это…

― Что мне все это привиделось?

― Да. Головная боль способна вызвать…

― Галлюцинации?

Диана кивнула.

― Это не галлюцинации! ― запротестовала Флора. ― Не знаю, почему туман исчез, но он исчез. Рядом был Йамо, я ему вытерла подбородок, он был шокирован, что я смогла разглядеть пятнышко крови в таком густом тумане. Но для меня тумана не было!

― Прости, Флора, но ты говоришь, как безумная.

― Безумная? ― Флора резко почувствовала странную усталость. Голос поник, пропало желание спорить. Когда-то она так же доказывала на уроке у Знающего, что человек может выжить в схватке с хищником. Смолл ведь выжил ― Флора это знала, ― но никто не верил. Тогда Флора поняла, что спорить с кем-то, критически настроенным против тебя, примерно то же, что и пытаться растопить толстый слой льда дыханием. Пытаться можно, но толку никакого. ― Безумная, так безумная, ― выдохнула Флора. ― Мне нужно кое-что сделать, я позже зайду. Охраняй отца и не забывай про того, кто сидит у тебя в животе.

Флора встала ― перед глазами на миг потемнело ― и заковыляла к выходу. Диана ее окликнула:

― Что ты задумала?

― А что могут задумать безумные? Конечно что-то безумное.

***

К счастью для Флоры долго уговаривать Фавора, чтобы он устроил встречу с Потише, не пришлось. Третий из Восьми и сам желал ее видеть. Сошлись на том, что Флора позволит Фавору взять себя под руку. Так шлось значительно проще. Даже когда коридор расплывался перед глазами, принцесса не боялась, что упадет. Сильная рука Фавора поддерживала лучше всякой стены.

Они быстро добрались до лифтов и к тихому негодованию рабочих без очереди заняли места. Обычно за раз спускались двадцать-сорок человек, сегодня ― только четверо. Флору с Фавором сопровождали два курносых близнеца-орфаинца. Толстый трос привычно шумел, деревянная платформа вибрировала. Принцесса чувствовала, как утренний суп и булочки танцуют в животе. Снова накатила тошнота. Борясь с организмом, Флора положила голову на плечо Фавору. Аромат земли и хвои, исходящий от белых доспехов, успокаивал.

В прошлый визит в барак Флору пожирали глазами сотни пытливых орфаинцев, а сейчас никто и взгляда не поднял. То ли так подействовала шишка на виске, то ли брюки и белая рубашка вместо коротенького платья, то ли присутствие Фавора. В любом случае, Флора была этому только рада. Они резво, для хромающей девушки и ведущего ее под руку парня, миновали несколько коридорных пролетов, завернули за угол, вошли в душную приемную ― квадрат со стороной в пять шагов ― и остановились у тяжелой зеленой двери. Фавор выдохнул.

― Ты уверена? ― спросил он, сводя светлые брови. ― Если что мы можем вернуться, я объясню, что ты пока не готова к разговору.

― Нет, мы что зря сюда тащились? И прекрати пялиться! ― потребовала Флора, заметив, что Фавор косится на опухший висок.

― Ладно, идем.

Фавор взмахом руки прогнал стражу и аккуратно отворил дверь. Они вошли. Флора тут же вырвалась у него из рук: не хотелось показывать слабость. Потише сидел за овальным столом ― отполированное дерево поблескивало ― и читал. Он медленно поднял глаза от толстого фолианта, выгнул брови, поправил пенсне и осклабился.

― О-о, ― протянул Потише, ― принцесса уже готова к расспросу? Не думал, что вы так скоро оправитесь. Шишка на вашем виске прелестна. Ювелирная работа, не правда ли?

― Потише! ― прикрикнул Фавор.

― Ах да! Мне очень-очень-очень жаль… Присаживайтесь, ― предложил он. Флора не успела коснуться высокой спинки стула, как Потише рявкнул: ― Не за этот стол! Он не для женщин!

Флора демонстративно выдвинула стул и поставила его сбоку от стола.

― Так сойдет или снова завопишь? ― спросила она и, не дожидаясь ответа, уселась.

― Ну, конечно, ― улыбнулся Потише. ― Итак, не будем тянуть. Должен предупредить, что после разговора, вы будете заключены под стражу. Через два дня состоится суд, на котором вам предъявят обвинения в нападении на правителя…

― Довольно, ― прервала его Флора, подняв руку, ― я не об этом пришла говорить. У меня есть для вас, орфаинцев, предложение. Сделка.

Фавор метнул в нее обеспокоенный взгляд. Потише снова осклабился.

― Да ну? ― сказал он, поправляя пенсне на крючковатом носу. ― И чем же вы собираетесь нас заинтересовать? Хотите вместо суда стать моей наложницей?

― Вы вернете нам Древо, а мы…

― Да ну…

― А мы прогоним из ваших земель туманных.

Флора с удовольствием наблюдала, как меняется лицо Потише. Улыбка сползла, брови соединились, зрачки сузились. Уж чего он только не ожидал, но не такого. Фавор застыл, словно у него ноги до колен ушли под воду, и вода превратилась в лед. После того, что произошло прошлой ночью, они просто не могли пропустить ее слова мимо ушей. Флора между тем продолжила:

― У меня есть некоторые условия. Первое ― моя семья снова получит власть ― небезграничную, но достаточную для того, чтобы за нами не приглядывали, и мы могли свободно передвигаться по Древу. Второе ― мне с моими людьми нужен доступ ко всем вашим и нашим архивам, а также десяток бородатых хищников и оружие. Третье ― вы даете клятву Итшашу, что покуда наш договор в силе, не один фондориец не лишится жизни без явной на то причины.

― «Без явной на то причины»? ― рассеяно переспросил Потише. Он глядел на желтоватую карту, прибитую гвоздями к стене, и пальцами ощупывал страницы фолианты. ― Что произошло там… внизу? Почему они ушли?

Флора медлила с ответом. Внутри боролись сомнения: она могла соврать и почти наверняка получить согласие орфаинца или же сказать правду и просто надеяться. Выбрала второе.

― Не знаю, ― призналась она, ― я это и собираюсь выяснить. Если они ушли раз, даже пусть по собственной воле, уверена, есть способ прогнать их навсегда.

― И как же ты собираешься... ― подал голос Фавор.

― Пока не знаю. ― Фавор не успел недовольно хмыкнуть, как Флора продолжила: ― Когда я выбралась наружу, кое-что произошло… Там было целое полчище туманных, сотни тел на земле. Там… там было много всего. Кроме самого важного. Когда я оказалась посреди тумана, он вдруг исчез.

Потише встрепенулся, Фавор зачем-то вскочил со стула, потом снова сел.

― Бред! ― воскликнул он.

― Ты уверена, что все так и было? ― спросил Потише.

― Да… почти уверена. Если вообще можно быть уверенным в чем-то, с чем едва знаком, то я уверена. Я снова отправлюсь в туман, чтобы точно убедиться.

― Значит, снова отправишься в туман…

Потише поднялся, принялся ходить по комнате, заложив руки за спину. Белые доспехи висели на спинке стула, худой торс орфаинца скрывала не по размеру широкая кофта, с прямым разрезом на груди, ноги обтекали серые узкие брюки из плотной ткани.

― Итшаш знает, и я знаю, ты говоришь правду, ― хмуро заключил Потише. ― Кому еще в голову придет добровольно вернуться в ад?

― Только не говори, что ты ей позволишь, ― ужаснулся Фавор. ― Ты думаешь, это хорошая идея?

― Нет. Но мы ни чем не рискуем, не правда ли? Если ей каким-то чудом все-таки удастся прогнать туманных, мы вернемся домой. Если нет ― ну что ж, ей все равно предстояло оказаться на суде. Не велика потеря.

― Не велика потеря? ― Фавор вскочил со стула.

― Вспомни слова из писания, ― попросил Потише. Фавор, словно загипнотизированный, застыл.

― «Не гнушайся пользоваться случаем, ― произнес он отстраненным голосом, ― и открывать для себя новые возможности. Не попробовав яд, не узнаешь, что он смертелен. Не попробовав сладость, не узнаешь, что она вкусная. Пробуйте, никто не знает, что вас ждет».

― Итшаш? ― догадалась Флора. ― Мне нравится. Хорошие слова.

Фавор выпал из транса и снова нахмурился.

― Ладно, мы заключаем договор, ― сказал Потише. ― Клянусь Итшашем, что если ты освободишь мой народ от туманных, мы вернем вам Древо. А до тех пор клянусь соблюдать условия сделки, выдвинутые тобой. С этим покончили, ладно? Теперь расскажи, что ты собираешься делать?

― Ты ведь хоть что-то придумала? ― спросил Фавор с сомнением.

Флора кивнула.

― Я собираюсь поймать туманного и привести сюда.

― Это безумие! ― воскликнул Фавор.

― Продолжай, ― отмахнулся заинтригованный Потише.

― Возможно, причина их возникновения ― болезнь, и болезнь эту можно вылечить. Мне нужно собрать команду. ― У Флоры закружилась голова, она поставила локоть на стол и уперлась подбородком в ладонь. «Только бы усатый снова не завопил». ― Несколько человек. Я пока не решила, кто именно. Но, в общем, еще мне нужно вызвать в Древо Эдрака Знающего и всех ваших лучших мыслителей и лекарей. Мы доставим в Древо туманного, мудрые люди проведут исследование. Чтобы их прогнать, нам вначале стоит понять их природу. Вы ведь не ловили туманного прежде? А что я спрашиваю, если бы ловили, вы давно бы меня остановили. В общем…

Фавор подскочил к Флоре, не позволил ей упасть.

― Подай воды! ― крикнул он Потише. Тот мигом наполнил кружку и протянул Фавору. Фавор напоил Флору. ― Хватит с тебя на сегодня!

Расплывчатое лицо Фавора походило на смесь красок на мольберте. Флора закрыла глаза, часто и глубоко задышала, ― нельзя ей сейчас отключаться ― вцепилась в белые доспехи на плече Фавора и раненым большим пальцем с силой нажала на пол. Плотно сжатые губы не выпустили крик, Флора тихо застонала и открыла глаза. Четкая картинка дала понять ― сработало. Боль поборола головокружение.

― Нет, сборы и так займут достаточно времени, ― сказала Флора, косясь себе под ноги. Бинты вокруг пальца покраснели.

― Ты уверена, что с тобой хоть кто-то захочет пойти? ― спросил Потише. Он говорил с Флорой так, будто минуту назад она вовсе и не была близка к тому, чтобы потерять сознание. ― Уже есть имена на примете?

― Потише, она едва не упала в обморок, а ты…

― Йамо Аюдар, ― ответила Флора и умолкла. Имя друга пришло в голову мгновенно, Флора даже не успела подумать. Вдруг Йамо решит, что она сошла с ума? Зачем ему рисковать жизнью ради навязчивой идеи избалованной принцессы? «Он согласится, ― сказала себе Флора, ― уж он-то мне поверит». Но кого ей позвать еще? Кому она может довериться? ― Роджер Баркалинстер…

― Командир летунов? ― хмыкнул Потише. Он откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. ― Не лучшая кандидатура.

― Он ни разу не подводил Фондорию. Даже когда…

― Чего ты оправдываешься? Выбираю не я, а ты.

― Роджер идет.

― А еще? Может твой любимый Фавор?

Лицо Фавора приняло цвет тумана. Он резко отвел взгляд от Флоры и сосредоточил внимание на графине с водой.

― Я… ― начал он, но его перебила Флора:

― Мастер Эбигейл.

Фавор встревожено поглядел на Потише.

― Мы не можем позволить ему покинуть Древо.

― Теперь можем, поверь, ― хохотнул Потише. ― Еще?

― Эдрак Знающий, ― неожиданно для самой себя выбрала Флора. ― Мы отправимся впятером.

Принцессе нравилось число пять. В Фондории пять великих Древ, она родилась в пятое число пятого пера трехсот пятого года с момента заселения Древ, да и у человека пять органов чувств.

― Нет, ― снова хохотнул Потише. ― Команда будет состоять из шести человек.

― Я, Йамо, Роджер, Мастер, Знающий… ― Флора загибала пальцы прямо перед лицом Лидера орфаинцев. ― Из пяти. Я умею считать.

― Никто и не сомневался в твоих способностях, разве что Фавор, ― осклабился Потише. ― Но тут такое интересное дело…

― Нет, это исключено! ― запротестовал догадавшийся Фавор.

― Первый из Восьми назначил главным меня. ― Потише пожал плечами. ― Должен тебя обрадовать девчонка, я пойду шестым.

Глава 36. Команда

Утром следующего дня в комнате за толстой зеленой дверью за овальным столом сидели пятеро человек. Потише со скучающим видом шелестел страницами фолианта, Роджер Баркалинстер разглядывал теплую золотистую жидкость в хрустальном бокале, Мастер Эбигейл, сжав кулаки, смотрел на Потише ― кажется, он не мог поверить, что находится в одной комнате без стражи с Третьим из Восьми. Йамо сидел ближе всех к Флоре и вертел в руках белые кожаные перчатки. На столе лежали орфаинские доспехи с пришитым капюшоном.

― Принцесса, что мы все здесь делаем? ― спросил Мастер Эбигейл сиплым голосом. Он совсем не походил на себя двухдневной давности. Лиловый кровоподтек под глазом, опухший подбородок, рана на верхней губе; некогда живые карие глаза потускнели, от вечной усмешки не осталось и следа. Флора и не знала, что можно так постареть в столь короткое время.

― Ты не получил письмо? ― не отрываясь от фолианта, спросил Потише. ― Там все написано. Или ты только и умеешь что убивать?

― Не забывай, стражи тут нет, ― напомнил Мастер.

― Да ну?

― Мне нужно ровно десять секунд…

― Я уже придумал, как буду молить о пощаде, если ты об этом. Даже слова заучил. Начинается: «О, великий Мастер Эбигейл, понравилась ли вам наша камерная кухня? Не хотите ли вы снова вернуться в свой новый дом». А? Трогательно, не? Стоит еще раз повторить перед зеркалом с чувством?

Флора теребила потные пальцы рук под столом. Она не знала с чего начать.

― Принцесса, вы просили о помощи, ну что тут делает этот?

― Я на вашей стороне, ― беспечно улыбнулся Потише.

― Ты? ― покрасневший Йамо вскочил. ― Ты отправил тысячу людей на смерть!

― И правильно сделал. Это решение поможет нам в итоге, не правда ли, принцесса?

Флора осторожно кивнула.

― Флора! ― не поверил Йамо. ― Что тут вообще происходит? Проклятый стражник набросился на тебя, ты едва не погибла в тумане, и ты на его стороне?

― Конечно на моей, ― подтвердил Потише.

― Заткнись уже! ― Флоре надоело доставлять орфаинцу удовольствие. ― Я не на его стороне. Честно. Будь моя воля, его вообще бы здесь не было. Меня тошнит от него… он…

― Правильно, принцесса, правильно, ― заметил Потише, ― прежде чем огорошить союзников, нужно показать, как сильно вы не любить их врага. Хороший ход, вы прекрасный стратег.

― Не нарушай условия сделки. Итшаш не обрадуется, что ты не держишь данное ему слово, ― сказала Флора.

― Сделки? ― Йамо посмотрел на Флору так, что ей захотелось, чтобы между ними появилась стена. ― О чем ты говоришь?

― Ему нельзя доверять, принцесса, ― подхватил Эбигейл.

― Не все такие доверчивые, как ты Эбигейл: «Я новобранец, ничего не умею, но хочу защитить Древо, ― проговорил Потише необычайно высоким голосом. ― Не обращайте внимания на мой возраст, я поздно пошел в армию, после смерти…

― Мерзавец! Это было низко.

― На войне все средства хороши. Никто не заставлял тебя, Эбигейл, верить мне на слово. Ты мог бы попытаться найти информацию обо мне, но ты поселил меня в бараке, дал допуск к пушкам, и в результате вы проиграли. Это даже забавно. Древо потерпело поражение из-за своего главного Мастера.

Флора почувствовала, словно ее ударили под дых. Пораженные Йамо и Роджер быстро переключили внимание на Эбигейла. Тот опустил голову. И раньше Флоре виделось непростым делом сообщить им правду, а теперь появилась и новая проблема ― их разобщенность.

― Ты можешь искупить свою вину, Эбигейл, не правда ли, принцесса?

― И все-таки ты мерзкий человек, Потише, ― сказала Флора. ― Простите, что я так долго ничего не говорила. Мне сложно… я не знаю, как вам сказать. В это не просто поверить.

― Он же поверил, ― перебил Йамо.

― Я допустил, что это возможно, ― поправил Потише. ― Мне нечего терять.

― Жизнь, ― просипел Эбигейл. Роджер по-прежнему гневно смотрел на него. В отличие от Йамо с Эбигейлом он совсем не выглядел потрепанным. Аккуратные густые черные волосы, ни синяка на лице, чистая одежда ― коричневый нагрудник командира с позолоченной эмблемой в виде лабриса, под ним белесая рубашка.

― Я собираюсь вернуть нам Древо, ― громко произнесла Флора. ― Не перебивайте. Мне есть, что сказать. Если кому-то моя идея покажется слишком безумной…

― …а она покажется, поверьте, ― предупредил Потише.

― …то вы вернетесь к своим делам.

Эбигейл тихо хмыкнул. Флора начала рассказ. Когда она закончила, Роджер уже не смотрел на Эбигейла, сам Мастер давно оторвал взгляд от стола, а у Йамо блестели глаза.

― Можешь рассчитывать на меня, ― сказал Йамо. ― Тот случай в тумане. Готов поклясться, что все так и было. Она коснулась моего подбородка, сказав, что он запачкался. Это невозможно заметить в густом тумане.

― А что если девчонка все это спланировала? ― предположил Потише. ― Как ты можешь быть уверен, что подбородок был действительно запачкан, что если она коснулась его совершенно случайно и придумала все это, с целью выбраться в туман для того, чтобы заручиться поддержкой других Древ?

Флора невольно кивнула. План был действительно хорош, но она сама бы до него не додумалась.

― Даже если так, я не против, ― отчеканил Йамо. ― В любом случае я верю Флоре. Да и ты веришь, иначе бы не позволил ей собрать нас всех и не вызвался бы шестым.

― Может я вызвался, чтобы приглядывать за вами?

― Дай мне только повод, и ты уже никогда и не за кем не сможешь проследить, ― просипел Эбигейл, стряхнув прядь мышиного цвета с потного поцарапанного лба, и добавил: ― И это произойдет не тут. В воздухе. Никто лучше меня с бородатыми не управляется.

― Значит, вы идете? ― осторожно спросила Флора.

― Сначала мне стоит увидеться с вашим отцом. Нужно узнать, что он думает об этом.

― Он не против, ― выпалила Флора и кашлянула. ― Был против, мы чуть не поссорились, но потом все же он согласился. Он понимает, что если все получится, мы не только вернем Древо, но заполучим и ночь.

― Ночь? ― переспросил Роджер, соединив кончики пальцев. ― Не думаю, принцесса, что изгнание туманных вернет нам ночь. Главная проблема ― туман. Зачем нам слепая ночь?

Потише громко выдохнул.

― Дражайший Роджер, ― елейно растягивая слова, проговорил он, ― у меня создается мнение, что я знаком с историей Фондории лучше вас. Еще четыре сотни лет назад вы все жили внизу, вы были королями ночи. Затем пришел туман. Как и откуда ― не говорится. Просто факт. Вы заселили Древа и перестроились под совершенно новый режим жизни.

― Я это и без вас знаю, ― холодно отозвался Роджер. ― К чему вы клоните?

― Лакуны, ― сказала Флора, и Потише довольно кивнул. ― Наша история слишком туманна, она сплошь усеяна дырами. В ней говорится, что пришел туман, и люди поселились на Древах. Но не говорится, как и кто застроил эти Древа, и что самое главное зачем. Сами рассудите, вот живете вы себе припеваючи, и тут на тебе, кому-то в голову ударяет идея застроить Древа. Вы никогда не задумывались о том, сколько времени бы ушло на строительство? Очень много. Я наводила справки ― никто не знает. Мы со Знающим предположили лишь, что речь идет о десятках или быть может даже сотнях лет.

― Вы думаете, что люди знали о приближении тумана? ― догадался Йамо.

Потише с Флорой кивнули.

― Сам факт, что некогда тумана не было, дает надежду на то, что все можно вернуть, ― ответил Потише. ― Есть еще кое-что. В Орфаинах туман появился относительно недавно, двадцать три года назад. И это не случайность. Думаю, причиной тому стало море.

― Как море может остановить туман? ― Роджер сдвинул густые брови.

― Море остановило не туман…

― …оно остановило туманных, ― подхватила Флора. У нее по телу побежали мурашки. ― Ты думаешь, что все это связано? Тогда получается, что Фондория ― это возможный эпицентр появления тумана.

― Именно, ― кивнул Потише, поглаживая усы. ― А где, как не в эпицентре искать первопричину? Роджер, вы решились?

Роджер опустошил бокал, заел острым корнем и кивнул.

― Не думаю, что белые доспехи хороший выбор, ― сказал он густым басом, обводя глазами стол. ― Туманные видят сквозь туман, мы ― нет. В белых доспехах мы не только станем заметнее для них, но и незаметнее друг для друга. ― Флора, покраснев, кивнула. Белые доспехи были ее идеей. ― Предлагаю темные цвета: черный, темно-коричневый или темно-зеленый. И вообще лучше даже не доспехи, а одежду из плотной материи или на крайний случай нагрудник… не больше. У туманных, как мне известно, нет оружия, к тому же снаружи нам придется действовать крайне решительно, а доспехи только замедлят нас.

― Поддерживаю, ― согласился Эбигейл, прислоняя к лиловому синяку под глазом прохладный графин. ― Как мы собираемся поймать гада? Ловушка?

― Можно попробовать выкопать ряд глубоких ям по периметру Древа, ― предложил Йамо, ― и надеяться, что кто-нибудь попадет.

― Думаешь, они настолько тупые?

― Нет, это я их еще переоценил, ― ответил Йамо, и они с Эбигейлом захохотали.

― Они не тупые, ― рявкнул Потише. ― Позавчерашний случай исключение. Они просто не хотели нападать, они точно знали, что вы притворяетесь. Я видел только тени, но эти тени наклонялись к лежачим на земле…

― Это могли быть наши, ― сказал Роджер.

― Точно так же, как могли и не быть…

― Зачем ты переоцениваешь противника? ― спросил Йамо. ― Тебя в тот раз с нами не было. Ты трусливо сидел себе за надежными стенами Древа и глядел на созданное тобой представление ― туманные против людей.

― Я и не спорю, было крайне занимательно, ― Потише показал свои ровные зубы. ― Но это не отменяет главного правила войны: никогда не недооценивай противника. Лучше предположить, что твой противник летает, и быть готовым к атаке с неба, чем недооценить силы врага и из-за самоуверенности проиграть.

― Да что ты вообще знаешь о войне?

― Совсем ничего. Я участвовал в тридцати девяти сражениях, и мне повезло тридцать девять раз.

― О, так ты еще и считаешь…

― Он прав, Йамо, ― неохотно согласился Эбигейл. ― Но мы испробуем твой план. У нас пару дней до приезда Знающего, нужно выжать из них максимум.

Потише вытащил из кармана брюк три значка и бросил через стол по одному Йамо, Роджеру и Эбигейлу. Последний нахмурился.

― В чем подвох? ― спросил он.

― Ни в чем, но если ты хочешь вернуться к своим камерным приятелям, я могу это устроить, ― Потише пожал плечами. ― Йамо с Роджером займитесь ямами, пошлите четыре десятка орфаинцев капать и проконтролируйте их. ― Он выглянул в круглое окошко. ― У вас чуть больше четырех часов, поторопитесь.

Йамо остановился в проходе и поглядел на растерянную Флору.

― Тот мерзавец наказан? ― спросил он, поджав губы.

― Художник? ― Потише улыбнулся. ― Ну конечно, Фавор об этом позаботился.

Йамо хотел еще что-то сказать, но его за локоть дернул Роджер.

― Идем, ― сказал он, и они вышли из комнаты.

Толстую зеленую дверь одной рукой остановил Мастер Эбигейл, второй он держался за сломанные ребра. Жирные взлохмаченные волосы блестели, на подбородке запеклась кровь, ― он косился на Потише.

― Я могу вернуться домой?

― Можешь, но нет гарантий, что в постели своей жены ты не найдешь орфаинца, ― ответил Потише. ― И еще, ― добавил он, помедлив, ― учти, узнаю, что ты распустил кулаки или убил кого-нибудь, пострадает вся твоя семья.

― Поверь, ты не узнаешь, ― осклабился в ответ Эбигейл и хлопнул тяжелой дверью.

Флора чувствовала себя опустошенной. Она собрала команду, рассчитывала, что теперь сможет сделать что-то по-настоящему важное, но когда дело дошло до принятия решения, принцесса растерялась. Она не знала, что сказать. Роджер мгновенно заметил ее прокол с доспехами, Йамо быстрее удара сердца придумал, как поймать туманного, Эбигейл по большей части молчал, но побитый Мастер вообще не был настроен на беседу. Флора рассчитывала стать лидером, но ее, кажется, никто не воспринимал всерьез.

― У нас с тобой больше общего, чем я думал, ― усмехнулся Потише, глядя узкими глазами поверх пенсне на Флору.

― Не говори глупостей. Сравнивать нас примерно то же, что и сравнивать муху с сапогом.

― Интересно кто же я: муха или сапог?

― Конечно, муха, ― отозвалась Флора. ― Вечно жужжит под ухом и питается дерьмом. ― Флора кивнула на стоящую в углу комнаты деревянную бочку настойки.

― Негоже принцессе так вот выражаться.

― Я давно уже не чувствую себя принцессой, ― призналась Флора. ― И не смотри на меня так, нет у нас с тобой ничего общего.

― Как же, так искусно солгать Мастеру…

― Я не солгала, отец…

― И сейчас лжешь, но уже менее талантливо. Непривычно обманывать, да? Скоро привыкнешь, все привыкают. Слышала притчу про человека, потерявшего душу? ― поинтересовался Потише, ухмыльнувшись. ― Все началось с момента, когда он отнял жизнь невинного человека. Совершенно случайно, неосознанно, но это сломало его. В писании Итшаша говорится, что человек имеет право отнять жизнь другого только в трех случаях: в ходе войны, в ходе защиты собственной жизни и ради мести. Во всех остальных случаях убийца теряет душу.

― Глупости! ― воскликнула Флора. ― Месть недостаточная причина.

― Не говори, чего не знаешь! ― гаркнул Потише. ― Доводилось ли тебе испытывать месть столь жгучую, что она буквально сжигала тебя изнутри? Доводилось ли тебе терять возлюбленного от руки врага? Что бы ты сделала, если бы твою младшую сестру на твоих глазах поимел и убил мужик? Руку бы ему пожала? Послала бы в туман? Посадила бы в клетку? Или бы выпотрошила гада?

Флора промолчала.

― Месть ― более чем достойная причина. ― Потише прильнул губами к хрустальному бокалу. Флора следила за движениями кадыка на худой шее. ― Ты не должна винить себя в убийстве тех двоих.

Флора вздрогнула. «Как он догадался?»

― Не стыдись этого. Ты не потеряешь свою душу, ― продолжил Потише. ― Те убийства были оправданы. У тебя не было иного выбора.

― Как ты узнал? ― тихо спросила Флора. Ей стало казаться, что в стенах комнаты дырки, через которые за ней наблюдают.

― У меня повсюду уши…

― Зачем ты мне это говоришь?

― Про уши или до?

― Ты знаешь.

― Да вот думаю, как к тебе подступиться, ― Потише ухмыльнулся. ― Заглянешь этой ночью ко мне? Фавор рассказывал, как ты хороша.

Флора покраснела, вскочила со стула и, не замечая боли в пальце, бросилась вон из комнаты со словами: «Ты мерзкий человек». Проносясь по душной приемной, она слышала удаляющийся хохот Третьего из Восьми.

***

Флора, щурясь, вглядывалась в туман сквозь решетку на смотровой площадке. Белые облака ватой висели у подножия Древа. Мощные светильники позволяли различать скользящие по земле силуэты. Одни шатались из стороны в сторону, другие ― непонятно зачем бросались в высокую острую траву. Флора переплела пальцы рук, под выжидающими взглядами Йамо и Потише ей было неуютно.

― Ну? ― нетерпеливо спросил орфаинец.

Флора так долго напрягала зрение, что у нее разболелась голова. Совершенно точно туман не собирался исчезать. Наконец она бросила эту затею.

― Нет, ― отозвалась она. ― Он не исчезает. Возможно, мне просто нужно оказаться посреди тумана, ― добавила Флора чуть погодя. ― В тот раз ведь так было.

― Возможно, ― протянул Потише, костлявыми пальцами сжав металлические прутья решетки. ― Меня вот что забавляет… Мы находимся невысоко, этажа два над землей, до сюда туман достает, но он почему-то не проникает внутрь Древа.

Флора удивленно моргнула. А ведь и правда, плотная завеса тумана останавливалась на расстоянии вытянутой руки от решетки, словно натыкалась на невидимую стену. И как только Флора раньше этого не заметила?

― Этому должно быть объяснение, ― предположила она.

― Вам не кажется, что туман ведет себя как живой? ― тихо спросил Потише.

― Ничего глупее не слышал, ― вставил Йамо.

― Тогда быть может, ВЫ, ДРАЖАЙШИЙ, объясните нам, в чем тут дело?

― Я хочу кое-что проверить, ― прошептала Флора.

― Я лишь знаю, что он не живой, ― бросил Йамо.

― Отрицать, что что-то невозможно только из принципа, ― Потише покачал головой, ― крайне неразумно. Ты слышал историю о чу…

Скрежет ползущей вверх решетки заставил Потише оборваться на полуслове. Они с Йамо так увлеклись спором, что не заметили, как Флора налегла на рычаг. Несколько мгновений никто не шевелился. Йамо непонимающе глядел на взволнованную Флору, Потише ― брови на лбу, рот распахнут, ― тупо смотрел в туман перед собой. Он этого не ожидал. Совсем не ожидал. Даже Итшаш не подготовит к столкновению с чокнутой!

― ТЫ ЧТО УДУМАЛА НАС ВСЕХ УГРОБИТЬ! ― заорал Потише, приходя в себя. Он легко оттолкнул Флору в сторону и вогнал рычаг вверх до щелчка. Но решетка не двинулось обратно. Возвратный механизм мог включиться не раньше окончания предыдущего действия. ― Итшаш! Стража, как вернуть все на место?!

Переполошившиеся стражники принялись поочередно опускать и поднимать рычаги. От страшного скрежета Флора зажала уши. Не этого она добивалась! Она хотела приподнять только одну, но теперь все четыре решетки смотровой площадки ползли вверх.

― Смотрите! ― закричала Флора. Туман, находящийся вблизи от Древа, медленно, точно его подталкивал легкий ветерок, поплыл навстречу Флоре. Два орфаинца с подзорными трубами одновременно подали сигнал: СПЕРЕДИ. Скрежет привлек внимание туманных.

Силуэты рвано мчались к Древу. Флора не могла их сосчитать. Приготовленные Йамо и Роджером глубокие ямы работали. Туманные вереницей попадали в ловушки. Гулкий стук, словно от удара колоссальным молотом по потолку, на миг заглушил скрежет. Потише навалился на центральный рубильник, ― Флора едва успела убрать вытянутую руку, ― решетка скользнула вниз, клацнула щеколда.

Орфаинцы оставили подзорные трубы и с луками наготове выстроились в шеренгу. Решительность плескалась в их твердых взглядах: подавайте нам туманных. А три решетки все еще ползли вверх.

― Пли! ― рявкнул Потише.

Лучники пустили стрелы. Раздались три гулких стука. Решетки зацепились за верхний выступ. Флора бросилась к крайнему рычагу, Йамо навалился на второй слева, Потише взялся за последний. Свист стрел вперемешку со скрежетом, взбудораженные голоса Йамо и Потише, крики орфаинцев. У Флоры, кажется, заложило уши. Она завороженно глядела, как черные решетки вставали на положенные места, как туман отодвигался на привычное от Древа расстояние, и как неясные силуэты толпились у подножия.

― Довольна? ― взорвался Потише, тяжело дыша. Пот блестел на морщинистом лбу, пенсне съехали чуть ниже переносицы, глаза-щелки, не мигая, глядели на принцессу.

― Это решетка, ― выдохнула Флора. Все было не напрасно. ― Решетка сдерживает туман…

― Да плевать мне, что там и как сдерживает! Ты думай, прежде чем делать. Твоя выходка могла дорого нам стоить.

― Но ведь все обошлось.

В решетку с грохотом что-то влетело. Флора невольно отпрянула от окна и попятилась. Человек с бездонно белыми глазами яростно схватился за металлические прутья. Бледно зеленые жилы на его предплечьях надулись, рот перекосился, босые ноги не переставали дергаться. Йамо, ахнув, подошел ближе.

― Господи, ― пробормотал он. ― Такой бледный.

― Я бы на тебя посмотрел, люби ты солнце так же сильно, как он.

― Как он сюда залез? ― спросила Флора. Она заметила, что отошла уже на приличные три шага и заставила себя остановиться. Туманный бился лбом о решетку с такой силой, будто пытался раскрошить череп. Его длинные руки то протискивались между прутьями, то норовили их порвать. Если бы не перекошенный рот, Флора бы сказала, что лицо человека выражает несвойственное действиям спокойствие.

― Запрыгнул, ― рявкнул Потише, выхватывая из рук стражника лук. ― Этот опаснее других. Отойди, ― бросил он Йамо, натянул тетиву и прицелился.

― Подожди, ― Йамо поднял руку. ― Что это у него на шее?

― Я сказал ― отойди!

― На шее? ― Флора подошла ближе. Рассмотреть отметину было не просто: туманный не прекращал дергаться. Надутые вены на бледной шее напоминали змей, чуть левее кадыка чернела татуировка ― волнистая закорючка, накрест пересекающая прямую линию, заключенную в круг. ― Родовая отметина? Ай! ― Флора вскрикнула. Левую ладонь обожгло, как от соприкосновения с раскаленным металлом, и принцесса услышала отрывистое «Прости».

― За что? ― спросила она, нахмурившись.

― Что «за что»? ― не понял Йамо.

― Ты извинился, ― раздраженно ответила Флора и снова услышала «Прости». Громкое, будто говорил не один голос. Флора почувствовала, как сердце забилось у нее где-то у горла, теперь она безостановочно слышала «Прости», «Прости», «Прости», но Йамо не раскрывал рта. Круто обернувшись, она гневно посмотрела на Потише: тот опустил лук. «Прости» продолжали осаждать ее слух, но и орфаинец молчал.

― Флора, ― сказал встревоженный Йамо. ― Я ничего не говорил.

― Но тогда кто? ― Флоре вдруг стало так страшно, что она зажала уши, но голоса не умолкли. Громкое настойчивое «Прости» разрывало голову изнутри. ― Что со мной? Почему я это слышу…

― Флора, успокойся, ― тихо попросил Йамо. Он подошел к Флоре, осторожно взял ее за дрожащие руки, но тут же отпрянул. ― Боже! Какая горячая!

Левая ладонь Флоры полыхала, как если бы ее держали над огнем. Осторожный Потише не сводил глаз с принцессы, стражники боязливо ходили вдоль решетки с луками и с обнаженными клинками наготове, ожидая приказа. Туманный сотрясал прутья, босыми ногами колотил металл, разбивая пальцы в кровь. Взгляд Йамо метался: Флора ― обожженная рука, Флора ― обожженная рука. Йамо не мог поверить, что это происходит на самом деле.

Флора усилием воли подавила желание закричать. Это недопустимо. Ей и так едва поверили, что она способна видеть сквозь туман, не хватало еще, чтобы сочли за ненормальную. Никто не захочет быть в команде с полоумным товарищем.

«Заткнитесь! ― говорила Флора голосам в голове. ― Заткнитесь! Проваливайте! Я вас прощаю! Я вас прощаю!»

Но голоса не утихали.

Тогда Флора натянула самую убеждающую улыбку из всех, что были у нее в арсенале, и рассмеялась так непринужденно и громко, как только умела.

― Расслабься, это шутка, ― сказала она, хлопнув Йамо по плечу. Тот, не замечая прикосновения принцессы, продолжал рассеяно глядеть на красную обожженную ладонь и неразборчиво бормотать себе что-то под нос. Флора расслышала только «невозможно».

― Не удачное время для шуток, ― отчеканил Потише и поднял лук.

Стрела просвистела над плечом Йамо, вонзилась в голову туманному. Тот перестал дергаться. Еще секунду тело висело на решетке, точно марионетка на нитях в кукольном театре, затем бледные пальцы разжались, и не прошеный гость упал. Толпившиеся у подножия Древа туманные разом застыли, у них будто отшибло прежнее рвение взобраться наверх.

― Флора… ― начал Йамо.

― Все хорошо, правда, ― быстро сказала Флора. Она так часто повторяла про себя: ЗАТКНИТЕСЬ, Я ВАС ПРОЩАЮ, что не заметила, как голоса стихли. Ладонь неприятно покалывала, но больше не горела, вернулась привычная для последних дней тупая боль в пальце.

Йамо покачал головой.

― Твоя рука была слишком горячей…

― Из-за волнения у человека может подняться температура.

― Не настолько…

― Итшаш… Тебе что, заняться больше нечем?! ― гаркнул Потише, бросив лук обратно стражнику. ― У девчонки отвратительное чувство юмора и полное отсутствие понимания, когда и что стоит говорить. Они ― женщины ― это любят делать… любят нести всякий бред, особенно, когда рядом парень, в которого они влюблены.

― Ни в кого я не влюблена! ― перебила Флора. ― Вы ― мужчины ― любите ко всей чертовщине на свете приписывать любовь, особенно, когда рядом нет зеркала, а усы страшно щекочут нос. Кстати, это помогает? И чувство юмора у меня нормальное, ― добавила она.

― Быть может, ты нам его продемонстрируешь?

― Оно в кармане лежит, не хочу доставать, запылится еще от твоего мутного взгляда.

― О-о глядите, ответила на мой вызов.

― Я, по-твоему, на идиотку похожа?

― Вообще-то очень даже. Шутить про голоса в голове, когда активный колотится в решетку…

― «Активный»? ― Флора нахмурилась.

― Редкие экземпляры. Можно сказать, харизматичные туманные, ― Потише хмыкнул. ― Они заражают активностью остальных. Если в группе туманных нет такого, вам повезло, белоглазые будут лениво передвигать ногами ― запросто убежишь. Но если они все же рядом, в пору отчаиваться. Не знаю как вы, но вид тощего туманного вызвал у меня аппетит.

― Ты часто в зеркало смотришься? ― съязвила Флора.

― Ха-ха-ха.

― Нет, серьезно, смотрись ты в него чаще…

― Массивность лишает скорости и ловкости, ― Потише и бровью не повел. ― Я предпочту быть худым и упругим. Как змея.

― Ты хотел сказать ― худым и черствым как кость? ― Флора лучезарно улыбнулась.

― Вообще-то я мягкий человек, у меня душа чувствительного и ранимого человека.

― Ну да, ну да.

― А туманные боятся огня? ― спросил вдруг Йамо. Рассеянность в его взгляде сменилась задумчивостью. Он направил указательный палец на Потише. ― Тебя спрашиваю.

― Как можно чего-то бояться, не имея разума? ― ответил Потише. ― Они не знают страха, но их можно сжечь, если ты об этом.

― Тогда почему вы их до сих пор не сожгли?

― Пади попробуй перенести достаточное количество огня…

― Дремоны, или как там их… ― перебил Йамо, вспомнив про крылатую громадину в небе в день второго нападения орфаинцев. ― У вас есть источник бесконечного огня.

― А-а, ― потянул Потише, ― ты об этом? Не работает.

― Что «не работает»?

― Да дремоны трусливые, как салики. Ни в какую не лезут в туман. Мы пробовали подбодрить их матку, она даже сделала пару залпов в туман, но бесполезно. Малыши живут и растут за счет поедания дерева, а снаружи сплошь зелень, там они подыхают быстрее, чем встречают потенциального противника. Да даже встреть они его, готов поспорить, что не нападут. Им нужно дерево, а не мягкая бледная плоть.

― Жаль.

― Девчонка тонко заметила, что я чрезмерно худой, ― Потише поправил пенсне. ― Пойду заем обиду, а вы ждите, пока тупые туманные попадут в ХИТРЫЕ ЛОВУШКИ ГЕНИАЛЬНОГО ЮНОШИ.

― Они уже попали, ― убежденно заявил Йамо.

― Да ну? С утра поглядим на твой улов. Давай даже так, если в них будет туманный, я лично прикажу страже покинуть верхние уровни Древа. Ваши люди получат почти полную свободу.

― А если нет?

― Я не стану просить твою жизнь, не переживай, ― улыбнулся Потише. ― Всего лишь девчонку. На одну жалкую ночь.

― Мразь! ― вскинулся Йамо, сжав кулаки. ― Я и забыл, какой ты гадкий человек.

― Да ладно тебе, Фавор развлекался с ней, как только мог, а мне нельзя?

― Заткнись, ― глухо сказала Флора.

― Я сказал что-то не то? Фавор не развлекался с тобой?

В эти секунды Флора жалела, что является женщиной. Почему она должна терпеть это животное отношение к себе? Почему орфаинцы так притесняют именно женщин? И, наконец, почему Флору задевают слова Потише? Он жалкий манипулятор, его речи и серебряной монеты не стоят, но она все равно чувствует себя виноватой. Она не может вечно терпеть это унижение, не хочет, чтобы каждое упоминание о Фаворе возрождало в ее душе боль и стыд. А для этого есть единственный выход ― смирение.

― Фавор жалкий человек, ― медленно выговорила она. ― Он угрозой о расправе с моими близкими заставил меня возлечь с ним. Если ты хочешь пойти по его стопам, Потише, вот тебе действенный метод. Точнее он был таковым, до момента заключения нашей сделке. Так что иди к черту на обед, заедай упущенный шанс затащить меня к себе в кровать.

Флора умолкла с явным чувством облегчения. Она словно скинула с плеч рюкзак, набитый пушечными ядрами. Бледный Потише с поджатыми губами молча удалился. Стражники подождали минуту и, убедившись, что их Лидер не возвращается, разошлись кто куда. Остались только двое: один у подзорной трубы, другой перед входом на смотровую площадку.

Йамо стоял рядом с Флорой, опустив голову.

― Фавор тогда угрожал убить меня? ― тихо спросил он.

«Йамо догадался, ― подумала Флора. ― Чувство вины поглотит его».

― Нет, ― соврала она, ― Фавор угрожал отцу и Диане. Он бы взял Диану, если бы я отказалась… А она ждет ребенка, я не могла…

― Прости, ― сказал Йамо. И поднял голову. В крупных глазах блестели слезы. У Флоры сжалось сердце, она столько раз видела слезы сестер, но слезы мужчины… Никогда еще ей не хотелось кого-то так сильно утешить. ― Прости, ― повторил Йамо, у него задрожали губы. ― Я обещал тебе тогда, что этого не повторится. Дал слово, что накажу того подонка, но мало того, что никого не наказал, так допустил еще и это. Прости, прошу, прости меня.

Флора подошла ближе, легонько обняла Йамо.

― Ты ни в чем не виноват, ― сказала она, чувствуя, как на глаза накатывают слезы. ― Ты ничего не мог сделать.

― Тогда, когда туманный повис на решетке, ты ведь не шутила? Ты слышала мои сокровенные мысли, чувство вины разъедает меня, я не знаю, что делать. Меня заколебала беспомощность, моя слабость.

«Слышала твои мысли?»

― Ты очень сильный, правда.

― Какой же я сильный, если не могу защитить того, кого люблю?

У Флоры екнуло сердце. Пол под ногами будто бы наклонился, и она упала в тело Йамо. Широкая грудь обожгла щеку, неописуемое чувство эйфории овладело Флорой. Ее любят. Ее любят. Объятия Йамо клеткой укрывали от взглядов орфаинских стражей, от холода ночи, от угрожающего тумана. Клеткой, из которой Флора не хотела выбираться.

Глава 37. Яма

Ворота со скрежетом разъехались в стороны, подняв в небо облако пыли; стражники в белых доспехах выстроились полукругом. Группа из пяти человек, скрываемая белым щитом тел, вышла из Фондорийского Древа. Высокая острая трава колыхалась на ветру, в небе носились бородатые хищники, а над росшим справа Вечным Бессмертником, чьи побеги украшали яркие соцветия с мелкими жесткими бутонами, кружил рой пестрых рыб.

Флора щурилась, от недосыпа щипали глаза. Они миновали место, куда ночью свалился активный туманный со стрелой во лбу, но никого не обнаружили.

«Должно быть его утащили собратья, ― думала Флора, ― как и Фанта в тот раз. Но зачем им трупы? Они как-то хоронят умерших? Но ведь они неразумные… или это только мы так думаем? Хотелось бы знать наверняка, столько бы неясностей пропало. Ну, ничего. Йамо уверен, что в яме кто-то останется, а сегодня еще и Знающий прибывает. С ним-то мы уж точно что-нибудь придумаем».

― Прекрати фыркать, ― просипел Эбигейл Потише. ― Не веришь в эту затею ― проваливай, нам только лучше. По словам Роджера ямы глубокие, да и края ямы смазали соком листоплета, оттуда просто так не выбраться.

― Просто так, конечно, ― согласился Потише. Он шагал, сложив руки за спиной и выпятив грудь. ― Но все же есть варианты. Сомневаюсь, что белоглазые ничего не придумают.

― Они тупые, ― подал голос Йамо. ― Сам же вчера говорил. Иначе, почему туманный не додумался просунуть руку сквозь решетку к рычагу?

Потише лишь пожал костлявыми плечами.

― До меня дошли слухи, что вчера на смотровой творился беспредел, ― сказал хмурый Роджер, левой рукой он держался за расписную рукоятку меча в ножнах. Позолоченная эмблема в виде лабриса сверкала на коричневом нагруднике. ― Как вы привлекли внимание туманных? За пятнадцать лет, что я служу, такого не случалось.

Флора потупила взгляд.

― Это... ― начала она.

― Это случайность, ― проговорил Потише своим скрипучим голосом, про себя подумав: «Конечно не случалось, пятнадцать лет назад девчонка была ребенком». ― Все когда-то происходит впервые. Возможно туманные проведали о наших планах, решили действовать и послали разведчиков.

― Ничего глупее не слышал, ― отозвался Эбигейл.

Флора посмотрела на Йамо, тот от удивления приоткрыл рот. Он тоже не понимал, зачем Потише понадобилось прикрывать Флору. У него был такой шанс очернить принцессу, понизить и до того не самый большой вес ее слов, но Третий из Восьми этого не сделал. Он умело воспользовался тем, что его неожиданно возникшее мнение о разумности туманных не воспринимают всерьез, и разом закрыл вопрос о событиях прошлой ночи.

Они остановились у ближайшей ямы. Четыре шага в диаметре, глубина ― три человека в полной рост. Потише решительно подошел к самому краю, наклонился.

― Никого, ― весело сообщил он.

Йамо недоверчиво качнул головой и лично убедился в правдивости слов орфаинца. Роджер поспешил к ямам, что вырыты левее, Флора захромала к Йамо, и они вместе с Потише направились осматривать оставшиеся справа ловушки. А Мастер Эбигейл задумчиво уселся на самый край ямы, свесив ногу.

Спустя каких-то десять минут все окончательно убедились, что ямы пустые. Йамо выглядел подавленным, Роджер пальцами водил по краям, покрытым слизистым соком листоплета, и тяжело дышал. Потише не скрывал злорадства.

― Ну, главное мы попробовали, ― говорил он нарочито веселым тоном. ― Как там говорится: «Важен не результат, а попытки». Вы уж не серчайте на тупых туманных. Они наверняка просто забыли вас предупредить, что не такие уж они и тупые. Жуткое недоразумение.

― Я думаю, они до сих пор в ямах, ― сказал Эбигейл, отцепив от ремня лассо. Он затянул петлю у себя подмышками, и бросил веревку Йамо. ― Держи крепко, парень.

― Серьезно? ― Потише выгнул бровь. ― По-твоему они стали невидимыми?

Мастер проверил застежки на сапогах, надел кожаные перчатки и застегнул на все пуговицы зеленоватый мундир. Еще вчера лиловые синяки под глазами стали желтовато-коричневыми, раны на губе и подбородке покрылись струпьями, ― выглядел он, как вернувшийся к жизни мертвец. Мертвец, который идет на поправку.

― А они разве так могут? ― спросил Эбигейл. ― Окажись ты в яме, первым делом задумался бы о том, как стать невидимым?

― Я попытался бы вылезти, ― ответил Потише и довольно добавил: ― Задумался? Значит, и ты не отрицаешь, что они думают? Я всю ночь размышлял и пришел к выводу, что…

― Это могут быть и инстинкты, ― перебил Мастер. Его мало беспокоило, о чем размышлял Третий из Восьми. ― В попытках спасти свою жизнь даже звери порой применяют не дюжую смекалку, но разумными от этого они для нас не становятся. Если бы ты не мог вылезти из ямы через отверстие, чтобы ты сделал?

― Конечно! ― догадалась Флора. ― Они прокопали себе проход.

― Копать руками? ― нахмурился Потише. ― Так далеко не уйдешь…

― Я о том и говорю, ― кивнул Эбигейл. ― Держишь?

Йамо расставил ноги шире, укоренился, намотал веревку на предплечье, чтоб наверняка, и кивнул.

― Будьте начеку, я подам сигнал, если что замечу. ― Мастер отцепил от пояса топорик и спрыгнул в яму. У Флоры вырвалось: «Боже!». Она бросилась поглядеть, как он. Эбигейл ― весь в земле ― лежал на дне ямы, держась за ребра.

― Эбигейл, ты…

― Да цел я, цел, ― проворчал Мастер. ― Топорик подвел. Чертова земля не подцепилась.

― Видишь свои норы? ― спросил Потише.

― Нет. Но… Ого! Есть кое-что получше. ― Мастер отжал руками себя от земли, встал. ― С первого взгляда ничего не заметить. Охренеть!

― Чего не заметить? ― Флора опустилась на колени, подалась вперед. Яма ямой, ни дыр, ни нор ― стенки полые. Слизь хлюпнула под ладонями, Флора, морщась, отползла назад. ― Гадость.

― Они забаррикадировали проходы, ― присвистнул Эбигейл.

― Шутишь? ― Роджер нахмурился.

― Сам погляди. ― Мастер принялся ногой долбить стенку ямы. Когда он закончил, перед ним открылся проход, высотой почти с человека. ― Киньте мне светильник, тут темно.

― Вы его слышали, ― обратился Потише к орфаинским солдатам.

Как оказалось, никто не догадался взять с собой светильники. Пока совсем юный стражник бегал в Древо, Мастер Эбигейл нашел еще одну трещину в земле, а за ней проход. У Флоры замерло сердце, когда Мастер сказал, что ему внизу нужен второй человек. До этого говоривший без умолку Потише внезапно затих, смуглолицый Роджер отвернулся, словно его заинтересовала росшая сбоку трава, а Йамо мельком глянул на Флору и кивнул.

― Я пойду, ― вызвался он.

Флора одновременно почувствовала облегчение и стыд. Снова она за кем-то прячется, снова перекладывает ношу на чужие плечи, снова не проявляет должной активности. Роджер сразу потерял интерес к траве, Потише заметно расслабился. Флора посмотрела на свои осклизлые ладони, все вокруг ей казалось таким мерзким. Как и она самой себе.

― Вообще-то, Роджер, я рассчитывал, что пойдешь ты, ― с нажимом произнес Мастер из ямы.

― Парень вызвался первым, ― отозвался Роджер. ― Я был уже готов выдвинуть свою кандидатуру.

― Я так и подумал.

Вернулся стражник и сбросил в яму два светильника. Флора стояла в шаге от отверстия в земле, теребя пальцами сумку, перекинутую через плечо. Йамо уже начал разматывать веревку с предплечья, когда принцесса срывающимся от волнения голосом объявила:

― Нет, пойду я, ― и вытащила из сумки перчатки.

Потише, пригубивший воду из бурдюка, поперхнулся.

― А я так не думаю, ― сказал он. ― Ты, возможно, видишь сквозь туман, глупо потерять тебя вот так.

― Это даже не обсуждается, принцесса, ― поддержал Роджер.

― Ты еще сыграешь свою роль, не волнуйся. Ни к чему храбрится.

Флоре захотелось вернуться на минуту назад в прошлое и зарядить себе пощечину. Хлесткую, такую чтоб след остался. Кто тянул ее за язык? Она решила проявить инициативу, но выглядела в итоге глупо. Ни к чему храбриться? А может Потише прав, и Флора попросту пытается обмануть себя и других ― показаться лучшей, чем она есть на самом деле?

― Она пойдет, ― неожиданно сказал Йамо, и Флора вздрогнула.

Мгновение над ямами весела тишина, а потом началось.

― Что ты несешь? ― прогремел Потише. ― Струсил идти сам и посылаешь в огонь подружку?

― Не тебе это решать, Йамо, ― проговорил Роджер.

― Да неужели? Я не пойду, ― заявил Йамо и принялся обратно наматывать веревку на руку.

Роджер побледнел. Флора не верила своим ушам: Йамо не против?

― Ну, кто из вас двоих пойдет? ― продолжил давить Йамо.

― Роджер, ― уверенно заявил Потише. ― Он уже говорил о своих намерениях.

― Быть может, тебе послышалось?

― Тогда тут всем послышалось!

― Можем отправить солдат, ― предложил Роджер. ― Зачем рисковать ферзями…

― Довольно! ― прикрикнул Эбигейл. Флора только сейчас заметила, что все это время он молчал. ― Мы ведь не хотим прибавки к армии белоглазых? Принцесса, я вас жду.

Снова воцарилась тишина. Но больше никто не спорил.

Флора суетливо надела перчатки, отвернула ворот льняной рубахи. Сердце забилось чаще. Йамо подошел к ней и молча протянул кинжал длинной полтора фута. Они встретились глазами. Флора увидела во взгляде друга сомнения и неуверенно ухватилась за стальную рукоятку.

«Почему он меня отпускает?» ― не понимала она. Ей вдруг стало тоскливо.

Потише мотал головой, бледный Роджер сжимал и разжимал кулаки. Флора приковыляла к краю ямы и села, не обращая внимания на слизь. Йамо стоял позади, молчал. Один из орфаинских стражников подбежал к Третьему из Восьми и предложил спуститься вместо принцессы, но тот покачал головой. Флора крепко взялась за веревку, еще раз глянула на Йамо и спрыгнула.

Перчатки от трения о веревку нагрелись. Флора зависла над Эбигейлом, быстро выдохнула и скользнула вниз.

Подошвы сапог мягко вошли в сырую землю. Палец на ноге засаднил. Мастер вложил в руки принцессе светильник ― банку с маленькими дырками обжатую металлической проволокой. Жуки неистово бились о стеклянные стенки.

С обеих сторон от Флоры чернели проходы, которым не видно было конца.

― Я возьму правый, ― сказал Эбигейл. ― Если что, кричите.

Флора легонько кивнула, подняла голову. Снизу яма казалась еще глубже: лица оставшихся наверху, отсюда не разглядеть. Так даже лучше. Сейчас ей никого не хотелось видеть. Она стояла перед черной дырой неизвестности, совсем не испытывая страха. Ее изнутри душила тоска.

«Почему он меня отпустил?» ― с этой мыслью Флора, с кинжалом в одной руке, со светильником в другой, шагнула в проход.

Однако первое же прикосновение макушкой к сырой земле заставило начисто забыть про Йамо. Она выронила светильник и затыкала кинжалом в потолок. Ей почудилось, что головы коснулась холодная мокрая ладонь. Комки грязи обляпали зеленоватую рубашку и волосы, несколько безвкусных кусочков попали в рот, и Флора, морщась, отплевалась. В угнетающей тишине слабые удары жуков о стенки банки заглушала сердечная дробь.

Флора не продвинулась и на десять шагов, но уже мечтала поскорее выбраться отсюда.

Она пнула длиннющего червя, наклонилась и подобрала светильник. Дальше проход сужался. По-старчески сгорбившись, Флора пробиралась вглубь, раз за разом смахивая с волос мелкую живность. Такого скопления личинок жуков, червей и сороконожек ей не доводилось встречать. Они ползали повсюду, их не пугал даже свет.

По телу снова и снова пробегали мурашки, не покидало чувство, что кто-то противный ползает по спине и шее. Флора с отвращением чесалась, дергала головой, но затем резко замерла, заметив на земле вереницу следов. Свежие отпечатки подошв и голых стоп. Принцесса затаила дыхание ― в висках пульсировала кровь ― и услышала едва различимый топот. Во рту пересохло, ноги буквально приросли к земле.

«Боже, ― подумала Флора, ― помоги». И бросила светильник вперед, готовая уматывать.

Банка с глухим стуком угодила в стену и упала, осветив слева часть прохода.

Никого.

Прежнего топота не слышно. Флора шагнула, осторожно, ставя стопу с пятки на носок. От затхлого воздуха кружилась голова, от пыли ― пощипывало в глазах. Под ногой хлюпнуло. Червяк. Флора сделала еще шаг, всматриваясь в землю. Нельзя шуметь. Тусклый лазурный свет заколебался, Флора медленно подняла голову. В горле застрял крик. Босоногий туманный, дергая шеей, рассматривал светильник.

Флора попятилась. Кинжал в руке вдруг показался зубочисткой ― как с помощью этого схватить туманного? О чем она только думала? Ему ведь достаточно коснуться ее, и все ― она одна из них! Воздуха катастрофически не хватало. Гигантская тень мужчины с обрюзгшим лицом расползалась по всему проходу.

Под подошвой чавкнуло.

Флора замерла. Гулкие удары сердца сотрясали грудь.

«Пожалуйста, не замечай. Пожалуйста, не замечай».

Банка в руках туманного тряслась. Он вертел шеей, но принцессу будто бы не замечал. Флора глянула через плечо, отшагнула. Тишину прорезал стремительно приближающийся топот множества ног. Свет привлек остальных. Нет времени что-то придумывать. Затея провалилась. Флора развернулась и рванула к пятну света вдалеке.

Банка выпала из мясистых рук туманного. Он понесся следом.

Голова касалась влажной земли, комки грязи сыпались на лицо, Флора не сбавляла хода. Плевать на грязь, плевать на боль в пальце, плевать на жуков и червяков, все это не существенно, когда за тобой гонится белоглазый. Флора мысленно благодарила Бога, видя через плечо, как туманный спотыкается и лицом целует стену, но секунду спустя ее захлестывала паника, ― мужчина мгновенно вскакивал и продолжал погоню.

Проход расширялся, пятно света росло. Сердце билось у горла, перед глазами рябило, а нос улавливал запах крови. Ноги тяжели с каждым шагом, в боку кололо.

― Туманный!.. Приближается!.. ― задыхаясь, прокричала Флора, вылетев наружу. ― Он... там…

Свет резал глаза. Флора выставила перед собой кинжал, не представляя, что делать дальше. Туманный вылетел из прохода. И сверху что-то упало. Флора не сразу поняла, что это… кто это. Йамо сидел на спине слабо дергающегося мужика, с раскроенным черепом.

― Там… еще… ― выговорила Флора. ― Нужно закрыть…

― Роджер! ― крикнул басом Йамо. ― Киньте что-нибудь, живее! Нужно проход закрыть!

Флора следила за проходом, в любую секунду оттуда могли выскочить другие. Туманный под Йамо перестал шевелиться, Йамо швырнул в сторону окровавленный булыжник и попытался встать. Не получилось. Он схватился за колено, стиснул зубы и, поставив болтающуюся туда-сюда стопу на землю, резким движением дернул за лодыжку и вскрикнул. Стало только хуже. Врач из него был никакой.

В яму сбросили веревочную лестницу.

― Лезь вверх, ― приказал Йамо застывшей перед проходом принцессе. ― Быстро!

― Боже! Йамо, твоя нога! ― воскликнула Флора.

― Забудь! ― отмахнулся Йамо. ― Лезь! Роджер, туман тебя подери, нужно закрыть проход!

― Нечем! ― послышался голос Роджера. ― Мы послали людей!

― Да лист с куста срубите и все! ― проорал в ответ Йамо. Флора не смотря на все протесты Йамо, опустилась возле него и коленями прижала стопу его перекошенной ноги к земле.

― Держу, ― сказала она, ― давай еще раз, ― и крепко зажмурилась.

Йамо неодобрительно фыркнул, здоровой ногой крюком подцепил больную и взялся за лодыжку. Флора услышала хруст и разжала веки. Бледный Йамо тяжело дышал, изливаясь потом. Кость была на месте.

Сзади послышалось шлепанье подошв по земле.

Йамо вскочил на ноги, ― стоял он неуверенно ― рывком приподнял Флору, подтолкнул ее к лестнице.

― Прошу тебя, лезь!

Флора кивнула.

В Академии они часто лазали по веревочной лестнице. Флора всегда справлялась с этим быстрее остальных ― легкая, гибкая, шустрая, ― но сейчас подъем давался тяжело. Перчатки скользили, веревка ходила влево-вправо, словно пыталась скинуть Флору, напряженные плечи едва двигались.

Йамо стоял вполоборота, опираясь на правую ногу, напротив прохода, в котором скрылся Мастер Эбигейл. Флора поднялась уже достаточно высоко и крикнула Йамо, чтобы он лез следом, но тот помотал головой.

Из темного отверстия рваным шагом вышел человек в длинной, как платье, белой сорочке.

Йамо вжался в стену.

У Флоры кольнуло в груди, он ― безоружный ― остался один на один с белоглазым.

Левая рука Флоры скользнула к кинжалу на поясе.

Йамо поднял голову, приложил указательный палец к губам. Туманный крутился на месте, бледными пальцами хватая воздух, но не нападал.

«Чего он ждет?» ― не понимала Флора. Чтобы не упасть она зацепилась за перекладину сгибом локтя. В голове пронесся вихрь мыслей: спрыгнуть на туманного, кинуть в него кинжал или же вылезти из ямы и орать? Что ей делать?

― Принцесса! ― Сверху показалось красное лицо Роджера. ― Лезьте… ― Он не договорил, заметив в какой опасности Йамо. Туманный его услышал, рванул вперед и на скорости врезался в стену в шаге от ошарашенного Йамо. Белая сорочка задралась, обнажив низ тела. Из прохода выскочил Эбигейл и в прыжке занес клинок.

Брызнула кровь.

― Скорее, ― произнес Мастер, ― там их целое стадо.

― Как тебе удалось…

― Позже, лезь…

― А туманный?

― Сдох, сам не видишь? ― Эбигейл раздраженно вытер лезвие о белую ткань сорочки. ― Принцесса, лестница троих не выдержит.

Йамо поставил ногу на перекладину и потянулся, Флора не двинулась. Она глядела на раскроенный череп туманного, ощущая странное волнение.

«Затея не провалилась».

― Мы должны взять туманного с собой! ― воскликнула Флора и стремительно полезла вверх. ― Роджер, сбросьте аркан!

― Принцесса, он обезглавлен…

― Я про другого…

― Но они оба мертвы!

― Это не так. Прошу, доверьтесь мне, Мастер. ― Флора быстро миновала последнюю треть пути. Не остановили даже верхние перекладины, местами покрытые соком листоплета. Она выбралась из ямы. Солнечные лучи ударили в лицо, в глазах защипало, точно от морской воды.

Потише руководил солдатами, те держались за второй конец аркана, к первому Эбигейл суетливо привязывал туманного. Йамо вылез следом. Пот блестел на его лбу, насквозь промокшая рубаха вздымалась под тяжелыми вздохами, а на ладонях была кровь.

― Йамо! ― воскликнула Флора, бросаясь к нему. ― Пожалуйста, скажи мне, что это твоя кровь…

― Меня еще никто о таком не просил, ― рассеяно пробормотал Йамо, осев на землю.

― Почему ты не надел перчатки?

― Какие перчатки? Флора, я спать хочу… пожалуйста… ― Он лег.

― Отойди от него! ― гаркнул Потише. ― Быстро! Он может быть обращен!

― Нет! ― Флора вытащила из сумки бурдюк с водой и стала промывать ладони Йамо. ― Все будет хорошо. Подумаешь, испачкался… С кем не бывает.

У Йамо сомкнулись веки.

― Йамо, ― тихо прошептала Флора.

― Принцесса, отойдите от него! ― крикнул только что вылезший из ямы Мастер. ― Он не хотел бы, чтобы вы…

― Да откуда вам знать, чего он хотел, а чего нет? Ай! ― Левую руку Флоры обожгло. Она стянула дымящуюся перчатку и увидела, как на ладони вырисовываются черные линии. Их словно выжигало солнце через увеличительное стекло.

Флора вылила на ладонь остатки воды из бурдюка, но вода, шипя, испарилась.

Эбигейл, Роджер, Потише ― все трое ― стояли, не понимая, что происходит.

Флора выла от боли.

Тело Йамо содрогнулось, словно в конвульсиях, его рука выпрямилась натянутой тетивой и схватила ладонь Флоры. Принцесса попыталась вырваться, она не хотела причинять ему боль, но хватка была мертвой. От запаха горящей плоти на Флору накатила дурнота. Она согнулась пополам. В ту же секунду пальцы Йамо разжались, и он, приподнявшись, открыл глаза.

― Флора? ― спросил Йамо. ― Эй, Флора, что с тобой?

Флора, обхватив запястье левой руки, глядела на ладонь. Ее била крупная дрожь.

― Флора, ― повторил Йамо, приподнимаясь.

Над принцессой нависли встревоженные Эбигейл, Роджер и Потише.

― Итшаш… ― прошептал последний. ― Что за напасть?

― Это татуировка? ― спросил Роджер. ― Как давно вы ее сделали?

― Не глупи, Роджер, ― проговорил Потише. ― Раньше ее не было.

Ладонь Флоры перестала гореть, но теперь на ней чернела отметина ― треугольник, по вертикали пересекаемый волнистой закорючкой. Прямо перед тем, как очнулся Йамо, Флора отчетливо услышала «Прости», но исходило оно не от друга, а от лежащего в шести шагах позади туманного. Но Флору напугало и не это. Она вспомнила, как в далеком детстве уже слышала «Прости», тогда перед ней извинялся маленький длинноволосый мальчик с бездонно белыми глазами. И уже тогда у нее на ладони была эта татуировка.

Глава 38. Перерожденная

Ник передвинул канделябр с нефелирами вместо свеч поближе к себе и блестящим от пота пальцем ткнул в точку на карте. Смолл громко выдохнул и откинулся на спинку кресла. Они исследовали местность в радиусе десяти тысяч двойных шагов, но брешь так и не нашли. Снова. Уже пятая отправка за месяц, а результатов ноль.

«А ты чего ждал? ― думал Смолл. ― Мир необъятно велик, глупо рассчитывать, что попадешь с первого раза. Зрячие за сотни лет не нашли брешь, придется подождать и мне. Но все же это так раздражает…»

Шуедет склонилась над картой и кусочком графита поставила жирный крест. В зеленоватом полумраке ее лицо казалось особенно хмурым. Она поджала тонкие губы, покачала головой.

― Госпожа, ― обратился к ней Ник, ― мы уже по второму кругу идем. В этих землях брешь не найти. Мы там все осмотрели. Пусто, как в бурдюке у Смолла. Нужно переключаться на следующие зоны. Давайте заглянем в земли восточнее Застывшего Города?

Смолл так часто слышал это предложение от Ника, что даже не моргнул. Всем известно, что Застывший Город отделяет земли зрячих от владений Этов. К тому же, по словам Кристины, там частенько ошиваются кочевые поселения Диких. Туда слишком опасно соваться, но Ник отчего-то не отказывается от идеи.

― Мы уже говорили об этом, ― резко сказала Шуедет тоном, не допускающим возражений.

Нику пришлось согласиться.

― Да, Госпожа. Простите. Просто мысли вслух.

― Тогда и я подумаю вслух, ― бросил Смолл, подавшись вперед. ― Почему бы нам не исследовать слепые зоны? Они небольшие, по пятьсот шагов в диаметре, кто знает, что в них. Да, вы их когда-то исследовали, не спорю, но столько времени прошло… это все же лучше, чем снова и снова лезть в одни и те же земли, надеясь на другой результат. Лелеуш не нашел бы место, лучше того, где мы слепы.

Смолл оттянул прилипший к шее воротник серой рубахи, наклонил голову, подул на мокрое тело. Из-за топящегося камина в покоях Шуедет стояла невыносимая жара. Смолл взял со стола глиняную чашку с уже теплой водой и повернулся к огню с решимостью потушить его одним взглядом.

«Чашки тут не хватит», ― подумал Смолл. Потрескивание дров в камине напоминало ему смех ― противный, самодовольный. Смолл, морщась, опустошил чашку, гася, по крайне мере пламя раздражения. Ничего, скоро он окажется на холоде.

― Не стоит его недооценивать, ― произнесла Шуедет. ― К тому же, у нас есть способы видеть там, где мы слепы.

― Неужели? ― Смолл вскинул брови. ― Есть средства, о которых я не знаю?

― И они тебе не понравятся, поверь, ― предостерегла она и обратилась к Нику. ― Завтра осмотрите земли западнее Темной Впадины...

― Не-а, ― отозвался Смолл прежде, чем Ник успел бы сказать: «Но Госпожа…». ― Я, как никогда, согласен с Ником. Мы впустую тратим время. Зачем идти по второму кругу, будь брешь там, вы бы ее уже нашли, а предполагать, что нужная нам брешь странствующая ― неразумно. Лелеуш не просто так был уверен в том, что мы ее не отыщем. Он оставил ее там, где мы слепы. Я бы сделал так на его месте.

― Очень хорошо, что в тебе живет такая уверенность, Смолл, ― проговорила Шуедет. ― Но, к сожалению, решения здесь принимаешь не ты. Если хочешь, чтобы было по-твоему, никто тебя здесь не держит. Думаешь, что стоит исследовать слепые зоны, ― прошу. Но никто из моих людей с тобой не пойдет. Я не позволю им впустую рисковать своими жизнями.

Смолл хоть уже и сносно ориентировался по карте, не осмелился бы отправиться в одиночку туда, где подводят даже органы чувств. Ему пришлось согласиться. Коротко кивнув, он встал с кресла, накинул брезентовую куртку и вышел в ночной мороз.

С неба, кружа, падали белые пушинки снега. Первая в жизни Смолла зима пришла так внезапно. Деревья в считанные дни скинули с себя все листья, трава пожелтела, кусты оголели, и лишь высоченные сосны по-прежнему берегли зелень. Тонкий ровный слой снега хрустел под ногами. Смолл шагал не спеша. После жарких покоев Шуедет ему хотелось проветриться.

Он остановился возле странствующего древа, убедился, что за ним никто не подглядывает, и левой рукой схватился чуть выше призрачного продолжения ноги. Громко выдохнул ― пар призраком взвился вверх ― и выставил перед собой правую ладонь. Почувствовал, как по телу волной расползается теплота, как покалывают пальцы, как замедляется стук сердце. Ярко представил, как из ладони появляется туманный шар ― тяжелый, словно свинцовый, и в то же время едва ощутимый, как пух.

Ладонь защипала. В темноте, нарушаемой отдаленными огнями домов, Смолл увидел, как из ладони выплыл шарик. Совсем маленький, с монету. Перед глазами зарябило, воздуха вмиг стало недостаточно, в груди закололо, а по губам из носа потекла теплая кровь. Смолл с размаху бросил шарик; тот коснулся мерзлой заснеженной земли и испарился, не оставив и следа.

― Черт! ― выругался Смолл.

Это все, чего он добился за сорок дней упорных тренировок с Ником.

Смолл вытер кровь, отмыл пальцы в снегу и двинулся вниз по склону. Морозный ветер трепал края расстегнутой куртки, нагонял на тело мурашки. Смолл глядел себе под ноги, даже зеленоватое свечение из окон гостевых домиков не могло развеять тоску. Растительность увяла, насекомые попрятались, нет ни привычных цветочных ароматов, ни ставшего родным жужжания комаров. Оголенные ветки да раздражающий хруст снега.

Он подошел к десятому гостевому домику и застыл, рассматривая остатки от домика напротив. Зимой заниматься перестройкой ― плохая примета, из-за очередного нападения Этов Рейна осталась без очага. Стиснув кулаки, Смолл поднялся по скрипучему скользковатому крыльцу и оказался в доме.

В прихожей на него набросилась Рейна.

― Ты не представляешь, как я соскучилась! ― пропела она, прижавшись к его груди. ― Я зажарила оленину и запекла картошку, а еще связала тебе кофту. Уол сказал, у тебя недавно день рождения был, почему ты мне не рассказал?

― Не так уж недавно. К тому же я никогда его и не праздновал особо. ― Смолл пожал плечами. ― Ты на год ближе к смерти, чему тут радоваться?

Рейна нахмурилась, и Смолл понял, что взболтнул лишнего. Рейна не знала о том, как сильно он отличается от остальных. Она и представить не могла, что его способна убить обычная болезнь, и что в лучшем случае он проживет лет шестьдесят.

― Я не в настроении, прости.

― Брешь найти не удалось? ― Рейна встала на цыпочки, приблизила свое красивое румяное лицо к лицу Смолла. От нее пахло хвоей и малиной.

― Нет, пусто.

― В следующий раз найдете, ― бодро сказала она, улыбнувшись, и потянула Смолла за собой. ― Идем, я буду тебя кормить.

За столом на кухне сидела Кристина, она поздоровалась, мельком глянув на Смолла, и продолжила читать. Рейна быстро разогрела оленину, и Смолл знатно поел. Вернулся Уол, поинтересовался, не осталось ли стряпни Рейны и удалился наверх.

― С днем рождения! ― воскликнула Рейна немного погодя, вручая Смоллу белую вязаную кофту. ― Пусть и с прошедшим. Как тебе? Примерь, должна быть в самый раз.

― Спасибо, ― искренне поблагодарил Смолл. Ему уже надоело мерзнуть. Рубашка не согревает, а вот кофта ― другое дело. ― Я устал, правда, давай не сейчас.

― Тебе ведь не сложно!

― Ладно, ― сдался он и надел кофту, мягкую и такую теплую. ― Сразу согревает.

― Я старалась, ― ласково сказала Рейна, усаживаясь к Смоллу на колени. ― Это не единственный подарок.

― Да что ты говоришь? ― Упругое тело возбудило Смолла. ― Мечтаю увидеть второй.

― Не здесь, ― лукаво улыбнулась она.

Смолл через плечо Рейны глянул на Кристину, та свела брови, но продолжила смотреть в книгу. Костяшки на ее сжатых кулаках побелели.

― Крис, ― позвал Смолл, ― ты в порядке?

― Конечно, ― холодно ответила она, не отрываясь от книги, ― с чего бы это мне не быть в порядке?

― А мне почем знать?

Смолл встал и, держа Рейну на руках, вышел из кухни. Его ждала незабываемая ночь, но он отчего-то думал о сведенных бровях и белых костяшках Кристины.

***

Смолл проснулся, почувствовав холод. Замерзли пальцы на правой ноге. Он, прикрытый одеялом, лежал в кровати, на его плече спала Рейна. С каждым вдохом девушки горячие соски плотнее прижимались к животу Смолла. За окном белела покрытая снегом земля, а вдалеке за развалинами дома напротив раскачивались на ветру оголенные ветки странствующего дерева.

«Интересно, ― подумал Смолл, зевая, ― дерево и зимой кочует с места на место?»

Он аккуратно вытащил из-под Рейны руку и сел. Кровать легонько скрипнула, ледяной пол обжог стопу. Захотелось снова залезть под покрывало, прижаться к нагой Рейне. Так куда приятнее и теплее. Смолл блаженно потянулся, прогоняя дремоту, и оделся. От холодных штанов и трусов по телу побежали мурашки, рубашка не помогла, и только вязаная кофта начала согревать.

Смолл укрыл Рейну одеялом и на цыпочках вышел из комнаты. На кухне за столом, уронив голову на руки, сидела Кристина; возле нее лежала раскрытая книга. Смолл не дурно продвинулся в изучение основного, аркшаитского, языка зрячих, а потому без труда прочитал название: «Основы понимание людей».

«И зачем ей это?»

Он выпил кружку малинового компота и будто бы случайно задел кастрюлю. Кристина быстро подняла голову, сонно поглядела на Смолла.

― А… это ты, ― пробормотала она, потирая глаза. На лбу у нее остался красный след от руки.

― Прости, не хотел тебя будить. ― Смолл сел напротив Кристины, непринужденно спросил: ― Чего читаешь?

Кристина быстро перевернула книгу.

― Да так…

― Я вообще-то вижу сквозь предметы, ― Смолл сощурился, словно и правда пытался увидеть название книги. ― Основы… понимания… людей…

Кристина хмыкнула.

― Болван. Заранее прочитал и теперь красуешься.

― Ничего я не читал, это третий глаз, клянусь.

― Ага, конечно, ― бросила Кристина. ― И какого тогда цвета белье на мне?

― Что? Э-э, ну… ты ведь понимаешь, что я могу увидеть и то, что под бельем?

― Я готова пойти на такой риск.

― Тогда, жди, ― Смолл снова сузил глаза, поднял вверх указательный палец. ― Ты не могла бы встать, так обзор будет лучше.

― Да пожалуйста! ― Кристина встала, расправив плотно прилегающую к телу песочную рубашку с пуговицами по бокам, и выжидающе склонила голову набок. ― Ну и? Что видишь?

― Секунду. Падам-тадам-мадам! ― Смолл принялся хаотично размахивать руками. Кристина захихикала. ― Белый. Это белый цвет.

― Болван, что еще за «падам-тадам-мадам»?

― Не смейся, это могущественное заклинание, ― с наигранной сердитостью сказал Смолл. ― Так я угадал?

― Белый? Не-а, это было бы слишком просто.

― Тогда черный?

― Слишком тоскливо.

― Красный?

― Вычурно.

― Коричневый?

― Совсем бе-е, ты за кого меня принимаешь?

― Сдаюсь, ― Смолл развел руками. ― Мог бы конечно перечислить все цвета радуги, но что-то мне подсказывает, что тебе слишком нравится мучить меня, чтобы признаться, даже если я и угадаю. Так зачем тебе это книга?

Если бы Смолл мог по щелчку пальцев вернуться в прошлое, он бы не стал задавать этот вопрос. Улыбка вмиг растаяла на бледном лице, Кристина то ли расстроенно, то ли раздраженно мотнула головой и, поджав губы, ответила:

― Не важно. Просто книга, просто читаю.

― А если честно?

― Все нормально.

― Крис…

― Да почему я вообще должна тебе что-то говорить?!

― Ты и не должна, ― опешил Смолл. ― Просто я хочу помочь.

― У тебя есть, кому помогать.

― Не понимаю, ― рассердился Смолл. ― Не понимаю, как это работает. Я хочу помочь, а из меня делают виноватого.

Он вскочил, собираясь уйти. Внутри него бушевали гнев и растерянность. Что он такого сделал? Но тут Кристина его окликнула:

― Смолл, подожди… пожалуйста…

― Чего еще? ― резко спросил он.

― Давай не здесь. ― Кристина схватила книгу и засеменила вверх по лестнице. ― Там.

― А Уол?

― Он уже ушел.

Они поднялись по лестнице. Кристина отворила дверь, пропустив Смолла. Он так давно не бывал на втором этаже, что словно оказался в чужом доме. Аккуратно заправленная постель, чистые тумбочки, расположенный ровно по центру ковер. На бревенчатых стенах ― картины, изображающие женщин, мужчин и детей в разные времена, на потолке ― изящный светильник в хрустальном абажуре, а справа от окна прибито овальное зеркальце с едва заметной царапиной посередине.

Кристина предложила Смоллу сесть.

― Мило тут у вас, ― сказал Смолл, разбавляя затянувшееся молчание.

― А… да, ― рассеяно пробормотала Кристина, переплетая пальцы рук. ― Уол в последнее время не похож сам на себя.

Смолл сглотнул, подавил желание немедленно встать и уйти. Уж о чем он точно не хотел говорить, так это о Уоле. Тем более, сидя на кровати, на которой он с Кристиной…

― У нас с ним не было близости уже… уже тридцать дней, ― продолжила она, чуть смутившись. Ладно. Смолл передумал уходить. ― Он ведет себя странно, почти не ест, приходит поздно, уходит до рассвета. Мы с ним почти не разговариваем. Недавно я напомнила ему про Кайрин, сказала, что она его ждет в Аркшане, что ей тяжело жить одной. На что он ответил: «Давай позже это обсудим». А ведь он никогда не оставлял Кайрин одну так надолго...

― Шуедет говорила, что он выполняет важную роль, ― вставил Смолл.

― Настолько важную, что о ней не может знать даже жена? Я его спрашивала много раз, он отвечал, что занимается всякой ерундой. Ладно, он не хочет рассказывать, чем там занимается, с этим я смирилась, но неделю назад он отказался и от любимой еды.

― Может, у него не было аппетита?

― Я тоже так подумала, но когда зашла в тот день наверх, увидела его, уминающим, странно пахнущие котлеты. Спросила, как это понимать, он ответил: «Давай не будем ссориться».

«Попахивает изменой».

― Крис, ты не думала, что он кем-то увлекся? ― осторожно спросил Смолл.

― Думала, до позавчерашнего дня, пока не спросила, помнит ли он, как мы веселились в Аркшане на праздновании союза, и как мой отец Том сражался с ним на палках. Он ответил: «Конечно, такое не забыть», ― проговорила Кристина голосом полным отчаяния.

― А что тут такого? ― не понял Смолл.

― Да то, что союз мы праздновали в Картасе под песни Дона Томаса, а моего отца зовут не Том, а Фьюер.

― Может быть, он просто слушал тебя в пол уха?

Смолл и сам так частенько делал в разговорах с Рейной. Девушки любят говорить, но слушать их не всегда хочется. Скажешь, чтоб она замолчала ― обидится, уйдешь ― решит, что совсем тебе безразлична, вот и приходится молча кивать да поддакивать. Со временем привыкаешь, и это происходит совсем бессознательно.

Кристина между тем поджала дрожащие губы, покачала головой.

― Вчера перед сном я спросила у Уола, как скоро мы навестим его старшего брата… Он ответил: «Как только закончу здесь одно важное дело». ― Глаза Кристины наполнились слезами. ― Но у него нет старшего брата, Смолл! И никогда не было! Что-то произошло, и я боюсь оставаться с ним в одной комнате. Это уже не Уол.

― Не Уол? ― Смолл растерялся. Он никак не ожидал увидеть ее слезы. Кристина казалась ему всегда такой сильной и непоколебимой, что невозможно было представить ее плачущей, но сейчас, закрыв лицо руками, она рыдала. ― Крис, ― неуверенно пробормотал он, подвинувшись ближе к ней, ― все будет хорошо, мы что-нибудь придумаем.

― Но что?

― Я разберусь с этим, обещаю. ― Смолл решил, что немедля отыщет Уола и устроит ему взбучку. Видеть слезы Кристины для Смолла было невыносимо. Он согласился бы сейчас на что угодно, лишь бы она успокоилась, перестала страдать.

― Смолл! Смолл, ты дома? ― раздался снизу звонкий голос Рейны. ― Смолл!

«Как вовремя!»

Кристина рукавом рубашки вытерла слезы, шмыгнула и все еще дрожащими губами прошептала: «Иди». Смолл покачал головой, не мог он оставить ее одну сейчас.

Лестница скрипнула, и Кристина вскочила на ноги.

― Иди, пожалуйста, ― попросила она. ― Не хочу, чтобы кто-то видел меня такой.

― Смолл! ― позвала Рейны. Близко. Уже за дверью. ― Смолл, ты здесь?

«Да как она вообще меня учуяла?»

― Сейчас выйду, ― бросил он.

Кристина, поджав губы, глядела на него большими белыми глазами, вокруг которых пролегли красные следы. Прядь черных волос прилипла к ее мокрой щеке, нос блестел. Кристина переступила с ноги на ногу, пальцы ее рук были переплетены.

― Смолл, ― прошептала она, ― ты не мог бы сегодня ночью мне кое с чем помочь?

― Ночью? ― Смолл вскинул брови. ― Э-э… ну, да, конечно. Не вопрос.

Кристина натянула болезненную улыбку.

― Надеюсь, после этого ты меня не возненавидишь…

― Что? ― не расслышал Смолл.

― Спасибо, что починил тумбочку, ― громко ответила она. ― Иди.

Смолл отодвинул щеколду и отворил дверь. Он даже не заметил, как оказался в объятиях Рейны, как спустился по лестнице, как сел за стол и позавтракал, его мысли всецело занял только состоявшийся разговор. Правда ли что-то не так с Уолом? Как он посмел обидеть свою жену? И зачем Смолл понадобился Кристине ночью?

***

Ник крутанул запястьем ― меч описал узкую дугу ― и двумя размашистыми ударами рассек воздух. Лезвие блестело, зеркалом отражая солнечный свет. С веток на лысую макушку Ника подал снег, но Ник едва это замечал. Он глядел на приближающегося Смолла и лыбился, смакую предстоящий поединок.

― Опаздываешь, ― бросил Ник, снова крутанув запястьем. ― Я уже начал думать, что ты не придешь. У нас осталось полчаса до отправки, надо поспешить.

― Я сегодня не пойду, извини, ― сказал Смолл, растирая ладони. От вида Ника с оголенным торсом ему становилось только холоднее. Ледяной ветер залетал за шиворот, обжигал щеки, нос и уши. Смолл почти не чувствовал пальцев на ноге. Сапог без утепления не спасал, не помогал и толстый носок из овечьей шерсти. На призрачную плоть мороз не действовал совсем. И это было для Смолла, пожалуй, главной проблемой. Когда одна нога в безмятежном тепле, другая любой холод ощущает сторицей.

― Как это не пойдешь? ― Ник часто заморгал. ― Мы ведь вчера договаривались. Госпожа велела нам осмотреть земли…

― Знаю, Ник, знаю, ― нетерпеливо перебил Смолл, ― но сегодня не могу.

― Почему?

― Дела есть. Я пообещал помочь одному человеку.

― Пади твоя Рейна фокус выкинула, ― фыркнул Ник. ― Девушки… они могут запудрить нам мозги, да! Не ведись, я знаю, о чем говорю, один раз попадешься в их сети ― считай пропал. Нужно уметь отказывать.

Смолл промолчал: спорить не хотелось, а сказать правду он не мог.

― Ник, ― Смолл перешел к делу, ― знаешь, где мне найти Уола?

Ник свел светлые брови.

― А он-то тебе зачем?

― Да вот, думаю обзавестись новым партнером по утренним тренировкам с мечом…

― Ты не можешь! ― завелся Ник.

― Да и не хочу, ― успокоил его Смолл. ― Мне нужно кое-что с ним обсудить. Это важно.

Ник пожал круглыми плечами.

― Ну раз важно, ― протянул он, ― Госпожа я думаю не будет против. Он в подземелье работает.

― И чем он там занимается?

― Чем-то очень важным. Туда не каждого пускают. Ты ведь знаешь, где главный вход?

― В каждом доме есть люк…

― Так он на крайний случай, ― перебил Ник, открыто довольствуясь своим превосходством в знаниях. ― Короче, топай вдоль гостевых домиков по направлению к шатрам, там увидишь небольшой холмик с продолговатой пристройкой. Вход сторожат. Скажи, что от меня, ― Ник подмигнул, ― мигом впустят.

Двадцатью минутами позже окончательно замерзший Смолл пытался объяснить длинноволосому сторожу, кто такой Ник. Сторож мотал головой, снова и снова повторяя: «Не знаю о ком ты». На поясе у него висели два клинка: один длинный с зазубринами на лезвии, другой ― изящный и короткий, с поразительно толстой рукояткой.

«Чертов Ник, ― думал Смолл, ― всадить бы стрелу в его самодовольную морду. Ну и сторож хорош, как можно не знать Ника? Единственный лысый парень на округе, налево-направо раздает советы и безостановочно соблазняет девушек. Такого-то можно запомнить?»

― Не понимаю о ком ты, ― в трехсотый раз пробасил сторож, и Смолл топнул от досады. Окоченевшие пальцы ноги отозвались тупой болью. Он, борясь с раздражением, развернулся и зашагал прочь. Но не сделал и десяти шагов, как обернулся на скрип: продолговатая полукруглая дверь в подземелье отворилась, и в зимний лес вышел старик Сим ― точная копия Диори.

― Доложи об обстановке, ― велел Сим сторожу.

― Двое так и не вернулись, а еще к нам ломился этот, ― сторож вытянул массивную руку, будто норовя схватить Смолла с помощью телекинеза.

― Что ты здесь забыл? ― крикнул старик Смоллу. ― Г’азве не должен искать бг’ешь?

Привыкнуть к тому, что кто-то столь чужой имеет поразительно знакомое тело ― непростое дело. Смоллу потребовалось усилие, чтобы заставить язык двигаться:

― Я ищу Уола, Дио… Сим, можешь позвать его?

― Он занят, ясно? Вечег’ом вег’нется, тогда и поговог’ите, ― картаво сообщил старик и повернул лицо с впалыми щеками к сторожу. ― Нужно послать людей на их поиске, есть шанс, что они живы.

― А что случилось? ― вмешался Смолл.

― Снег выпал, вот, что случилось, ― бросил Сим, не оборачиваясь. ― Когда тебя сменят, ― обратился он снова к сторожу, ― пег’едай каг’аульным мои слова. Нельзя ждать.

― Понял, ― коротко кивнул сторож.

Сим глянул через плечо на Смолла, нахмурил единственную седую бровь и, бормоча себе под нос, скрылся за дверью. Смолл спрятал руки в карманах брюк и снова подошел к входу в подземелье. Нависшее над холмом солнце слабо согревало щеки. Сторож громко выдохнул:

― Что теперь?

― Как тебя звать? ― Смолл сделал вид, что не заметил вопроса.

― Неважно.

― Такое себе имя, ― протянул Смолл. ― Слушай, что Сим имел в виду под «снег выпал»? Как это связано с пропажами людей?

Сторож презрительно сощурил белые глаза.

― Ты надо мной издеваешься?

Очевидно, о том, что происходит зимой, должно быть известно каждому зрячему. Смолл привык к такой реакции на его вопросы, он так часто просил людей объяснить ему ту или иную особенность чужого мира, что придумал действенный способ, как остудить пыл собеседника.

― Куда там… Мне память недавно начисто отшибло. Для меня теперь все, как в первый раз. Эта Зима ― первая в моей жизни, других не помню, честное слово, так что не серчай.

Мужчина переменился в лице: презрительная усмешка сменилась любопытством.

― Обалдеть, ― сказал он. ― Тяжко тебе приходится, наверное. Как ты вообще справляешься?

― Да постепенно привыкаю ко всему. Друзья помогают. Один бы я пропал.

― Меня Янки, кстати, звать. Ты спрашивал про зиму? Так слушай. С выпадением снега Белая Смерть выходит на охоту. Каждый год одно и то же ― десятки смертей, сотни пропавших… и это только в нашем поселении.

― Каждый год пропадает десятая часть поселения? ― не поверил Смолл. ― Да даже Эты стольких не уносят!

― У нас Эты никого не уносят, ― гордо напомнил Янки. ― И нас больше. Куда больше. Не все ведь показываются, многие предпочитают жить под землей.

― «Многие»? Разве там есть, где жить?

― Так там отдельное поселение, ― объяснил мужик, кулаком почесывая красный нос. ― Небольшой подземный город.

Смолл недоверчиво поглядел на деревянную дверь за сторожем: совсем не верилось, что это проход в подземный город. Может Янки просто выдумывает? Но зачем ему это? К тому же, чем-то ведь должен там Уол заниматься, и раз это отнимает столько времени…

«Неужели и впрямь подземный город?»

Янки между тем продолжал:

― Смотри в оба, ― предупредил он. ― В поселении должно быть безопасно, но пауки порой и через забор перебираются. Держись ближе к домам, не суйся в одиночку в лес, особенно ночью. Да лучше вообще туда не суйся, опасней мразоты не найти!

― Ты сказал «пауки»? ― переспросил Смолл.

― Пауки, ― подтвердил Янки. ― В пять раз крупнее четвертышей. Они полностью белые, а потому сливаются со снегом и их не заметить. А еще Белые Смерти повсюду растягивают свою паутину ― тончайшую, почти прозрачную и страшно острую. Наступишь на нее полным весом ― не заметишь, как лишишься части ноги.

Смолл вспомнил, как встретил четвертыша, это произошло в тот день, когда он спустился с плато Оустрейс, спеша найти команду Ганса. Зверек размером с детенышатуманного хищника, внешне напоминал фиолетовую обезьянку, набросок который Смолл как-то видел в одной из прочитанных книг, только у нее вместо двух ручонок были четыре. Если Белая Смерть в пять раз больше этого малыша и пускает паутину, способную разрезать человеческую плоть... Смолл почувствовал, как по спине пробежал холодок, совсем не связанный с морозом.

― Самое страшное наступить на сугроб, под которым натянута паутина, ― сказал Янки и коснулся рукоятки длинного меча. ― Советую и тебе обзавестись таким, зазубринами проще подцепить невидимую глазу паутину. А еще носи сапоги с чугунной подошвой.

― И как с ними бороться, с пауками?

― Избегать, ― ответил сторож. ― Их толстое брюхо и спину мечом не пробить. Лапы выдерживают остроту паутины, а потому входят в нашу плоть, будто… ― Янки призадумался, подбирая подходящее сравнение, ― …будто в сугроб. Только что выпавший сугроб, ― добавил он, ухмыльнувшись.

Смолл поглядел себе под ноги.

«Безумие, ― подумал он. ― Простой сугроб может таить в себе такую опасность. А ведь вчера вечером я преспокойно топал по снегу; хорошо, что я узнал это прежде, чем лишился бы второй ноги».

― Повторюсь: главное не суйся в лес, ― сказал Янки. ― Здесь, даже наступи ты на проклятую паутину, всегда подоспеет помощь, и ты успеешь залечить рану.

Это совсем не успокоило Смолла. Может зрячие и могут не волноваться, у них глубокие раны затягиваются быстрее, чем у него простые царапины, но Смолл такой роскоши лишен. Теперь ему буквально придется контролировать каждый свой шаг.

«Прекрасно, черт возьми!»

Они еще немного поговорили с Янки: тот рассказал про семью, про жизнь в Охаве ― крупнейшем городе зрячих, про то, как переехал сюда, потому что хотел обойти запрет на деторождение. Вконец замерзший, Смолл сослался на дела и, попрощавшись со сторожем, поспешил домой.

В пороге вместо Рейны его встретила Шуедет. Смолл быстро скинул сапог, вихрем пронесся мимо Госпожи на кухню, где сел на дощатый пол возле печи, сложив ноги лодочкой. Жар волной обжег Смолла, он вытянул руки и блаженно вздохнул.

― Как хорошо, ― проворковал он, пару раз шмыгнув носом.

― Ник сказал, ты отказался сегодня идти, ― ровным голосом сообщила Шуедет, скрестив руки позади Смолла. ― Ты таким образом показываешь характер? Хочешь, чтобы остальные поставили под сомнение мой авторитет?

Смолл нахмурился. О таком он и не думал.

― Нет. Зачем мне это?

― Тогда в чем дело?

― Это личное, ― отозвался Смолл, с удивлением обнаружив, что медленно согревающиеся пальцы на руках и ноге неприятно заныли. ― Я думаю, что имею право устроить себе один выходной.

― Конечно, ― согласилась Шуедет. ― Подумаешь, пятно вырастет на сотню шагов…

Смолл резко обернулся.

― Ты же хотела держать это втайне.

― В доме только мы с тобой.

«Если так…» ― подумал Смолл. Давно у него не было возможности переговорить с ней с глазу на глаз.

― Почему ты до сих пор не сказала мне, где эпицентр пятна? Больше сорока дней прошло, но я на горизонте и намека не вижу на долбанное розоватое мерцание. Может это все большая игра? И ты…

― Обманываю? ― оскорбилась она. ― Какой в этом смысл, Смолл? Твой мир бесполезен для нас, чтобы к нему привыкнуть, придется многим пожертвовать. Будь у нас хоть один шанс остаться тут и выжить, мы бы никогда не покинули этого места, как и ты никогда бы добровольно не полез в брешь, ведущую к нам.

― Тогда почему? Почему не говоришь, где оно?

― Всему свое время.

«Засунь это «всему свое время» в свою милую задницу».

― Ты хочешь, чтобы я тебе доверял, но не даешь мне поводов, ― сказал Смолл.

― Всему свое время, ― терпеливо повторила Шуедет и протянула ему кинжал. ― Это тебе.

― Зачем?

― По легенде этот кинжал принадлежал нашему королю, он помогал ему в поисках брешей и становился надежной защитой от врагов. Он выплавлен из трех сплавов: черной стали, красного титана и серебра. Никогда не заржавеет, никогда не затупиться, никогда не подведет.

Смолл взял кинжал. На белой костяной рукоятке была вытеснена черная буква «Х», которую с успехом путали с обычным крестом. Смолл вытащил клинок из ножен: плоскость лезвия черная, как ночь, острие ― красное, точно покрытое засохшей кровью. Увесистый, приятный кинжал. Хорошее оружие.

Смолл вернул кинжал в ножны и кивнул Шуедет в знак, что принимает дар. Сталь остудила его пыл, он больше не хотел рвать и метать.

― Это правда, что под землей находится целый город? ― спросил он.

― Кто тебе это сказал?

― Янки, сторож перед входом в подземелье.

Шуедет вздохнула и легонько покачала головой, как если бы упрекала кого-то на расстояние. Смолл видел, как затрепыхались крылья ее ровного носа.

― Что ты там забыл?

― Искал Уола, нужно было с ним переговорить, но меня не впустили. ― Смолл скользнул взглядом по расстегнутой белесой шубе Шуедет. Под шубой виднелась тонкая, телесного цвета кофта. Госпожа сцепила светлые волосы заколкой, украшенной переливающимися камнями, на ее шеи висел опаловый медальон. Смолл почему-то вспомнил, как они вместе проходили через брешь в пруду, тогда Шуедет была нагой, и поймал себя на мысли, что произойди это сейчас, он бы, наверное, не упустил такой шанс.

Она была хороша, хоть порой и злила Смолла.

Шуедет между тем подошла ближе к печи.

― И правильно сделали, ― прямо ответила она. ― Тебе там нечего делать.

― Да и не больно хотелось, ― Смолл попытался придать голосу непринужденность. ― И все же, чем Уол там занимается? Копает? Убирает? Готовит? Мастерит?

― Все сразу. Он чрезвычайно талантлив.

Смолл никогда не замечал за Уолом особого таланта, но кивнул и потянул: «А-а».

― Ты продвинулся в управление туманом?

«Спроси о чем-нибудь другом».

― Пожалуй, это не мое, ― хмыкнул Смолл и отвернулся. Снова засосало под ложечкой. Мысль о том, что он слабее других терзала его, но показывать этого, тем более Госпоже, он не собирался. Смолл поспешил сменить тему разговора: ― Почему ты не состоишь ни с кем в союзе?

Шуедет вскинула брови, ели заметно улыбнулась.

― Неожиданный вопрос… Мне это ни к чему. Отношения обременяют.

― Мнение одинокого, замкнутого в себе человека, ― заключил Смолл. Он знал, что в покои Госпожи регулярно наведываются мужчины, ― без сомнений, не для того, чтобы чай пить ― но считал, что женщине необходима другая поддержка.

― Не говори того, чего не знаешь, ― она повысила голос. ― У каждого есть своя история, и мою тебе узнать не суждено.

― Жить прошлым, это значит отказываться от будущего, ― назидательно произнес он. Ему доставляло особое удовольствие поучать Шуедет. Пусть и без ее согласия, но все-таки поучать.

― Скажи мне это снова, когда сам перестанешь цепляться за Фондорию.

― Справедливо, ― согласился Смолл.

― Завтра, через час после рассвета у выхода из поселения. Не опаздывай. ― Шуедет круто развернулась и, стуча железными каблуками белых сапог по дереву, уверенной поступью зашагала прочь.

― Будто Ник позволит мне опоздать, ― пробормотал Смолл в пустоту.

***

Ночь стремительно приближалась; солнце зашло, улицы опустели, и гостевые домики заполнились зеленоватым светом нефелиров. Смолл расхаживал взад-вперед по кухне, он не мог найти себе места от беспокойства. Кристина так и не вернулась.

― Смолл, тебе налить супа? ― спросила Рейна, помешивая содержимое большого котелка. Ее русые волосы, аккуратно сложенные в косу, легонько раскачивались в такт бедрам: она пританцовывала.

Смолл помотал головой и прильнул к окошку. Стекла отражали свет камней, почти невозможно было разглядеть, что за ними. К тому же от горячего дыхания Смолла и пара из котелка окошко запотело. Он торопливо потер стекло рукой, вырисовывая амбразуру для глаз.

«Где же ты?» ― подумал он.

― Перестань изводить себя, ― сказала Рейна. ― Она взрослый человек и знает, что делает.

― Белая Смерть вышел на охоту…

― Она не настолько глупа, чтобы соваться в лес.

― Кристина не сказала тебе куда идет? ― в который раз спросил Смолл, потирая волосы на затылке. В черной бородке у него застрял кусочек съеденного на обед мяса. ― Хоть что-нибудь… Постарайся вспомнить…

― Она вообще со мной не говорит! ― резко отозвалась Рейна и перестала пританцовывать. ― Как будто вообще меня не замечает. Все с ней будет хорошо. До наступления ночи вернется.

Смолл не разделял уверенность Рейны. Кристина с утра была подавлена и напугана. И еще эта ее странная просьба. Смолл весь день не переставал гадать: зачем он понадобился Кристине ночью? Она никогда ни о чем его не просила, даже по мелочам. Несколько дней назад он предложил ей помочь перенести дрова. Подумаешь, любезное предложение. Но она отмахнулась с видом глубокого оскорбления. С тех пор, как Рейна переселилась к ним, Кристина ходила сама не своя. Смолл долгое время в глубине души надеялся, что тут замешана ревность, но утренний разговор развеял все сомнения. Кристина думала лишь о Уоле. И кто знает, куда ее могут завести ее же думы?

За окном промелькнула тень, и у Смолла екнуло в груди.

«Кристина?» ― подумал он и стремительно, но стараясь не выдавать терзающего его беспокойства, зашагал по коридору. Остановился в прихожей и прислушался. Сердце стучало, словно после бега, за дверью слышались удары подошв по крыльцу: кто-то отряхивал сапоги от снега.

Смолл мысленно перебирал подходящие фразы приветствия, одновременно заглушая голос в голове, убеждающий его отчитать Кристину за легкомыслие. Гулять ночью одной, когда Белая Смерть вышел на охоту, ― безумие.

Стук подошв по крыльцу прекратился. Смолл встал боком, сделав вид, будто направляется в комнату, и затаил дыхание, повторяя про себя выбранные слова: «А ты я гляжу, загулялась. Знаешь ведь, что пауки на охоту вышли, зачем рискуешь?»

Дверь со скрипом отворилась, но Смолл не проронил ни слова. В дом зашел Уол в черном пальто с небольшим рюкзачком за спиной.

― А Смолл, ― поздоровался он и наклонился, стянуть сапоги. Его короткое пальто задралось, и Смолл увидел на пояснице молочный след от шрама. ― Сим сказал, ты хотел меня видеть. В чем дело?

― Где Кристина? ― тихо спросил Смолл. ― Она еще утром ушла.

― Ее сегодня не будет, ― отозвался Уол. ― Так о чем ты хотел поговорить?

― Как не будет? Куда она пошла?

― В лес. У нее есть одно дело.

Смолл опешил: Кристина ушла в лес, а Уол так просто об этом говорит!

― Так о чем ты хотел меня спросить?

― Кристине нельзя в лес! Никому нельзя! Ведь Белая Смерть…

― Ей можно, ― нетерпеливо перебил Уол и выжидающе уставился на собеседника: ― Что ты хотел…

― Что у нее там за дело? ― не унимался Смолл.

― Тебя это не касается! ― раздраженно воскликнул Уол. ― Если ты только это хотел обсудить, мы закончили. Я пойду поем и спать.

Смолл от негодования стиснул зубы. Кристина там одна в лесу, а этот упырь хочет поесть и лечь спать! Смолл подшагнул к Уолу, изо всех сил сдерживая желание заехать ему по лицу, и тихо, раздельно повторил:

― Какие. У нее. Могут. Быть. Дела. Ночью. В лесу.

Муж Кристины решительно шагнул вперед:

― Отойди! ― предупредил он.

Смолл обещал Кристине разобраться, действительно ли с Уолом что-то не так, и громко выкрикнул:

― А то ударишь меня, как в тот раз ударил брата?

― У меня нет брата, ― жестко ответил Уол, приближая свое лицо вплотную к лицу Смолла. ― И никогда не было. Нельзя доверять всему, что говорят девушки, ― добавил он и обогнул застывшего Смолла.

― Что ты хочешь этим сказать?

― А разве непонятно? ― огрызнулся Уол, не оборачиваясь. ― У тебя еще есть два часа, чтобы попасть в лес. Хочешь ответов ― ищи огонь.

― Каких ответов? Какой огонь?

Уол, не ответив, завернул за угол; по удаляющемуся скрипу лестницы Смолл понял, что он поднимается к себе наверх.

В проходе появилась недовольная Рейна.

― Что случилось? Почему вы кричали?

Смолл понуро опустил голову, чувствуя странную пустоту внутри. Выходит, Кристина его обманула? Это Уол имел в виду? Но зачем? Зачем ей было придумывать ту нелепицу про то, что ее мужа словно подменили, и приводить в пример его псевдоответы про несуществующего брата? Ведь Смолл только что выяснил, что все это вранье. Нет никакого брата, и вряд ли Уол когда-то мог ответить иначе.

― Что случилось? ― повторила Рейна настойчивее.

Смолл ее не слышал.

«На что она рассчитывала? ― думал он. ― Какой в этом смысл? Она ведь понимала, что придя к Уолу, я узнаю правду. Зачем она попросила меня о помощи? Это все игра? Она это сделала от скуки? Но тогда… почему она сейчас в лесу? Это же глупо. Бессмысленно».

Смолл вспомнил, как была напугана Кристина утром, как дрожали ее тонкие губы, как по бледным щечкам катились слезы, и каким взволнованным голосом она просила его о помощи. Это не могла быть игра. Люди не способны настолько управлять своими эмоциями.

― Эй, ты меня слышишь?!

Плечо Смолла стиснула мягкая рука Рейны.

― Да, ― неуверенно ответил Смолл, уже зная, что должен сделать. ― У меня голова кружится, пойду подышу что ли немного.

― Тогда я с тобой, ― заявила Рейна.

― Ладно, ― согласился Смолл, натянув улыбку. ― Оденься только сначала, так я тебя точно не пущу.

― Я мигом, ― бросила Рейна.

Едва она скрылась в спальне, как Смолл сунул ногу в сапог, наспех застегнул его, схватил куртку, тихо отворил дверь и вылетел на снежную улицу.

― Прости, ― прошептал он в мороз и понесся по окутанной зеленоватым полумраком, истоптанной дорожке вдоль гостевых домиков.

Остановился он ― мокрый и запыхавшийся ― в сотне шагов от выхода из поселения. Сердце билось у самого горла, неясные огни перед глазами подрагивали, а ледяной ветер казался неожиданно приятным. Смолл надел брезентовую куртку, вытряхнул снег из сапога и прокашлялся. В горле у него пересохло, а из носа безостановочно текло.

Смолл минуту постоял, отдышался и пошел дальше. Он слышал, как хрустит снег под ногами, и видел впереди у ворот четыре освещенные оранжевыми факелами фигуры: три высоких худых и одну низенькую, но коренастую. Смолл приподнял плечи и опустил подбородок, укрыв шею от ветра под воротником куртки, а замерзшие за время бега руки спрятал в теплых карманах брюк.

В голову лезли ненужные мысли: Кристину непременно пожирал Белая Смерть. Он сам того не желая представлял разделенное надвое туловище девушки, и сердце у него, словно сжимала невидимая рука. Она одна с самого утра в лесу, а там повсюду пауки и их острая паутина. Больше всего на свете Смолл боялся опоздать. И плевать ему сейчас было на то, что Кристина его обманула.

«Сначала приведу ее домой, ― думал он, ― а после уже буду ругать».

Коренастая фигура с факелом в руке отделилась от остальных и засеменила навстречу Смоллу. Их разделяли шагов двадцать, когда он узнал Неферет.

― Смолл, ― непривычно низким для девушек голосом поприветствовала она. ― Ночного похода сегодня нет в расписании.

― Знаю, ― отозвался Смолл, ― но я только что был у Госпожи, она велела снарядить меня и отпустить. Нужно проверить догадку: возможно паутина Белой Смерти поможет найти брешь.

― Да? И как же? ― недоверчиво спросила Неферет.

Смолл поднес руки к факелу, что она держала: огонь приятно обжег ладони. Он понимал, что если Неферет сочтет аргумент неубедительным, то его ни за что не выпустят. И тогда Кристину… Нет, он этого не допустит!

― Вообще-то Госпожа просила пока никому об этом не рассказывать, ― Смолл закинул удочку. ― Это тайна.

― Говори, мне можно знать! ― нетерпеливо потребовала она.

― Ну… вообще-то, я не должен… ― Смолл сделал вид, что выбор дался непросто. ― Ладно. Пообещай только, что те трое ничего не узнают.

― Мне Госпожа постоянно доверяет секреты, ― оскорбилась Неферет и все же добавила: ― Обещаю. Выкладывай.

― Мы с Госпожой думаем, что брешь будет влиять на цвет паутины.

― И все? И почему это нельзя проверить утром?

― Ты так и не поняла? ― наигранно удивился Смолл. ― Чаще всего поиски брешей проводятся утром или днем, то есть когда светло. А что, если мы не можем найти нужную нам брешь, только потому, что в свете это сделать просто невозможно? И как, думаешь, природная аномалия может повлиять на невидимую паутину?

Смолл заметил, как легкий черный пушок над уголками губ Неферет пополз вверх.

― Она станет видимой.

― А чтобы она стала видимой в темноте, она должна…

― …начать светиться, ― подхватила Неферет с ликующей ухмылкой. ― Госпожа как всегда из ничего выхватывает потрясающие идеи. Так что тебе нужно с собой?

― Как обычно, ― ответил Смолл.

Сборы всего необходимого заняли долгие пятнадцать минут. Смолл стоял с факелом в руке на деревянной возвышенности, построенной у ворот, и грелся, беспокойно поглядывая вдаль на освещенную нефелирами дорожку ― зеленую точку ― между гостевыми домами. Сердце у него колотилось, словно зверь в клетке. В любую секунду сюда могла примчаться Рейна и сказать, что Госпожа никуда его не посылала, и тогда Кристина останется в лесу совсем одна.

Смолл не смотрел в темень за частоколом: боялся, что заметит паука и струсит. Янки ведь говорил, что ни один человек в здравом уме не сунется в лес даже днем. Что тут говорить про ночь. На каждом шагу невидимая глазу паутина, способная разрезать плоть, а ее создатели ― незаметные в снегу и неуязвимые для клинков ― только и ждут возможности сожрать тебя.

Неферет притащила Смоллу колчан со стрелами, лук, вырезанный из странствующего дерева, рюкзачок с провизией, утепленные перчатки, два клинка: короткий с увесистой рукояткой Смолл вернул, показав подарок Госпожи, а длинный с зазубринами на лезвие с удовольствием принял. Он ему пригодится. Легче будет подцепить паутину. Последней вещью, которую вручала Неферет Смоллу, был сапог.

― А это-то зачем? ― спросил он, приподняв его. ― Какой тяжелый…

― Так без него тебя из поселения не выпустят, ― ответила Неферет. ― Наступишь еще на радость Лелеушу на паутину и лишишься второй ноги. Тебе это нужно?

Смолл покачал головой и перевернул сапог: подошва была отлита из чугуна. Тут он вспомнил, что Янки уже говорил ему что-то про железную подошву. Ладно. Выбора нет. Нужно, так нужно.

― Проверь, твой размер? Я на глаз выбирала.

― В самый раз, ― произнес Смолл, надев сапог. Он приподнял ногу и тотчас опустил, пожав плечами. ― Тяжелый зараза. Но раз это убережет мою ногу… Спасибо.

Неферет коротко кивнула и сцепила руки за спиной. На миг Смоллу в голову пришла мысль ― позвать девушку с собой. Он мог бы сказать, что ему нужна помощь или что Госпожа просила взять с собой напарника. Смолл не сомневался, что Неферет согласится. Ее и упрашивать не придется. Вдвоем они куда быстрее справятся: отыщут Кристину и… Смолл не знал, что будет дальше. Уол бросил, что в лесу он найдет ответы на все вопросы. Но хочет ли Смолл делиться с кем-то этими ответами? Ведь Уол почему-то не раскрыл все карты. Что если Смолл должен узнать что-то страшное?

«Чтобы меня там не ожидало, я пойду на это один».

― Чего ты так смотришь? ― спросила Неферет, вздернув круглый подбородок.

― Дашь пару советов, как быть с пауками?

― Пару советов?.. С пауками?..

Смолл сразу понял, что прокололся. Какой безумец полезет в лес, когда ни черта не знает о том, как там выжить? Кроме Шуедет, Ника и Кристины с Уолом никто и не догадывался о том, что Смолл из другого мира.

― Г-госпожа ведь тебе доверяет, ― срывающимся от волнения голосом сказал он. ― Уверен, она часто делиться с тобой своей… своей мудростью. И опыта я вижу тебе не занимать. Всем известно, как быть с пауками, но мне кажется, что ты знаешь гораздо больше остальных.

Неферет ухмыльнулась.

― Пожалуй, ты прав, ― ухмыльнулась она. ― Госпожа много мне всего рассказывает. О пауках мы с ней не часто говорили, но кое-что я знаю. Помимо того, что их паутина слегка поблескивает в свете нефелиров, камни ведь эти мы добыли ради борьбы с Белой Смертью, пауки еще издают странный звук. ― Она трижды цокнула. ― Похож на этот, только раз в пять тише. А еще, несмотря на свою окраску, они предпочитают нападать с воздуха. Встретить их в снегу почти невозможно, они прячутся на деревьях, и их мерзкие лапы карябают кору.

― Значит, главное слушать? ― заключил Смолл, подумав: «Пронесло».

― Да, в основном, ― подтвердила Неферет. ― А еще доверься своим инстинктам. Ник говорил, ты чувствуешь ветер смерти.

― Он так говорил? ― удивился Смолл.

― Да. Ник о тебе хорошего мнения. Говорит, ты превосходный мечник.

― Ну да, ― буркнул Смолл, решив, что над ним насмехаются. ― Я всего дважды его победил.

Густые брови Неферет полезли на лоб.

― Ты его победил?

― Всего два раза, ― сухо повторил он.

― Всего? Да он лучший мечник в поселении! Если ты…

― Мне пора, Неферет, ― прервал Смолл. ― Госпожа просила отправиться немедленно, а я тут заболтался.

― Скоро вернешься?

― Как только, так сразу.

Смолл затянул лямки рюкзака, надел перчатки, пристегнул ремень с ножнами к поясу, левой рукой взялся за железный ободок поразительно яркого светильника, а правой ухватился за увесистую рукоятку длинного меча с зазубринами и зашагал вниз по лестнице. Как он не старался ступать мягко, соприкосновение дерева с чугунной подошвой сапога сопровождалось гулким стуком.

Короткие ноги не помешали Неферет спуститься первой; она подбежала к долговязому мужику в безрукавке, утепленной бобровым мехом, и велела открывать ворота. Тот сперва запрокинул голову и громко свистнул, подав команду смотрителям, стоявшим на верхушках сосен, а уже после принялся выполнять приказ. Он подозвал к себе такого же долговязого мужика, как и сам он, и они вдвоем налегли на деревянные ворота.

Смолл видел, как тяжело им приходится. Очевидно, мешал выпавший снег. Но вскоре мужикам ― красным и кряхтящим ― все же удалось приоткрыть ворота. Они расступились, пропуская Смолла со словами: «Дальше не идет».

― Вот же! Даже с этим нормально сладить не могут! ― проворчала Неферет, погрозив им похожим на картофелину кулаком.

Смолл сощурил глаза, вглядываясь в образовавшуюся перед ним щель ― черноту, приправленную слабой белизной снега. Последний раз так страшно ему было в тот день, когда он прыгал с цветка в туман, спеша помочь оставшимся на земле старикам. Тогда он не знал, что его ждет, сейчас ― знает, но оттого страшиться, наверное, только больше.

― Страшно, да? ― спросила Неферет, словно прочитав его мысли.

Смолл промолчал.

― Мне бы тоже было бы страшно, ― призналась она. ― Глупо не боятся того, что может тебя убить. Знаешь, как победить страх? ― Поскольку Смолл не откликнулся, она решила, что не знает: ― Его нужно запугать.

― В смысле «запугать страх»?

― Например, сейчас ты должен отправиться в лес. Ты боишься смерти, боишься пауков, это очевидно, но есть что-то, чего ты боишься сильнее.

― Да ну? ― вяло поинтересовался Смолл.

― Ты гораздо сильнее боишься разочаровать Госпожу, ― совершенно серьезно проговорила Неферет. ― Я ведь права?

Смолл едва не сдержал смешок. Уж чего он только не страшился в своей жизни, но чтобы бояться разочаровать Шуедет и так сильно бояться. Это уж чересчур.

― Вне всяких сомнений, ― между тем подтвердил он.

― Ну вот, стало ведь не так страшно?

― Не так.

Смолл вытянул руку со светильником вперед и, аккуратно ступая, вышел за ворота. Больше терять времени он не мог. В чем-то Неферет все же была права. Где-то в темном лесу бродит Кристина, и ее Смолл боится потерять сильнее, чем встретить каких-то пауков.

― Пусть Тедеуш убережет тебя от Белой Смерти и осветит дорогу домой, ― пожелала Неферет, как требовал того обычай.

― И да встретимся мы вновь, ― привычно отозвался Смолл.

― И да встретимся мы вновь, ― хором вторили ему голоса Неферет и долговязых мужиков.

Ворота за спиной с глухим стуком затворили; он остался наедине со снежным лесом и со скрывающимися в тени пауками с их невидимой паутиной. Ему вспомнились слова Уола: «Хочешь ответов ― иди на огонь», и он огляделся. За голой поляной перед ним раскинулись заснеженные холмы и овраги, усеянные купами мрачных деревьев и сосен, а вдалеке виднелась освещенная полной луной верхушка Косой горы.

«Никакого огня», ― вздохнул Смолл и опустил голову. Тонкий слой снега под ногами был испещрен следами, ведущими в разные стороны. Смолл присел на корточки, внимательно рассматривая отпечатки подошв: два парных четких следа под стать его размеру ноги вели на запад, вдоль частокола, а следы поменьше, засыпанные снегом, несомненно, женские ― на северо-восток.

― Кристина, ― прошептал он и двинулся по ее следам, беспрестанно рассекая мечом воздух.

Паутину Смолл заметил лишь, когда пересек поляну и углубился в чащобу. Среди бесчисленных колючих кустов шерпшрешеника и ив поблескивали в зеленоватом свете, словно шелковые нити, сети Белой Смерти. Смолл тотчас замер и прислушался. Пугающее завывания ветра пробирало до мурашек, удаленное уханье совы напоминало крики отчаяние, а рокот ворон казался потусторонним голосом леса. Из носа по бородке текли сопли, но Смолл не двигался, ― уверенный, что любое движение привлечет внимание прячущегося в тени паука.

Удары сердца сотрясали грудь. Смолла не покидало чувство, что на него смотрят чьи-то невидимые глаза. Тени от кустов шевелились точно паучьи лапы, а ветви ивы колыхались подобно щупальцам осьминога.

«Кристина, где-то там одна», ― мысленно напомнил себе Смолл и занес клинок.

Паутина рубилась с легким звяканьем. Смолл осторожно шагал вперед, осознавая, что после Кристины (он уверял себя, что следы принадлежат именно ей) тут побывал Белая Смерть. Кристина ведь не смогла бы миновать узорчатые сети паука, не разрубив их.

Смолл продрался сквозь чащобу и вышел на тропинку. Из-под облаков выплыла луна, осветив вереницу следов. Он зашагал смелее. По обе стороны от дорожки росли кусты, но не настолько густые, чтобы скрыть приближающегося паука. Уханье совы становилось все громче. Тропинка плавно свернула влево и сузилась, Смолл пронесся мимо десятка стволов сосен, разрубив преграждающую путь паутину, и двинулся вверх по холму.

Чугунная подошва скользила, но Смолл держался за счет призрачной ноги. Она, словно прилипала к снегу, когда он опускал стопу, но тотчас отрывалась, когда ему нужно было сделать следующий шаг. Взобравшись по холму, Смолл от отчаяния ударил мечом по стволу дуба. Отпечатки подошв Кристины терялись в бесчисленных следах копыт туманных оленей.

Смолл сел на корточки, мысленно проклиная рогатых созданий за то, что те вообще появились на свет. Он зашел так далеко и проиграет по такой глупости? Олени не просто проскакали по холму, они словно тут нарочно остановились и стали играть в догонялки. Смолл попытался восстановить следы Кристины. Как-то отец учил его выслеживанию, они тогда охотились на секача и потеряли его след.

«Определи приблизительный вес своей добычи, ― повторял про себя Смолл, сохранившиеся в памяти слова отца. ― Найди любой другой след, знакомый тебе. След более тяжелого зверья будет глубже…»

Смолл прислонил щеку к обжигающему снегу и тут же выпрямился, осознав бесполезность затеи. Все следы примерно одинаковой глубины и принадлежат они оленям! Шмыгнув носом, он упрямо поплелся дальше. Плевать на следы! Он и так ее отыщет.

Под ногой что-то звякнуло и со страшным звоном лопнуло. С ветки дуба с уханьем вспорхнула сова и унеслась прочь. Завывание ветра будто бы усилилось. Смолл опустил голову и увидел поблескивающую в зеленоватом свете на снегу ― палец в толщине ― паутину. Раздражение Смолла улетучилось бесследно.

Столь плотная сеть Белой Смерти могла говорить лишь об одном: о ловушке.

Смолл поднял клинок, замер и напряг слух. Сверху и справа послышалось цоканье. Он резко обернулся на звук и занес меч, но ужасающее цоканье теперь раздалось слева… затем справа… Смолл дергался на звуки, пока дока до него не дошло, что он окружен. Тогда он бросил светильник на землю, воткнул лезвие в снег и схватил лук. «Брюхо Белой Смерти мечом не пробить, ― вспомнил Смолл слова Янки. ― Но, быть может, если попасть в рот…»

Краем глаза Смолл заметил движение сбоку и, развернувшись, пустил стрелу. Нагая Кристина, вскрикнув, схватилась за плечо и подбежала к нему.

― Что ты здесь делаешь? ― закричала она, легко обламывая стрелу.

― Крис… ― Лук выпал из дрожащих рук Смолла. ― Крис, прости…

― Уже неважно! ― бросила Кристина, поглядев на небо. ― Отойди от меня. Живо!

Смолл, совершенно сбитый с толку, не шелохнулся.

«Почему она здесь? И почему она голая?»

― Кри… ― недоговорил Смолл, крик вырвался из его горла. Сзади в него что-то влетело, сбив на землю, а спину пронзила жгучая боль. Он услышал цоканье жвал над ухом и завопил, пытаясь вытащить кинжал из ножен.

― Смолл! ― закричала Кристина и в ловком прыжке снесла со спины Смолла паука. ― А-а-а!

― Нет! ― заорал Смолл.

Он вскочил на ноги и бросился к ней на выручку. Она отчаянно боролась с Белой Смертью. Жвала паука впились в кровоточащее плечо, но Кристина продолжала бесполезные попытки проткнуть мечом белое брюхо. Смолл ринулся на восьмилапого, стремясь снести гадину в сторону, но Кристина исхитрилась вывернуться и ногой отбросила Смолла назад, неистово завопив: «Умоляю, не подходи».

Мимо Смолла, цокая, бежали пауки. Один за другим они бросались на Кристину, и их мерзкие жвала вонзались в бледную плоть. Смолл кричал, пытаясь проложить дорогу к девушке, колошматил жесткие брюха кулаком и безудержно тыкал кинжалом, он даже порезал себя, надеясь так отвлечь тварей, но те продолжили разрывать Кристину. Слезы текли по его замерзшим щекам, горло раздирала боль, но он и не думал сдаваться.

«Зрячие излечат любые раны, главное ее спасти».

Внезапно холодный белый лунный свет сменился теплым оранжевым светом. Кристина, вся в жутких ранах, тут же перестала кричать ― от нее пошел черный дым. Смолл уловил тошнотворный запах горящей плоти, и в то же мгновение пауки с визгом попрыгали в стороны. Изуродованное тело Кристины вспыхнуло ярким пламенем, осветив весь холм.

Смолл упал на колени, ошарашенно наблюдая за тем, как в огне образуется кокон, и как из кокона с жутким хлопком появляются громадные крылья. Белые Смерти, подняв передние лапы, яростно клацали жвалами, кружа вокруг, но, не решаясь приблизиться. Так же быстро, как и вспыхнуло, пламя потухло, и Смолл услышал знакомый рев.

Кокон треснул, точно скорлупа, и в воздух взмыл феникс.

Пауки разом опустили передние лапы и развернулись к Смоллу. Тот ― остолбенелый ― глядел на место, где минутой раньше лежала Кристина, а теперь дымились серые куски кокона, и не понимал, что творится. Происходящее казалось ему дурным сном. Он севшим до хрипоты голосом бормотал себе под нос:

― Пауки не должны сжигать… пауки не должны сжигать…

Ближний Белая Смерть незаметно подполз к нему со спины и уже опустил острые лапы, собираясь прыгнуть, но стрелой спикировавший феникс клювом разорвал паука напополам и, расправив широченные крылья, приземлился, пернатым щитом закрыв Смолла.

Пауки, неистово визжа, искусно окружали феникса. Сдаваться так просто они явно не собирались. Медленно перебирая точечными лапами, Белые Смерти перестраивались в двойное кольцо. С сосен спускались все новые и новые особи и присоединялись к паучьим товарищам.

Смолла била крупная дрожь, но он заставил себя встать. Зубами стянул перчатки. Поднял с земли обжигающий ладони лук. От шума вокруг у него раскалывалась голова. Он видел, как спереди феникс когтистой лапой сграбастал труп паука и метнул его сородичам, угрожающе заревев, и как Белые Смерти ответили на эту выходку оглушающим визгом.

Смолл натянул режущую окоченевшие пальцы тетиву. В свете огненной луны спины пауков казались ему мраморными. Он пустил стрелу, целясь в отвратительную морду Белой Смерти, и не попал: острие отскочило от брюха. Но неудавшаяся попытка не на шутку разозлила пауков.

Образовавшиеся вокруг Смолла с фениксом кольца начали сужаться.

Феникс выбросился вперед и клювом раскромсал пятерых пауков, а Смолл пустил три стрелы, одна из которых, наконец, попала в пасть твари, и та упала замертво. Три Белые Смерти разом прыгнули на Смолла, но пернатое крыло снесло их прежде, чем они успели бы воспользоваться жвалами. Новую волну атаки он бы никак не отразил, но феникс, взревев, развернулся и укрыл его своим телом.

Пауки всем скопом налетели на защищающее Смолла создание, и оно застыло.

Находясь под неподвижным пернатым щитом, Смолл решил, что феникс помер, не выдержал бесконечных укусов, но потом когтистая лапа больно сжала его ребра, и он вскрикнул.

Птица не сдалась.

Птеракс, как называли их в Оустрейсе, на секунду сверкнул синеватым пламенем, Белые Смерти посыпались на землю, и взмыл воздух, острым клювом разорвав преграждающую подъем паутину. К спине феникса прицепились пауки, но громадная птица, как не пыталась, не могла дотянуться до них свободной лапой и клювом.

Смолл, корчившийся от боли в ребрах, глядел, как они проносятся мимо верхушек сосен, как возвышаются над мрачным лесом и как удаляются от места, где сгорела Кристина. От обжигающих лицо порывов ветра слезились глаза, руки, намертво прижатые к туловищу древком лука, била судорога, а ноги болтыхались, точно плавники. Смолл чувствовал себя опустошенным и раздавленным. Он пришел в лес за ответами, а в итоге погибла Кристина. Погибла, спасая его.

Недалеко впереди зазеленели огоньки поселения Шуедет. Феникс пошел на спуск, и у Смолла заложило уши. Они приземлись в сорока шагах от дубового частокола, и лапатотчас разжалась. Смолл упал в сугроб, жадно хватая ртом воздух. Феникс с гулким ударом рухнул следом, смахнув с пернатой спины пауков. Те, визжа, уносились прочь.

Смолл отполз от феникса, ожидая, что тот улетит, но этого не произошло. Громадная птичья морда с хохолком повернулась к Смоллу и кивнула, широко открыв клюв. Смолл аккуратно поднялся на ноги, заведомо выбросив лук и выставив перед собой пустые дрожащие руки. И попятился.

― Не надо, ― еле слышно прошептал он.

Феникс наклонил голову и клювом подтолкнул к Смоллу лук, затем вновь кивнул и широко открыл пасть.

― Чего ты от меня хочешь? ― пробормотал Смолл, пятясь и одновременно поглядывая на ворота. «Успею ли я убежать?» ― думал он.

Феникс мотнул головой, лег в снег и, приподняв лапу, указал на лук, после чего кивнул и широко открыл клюв. Выглядело это до безумия нелепо.

Смолл удивленно моргнул.

― Ты мне хочешь что-то сказать?

Феникс кивнул, снова лапой указал на лук и открыл пасть.

― Лук в пасть? ― попытался понять Смолл. У него голова шла кругом. ― Ты хочешь, чтобы я выстрелил?

Птичья морда закивала.

― Не буду, ― пробормотал пораженный Смолл. Слова резали горло. ― Даже не упрашивай. Не стану я убивать того, кто спас мне жизнь. Лети лучше в свое гнездо или где вы там живете…

Феникс развернулся к оранжевому лунному свету и ― Смолл готов был поклясться ― презрительно сощурил громадные белые глаза и качнул головой. Брови Смолла поползли на лоб. Поведение феникса напомнило ему про нападение на Оустрейс, про то, как он верхом на птице взлетел на плато. Тогда создание тумана впервые продемонстрировало зачатки разума. Предвидев, что пушки развернут огонь на самого крупного сородича, оно спикировало вниз и разнесло защищающую город артиллерию. Смолл вспомнил и бессмысленную попытку заговорить с фениксом, но тут исполинская птица вонзила клюв себе в грудь и жалобно заверещала.

― Прекрати! ― заорал Смолл, в ужасе выпучив глаза. Видеть страдания живого существа, спасшего ему жизнь, ― пусть и феникса! ― было невыносимо. ― Прекрати! Зачем тебе это? Ты страдаешь от яда? Ты так сильно хочешь умереть?

Феникс вытащил из груди клюв, кончик которого блестел от крови, и кивнул.

― Я сам… я сделаю это сам.

«Не позволю тому, кто спас мне жизнь, страдать», ― подумал Смолл. Сердце у него забилось у самого горла. Он поднял лук, достал из колчана стрелу: окоченевшие пальцы едва слушались. Феникс наклонился и широко разинул пасть, открыв проход к сердцу.

«Черт».

Смолл натянул тетиву.

Оранжевая луна скрылась за темными тучами.

Ледяной воздух прорезал слабый свист.

Феникс рухнул в снег.

«Черт. Отнял две жизни за один день».

Смолл упал на колени.

От трупа феникса вверх полетели клубы черного дыма. У Смолла кольнуло в груди, он вскинул голову, уже догадываясь, что произойдет дальше. Птица вспыхнула ярким пламенем, осветив поляну вокруг. Смолл с замиранием сердца наблюдал, как сжимаются крылья феникса, и как в огне, подчиняясь неведомым силам, образуется кокон пепельного цвета.

Пламя погасло так же, как и появилось, ― вмиг, и серый кокон треснул. Навстречу поднявшемуся с колен ошеломленному Смоллу из медленно рассеивающегося дыма ступила нагая Кристина, с ног до головы покрытая сажей.

Глава 39. Застывший Город

― Кристина! ― Смолл не заметил, как ноги сократили расстояние до девушки, и как горячее тело ― все в саже ― оказалось в его ледяных объятиях. Тяжесть, сковывающая плечи и спину, мгновенно улетучилась, окоченевшие руки, будто прогрелись, и даже боль в сломанных ребрах сошла на нет. ― Кристина, ― тише повторил Смолл, еще крепче прижав ее к себе, и уткнулся носом в черные, пахнущие гарью волосы.

― Эй, ты чего? ― спросила Кристина, пытаясь отстраниться.

Смолл не позволил. Пусть терпит.

― Ночь выдалась сложной, ― сказал он, ― я уже думал, что потерял тебя.

Минуту назад Смолла одолевал холод, но сейчас он буквально горел. Так тепло ему давно не было. Руки согревались о теплую спину Кристины, и Смолл ощущал необъяснимую легкость в животе.

Кристина продолжала отталкивать Смолла, но как-то уж слишком слабо и ненастойчиво. Вдруг Смолл вспомнил, что попал в нее из лука, и мягко, но решительно отодвинул ее от себя и опустил взгляд на покрытое сажей плечо.

― Зажила, ― выдохнул Смолл, хотя и без того знал, что рана от вонзившейся в плечо стрелы для зрячего не больше чем царапина, и затянется она в считанные минуты. ― Прости, что…

Кристина резко повернулась боком, пряча за скрещенными руками груди.

― Отвернись! ― велела она, покраснев, что не смогла скрыть даже сажа на лице. ― Сейчас же!

Брови Смолла взлетели на лоб.

― Я тебя обнимал, а ты только сейчас заметила, что голая? ― Он улыбнулся, искренне, во весь рот. Ему сейчас хотелось смеяться, шутить, кричать, танцевать. Он цел. Пауки убежали. И, что самое важное, Кристина жива. Ни царапины. Чудо!

― То было другое! ― возмутилась Кристина. ― Ты не глазел на меня, как дикарь, ― Смолл нахмурился, и она повторила раздельно: ― Да. Как. Дикарь.

― Если уж на то пошло, в тот раз на горячих источниках я уже видел... ― Смолл недоговорил, заслышав шум открывающихся ворот и гомон голосов.

Их приземление не осталось без внимания.

― Близко я жахнула к поселению, ― пробормотала Кристина и насупилась: ― Перестань глазеть.

Холод не мешал Смоллу испытывать трепет возбуждения от вида притягательных изгибов.

― Открою тебе страшную тайну, ― сказал он, ― когда ты стоишь боком, вид открывается еще более…

― Отвернись!

Из ворот к ним навстречу вышли: пара вооруженных арбалетами смотрителей, три долговязых мужика с ослепительными светильниками, коренастая Неферет, пугающе высокая Гвайна, как всегда наполовину раздетый Ник и дама в белой кроличьей шубе ― Шуедет.

«Мы в безопасности», ― подумал Смолл. Он окончательно расслабился, попытался завести с Кристиной непринужденный разговор. Ему столько всего хотелось узнать! Но она не отзывалась, а, поджав губы, встревоженно смотрела на приближающихся зрячих и еле заметно покачивала головой.

Шуедет, шедшая во главе группы, остановилась перед Смоллом. Ее обычно спокойное и доброе лицо скривилось от отвращения.

― Фениксам запрещено появляться вблизи поселения! ― жестко произнесла она, повернулась к Кристине. ― Мы тебя предупреждали?

Кристина промолчала.

Растерянный Смолл открыл, было, рот, собираясь заговорить, но слова застряли в горле.

― Мы тебя предупреждали? ― повторила Шуедет громче. ― Говорили, что не потерпим такого?

― Отвечай Госпоже! ― рявкнула Неферет.

― Да, живо отвечай! ― поддержали хором вооруженные арбалетами смотрители.

Ник сложил руки на мускулистой груди, коротко кивнул.

― Постойте, ― вмешался Смолл, подняв руку. ― Я не понимаю…

― А тебе кто давал слово? ― Один из долговязых мужиков, коснувшись рукоятки меча в ножнах, шагнул вперед, но Госпожа качнула головой, и он опустил руку.

― …что здесь происходит?

― Смолл, ― холодным голосом окликнула его Шуедет, ― не встревай. Иди в поселение, согрейся, нас ждет отдельный разговор. И это не просьба, ― добавила она с нажимом.

Смолл посмотрел на Кристину, затем на Госпожу с ее треклятой свитой, снова на Кристину… По его скуле перекатился желвак. Кровь застучала в висках. Он вдруг осознал, что все эти собравшиеся люди с арбалетами, мечами и способностями подчинять туман пришли не для того, чтобы защитить их: они пришли наказать Кристину.

― Да вы издеваетесь! ― прогремел Смолл, загородив собой девушку. Он быстро снял брезентовую куртку, передал через плечо Кристине. ― Совсем...

В ту же секунду щелкнул арбалет. Стрела просвистела над ухом Смолла и едва не попала в Кристину, которая выронила куртку, словно та ее обожгла.

― Она нарушило закон! ― взревел стрелявший. ― Она не имеет право носить нашу одежду!

От пронизывающего ледяного ветра, хлещущего нагую Кристину, искры гнева внутри Смолла вспыхнули с новой силой: показался огонек.

― Следующего, кто осмелиться выстрелить, ― процедил Смолл сквозь зубы, ― я разорву на части.

― Смолл, не надо, ― тихо попросила Кристина.

― Не дури, ― сказал Ник. ― Зачем тебе это? Она виновата и должна понести наказание.

― В чем она виновата, Ник? ― закричал Смолл. ― В том, что приземлилась здесь?

― Она пересекла запрещенный радиус сектор, ― пропищала Гвайна.

― Мы веками хранили чистоту наших границ, ― произнесла Шуедет вкрадчиво. ― Столько лет прошло, а наше поселение стоит там, где и стояло прежде, и все благодаря соблюдению правил, основы которым были заложены нашими предками. Мы обязаны чтить законы, если хотим…

― Хрень все это! ― вскинулся Смолл, кто-то закричал: «Да как ты смеешь перебивать Госпожу», но Смолл продолжил, не обратив внимания: ― Целая толпа пришла наказывать девушку, спасшую мне жизнь… За что? За что, черт вас подери? За то, что она нарушила какие-то дерьмовые правила, которые давно пора сжечь? Не все, что пришло из прошлого, должно жить в настоящем.

― Она нарушила закон! ― завопил, как умалишенный, долговязый парень: светильник, трясся в его руке.

― Вы вообще меня слышите? ― спросил Смолл, пытаясь пробудить у собравшихся людей, видимо, спящий разум. ― Как зверье срываете глотки, бездумно кричите: «Она нарушила закон!». Законы принимаются не беспричинно, и наказания даются не абы как! Если человек наступит на ногу Госпоже, он должен будет умереть, да?

― Да, ― нехотя отозвались смотрители и мужики со светильниками. ― Если таков закон.

― Даже если тот человек был слепым? И не видел, куда ступает?

На несколько секунд повисло тяжелое молчание, затем в разнобой послышались ответы: «Да», «Да», «Конечно».

― Все равны перед законом, ― сказал Ник. ― В нашем поселении у всех равные права и равные ответственности.

― Да неужели? Тогда почему фениксу нельзя проникать в этот чертов радиус сектор?

― Грязная кровь! ― крикнул высокий смотритель. ― Твари тут не место!

Смолл стиснул кулаки, вспомнил, как когда-то получил по щам от Уола за такую фразу. Его явно пожалели. Скользнув взглядом по снегу, он увидел лук ― в шаге слева ― и как бы невзначай переступил с ноги на ногу, подобравшись чуть ближе к луку. Лучше держать оружие под ногой без надобности, чем не держать, когда оно по-настоящему пригодится. Гораздо лучше.

― И это все? ― спросил Смолл и деланно нахмурился. ― Грязная кровь? Серьезно? Кристина столько дней жила в поселении, и ее кровь была все это время чистой, так?

― Да когда она обращается, ее кровь меняется! ― закричал кто-то в ответ.

― А ты откуда знаешь? Сам видел? Проводил исследование?

― Просто знаю, ― последовал ответ. ― Все знают.

― Ты знал, что большинство часто ошибается? ― Смолл усмехнулся. ― Вы ни черта не знаете, но орете про грязную кровь. Идиоты! Может это у тебя грязная кровь? ― Смолл ткнул пальцем в парня со светильником. ― Или у Ника, не просто же так он управляет туманом, почему-то у других не получается?

Вновь в воздухе повисло молчание. Люди обменивались растерянными взглядами; смотритель с арбалетом решительно отшагнул от Ника, так же поступили еще двое рядом стоявших зрячих.

― Прекрати, Смолл! Немедленно! ― потребовала Шуедет. Кажется, она догадалась, чего он добивается.

― Прекратить? ― переспросил Смолл. ― Отчего же? Неферет, «грязная кровь», что это? Какая-такая это кровь, раз она грязная?

Головы собравшихся разом повернулись к коренастой девушке. Все знали, что она пользуется доверием Госпожи, и надеялись услышать четкий ответ. Но Неферет неуверенно пожала плечами и испугано покосилась на свою Госпожу.

― Грязная кровь… ― все же начала Неферет, чуть погодя. ― Грязная кровь… Это кровь не такая, как у остальных…

― В смысле «не такая, как у остальных»? ― не унимался Смолл.

― Ты сам будто не знаешь!..

― Понятно. Хорошо ты готовишь своих людей, Шуедет. Следующий. Гвайна, твоя очередь!

― Замолчи, Смолл! ― оборвала его Госпожа. ― Прекрати вводить людей в заблуждение!

― «Заблуждение»? Так ты это называешь? Тогда, быть может, ты нам объяснишь, что значит «грязная кровь»? ― попросил Смолл. ― Покажи всем, как нужно отвечать. Уверен, люди хотят это услышать.

Неожиданно для Смолла Кристина вышла у него из-за спины и подняла с земли стрелу. Люди напряглись, но не сказали ни слова, когда она острием порезала себе ладонь, и на снег закапала алая кровь. Смолл не хотел, чтобы Кристина выставляла свое тело на всеобщее обозрение, но понимал ― это хороший ход.

― Где же моя кровь грязная? ― спросила Кристина. ― Она такая же, как и у вас. Я не виновата в том, что превращаюсь в феникса. Никто не выбирает, каким появиться на свет.

По лицам ошеломленных мужиков не понятно было: то ли они прониклись словами Кристины, то ли им просто доставляет удовольствие вид ее нагого тела?

«Да хорош вам пялиться!» ― подумал Смолл и загородил собой ее.

― Я феникс! ― громко заявила Кристина, обращаясь к Госпоже. ― И мне интересно, почему ты считаешь мою кровь грязной?

― Я не желаю тратить время на объяснения, ― откликнулась Шуедет, сохраняя самообладание. ― Нарушившие закон должны быть наказаны. И ни ты, ни Смолл, ни кто другой не сможете изменить этого.

― Ты права, ― согласился Смолл. ― Обращусь к собравшимся. Люди, что, по-вашему, главный показатель недопустимого поступка, нарушения?

― Вред, ― быстро ответил Ник. И Смолл краем глаза заметил, как дернулась рука Шуедет, она уже поняла прокол лысого управленца туманом. ― Мы наказываем людей, которые приносят вред другим. И это правильно, Смолл, разве нет?

― Ты абсолютно прав, Ник, ― кивнул Смолл, чувствуя спиной улыбку Кристины. ― Мы обязаны наказывать людей, причиняющих вред другим. Это правильно. Но тогда, разреши спросить, что за фарс происходит сейчас? Кристина бросилась в лапы Белых Смертей, спасла мне жизнь и безопасной дорогой вернула в поселение, не причинив вреда ни одной живой душе, если не считать кровожадных пауков таковыми, ― тут Смоллу улыбнулся. ― Черт подери, вы всерьез хотите наказать, пусть даже феникса, за то, что он не причинил никому вреда?

Ник пожал мускулистыми плечами, поглядел на Шуедет, все собравшиеся сделали то же. Минуту назад пожираемые идеей наказать Кристину они теперь казались растерянными и даже напуганными. Так происходит, когда то, во что ты свято верил, крошится на твоих глазах.

Шуедет, старательно скрывая раздражение, натянула улыбку.

― Раз дело обстоит так, ― заключила она туманно. ― Наказания не будет.

― Госпожа, как всегда великодушна! ― воскликнул Смолл. Его поддержали бурными возгласами: «Да». Он окоченевшими пальцами поднял куртку, накинул на плечи Кристине. Все. Можно возвращаться домой.

Когда они проходили через ворота в поселение, Шуедет поравнялась со Смоллом и ядовито шепнула ему на ухо:

― У фениксов проклятая кровь, у них нет души, а потому они бессмертны. Хоть на этот раз тебе и повезло, Смолл, учти ― опасно играть с огнем.

На что Смолл без тени улыбки ответил:

― Это тебе повезло: еще немного и я раскрыл бы секрет пятна, ― и двинулся следом за Кристиной.

***

Только на следующее утро до Смолла дошло, что случилось. Проснувшись с тяжелой головой, с болью во всем теле и комом в горле, он осознал, что его жизнь не будет прежней.

Кристина обращается в феникса, в бессмертное создание, разорвавшее на части Джорджа и унесшего неизвестно куда старика Эра. Смолл в открытую выступил против Шуедет, и теперь непонятно, как они будут ладить… И будут ли вообще? А ведь это напрямую может повлиять на его возвращение домой. Без помощи Госпожи и ее людей Смолл никогда не отыщет нужную брешь. И наконец, Смолл ночью разругался с Рейной. Он попросил ее освободить для Кристины боковую к их спальне комнату, на что та ответила такой истерикой, каких он еще не видел. В ход шли самые изощренные ругательства, Рейна раскидывала вещи, кричала, а затем и вовсе запустила в Кристину светильник. Смолл не понимал причину ее недовольства, но Кристина, отвернувшись, чтобы Смолл не заметил улыбки, ответила, что дело, наверное, в том, что его куртка надета на ее голое тело.

Смолл лежал на мягкой кровати, глядя в бревенчатый потолок, и не хотел вставать. Раньше у него была цель ― найти брешь, а сейчас он и думать не хотел о встрече с Шуедет. Ее влияние здесь настолько велико, что если она затаила на него обиду: быть беде. Смолл может получить нож в спину, где угодно и когда угодно. А учитывая отношение Шуедет к Кристине, Смолл не уверен, что хочет оставлять девушку в поселении одну. Кто знает, что Шуедет выкинет, пока его не будет?

Кровать скрипнула, когда Смолл приподнялся и сел. За окном бушевала метель, в плотном белом потоке невозможно было разглядеть развалины дома напротив. Смолл уже скучал по лету, по знойным денькам, по прохладным дождям, по яркой зелени растений и даже по комарам.

«Уж лучше сгорать на солнце под комариный писк, ― думал Смолл, ― чем мерзнуть в снегу под клацанье Белой Смерти».

Смолл покосился на дверь в боковую комнату, где спала Кристина, и почувствовал жгучее желание зайти, посмотреть, как она там. И вовсе не из-за того, что он надеялся застать ее без одеяла! Смолл поставил стопы на холодный пол и мотнул головой, прогоняя наваждение. Ему и без того есть чем заняться. Он не ел со вчерашнего вечера. А раз Рейна больше готовить не будет, придется делать все самому.

Не пришлось.

Едва Смолл вышел из спальни, как унюхал запах картошки. Он проследовал на кухню. Кристина в белом фартуке стояла у печки и помешивала котелок.

― А, ты уже проснулся, ― бодро сказала она. ― Подожди немного, скоро все будет готово.

― Я думал, ты еще спишь, ― небрежно откликнулся Смолл, про себя радуясь, что она здесь и готовит для него.

― Нет, я уже давно на ногах, ― улыбнулась Кристина. Она выглядела уж слишком спокойной и довольной для того, кого еще прошлой ночью хотели наказать. Опробовав из большой ложки бульон, Кристина качнула головой и сыпанула в котелок соли.

Смолл сел за стол и поджал губы, не зная, как начать. Он чувствовал сковывающую тело и язык неловкость. Ему не хотелось портить Кристине настроение, но вчера они почти не говорили, а у него осталось столько вопросов.

― Кристина… ― начал Смолл.

― Да, я все расскажу, ― тотчас перебила она и вытащила из печи котелок. Поставила на дубовую подставку на столе, уселась напротив Смолла. ― Что ты хочешь знать?

― Все. Почему ты не рассказала мне раньше?

― Я пыталась, ― живо отозвалась Кристина, теребя фартук. ― И не один раз, честно. С того дня… ну с того, как прибыла сюда… Не знаю, помнишь ли ты, как я сказала, что нам нужно серьезно поговорить. Я собиралась рассказать, долго готовилась, но ты ушел на объединенный обед к этой Шуедет, а когда вернулся, сразу пошел спать. И я… я потеряла всю решимость. Несколько раз я тебе намекала, помнишь, я рассказывала про книгу о девушке, которая превращалась в чудище? Я боялась сказать прямо, пыталась подготовить тебя и себя, узнать, как ты к этому отнесешься.

― Вчера, когда ты попросила меня о помощи…

― Да, я снова собиралась тебе рассказать. ― Кристина отпустила фартук и, вытянув руку, пододвинула к себе стоящую на центре стола хлебницу и зачем-то перевернула ее. Смолл увидел, как посыпались ржаные крошки. Она между тем продолжила: ― Понимаешь, мне опасно обращаться в одиночестве. Обычно со мной ходил…

― Уол?

― Да. Но я больше не уверена, что могу ему доверять, поэтому решила попросить тебя приглядеть за мной… ну, и убить меня. Ведь если я пробуду в теле феникса больше дня, то останусь такой навсегда.

У Смолла скакнуло сердце.

― «Навсегда»? Получается, если бы я тогда не пришел… ― начал Смолл и гулко стукнул кулаком по столу. Кристина выронила хлебницу и замотала головой. Смолл не закричал, но его голос был страшнее крика: ― О чем ты думала?

― У меня был план, ― оправдалась она. ― Я бы никогда…

― Тогда объясни.

― Паутина Белых Смертей, ― тихо объяснила Кристина. ― Она бы разрубила тело феникса, развеяла бы превращение. Зимой нам удается убивать себя, Смолл. Чаще всего, ― добавила она неуверенно.

― Но это слишком рискованно, Крис. Что, если бы это не сработало?

― Но ведь все обошлось.

Смолл спорить не стал.

― И все же, легче было рассказать мне…

― Ах, легче? ― сердито переспросила Кристина, смахнув со лба черную прядь. ― Чтобы ты потом попал в лапы Белых Смертей и чтобы… чтобы ты узнал правду обо мне?

― Ну да, ― кивнул Смолл.

Кристина с минуту разглядывала ногти, затем заговорила:

― Я побоялась, ― призналась она. ― Побоялась рассказать. Ты всегда плохо отзывался о фениксах, а когда я перевозила вас с Уолом, мне показалось, что ты даже захотел убить меня.

«Черт. Все так и было».

― Я ведь не знал, что это ты, ― сказал Смолл и почувствовал, как сердце в груди забилось чаще: ― И все же почему тебя так волновало, что подумаю я?

На бледных щечках выступил румянец.

― А тебя бы не волновало, что подумаю я? ― вопросом на вопрос ответила она. ― Быть не таким как все, значит, жить с постоянной оглядкой на мнения других.

Смолл не мог с ней не согласиться. Когда он только потерял ногу, то и сам не мог не обращать внимания на уколы и издевки Когана, он ощущал себя жалким и уязвленным, особенно глядя на других. Они ходили на своих двоих… Смолл вспомнил, о чем еще хотел спросить:

― Крис, в день нападения на Оустрейс…

Кристина вздрогнула. Смолл видел, как борются в ней сомнения.

― Да, это была я...

― Это ты… Джорджа…

― Да, ― снова кивнула Кристина, стиснув кулаки. ― Прости.

Чувство вины ― тяжелое и глубокое ― пронзило Смолла. Кристина, тот самый феникс, которого он клялся убить, клялся во имя светлой памяти погибших товарищей, и вот сейчас он сидит перед убийцей, но не может даже злиться на нее. Все это время она держала тайну в себе, слышала, как Смолл поливает грязью тварь, совершившую зло, и терпела. И сейчас, когда она могла солгать, не подвергать риску отношения со Смоллом, Кристина сказала правду, а он в похожей ситуации промолчал. Она не раз спрашивала, про то чем он занимается с Шуедет, но Смолл не решался поведать о пятне.

― Ты всегда был честен со мной, ― проговорила Кристина дрожащим голосом. Это была последняя капля. ― Надеюсь, что ты сможешь простить меня.

И тут Смолла прорвало, правда гейзером вырвалась наружу, и он рассказал Кристине все. Про пятно, про бреши, про то, что грозит ее миру. Когда он закончил, она еще долго молчала, обдумывая услышанное, затем заговорила тихим, но настойчивым голосом:

― Люди должны знать правду, Смолл. Мы обязаны их предупредить.

― Это посеет панику, Крис…

― И пусть! Люди имеют право бояться, когда приближается такое. Поставь себя на их место, ты бы хотел знать, что всему… ― Голос Кристины дрогнул. Смолл понял, что она вспомнила о своей мечте ― отменить запрет на деторождение. ― Всему, на что ты рассчитывал, всем целям, которые ты ставил, скоро придет конец.

― Я, во что бы то ни стало, найду нужную брешь, ― пообещал Смолл.

― Знаю, ― улыбнулась Кристина. ― Но люди все равно должны знать правду. Они не могут не получить шанса сделать в своей жизни что-то особенное… возможно напоследок.

― И ты думаешь, нам поверят?

― Поверят, когда мы сами найдем след пятна, ― заявила она спокойно. ― А сейчас я тебя накормлю. Искать брешь на голодный желудок ― дурацкая затея.

***

Рассвет Смолл встретил у выхода из поселения. Весь вчерашний день он провел в поисках местоположения пятна, изучал вместе с Кристиной карты и книги, но ничего конкретного так и не нашел. Смолл помнил слова Шуедет о том, что зона мерцания с каждым днем расползается на сто шагов во все стороны, и одновременно страшился и удивлялся: как люди до сих пор ничего не заметили? Справедливости ради стоит сказать, что и сам Смолл, странствуя в поисках бреши, ни разу не заметил и намека на малиновую пленку, тянущуюся до облаков. Значило ли это, что пятна нет и вовсе, или же оно просто слишком далеко?

Смолл не переставал об этом думать. Он ― с огромным рюкзаком на спине ― стоял, прислонившись к бревенчатой стене смотровой башни, и глядел на то, как расчищают дорогу к воротам. Лопаты мужиков безостановочно зачерпывали снег, которого за ночь навалилось столько, что Смолл с Кристиной пробирались от гостевого домика к частоколу, окружающему поселение, словно пересекали болото.

― Не верю, что это работает, ― бросил Смолл, покосившись на Кристину. Она расхаживала взад-вперед, лучше всякой лопаты расчищая снег, и что-то неразборчиво бормотала себе под нос.

― Ник пуляется твердыми шарами из тумана, я умираю и превращаюсь в феникса, а ты стоишь на призрачной ноге и еще чему-то не веришь? ― не останавливаясь, отозвалась Кристина. Воротник ее серого распахнутого пальто был поднят, но Смолл видел точечный черный узор татуировки на молочной шее: волнистая закорючка, накрест пересекающая толстую прямую линию, помещенную в круг ― символ аркшаитов. Смолл плохо читал на языке зрячих, но мгновенно понимал значение каждой отметины, будто знал их всю жизнь.

― Все это хоть как-то объяснимо, ― продолжил гнуть свою линию Смолл, ― а вот мысленная связь с кем-то…

Кристина резко обернулась, наверняка, собираясь сказать в ответ что-нибудь колкое, когда послышался высокий голос Ника. Смолл глянул в сторону гостевых домиков. Ник мчался вверх по дорожке, застланной снегом, и размахивал рукой. Кристина присвистнула, сообразив, что на нем не куртка, а обычная рубашка, да и то с закатанными рукавами. Он в своем стиле.

― Я и не надеялся, что ты… придешь. ― Ник тяжело дышал, но улыбался. ― Сам понимаешь, после того… я был уверен, что ты свалишь отсюда, но нет, яйца у тебя великанские, прям как у меня. Выступить против… и победить. Сильно, мужик, сильно.

― Да ничего особенного, ― безразличным тоном отозвался Смолл.

― Погодь, а она что тут делает? ― Ник вскинул тонкие брови.

― Она пойдет с вами, ― заявила Кристина. ― Или ты что-то имеешь против?

― Учти, она и съесть тебя может, ― усмехнулся Смолл. ― Да, Крис?

― Отвали, ― сказала Кристина, круто развернулась и зашагала в сторону частокола.

― Эй, Крис, ― окликнул ее Смолл. ― Погоди. Я сказал что-то не то?

― Нет, что ты! ― сердито крикнула она. ― Пойду съем кого-нибудь из стражей! Может Неферет, как думаешь, а Смолл?

Смолл развел руками, повернулся к Нику.

― И что это только что было?

― Смолл, Смолл, Смолл… ― заговорил Ник, самодовольно растягивая слова. ― Взрослый парень, а не знаешь, как общаться с девушками. На ее месте я бы действительно подумал над тем, чтобы сожрать… только ни кого-то другого, а тебя.

― И подавился бы от одной только мысли!

Ник захохотал, вытащил из кармана черных шаровар карту, развернул ее.

― Госпожа сказала, что не пойдет нас провожать, она велела проверить вот эту зону, ― он ткнул пальцем в лес восточнее деревни Обильдо, они со Смоллом уже там искали бреши двенадцать дней назад. ― И…

― Нет, ― отрезал Смолл, почесав кожаной перчаткой бородку. ― У меня есть идея лучше.

― Госпожа сказала…

― Застывший Город, Ник, ― перебил Смолл. ― Мы отправимся туда.

Лысый парень переменился в лице: улыбка растворилась в пугающей сосредоточенности. Ник сунул скомканную вмиг карту в карман, коротко кивнул.

― Смолл, ― сказал он непривычно холодным голосом, ― ты ведь понимаешь, как долго туда добираться?

― Двадцать дней по десять часов ходьбы и еще пять на лодке.

Желваки Ника напряглись, он напряженно думал. Смолл поспешил его успокоить:

― Не волнуйся об этом, мы уже все решили. Будем там к полудню.

Смолл ожидал вопросов о том, что они придумали и как, но Ник снова лишь кивнул и покрепче пристегнул рюкзак к спине. Налетел ледяной ветер, и с деревьев посыпался снег. Смолл приподнял шарф, не позволив снежинкам залезть за шиворот, и двинулся к воротам. Ник пошел следом, необычайно молчаливый. Когда они покидали территорию поселения, Смоллу показалось странным, что вместо привычной фразы: «Скоро увидимся», Ник пожелал Неферет «Всего хорошего».

После позавчерашней ночной встречи с Белыми Смертями утренний лес казался Смоллу милым, даже несмотря на то, что заметить пауков стало только сложнее: при солнечном свете нефелиры не помогали обнаружить паутину. Кристине, Смоллу и Нику приходилось рассчитывать лишь на слух.

Сугробы― по пояс ― должны были стать серьезным препятствием на пути, если бы не Ник. Он, красный от напряжения, шел впереди группы, расчищая дорогу огромной, почти как у Эта, рукой, сотканной из тумана.

Видя, как умело лысый товарищ справляется с Подчинением, и как Кристина, чуть приоткрыв рот, с нескрываемым удивлением ахает, Смолл молча злился. Только сегодня он собирался показать ей свой шар ― то единственное, что смог создать после тяжеленых тренировок. Но теперь собственный успех виделся ему жалким. Что скажет Кристина охотнику, продемонстрировавшему ей пойманную мышь, в то время, как днем раньше она видела другого охотника, притащившего за копыта тушу оленя?

Смолл, Кристина и Ник пересекли заснеженное поле, поднялись по холму и двинулись вглубь леса. Пауков они не встречали. Пару раз Смолл улавливал вялое шебаршение, троица останавливалась, но спустя минуту из-под снега высовывались длинные кроличьи уши или показывалась рыжеватая лисья морда, и группа шла дальше.

― Сейчас влево, ― говорила Кристина, изредка закрывая глаза и проверяя: верное ли выбрано направление. Со Смоллом она держалась сухо, на его попытки завести разговор отвечала: «Займись делом».

Так они шагали полчаса, затем Смолл почувствовал, как едва уловимо кольнуло в груди, словно сердца коснулась тончайшая пленка, и остановился. Кристина поступила так же и, вздернув подбородок к небу, громко свистнула. Тотчас с дубов посыпался снег ― это феникс задел крыльями ветки. Птица спустилась на землю, и Кристина бросилась гладить подругу по шее.

― Бекка! ― воскликнула она, прижавшись лбом к морде феникса. ― Как я рада тебя видеть! Ты не залетала в Аркшан? Как там Кайрин? У нее все хорошо?

Бекка кивнула и пронзительно заревела, обрызгав слюной Кристину. Смолл подошел ближе к подругам, ему тоже хотелось узнать, как дела у сестры Уола. Бекка резко повернула клюв в сторону Смолла. Белые глаза с яблоко, не мигая глядели на него несколько казавшихся ему вечностью секунд, затем птица развернулась к Кристине и издала крякающий звук. Кристина хихикнула.

― Чего она говорит? ― нахмурился Смолл.

― Не важно, ― отозвалась отчего-то раскрасневшаяся Кристина. ― Она нас донесет до Застывшего Города. Зале… Ник, что с тобой?!

Ник сидел в сугробе, прижавшись спиной к стволу странствующего дерева, и держался за грудь. Полчаса уборки снега Подчинением не прошли для него бесследно. Он тяжело дышал, из его длинного прямого носа текла кровь.

― Все шикос, ― пробормотал Ник, ― задница горит, вот думаю, дай остужу.

― А кровь…

― Эта? ― презрительно спросил Ник, подтерев указательным пальцем нос. ― Да чихнул неудачно. Отправляемся?

― Да, ― кивнула Кристина, явно неубежденная аргументами лысого парня. ― Я впереди, за мной Смолл и ты. Ты точно в порядке?

― Обижаешь, феникс! ― воскликнул Ник, рывком поднявшись на ноги. ― Гляди, как стою!

― Ладно.

Пока Кристина залезала на спину подруги и не могла видеть Ника, Ник сгорбился, как старик, и, пошатываясь, поплелся к фениксу. Смолл видел, как трясется его левая рука, и как из блестящего носа продолжает течь кровь.

― Ник, ― тихо позвал Смолл.

Ник, не оборачиваясь, тряхнул головой.

― Сказал же, что в порядке! Лезь на спину,не то сам прижмусь к твоей разлюбимой Кристине!

Смолл, совершенно неуверенный в том, что Ник осилит подъем, пожал плечами и взобрался на пернатую спину. Кристина вздрогнула, когда он схватил ее за талию, но ничего не сказала. Ник залез следом, вцепился в грубую куртку Смолла.

― Держитесь! ― крикнула Кристина. И Бекка, сделав пару быстрых шагов, взмыла в воздух.

Смолл сильнее прижался к Кристине, когда туманная птица вошла в крутое пике. Тяжелый Ник, чьи ноги оторвались от пернатой спины и теперь барахтались на весу, тянул Смолла назад. Они проносились над заснеженными лесами мимо одного поселения за другим, косая гора, издали похожая на коготь, росла на глазах, и вскоре феникс промчался далеко внизу под ее верхушкой.

Смолла била приятная дрожь: впервые он наслаждался полетом. Тонкая талия Кристины заставляла трепетать изнутри, а белая земля снизу давала ощущение безграничной свободы. Он словно видел огромный чистый холст, на котором забыл написать картину Художник, и размышлял над тем, что же стоит нарисовать ему.

Пару раз Кристина оборачивалась и шевелила губами, но шум ветра в ушах не позволял разобрать слов. Феникс летел, не сбавляя скорости, унося троих наездников все дальше и дальше от поселения Шуедет. Очень скоро Смолл и вовсе перестал замечать следы людей: на глаз не попадались ни бревенчатые хижины, ни огни от костров, ни территории окруженные частоколом. Лишь голые леса и поля. И тут Смолл увидел спереди очертания горного плато, тянувшегося влево до невидимых границ. Прошло минут десять, прежде чем они подлетели к нему достаточно близко, чтобы Смолл смог разглядеть гигантские тросы и скользящие вверх каплеобразные сети.

Феникс повернул правее, они понеслись вдоль гладкого камня плато Оустрейс.

У Смолла кольнуло в груди. Он вспомнил про Марла, про Джоза и даже про Когана… Как они там? Зиму тяжко переносить даже на земле, а на высоте плато и подавно. Как они теперь охотятся, как добывают, столь необходимые дрова, когда проснулись Белые Смерти? Смолл вспомнил, как обещал Марлу, что обязательно вернется, и почувствовал, как разрастается в груди пустота. Он бросил их. Да Смолл превратился в белоглазого выродка, как зрячих называют в Оустрейсе, но он их бросил. Даже не попытался вернуться.

«Я никогда к ним не вернусь, ― подумал Смолл, дивясь своему хладнокровию. ― Мне там больше не место».

Бекка полетела еще быстрее, и едва приноровившегося к поездке Ника вновь стало подбрасывать, он бился о костлявую спину птицы и, стараясь не упасть, больно сжимал ребра Смоллу, чьи охи и мычания тонули в шуме ветра. Кажущееся вначале бесконечным плато незаметно осталось позади в виде плоской стены, которая продолжала уменьшаться на фоне голубого неба. Внезапно феникс вильнул в сторону, обогнув выросшую, словно бы из-ниоткуда, сосну, и Смолл завопил. От падения на землю Ника теперь спасала исключительно здоровая талия Смолла. Бекка промчалась над холмами и приземлилась на поляне, окруженной деревьями с белыми стволами и с ярко-красными листьями.

― Отцепись! ― проворчал Смолл, разъединив руки Ника. Он скатился с пернатой спины и, держась за ребра, хмуро огляделся. Не считая причудливых деревьев, что росли в трех-пяти шагах друг от друга, вокруг не было ни единого растения.

― Почему мне кажется, что до Застывшего Города еще топать и топать? ― спросил Смолл.

― Потому что так оно и есть, ― ответила Кристина, поглаживая Бекку под клювом. Она демонстративно не обращала внимания на страдания Смолла. ― Ближе мы не могли подлететь. Вход охраняют, будет лучше, если нас не заметят.

― Мы же не заключенных вытаскивать пришли, ― раздраженно сказал Смолл.

― И что с того? Черные нагрудники тут месяцами живут среди закованных в глину людей, кто может знать наверняка, что им взбредет в голову? Нас трое, а их пару сотен.

― Да чернышей там давно нет, ― Ник качнул головой, он тоже не придавал значения ушибленным ребрам Смолла. ― Сейчас вход сторожат кронпринцы.

― Да, брось! ― не поверила Кристина. ― Кто из БЛАГОРОДНЫХ сунется в такую дыру? И зачем? Сам ведь знаешь, что где-то здесь находится деревня Этов, они не стали бы так рисковать.

― Мы же стали, ― сказал Ник и, махнув рукой Бекке на прощание, зашагал вверх по склону. ― Пошлите.

― Бекка, и пусть встретимся мы вновь, ― попрощалась Кристина с подругой.

Феникс крякнул, взмахнул крыльями и скрылся за красными верхушками деревьев. Кристина со Смоллом переглянулись, ясно осознавая, какая опасность их ждет впереди, и двинулись следом за Ником. Они изучили карту Половинчатой Земли, всей известной зрячим территории, от и до: если и есть место, где может найтись пятно, то оно должно быть здесь.

― Крис, где другие растения? ― спросил Смолл спустя минут десять ходьбы. Они пробирались вниз по склону, по колено утопая в снегу, усеянном красными листьями.

Кристина покрутила головой с видом человека, которому напомнили о чем-то, что он так старался не замечать.

― Это багряные деревья, ― мрачно сообщила она. ― Хотя чаще их называют «кровавыми». Их ядовитые корни присасываются к корням других растений и высасывают из них жизнь. Они растут только здесь и символизируют собой «наказание». Тела преступников не целиком покрыты глиной, помимо свободной головы оголяют еще стопы людей. И корни багряных деревьев, растущих поблизости, высасывают из наказанных жизненную силу. Зрячие не умирают, но это причиняет им неимоверные страдания.

Ник, оторвавшийся от Смолла с Кристиной на приличные десять шагов, зашагал еще стремительнее. Он вел себя странно. Смоллу и раньше доводилось отправляться с ним на поиски бреши, но тогда Ник был просто неугомонным шутником и болтуном: от него разило раздражающим самодовольством. Сейчас же ― на него было больно смотреть.

― Ник, ― окликнул его Смолл. ― Почему ты так хотел попасть сюда?

― Мне нравится путешествовать, ― отозвался Ник, не оборачиваясь. ― Новое место и обалденный опыт, потом будет что рассказать Мирил и Кендил. Знаешь, как девки любят путешественников. Скажешь, что приехал из далекой Хреньбидонии, так они и накормят, и ноги раздвинут.

Слова, безусловно, принадлежали тому самому весельчаку Нику, но вот сказаны они были непривычно глубоким голосом. Не чувствовалось в словах прежней энергии.

― А ты, Смолл? ― между тем спросил Ник. ― Надеешься здесь найти брешь или же решил увести жену у Уола?

― И позвал бы я тогда тебя с собой?

― Может тебе не хватает уверенности, и ты решил уж наверняка удовлетворить…

― Нет.

― Как скажешь, ― бросил Ник.

Смолл посмотрел на Кристину: та кивнула. Пора ему узнать правду.

― Ник, мы должны тебе кое-что рассказать…

― Я тоже думаю, что брешь может быть где-то здесь, ― быстро перебил Ник, покосившись на дерево. Там сидела сова с янтарным оперением. ― Мы уже все места проверили вблизи поселения, пора расширяться.

― Ник, мы с Кристиной… ― начал Смолл.

― Я не расскажу Уолу, не беспокойся, ― снова перебил Ник. ― И веди себя тише, тут хоть Белые Смерти и не водятся, бродят Дикие. Попади мы в их грязные лапы, ― пустят в суп. Феникс, как думаешь, кто из нас станет лучшим ингредиентом?

― Так как меня они сварить не смогут ― ты.

Кажется, даже Ник удивился выбору Кристины. Секунду он находился в оцепенение, затем самодовольно захохотал, тыча пальцем в Смолла.

― Извини, приятель, феникс выбрала меня.

― Только потому, что в тебе больше мяса, ― сказала Кристина. Одновременно с ней Смолл пробормотал: «Я бы так на твоем месте не радовался».

― Что ты хочешь этим сказать? ― Кристина повернулась к Смоллу.

― Ничего, ― быстро откликнулся он, про себя добавив: «Уже ничего». ― Не будем терять время. Пошлите. Кстати, нам далеко идти?

Еще прежде, чем они взобрались на холм, за которым располагались земли Застывшего Города, Смолл увидел тянущуюся к небу стену тумана, а на ней ― символы ― две громадных спирали. Кристина со Смоллом переглянулись: отсутствие зрачков не помешало парню понять, что девушка думает о том же, о чем и он. Их худшие опасения подтвердились. Эты здесь повсюду, и либо они как-то связаны с пятном, либо пятна нет тут и вовсе.

― Почему мы… не увидели этого с воздуха? ― спросил Смолл, медленно осознавая, что они должны были заметить стену еще задолго до того, как прилетели сюда.

― Искажение света, ― ответил Ник, не проявивший никакого интереса к стене тумана. Он не выглядел встревоженным или напуганным, напротив, Смоллу казалось, что все идет ровно так, как лысый и ожидал. ― Эты создают в воздухе что-то вроде зеркала под углом и отражают картину слева или справа. Полезный трюк.

― Но что они скрывают?

― Наверняка свое поселение. ― Ник покрутил головой, осмотрев деревья. ― Идемте, нужно успеть до темноты.

За холмом открывался пугающий вид. Снег контрастировал с кровавыми листьями багряных деревьев, вокруг стволов которых, из местами растаявших прогалин торчали головы людей. Смолл поежился. Были тут и вбитые в землю железные столбы, и, прижавшись к ним, сидели заточенные в Застывшем Городе скрюченные, голые и измученные зрячие.

― Тедеуш… ― прошептала Кристина, не меньше Смолла пораженная увиденным.

― Это… это чудовищно, ― сказал Смолл, захотевший заставить хотя бы себя поверить в то, что он с этими монстрами, отправившими сюда людей, пусть и преступников, ничего общего не имеет. ― Лучше бы садили всех подряд в камеры к Большим или убивали.

― Многие предпочтут пробыть год здесь, чем неделю с Большим, ― глухо отозвался Ник. ― В этом месте людей ломают не насилием, а покоем и пустотой.

― Не говори, что ты одобряешь это!

― И не думал, ― буркнул Ник. ― Я лишь говорю, что это место абсолютно безопасно для тел провинившихся и сущий ад для их душ.

― Безопасно для тел? В небо погляди, тут Эты ошиваются! ― Смолл перешел на крик. ― Чего им стоит отобрать жизнь?

― Действительно, чего? Но, Смолл, почему тогда здесь до сих пор так много людей? Многие из заключенных покоятся в глине десятки лет, а кое-кто и намного дольше… Их-то почему не трогают?

― Эты не прикасаются к прокаженным, ― ответила Кристина. ― Их души черны и не смогут утолить голод Этов.

― Совершенно верно, ― ответил басистый голос. С дерева спрыгнул мужчина в черных доспехах кронпринца и снял с пояса цепь. ― Гости Застывшего Города, готовьте аргументы в свою защиту, почему мне не стоит вас убивать?

― Уверен, что аргументы нужны нам, а не тебе? ― Смолл натянул тетиву лука и осторожно шагнул вперед, встав перед Кристиной. С тех пор, как Смолл узнал, что она, умерев, обращается в феникса, он дал себе слово: никогда не допустить ее смерти.

Кронпринц оскалился, сбросил на снег черную цепь. Смолл вскинул брови: наследник напомнил ему Сансариана. Тот же большой ровный нос, широко расположенные глаза и пухлые губы. Идеальное лицо, словно вылепленное искуснейшим ремесленником из глины. И лицо это не выражало ничего дружелюбного.

― Ты случайно не родственник Сансариана? ― поинтересовался Смолл, одновременно оценивая ситуацию. Он помнил примерную длину цепи ― восемь-двенадцать широких шагов ― и понимал, что разделяющее их с противником расстояние никуда не годится. Учитывая силу кронпринца, один удачный взмах оружием может стоить Смоллу жизни.

― Ты знаком с моим никчемным братцем? ― спросил кронпринц. Ветер шевелил его черные лохмы. ― Хотя чему удивляться, он всегда водился с отбросами, и сам стал одним из них. Ему во владение назначили то дряхлое поселение ― Аркшан, кажется. Стыдоба. Он занял предпоследнее место в престолонаследии, уступив даже Ревону и младшим сестрам. Кто бы мог подумать? Отец всегда говорил, что из него получится отличный правитель, да и мать до последнего верила…

― Твой брат хотя бы пытается вернуть вашу мать, ― проговорил Смолл, вспомнив разговор с Сансарианом. Тогда кронпринц заявил, что Оустрейс, в котором три сотни лет содержится в заточении Королева, до сих пор не пал лишь потому, что дети не так уж и сильно хотят возвращения матери.

― Да откуда ее возвращать? Она никуда и не уходила…

― Не правда! ― воскликнула Кристина. ― Не будь Королева в заточении, она бы простила наказанных, и мы бы…

― …зажили как прежде? ― подхватил кронпринц. ― Этому не бывать, женщина. У матери большие планы, она растит древо, ей некогда отвлекаться на сорняки.

― «На сорняки» значит? ― рассердилась Кристина, до белизны костяшек сжав изогнутые кинжалы. Смолл заметил, как у нее согнулись ноги в коленях, она словно готовилась к рывку, и уже собрался ее успокоить, им нечего драться, все можно уладить словами, но тут заговорил Ник:

― Погоди-погоди, ты говоришь, что твой брат отброс, а сам подрабатываешь сторожевым псом? ― и настолько быстро, насколько позволяли сугробы побежал к ближайшему багряному дереву. Ухватился за нижнюю ветку, подтянулся и полез вверх. ― Эй, господин кронпринц, ― крикнул он, ― догонишь? А-нет, не так… Взять! Точнее: «Гав-гав».

«Что ты творишь, Ник?» ― испугался Смолл.

― Да как ты смеешь? ― прорычал кронпринц.

― Гав-гав? ― переспросил Ник.

― Тебя не спасут никакие аргументы! ― Кронпринц намотал на запястье цепь и, не обращая внимания на Кристину и Смолла, зашагал к дереву, по которому, словно четверныш взбирался Ник. ― Горячей глины тут нет, будешь сидеть у столба.

― Ты такой мягкотелый. Песик…

Смолл едва уследил за движением руки наследника, цепь хлестанула дерево чуть ниже ноги Ника, и толстая ветка с красными листьями рухнула в снег.

― Как близко… ― присвистнул Ник.

Новый взмах цепью прервала выпущенная Смоллом стрела. Кронпринц остановил стальной наконечник в считанных дюймах перед своим лицом и разочаровано воззрился на Смолла.

― И ты туда же! ― прогремел он. Из огромных ноздрей шел пар. ― Женщина, надеюсь, тебе хватит ума…

― Мы не драться пришли! ― закричал Смолл.

― Думаешь, я поверю в это, после того, как ты целился мне в голову?

― Ты пытался ранить моего товарища!

― Не беспричинно…

― Не пытайся объяснить что-то песику, ― вновь встрял Ник. ― Тем более на нашем языке. Нужно вот так, слушай и запоминай: «Гав-гав».

На этот раз выпущенные Смоллом стрелы не остановили кронпринца. Он прикрылся латником и обрушился на багряное дерево градом ударом. Ветки крушились с поразительной легкостью, и на снег сыпались листья. Цепь раздавила не успевшую улететь сову с янтарным оперение и ― Смолл заорал ― оторвала по локоть руку Ника. Лысый завопил, спрыгнув с дерева. Из культи хлестанула кровь.

Смолл обнажил клинок и заметил крадущуюся позади кронпринца Кристину. Как она так быстро там оказалась? Если он обернется… Нет! Смолл рванул вперед с отчаянным криком, надеясь собрать все внимание на себе, и увидел, как приподнялся краешек толстых губ врага. Кронпринц знал, что Кристина позади него, и с видом гурмана оттягивал миг расправы.

― Нет! ― завопил Смолл, пустив меч в кронпринца. Тот легко увернулся и наотмашь махнул. Смолл от безысходности вытянул руку, и его пронзила боль, словно от удара током. Он увидел, как тяжелая цепь, прошла сквозь тело Кристины, не причинив ей вреда, и стала короче. Неистовый порыв ветра сбил кронпринца с ног и поволок его по снегу к месту, где стояла, уже обвив руками и ногами столб, перепуганная Кристина.

― Тедеуш!.. Что за?... ― Кронпринц отчаянно пытался за что-нибудь ухватиться, его притягивало, словно магнит к железу, ни то к Кристине, ни то к дереву, за которое она держалась. Он пронесся мимо Кристины и внезапно исчез. Бесследно. Словно его проглотило само пространство.

Смолл был слишком потрясен, чтобы чувствовать страх. Он почти не ощущал ветра, хотя глаза и подсказывали, что сейчас бушует ураган. Отломанные ветки и листья исчезали вслед за кронпринцем, Ник из последних сил держался за сучок, пряча подмышкой оторванное предплечье. Кристина раз за разом жмурилась, видя приближающиеся камни или палки, и вскрикивала, когда объекты исчезали.

― Закрой брешь! ― заорал Ник, его ноги развевались на ветру, подобно флагу. ― Сейчас же!

― Б-брешь?.. Так это…

― Живее, Смолл! Я больше не могу!

― Но… ― Смолл совсем запутался. Он уже сталкивался с проходами в иные миры, но тогда никаких ураганов не было. И что вообще значит «закрой брешь»? Разве это возможно?

― Смолл!

― Я не могу…

― Можешь, открыл ведь! ― закричал Ник. ― Ухвати пространство и закрой его!

― Смолл! ― крикнула Кристина. Столб, в который она вцепилась, накренился, сила притяжение к бреши продолжала возрастать.

Смолл рванул к девушке. Неважно, что за беспредел творится, он не потеряет Кристину, не позволит кому-то или чему-то, пусть даже бреши, навредить ей. Левой рукой Смолл схватился за ледяной столб, а правой ― дернул Кристину за талию на себя. Она оказалась в его объятиях и закричала.

Ник сорвался с сучка и теперь стремительно скользил к невидимому туннелю.

― Сделай что-нибудь! ― голос Ника сорвался да неузнаваемости. ― Живее!.. Арх-гх…

― Ник! ― крикнул Смолл с Кристиной на руках, бросившись на перехват Нику. Он не представлял, как сумеет удержать обоих, но не попробовать просто не мог.

Три шага до столкновения… Смолл отчаянно удерживает притягивающуюся к бреши Кристину, ощущая, что движется назад, и видит, как Ник бесполезно шарит рукой в снегу, надеясь найти хоть что-то, позволившее бы ему остановиться.

Два шага… Смолл падает на колени, готовясь всем телом налететь на Ника. По щекам хлещут маленькие ветки и красные листья, но Смолл терпит и не мигает. Сейчас нельзя. Одно неверное движение, неправильно выбранный момент, и они окажутся в неизвестном мире.

Шаг… Смолл прыгает на Ника, очень кстати подогнувшего ноги к груди, и понимает, что не удержит обоих. Кристина с Ником, словно две непосильно тяжелые гири тянут ко дну, коим является дыра в пространстве. Осознание того, что придется выбирать, заглушает боль в легких. Смолл кидает взгляд на корчившегося под ним Ника с отрубленным предплечьем подмышкой и, не сказав ни слова, переворачивается на спину, утаскивая за собой Кристину.

Шум ветра утонул в вопле Ника.

Туловище Ника наполовину исчезло в дыре, когда Смолл отвернулся и навалился на Кристину всем весом. Она не сопротивлялась, не звала лысого, она просто крепко обняла Смолла и зажмурилась. Как бы Смолл хотел, чтобы это был дурной сон. Знал бы он, что все так обернется, не за что не позвал бы Ника. Ведь они собирались отправиться с Кристиной вдвоем, ожидали, что это будет опасно, и все равно Смолл предложил Нику пойти с ними. Может Ник и прав был: ему просто не хватает уверенности.

Смолл заметил, что притяжение к бреши прекратилось, только тогда, когда Кристина пронзительно закричала: «Ник!». Рывком поднявшись, Смолл обернулся и от облегчения осел на землю. Ник, приложив предплечье к обрубку, хмуро глядел на золотистый круг снега.

― Мог бы и закрыть брешь, ― сварливо сказал он, ― так, к слову. Я не жалуюсь, все нормуль, но хлопот меньше б было.

Вместе с облегчением на Смолла обрушилось чувство вины. Минуту назад он собственноручно отправил Ника неизвестно куда.

― Ник… я…

― Не парься ты, я бы поступил так же, ― отозвался Ник, подмигнув Смоллу и тотчас сморщившись от боли. Обрубок не торопился срастаться с отрубленной конечностью. ― Глупо расставаться с лесом, пока не исследовал все холмы и впадины и не заглянул в близлежащие пещеры. Говорю это тебе, как опытный лесничий.

Смолл вскинул брови, затем до него дошло, что Ник имеет в виду, и он захохотал.

― Очень остроумно, ― язвительно произнесла Кристина, отряхиваясь от снега. ― Очень. А теперь объясни, Лелеуш тебя подери, что только что произошло?

― Брешь открылась, ― ответил Ник. ― И ее открыл Смолл. Идемте, мне нужно сестренку вытащить, по дороге все объясню.

― Сестренку? ― удивилась Кристина.

― Сказал же «по дороге»…

Глава 40. Молочный шрам

От того, что Ник делал вид, будто ничего не произошло, Смолл чувствовал себя только хуже. Он отправил его в неизвестность… на верную смерть… и в ответ на извинения услышал добродушное «Не парься». Нет, лучше бы Ник ударил Смолла или накричал на него, ведь он заслужил это.

Пока они молча следовали за Ником, огибая торчащие из прогалин в снегу головы заключенных, Смолл снова и снова прокручивал в памяти тот миг: он с Кристиной на руках видит, как Ник срывается с дерева и несется прямиком в бездну. Теперь Смоллу стало казаться, что он мог поступить иначе, спасти обоих. Ему стоило спрятать Кристину за ближайшим толстым стволом багряного дерева и броситься на перехват Нику. Тогда бы у него был шанс успеть…

― Ну и? ― требовательно спросила Кристина. ― Мы минут десять молча шагаем, долго еще ждать?

― Как ручонка прирастет…

― Я могу тебе помочь в этом.

― Правда? ― живо отозвался Ник.

― Оторвать вторую, ― улыбнулась Кристина. ― Зубами держать неудобно будет, нам ждать не придется.

― Ох! Феникс пробудился, трепещите! ― Он изобразил, как у него трясутся колени и ― довольный шуткой ― хохотнул. ― Я думал, тебе понравится мой сувенир.

― Сувенир? Это? ― Кристина подняла завернутый в материю труп раздавленной совы, уставилась на Смолла в поисках поддержки. ― Почему я должна нести это? Как мертвая птичка может нам помочь?

― Ужин? ― предположил Смолл. Слова, точно солнечные лучи, неохотно пробивались сквозь тучи вины.

Ник горько усмехнулся.

― Если бы… Эта птичка сковывала мне руки на протяжении последних десяти лет, ― сказал он и умолк, провалившись в раздумья. Когда Ник продолжил, его голос задрожал: ― Давно это было, по цифрам не много, а по ощущениям ― в прошлой жизни. Я жил в деревеньке, неподалеку от Хикона ― славное место. Добрые и искренние люди, отличное хозяйство и замечательный вождь. Каждый бы мечтал там жить. Моя семья носила почетное имя «Кочевой», которое передавалось из поколения в поколение. Как я гордился тем, что когда-то стану главой прославленного рода! Подумать только: отважный Ник Кочевой, покоритель земель и гроза Белых Смертей!

Смолл заметил, как вздрогнула Кристина.

― Когда мне было девятнадцать, отец и мать отправились в пятилетний заход, оставив на меня младшую сестру. И как раз тогда на нашу деревню напали. Их было четверо. Высокие, с красивыми лицами, в черных доспехах и со странными отметинами на ладонях ― они вчетвером сокрушили наш оборонительный отряд. Как сейчас помню ужас, который испытывал, видя, как для победы над нашим вождем, им хватило простого прикосновения.

― Это были кронпринцы? ― спросил Смолл, хотя и сам знал ответ.

Ник мрачно кивнул:

― Они. И когда пали оборонительный отряд и вождь, пришло время Кочевым вступать в бой. Я до сих пор считаю, что будь в деревне вместо меня мой отец, мы бы победили. Мы с сестрой сумели одолеть двоих и заканчивали с третьим кронпринцем, когда в поселение ворвалась армия чернышей. Они убивали всех, без разбору. Мы с Кимерой собирались пасть смертью храбрых на поле брани, но нас по указанию наследницы Химии оставили в живых. По ее словам: «Столь храбро и неуступчиво сражавшиеся и унесшие жизни двух ее братьев не могут мирно отойти в мир иной». Мразь! Она хотела, чтобы мы страдали и отправила нас в Застывший Город. Представляете, какого это сидеть в глине и день за днем иссыхать? Нас с сестрой посадили самым жестоким способом: ровно так, чтобы мы были рядом, но не могли видеть друг друга.

― Я думала, «Легенда о Кочевом из племен Диких» это миф, ― прошептала пораженная Кристина.

Смолл не слышал ни о каком Кочевом, но выражение лица Кристины, да и сам факт того, что Ник, будучи девятнадцатилетним юнцом, справился с двумя кронпринцами вызывали трепет. К тому же Кристина упомянула «…из племен Диких». Неужели Ник…

― Ты из рода каннибалов? ― прямо спросил Смолл.

Лицо Ника сморщилось, будто он проглотил горький корень.

― Вечно эти зрячие выдумывают небылицы! Каннибалы мы… Ничего отвратительней не придумали?.. Мрази! Лишь бы очернить нас! Мы никогда не делали чего-то столь противного человеческой природе. Мы сажали пленников на колья, сжигали на кострах и отдавали на съедение верным сторожевым псам, но никогда… никогда, слышите? Никогда не жрали их! ― крикнул он и громко вздохнул, стараясь успокоиться.

Смолл не разделял гордости Ника, с которой он говорил о методах работы Диких с пленниками, но промолчал.

― Я слышала, что тебя наказали, ― тихо проговорила Кристина. ― По указанию…

― Да-да, было дело, ― перебил Ник, наконец, отпустив руку: предплечье приросло к обрубку. ― Явился один кудрявый наследник, значит, и коснулся моего измученного лба своей мерзкой рукой. Скотина!

― И как т-ты снял наказание?

― Меня нашла Королева, ― ответил Ник и обернулся, чтобы поглядеть на Кристину. ― Прости, я не мог сказать раньше. Птица, ― добавил он, многозначительно пожав плечами.

― Но… ― Кристина опустила голову. Смолл понимал, какой это для нее удар; она участвовала в нападениях на Оустрейс, убивала людей с целью ― спасти из заточения Королеву. Но если Королевы там не было и вовсе, то все было напрасно.

― Я продолжу, ― осторожно, словно слова могли сдуть Кристину, произнес Ник. ― После того, как Королева простила меня, она попросила помочь ей. Сказала, что лишь прощенный способен подчинить туман, и что я стану ее верным защитником и что нас ждет великое светлое будущее. Короче хрень всякую. Конечно я отказался ― у меня тут сестра маринуется, как-то не до этого. Но Королева поставила передо мной выбор: либо я делаю, что она скажет, либо один из ее сыновей, сторожащих Застывший Город, убьет мою сестру. А в качестве слежки за мной на случай непослушания она использовала проклятую совунью. ― Кристина подняла сверток, и Ник кивнул: ― Да, эту кроху. Пока птица была живой, Шуедет могла услышать все…

― Шуедет? ― Смолл будто поперхнулся невидимой водой и покосился на Кристину, та побелела в тон снега и уставилась себе под ноги. ― Та Шуедет?.. Из поселения?..

― Да, приятель, ― серьезно кивнул Ник, ― она.

― Но она… она не может быть Королевой, ― затрясла головой Кристина. ― Королева всегда была добра к людям. Она поддерживала справедливость и прощала наказанных. Она всегда была благосклонна к нам, к фениксам. Будь она настоящей Королевой ― не пряталась бы от своих подданных!

― Я не знаком с вашей историей, ― бросил Ник, ― но все те качества, которыми ты наградила Королеву, полная лафа и никакого отношения к Шуедет не имеют. Она безжалостна в своих стремлениях, люди для нее инструменты, а фениксов она ненавидит, потому что те чувствуют неискренность.

― Тогда она не Королева! ― воскликнула Кристина.

― Она точно не та славная женщина из вашей истории, но Шуедет та, кто снял с меня Наказание.

― Но у нее на ладони нет отметины. ― Смолл вспомнил момент у озера, когда пред ним предстала нагая Госпожа. ― Это не предположение, Ник. Я видел ее голой, ― с ног до головы ― там не было метки.

― Ты говорил, что между вами ничего не было, ― Кристина сузила глаза.

― Просто удивительно, что ты сделала акцент на этом, ― усмехнулся Ник, подмигнул Смоллу. ― Шуедет пыталась соблазнить его, это правда, но быстро отступила.

― Не оттого ли, что осуществила задуманное? ― спросила Кристина, продолжив глядеть на Смолла: тот начал выходить из себя.

― Тебя это вообще не должно беспокоить, ― отрезал он.

― А меня и не беспокоит! ― вспыхнула девушка.

― Вот и прекрасно! ― ответил Смолл. ― Ник, черт подери, почему у Шуедет нет отметины?

Ник остановился.

― Ребят, мне кажется, нам стоит перевести дыхание и успокоиться.

― Мы и так спокойны! ― в унисон воскликнули Кристина и Смолл.

― Вижу-вижу, и ваше спокойствие просто пугает. Но где-то там второй кронпринц следит за моей сестрой... Так что Лелеуш, черт и неважно-кто-там вас подери, замолчите.

― Извини, ― пробормотал Смолл и выжидающе уставился на Кристину: та неохотно кивнула.

― Да, прости, ― шепнула она.

― Год назад Шуедет помолодела и перестала носить перчатку, ― начал Ник и стремительно зашагал по едва различимой в сугробах тропе. ― Тогда я и заметил, что отметина исчезла. С тех пор в поселении перестали появляться прощеные новички. Не знаю, что произошло, но не сомневаюсь, что она каким-то образом утратила свой дар.

― Разве это возможно?

― Стойте, ― шикнул Ник, подняв руку и воззрившись на небо. Они втроем так увлеклись разговором, что не заметили, как приблизился барьер Этов? Нет. С неба, словно за облаками пряталось жерло вулкана, на землю падала серая лава, но она не растекалась при ударе о землю, а застывала в форме бесконечно широкой и высокой стены. И стена эта ползла вперед, будто ее толкали великаны, навстречу Смоллу, Кристине и Нику.

― Кимера, ― глухо произнес Ник и рванул вперед, на ходу скинув тяжелый рюкзак.

Смолл с Кристиной бросились следом. Они все поняли без объяснений.

Ник несся мимо багряных деревьев, кое-как перепрыгивая через выступающие из прогалин головы, его левая рука сломанной стрелкой часов болталась вдоль туловища. Смолл с Кристиной не отставали. На поляне, по которой они бежали было четыре столба, у каждого, обвив ногами торчащую из земли железку, неподвижно сидел человек с пугающе серым лицом и с длинными взлохмаченными волосами. Застывший Город полностью оправдывал название; заключенные, даже те, кто мог, не шевелились, ветер то ли уснул, то ли попросту ленился дуть, и багряные деревья совсем не колыхались. Здесь не было ни птиц, ни животных, ни разнообразия растений, и взору представал лишь малость исписанный холст, приколоченный к земле, точно гвоздями, телами преступников.

Ник остановился так резко, что набравший скорость Смолл врезался в него, и оба упали в сугроб.

― Ник… ― позвал Смолл, задыхаясь, ― Кимера… она… там? ― Он даже не старался скрыть дрожь в голосе. Созданная расой древних богов стена неминуемо приближалась, и когда она их настигнет… Смолл даже боялся представить, что будет тогда. Сейчас он как никогда чувствовал беспомощность, и это его злило. Он потратил сорок дней на создание жалкого шарика. Если есть существа, способные сотворить ТАКОЕ. Что он, Смолл, может им противопоставить?

― Вы еще успеете убежать, ― пробормотал Ник, поднявшись. Он правой, подвижной рукой вытащил из кармана два переливающихся белых камня с разноцветными вкраплениями и всучил по одному Кристине и Смоллу. ― Как знал, что пригодятся, ― буркнул он, ― это опалы, они нейтрализуют действие тумана, вы сможете говорить.

― Если так: будет проще биться, ― заметил Смолл, обнажив клинок. ― Стрелы в тот раз не помогли, попробую порубить гадов. И не смотри на меня так, ― бросил он Нику, ― обещаю, тот вздор, что ты ляпнул меньше минуты назад, уйдет со мной в могилу. Точнее с нами, да, Кристина?

― Смолл, мы должны уйти, ― Кристина коснулась руки Смолла, в которой он сжал камень. ― Это не наш бой.

― Кристина… ― Смолл поглядел на девушку в надежде услышать, что та шутит.

― Я обращусь в феникса, и мы улетим. Нам нужно посетить столько мест, предупредить стольких людей… Королева предала нас.

― Что ты несешь?! Мы не можем!

― Думаешь, я этого хочу?! Хочу оставлять его здесь одного?! ― закричала Кристина. ― Но мы должны… должны рассказать людям правду! Кроме нас ведь некому, ты это знаешь! Возможно их судьбы в наших руках, мы просто не имеем права рисковать…

― Это подождет, ― возразил Смолл, отдернув руку, и заметил, как по внезапно остановившейся стене пошла рябь. ― Мы остаемся.

― Прошу перестань храбриться, иногда приходится принимать сложные решения…

― Храбриться?! ― вскипел Смолл. ― А знаешь что? Проваливай! Серьезно, тебя и одной хватит, расскажешь людям правду, спасешь миллионы, будешь умничкой, и кто-нибудь обязательно погладит тебя по пернатой головке.

Даже будучи в гневе, Смолл искал возможность обезопасить Кристину, и эта возможность пришла так вовремя. Нужно ее прогнать.

― Это жестоко, ― обиженно отозвалась Кристина.

― Другого ты не заслужила, ФЕНИКС! ― рявкнул Смолл. ― А теперь проваливай, видеть тебя не хочу! ― для пущей убедительности добавил он. И стал ждать, надеяться, что Кристина круто развернется и исчезнет из виду.

― Не дождешься, ― буркнула она. ― Гребаный идиот.

Та часть Смолла, которая вопила, когда он отталкивал девушку, довольно затихла, но разум начал бить тревогу. Теперь одной победы над Этами будет недостаточно, Смоллу любой ценой необходимо защитить Кристину.

― Почему стена остановилась? ― Кристина распахнула пальто, вытащила из ножен на поясе изогнутые кинжалы.

― Из-за ваших криков, ― прокряхтел Ник. Он прилагал огромнейшие усилия, пытаясь правой рукой вытащить что-то из глубокого левого кармана шаровар. Наконец ему это удалось: на ладони появились опаловые ушные затычки. ― Я не шучу, ― продолжил Ник, видя замешательство на лицах друзей, ― я и сам собирался попросить вас пошуметь перед тем, как вы свалите, но нет, не потребовалось.

От плотной стены тумана отделились облака пара.

― Суйте камни в рот, быстро! ― крикнул Ник, и облака тотчас бесшумно полопались. Дымка стремительно распространялась во все стороны. Смолл брюзгливо сунул камушек в рот, ощутив соленый привкус, Кристина поступила так же. Туман долетел до них, но губы парня и девушки не слиплись.

― Работает, ― обрадовался Смолл и заметил, как сгустились тучи, зловеще черные. ― Чего вы раньше нам их не давали?

― Тогда бы исчезла угроза Этов, а Шуедет не могла этого допустить, ― отозвался Ник и, не дав Смоллу задать вопрос, заговорил вновь: ― Целься стрелами в снег под Этами, мечом работать тут бесполезно. Если мы нанесем удары одновременно… впрочем, не уверен, что это сработает, но попробовать стоит. Я буду медленно продвигаться к дереву сестры, держитесь поближе ко мне, так безопасней. Будет совсем хреново ― сматывайтесь. Не обижусь, Смолл, слышишь? Честное слово, вы и так вытащили меня из рабства. Сую в уши затычки, больше вас не услышу.

― Погоди,― попытался остановить его Смолл, но было поздно.

Ник уселся в сугроб, скрестив ноги, и закрыл глаза. Смолл приоткрыл рот, увидев, как из всего тела лысого разом выходит туман ― гораздо более плотный, нежели дымка вокруг. И даже когда туман скрыл Ника из виду, он не прекратил пребывать. Все больше и больше, гуще и гуще. Вскоре Смолл, не в силах сдержать потрясения, попятился и схватил Кристину за руку. Над местом, где некогда сидел Ник, возвысился исполинский безногий силуэт Эта.

«Вот черт!» ― только и успел подумать Смолл. Туман прорезала ладонь величиной с трех взрослых мауслингов и уже собиралась обрушиться на головы парня и девушки, когда тех схватила вторая ладонь, поменьше, и передвинула, точно фигуры на шахматной доске, вправо. Громоподобный удар сотряс землю, и Смолл услышал срывающийся голос Ника:

― Следите в оба! И кричите! Кричите, Лелеуш вас подери!

Дважды просить о таком Смолла с Кристиной не стоило. Оба проглотили опалы, понадеявшись, что их действие не прекратится, и заорали. Смолл вытащил из колчана стрелу и потянулся за луком, но к своему ужасу его не обнаружил. И тут он вспомнил, как бросил все, что было в руках, спеша удержать Кристину, когда ту притягивало к бреши, и закричал неистовее. Как им теперь одолеть Эта?

Эт, которого создал Ник, взмахнул рукой и плетью ударил далеко вперед. Туман сгустился настолько, что нельзя было сказать наверняка: попал ли Ник. На секунду Смолла отпустило чувство отчаяния: теперь-то они в равных условиях, с ними тоже Эт. Но потом Смолл, не переставая орать, да так, что горело горло, поднял голову и увидел призрачное лицо, а на нем ― горящие белым глаза: силуэт утесом плыл над землей. Эт Ника на его фоне казался крошечным.

Размеры противника ни в коей мере не смутили Ника, он сжал сотканные из тумана кулаки и принялся лупцевать врага ― удар за ударом. Грохот стоял невыносимый, словно неподалеку рушилась гора. Смолл, будучи не в состоянии услышать собственный крик, замолк, и вражеский Эт тотчас стал расти.

― Кричи! ― напомнила Кристина, на мгновение оторвавшись от своего душераздирающего: «А-аргх-х». Смолл крепче сжал ее холодную ладонь и врубил голосовые связки на полную.

Вражеский Эт дрогнул, его туманный силуэт заколебался и уменьшился. Теперь призрачные доспехи Ника были всего вдвое меньше, чем у визави.

Смолл испытывал странное чувство, наблюдая за битвой со стороны. Прежде ему не приходилось воевать голосом и воевать, стоя на месте. Ник отчаянно колошматил противника, но особого урона не причинял: кулаки пружинами отскакивали от безногого туловища. Смолла не покидала мысль, что он подводит лысого; они собирались атаковать вдвоем, Ник говорил, что возможно будет шанс победить, если напасть одновременно, но Смолл все запорол, потеряв лук.

― Что ты творишь, Ник? ― услышал Смолл голос, заглушающие громоподобный шум ударов, и по телу Эта пробежала рябь. Ник стремительно поплыл на врага, но тот громадной ладонью снес его влево, повалив багряное дерево. ― Ты не оставляешь нам выбора, ученик…

«Нам? ― ужаснулся Смолл. ― Ученик?..»

Из-за спины Эта показалась неясная фигура человека, она взмахнула рукой, и Кристина, пронзительно вскрикнув, дернулась к Эту, как если бы была марионеткой в кукольном театре.

― Кристина! ― просипел Смолл, не в силах удержать девушку за ладонь, и увидел черную цепь арканом обмотавшую ее талию. Он закричал: «Нет», и Кристина брошенным камнем полетела в лапы кронпринца.

Созданный Ником Эт предупреждающе обернулся к Смоллу и в тот же миг его призрачное тело расплющил обрушившийся с неба кулак величиной с громадный валун. Он принадлежал второму Эту, уродливое расплывчатое лицо которого возвышалось над верхушками багряных деревьев и взирало теперь на крохотного паренька белыми впадинами вместо глаз.

Ник ― его туманные доспехи исчезли ― с неестественно вывернутыми руками и шеей распластался в сугробе.

Смолл поднял меч, издал сиплый боевой клич и понесся на врагов. Они схватили Кристину... Раздавили туманные доспехи Ника... И они люди, такие же, как и Смолл ― из плоти и крови. Неважно, что их укрывают силуэты «расы древних Богов». Теперь неважно. Смолл не позволит Кристине умереть вновь. Не позволит чему-либо помешать воссоединению Ника с сестрой. Не позволит кронпринцу и двум Этам отнять у людей шанс узнать правду. Чего бы ему это не стоило!

Он прыгнул вправо, увернувшись от ладони, и ударил мечом под туловищем Эта. Сталь точно встретилась с чем-то одновременно мягким и твердым, по руке Смолла пробежала вибрация, и клинок беззвучно отскочил назад. Смолл рубанул снова. Бесполезно. С тем же успехом можно пытаться прутиком пробить каменную стену. Смолл увернулся от призрачной лапы, отчего-то норовивший не прибить, а схватить его, и помчался на кронпринца.

― Стой! ― прогремел кронпринц, рывком подняв Кристину с земли. Он латником прижал скованную цепью девушку за шею к черному нагруднику. ― Еще шаг, и малышка лишится жизни.

― А ты попробуй, ― злостно прохрипела Кристина, подавшись вперед. Рука сильнее сдавила шею, и она закашлялась. На снег изо рта брызнула кровь.

Смолл остановился. Его сердце застучало у горла.

― Прошу, не надо, ― просипел он и резко пригнулся: призрачная ладонь прошла над головой, ветром растрепав волосы. Эт двигался слишком осторожно, словно боялся навредить Смоллу.

Кристина сильнее налегла шеей на предплечье кронпринца, тот ослабил хватку и зарядил девушке затрещину с криком: «Что ты творишь, ненормальная?». Полученный удар нисколько не успокоил Кристину, она продолжила извиваться, пытаясь вынудить кудрявого наследника убить ее.

Смолл, скованный данным себе обещанием, ― не позволить Кристине умереть ― застыл, не силах заставить тело двигаться. Как ему поступить? Как одолеть врагов и защитить Кристину? Очередной выпад туманной лапы он заметил слишком поздно. Метнувшись к дереву, Смолл не успел убрать ногу, и ту сдавила жесткая, как сталь ладонь. Смолл закричал: щиколотку пронзила давящая боль, и сугробы с небом вмиг поменялись местами. Он повис над землей.

Кристина исхитрилась затылком разбить нос кронпринцу и теперь вопила; разозлившийся наследник до хруста стянул цепь. Глядеть на мучения девушки для Смолла было просто невыносимо. Он готов был спрыгнуть с плато и разбиться, залезть в костер и заживо сгореть, позволить Белым Смертям сожрать себя и отправиться в рабство: лишь бы кронпринц остановился, перестал причинять ей такие страдания.

― Прекрати! ― взмолился Смолл. ― Прошу, перестань! Я сделаю все, что ты скажешь. Все, только попроси…

― Смотри, как она страдает, ― приказал кронпринц, скалясь, и туже стянул цепь. Локти Кристины с хрустом продавили ребра, она перестала кричать и закрыла глаза. ― Знаешь, что самое приятное в пытках, таких как мы? Раны быстро зарастают и можно начинать по новой. Снова и снова, до тех пор, пока не надоест.

Смолла пробила дикая ярость, он бешено заколошматил призрачной ногой ладонь Эта. Впервые он ненавидел кого-то настолько, что желал ему не смерти, а вечных мук.

― Я убью тебя! ― заорал Смолл, размахивая мечом. ― Клянусь туманом, я разорву тебя на части!

На секунду Смолла даже захватила мысль ― отрезать себе ногу, ― но тут он увидел, как зашевелились губы Кристины. Она беззвучно повторяла: «Прошу».

― Ну и ну, ― проговорил кронпринц. ― Пустые клятвы, гнев и все зря. Будь моя воля ― ты страдал бы не меньше, чем она.

Эт второй ладонью перевернул красного Смолла и сжал его тело в каменном плену. Свой же меч резанул бедро Смолла. Он отпустил костяную рукоятку. Лезвие, шипя, вошло в сугроб.

Кронпринц захохотал.

― Уже сдался? Молодежь не меняется: произносят красивые речи, храбрятся, но как до дела дойдет ― в штаны. ― Он заметил, что Смолл закрыл глаза. ― Ты чего глаза закрыл, а? Вздремнуть захотелось?

Смолл старался его не слушать. Ник был прав, невероятно сложно представить, как по телу расползается туман, когда вокруг шумят, и еще сложнее ― для такой цели.

― Тш-ш, ― шикнул Смолл, решив сыграть на любопытстве противника, ― ты это слышишь?

― Что слышу? ― спросил кронпринц.

― Только не это! ― воскликнул Смолл, нахмурившись, и добавил: ― Быть не может!

― Да что происходит? Сбредил, да? Что ты слышишь?

― Перестань шуметь и сам… Тш-ш…

Кронпринц умолк, явно заинтригованный, а Смолл напряг руку, прижатую к теплому от крови бедру, и вообразил, как из ладони, словно процеживаясь сквозь кожу, появляется туманный шарик. И он появился ― Смолл отчетливо ощутил его тяжесть, ― но тут же исчез, едва соприкоснувшись с лапой Эта.

― Я ничего не слышу, ― рявкнул кронпринц, бросив под ноги Кристину. ― Шутить со мной ― плохая идея.

― Да нет же, ― прохрипел Смолл. Из его носа по губам потекла кровь. Первая попытка провалилась. ― Все слышно…

― Аутоби, ослабь хватку, ― кронпринц обернулся к призрачному силуэту. ― У него из сопел кровь хлынула. Я бы помучил его, но матушка говорит, что он ценен.

Эт послушался, и Смолл высунул руку из туманной лапы, якобы для того, чтобы подтереть нос. Кронпринц подошел ближе к Смоллу, и Смолл заметил, какое у того угловатое лицо. Точно круглый камень со всех сторон обработали киркой.

― И что же ты слышишь, а? Не считая дребезжания своего жалкого сердца в груди.

― Голос, ― отозвался Смолл, ― стремный такой, громкий ― он принадлежит маминому сынку, у которого нет цели в жизни. Ах да, голос еще недоумевает, почему меня нельзя убивать. Погоди-погоди… О-о, он замолк, вероятно, вспоминает, как правильно титьку сосать.

Смолл надеялся, что кронпринц взбесится и прикажет Эту освободить его, чтобы потом как следует поколотить. Но этого не произошло. Тогда Смолл от досады плюнул кровью, целясь в угловатое лицо, но попал в черный наплечник, затем плюнул еще раз и еще… Он должен был что-то предпринять, выбраться и помочь Кристине с Ником.

― Почему моя матушка считает тебя ценным?

― Я хорош в постели, такие вещи вытворяю…

― У тебя не получится, ― прервал его кронпринц. ― Не получится выбраться, не получится разозлить меня. Можешь даже не мечтать о смерти. Сейчас твоя кроха придет в себя, и мы повеселимся. Матушка просила и ее не убивать, но про то, что мучить нельзя ― ни слова. Вначале я думаю, стоит отрезать ей левую грудь… Затем…

― Зачем ты это делаешь? Почему ты не хочешь рассказать поданным правду о пятне? Оно ведь погубит всех. И тебя тоже.

Кронпринц стянул перчатки, ― на его ладонях не было отметины, ― вытащил из-за пазухи тонкий в предплечье длиной кинжал и оскалился.

― Ты ведь ничего не знаешь о пятне, да?

― Где твой знак? ― спросил Смолл, силясь немедленно создать туманный шарик. У сына Шуедет не было Руки Правосудия, он не мог Наказать Кристину или Ника, но Смолла отчего-то это пугало только сильнее. ― Как ты его утратил?

― Это была необходимая жертва, и, как видишь, пятно меня не убило, ― он ткнул пальцем себе за спину.

― Так пятно… Это стена из тумана… Вы прячете пятно от людей!

― Глядите, какой сообразительный.

Смолл напряг руку и закричал, ощутив, как по телу расползается ледяное покалывание. Из ладони выплыл немыслимо тяжелый для размера с монету шарик и заколебался, точно норовя рассеяться.

Кронпринц хохотнул.

― Боюсь, это не может убить меня.

Смолл краем глаза заметил, как шевельнулся Ник и метнул шар во врага. Тот увернулся с непринужденностью фехтовальщика, но Смолл продолжил, не мигая, следить за траекторией туманного снаряда и отвернулся лишь, когда круг ― боли и безысходности, вырванный словно из сердца, ― вонзился в лоб Кристине.

Секунду ничего не происходило, затем из дырки во лбу девушки пошел дым. Тонкая струйка стремительно росла, и вскоре над Кристиной нависла очернившая туман туча. Кронпринц в ужасе обернулся, как и Смолл, ощутив тошнотворный запах горящей плоти. Мгновение спустя тело вспыхнуло оранжевым пламенем, которое Эт, выпустив из лап Смолла, попытался потушить ударами, но безуспешно: туманные руки плавились. В огне, подчиняясь неведомым силам, образовался напоминающий яйцо кокон. Он треснул с жутким хлопком. Скорлупу пробили пернатые крылья. И Смолл, успевший вытащить из сугроба меч, услышал жуткий рев.

Кристина вырвалась из кокона и бросилась на кронпринца.

Рев феникса и прежде не походил ни в какое сравнение с человеческим криком, но сейчас Смоллу требовалось усилие, чтобы не зажать уши. Эт рассеивался на глазах, и едва показался силуэт человека, как на него налетел пришедший в себя Ник. Оба повалились в снег. Завязалась борьба.

Смолл помчался на кронпринца, тот умудрился цепью обмотать пернатую шею и теперь нещадно душил Кристину. Два шага… Один… Смолл с разбега снес наследника в сторону и рубанул мечом, вынудив противника защититься цепью. Расчет на то, что лезвие перерубит цепь, не оправдался. Рука Смолла завибрировала, он ощутил страшную отдачу, словно ударил стальной монолит, и кронпринц перекатился влево.

Новую атаку Смолла прервала Кристина. Она подлетела ближе, мягко отбросила его крылом в сугроб и ударила клювом, целясь во врага, но не попала. Кронпринц дернул за цепь, заставив феникса завизжать, и в то же мгновение птицу прибила к земле ладонь Эта.

Рев Кристины оборвался.

― Кристина! ― Смолл вскочил на ноги, увидел, как справа в дерево влетел Ник. Его противник снова обретал призрачную форму. Сомнений не было, человек, создавший Эта, возвышающегося над верхушками деревьев, носил ушные затычки, и пока он цел, им не победить.

― Хорошая попытка, ― похвалил кронпринц голосом полным злости и натянул цепь. ― Если бы не Градкорн…

Смолл не дал ему договорить. Решительно сократив дистанцию между ними, он рубанул слева. Кронпринц посмеялся над парнем, отбив клинок ударом латника по плоской стороне лезвия. Тогда Смолл выстрелил вперед призрачной ногой, противник приподнял колено, защитившись, но все равно отлетел назад.

― Как интересно, ― протянул он, увернувшись от очередного выпада Смолла, и выпустил из руки цепь. Быстро поднялся, вытащил из ножен пятифутовый меч с наполовину черным лезвием и оскалился: ― Знаешь ведь про правило поединка? Одолевший кронпринца занимает его место в престолонаследии. Ну что, попробуешь?

Смолл крепче сжал костяную рукоятку, почувствовал, как бешено колотится сердце. Что он может сейчас предпринять? Победить кронпринца? Но что это принесет, пока Эты целы? Открыть брешь? Но как, ведь тот случай был чистой случайностью, и Смолл совершенно не понимает, как это работает. Да и вообще он ли на самом деле открыл ее? Что, если это сделал Ник или Кристина, или вообще брешь открылась сама? Смолл ненавидел себя за беспомощность, ненавидел Этов за их великую силу, ненавидел кронпринца, за то, что он мучил Кристину, ненавидел так сильно, что вцепился в эту ненависть, как в спасительный якорь, который не позволял перестать бороться и давал сил.

Кронпринц поднял голову к небу, нахмурился.

― Лелеуш! ― прорычал он и обернулся к Аутоби. ― Приближаются, заразы!

И Смолл услышал отдаленный рев. Рев становился все громче и громче.

«Быть не может, ― подумал он, разглядев пять крылатых силуэтов, рассекающих дымку тумана, ― фениксы».

Меч задрожал у него в руке, другой ― он прикрыл ухо. Оглушительный рев накатил, точно торнадо, и Эт Аутоби тотчас рассеялся. Дрогнул и подобный горе силуэт Градкорна. Призрачная лапа, прижавшая к земле Кристину, заколебалась, и девушка, пронзительно заревев, вырвалась из туманных оков. Фениксы окружили Градкорна, который пытался прибить их, точно мешающих мух, но таял на глазах. И вскоре над местом, где возвышался огромнейший Эт, показалась фигура человека в деревянной коляске. Пятерка фениксов спикировала на врага.

Кристина клювом разорвала утратившего доспехи Эта Аутоби и яростно устремилась на кронпринца. Смолл тоже мчался к врагу, но споткнулся о спрятавшийся в сугробе пень и потерял драгоценные секунды. Кристина первой настигла противника. Сын Королевы выждал шанс, поочередно увернулся от клюва и когтей и в прыжке рубанул с плеча. Птичья морда повалилась в снег. Из шеи брызнул фонтан кровь, и обезглавленный труп феникса вспыхнул голубым пламенем.

Смолл снова не успел… снова позволил причинить Кристине боль. До этого лавой бурлящий гнев, гейзером вырвался наружу. Позабыв про тактику, про силу врага, про преимущество, которым они теперь обладают, Смолл с диким криком налетел на кронпринца и принялся осыпать его ударами. Он колол, рубил, бил руками и ногами, вкладывая в каждое движение всю силу, всю злость. Как Смолл хотел попасть, как хотел распороть эти черные доспехи и достать острием до прогнившего сердца сына Шуедет. Но противник держался, скривив толстые губы в усмешке, и даже не контратаковал.

― Сражайся! ― закричал Смолл. Горло отозвалось острой болью.

И кронпринц послушался ― ударил слева. Быстро, почти без замаха. Смолл отскочил назад, но наследник хлесткой подсечкой сбил его с ног. Смолл бочкой откатился в сторону, ощутив, как за шиворот попал кусачий снег, защитился от рубящего удара сверху и вскочил. Наследник бил слабее Сансариана, гораздо слабее: он чувствовал тяжесть меча визави, но был в состоянии устоять. Колющий в живот ― Смолл сбил лезвие влево, рубящий в шею ― пригнулся и выстрелил кулаком, целясь в пах, но попал в бедро, замаскированный под удар ногой укол под ребро ― убрал туловище с линии атаки и с разворота рубанул в плечо. Кронпринц присел, успел схватить Смолла за запястье, дернул на себя и перебросил через спину в дерево.

У Смолла задвоилось перед глазами. Пытаясь встать, он ладонью коснулся косматой головы заключенного, и брюзгливо отдернул окоченевшую руку. Наконец поднялся и стукнулся затылком о жесткую кору. От рева фениксов кружилась голова. Меч предательски тяжелел. Легкие раздирало от боли.

Смолл сам не понял, как отразил очередную серию выпадов наследника. Коварные дуги, описываемые мечом, раз за разом заставали Смолла врасплох, но он ухитрялся в последнее мгновение преградить путь лезвию. Мозг совсем не успевал за движениями: Смолл положился на инстинкты.

Удар за ударом, выпад за выпадом ― Смолл просто подставлял клинок. Думать об ответной атаке сейчас было непозволительной роскошью. Выдерживать натиск противника становилось все сложнее. То ли кронпринц бил сильнее, чем прежде, то ли Смолл ослабевал. Каждое столкновение клинков оборачивалось для него болью в предплечье, он словно боролся с горой.

Отразив размашистый рубящий удар по корпусу, Смолл не устоял на ногах и рухнул в снег. Кронпринц занес клинок, очевидно решив заканчивать, и вскрикнул: ему в шею вонзился кинжал. Кристина возникла рядом со Смоллом, оттащила его за багряное дерево.

― Сиди здесь, ― задыхаясь, велела она ― вся в мурашках. ― Я снова обращусь и…

― Нет, черт возьми, даже не думай. ― Смолл непослушными пальцами стянул брезентовую утепленную куртку, накинул Кристине на плечи. ― Пожалуйста, не хочу снова видеть, как ты умираешь.

― Но я…

― Прошу тебя, предоставь это мне.

― Дебикупер! ― услышал Смолл голос Ника и выглянул из-за дерева. Ник с повисшей вдоль бедра рукой хромал к кронпринцу. ― Если тот свет существует, передавай привет своим братьям!

― Кочевой, матушка не говорила, что ты жив, ― прохрипел Дебикупер, рывком вытащив из шеи клинок. Из раны не вытекло ни капли крови. ― Значит, так ты их победил, моих братьев? Пырнул втихую ножичком, пропитанным амбитом?

― Возможно скоро сам у них спросишь, ― ответил Ник. Его изрядно потрепало: локоть страшно выпирал из руки, вывернутой на сто восемьдесят градусов, а правое колено не сгибалось. Он шмыгнул разбитым носом, облизнул припухшую губу и пальцами ощупал красную шишку ― с несозревшую картофелину ― на лбу.

― Сто лет прошло, ― проговорил наследник, не сводя белых глаз с Ника, ― а ты ничуть не постарел. Какой паршивец подарил тебе Наказание? Скажи мне, и я вознагражу тебя мгновенной смертью.

― Все кончено, ― заключил Смолл, со спины приблизившись к Дебикуперу. ― Жить тебе осталось не долго, сделай напоследок доброе дело, скажи, чего добивается твоя мать.

― Эх, знаю, что мне стоило сделать с твоей крохой, ― произнес кронпринц, облизнув губы. ― Пытки ― это слабо, нужно было поиметь ее у тебя на глазах. Фениксы часто дохнут, этим их проймешь, но вот, если жестко поиметь ― такое девчонка бы никогда не забыла.

― Чего добивается твоя мать? ― повторил Смолл, стараясь сохранить самообладание.

― Ты ее сам хоть имел, а?

― Не поддавайся, он пытается тебя разозлить, ― вмешался Ник.

Смолл и сам это знал, но ничего не мог поделать с нарастающим внутри гневом. Глядя на кронпринца, он невольно представлял, как тот лапает Кристину, и сердце его заходилось в бешеном ритме.

― Молчишь, значит, не имел, ― присвистнул наследник. ― Но ничего, раз не ты, то я. Глубоко. Сначала спереди, затем сзади, а после попробую…

― Замолчи! ― не выдержал Смолл и заметил, как дернулось плечо кронпринца. Тело невольно уклонилось в сторону. В замерзшую кору с глухим стуком вонзился кинжал. Смолл схватился за локоть: белая рубашка в области пореза быстро покраснела.

― Смолл! ― Голос Кристины потонул в реве фениксов. Пятерка, закончив возиться с Градкорном, взялась за Дебикупера. Последнее, что увидел Смолл, прежде чем картина скрылась за пернатой завесой, ― меч с наполовину черным лезвием, который кронпринц с улыбкой на лице вогнал себе в грудь.

― Ник, противоядие! Скорее! ― крикнула Кристина, подбежав к Смоллу. Она бегло осмотрела порез: ― Неглубокий, время есть. Ник, Лелеуш тебя подери! Тащи противоядие! Живо! Мой рюкзак сгорел! Все будет хорошо, обещаю, ― успокоила она больше себя, чем Смолла, и принялась снегом промывать рану.

― Мой рюкзак притянула брешь, ― хмуро откликнулся Ник, ― придется отрезать.

― Нет, ― возразил Смолл, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки. ― Ни за что. Мне ноги хватило.

― Ты подохнуть что ли хочешь? ― рявкнул Ник.

― Может амбит не подействует, ― предположил Смолл и сам осознал, насколько наивно это прозвучало. В прошлый раз, когда ему в ягодицу залез смертняк ― червь с кольцом маленьких ядовитых зубов ― его буквально вернули с того света. Сердце перестало биться, и если бы не противоядие…

― Смолл, умоляю, ― Кристина сжала его ладонь. Когда ее лицо находилось так близко, Смоллу особенно тяжело было отказывать, но он все же покачал головой.

― Гребаный дурак! ― проворчал Ник. ― Тогда посадим его на феникса. До ближайшего поселения час полета, может, выдержит. Я ― за сестрой, ты ― с ним.

Кристина решительно кивнула. Смолл услышал срывающийся до визга рев и вскинул голову. Стена из тумана медленно рассеялась, открывая взору малиновое мерцание, в которое, стрелой рассекая воздух, влетел феникс. Смолла затрясло: пятно находилось в каких-то тридцати шагах спереди. Шуедет говорила ему, что природа близлежащих к пятну мест начинает изменяться задолго до того, как оно достигнет их, и поглядел на друзей. Ник застыл с выражением ужаса на лице, а Кристина отступила на шаг и приложила руку ко рту.

― Зендия, ― прошептала она. По четверке фениксов, сидящих на земле, прошло волнение. Они взвились в голубое небо и с жутким ревом стали кружить над красными верхушками багряных деревьев.

― Ник, ― осторожно позвал Смолл, ― Кимера там?

Ник не ответил. Он не сводил узких белых глаз с малиновой пленки, словно натянутой на пространство; она местами пузырилась. Его губы дрожали.

― Нам нужно уходить, ― сказала Кристина вслух то, о чем думал Смолл. ― Если Шуедет не лгала насчет пятна, Кимера…

― Что Кимера? ― гневно спросил Ник.

― Она…

― Она жива, слышишь!

― Если ей удалось сбежать или…

― Она жива! ― закричал Ник и, хромая, побрел к пятну. ― Дебикупер же выжил!

Смолл обогнал Ника, преградил ему путь.

― Стой, ― попросил он, рукой коснувшись плеча лысого. ― Откуда ты знаешь, что он не врал? Я понимаю, как тебе больно, но ты не должен убивать себя.

― Кто мне это говорит? Садись-ка лучше на феникса и вали за помощью! ― отмахнулся Ник и шагнул в сторону, стремясь обогнуть Смолла, но тот снова загородил дорогу. ― Отойди! В последний раз предупреждаю!

― Думаешь, твоя сестра хотела бы, чтобы ты умер?

― Да что ты можешь знать о том, чего она хотела, а чего нет? Ты ее не знал. Совсем. И скажи мне честно, Смолл, будь там Кристина или кто-то из твоей семьи, ты бы остановился?

― Пятно! ― закричала Кристина, и Смолл обернулся. Мерцание покрылось переливающимися пузырями, они лопались с хлюпающим звуком, образуя в пленке отверстия, через которые, точно горячая смола, выливалось нечто малиновое и почти прозрачное. Пятно росло на глазах.

Смолл попятился.

«Сто шагов в день? ― думал он, хватая Ника за руку и таща за собой. ― Почему это тесто решило убежать именно сейчас?»

Перепуганные фениксы бросились врассыпную. Двое улетели прочь, подальше от неведомой для них силы, один ― Бекка ― приземлился возле Кристины, а четвертый взмыл настолько высоко, что превратился в коричневую точку и вскоре, будто дезориентировавшись, нырнул в пятно.

Бекка пронзительно заревела, грудью уткнулась в снег, позволив Кристине забраться на спину.

― Залезаем! ― скомандовала Кристина.

Ник, кажется, только сейчас сообразил, что Смолл отдаляет его от сестры, резко остановился и выдернул руку. Лицо лысого исказили гримасы ужаса и гнева, он грозно поглядел на Смолла, стиснул правый кулак и, прокричав имя сестры, шагнул навстречу пятну. И тут мерцание успокоилось: полопались последние пузыри, и малиновая стена перестала приближаться.

― Уходим! ― крикнула Кристина. Смолл не шелохнулся, тогда она позвала громче: ― Уходим, Смолл!

Смолл качнул головой, направил меч вперед:

― Там кто-то есть.

Крошечный уголек надежды вспыхнул в груди у Ника. Он тоже разглядел искаженный мерцанием силуэт и зашагал быстрее, помогая искре разгораться. Но когда его с малиновой стеной разделяли несколько шагов, из пятна вышел мужчина в разорванных до колен шароварах и своей сединой, словно снегом, потушил только-только появившийся огонек.

― Ник, ― проговорил мужчина густым басом и неуклюже, так, будто очень давно не бегал, рванул к Нику с распростертыми руками.

― Не подходи! ― предупредил Ник, создав в ладони туманный шар. ― Что за этой стеной? Что там? Оно не убивает? Есть другие выжившие?

― Ты его знаешь? ― спросил Смолл.

― Нет. Впервые вижу.

― Ник, ― обиженно потянул мужчина и пальцем ткнул себе в грудь. ― Это же я, Кимера.

― Ты сказал «Кимера»? ― Ник вздрогнул. ― Где она? Там? Она в порядке?

― Ник, я ― Кимера. ― Тонкие иссохшие губы неизвестного растянулись в подобии улыбки. ― Твоя сестра. Ты меня часто называл дурехой, а я тебя в шутку ― «Мочевой» вместо «Кочевого».

― Она бы никому такое не рассказала, ― спокойным голосом отчеканил Ник. На его скулах заходили желваки. ― Что ты сделал с моей сестрой?

Мужчина выглядел расстроенным.

― Мама с папой ушли в пятилетний заход, и на нашу деревню напали, ― начал он. ― Ты ведь помнишь, как храбро я сражалась?

― Замолчи… ― сквозь зубы процедил Ник. Его трясло.

― Мы справились с двумя мерзкими типами в черном, но потом врагов прибыло еще больше и…

― Замолчи…

― В итоге нас с тобой заточили в этом странном месте сто лет назад. И посадили еще затылками друг к другу. Вот, сволочи!

― Замолчи! Прекрати притворяться моей сестрой! Где… где Кимера?

― Здесь, ― сказал неизвестный и провел рукой с живота до груди. ― Я здесь, брат.

― Тварь! ― вскричал Ник и бросил шар. Левая рука мужчины оторвалась по локоть; окровавленное предплечье провалилось в сугроб, но кровь из обрубка не хлынула. ― Да что ты такое?!

― Ник, выслушай меня. ― Мужчина одновременно поднял обрубок и целую руку, показывая, что настроен дружелюбно, но выглядело это жутко. ― Тело мерзкое, не я его выбирала, но это действительно я ― Кимера.

Смолл ― с мечом наготове ― подбежал к бледному Нику.

― Только шевельнись, ― пригрозил Смолл седовласому, хотя больше хотел располосовать его. Одна мысль о том, что этот мерзавец мог сожрать Кимеру пробуждала в душе Смолла гнев и отвращение. Он уже сталкивался с каннибалами и знал, что таким людям нет места в мире. Их жизни нужно обрывать. Незамедлительно. А ни то они проглотят надежды хороших людей.

― Это твой друг, Ник? ― мужчина с любопытством поглядел на призрачную ногу.

― Молчать! ― велел Смолл. Неизвестный буркнул себе под нос «Друг» и коротко кивнул. ― А теперь, ― продолжил Смолл, ― медленно и четко отвечай, что находится за мерцанием, и что ты, черт возьми, сделал с его сестрой?

― Я и есть его сестра, глупец!

― Правду говори! ― крикнул Ник и метнул очередной шар. На этот раз неизвестный уклонился.

― Так просто в меня не попасть. ― На лице, изрезанном морщинами, на секунду промелькнул азарт, который, впрочем, тут же сменился озабоченностью. ― Ты так и убить меня можешь. Не надо Ник, я не хочу, чтобы ты потом винил себя.

Кристина слезла с Бекки, и они вдвоем подошли ближе. Бекка пронзительно заревела: склизкая слюна вылетела из пасти, оставила на снегу охряные пятна. Шарик в руке Ника тут же рассеялся.

― Тише, Бекка, тише, ― начала успокаивать Кристина подругу, поглаживая по пернатой шее, и посмотрела на Смолла. ― Она не чувствует лжи, вообще ничего не чувствует. От него странно пахнет, не так… не так, как от человека.

― Да я больше и не человек, ― грустно сообщил мужчина, обращаясь, в первую очередь, к Нику. ― Дней двести назад неподалеку от моего дерева, того самого в которое ты пытался попасть, харкая через спину, появилось…

Терпение Ника лопнуло, он тремя прыжками сократил дистанцию и впечатал мужчину в сугроб. Затем пару раз заехал ему по лицу. Он целил в нос и готов был поклясться, что попадал, но крови из ноздрей так и не показалось. Ника это злило и пугало. Бить врага изо всех сил и не видеть, как он страдает, ненормально.

― Откуда ты это знаешь? ― кричал Ник, у которого по щекам текли слезы. Он изо всех сил отказывался принимать возможную правду: его сестра мертва. Он не успел. ― Ты сидел у соседнего дерева и подглядывал, да? Кимера все еще там? Она жива? Отвечай!

― Брат, это я, Кимера, ― в который раз следовал ответ.

Ник ударял снова и снова.

― Я буду бить до тех пор, пока ты не скажешь правду, ― орал он, выплескивая всю злость на морщинистом лице. Синяки исчезали мгновенно, а нос… сколько Ник не пытался разбить его: не получалось.

― Ник, прекрати, ― не выдержал Смолл. У него сердце обливалось кровью. Сейчас друг причинял страдания не врагу, а самому себе. Он пытался кулаком затянуть рану в душе, но это так не работает.

― Что ты сказал? ― Ник, занесший дрожащий кулак для очередного удара, обернулся. ― Что ты сказал?! По-твоему, мне не стоит пытаться выбить из него всю дрянь?!

― Зачем? Это не вернет Кимеру.

― Я Кимера, ― пробормотал мужчина.

― Он видно спятил после… ― Смолл чуть не сказал «после того, как сожрал твою сестру». ― Пора с ним заканчивать. Хочешь, это сделаю я?

― Но он знает правду…

― А разве ты не знаешь? ― прямо спросил Смолл. Раньше ему казалось чем-то невозможным ― определять, что чувствует зрячий по бездонно белым глазам. Но сейчас, Смолл отчетливо видел во взгляде друга отчаяние.

― Брат, я помню, как ты писался до десяти лет, и как отец постоянно подшучивал над тобой. Мол, тебе нельзя стоять на карауле, а то описаешься, он говорил, что ты никудышный охотник, потому что от тебя несет мочой, и что невозможно представить из тебя разведчика ― будешь вечно оставлять за собой следы…

― Гадина! Ты не должен этого знать! ― Ник вновь принялся лупцевать неизвестного. Смолл больше не мог на это смотреть. Подбежал к лысому и толкнул его в сугроб, затем дернул за рубашку, пытаясь отбросить старика в сторону, но рубашка порвалась.

― Будь я в прошлом теле, чес слова, убила бы тебя, ― пробасил мужик, поднявшись самостоятельно, и сорвал остатки тряпья. Обернулся к Нику, и Смолл увидел у него на спине белый шрам, тянущийся от лопатки до пояса шаровар. Точно такой же Смолл замечал на спинах Шуедет, Сима ― точной копии старика Диори, Уола и еще нескольких жителей поселения Госпожи.

Шрам. Сим. Пропажа отметин. Другой человек. Ладонь скользит по телу с живота до груди и обратно. «Будь я в прошлом теле…» Пятно.

Смолла пробила дрожь.

― Боже! ― воскликнул он и кинулся к месту, где пятерка фениксов искромсала Дебикупера.

На красном снегу, в каких-то трех шагах от мерцания, тут и там были разбросаны останки кронпринца и куски доспехов. Смоллу стало дурно, он ледяной рукой закрыл нос. Не помогло. На пальцах осталась запекшаяся кровь, и тошнота только усилилась. Близость пятна пугала Смолла; если малиновая оболочка снова запузырится ― он не успеет убежать. Быстро отыскав туловище Дебикупера, точнее то, что от него осталось, Смолл перебарывая брюзгливость, схватил кусок тела и бросился подальше от пятна.

― Зачем тебе это? ― спросила Кристина, когда Смолл кинул туловище в сугроб, присел на корточки и вытащил кинжал, подаренный Шуедет.

― Надеюсь, я не прав, ― ответил Смолл и вспорол черным лезвием с красным острием доспехи. После чего развернул туловище грудью в снег и тотчас увидел шрам.

― Прав, ― подтвердил мужчина, представляющийся Кимерой.

― Что ты делаешь? ― глухо пробормотал Ник.

Смолл не ответил. Более мерзкую работу делать ему не приходилось. Он лезвием прошелся по шраму, разрезав чуть затвердевшую плоть, отвернулся, вдохнул побольше воздуха и отбросил клинок. Впереди ― самое противное. Смолл сунул пальцы в щель на месте пореза и потянул в разные стороны, снимая кожу. Закончив, он залез рукой под ребра и вытащил неказистое осклизлое исхудавшее тельце в форме эмбриона, помещающееся у него на дрожащих ладонях.

― Тедеуш! ― воскликнула пораженная Кристина. ― Вот что ждет каждого из нас.

― Кимер-ра… ― Ник повернулся к мужчине, телом которого управляла ставшая крошечной его сестра, и у него по щекам покатились слезы. ― Я не знал… я… Сестренка, это ты? Прости меня… Если бы я раньше пришел, если бы раньше спас тебя…

― Ты ни в чем не виноват, ― пробасила Кимера и крепко обняла Ника.

― Трогательное воссоединение заблудших душ, ― раздалось сзади.

Смолл, Кристина, Ник и Кимера разом обернулись. Ветерок легонько шевелил листья багряного дерева, на нижней ветке которого сидела сова с янтарным оперением.

― Удивительные создания ― эти птицы ― рождаются и погибают парами: самка и самец. ― Из широко открытого клюва совуньи исходил мелодичный голос Шуедет. ― Самец, как подобает мужчине, молча слушает и передает звуки говорливой самке. Очередной продукт преобразований пятна, поразительное средство связи. Оно стирает расстояние. Я действительно рада, что ты, Ник, наконец, воссоединился с сестрой. Ты сделал все ровно так, как я и хотела, и заслужил это.

Глава 41. План Королевы

«Ты сделал все ровно так, как я и хотела, и заслужил это».

Смолл почувствовал, словно ему ударили под дых, и выронил продырявленное тельце Дебикупера. Оно упало в снег рядом с раздавленным трупом совуньи, которую еще несколько минут назад брюзгливо держала Кристина, и зашипело, точно раскаленный металл опустили в ледяную воду.

― Ник, о чем она говорит? ― Смолл судорожно втянул воздух, готовясь услышать худшее, и подшагнул к Кристине на случай, если придется ее защищать.

― Разве не очевидно? Пытается настроить вас против меня. ― Из ладони Ника выплыл шарик, сотканный из тумана, и Смолл настороженно загородил собой Кристину. ― Прекрасно! У нее это получилось! ― процедил Ник. ― Она всегда любила манипулировать…

― Он здесь не причем, Смолл, ― перебила совунья голосом Шуедет и взмахнула янтарным крылом. ― Желания любого человека можно использовать с пользой для себя, если знать как. Ник больше всего на свете хотел вернуть сестру, он был готов пойти буквально на все ради этого. Вот я и устроила так, чтобы он подслушал мой разговор с Градкорном про совунью, про то, как я слежу за ним, как не позволяю ослушаться меня и как связываюсь с людьми в Застывшем Городе. Конечно Ник вскоре решил, что если он избавится от птицы, то освободится от моего контроля и сможет отправиться за Кимерой. Первые колышки нового забора были вбиты. ― Шуедет ненадолго умолкла, позволяя Смоллу, Кристине, Нику и Кимере обдумать услышанное. ― Затем я познакомила тебя с Ником и проследила за тем, чтобы вы больше времени проводили вместе; сделать это было крайне просто. Поиск бреши, тренировки в Подчинении тумана… Мне оставалось только убедить тебя отправиться в Застывший Город, а ни что не могло способствовать этому лучше, чем завеса тайны. Человека тянет ко всему неизвестному. Я поделилась с тобой картами, на которых Застывший Город казался единственной лакуной, пустотой, которую мы зрячие, будто бы и не пытались исследовать. Частокол уже торчал из земли ― пришла пора закреплять. Я поняла, что совершила ошибку, взяв с тебя обещание ― никому не говорить о пятне, ― и стала всячески намекать Кристине, что ей следует поделиться своим секретом. Я знала, если ты узнаешь ее тайну, то посчитаешь за долг рассказать ей о пятне, а она, услышав о пятне, непременно настоит на том, чтобы люди узнали правду. Так и произошло. Последние бревенчатые колья связала вчерашняя перепалка о частоте крови. Ник к тому времени уже придумал план, как избавится от совы: для этого ему нужен был ты. Поэтому, я нарочно открыла лазейку в разговоре ― шанс спасти Кристину ― и Ник этим воспользовался. Ты, конечно же, почувствовал, что он на твоей стороне, и решил ему довериться. Два человека. Две разных цели. Но одна точка на карте. Забор был построен. И он обрушился, когда вы столкнулись с Роуном. Открылась брешь.

Смоллу показалось, что его ноги примерзли к снегу. С самого первого дня в поселение Шуедет он жил своей жизнью, но это жизнь была частью плана Королевы. Он верил, что свободен, что принимает правильные и самостоятельные решения, что волей судьбы и никак иначе знакомится с людьми, и ошибался. Он был гвоздем в руках Госпожи, гвоздем, для которого есть определенное место в заборе, в чужом заборе, в заборе Шуедет.

― Как я открыл брешь? ― безразличным голосом спросил Смолл. За его спиной Кристина до хруста сжала кулаки.

― Есть древнее придание, ― ответила Королева. ― Когда умирает живое создание, и на землю падает друга рука, при Лелеуша желании открываются в другой мир врата. Смерть живого создания, жертва руки другом и близость пятна ― три великих условия. Так или иначе, они были выполнены.

― Так и руку мою оттяпали неслучайно? ― Ник выглядел одновременно пораженным и напуганным. ― И птицу, выходит, кронпринц нарочно раздавил…

― Роун превосходно бьет цепью, ― вставила она.

― Третье условие: близость пятна? ― рассеянно переспросил Смолл. ― Почему?

― Так тебе проще было схватить пространство.

― «Схватить пространство»?

― Да, ― подтвердила Шуедет. Было странно слышать ее голос, но не видеть лица. ― Брешь ― это буквально дыра в пространстве. Ты вырвал кусок самой материи и поглотил всю ее силу и можешь вырвать вновь, если захочешь. Представляешь, как много дорог в иные миры ты способен открыть?

По спине Смолла побежали мурашки.

― Почему именно я?

― Потому что ты…

― Зачем ты нам все это рассказываешь? ― перебила Кристины. ― Хвастаешься тем, что много знаешь? Пытаешься показать, насколько могущественна и умна, или хочешь, чтобы мы тебя боялись?

Смолл обернулся. Кристина сжатой в кулак до белизны костяшек рукой вытирала мокрый лоб.

― Я не стану поступать так низко, ― отозвалась Шуедет. ― Ты смог открыть…

― «Не станешь поступать так низко»? Да все, что ты делаешь ― низко! ― Кристину прорвало. ― Ты угрозой расправы с Кимерой заставила Ника служить тебе, ты обманом завлекла в свое поселение нас со Смоллом, ты создала Этов. Этов, которые внушали всем безмолвный ужас, Этов, которые каждые десять дней утаскивали из других поселений людей, Этов, из-за которых и появился этот дебильный запрет на деторождение. Что ты делала с похищенными людьми? Использовала как сосуды, да? Разве это не низко? Короле-е-ева. Ты не заслуживаешь подданных, которые пытались вернуть тебя! Мы… мы все ждали твоего возвращения, надеялись, что ты Простишь наших родных, уничтожишь запрет… ― Кристина задыхалась, ―…этот дебильный запрет на деторождении и угомонишь сыновей. Мы молились Тедеушу, каждый день просили, чтобы с тобой все было хорошо. Легендарная, благородная Королева… Кто бы мог подумать, что мы молились за двинувшуюся тетку.

― Ты огорчена, ― послышался ответ, ― что и неудивительно. Мне приходилось принимать много сложных решений и жертвовать настоящим ради будущего, но все в конечном итоге принесет пользу.

― Сложных решений? Так ты это называешь? ― вскинулся Смолл. ― Ради будущего? Только не говори, что те уродцы-паразиты и есть будущее.

― С каких пор тебя стала волновать скорлупа, Смолл? Если бы мы судили о вкусе мяса по шерсти добычи, о съедобности орехов по кожуре и о степени мудрости, вложенной в книгу, по переплету, то не совершили бы столько удивительных открытий. Для того, чтобы что-то получить, нужно что-то отдать взамен: таков закон равноценного обмена. Было время, когда мы… ― голос Шуедет дрогнул, ― …пытались его обойти. Это дорогого нам стоило.

― И ты решила ради своей ВЕЛИКОЙ цели принести в жертву людей? Чего ты добиваешься? У тебя есть возлюбленный в уродливом теле, и ты хочешь найти для него сосуд посимпатичнее? Или попросту хочешь остаться единственной красивой женщиной в мире? Или может ты получаешь кайф от созерцания пятна, балдеешь там от пузырьков, а?

― Ты всерьез так не думаешь.

― Я и не знаю, что думать! Чего ты добиваешься?

― Вечной жизни для моего народа, ― ответила Королева. ― Только этого.

Сердце Смолла забилось чаще. Вечной жизни?

― Это невозможно, ― выпалил Ник.

― Я не просто так обучила Этов, ― продолжила она. ― Кристина верно заметила, что Эты вызвали цепочку нужных мне событий. Ужас, охвативший людей, привел к запрету на деторождение…

― Зачем было отнимать у нас последнюю радость? ― зло спросила Кристина, тяжело дыша. Эта тема, несомненно, интересовала ее сильнее «вечной жизни». ― И не надо только этих длинных монологов!

― Меньше народу ― меньше жертв.

― Но в твоем поселении запрет не действовал! ― возразила Кристина. Она босой ногой по щиколотку находилась в снегу, но не дрожала, совсем не шевелилась, словно изваяние.

― Нам необходимо было изучить влияние пятна на детей.

Смолл пришел в ужас. Он держал в руках уродливое тельце кронпринца ― осклизлое и кисло пахнущее. От одной мысли, что подобное могли сотворить с детьми, у Смолла свело судорогой желудок. Ник отвернулся, не в силах выдержать испытующий взгляд белых глаз сестры: должно быть, он давно знал об этих опытах. Потрясенная Кристина, закрыв руками рот, села в снег. Ее пробила крупная дрожь.

― Так те дети были подопытными? ― отрешенным голосом спросила она. ― Ты разрешила матерям рожать только для того, чтобы потом забрать у них детей?

― Прошу, давай без истерик, ― попросила Шуедет.

― Я тебя убью! ― закричала Кристина, и Бека заревела. Смолл подумал, что феникс бросится на совунью и разорвет ее в клочья, но птица, развернувшись, рванула подальше от мерцания. ― Клянусь Тедеушем, даже если пятно скукожет меня до размеров этой совуньи, я тебя найду и убью!

― Ты и не представляешь, насколько нелепо это звучит, ― проговорила Шуедет. И Смолл услышал ее смех ― тихий, потешный, теперь такой ненавистный, ― и ему захотелось немедля вонзить стрелу ей грудь. Или даже две, три, четыре… Столько, сколько потребуется, лишь бы она перестала глумиться.

Ник подошел ближе к дереву. Совунья не шелохнулась.

― То, что ты сделала с Кимерой, как это обратить?

― Никак, ― последовал ответ, ― да и зачем? Ты должен быть благодарен мне за то, что я сделала ее совершеннее…

― Совершеннее? ― Лицо Ника исказилось от отвращения. ― Да она в теле седого старика!

― Зато она будет жить. И долго. Ты ведь понимаешь, что пятно вскоре поглотит весь мир? Каждого зрячего ждет одна из двух судеб: смерть или жизнь в новом теле. Тело, кстати, всегда можно заменить. Обещаю, мы подберем Кимере подходящий женский сосуд.

― Забрав жизнь у другого зрячего?

― Поверь, скоро для нас это не будет проблемой.

― Да Кимере все это не нужно, она хочет нормальной жизни!

― Ты у нее хоть спрашивал, чего она хочет? ― поинтересовалась Шуедет. ― Кимера, ты все молчишь и молчишь, поделись с братом, какого тебе сейчас? Чего ты желаешь?

Кимера опустила голову.

― Я хочу вернуться обратно, в пятно, ― ответила она, и Ник распахнул рот. ― Там мне было хорошо. Там я все чувствовала, не то что здесь. Здесь я словно неживая. Ни холода, ни боли, ни слез, ни радости, ни веселья ― ничего. Когда я была там и услышала твой голос, Ник: мое сердце дрогнуло от нетерпения увидеть тебя, но едва я переступила мерцание, как все улетучилось. Даже когда я тебя обняла, не ощутила прежнего тепла. Эта часть мира будто лишена красок; мне страшно от этого.

― Не говори так, ― попросил Ник голосом человека, чьи надежды вот-вот рухнут. ― Не говори, что хочешь вернуться туда. Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Слышишь? Ты и я. Как раньше. Обязательно добавим для тебя красок, веселья, радости, слез, всего-всего. Обещаю. Только не говори, что хочешь вернуться туда.

― Не скажу, ― пообещала Кимера с обреченным видом.

― Поступок не достойный старшего брата, ― укоризненно заметила Шуедет. ― Ты просишь сестру отказаться от счастья, хотя вы могли быть оба счастливы. Вечно. Для этого тебе нужно лишь пересечь барьер и принять тело. Несколько шагов, и вы в объятиях вечного счастья.

― Кому нужна такая вечная жизнь?

― Поспрашивай и удивишься.

Смолл вспомнил, как когда-то, еще в Туманной Долине, те времена казались ему такими далекими, он мечтал о вечной жизни, представлял, сколько всего успеет сделать, сколько мест повидает, сколько интересных людей повстречает, сколько подвигов совершит. Тогда Смоллу и в голову не приходило, что это возможно. Он просто фантазировал. А как бы Смолл ответил сейчас? Нужна ли ему вечная жизнь?

― Ты бы отказалась, ― сообразил Смолл. И переступил с ноги на ногу от холода: снег хрустнул. ― Тебе надоело жить вечно. Одной. Вот ты и решила скрасить одиночество.

Тишина. Совунья застыла с приоткрытым клювом.

― Родители не должны хоронить своих детей, ― промозгло начала Шуедет. ― Это неправильно. Если родители живут вечно, дети обязаны пойти по их стопам. Не должно быть иначе. Закон природы. Но он почему-то не работает. Я столько раз видела, как мои дети стареют. Просто невыносимо смотреть, как они иссыхают, лишаются рассудка и, в конце концов, умирают. Каждый раз у тебя из груди вырывают кусочек души. Но самое страшное ― это привыкнуть к их смертям. Сегодня умер мой сын, Деби, но я не могу выдавить из себя ни слезинки. Пустота внутри. Словно смерти столько раз вырывали у меня из груди кусочки души, что души там не осталось и вовсе.

― Ты могла убить себя, ― приглушенно сказала Кристина.

― И оставить мир без присмотра?

― А какой толк от этого твоего присмотра? Ты больше не можешь Прощать…

― Теперь в моей силе нет необходимости, ― сообщила Королева. ― Пятно развеивает Наказание.

Смолл вспомнил про наказанного брата Кристины, Брэди, и поглядел на девушку. Как же ему сейчас хотелось прочесть ее мысли. Не думает ведь она притащить сюда брата и вмести с ним пройти через мерцание.

― Как быстро происходят изменения? ― спросил Ник.

― Всерьез задумался над моим предложением?

― Кимера теперь… ― Ник на секунду умолк, подбирая слово, ― …другая. И я хочу знать все о пятне, об изменениях, о вечной жизни.

― Так теперь ты мне веришь? ― Смолл хоть и не видел Шуедет, не сомневался, что она улыбается.

― Я верю своим глазам, ― ответил Ник. ― Амбит не подействовал на Дебикупера.

― Как не подействовал и на Смолла, ― Шуедет мелодично рассмеялась. ― Вы хоть смотрели на его спину?

Сердце Смолла стянула колючая проволока. Не может и он быть паразитом! Из его ран течет кровь, на его коже от ударов появляются синяки, и он стоит на призрачной ноге. Смолл поглядел на Кристину и Ника с намерением ― оправдываться, но те даже не покосились него.

― Смотрели, ― устало ответила Кристина, поднявшись. Ноги дрожали, ее шатало из стороны в сторону, точно она пыталась удержать на плечах тяжеленое бревно.

Смолл подбежал к ней и взял ее под руку:

― Эй, что с тобой? Кристина?

― Все в порядке…

― Не в порядке, ― возразила Шуедет.

― Ты просто не такой, как мы, ― веки Кристины медленно сомкнулись и так же медленно разомкнулись: она, словно боролась со сном.

― Кристина…

― В тот раз, когда тебя укусил смертняк… ― Кристину пару раз тряхнуло, как от кашля. ― Ты должен был умереть. Мы притащили тебя домой через час где-то... Тут никакое противоядие не поможет. Но ты выжил. Помимо ромашковой настойки с листьями чахворды, я дала тебе выпить окус ― настойку из желчи туманного оленя ― лучшее средство от отравлений. В зубиках смертняка есть много ядов, на нас, зрячих, действует только амбит, но вот на тебя… Я не была уверена, но сейчас знаю наверняка. Ты не зрячий, ты слепой, который видит.

― Но это невозможно! ― воскликнул Ник.

― Возможно, если твоя мать слепая, а отец зрячий, ― ответила Шуедет.

― Мои родители обычные люди, солнце не вредит им! ― возразил Смолл. Кристину снова тряхнуло. ― Боже, что с тобой? Ты ранена? Ты…

― Фениксы, как и дети, не переносят изменений, ― произнесла Королева. ― Находясь вблизи пятна, она буквально убивает себя. Это должно быть очень больно. Не умирай она так часто ― сейчас вопила бы. Но ничего, если пятно убьет ее, то раз и навсегда. Можешь мне поверить.

Смолл почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

«…если пятно убьет ее, то раз и навсегда».

― Мы улетаем! ― закричал он. ― Немедленно! ― Смолл взял Кристину на руки и, не замечая сугробов, помчался к фениксу, который удалился от пятна на приличные сто шагов. Восемьдесят. Тридцать. Двадцать. Десять. Шаг. Смолл усадил девушку на спину Бекки и залез сам. Кимера с Ником, прихватившим с собой совунью, забрались следом. ― Унеси нас подальше отсюда!

Феникс с четырьмя всадниками не без труда поднялся в воздух. Глядя через плечо на удаляющееся мерцание, Смолл корил себя. Слепой! Он должен был заметить, что с Кристиной что-то не так еще тогда, когда она села в снег; ее трясло, лоб покрылся испариной, но Смолл слушал только Шуедет. Дурак! Если она не поправится, он себя не простит.

― Ты главное держись, ― прошептал Смолл, крепче сжимая окоченевшими пальцами кожаный хомут.

― Мне лучше, Смолл, правда, ― ели слышно ответила Кристина.

― Куда бы вы ни направлялись, там ей не помогут, ― раздался голос Шуедет.

― Заткни ей клюв, Ник! ― попросил Смолл.

― Наверняка ты сейчас очень зол, ― продолжила Шуедет. ― Знать, что тот, кто тебе дорог, умирает ― ужасно. С другой стороны, это может сыграть мне на руку…

― Да заткни ты птицу!

― Я зажал ей клюв ― бесполезно! ― закричал Ник.

― …быть может, если она умрет на твоих глазах, ты поймешь меня. Поймешь, почему так необходима вечная жизнь. ― Голос Королевы резко сменился мужским басовитым голосом: ― Госпожа, мы готовы брать Оустрейс.

Смолла пробила дрожь. Оустрейс?

― Зачем тебе слепые? ― прокричал он, заглушая шум ветра.

― Прошу прощение за вторжение постороннего в нашу беседу, ― произнесла Шуедет. ― Не трудитесь задавать мне вопросы, я вас не слышу. Эта совунья ― самка ― она лишь передает то, что слышит от меня. Труп самца вы оставили у пятна, поэтому разговор получится односторонним. Если тебе, Ник, нужен новый сосуд для сестры, то сегодня ночью жду в Оустрейсе. Выбор не будет большим, но что-нибудь интересное мы найдет, обещаю. ― Шуедет на секунду умолкла. ― И Смолл, мне, правда, жаль твой народ, но я ничего не могу поделать. Пятно не оставляет нам выбора. Я выйду на связь позже. Не выбрасывайте птицу.

― И что это значит? ― спросил Ник.

― Идеальные сосуды ― не зрячие, а слепые, ― тихо ответила Кристина. ― Она собирается вторгнуться в мир Смолла.

― Но брешь…

― Теперь не проблема, ― заявил Смолл.

― Ты мог открыть проход в любой из миров, ― с сомнением сказал Ник.

― Но открыл в нужный мне и ей. ― Смолла перестало трясти. Чувство безысходности огромной тучей, валуном, стволом Вечного Древа навалилось на Смолла. Его прижимало к земле, беззащитного, готового сдаться, но тут он заметил нору, путь к спасению. ― Я знаю, что делать. Бекка, вези нас в Аркшан.

Глава 42. У вас есть выбор

Феникс над городом ― дело частое, каждый зрячий знает, как тяжко приходится этим созданиям, и как сильно порой проклятым девушкам хочется быть поблизости с родными. Феникс в городе, причем в самом центре, неподалеку от главной торговой площади ― дело редкое, способное вызвать панику среди горожан.

Когда Бекка приземлилась возле окаймленной черным частоколом каменной башни кронпринца, и с ее спины слезли: однорукий костлявый старик, лысый парень, зажавший подмышкой янтарную сову, известная на все поселение Кристина Гарден и отправленный недавно в тюрьму аномальный с призрачной ногой, гвалт поднялся страшный. Смоллу это было на руку. Нет лучше способа собрать всех вместе, чем выкинуть что-то кричащее и предосудительное. Аркшаиты обступили незваных гостей ― кто с мечом, кто с топором, кто просто с плотно сжатыми кулаками, ― и стали требовать, чтобы они убирались прочь. Не хватало жителям странного мерцания в небе, так еще и эти явились.

― Мне одной кажется, что идея паршивая? ― пробасила Кимера.

― Не одной, ― Ник выгнул шею, пытаясь взглядом достать до вершины башни. ― И для чего они строят такие высокие постройки? Нападет кто-нибудь, так придется по лестнице спускаться, да?

― Ужасно не практично, ― согласилась Кимера.

― Пока все идет по плану, ― сказал Смолл и, поежившись от холода, шмыгнул. Из носа текло безостановочно, а каждое слово отдавалось острой болью в горле. Смолл прокашлялся: ему еще придется говорить. И немало. Надо терпеть. ― Кристина, ты точно в порядке?

― Они даже на меня глазеют, как на чужую! ― раздраженно выпалила она, коснувшись порозовевшей щеки. ― В порядке, я, в порядке.

― Что здесь происходит?! ― раздался властный голос. Ворота частокола со скрипом отворились, и в сопровождении дюжины чернышей вышел кронпринц Сансариан. Взгляд его бесконечно белых глаз тут же пал на Смолла. ― Ты? ― Квадратные брови наследника полезли на лоб. ― Как тебе удалось сбежать?

Смолл шагнул навстречу кронпринцу. Неприятные воспоминания об их первой встрече, тогда Сансариан прилюдно отколошматил Смолла, резанули память.

― Мне помогли, ― признался он.

― И ты решил явиться сюда и обесценить их помощь? ― кронпринц покрутил головой влево-вправо, точно собирая взором смешки и ухмылки верных чернышей. ― Очень разумно.

― Просто выслушай меня, ― попросил Смолл и, повысив голос, обратился к собравшимся зрячим. ― Я пришел спасти вас. Всех. От пятна. ― Смолл направил руку в небо, на мерцание. ― Не знаю, рассказал ли вам Сансариан про эту штуку в небе. Это пятно. Зрячие наткнулись на него, путешествуя между мирами. Оно изменяет все вокруг: природу, животных, людей. Изменяет неузнаваемо. И пятно растет, каждый день на сто шагов, если верить вашей Королеве. Очень скоро оно достигнет…

― Королеве? ― перебил Сансариан. Усмешка сползла с его толстых губ. ― Ты хочешь сказать, что виделся с моей матерью? Она заточена в Оустрейсе. И…

― Я не договорил! ― Смолл вложил в голос всю силу и твердость, которую только смог. Рука одного из чернышей, державшего лук, дернулась; он отпустил натянутую тетиву. Смолл видел линию полета стрелы и мгновенно перенес вес на левую ногу, готовясь отклониться, как сам, не понимая почему, словно его тело на секунду стало закопанным в землю монолитом, остался на месте. Стальной наконечник пробил левое плечо, и Смолл замычал. Боль волной расползлась по всей руке.

― Мерзавец! ― закричала Кристина, крепко сжав изогнутый кинжал, и сделала три быстрых шага к Смоллу. Бекка пронзительно заревела, расправив крылья, а Ник создал в руке туманный шар.

― Нет! ― воскликнул Смолл, успокаивая друзей. ― Мы не для этого сюда пришли! ― Он снова обернулся к толпе. ― Я действительно видел вашу Королеву… Шуедет, так она себя зовет. Она долгие триста лет вынашивала план по превращению вас в почти бессмертных паразитов, способных жить лишь за счет тел других людей. В это тяжело поверить, я знаю, но это правда. Шуедет хочет, чтобы вы жили вечно и ее совсем не беспокоит КАК.

― Бред!..

― Что он несет?..

― Совсем спятил?..

― Кимера, ― сказал Смолл, опустив голову. ― Покажи им, пожалуйста.

Кимера вздрогнула, но подошла ближе к Смоллу и вытащила из-за пазухи нож. Эта часть план особенно не нравилась Нику, и Смолл пообещал по возможности избежать ее, но сейчас он не мог придумать ничего лучше.

― Сделай это сам, ― попросила Кимера, отдала нож Смоллу и добавила: ― Пожалуйста.

«Один миг, ― подумал Смолл. ― Одно движение».

Он слышал шумные вдохи Ника за спиной, нетерпеливые возгласы зрячих, ощущал на себе сотни тяжелых, словно придавливающих к земле, взглядов, видел бледное иссохшее лицо сосуда Кимеры и понимал, что медлить нельзя, но все же медлил. Сомнения, они как топи ― ступишь в них и утонешь, если не удастся за что-нибудь зацепиться сверху.

― Не тяни, ― шепнула Кимера и смахнула со лба липкие седые волосы. ― Это всего лишь сосуд.

Протянутая рука. Смолл зацепился, вынырнул и иссушил болото, вонзив нож Кимере в лоб.

Тишина.

Сансариан побледнел. Собравшиеся зрячие притихли: одни закрыли руками рот, другие отвернулись, третьи же застыли с выражением ужаса на лице. На их глазах только что безумный аномальный убил соратника, но соратник этот и не думал умирать. Он стоял с воткнутым по рукоятку в лоб ножом и безмятежно разглядывал шокированных людей.

― Смолл говорит правду, ― громко заявила Кимера, вытащив изо лба нож. Дырка осталась, но крови не показалось. ― Ваша Королева сделала это со мной. Я девушка, всегда ей была, но пятно исказило меня, превратило в… в уродливое создание. И теперь, чтобы выжить, я должна жить в этом мерзком теле. Но и это ждет, в лучшем случае, половину из вас. Вторая половина станет сосудами. Я вам это говорю, потому что у вас есть выбор, которого не было у меня: спастись или же утратить свое тело.

― Как нам спастись? ― подал голос парень с копной рыжих волос.

― Я не хочу терять свое тело, ― согласилась стройная русая девушка.

― Бред, они нас дурят…

― Ага, и в голову ей нож воткнули для дурости?

― Она бессмертная!

― Очередная аномальность!

― А я ей верю!

― Молчать! ― приказал Сансариан и, отцепив от пояса цепь, решительно направился к Смоллу. ― Вы вторглись в город и хотите разбудить сомнения в моих людях? Не позволю! ― Он сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Из башни высыпалось еще две дюжины чернышей.

Смолл встал перед Кимерой.

― Не сомнения, ― возразил он. ― Мы хотим, чтобы люди знали правду и приняли решение. Мы никого не заставляем присоединяться к нам, мы лишь хотим спасти народ зрячих. Ведь после изменений пятна, от зрячего не остается ничего. Ни тела, ни родовых отметок, ни силы. И ты, Сансариан, утратишь способность Наказывать.

― Думаешь, самое главное для зрячего это тело или отметины или, может быть, способности? Жизнь ― вот высшая ценность.

Смолл ощутил, как скакнуло его сердце. Сансариан знает.

― Давно? ― спросил он и сломал древко торчащей из плеча стрелы. ― Давно ты знаешь правду? О пятне? О Шуедет? Давно обманываешь людей, которые тебе доверяют? Ах да, прости, людей, которые тебя боятся. Ты ведь можешь их наказать, отшлепать проклятой рукой.

― Хранить в тайне и обманывать, это ни одно и то же. Люди должны были узнать о пятне в свое время. Мы не можем остановить пятно, но можем с его помощью даровать людям вечную жизнь. И твоя подруга солгала, сказав, что половина зрячих станет сосудами. Под сосуды мы будем использовать только слепых!

― Конечно, ведь опыты на зрячих, как и опыты на детях провалились. Я думаю, люди должны знать, что запрет на деторождение появился лишь из-за планов Королевы. Дети не выдерживают изменений и погибают. Мир будущего, который видит Шуедет, ― мир без детей.

Смолл стрельнул наугад: уверенности в том, что сосуды зрячих не смогут вынашивать детей, не было. Но он попал.

― Те, кто захочет, будут растить детей слепых…

― Дети это не домашние питомцы! ― закричала Кристина. ― Зачем нам вечная жизнь, если у нас не будет родных детей, а не родные будут умирать у нас на глазах?

По толпе аркшаитов пробежались согласные и несогласные возгласы, которые смолкли, когда Смолл продолжил:

― Вместо того чтобы прощать незаслуженно Наказанных зрячих, Шуедет обустроило для своих опытов небольшое поселение, куда Эты притаскивали похищенных людей. Да! Это из-за планов Шуедет появились Эты! Они никакие не древние боги, они подручные вашей Королевы!

Снова начался галдеж. Зрячие разделились на два лагеря ― верю и не верю. Черныши пытались их угомонить, но слишком уж вяло. Людей кронпринца тоже пробрали сомнения. Ладно басни о Шуедет ― Королева точно знает, что лучше для народа. Ладно сказочное пятно ― кронпринц ведь говорит, оно принесет вечную жизнь зрячим. Но Эты. Эты, которые наводили панику на жителей сотен деревень, Эты, которые похищали людей, Эты, которые крушили постройки и убивали. Если и тут замешана Королева, как ей можно доверять? И если Сансариан с ней заодно, то и ему?

Один, по-видимому, самый старший из чернышей даже обратился к наследнику с вопросом: «Это правда?»

Сансариан мрачно кивнул.

― И я был в ярости, когда узнал, ― сказал он. ― Но спасение целого народа порой требует жертв. Огромных. Те, кто погиб, погибли не напрасно. Они станут фундаментом для вечного существования зрячих.

― Да как ты ни понимаешь, Сансариан, ― произнес Смолл, ― от жизни, которую вы хотите даровать своим людям, нет смысла. Жизнь имеет цену только тогда, когда ее можно лишиться!

― Так пятно не делает нас бессмертными, оно позволяет нам решить, когда умирать.

― Но ведь есть другой выход.

― От пятна не убежать, ― мрачно сообщил кронпринц. ― Очень скоро оно охватит весь мир.

― Весь этот мир, ― согласился Смолл. ― Но есть и другие! Я открыл брешь в свой мир и зову вас с собой! ― По толпе людей пробежались перешептывания. ― Я знаю, как вам пройти процесс привыкания, знаю, что, родившись там, ваши дети смогут безболезненно привыкнуть к солнцу. У вас есть шанс начать жизнь с чистого листа!

― Нет, ― возразил Сансариан. ― Пока я наследник, мои люди не пойдут с вами. Еще в сказании Тедеуша нам предписано было обрести вечную жизнь. Мы лишимся Наказаний, слабостей и обретем безграничную свободу. Уродливые станут красивыми, слабые ― сильными, несовершенные ― совершенными. Изменения ― это воля Тедеуша, изменения ― наша судьба!

Упоминание кронпринцем доброго бога-брата на самую малость утихомирило народ. Тедеуш был для них лучом, освещающим дорогу к истине, если он считает, что изменения необходимы, возможно, это так на самом деле?

― Я вот никогда не верил в судьбу, ― начал Смолл, ― в то, что все предрешено и сейчас не верю. Но есть в этом все-таки что-то. Все что происходит с нами рано или поздно складывается в картину, картину, открывающее все. Помнишь, Сансариан, ты не смог Наказать меня? Случайность? Жизнь поставлю на то, что нет. Я попал в ваш мир? Случайность? Нет. Тогда почему я здесь, зачем? Ведь странствующая брешь могла занести меня куда угодно, в любой из миров. Слепой выстрел, бросок камня в ведро с горного плато. Больше шансов подавиться собственным волосом. Но брешь занесла меня именно к вам, и именно тогда, когда появилось пятно. Я попал в ваш мир только для того, чтобы открыть дорогу армии Шуедет в свой мир? Возможно. Как возможно и то, что я попал сюда, для того, чтобы увести и спасти, нет, не ваш народ, а именно вас, аркшаитов. ― Смолл умолк на секунду, перевел дыхание. ― Ты сказал, Сансариан, что изменения ― воля Тедеуша. Не спорю. Но изменения бывают разными, разве перебравшись в иной мир, вы не изменитесь?

― Вечная жизнь, вот наша судьба.

― Судьба, ― Смолл тяжело вздохнул. ― Судьба ― странная штука. Ее планы открываются нам в самом конце. Сегодня я столкнулся с двумя твоими братьями: Роуном и Дебикупером. Первый показался мне благороднее второго, но второй сказал мне одну очень полезную вещь: «Одолей кронпринца и получишь его земли и его людей».

― Так вот для чего все это? ― хохотнул Сансариан. ― Ты хочешь власти? Вызываешь меня на поединок? После того раза?

― Уже вызвал, ― Смолл вытащил клинок.

Кронпринц оскалился.

― Расступитесь, ― велел он. ― Сейчас свершится казнь над тем, кто некогда отнимал жизни наших братьев и осмелился бросить вызов наследнику престола.

― Я тебя прикрою, ― сказал Ник.

― Это ни к чему, ― отмахнулся Смолл.

― Ни к чему? ― взревел кронпринц и ударил цепью, точно хлыстом. Смолл левой рукой перехватил цепь ― ладонь обожгло, будто коснулся раскаленного металла, ― и изо всех сил дернул на себя. Ошарашенный Сансариан не удержал оружие.

― Ни к чему, ― подтвердил Смолл и отбросил в сторону цепь с явным облегчением. Все-таки он был прав. Во время схватки с Дебикупером ему показалось, что кронпринц бьет слишком слабо, словно поддается, но это было не так. Слова Шуедет о том, что он поглощает энергию вырванной материи, зародили в душе у Смолла сомнения, которые разорвала на части цепь Сансариана. Не Дебикупер бил слабо, нет, это Смолл становился сильнее. ― Мы сразимся на мечах.

Сансариан обнажил клинок ― пятифутовой с зазубринами на лезвии ― и поджал губы.

― Кто-бы мог подумать, ― процедил он, ― что тот одноногий храбрец, вступившийся за лжежену, так скоро пожелает прибрать к рукам земли наследников? Ты меня удивляешь, Смолл, честно. Дорога домой открыта, а ты выбираешь смерть.

― Иногда мне кажется, что это смерть выбирает меня. ― Смолл занес клинок и бросился на Сансариана.

Клинки скрестились. Страшный звон. Посыпались искры. Смолл рубанул слева ― быстро и точно. Кронпринц отразил и ответил градом колющих выпадов. Раз, два, три. Смолл справился: его черед. Рубящий по корпусу, колющий в голову, в бедро, снова рубящий по корпусу. Сансариан едва успевал подставлять меч. Странно, но и плечо совсем не болело. Смолл двигался так, словно клинок в его руке был выплавлен не из стали, а сложен из бумаги.

Крик. Звон. Раз, два, три, четыре. Смолл завершил серию ударом с разворота ― лязг ― и отступил. Кронпринц покрутил запястьем: клинок описал в воздухе узкую дугу. У Смолла стучало в висках, тревожно и настойчиво. Сансариан теперь не превосходил его по силе, но брал опытом. Смолл был резче, но противник мудрее.

― В тюрьме я гляжу, тебя хорошо кормили, ― бросил Сансариан.

Смолл сделал выпад комбинацией ― колющий-рубящий-колющий ― и отскочил назад.

― Баланда очень питательна, ― ответил он, между вдохами.

Кронпринц дернул свободной рукой. Смолл в последний миг увернулся, словно от поглощающего свет кинжала. Арг-хх! Сансариан ускорился. Прыжком сократил дистанцию и принялся лупцевать мечом, точно кнутом. Смолл сам не понял, как справился с коловращением ударов. Секунда. Другая. И вот уже он притесняет наследника.

Искры. Звон. Раз, два, три. Арг-хх! Орг-хх! Искры. Звон. Раз, два…

Смолл почувствовал прикосновение ледяного металла и кувырком отпрянул в сторону. Рукой схватился за бедро, пальцами ощупал теплую липкую кровь и качнул головой. Как он мог забыть про второй клинок?

― Бой окончен, ― заключил Сансариан, крест-накрест соприкоснувшись лезвиями мечей. Сталь лязгнула. ― При такой глубокой ране амбит подействует мгновенно.

Смолл облизнул соленые губы и отпустил бедро.

― Судьба и тут устроила свою игру, ― пробормотал он, тяжело дыша. ― Амбит на меня не действует.

Впервые на лице кронпринца отразился испуг.

― Ты лжешь! ― воскликнул он дребезжащим голосом. ― Амбит действует на каждого зрячего!

― Но я не зрячий, ― Смолл напряг ладонь за спиной и сосредоточился. Давление от наследника и от сотен зрячих было разрушительным, но оно ни в коей мере ни шло в один ряд с градом камней, которые обрушивались на Смолла в сыром, полуразрушенном домике на краю поселения Шуедет, когда Ник учил его управлять туманом. ― Я Смолл Призрачная Нога Уиткинс, ― заявил Смолл. ― Я слепой, который видит.

Кронпринц с криком бросился на него. Два клинка ― сильное преимущество. Смолл почувствовал привычную тяжесть в ладони и с размаха запустил туманный шарик в противника. Сансариан попытался отразить шарик, и это была его первая ошибка. Клинок прошел сквозь снаряд, и наследнику пришлось увернуться ― резко влево. Тут кронпринц совершил вторую ошибку, вместо того, чтобы молниеносно атаковать чуть ослабленного Смолла, он остановился, видимо ожидая очередной дистанционной атаки.

Драгоценные секунды помогли Смоллу восстановить силы, потраченные на создание шара, и он устремился на врага. Пять шагов. Смолл заносит меч над головой. Четыре. Быстро выдыхает. Три. С размаху бросает меч в визави. Два. Видит, как кронпринц совершает последнюю, третью ошибку: отбивает клинок в сторону, вместо того, чтобы увернуться. Один. Смолл прыгает, тараном выставив перед собой призрачную ногу. Сансариан успевает только закрыться лезвиями.

Призрачная нога проходит сквозь клинки, словно те сделаны из пара ― второй ногой Смолл лихо надавливает на плоскую часть лезвий, тем самым избегая их прямого попадания, ― и вонзается, точно огромный меч без острия, в грудь Сансариана.

Миг. Сдавленный стон. Кронпринц падает в снег, а над ним нависает Смолл.

― Так это… правда? ― Изо рта Сансариана брызнула кровь. ― Я ей… не верил. Ты его сын…

Смолл вытащил из груди поверженного противника ногу и, перебарывая приступы дурноты от вида внутренностей, опустился на колени. Веки кронпринца медленно сомкнулись и так же медленно разомкнулись.

― Что «правда»? ― спросил Смолл, толкнув наследника в плечо. ― Чей сын?

― Да, правда… ― туманно просипел Сансариан и попытался хохотнуть, но из-за крови во рту, выглядело так, словно он захлебывается.

― Я тебя не понимаю…

― Возможно, вечная жизнь… не так уж и плоха, ты подумай об этом. И позаботься о них… позаботься, брат… ― Кронпринца тряхнуло, и он застыл, застыл изваянием с распахнутыми глазами и с чуть приоткрытым окровавленным ртом.

«Брат?» ― мысленно повторил совершенно сбитый с толку Смолл. И ясно осознал ― какими бы способностями к самоисцелению зрячие не обладали, раздавленное сердце не восстановится. Сансариан умер, этого ничто не изменит.

Он поднялся на ноги ― плечо, пронзенное стрелой, горело ― и понял, что его трясет. Сильно. Будто призрак Сансариана, только что вышедший из тела, вцепился ему в плечи и стал дергать: туда-сюда, туда-сюда.

Черныши попадали на колени, точно попадали плитки домино, сложенные в ряд; так же поступили остальные зрячие. Секунду назад перед Смоллом стояла стена из человеческих тел, теперь она рухнула у него на глазах. Рухнула, словно ему на плечи, и Смолл ощутил непомерно тяжелый груз ответственности. Теперь он и только он в ответе за этих людей.

Ветер, точно связанный с волнением Смолла, усилился. С дубов посыпался снег, как никогда напоминающий пепел. Смолл будто стоял на руинах сгоревшего города с факелом в руке. Факелом, из-за которого и произошел пожар. Факелом, освещающим дорогу в будущее.

Глава 43. Колодец

Змея из человеческих тел, по толщине не уступавшая размаху крыльев феникса и длинная, точно четыре дюжины скрепленных канатов по десять двойных шагов каждый, оставляла за собой внушительный след. В голове змеи шагали Смолл, Кристина, Ник и Кимера, чуть поодаль от них маячили охотники на Белых Смертей и черныши.

Смолл задумчиво глядел на медленно приближающееся, как облако в безветренную погоду, плато Оустрейс. Его терзали сомнения: совсем недавно он был никем ― простым парнем, мечтающим вернуться домой, аномальным, не понимающим своей природы, сбежавшим преступником, осужденным незаслуженно, а теперь за ним идут тысячи людей. А ведь Смолл, одолев кронпринца, первым делом провозгласил зрячих свободными. Они могли заняться чем угодно, но предпочли довериться ему.

― Думаешь, Шуедет сказала правду? ― спросила Кристина. Ник осторожно коснулся плеча девушки и заметно только для нее мотнул головой, предупреждая не продолжать. Кристина не послушалась: ― Твой отец зрячий?

Смолл посмотрел себе под ноги, затем в темно-серое небо на вихрь рассекающих воздух фениксов. Как же ему сейчас хотелось сидеть верхом на птице, подальше от земли, друзей, зрячих и молчать. Думать и молчать. Планировать и молчать. Ощущать лицом ледяное давление ветра и молчать. Наговорился он, наговорился на целый год вперед и чувствовал себя опустошенной бочкой, которой нужно время, чтобы снова наполниться до краев вином.

― Давай не будем об этом, ― отозвался Смолл, нахмурившись. ― Не знаю.

― Просто, если хотя бы предположить, что Сансариан сказал правду, то…

― Кристина! ― нетерпеливо воскликнул Ник.

― …наш пропавший Король может быть твоим отцом, ― с нажимом закончила Кристина и сложила ладони в замок.

Смолл фыркнул.

― Король ― отцом?

Кристина кивнула.

― Бредятина! ― возразил Смолл. ― Если мой отец этот ваш король, и я брат Сансариана, то где моя отметина, а? Где мое ускоренное исцеление ран? Где, черт возьми, была моя сила до тех пор, пока я не открыл брешь?

― Никто не знает, как работает смешение кровей, ― осторожно предположила Кристина.

― Потому что его не было. Мой отец был охотником, хвастуном, любителем выпить и проиграть все деньги в камни… был кем угодно, но не вашим королем.

― Но что если отец, которого ты знаешь, не твой родной отец?.. Что если у твоей матери до него был роман или…

― Да толку от этого разговора! Все сводится к дебильному «что если…».

― Действительно! ― Кристина сложила руки на груди. ― Лучше все держать в себе!

Со Смоллом поравнялся крепко сколоченный командир чернышей Эдгар.

― Призрачная Нога, разрешите? ― обратился он.

Ник хохотнул. Кимера улыбнулась. Кристина презрительно фыркнула. Смолл тяжело вздохнул: угораздило же его при всех назвать себя Смоллом Призрачной Ногой Уиткинсом. Теперь ведь не избавишься от погоняла.

― Говори, ― кивнул Смолл. Ему на миг показалось, что усы командира, точно маленькие черные корешки, произрастают прямо из широких ноздрей вздернутого носа. Он даже подался вперед и вниз, намереваясь проверить, но вовремя сообразил, что это будет не прилично.

― Разведчик докладывает, что подножье западной части плато свободно. Армии Шуедет не видно. Смею предположить, что вы были правы, и они зайдут с востока. До захода солнце осталось три часа. Какие будут распоряжения?

― Как много фениксов вы собрали?

― Сто семь, ― ответил Эдгар тенором.

― Мало, ― Смолл качнул головой. «Мы так даже пятую часть зрячих не увезем, ― подумал он. ― Может все-таки стоило послать народ пешим ходом?»

― Среди наших людей наберется еще две сотни непостоянных, ― поспешил добавить командир, имея в виду женщин, которые обращаются в фениксов раз в тридцать дней. В огненный, как его прозвали зрячие, день, когда солнце светит дольше и ярче обычного, а на ночном небе отчетливо виднеется созвездие бессмертной птицы. ― Аркшан не зря называют деревней фениксов.

― А еще клеткой, ― язвительно подхватила Кристина. ― И птичьей фермой.

― Этого все равно не хватит, ― заметил Ник. ― Нас две с лишним тысячи, да еще и слепых не меньше будет. Прям загадка, да? Как перевести через реку стадо мауслингов из сорока голов, если на плот умещаются лишь трое.

― Так ты считаешь нас стадом? ― На лице командира не дрогнул ни один мускул, но Смолл ясно ощутил холодную ярость, стрелой рванувшую к Нику.

«Не хватало еще, чтобы союзники дрались».

― Смотрите, какие обидчивые… ― начал Ник, но Кристина тотчас зарядила ему подзатыльник. ― Эй! Это простое сравнение!

― Подбирай слова, ― упрекнула она.

Напряжение командира чернышей исчезло бесследно, Эдгар даже не сумел сдержать улыбки, смешно приподнявшей усы-корешки. Кимера расхохоталась, а Смолл одними губами прошептал Кристине: «Ты чудо». Она, покраснев, отвернулась, и у Смолла отчего-то защипало в глазах.

― Ладно, ― сказал Смолл. Ему показалось, что голос прозвучал неестественно, и он прокашлялся, прежде чем обратиться к Эдгару. ― Немедленно сообщай мне обо всех изменениях и передай в хвост колоны, чтобы люди ускорились. У нас мало времени, мы должны успеть до захода.

Эдгар кивнул и растворился в толпе.

Еще недавно столь необходимое Смоллу молчание теперь давило на него. Ник ели слышно перешептывался с Кимерой, Кристина то пинала, то давила попадающиеся под ноги комья снега. За спиной раздавался гул шагов, тревожный и словно бы подталкивающий. Подталкивающий к чему? Смолл чувствовал, что должен что-то предпринять, но не знал, что именно.

― Иногда ты чувствуешь, как жизнь толкает тебя, настойчиво и упрямо, но ты не можешь понять куда, ― проговорил Смолл, чтобы хоть как-то разбавить молчание. Слова не подразумевали под собой вопроса, не требовали ответа, но когда никто из друзей не отозвался, Смолл нахмурился. Уж не издеваются ли они над ним?

― Чего вы такие тихие? ― спросил он.

― Да, жизнь порой толкает тебя, ― Ник присвистнул и загадочно улыбнулся через плечо. ― И ты вроде подаешься на толчки, идешь в верном направлении, а потом бац, и берешь передышку. Вот только зачем? Проще ведь решить все здесь и сейчас, не? Раз дернул мауслинга за яйца, будь готов его накормить и накормить прилично.

Смолл заметил, как Кристина посмотрела на Ника и качнула головой.

― Что ты хочешь этим сказать?

― Да так! ― отмахнулся Ник. ― И мы вовсе не тихие, а задумчивые, да, ребят? Я вот вообще собираюсь с духом, чтобы сказать тебе важную вещь.

― Так ты мне ее еще не сказал?

― Одну сказал, но есть вторая. ― Ник наклонился, набрал полную ладонь снега и слепил снежок. ― Знаешь что, Смолл…

― Только не кидайся.

― …ты чудо! ― закончил Ник и скорчил дурацкую гримасу. Кимера загоготала. Ее старческий смех резал слух Смолла сильнее расстроенной гитары.

― Так вот в чем дело? ― выдохнул Смолл. ― Крис, можешь угостить его подзатыльником, приправленным пинком под зад?

― С радостью, ― отозвалась она.

― Я буду защищаться! ― завопил Ник, искусно спародировав голос ребенка. ― Битва не на жизнь, а на смерть! ― Затем Ник кинул снежок в идущего спереди черныша и притворно сердито обернулся к Кристине со словами: ― Зачем ты в него кинула?

И они заливисто захохотали ― Смолл, Кристина, Кимера и Ник. Уже очень скоро их ждут большие перемены, тяжелые потери, неизбежное столкновение с Шуедет, возможно, битва за мир Смолла, кровавая и длительная, но сейчас они разделяли счастье, пусть и появившееся всего на пару минут, друг с другом.

Когда спереди плато загородило каменной стеной, кажется, само небо, сердце Смолла забилось чаще. Он остановился ― змея из человеческих тел энергично обползла его полукругом ― и почувствовал себя мишенью, в которую целились тысячи бездонно белых глаз. Зрячие ждали, что скажет Призрачная Нога.

Смолл прокашлялся. Горло горело, точно пьяный кузнец по ошибки перепутал глотку Смолла с горном и сунул туда раскаленный чугун.

― Пришло время вновь довериться судьбе, ― начал Смолл и переступил с ноги на ногу. «Нужно взять себя в руки». ― Очередная игра с удачей. Я не могу обещать вам успех, как не могу обещать, что мы все доберемся до конечной цели, до моего мира. Я не герой, я не из тех, кто всемогущ, не из тех, кто способен вдохновить людей, но я хочу спасти ваш народ. Одни мы не справимся, мой мир таит в себе слишком много опасностей, но вместе со слепыми мы сделаем невозможное ― объединим миры. Им не страшно солнце, нам туман, они не боятся амбита, а мы Наказанных. Так давайте прикроем слабости друг друга и спасем наши жизни!

― Да! ― раздался хор голосов, и Смолл кивнул. Неплохо.

Прогремел гром, и на небе вспыхнули ярко-желтые вены. Смолл задрал голову и ощутил, как на лицо падают мягкие снежинки: такие приятные, ободряющие. Снова громыхнуло ― громче прежнего, словно невидимый Великан зарядил со всего маху исполинским металлическим совком, наполненным пеплом от брошенного Аркшана, по тяжелым тучам. Пепел рассыпался. Прошло мгновение, прежде чем начался снегопад.

― Погода препятствует нашему подъему! ― громко подумал вслух кто-то из зрячих.

― Разве? ― оспорил женский голосок. ― Погода укрывает нас от солнца и дает крохотный шанс видеть.

Смолл узнал голос Кайрин, сестры Уола, и был рад, что из-за снегопада не может встретиться с ней взглядом. Он по-прежнему чувствовал себя виноватым. Из-за него Уол попал в поселение Шуедет, из-за него остался там, из-за него лишился жизни. С тех пор, как Смолл узнал о том, что пятно делает с людьми, он понял, что Уола больше нет. Его странное поведение, забывчивость, равнодушие, а еще этот шрам на спине ― все говорило о том, что Шуедет сделала из него сосуд. Поняла это и Кристина, но продолжала делать вид, будто ничего и не произошло. Отрицание ― самый простой способ борьбы с болью в душе.

Смолл достал из-за пазухи олений рог, который зрячие нашли у пойманного во время ночной вылазки слепого жителя Оустрейса. «Гладкий и чуть теплый», ― подумал он и вспомнил, с какой бережливостью Ганс вручал ему такой же рог. «Береги его, как свою жалкую жизнь, парень», ― сказал тогда Ганс. Смолл и подумать не мог, что когда-то от этой штуки может зависеть жизнь целого народа.

― Ты уверен, что это сработает? ― Кристина стояла в меховом капюшоне спиной к ветру.

― Должно сработать, ― ответил Смолл. Набрал в легкие побольше воздуха и затрубил в рог. Перед первой ночной вылазкой Смоллу дали персональный проходной клич на случай, если он потеряется и ему нужно будет попасть на плато, и заставили повторить клич двадцать раз. Один Бог знает, как сейчас Смолл был благодарен тем педантам.

Протяжно-протяжно-пауза-коротко-протяжно-пауза-коротко-пауза-коротко-пауза-коротко.

Смолл отдышался ― сердце у него нетерпеливо колотилось в груди ― и повторил клич. Ничего. Подождал минуту: людям сверху нужно время. Протрубил еще раз и еще… Он не видел вершину плато, сокрытую по воле природы снегом, не мог сказать наверняка, что рог вообще услышали или что его, Смолла, клич до сих пор в пропускном списке, не знал, как долго должны спускать сеть, а потому дул в рог. Дул снова и снова.

«Они услышат, ― твердил он себе. ― Должны услышать. Все в моей жизни не случайно. Судьба на моей стороне. Они услышат, услышат, черт подери! И примут клич, и спустят сеть, и пойдут с нами в мой мир. Они сделают это! Должны сделать!»

Но сколько Смолл в рог не трубил, ничего не происходило. Люди нетерпеливо переминались с ноги на ногу, Эдгар стоял рядом со Смоллом и старался сохранять невозмутимое выражение лица. Кимера приобняла Ника, а Кристина, щурясь, глядела в белое небо и мотала головой.

― Ну же, ― бормотала она. ― Давай те.

А время текло, безжалостно и необратимо. «Солнце сжигает время, ― сказал как-то Смоллу старик в таверне «Дико», ― сжигает, точно так же, как его сжигает и все остальное: книги, путешествие, сон, даже любовь. Но это не страшно, это нормально. Страшно вот что, парень, страшно, когда что-то сжигает не твое время, а твою жизнь». «А разве это ни одно и то же?» ― спросил тогда Смолл. «Ни одно, ― ответил старик. ― Будет день, когда ты это поймешь».

И сейчас Смолл понял: ожидание буквально сжигает их жизни. Ведь если не успеть, если Шуедет доберется до Оустрейса первой, то род зрячих исчезнет. Не будет смысла переправляться в другой мир. Снегопад затуманил им будущее, а сигнал рога схватил их жизни в тиски и заставил одеревенеть в ожидании чуда. Но так не бывает!

Они ждали достаточно.

Смолл остановился на половине клича и сунул рог обратно за пазуху.

― Они не спустят сеть, ― тихо заключил он.

Кристина обернулась к Смоллу.

― Мы не можем сдаться, ― с упреком сказала она. ― Мы должны пробовать и ждать. Если ты не хочешь трубить… дай рог, это сделаю я!

― «Пробовать и ждать» говоришь? ― Кристина не успела ответить, как Смолл закричал, насмехаясь над болью в горле. ― Жить ― не значит, ожидать чуда! Жить ― значит, создать чудо! И мы сделаем это, черт меня подери! Нам не нужны сети, чтобы подняться туда, ведь у нас есть крылья!

Оживление Смолла не поддержали.

― Призрачная Нога, не сочтите за дерзость, но мы не можем полететь туда, ― сказал Эдгар. ― На высоте двухсот футов туман обрывается, и мы слепнем, как слепнут и фениксы. Тучи не способны сокрыть солнце.

― Я лишь на половину зрячий, ― напомнил Смолл. ― И я ставлю свою жизнь на то, что смогу видеть. Я полечу первым и своими глазами проложу дорогу своему фениксу, а он с помощью мысленной связи проложит дорогу остальным. Но вы не двинетесь в путь до тех пор, пока я не договорюсь с Аверлином о перемирии.

― Но, Призрачная Нога, если это не сработает…

― Сработает! ― воскликнул Смолл. ― Иначе все было напрасно! Я взлетаю немедленно, по моей команде, если потребуется, фениксы спустятся к вам и доставят вас на плато. ― «Очень надеюсь, что мы обойдемся без этого», ― закончил он про себя.

― Не нравится мне этот план, ― проговорил Ник, ― прям, вообще не нравится. Попахивает безумием: ты летишь в бездонную тьму и надеешься на чудесное появление солнца.

― Я не надеюсь, ― возразил Смолл, хотя от одной мысли, что он окажется посреди черного ничего ― слепой на слепом фениксе ― у него свело судорогой желудок. ― Я знаю, что солнце появится.

― Знает он, ― буркнула Кристина и вытащила из коричневых кожаных ножен изогнутый кинжал.

― Нет! ― вскричал Смолл, сообразив, что она собирается сделать. ― Даже не думай! Ты нужна мне такой! Я возьму Бекку.

― Почему ее? ― Кристина подошла к Смоллу так близко, что у него перехватило дыхание. Какая же она красивая! Чудесные темные волосы, тонкие чувственные губы и большие белые глаза, в которых прячется сама бесконечность. Почему он раньше не замечал? Или замечал, но игнорировал? ― Кроме меня никто тебе полностью не доверится.

― Ну и пусть, ― отмахнулся Смолл. Он не мог позволить ей умереть еще раз. Не после всего того, через что она прошла. ― Мне нужно лишь, чтобы она летела вверх вдоль плато и приземлилась там, где я скажу.

― Я справлюсь лучше нее, ― насупилась девушка.

― Нет. Позови Бекку, пусть она спустится.

― Не буду!

― Крис…

Ветер хлестанул снежинками по лицу, и Смолл на секунду отвернулся. Рядом с Кристиной почти бесшумно приземлился феникс. Смолл признал в громадной птице Бекку по темно-серому оперенью и белому гребешку на голове.

― Я все равно полечу с тобой, ― заявила Кристина. ― Бекки так спокойнее будет.

― Но…

― В человеческом теле, ― Кристина вскинула брови, словно эта деталь все кардинально меняла. ― Сам же сказал, что я нужна тебе такой, ― напомнила она. ― Лезь первым, Призрачная Нога, и молись, чтобы зрение тебя не подвело. Иначе придушу налету.

― Идет, ― согласился Смолл. Он ни за что не признался бы вслух, но ему стало спокойнее. Ведь прежде Смоллу не доводилось летать без Кристины. Да и кто знает, как может повести себя внезапно ослепший феникс? Смолл помнил прошлый раз у пятна, когда одна из подруг Бекки, ослепнув, перепугалась до кончиков перьев, начала безумно метаться в небе и, в конце концов, влетела в малиновое мерцание.

Смолл запрыгнул в седло на спину феникса и помог залезть Кристине. Ник пожелал обоим «не свалиться», Кимера пару раз неумело подмигнула Смоллу: выглядело, будто у нее тик. Эдгар сердечно пообещал приглядеть за зрячими; даже Кайрин было вышла из толпы, видимо собираясь попрощаться, но быстро передумала и вернулась обратно. Смолл переборол желание подбежать к ней и снова извиниться за Уола, поерзал на кожаном сидении и, наконец, усевшись поудобнее, вскинул голову, готовый к новому вызову.

― И пусть мы встретимся вновь! ― хором провозгласили аркшаиты.

― И пусть мы встретимся вновь! ― в унисон повторили Смолл с Кристиной.

Феникс оторвался от земли.

Один взмах крыльями, другой… И вот они летят вдоль плато под острым углом к горизонту. Поутихший, казалось бы, снегопад на лихом ветру обжигает лица сильнее всякого пламени и не позволяет разомкнуть сощуренные глаза. Смолл мертвой хваткой держится за кожаный хомут и ощущает на талии маленькие, цепкие руки Кристины. Еще взмах крыльями и еще… Ожидание терзает Смолла: двести футов над землей давно позади, но ничего не происходит. Где обещанная слепота? Где граница, на которой обрывается туман?

― А что если?.. ― прошептала Кристина, и в тот же миг гигантский канделябр, с солнцем вместо свеч, потух. Тьма поглотила их своей пустотой. Остался лишь вопрос: «Где мы?».

Смоллу хотелось закричать, хотелось, подобно сказочному дракону, вырыгнуть пламя и тем самым прогнать бесконечную черноту, хотелось сжечь этот дурацкий кошмар и проснуться. Разум не верил, что это происходит на самом деле. Смолл висел посреди ничего. Один. Он не чувствовал ни давления ветра, ни колючих ударов снежинок, ни цепких рук Кристины, ни острой боли в горле, ни костлявой спины Бекки под собой. Он не ощущал даже своего сердцебиение. Пустота. Абсолютная. Это длилось несколько мгновений, но Смоллу они показались вечностью. И когда глаза пронзила жгучая боль, словно их выклевывал ворон, Смолл не закричал, он знал, что произойдет дальше, ― тьма исчезнет ― и наслаждался пусть и мучительной, но освободительной болью.

― Смолл! Смолл, ты слышишь меня? ― Испуганный голос Кристины подействовал отрезвляюще, Смолла точно обдали ведром с ледяной водой. ― Смолл! Смолл, ты видишь? Смолл, я…

― А-аа! ― не выдержал он. На секунду боль в висках стала просто невыносимой, но затем вмиг утихла. Он открыл глаза и сощурился от яркого света. Они летели где-то в двух сотнях футов от плато и продолжали отдаляться. ― Бекка, возьми правее! ― прохрипел Смолл, перекрикивая шум ветра. ― Нет-нет, не так сильно! Возьми влево, плавно и медленно… еще немного левее… вот так! Да! Крис, ты как?

― Честно? ― Кристина жестче стиснула Смоллу ребра, и он ощутил, как она дрожит.

― Нет, соври, ― попросил он.

― Чудесно, ― горячо шепнула она ему на ухо, ― я очень-очень-очень крепко закрыла глаза. Представляешь, вокруг все такое черное-пречерное. Красота. ― Голос Кристины дрогнул. ― Н-нужно только ее понять, ведь так?

― Ты поймешь, ― пообещал Смолл, ― если кто и может понять, то только ты.

― Смолл, в твоем мире будет так же… красиво?

Смолл промолчал. Он почувствовал вину за то, что может видеть. «Не справедливо, ― думал он. ― Не честно. Ты не должна такое спрашивать. Почему зрячих зовут зрячими, ведь именно они слепые. Солнце совсем не как туман, оно не просто ухудшает видимость, оно буквально крадет у вас мир. Крадет краски, притупляет чувства, и оно убивает. Боже! Почему? Зачем? Это не справедливо. Они не должны… Крис не должна так страдать!»

Наконец Смолл разглядел верхушку плато и предупредил Бекку. Он помнил о грозных катапультах, громадных арбалетах и пороховых пушках на стенах Оустрейса и надеялся, наверное, так, как никогда в жизни, что артиллеристы заснули на своих местах.

Бекка вовремя вильнула вправо и неуклюже, но все же приземлилась на когтистые лапы. Смолл спрыгнул с пернатой спины и неожиданно упал, не сумев сохранить равновесие.Культю прожгло тупой болью, такой знакомой и одновременно забытой. Смолл с размаху жахнул кулаком по земле: окоченевшие пальцы на руке заныли.

― Черт! ― выругался он.

― Что случилось? ― Кристина скатилась по крылу и замерла, не решаясь двигаться вслепую.

― Нога… Моя призрачная нога исчезла!

Если Кристина и расстроилась, то виду не подала. Она смело обошла феникса, цепляясь за жесткие перья как за поручни, ногой нашарила лежащего Смолла и протянула руку. Смолл неохотно воспользовался помощью, он отвык от чувства слабости и беспомощности и теперь казался самому себе выпотрошенной куклой.

― Ты ведь знал, на что идешь, ― напомнила Кристина.

Смолл услышал в ее словах упрек и рассердился.

― Одно дело знать, что что-то может якобы случиться, совсем другое ― на своей шкуре это опробовать, ― пробормотал он, опершись на плечо девушки. «Я не собирался сдаваться и ныть! Как ты вообще могла такое допустить?» ― подумал Смолл про себя, а вслух сказал лишь: ― Идем, время не ждет.

Они направились к стене ― слепая и одноногий. Снегопад был им на руку, часовые не могли их увидеть, но снег предательски скользил под чугунной подошвой сапога Смолла, и Смолл пару раз упал, повалив Кристину. Его раздражала собственная медлительность, он прыгал так, словно находился во сне и преодолевал сопротивление невидимой стены. Прыжок за прыжком. Давно Смоллу не приходилось считать прыжки. Десять. Двадцать. Тридцать.

Когда на стене, ограждающей Оустрейс от внешнего мира, стало возможным разглядеть выстроенные в ряд опущенные арбалеты, Смолл остановился, рукой придержав Кристину. Вот они, как на ладони, перед смертоносной артиллерией. Одна команда «Стрелять», одна поднятая рука, один залп… и всему конец. Смолл прогнал дурные мысли и достал рог.

«Попробуйте не услышать теперь!» ― Он приник губами к ледяному горлышку и затрубил.

Протяжно-протяжно-пауза-коротко-протяжно-пауза-коротко-пауза-коротко-пауза-коротко.

Оживление на стене? Грохот выдвигаемых пушек? Скрежет открывающихся ворот? Нет. Ничего. Смолл выждал несколько секунд и задул в рог снова, что есть дыхания. Затем задул еще раз и еще. С каждым следующим поднесением горлышка к губам, с каждым следующим старательным дуновением спичка тревоги в душе у Смолла разгоралась, охватывая тесно сложенные спичные коробы ― один за другим ― и зарождая яркое пламя паники. Когда оно вспыхнуло, рог выпал из руки Смолла, и Смолл, оставив позади растерянную Кристину, запрыгал к воротам.

«Шуедет не могла, ― лихорадочно думал он, задыхаясь. Его сердце колотилось, точно зверь в клетке, а сапог лишь на миг касался земли. ― Не могла, не могла, не могла. Еще не вечер. Мы должны были успеть. Она сказала, что вечером. Она сказала Нику приходить за новым сосудом в Оустрейс вечером!»

― Смолл! ― окликнула Кристина. ― Подожди!

Смолл поскользнулся ― не мог он ждать! ― больно придавил обрубок и разодрал в кровь ладонь, но тут же поднялся и запрыгал дальше. Ветер обжигал щеки, правое бедро горело, а по рту гулял привкус крови, но все это не имело значения: лишь бы они не опоздали. Все что мог сейчас делать Смолл ― это прыгать. И он прыгал, прыгал так, словно от того, как скоро он доберется до стены, зависело будущее. Стена росла на глазах, как тень человека, медленно приближающего к свече.

Смолл скакал к воротам с намерением ― тараном, если потребуется, ― пробить их и ворваться в город, но внезапно остановился, заметив у ворот стол на медных ножках и пузатый стул. Кристина, слепо следовавшая за ним, наконец, нагнала его.

― Зачем ты меня бросил? ― рассердилась она. ― Если получил сигнал со стены, то почему не сказал? Я ведь ничего не вижу. В следующий раз…

― На стене нет людей. ― Смолл даже не обернулся.

― Что?

― Тут стол, ― сказал он и прыгнул вперед, руками опершись о шершавую, припорошенную снегом столешницу, на которой в серебряной овальной тарелке лежала рыба с малиново-акриловой чешуей и бирюзовыми крыльями. ― Кажется, мы опоздали.

― Как «опоздали»? ― Кристина пошатнулась и наудачу попыталась схватить его за плечо. Попала.

― Шуедет уже была здесь, ― ответил Смолл, почувствовав ком в горле. ― И оставила сообщение.

― Какое «сообщение»?

― Сочок в тарелке. Рыба из моего мира. Черт! ― Смолл с силой перевернул стол. ― Она уже в Фондории! ― И тут он увидел на обратной стороне столешницы какие-то каракули, вырезанные ножом, и плюхнулся в снег, чтобы разобрать. Кристина с трудом устояла на ногах. Смолл нашел гротескные буквы, которые складывались в кривые, едва разбираемые строчки, но все же строчки, а их можно прочитать.

― Ты что-то нашел? ― спросила Кристина, напугавшись внезапному затишью. Парень не отозвался, и тогда она закричала: ― Смолл!

―Тут надпись, ― быстро отозвался Смолл, схватил девушку за ледяную ладошку и потянул к себе. Кристина села рядом с ним и пальцами прошлась по шершавому исцарапанному дереву столешницы. ― Подчерк отвратный, но это не ваша письменность.

― Тогда чья?

― Фондорийская. Так раньше писали в моем мире.

― «Раньше»? И что там написано? ― Кристина бросила попытки тактильно разобрать писанину, сообразив, что ей это не под силу даже в тумане. ― Ты ведь можешь прочесть?

Смолл уже прочел, но повторил вслух для спутницы:

― «Мы уже там, где должны быть. Присоединяйся к нашей рыбалке до захода солнца. Потом она закроется. Навсегда. Аверий». ― Смолл шмыгнул носом. ― Это послание от правой руки короля Оустрейса, Аверлина Гедона.

― И что это значит?

Смолл тыльной стороной ладони почесал жесткую бородку.

― Я не уверен, ― сказал он, ― но нам придется рискнуть.

― В чем не уверен? Чем рискнуть? ― Кристина совсем запуталась.

― Передай остальным фениксам, чтобы они начали поднимать людей, ― попросил Смолл, встав. ― Пусть они, все кроме одного, чтобы могли потом вернуться, летят к тебе. Мы отправимся в город.

― Ты думаешь, кто-то уцелел? ― с надеждой спросила она.

― Я думаю, уцелели все. Пойдем.

И он потащил за собой совершенно сбитую с толку девушку. Они вдвоем налегли на ворота, и те поддались. Оустрейс встретил их скрипом покачивающихся на ветру оконных ставень в покинутых домах и узкими пустынными улочками, по которым совсем недавно носились сорванцы. У Смолла защемило в груди, когда они прошкандыбали рядом с каменным остряком ― жилищем крутых мужиков, как его называл Марл. Боже, как Смолл хотел снова увидеть этого озорного паренька, снова поболтать с ним о звездах, снова заглянуть в искренние зеленные глаза.

― Здесь, ― Смолл на ходу бросился в воспоминания, напрочь позабыв о том, что спутница не видит, ― в этом доме… два хороших человека спасли мне жизнь. Один из них, Джоз, настоял на том, чтобы мне ампутировали ногу, а второй, Рег, нехотя согласился, а после операции сказал… сказал, что мне не стоит жить. Забавно, думаю, именно его слова дали мне стимул жить дальше и надрать ему тощий зад. Мы даже зарубу устроили: гонка один-на-один. Я, правда, проиграл, но прыгал ого-го!

Кристина натянула улыбку.

― Хотела бы я это увидеть. Куда мы идем?

― На рыбалку.

― Смолл!

― Шуедет знала, что я прежде соприкасался с брешью, ― начал Смолл, уже задыхаясь от бесконечных прыжков. ― Она надеялась, что с моей помощью… сумеет отыскать проход в мой мир, но не вышло. Тогда она… она решила подтолкнуть меня к открытию бреши. Шуедет сдалась, но проход… проход не исчез. И будь я проклят, если он не в Оустрейсе!

Кристину передернуло:

― Думаешь, слепые прошли через брешь?

― Да, ― кивнул Смолл. ― Это бы все объясняло. Я так зациклился на возвращении домой… и на зрячих, что забыл задавать себе верные вопросы. Откуда взялись слепые, если не с Фондории? Весь ваш мир окутан туманом, слепым тут не место.

― По легенде Лелеуш наказал не всех…

― Забудем про легенду, ― перебил Смолл. ― Подумай сама, вы сильнее… и живучее слепых, на вас действует яд, который для них безобиден, вас слепит солнце, а их греет. Список отличий можно продолжать, сколько захочешь. Вы совсем разные, и все потому, что они… они из другого мира. Из моего мира. И они прошли через брешь, не знаю, случайно ли, но прошли. И теперь точно так же ушли.

― Но ведь ты говорил, что когда попал сюда, все твердили, что Фондория книжная страна, ― резонно заметила Кристина. Они свернули влево, вышли на городскую площадь и двинулись к стоящему в центре площади колодцу.

― Ага, а зрячие считали, что их Королева заточена здесь, ― парировал Смолл. ― Крис, лишь единицы питаются правдой, большинство жрет все подряд. Аверлин неслучайно расспрашивал меня о Фондории. Рыба в тарелке лишь…Черт! ― воскликнул он, вспомнив, как в «Черной могиле» ел такое знакомое по вкусу мясо сочка. ― Каким же я был слепым! Я ведь видел прежде крылатую рыбу в Оустрейсе, такие здесь не плавают и тем более… тем более не летают. Уже тогда судьба повиляла хвостом у меня перед носом, но я закрыл глаза и чихнул.

― Смолл, ― Кристина сильно сжала его ладонь и прервала беспощадный поток слов. ― Фениксы подлетают, нужно найти место, иначе они передавят друг друга.

― Мы на площади, ― откликнулся Смолл, остановившись в двух шагах перед старым колодцем. Снег запорошил площадь ровным дюймовым слоем, и попытки Смолла отыскать следы не увенчались успехом. ― Пусть садятся с разных сторон от тебя. На всех места хватит. И осторожно, не сигай вперед. Мы у колодца.

― Думаешь, брешь в колодце?

― Это не простой колодец, ― Смолл проводил взглядом первого неуклюже приземлившегося феникса, крикнул: «Слезайте и идите на голос! Мы здесь!» и продолжил: ― Днем в колодце соленая вода и водится рыба, а ночью ― вода пресная и никакой живности.

― Природная аномалия! ― воскликнула девушка. ― Но как первые слепые поднимались из колодца? Я имею в виду, когда впервые появились здесь.

― Да хрен его знает. ― Он пожал плечами. ― Может, тогда и не было колодца. Или они воспользовались гарпуном.

― Может, ― кивнула Кристина. ― Осталось проверить: не замерзла ли вода.

Смолл отыскал ржавое ведерце, прикрепленное к канату, и, обмотав канат вокруг руки, стал медленно спускать ведро в колодец, моля, чтобы льда там не оказалось. Скрежет металла о каменные стенки колодца стал сигналом для прибывающих зрячих. Они, взволнованные и напуганные слепотой, виделись Смоллу только-только родившимися детьми, для которых он был и отцом, и матерью одновременно.

Вскоре Смолл ― в груди у него екнуло ― почувствовал легкую вибрацию каната и услышал глухое бульканье. Ведро мгновенно потяжелело, и Смолл потянул его наверх, ощущая, как царапается кожа на ладонях. На секунду он будто бы оглох, для него перестали существовать крикливые голоса зрячих и оглушительный рев фениксов, но затем ведро вынырнуло из колодца и с гулким, возвращающим слух, стуком ударилось о землю. Смолл, сгорая от нетерпения, змеей сунул руку в ведро.

«Прохладная, ― подумал он и, все еще не веря своему счастью, облизнул палец, хотя тот и щипал. ― Соленая! Корни святые, это вода из моего мира!»

Смолл на радостях обнял Кристину.

― Эй, ты чего? ― пробурчала она.

― Прохладная и соленная! ― воскликнул он, обращаясь ко всем сразу, и отстранился от девушки. ― Слепые ушли в мой мир через брешь в колодце! Я только что убедился в этом. На плато мороз, вы и сами чувствуете, но вода не замерзла. Она, будучи обычно родниковой, сейчас соленная! У ворот мы нашли крылатую рыбу из моего мира и послание слепых. Они сказали, что будут ждать нас там, по ту сторону бреши, в моем мире! Так давайте немедленно отправимся туда! Кто хочет прыгнуть первым?

Молчание. Лишь слышен отдаленный рев подлетающих фениксов. Зрячие опустили головы, пряча и без того слепые глаза. На Смолла смотрела только Кимера ― белыми глазами, с пересекающими символом бесконечности черными зрачками.

― К-кимера… ― Волосы на затылке стали дыбом. Он в жизни не видел ничего столь неестественного.

― Я тоже удивлена, что вижу, ― сухо отозвалась Кимера. ― Я прыгну первой, а за мной Ник. Мы поможем зрячим не заблудиться. Да, Ник?

― Конечно, ― Ник сглотнул. Он держал старика, в чьем теле сидела Кимера, за единственную руку и выглядел совершенно потерянным. Ни ухмылки самодовольной, ни вскинутых бровей ― слепота с любого спесь собьет.

― Ладно, ― Смолл посторонился, пропуская Кочевых к колодцу, ― я на вас рассчитываю.

Кимера смело встала на каменную кладку.

― Будь ты проклят, если брешь ведет в пасть к какой-нибудь водяной громадине, ― шепнула она и шагнула вперед. Смолл, заглянув в колодец, успел запечатлеть момент, как вода проглотила Кимеру, и велел прыгать Нику. Лысый слепо поставил одну ногу на каменную кладку, затем вторую и застыл. Смолл не мог винить друга за трусость ― не видя прыгать в проход, возможно ведущий к морскому дну, то еще испытание.

― Колодец широкий, да? ― спросил Ник.

― Прыгай, Ник, ― поторопил Смолл, прекрасно осознавая, что ожидание зарождает сомнения у собравшихся зрячих. Если тянуть ― они могут передумать. ― Мы должны успеть до захода солнца.

― Знаю-знаю, просто…

Смолл его толкнул. Короткий крик на миг взбудоражил аркшаитов, но затем Ник исчез в воде, и повисла тишина.

― Он преодолел себя, ― сказал Смолл, усилием заставив голос звучать ровно. Смолл и сам чуть не свалился. Проклятая нога! ― Следующий. Скорее!

Начались соревнования по прыжкам в тридцати футовый колодец. Смолл был и судьей, и организатором, и тем, кто буквально подталкивал неуверенных зрячих. Он не чувствовал вины, верил, что поступает правильно. Первые человек тридцать прыгали каждые сорок-пятьдесят секунд, но стремительно темнело, и Смолл, понимая, что они так не успеют, заставил зрячих ускориться. Теперь они бросались в колодец один за другим, и Смолл ощущал себя волшебником-заряжающим, наблюдавшим за тем, как ожившие снаряды из людей добровольно лезут в казенник колодца.

Смолл то и дело предлагал Кристине прыгнуть следующей, но она наотрез отказывалась. «Я пойду тогда, когда пойдешь ты: не раньше», ― повторяла она, а Смолл почему-то и не спорил, ему нравилось, что девушка так говорит. Он надеялся, что брешь ведет в Туманную Долину, и представлял, как покажет Кристине свой домик на цветке и представит ее родителям. Вот она удивится, увидев его мир! Летающие рыбы, огромные муравьи и жуки, Вечные растения.

― Тебе там понравится, ― сказал Смолл Кристине и спрятал замерзшие руки ― все ссадинах ― в карманах черного кроличьего пальто. Пальто согревало сильнее брезентовой куртки.

― Не сомневаюсь, ― Кристина слабо улыбнулась. Ее обычно бледные щеки от мороза порозовели. ― Ты уже придумал, где укроешь зрячих в своем мире?

― Есть пару идей, ― отозвался он. Слова парком вились в воздухе. ― Но это только идеи, не знаю, где мы окажемся, ― «…и когда» ― закончил Смолл у себя в голове. Он старался не думать об этом. Если верить Шуедет, брешь может раскидать аркшаитов случайно по всему миру, а его, так и вовсе, отправить еще и в другое время. Смолл не мог рассказать об этом риске никому, даже Кристине, и надеялся, что слепые не оставили бы сообщение с приглашением присоединиться, не будь они уверены, что брешь приведет зрячих к ним.

― Ты что-нибудь придумаешь, как и всегда.

― Мы, ― довольно поправил Смолл, проводив взглядом очередного сигающего в колодец зрячего. ― Мне иногда кажется, что нас свела судьба.

― Судьба ― это лошадиный навоз, ― бросила Кристина, ― а его ты встретишь только там, где проскакала кобыла. А кто направляет кобылу? Человек. Без него скот долго не протянет. Человек может не только пришпорить лошадь и мелкой рысью поскакать в любом направлении, он может и остановить ее, и даже убить. Тогда и вовсе не будет навоза.

Смолл хохотнул.

― Чем судьба тебя обидела?

― Как навоз может обидеть? ― Кристина смахнула со лба прядь тонких черных волос. ― Если верить в судьбу, человек кажется таким жалким и беспомощным. А я не хочу быть всадником, которым управляет лошадь.

― Даже если лошадь скачет туда, куда надо?

― Не всегда «куда надо» заветно место.

― И не поспоришь…

― Смолл, ― Кристина схватила его за рукав пальто и потянула на себя, ― знаешь, чего я хочу?

Смолл сглотнул, увидев, как девушка облизнула губы.

― Видеть? ― спросил он, хотя на языке крутились совсем другие слова.

― Да, это тоже, но… еще я хочу потанцевать. С тобой Смолл.

― Под бульканье прыгающих в колодец людей? С одноногим? ― усмехнулся он.

― Не музыка делает танец танцем, а движения, ― Кристина улыбнулась. Она его не видела, но Смоллу было достаточно и того, что ее прекрасное лицо обращено к нему. ― Потанцуем? Я ведь не каждому предлагаю такое.

― Тут храбрецы преодолевают себя, ныряют навстречу неизвестному, а мы будем танцевать?

― Нас ведь все равно никто не увидит.

― Не увидит, ― согласился Смолл. ― Но предупреждаю, я танцую так же хорошо, как и летаю.

― Ты ведь не умеешь летать! ― Кристина вскинула брови.

― Именно.

― Хотя, ― Кристина закусила губу, ― со мной ты способен парить над землей. Я поделюсь своими крыльями.

― Как бы я их случайно не обломал.

― Не беспокойся, в любом случае твой позор останется без зрителей.

― Умеешь ты ободрять, ― заметил Смолл и положил ладони Кристине на талию. Так стоять было проще. ― Для меня есть лишь один зритель, и сейчас он передо мной. ― Сзади закричали. Смолл быстро обернулся и увидел на земле старуху, которая приложилась головой о каменную кладку. О женщину спотыкались торопливые зрячие и падали, и охали, и ворчали. Не прошло и двадцати секунд, как у колодца образовалась живая баррикада из тел.

Смолл отпустил Кристину и попрыгал успокаивать зрячих. А старуха все кричала, все цеплялась за ноги аркшаитов, силой Смолла увлекаемых назад. Смолл велел ей заткнуться, не разводить паники, но она, как ребенок, каталась по снегу, брыкая ногами, с зажмуренными глазами.

― Да замолчи ты! ― рявкнул Смолл, наконец, схватив старуху за плечи. Он силой поставил ее на ноги, едва не свалившись, но женщина тут же снова упала в снег и продолжила орать, да так, что хотелось зажать уши. Смолл нагнулся, решив попросту взять неугомонную бабу в охапку и сбросить в колодец. Вцепился в ее пальто и случайно оторвал воротник.

― Что?! ― вырвалось у Смолла. На шеи старухи не было аркшаитской отметины ― волнистой линии, накрест пересекающей прямую линию, помещенную в круг. ― Кто ты, черт возьми?! Тебя Шуедет послала, да?!

Ответ пришел скоро и не от старухи. Фениксы беспокойно заерзали на земле, а Кристина, читающая их мысли, шевельнула губами. Она пыталась сказать: «Они уже здесь», но голос заглушил лавиной обрушившийся на них сзади рев фениксов, дождем из стрел рванувших над стеной.

Смолл все понял: кричащая бабенка была маятником, зазывающим слепых птиц, и закричал, что есть дыхания, приказывая зрячих прыгать. И тут на него со спины набросилась старуха с двойными зрачками и, повалив на снег, начала душить. Она, очевидно, не рассчитала силу противника, Смолл за запястье оттянул водянистую руку от шеи, чуть отклеился от бешенной и локтем с мерзким хрустом продавил дряхлую грудную клетку. Затем поднялся на ногу и попрыгал подталкивать паникующих аркшаитов к колодцу, одновременно выискивая в неразберихе Кристину.

С неба метеоритами падали фениксы. Там творился беспредел ― женщины-птицы Аркшана сцепились в слепой схватке с ратью Шуедет. Грохот, крики и вопли, визг и рев смешались в ужасающую какофонию. Земля буквально дрожала, крушились деревянные крыши, разлетались на щепки пустые торговые лавки. Смолл успел закинуть в колодец десятерых, когда заметил над площадью исполинскую туманную тень.

Эт, по размерам не уступающий некогда скрывающему пятно Градкорну, хлопнул колоссальными предплечьями над площадью и разом придавил фениксов ― и своих, и чужих, точно надоедливых мух. Воздушный бой, едва начавшись, закончился.

― Все это было ни к чему, ― мелодичный голос Шуедет током пробежался по телу Смолла. Он обернулся и увидел Госпожу с привычной свитой: рядом с длинной Гвайной в черном пуховике стояла коренастая Неферет. ― Сколько у нас есть времени, чтобы попасть в твой мир, а Смолл?

Смолл лихорадочно закрутил головой, ища Кристину. Колодец со всех сторон окружили люди Шуедет, зрячих, не успевших прыгнуть, схватили, и получилось так, что Смолл стоял совершенно один у каменной кладки. Жалкий разворот, прыжок, нырок, и игра пойдет по его правилам. Он спас достаточно зрячих и, не колеблясь, оставил бы здесь тех немногих, кого поймали, но не Кристину. Без нее он не уйдет.

― Кристина! ― закричал Смолл, в чьей груди взбесившийся барабанщик создал дробь.

― Тут она, тут, не волнуйся, ― сказала Шуедет, ― отпустите ее, пусть попытается отыскать друга.

Два крепких мужика расступились, и Кристина вылетела из толпы. Упала и, руками загребая снег, поднялась и помчалась к Смоллу. Смолл перехватил ее на бегу, и они вдвоем попятились к колодцу.

― Не спишите прыгать, ― Шуедет подняла руку, и громадная ладонь Эта, уменьшившись, закрыла колодец. ― Всегда говорила мужу, что Аверию ничего нельзя доверять. Даже единственную просьбу ― оберегать проход ― не сумел выполнить. Ушел, а ворота оставил открытыми, очень умно. Наверняка пожалел тебя, Смолл, и эта жалость погубит слепых.

― Ты знала Аверлина? ― Смолл остановился, не видя возможности протаранить туманную баррикаду. ― И знала о проходе?

― Аверлин ― младший брат моего мужа, ― проговорила Шуедет. ― Я триста лет делала набеги на Оустрейс с целью найти проклятую лазейку и так, и сяк подступалась к этому деревянному упрямцу, и мирно упрашивала, и предлагала то, за что другие убьют, но он не соглашался. Я подозревала, что тут замешен колодец, но мои проверенные люди аномалии в нем не находили. Должно быть, и тут важна кровь, только Хронос может отыскать проход.

«Какая кровь? Какой еще Хронос? ― мог бы сказать Смолл. ― Все дело в солнце, дура. В солнце. Лелеуш ваш, если и существовал когда-то, то хитро все придумал. Зрячие не могли найти проход, потому что открывался он, когда они слепли…» Но Смолл промолчал, сознавая, что крупица эта, то единственное преимущество, которым они теперь владели.

На площади, забитой ратью Шуедет, Смолл чувствовал себя гусеницей, попавшей в кольцо к муравьям. Тут были и взбудораженные зрячие, и спокойные измененные с двойными зрачками, и пятеро кронпринцев в толстых черных плащах, и две наследница в темных атласных накидках на кроличьем меху, и дюжина Больших, их Смолл уж ни с кем не перепутает. Огромные, они торчали из толпы людей точно неправильно подогнанные бревна из частокола, и их грубые, словно безвкусно слепленные из глины, лица не выражали ничего кроме отвращения. Смолл не сомневался, что в схватке с разношерстой армией Госпожи объединенные силы слепых и зрячих не выстоят.

Да что там армия! Одного Эта, хлопком положившего сотни фениксов, будет достаточно. Сейчас у них нет и шанса.

«Все что нам остается, это не позволить им пройти через проход».

― Много ты людей собрала, ― начал Смолл.

― Больше фениксы не сумели унести, ― быстро перебила Шуедет. ― Я думала, ты спросишь…

― …о Хроносе? ― подхватил он, вскинув брови, и заметил, как два кронпринца обнажили клинки. ― Ты нарочно вставила это слово…

― Род, ― коротко поправила Шуедет.

― Род, ― продолжил Смолл, как ни в чем не бывало, хотя в груди у него кольнуло. «Она ведь имела в виду меня. Что если… Нет, не важно». ― Я не хочу утолять твою жажду чесать языком.

― Как ты смеешь говорить такое? ― взревел кронпринц, так не похожий на Сансариана. Низенький, по плечу Смоллу, он походил на продолговатую бочку.

― Себ, ― терпеливо сказала Шуедет, ― не надо.

― Да Себ, не надо, ― подтвердил Смолл. ― Фу, Себ! Не ешь с земли!

― Как красиво издеваться над тем, кто не видит.

«Одноногому и не такое позволяется».

― Кстати о тех, кто не видит, ― вспомнил Смолл. ― Аверлин видел на солнце.

― И тебя это удивляет, хотя сам ты видишь? ― улыбнулась она. Из-за двойных зрачков Шуедет Смоллу казалось, что он разговаривает с темным духом, вселившимся в тело прекрасной девушки. ― Если бы мы играли в шахматы, игру из твоего мира, какой фигурой был бы ты?

Смолл промолчал.

― Не знаешь? ― продолжила Госпожа. ― Я помогу тебе ответить. Ты юркий, почти как конь?Неуступчивый, как слон? Прямолинейный, как ладья? Возможно эти качества в тебе и присутствуют, но главное не это. Податливость, вот корень всех твоих бед. Ты пешка, тобой легко манипулировать.

― Как и тобой, ― неожиданно вставила Кристина, крепче сжав ладонь Смолла.

― Да неужели?

― Думаешь, мы отправились в Застывший Город, не зная о твоих планах? ― Кристина усмехнулась, но Смолл ощущал, как она дрожит. ― Ник не так глуп, как может показаться. Он знал о совуньи, а потому писал нам записки.

Шуедет распростерла руки.

― Какая неумелая попытка! ― воскликнула она. ― За Ником следила не только совунья.

― Конечно, ― тут же согласилась Кристина. ― Вы делали все, чтобы он не оставался с нами наедине. Вокруг него всегда кружили люди, но была одна лазейка. Мне сказать какая, или ты уже поняла?

Смолл не понял, но надеялся, что Кристина знает, что делает. Шуедет же между тем мгновенно кивнула.

― Вы кого-то подкупили, ― ответила она.

― Нет, ― отрезала Кристина. ― Еще…

― Подземелье, ― тут же предположила Шуедет. ― Ну конечно, вы связывались через подземелье. Должно быть, Ник рассчитал, когда люк снизу не сторожат, и стал приносить послания к люку под вашим домом. Я его недооценила, признаю, но, в конечном счете, это и неважно. Вы стоите в нужном месте, и вы сделали ровно то, чего желала я.

Кристина снова усмехнулась.

― Какое бахвальство! Я как-то слышала от одного человека, что лучший способ манипулировать другим ― заставить его поверить в то, что он манипулирует тобой.

― Мудрый человек, ― сощурившись, заметила Шуедет. К ней подбежал парень ― измененный ― и что-то шепнул на ухо. Она качнула головой и цокнула: ― Оказывается, предусмотрительный Аверий оставил вам послание. И что же в нем сказано?

― Что проход скоро закроется, ― непринужденно отозвалась Кристина. Смолл усилием воли превратил шею в монолит, обездвижил лицо и незаметно сжал зубы. «Что ты, черт возьми, творишь?» ― подумал он, разрываемый от негодования. Солнце скоро зайдет, у них появился шанс отсрочить вторжения армии Королевы в его мир, но Кристина так глупо обесценивает их единственное преимущество.

― Можете не отвечать, ― отмахнулась Госпожа, ― я не настаиваю.

― Как пожелаешь, ― Кристина пожала плечами и отпустила руку Смолла. Теперь Смолл сдерживал потрясение. Наверное, впервые он наблюдал, как брошенная в упор правда запутывает изящнее самой хитрой лжи. ― А еще… Впрочем, ни к чему хвастаться.

― Говори, раз начала, ― потребовала Шуедет.

― Короче, у Застывшего Города Смолл нарочно открыл брешь не туда, куда надо, ― она притворно улыбнулась. ― Через нее ты не попадешь в его мир.

― Если эта новость должна была меня расстроить, вы оплошали. Нельзя открыть нужную тебе брешь. Представьте, что вы не глядя кидаете гальку в озеро, чье дно и так усеяно гальками. Шансов, что Смолл открыл нужную брешь чуть больше, чем вы с первой попытки достанете из озера брошенную гальку.

― Но ты ведь хотела, чтобы я открыл брешь? ― спросил Смолл, краем глаза заметив, как Кристина вытащила из-за пазухи топорик. ― Зачем?

― Галька может сорваться с руки и вовсе не попасть в озеро. На песчаном берегу ты запросто ее отыщешь.

― Игра с удачей, значит?

― Отнюдь, ― Шуедет качнула головой. ― Мотивация, вот что это. Дай человеку цель ― выжить на необитаемом острове, окруженном морем, и он изобретет и сеть с удочкой, и накопает червяков, и научится ловить рыбу. Но если остров будет вполне обитаем, человек и не подумает сунуться в море за едой. Зачем лезть на дерево за яблоками, когда вся земля усеяна ими? Кто знает, как скоро бы ты сообразил, что стоит подняться на плато, не существуй угрозы твоему миру. Брешь была лишь очередной ступенькой лестницы, ведущей к проходу в этом колодце.

― Это я и хотела услышать, ― сказала Кристина и скинула со спины рюкзак. Из него выпала совунья со свернутой шеей. ― Смолл, бросишь гальку в озеро снова?

Едва до Смолла дошел смысл слов, как девушка взмахнула топориком и рубанула себя по предплечью. Кисть шлепнулась в снег. Из обрубка хлынула кровь. Смолл закричал. Шуедет закричала. Гвайна, Неферет и другие ослепшие зрячие испуганно закрутили головами, словно движения могли вернуть им зрение, а измененные, коих было больше, чем Смолл мог себе представить, бешено рванули на него.

Смолл направил руку на Эта быстрее, чем сообразил, что делает, и ощутил, как тяжесть волной обдала тело. Позвоночник завибрировал, мышцы вытянутой руки свело, в груди неприятно заныло. Он сжал пальцы в кулак и дернул, кажется, обычный воздух на себя. И в тот же миг в туманном силуэте Эта разверзлась дыра и водоворотом начала притягивать все.

Смолл в отчаянном прыжке схватил Кристину за щиколотку и не дал ей оторваться от земли. Неистовые потоки ветра утаскивали по воздуху сопротивляющихся измененных и зрячих прямиком в брешь, где те бесследно исчезали. Эты рассеивались, как рассеиваются миражи при приближении. Рать Шуедет стремительно превращалась в жалкую кучку чудом уцепившихся за торчащую цепь или оконную ставню отбросов, которые теперь весели вниз головой.

Смолл изо всех сил прыгал к колодцу. Кристину тянуло к бреши, и он прикладывал огромные усилия, чтобы удержать девушку. Она обвила руками его шею, ногами ― талию и мычала от боли. Кровь хлестала из ее обрубка, струилась по пальто Смолла.

― Двигайся! ― кричал Смолл своему бесполезному телу. ― Двигайся, черт подери!

То и дело ему в ногу влетали люди, и он падал боком, грудью или даже лицом вниз, оберегая Кристину. Укрывшиеся в домах сторонники Шуедет стреляли из луков, кидали ножи и кинжалы, целясь в них, но брешь не давала им и шанса попасть. Магическое притяжение, точно рука заботливой матери, подносила ко рту дитя ложку супа из зрячих, измененных и всяких вещей. Вот со страшным скрипом сорвалась крыша и следом за ней из чердака вылетели четверо зрячих, затем бочка с дребезгом пробила окно и прошлась по лавочке, а за ней полетели облака из стекол, щепок и пыли.

― Отпусти меня! ― завопила Кристина, когда Смолл получил ведром по голове и снова упал. ― Прошу тебя, Смолл. Уже скоро солнце зайдет.

― Заткнись! ― бросил Смолл и перевернул Кристину под себя. ― Двинемся ползком, надоело падать!

И они поползли. Смолл бы нашел такое передвижение даже приятным ― он упирался в задницу Кристине ― если бы его щеки не обжигал ледяной ветер, приправленный осколками и камнями. Он, сощурившись, переставлял обмерзшими руками по снегу и толкал девушку вперед, к заветному проходу. Когда Кристина ладонью коснулась каменной кладки колодца, притяжение бреши прекратилось.

Это их шанс!

― Лезем! ― скомандовал Смолл, и Кристина, стоящая на четвереньках упала. Острие стрелы, вонзившейся ей в левый висок, торчало из правого виска. Потекла кровь, обволакивая белые глаза. Смолл закричал: ― Кристина!

От Кристины пошел дым, и мгновение спустя она вспыхнула голубоватым пламенем. Смолл взял девушку за горящие подмышки и заорал. Огонь охватил ладони и пальто. От адской боли поплыло перед глазами. Смолл вскочил на ногу, с трудом сохранив равновесие, и, крича, поднял твердеющую Кристину непослушными руками. Над ухом просвистела стрела, рядом со стопой грохнулся и треснул булыжник, плечо резанул брошенный кинжал, но Смолл этого не замечал. Он из последних сил толкнул Кристину в колодец, но девушка за мгновение обросла коконом и не пролезла.

― Нет! ― закричал Смолл. Он прыгнул сверху и принялся проталкивать кокон вниз. Колотил пылающими кулаками твердую скорлупу, и те тухли. Бил локтями, бил коленом. Слезы текли по лицу. Он должен был протолкнуть это гребаное яйцо! Должен был спасти Кристину! Должен был показать ей тот мир!

Кокон пробили широченные крылья феникса, и оглушающий рев обрушился на площадь Оустрейса. Смолл отбросило назад, он скинул пальто, перекатился по снегу, потушив горящие руки, и лихорадочно закрутил головой, ища кинжал или топор, или копье, или лук. Неважно что. Сейчас он убьет Кристину, ― она снова станет человеком, ― и они свалят отсюда. Вдвоем.

Мощный порыв ветра толкнул Смолла, и он повис вниз головой. Бедро пронзила давящая боль, а перед глазами замаячила верх-вниз могучая пернатая грудь.

― Отпусти! ― приказал Смолл. ― Кристина, не надо! У меня есть план! Мы спасемся вдвоем, обещаю!

Он задрыгал всем телом, пытаясь вырваться из оков клюва феникса. Снизу промелькнула каменная кладка, и Смолл повис над колодцем, ощущая, как из ничего материализуется призрачная нога.

― Крис, прошу… ― Смолл резко выбросил туманную ногу вперед, но было поздно. Кристина разжала клюв. ― Нет! ― закричал Смолл.

Глава 44. Кинжал

Перед глазами пронеслась темнота стен колодца. От удара о воду в шею стрельнуло, рот мгновенно наполнился соленой водой. Смолл разглядел сбоку медленно закрывающийся бутон подводного дневоцвета, вокруг которого метались розоватые пузырьки, и отчаянно забарахтался в попытках приблизиться к нему. Там проход! Там Кристина! Он вернется за ней! Смолл почувствовал под ногами вязкое песчаное дно и, захлебываясь, побрел вперед. Один шаг, другой… Руки жгло, глаза щипали, легкие раздирало. Он добрался до цветка, когда тот уже почти закрылся, и принялся силой раскрывать его. Оторвал пять лепестков и сунул руку проверить: пальцы скользнули по твердой пупырчатой оболочке. Он опоздал.

Легкие Смолла достигли предела. Его дважды передернуло, как кошку, подавившуюся клубком шерсти, и боль, пронзающая тело, отпустила. Мутный дневоцвет начал застилаться черной дымкой. Песок перестал ощущаться, вода исчезла, а вместе с ней пропала и тяжесть в груди. Теперь Смолл не тонул, а находился в невесомости посреди черноты. Она не пугала его, а успокаивала, и он даже наслаждался присущей ей одновременно пустотой и бесконечностью.

― Смолл… ― услышал он издалека, и по черноте пробежалась белая зигзагообразная трещина.

― Смолл очнись! ― Трещина распространялась во все стороны. В груди неприятно заныло.

― Смолл, туман тебя подери, приди в себя! ― Чернота рассыпалась на тысячи осколков, и белый свет невидимыми руками толкнул Смолла в спину. Он открыл глаза и сел, сплевывая соленую воду. Слева от него Аверлин Гедон вытер предплечьем лоб, справа Ник облегченно выдохнул, а спереди ― Кимера помахала факелом.

― Тебе стоит научиться плавать, ― сказал Ник, ― а то клянусь, в следующий раз помрешь.

― Да, ― прохрипел Смолл. Опустил взгляд на розовые и местами почерневшие из-за облезшей кожи руки. Они зудели и тряслись.

― Что произошло? ― осторожно спросил Ник. Мокрая песчаная рубаха прилипла к рельефному телу. Это он вытащил Смолла из озера. ― Где Кристина? Где остальные?

Смолл поджал губы. Если бы он не терял время, трубя в рог… Если бы сразу поднялся на Оустрейс… Если бы заставил Кристину прыгнуть раньше…

― Твои руки, ― тихо произнес Ник. ― Я приведу лекаря.

Кимера передала факел Аверлину и ушла с братом.

― Я думаю, ― начал Аверлин, ― ты…

― Проход завтра откроется? ― перебил Смолл.

Аверлин покачал головой.

― Я закрыл его. Навсегда.

― А ты сможешь…

― Нет. Проход больше не открыть.

Смолл кивнул и огляделся. Вдоль берега столь знакомого озера Лужи были расставлены холщовые шатры, освещаемые яркими кострами. На ясном небе точно различались созвездия палача, паука и летающей рыбы, но Смолл задержал внимание на павлине. По числу перьев в хвосте на глаз определяли фазу года. Каждое новое появлялось через сорок четыре дня. Сейчас блекло виделись три звезды восьмого пера, а это значило, что Смолла не было в Туманной Долине два пера.

― Вы хотите остаться здесь? ― глухо спросил Смолл. В оранжевом свете факела серые доспехи командира оустрейской стражи казались ему розоватыми.

― Да, ― отозвался Аверлин. За время, что они не виделись, он отпустил бороду, придавшую сухому, точно высеченному из гранита, лицу еще большую внушительность. ― Зрячие могут прятаться в шатрах днем, а слепые ― ночью. Рядом озеро и, следовательно, еда. Если рыбу хорошенько прожарить, амбит не подействует. Тут неподалеку росло несколько амбитовых деревьев, мы их срубили и сожгли. Теперь место идеально подойдет для создания лагеря. Или ты думаешь иначе?

― Амбитовые деревья? Как они выглядят?

― Ты не знаешь? ― Голова Аверлина дважды дернулась влево. ― Это небольшие деревья со светло-сиреневыми сильно пахнущими цветками. От них несет за долгую сотню шагов.

― Сирень что ли? ― удивился Смолл. И тут же вспомнил про особенность дождей Туманной Долины. Они пахнут сиренью, и возможно, даже содержат ее пыльцу. Он немедля сообщил об этом Аверлину.

― Это не проблема, ― отозвался тот. ― Огонь и тут нам поможет. Воду будем кипятить, а от дождя всегда можно укрыться.

― А как же воздух?

― Просто зрячим не будет, сам знаешь. Придется перетерпеть.

Смолл, морщась, стянул с себя обгоревшую рубаху, местами прилипшую к облезшей коже.

― Она все-таки пришла? ― поинтересовался Аверлин.

― Шуедет?

― Кто? А-а! ― он тихо хохотнул. ― Как остроумно с ее стороны. Поменять местами буквы настоящего имени.

Смолла кивнул, потом нахмурился: до него дошло.

― Ее настоящее имя…

― Да, Тедеуш, ― подтвердил Аверлин. ― Тедеуш Хронос, если уж целиком. Моя сестра и… ― он открыл было рот, собираясь дополнить, но быстро передумал. ― Как ты ее остановил?

― Открыл брешь, ― бросил Смолл, его ум сейчас занимало другое. ― Она выбрала имя в честь бога-брата?

Правое плечо Аверлина заходило верх-вниз.

― Она и есть тот, как ты говоришь, бог-брат, ― фыркнул он. ― А родители ведь просили нас не зазнаваться, но она и Лелу не устояли перед соблазном. Если у тебя есть сила, ты можешь либо использовать ее и получить власть, либо скрывать ее и притворяться обычным человеком. Третьего не дано. Лелу с Тедой никогда не хотели быть как все.

― Значит легенда о двух богах-братьях…

― Враки конечно, ― сказал Аверлин.

― Но как им удалось убедить людей?

― Разве ты не знаешь, как управляют людьми? Что в этом мире, что в том ― власть везде власть. Убедишь десятерых кронпринцев, они убедят своих военачальников и знатные семьи, а те в свою очередь убедят остальных. Цепочка.

― Но зачем скрывать, кто она на самом деле? Так ведь проще было бы собрать людей и манипулировать ими.

― Не все, что сказано в легендах, правда. Узнай зрячие, кто она на самом деле, стали бы требовать чудес, на которые она не способна. Больше не способна. Это бы разрушило ее легенду, она не могла этого допустить.

― Как глупо, ― бросил Смолл. ― Быть тем, на кого молятся, и скрываться, боясь их разочаровать.

― Разве не каждый Бог так поступает?

― Каждый, ― уныло согласился Смолл. ― Видимо это их негласное правило.

Они помолчали недолго, затем Смолл спросил:

― Кто создал все миры, все звезды?

― Не многие знали то, что узнал ты, и непременно все задавали мне этот вопрос. ― Аверлин хмыкнул. Его неугомонное плечо остановилось, но вместе с тем дважды дернулась голова. ― Почему миры должен был кто-то создать? Почему они не могли просто возникнуть или существовать всегда?

― Так их никто не создавал?

― Я этого не говорил, ― он улыбнулся. ― Есть ответы, которые знать совсем не обязательно.

― И что же стоит знать мне?

― Твои руки, ― Аверлин помрачнел, ― никогда не станут прежними.

― Знаю. ― Смолл через боль наполовину сжал пальцы в кулак. ― Но я и не хочу, чтобы они стали прежними. Это наказание мне за все ошибки. ― «И это память о последнем прикосновении к Кристине», ― закончил он про себя.

Ник привел лекаря, и тот, обработав руки Смолла стерильным раствором, наложил бинты. Теперь Смолл и вовсе не мог пошевелить пальцами. Аверлин предложил ему увидеться с Марлом, Джозем, Регом и Гансом, но он, в душе радуясь, что друзья уцелели, отказался, сославшись на плохое самочувствие. Смолл не хотел снова причинять им боль.

Рассвет он встретил в шатре Ника и Кимеры. Брат с сестрой живо обсуждали планы на ночь, когда заметили, что Смолл пытается сжать непослушные пальцы в кулак.

― Смолл! ― воскликнул Ник. ― Забыл, что лекарь говорил? Никаких движений! Рукам нужно время, чтобы восстановиться.

«Да нет у меня проклятого времени!» ― подумал Смолл, а вслух сказал лишь:

― Знаю. ― Прилег на бок, притворившись, что хочет спать, и продолжил незаметно растирать каменные пальцы. Его раздражала слабость, раздражала жара, которая только и делала, что усиливалась. Холщовые стены грелись на солнце, и шатры превращались в треугольные палаточные бани. От соленого пота руки жгло. Смолл лежал на спине и слушал разговоры слепых снаружи, пытаясь различить в шуме голоса друзей. Ему почему-то казалось, что заливистый смех Марла и ругань Ганса способны исцелить его руки.

Кимера вскоре отправилась на прогулку, и Ник уселся возле Смолла.

― Эй, ― позвал лысый, ― я знаю, что ты не спишь. Слушай, я понимаю, как тебе тяжело и… Когда у меня отняли Кимеру, я был просто в ярости, хотел крушить всех и вся. Даже не представляешь, сколько раз хотел убить Шуедет…

― Тедеуш, ― поправил Смолл, не оборачиваясь.

Ник заморгал, сбитый с толку.

― Пусть так, ― неуверенно продолжил он. ― Но больше кого бы то ни было тогда я ненавидел себя, за глупость, за слабость, за ошибки… Это разрушало меня на части. С каждым днем становилось только тяжелее. Неизлечимая язва в душе. Мне не под силу облегчить твои страдания, но… ― Ник замолк, словно вставший перед выбором: говорить или не говорить.

«Не тяни», ― думал Смолл.

― Возможно, есть способ быстрее вернуть подвижность твоим рукам.

Смолл резко сел, и в глазах у него потемнело.

― Почему ты раньше молчал? ― вскинулся он.

― Это рискованно, ― тяжело вздохнул Ник. Только сейчас Смолл заметил синяки под белыми глазами друга, в тусклом зеленоватом свете нефелиров они особенно выделялись. Солнце уже начало оказывать свое влияние, дальше будет становиться только хуже. ― На такое не каждый пойдет. В общем, тебе нужно позволить мне войти в тебя. Не в том смысле, что ты мог подумать…

― Если это поможет, я согласен, ― не колеблясь, сообщил Смолл. ― Что мне делать?

― Я даже не закончил… Ну раз ты согласен, ― Ник кисло улыбнулся. ― Открой рот и терпи, будет странно и неприятно.

Когда-то Смолл подобное говорил Рейне, и та слушалась, теперь он оказался на ее месте. Ник создал в руке крошечный, не больше серебряной монеты, туманный шарик и метнул его в рот Смоллу. Сперва Смолл ничего не почувствовал, но потом голову пронзила такая боль, словно в висках ковыряли ножом с зазубринами, иметаллические коготки цеплялись за кожу и мозг. Смолл замычал, сдерживая крик. Руки лихорадочно затрясло, призрачная нога заколебалась, точно норовя рассеяться, но вмиг все прекратилось.

Смолл с удивлением обнаружил, что лежит на полу, а над ним нависает бледное лицо друга, из левой ноздри которого течет кровь. Ник протянул холодную руку и помог ему подняться. Смолл скривился от боли, огнем промчавшей по обгоревшей коже, и тут до него дошло. Он снова может сжать пальцы в кулак. Пусть через боль, но может.

― Получилось, ― зачарованно проговорил он. ― Что ты сделал?

Ник плюхнулся на позеленевший матрас и закашлялся.

― Создал у тебя голове молнию небольшую. Такую ― СКИ-ДЫЩ!

― Ты и так можешь?

― Думаешь, спирали в небе были так… для красоты? ― Он согнулся от кашля. ― Это настоящие тучи, грозовые. Кошмар, ― пожаловался он, ― раньше бы и не почувствовал, а сейчас выбился из сил, представляешь? Как старикан.

― Старикан, способный создать молнию, ― хотел бы я таким быть.

― Не трать время на пустые надежды, ― усмехнулся Ник. ― Тебе до меня, как до другого мира.

― Другой мир куда ближе, ― не согласился Смолл. И улыбка растаяла на тонких губах Ника, он уловил двойной подтекст.

― У меня есть шанс отговорить тебя? ― спросил он, приподнявшись, и рукой подтер нос. Смолл покачал головой. ― Когда?

― Ночью.

― Где?

― Пообещай, что поможешь Аверлину присмотреть за зрячими, ― попросил Смолл.

― Как только привыкну к хреням этого мира, так сразу.

― Ты привыкнешь быстрее, чем этот мир привыкнет к твоим хреням.

― Без сомнений. ― У Ника заблестели глаза. Он спешно повернулся на другой бок. ― Ну, я подремлю немного, у нас с Кимерой большие планы на ночь.

«Спасибо, что не стал доставать с расспросами».

― Я тоже прилягу, ― пробормотал Смолл.

И они пролежали, не смыкая глаз, ― спиной к спине ― до самого захода солнца. Кимера вернулась с плотно нанизанными на вертел жареными рыбешками и заботливо принялась кормить Ника и Смолла. Аппетита у обоих не было. Ник заставил себя одну рыбу обглодать полностью и еще две покусать по краям, а Смолл сразу спрятал угощение в рюкзак. Еда ему понадобится.

― Ты куда-то собираешься? ― пробасила Кимера.

― Хочу прогуляться, ― отозвался Смолл. Отчасти это было правдой. ― Давно я здесь не был.

― Ник, может, с ним пойдем? Он нам все тут покажет.

― Нет, ― сказал Ник. ― Ему нужно побыть одному. У нас есть чем заняться.

Ник взял Кимеру под руку и потащил вон из шатра. Перед тем, как они скрылись из виду, лысый обернулся и кивнул. Смолл немного подождал и вылез следом в ночную прохладу Туманной Долины. Костры, разброшенные по берегу, освещали края соленого озера, и Смолл видел, как из воды вылетают рыбешки с переливающейся чешуей: рой за роем.

Смолл замер, услышав знакомые голоса.

― Тут совсем другой воздух. Невозможно надышаться.

― Только ни хрена не видать.

Он тихо обогнул палатку и увидел возле костра Джоза, рядом с ним на бревне сидел Коган. Джоз стоял, уперев жилистые руки в бока, и глубоко дышал. Коган подкидывал в огонь мелкие сухие палки и траву.

― Даже не верится, что Смолл здесь вырос, ― сказал Джоз. ― И мы ведь почти заставили его забыть про дом, говорили, что он сбредил, выдумал… Интересно, узнает ли он когда-нибудь, что был прав?

― Если не помер, то узнает.

― Ты думаешь, он мог…

― Выжить? ― Коган бросил на поедание огню новую сухую жертву. ― Да если кто и может выжить, то только тот черт! «Я тебя обгоню! Я тебя обгоню! Я буду прыгать быстрее, чем ты бегать!» ― Только Коган мог так неумело спародировать голос Смолла. ― Хренов балбес! Так бы и надавал ему пинков под зад!

― Ты слишком часто шутишь про пинки.

― А про что мне еще шутить?

― Не знаю, но мне эти шутки приелись, ― признался Джоз.

― Приелись ему! Щас, как встану, щас, как надиру тебе тощий зад…

― У меня-то зад тощий? Пощади, калека!

― Вот ублюдок! ― Коган задрыгал недостающими до земли обрубками. ― А ну подойди! ― Джоз подошел. ― И спустись с небес на землю, чтоб я тебе подарил затрещину! Кому сказал, присядь! С высоты-то легко смотреть, да? А ну присядь!

― Эй, закройте рты, я уснуть не могу! ― раздался писклявый голос Марла из палатки. ― Два старых идиота!

У Смолла защипало в глазах.

«Жизнь вас потрепала, ребята, ― подумал он, разворачиваясь. ― Но у вас все будет хорошо. Теперь все будет хорошо. Здесь вы в безопасности».

Смолл прошелся вдоль шатров, кивком ответив на приветственные возгласы зрячих, и углубился в темноту высокой острой травы. Еще недавно даже днем он чувствовал постоянную опасность посреди живой изгороди, но сейчас ему было спокойно. Прохладно и спокойно. Тишину нарушали пение сверчков и отдаленное посвистывание травяных метателей, незнакомый Смоллу невнятный храп и завывание туманных волков. Смолл проскочил под сенью Вечного барбариса и двинулся по тропинке, освещенной полной луной.

Вдруг он остановился, разглядев силуэт.

― Далеко направляешься, Смолл? ― услышал он голос Аверлина. На миг ему показалось, что профиль Аверлина, словно бы обрамляет толстый черный контур, но когда Смолл подошел ближе, обман зрения исчез.

― Ты что тут делаешь?

― Дышу, тебя жду, наказанных отправляю подальше от лагеря, наслаждаюсь звуками природы. В последний раз, когда я здесь бывал, меня звали Итшаш. Тогда я на фрегате пересек море и несколько лет жил в стране без Вечных растений, там меня почитали. Как же давно это было. Я был молод и тщеславен. С тех пор многое изменилось, но твой мир по-прежнему прекрасен.

― Прекрасен, пока не заглянешь в корни. ― Смолл помнил, как за серебро хоронил людей в живых жутко пищащих корнях Вечных цветков, помнил, как корни обвивались вокруг трупов и как рвали их на части, впитывая в землю кровь. И помнил, как однажды корни напали на него.

― То, что ты собираешься делать, ни к чему хорошему не приведет.

― Это мне решать, ― отмахнулся Смолл. Последнее чего ему сейчас хотелось ― слушать наставления старого Хроноса. ― Каждый волен сам избирать свою судьбу.

― Знаю-знаю, я уже видел такую решимость прежде, ― сказал Аверлин. Его правое плечо заходило вверх-вниз. ― Когда-то один совсем еще юный парень пытался вернуть умершую подругу. Он верил, что существует другая сторона, и что туда отправляются все после смерти. Он пытался выудить знания о ней у родителей, снова и снова перечитывал спрятанные в хранилищах пыльные тома, но ничего не находил. Однажды, после очередного дня, не принесшего ни одной хорошей новости, он был так зол, что его младшие братья и сестры старались не попадаться ему на глаза. Он кричал, бил посуду, раскидывал книги и, рыдая, безумно махал руками. В этом диком приступе ярости он умудрился вырвать кусок материи. Ветры миров, пришедшие из возникшей в стене дыры, обрушились на его дом и унесли всю утварь. Парень решил, что открыл врата на ту сторону, не думая, прошел через них и попал в другой мир. Там в воздухе летали острова, а земля была сплошь покрыта океанами. Это место не было темным, каким в представлении парня должна была быть та сторона. И все же он попытался отыскать и здесь подругу. Тщетно. Люди, жившие на летающих островах, совсем не походили на него. У них вместо ушей были дырки, а в носу имелись три ноздри. Он решил, что в первый раз промахнулся, и, преисполненный раздирающей душу болью, открыл новую брешь. Там снова не оказалось подруги, тогда он оторвал кусок материи еще раз, а потом еще, и еще, и еще. Он открывал лазейки в один мир за другим, веря, что в следующем уж точно найдет ЕЕ. Того парня звали Лелеуш.

Аверлин перевел дыхание и продолжил:

― Если в винном погребе делать пусть и небольшие отверстия в бочках, в скором времени весь пол будет залит вином. Оно скиснет, заплесневеет, и его уж точно нельзя будет подавать к столу. Тоже происходит и с мирами. Тедеуш никогда не говорила правды, но мне кажется, что в одном из миров бреши открывались так часто, что материя истончилась и натянулась подобно пленке, исказив все вокруг. Так появилось пятно.

― Это лишь твои догадки, ― твердо сказал Смолл. ― Я не Лелеуш, и моя подруга не мертва.

Аверлин тяжело вздохнул, вытащил из-за пазухи кинжал. Смолл наклонил голову, хрустнул шеей.

― Хочешь сразиться?

― И проиграть? ― Аверлин хмыкнул. ― Нет, спасибо. Лови, ― и бросил Смоллу оружие. Смолл неловко поймал клинок за лезвие, ощутив, как по непослушным рукам пронеслась огненная боль, и нахмурился.

― Этот кинжал мне дала твоя сестра.

― И я его возвращаю.

― Зачем?

― Только ты можешь убить меня, ― Аверлин улыбнулся. Его плечо перестало двигаться, но вместе с тем дважды неестественно дернулась голова. ― Но это ни к чему. Совсем ни к чему. А кинжал тебе пригодится.

― Ты не ответил, ― сухо отозвался Смолл. Зачем ему эта штука, он с собой и так взял две других ― меч и топорик. От лука пришлось отказаться. Тетива ― враг обгоревшим пальцам. Аверлин просто тратит его время.

― Если заделать отверстие хотя бы в одной бочке, немного вина все же уцелеет.

По спине Смолла пробежали мурашки.

― С его помощью можно закрыть брешь?

― Всего одну, ― вкрадчиво произнес Аверлин и повернул голову налево. За кустом крупной ягоды в острой траве началось шебаршение. ― Ту, что ты собираешься открыть в этом мире.

― Как мне это сделать? ― спросил Смолл.

― Смочи лезвие своей кровью и воткни кинжал в землю в двух-трех шагах от места, где откроешь брешь. И как только ты исчезнешь из этого мира, дыра сомкнется.

― Шуедет… Тедеуш говорила, что он сделан из трех сплавов. Где достать еще такие же?

― Поверь, ты не хочешь этого знать. Я бы не хотел…

― Но я должен узнать! ― возразил Смолл.

― Насчет сплавов моя сестра была права. Но рукоятка сделана из кости того, кого прежний владелец рода Хронос любил всем сердцем, ― объяснил Аверлин. ― Чтобы и открыть, и закрыть брешь, нужны равные платы ― боль и жертва.

― Тедеуш верила в придание, верила, что брешь открывается при выполнении трех великих условия, ― вспомнил Смолл. Ему стало одновременно и грустно, и смешно. ― Она и меня убедила, и Ника, и Кристину…

― Давно ты понял, что она ошибалась?

― Придание гласит: «Когда умирает живое создание, и на землю падает друга рука, при Лелеуша желании открывается в другой мир врата». Когда я открыл брешь впервые, рукой пожертвовал Ник, но я тогда не считал его своим другом. Не был уверен, что могу ему полностью доверять. ― Смолл заметил, как передернуло Аверлина, уже в который раз, но продолжил: ― Второй раз рукой пожертвовала Кристина. Но она была для меня больше… больше, чем друг. Аверлин, ты в порядке?

― Понимаю, ― мягко сказал Аверлин. ― Я в порядке, просто спина ноет. У тебя когда-нибудь было чувство, будто тело хочет делать одно, а ты другое?

Шебаршение, царившее в кусте, стихло.

Аверлин мгновенно приложил палец к губам.

Смолл обернулся, услышав отдаленное завывание волков. У-УУ! Потянул носом воздух, отделяя сладкий аромат барбариса, от свежего запаха травы и земляной сырости. Ни кислой вони травяного метателя, ни смрада секача. Он уже расслабился, когда краем глаза заметил тень, метнувшуюся из кустов на Аверлина. Аверлина шустро отскочил в сторону и перекатился, увернувшись от острых зубов туманного хищника. Зверь зацепился когтями за землю и бросился на добычу, широко открыв пасть. Смолл в длинном прыжке снес его плечом в стебель Вечного барбариса и встал перед Аверлином.

«Я не тот, что был тогда. Кошка меня не напугает».

― Давай! ― крикнул он, шагая на хищника. ― Нападай!

Раненый зверь, одновременно сверкая желтыми глазами и рыча, попятился. Смолл продолжил наступать. Ему даже хотелось, чтобы тварь напала снова.

― Ну же! ― заорал Смолл. И хищник, заскулив, понесся прочь. ― Зараза!

― Успокойся, ― сказал Аверлин, положив руку на плечо Смоллу. У Смолла по телу, словно пробежал ток.

― Оно может вернуться!

― И пусть, ― Аверлин махнул рукой. ― Создание не виновато, что инстинкты подсказывают ему убивать. Этот уже третий раз за день нападает. Видимо я в его вкусе.

― Тебя едва не сожрали, а ты шутишь.

― Я хоть и не молод, но с животными в силах справиться.

Смолл, отчего-то раздраженный, пожал плечами. Ему вспомнилось, как два пера назад они с Флорой Фондорийской беспомощно убегали от хищника. Вероятно, именно тогда раны на его ступнях загноились, что привело к потере ноги. Смолл опустил взгляд на призрачную ногу с мыслями, что будь он и раньше достаточно сильным, его жизнь пошла бы совсем по-другому. Возможно, сейчас бы он жил в Фондорийском Древе и днями напролет учился бы в Академии Королевских Летунов, а вечерами гостевал в покоях принцессы. Он по-прежнему бы страшился тумана и… он никогда не встретил бы Кристину.

Смолл через боль сжал кулаки.

― Мне пора.

― Король Оустрейса просил пожелать тебе удачи, ― Аверлин улыбнулся.

― Значит, он живой? У тебя бы, Аверлин, получилось править не хуже его.

― Полностью с тобой согласен. ― Низкий голос прогремел в голове у Смолла, но рот собеседника не шевельнулся. Голос не мог принадлежать человеку, люди так не говорят, но именно так говорил человек за ширмой ― король Оустрейса. ― Хочется верить, что мы встретимся вновь.

Смолл распахнул рот, нахмурился и качнул головой.

― Так вот, что у тебя за сила?

― Маленький, скромный талант. Обычно Хроносы повелевают памятью, то есть прошлым и настоящим, я же, к удивлению родителей, всегда заглядывал в будущее.

― «В будущее»? И что же ждет меня?

― Ты хочешь знать?

― Нет, ― подумав, ответил Смолл. ― Я сам создам свое будущее. Или подохну.

― Или подохнешь, ― подтвердил Аверлин.

Они кивнули друг другу и, развернувшись, пошли: Смолл дальше в темноту Туманной Долины, Аверлин ― на свет костров лагеря на берегу Лужи.

***

Смолл со слезами на глазах остановился у стебля родной Вечной космеи и вскинул голову. В круглых окошках деревянного домика горел свет, из кривоватой трубы валил дым. Родители не спали. «Ужинают», ― подумал Смолл. Конверт дрожал у него руке. Он начеркал два предложения, на большее не хватило духу.

«Я осуществил мечту: учусь на королевского летуна, путешествую по Фондории и ухаживаю за удивительной девушкой.. Не волнуйтесь, Смолл..»

Смолл не изменил детской привычке ставить две точки вместо одной. Так родители уж точно поймут, кто писал. Вытащил из рюкзака золотой кинжал, тот, что стащил из шатра, и прибил им конверт к колючему стеблю, обернув оружие сверху в кусок брезента. Продав клинок, Уиткинсы смогут прожить в достатке долгое время.

Он еще раз поглядел на родной дом и, прошептав «Прощайте», зашагал прочь. Широким шагом пересек вырубленное поле, насладившись, быть может, в последний раз ароматом хвои. Следом на три тысячи двойных шагов тянулась зеленая равнина, Смолл продвигался по ней, нарочно шурша мшистой травой. Когда он удалился от заселенных цветков на достаточное расстояние, то вытащил костяной кинжал и острием резанул сквозь бинты ладонь. Кровь быстро пропитала белую ткань. Смолл обильно смочил кинжал в крови и вогнал его в землю.

Затем вытянул руку и представил как хватает материю. Тяжесть волной обдала тело, в груди неприятно защипало, позвоночник завибрировал. Смолл увидел в свете звезд, как на предплечье набухают жилы. Сжал пальцы в кулак, ощущая, как сводит мышцы, и дернул на себя. Черноту ночи прорезал яркий белый свет, струившийся из бреши. Смолл, щурясь, часто заморгал. Ему по лицу саданул столб пыли. Он не знал, как далеко распространяется действие Мировых Ветров, а потому не стал тянуть.

― Кристина, ― прошептал он, ― я иду, ― и нырнул в белый проход.

Сверкнула костяная рукоятка, воткнутого в землю кинжала.

Брешь сомкнулась.

Глава 45. Писание Итшаша

― Ну, что там? ― нетерпеливо спросил Лидер Потише. Он, скрестив костлявые руки, стоял в пяти шагах от возившегося с привязанным к чугунному столбу туманным Эдрака Знающего. Старик работал в кожаных перчатках, трогал пугающего гостя во всех приличных и не очень местах и при этом неразборчиво бормотал себе под нос. Вопроса Третьего из Восьми он, очевидно, не услышал.

Флоре тоже не терпелось узнать хоть что-то. Три дня прошло, как они поймали белоглазого, а новых сведений как не было, так и нет. Лучшие умы орфаинцев, как их презрительно окрестил Потише, отказались покидать Орфаины, сославшись на занятость, а попытки Потише надавить на них через Первого из Восьми не увенчались успехом. «Они нужны здесь, ― зажав пальцами нос, спародировал Потише Первого. ― На родине». А потому, ожидая Знающего, отряд принцессы мог разве что тыкать в пытавшегося разорвать путы по ночам туманного да наблюдать за тыканьем со стороны. Беспомощность раздражала всех. Но вот прибыл Эдрак, он, как сказал Роджер, их единственная надежда. И теперь эта «единственная надежда» молчаливо занимается тем же тыканьем.

Эдрак коснулся бледной грудины пойманного и быстро выдохнул.

― Он живой, ― заключил старик глубоким голосом.

Потише закатил глаза.

― У него бьется сердце, у него белые глаза, он живой… Простите, этот человек носит титул Знающего или Очевиднейшего? Я, признаться, запутался.

Флора отвернулась, не в силах сдержать улыбки. Обычно на такие реплики гневно отвечал Эбигейл, но сейчас и Мастер не подал голоса. Не на это все рассчитывали. Ох, не на это…

― Вы, как я догадываюсь, буквально поняли мои слова? ― Эдрак повернул морщинистое лицо к Третьему из Восьми.

― Разве у слова «живой» есть несколько значений?

― Туманный мог быть ожившим мертвецом, ― холодно отозвался Знающий. ― Учитывая его способности к исцелению, силу, полное отсутствие разума и бледную кожу, я предположил, что данный индивид труп. Но это не так. Скажу вам больше, у него есть все те же органы, что и у нас с вами.

― Бросьте, ― потянул Потише и пробежался оценивающим взглядом по принцессе. ― Быть не может.

― А я вам говорю, что может! ― покраснел не привыкший к спорам старик.

Флора прочистила горло.

― Знающий, не обращайте внимания, он имеет в виду меня, ― сказала она, чувствуя, как лицо заливает краска.

― Вас? ― переспросил Эдрак.

― Я женщина.

― «Женщина»? А-аа, ― наконец сообразил он и гневно воззрился на Потише: ― Не отвлекайте нас на такие мелочи!

― Тот факт, что принцесса женщина ― мелочи?

― Потише! ― не выдержала Флора. ― Да помолчи немного!

Роджер, Эбигейл и Йамо, переглянувшись, хмыкнули. Только у принцессы получалось приструнить неугомонного орфаинца.

― Так на чем я… ― Знающий свел седые брови. ― Ах, да. У туманного не просто те же органы, что и у нас. Туманный ― это человек, такой же, как и мы с вами.

Йамо потер ушибленный бок.

― Тогда почему у него белые глаза? И разбитая черепушка заживает за ночь?

― Должно быть, это болезнь.

― Болезнь, которая не дает тебе умереть? ― Потише поправил пенсне и ответил на буравящий взгляд Флоры: ― Что? Вопрос по делу.

― Не все болезни убивают. Если бы меня попросили простыми словами объяснить, что с ним не так, ― Знающий ткнул пальцем в связанного туманного. ― Я бы сказал, что его тело забыло, что может умереть. Не редки случаи, когда смертельно больной человек, не зная о своей болезни, живет припеваючи долгие годы. Зачастую он даже выздоравливает, сам не зная того. Это не объяснимо, но происходит. С человеком, безусловно, человеком перед нами происходит нечто похожее.

― Почему днем он такой тихий? ― спросила Флора. Иногда она ловила себя на мысли, что в спокойном состоянии туманный гораздо страшнее. Прав был Эдрак, сравнивший его с ожившим мертвецом, принцессе от одного его вида становилось не по себе. Она ни за что на свете не осталась бы наедине с ним в камере.

Знающий приблизил указательный палец к белому глазу туманного, тот и не моргнул.

― Человек совершенно слепой, ― ответил он. ― Стали бы вы шуметь и попытаться убежать, будь вы слепы?

― Философский вопрос, ― заметил Потише.

― Должно быть, солнце его слепит, ― Эдрак глянул в решетчатое окно, через которое пробивался столб дневного света, разгоняя мрак одиночной камеры. ― Не мудрено, что он видит сквозь туман, как и все зараженные.

Флору передернуло, она сцепила руки в замок.

― А… а может незараженный видеть сквозь туман?

― Мне о таком не известно.

― А если бы было известно? ― не сдавалась принцесса. ― Если бы кто-то мог видеть, сохраняя при этом разум и не приобретая чудо-исцеление, что бы вы сказали? Чисто теоретически, ― добавила она.

Эдрак принялся измерять шагами камеру.

― У меня на сей счет есть два предположения, ― проговорил он немного погодя. ― Первое и самое очевидное, я бы сказал, что человек болен, но болезнь еще не развилась. Перед тем как человек поймет, что отравился, очень вероятно, что у него заболит живот. Сначала слабо, невзначай. Так, быть может, и здесь туманная болезнь тихо дает о себе знать.

Флора представила себя привязанной к столбу в такой же сырой камере, слепнущей на солнце, по ночам приходившей в бешенство и заражающей остальных одним лишь прикосновением, и ей стало дурно.

― А второе? ― хмуро спросил Йамо. Он стоял рядом с Флорой, и она, краем глаза следила за другом, боясь, что тот отстранится от нее хоть на шаг. Это бы означило, что она его пугает.

― Недавно я побывал в удивительном саду, ― бодро начал Знающий. ― Он растет на третьем уровне Древа Оайамо. Там в небольшой теплице выводят превосходные томаты ― в жизни таких не пробовал. Красные, крупные, сочные… Глядишь на них, и глаз радуется. В честь похорон Фуций Оайамо попросил меня проследить за тщательным выбором продуктов к столу, он хотел подобающим образом проводить сына в иной мир.

― «Сына»? ― переспросила Флора. Внутри у нее что-то неприятно зашевелилось.

― Да, бедный лорд Винижер на охоте столкнулся с двумя трутнями и… ― продолжать смысла не было. Пчела, размером с бородатого хищника, при желании не оставит группе людей и шанса, что тут говорить про двух пчел? Правда, трутни вымирают, и встретить их почти невозможно.

― Давно? ― спросил побледневший Йамо.

― Пера и не прошло, он только-только вернулся из Фондорийского Древа.

Флора переглянулась с Йамо. Она никогда не забудет, как Винижер Оайамо усыпил и изнасиловал ее, но теперь он получил по заслугам.

― Вы его знали, принцесса? ― догадался Потише.

― Думала, что знала, ― отозвалась Флора. ― Прошу, Знающий, продолжайте.

― Так вот, пока я следил за отбором овощей, заметил один поразительный томат. Он был фиолетовый и прятался в самой тени у почвы. Я его рискнул попробовать, он превосходил все остальные. Конечно, я попытался отыскать еще чудо-томаты, но больше не нашел. Этот плод оказался единственным на весь сад. Как мне повезло! ― Знающий перевел дыхание. ― Наша природа слишком многообразна, чтобы все растения и люди были одинаковыми. Чисто теоретически, тот человек мог бы быть уникальным.

Флора довольно кивнула. Лучше уж быть неповторимой, чем больной.

― Принцесса, если вы вдруг знакомы с этим уникальным человеком, для блага Фондории и всех людей вы должны незамедлительно нам о нем рассказать.

― Роджер так или иначе проболтается, ― равнодушно бросил Потише, и у Флоры скакнуло сердце. ― Это она видит сквозь туман.

Повисла тишина. Флоре показалось, что время остановилось. Стены камеры, возможно, ее будущей камеры, сомкнулись, и выход начал удаляться. Йамо стиснул кулаки, тень страшно заиграла на его угреватом лице. Мастер Эбигейл покачал головой и громко выдохнул. Лишь Роджер оставался невозмутимым как Вечное Древо.

― Вы омерзительный, ― побагровел Знающий. ― Так клеветать на девушку…

― Это правда, ― слабо подала голос Флора. ― Я видела сквозь туман.

― Но… Но… Ка-а-ак? Когда? Как вы узнали это?

Флора покосилась на Потише

― Что? ― спросил он. ― Сама рассказывай, не хочу присваивать чужие подвиги.

Отмотать время назад и придушить Третьего из Восьми принцесса не могла: пришлось рассказывать. Краска быстро сходила с лица Знающего, а когда Флора закончила, так старик и вовсе был бледный как мука.

― Боже! ― воскликнул он. ― Зараженных ведь стало настолько больше. О чем вы думали, Потише?

― Так сразу и не вспомню. Я хотел развлечься с принцессой, ― Потише стал загибать пальцы, ― с предвкушением ждал битвы туманных с храбрыми мужами Фондории, а еще…

― Вы самый несерьезный правитель из всех, кого я видел!

― О, вы мне льстите.

― Представляете сколько теперь их там?

― Много.

― Да неужели! И что же это значит?

― Что нам их проще будет отыскать.

― Вы… вы просто, ― Знающий кипел от негодования. ― Усатый шут, вот вы кто!

― Я заботился о своем народе! ― неожиданно рявкнул Потише, и Флора аж подпрыгнула. ― В Орфаинах нет Вечных Древ, наши постройки стоят на земле. Когда пришел туман, мы были бессильны. Деревня за деревней уходили в небытие, пустели крупные города. Мы вторглись в Фондорию не ради завоеваний, а ради спасения. И мужчин я послал в туман не потехи ради, а из-за перенаселения. Запасов Древа не хватит на всех. Мог ли я отправить в туман женщин и детей? Мне пришлось принять сложное решение. Я бы принял его вновь. Но сейчас у нас появилась надежда все изменить, из-за Флоры и ее странных глаз.

― Надежда? ― глухо переспросил Знающий.

― С восходом солнца туманные исчезают. Нам нужно понять ― куда, и больше не выпускать их оттуда. В Орфаины зараженные пришли вместе с туманом, если мы сумеем их прогнать…

― …туман исчезнет, ― подхватила Флора. ― Но для победы над врагом, его нужно понять. Для этого вы и здесь, Знающий, помогите нам понять их.

Старик снял перчатку, большим и указательным пальцами потер глаза.

― Высоко вы метите, ― протянул он. ― Очень высоко. Но если есть хоть шанс, я сделаю все, что в моих силах.

― Тогда принцессе больше незачем прятать ладони, ― улыбнулся Потише.

― Что вы имеете в виду?

Флора разжала кулак, показала появившуюся три дня назад на ладони черную отметину. Волнистая линия, накрест пересекающая прямую линию, помещенную в треугольник. Знающий вскинул брови и метнулся к туманному.

― Поглядите! ― воскликнул он, запрокидывая белоглазому подбородок. На бледной шее чернела чуть выцветшая отметина. Волнистая закорючка, накрест пересекающая две прямые линии, помещенные в круг. ― Структура похожа.

― Почему мне кажется, что это дурной знак? ― пробормотала Флора.

― Принцесса, вы касались туманного той ночью? ― серьезно спросил Знающий.

― Нет, ― Флора помотала головой. ― Конечно нет.

― Вы уверены?

― Поверьте, такое бы я не забыла.

― Хорошо, ― по тону Знающего казалось, что совсем наоборот. ― Нам следует немедленно проверить всех вернувшихся в ту ночь из тумана мужчин. Если мы найдем на теле хоть одного из них метку… Боюсь, что не одни зараженные передают болезнь.

― Бред! ― воскликнул Потише. ― Я дышал туманном десять лет…

― Раздевайтесь! ― скомандовал Эдрак. ― И вы Роджер, и вы Мастер, и вы юноша, разденусь и я. Принцесса, подождите снаружи.

Напуганная Флора выскочила из камеры, где одновременно раздевались пять мужчин, и прижалась спиной к двери. Сердце бухало в груди. Отметина не может быть признаком болезни, ― в этом принцесса и не сомневалась. Но что же это тогда? Из головы не выходило смутно знакомое лицо загорелого мальчика с белыми глазами, который извинялся перед ней писклявым голосом, не открывая рта. Флора, должно быть, слышала его мысли, и уже тогда у нее на ладони была отметина. Но почему отметина потом исчезла на долгие годы? И почему появилась именно сейчас?

Темный коридор вдоль камер освещало единственное решетчатое окошко. Пахло сыростью, мочой и железом. Флора вспоминала их с отцом разговор о туманном Боге. Грегори сказал, что каждое перо они приносят в жертву тридцать храбрых мужчин, чтобы туман оберегал их от каких-то теней. Не глупости ли все это? Разве в тумане есть кто-то кроме зараженных? С момента последней отправки людей в Поход прошло уже достаточно времени, но эти тени не дали о себе знать. Может, страхи отца были пустыми, и он зря послал к зараженным тысячи людей? Флоре не хотелось в это верить. А потом до нее дошло, что жертва все-таки случилась, ― Потише выгнал всех мужчин Древа в туман, и треть не вернулась, ― и ей стало не по себе.

«Если туманный Бог и есть, ― подумала она. ― Такого пира рекрутов прежде он не видывал».

Холодная металлическая дверь застучала за спиной, и у Флоры все сжалось внутри.

― Принцесса, заходите! ― позвал Знающий.

Флора потрясла головой, проясняя мысли, и дернула за ручку двери.

― Отметина не может быть связана с болезнью, ― сказала она, влетев в сырую камеру, но ее видимо не услышали.

― После голых мужчин особенно приятно видеть женщину, ― прощебетал Потише, потягиваясь. Верхние пуговицы его матерчатой рубахи были расстегнуты. ― Ты подглядывала через щелку в двери? Видела, с какой охотой ваш Знающий осматривал мой зад?

Флора презрительно мотнула головой.

― Я принял ожег на вашей ягодице за отметину, ― оправдался Эдрак.

«Откуда у него там ожег?» ― подумала Флора, вскинув брови, но промолчала. Не станет она угождать Третьему из Восьми расспросами.

― Ну-ну, хорош отнекиваться, ― улыбнулся Потише. ― На перед ты так долго не глазел.

― Не хвастайся размерами, ― бросил Эбигейл, ― принцесса уже сказала, что не подглядывала.

― Эй, может, помолчите? ― крикнул Йамо. ― Флора, почему отметина не может быть связана с болезнью?

Хоть кто-то ее услышал!

Все разом притихли.

― Вы ведь не нашли на своих телах похожих отметин, правда? ― спросила она, морально готовясь к вопросам. Мужчины покивали, один за другим. ― Они не могут быть признаком болезни, потому что у меня этот знак был на ладони уже в детстве.

― В детстве? ― нахмурился Потише.

Флора кивнула.

― Но вы же сказали, что не знаете, откуда он у вас.

― Так и есть, ― подтвердила Флора и крепко сжала кулаки. Не может она утаить от них главного, пусть ее и сошлют за рехнувшуюся, но не может. ― Я кое-что скрыла от вас. В тот день, когда я подняла решетку на смотровой площадке…

― Вы подняли… Что? ― не понял Роджер.

― Не важно, ― резко сказал Потише.

Флора прочистила горло.

― В тот день, когда туманный вцепился в решетку, я кое-что услышала. Сначала решила, что мне просто показалось. Подумаешь, послышалась. Но потом мы поймали туманного, и все встало на свои места. Я стала отчетливо слышать у себя в голове громкое «Прости». Снова и снова. Оно исходило от туманного, с раскроенным черепом, и не прерывалось не на миг.

― Итшаш… ― потянул Потише.

Стул скрипнул под Знающим.

― Вы уверены, что голос исходил от туманного? ― спросил Знающий, устало вздохнув. Он и прежде был стар, но сейчас казалось, что от любого дуновение Эдгар может рассыпаться.

― Абсолютно, ― ответила Флора. ― Я слышу его только в этой камере по ночам.

― Итшаш, ― повторил Потише непривычно тихим голосом. ― «И когда дерево жизни поделят двое, и когда дева начнет слышать голоса грешников, не то молящих о смерти, не то молящих о прощении, и когда Сын покинет сей мир, земля содрогнется, и с неба ударит луч света, который положит конец… всему».

Флору пробрало до мурашек.

― Что это?

― Конец писания Итшаша, ― отозвался Потише.

― Дерево жизни ― Фондорийское Древо, его подели орфаинцы и фондорийцы, ― сказал Знающий. ― Допустим, дева ― это принцесса Флора, она стала слышать голоса грешников ― туманных. В писании говорится, кто такой «сын»?

― Дитя рубящего миры.

― В смысле?

― Сын способен рубить миры, ― объяснил Потише. ― Это может быть метафора. Как и грешники.

«Винижер, ― почему-то подумала Флора. ― Если бы она рассказала отцу правду, он бы захотел наказать сына Лорда Оайамо, что привело бы к войне. Рубящий миры, есть тот, кто зарождает войны».

― Рубить миры, ― произнесла Флора. ― «Рубить» здесь может быть в значение «нарушать целостность». Быть может, рубящий миры, значит ― разводящий войны.

― Тогда осталось дождаться землетрясения, ― хохотнул Эбигейл. ― Солнце ведь каждый день восходит! Вы уж меня простите, но все здесь притянуто за уши. Если человек хочет увидеть человека, то нарисованные на пергаменте: палка-палка-овалик ― дадут человека. К тому же, если мне не изменяет память, с момента заселения Древ ни разу не было землетрясения. Знающий, поправьте меня, если я не прав, ― добавил Мастер.

― Правы, ― подтвердил Знающий, ― совершенно правы.

― Как по мне, он все выдумал! ― воскликнул Йамо. ― Это в его духе. Взволнует нас, кто-то обязательно всерьез поверит, а потом он скажет «Шутка», схватится за костлявые ребра и начнет кататься по полу.

Потише никак не отреагировал на выпад. Он задумчиво глядел в стену, словно в сером холодном камне были сокрыты ответы на все вопросы. Флора не верила, что Третий из Восьми обманывает. Потише, конечно, тот еще шутник и актер, но сейчас он говорил правду. По крайней мере, верил, что говорит правду.

― Потише, ― окликнула Лидера принцесса, ― как начинается писание? ― Ей казалось, что это важно узнать.

Потише вздрогнул.

― Ты и мои мысли слышишь? Неважно. ― Он махнул рукой. ― Начинается так: «Рубящий миры ответил на зов: ударил снова, разбудив безумный ураган. Когда он утих, земли мирские окутал страшный обман. Погибли бы люди, но дерево жизни им дало надежный кров, в котором рубящий миры не держал бы своих врагов. И сделку люди с рубящим миры заключили, пообещав сберечь жизни тех грешников, что прогуляться на солнце решили. Но солнце было злом и гулять не давало, оно силу и душу грешников выпивало. И вскоре на дереве жизни остались лишь люди, и дальше чрез длинное море отправился Итшаш отважный на поиски новых земель. Его одинокий плот занесло на неизвестные окраины, в белое царство Орфаины».

― Первая часть про Фондорию! ― воскликнула взволнованная Флора. ― Земли объял…

― … мирские окутал страшный обман, ― поправил Потише.

― Это ведь про туман.

Потише кивнул.

― Дальше идет часть про законы и правила. А потом: «Ни море, ни горы не остановят страшный обман. В Орфаины вторгнется он когда-то, и Первый из Восьми должен будет принять решение неприятное».

― Под «неприятным решением» он, как не сложно догадаться, подразумевал нападение на Фондорию, ― пробормотал Йамо и посмотрел почему-то на Эбигейла.

― Я не верю ни в какие пророчества, ― отмахнулся тот. ― Какого корня этот ваш ОТВАЖНЫЙ ИТШАШ все так разукрасил? Не мог что ли нормально написать? Тогда-то придет туман… Вы должны сделать то-то… Где конкретика? И откуда он мог все знать? Кто он? Бог? Очень сомневаюсь. Шарлатан? Не знаю. Сказочник? В точку! Мы впустую тратим время, пытаясь заглянуть в будущее. Перед нами пойманный туманный. Знающий считает, что он болен. Так давайте искать долбанное лекарство!

Эдгар Знающий обвел всех теплым взглядом и тяжело вздохнул.

― Думаю, на сегодня с вас хватит, ― заключил он. ― Потише, выделите людей на осмотр вернувшихся из тумана, сомневаюсь, что они найдут знаки, но перестраховаться стоит. Я прослежу за больным после восхода солнца и постараюсь сделать более подробное заключение о его состояние. А вы отдохните и отоспитесь, пусть каждый приведет мысли в порядок. Завтра, с восходом солнца, жду вас в этой прелестной камере.

Спорить никто не стал. Они на лифте поднялись на третий уровень. Роджера ждала Диана Фондорийская. Флора потихоньку привыкала к тому, что они вместе. Ей было стыдно за тот раз, когда она сказала старшей сестре, что та ей завидует. Кто бы мог подумать, что Диане делали не мало предложений о замужестве (как считала Флора), а предостаточно, но она отказывалась из-за любви к Роджеру.

Эбигейл свернул вправо и буквально понесся домой: его там ждали жена и два сына. Йамо взволнованно топтался на месте. Флора уже собиралась попрощаться, она хотела проведать отца и сестренок, когда Йамо заговорил:

― Э-э… слушай, может, это… заглянешь ко мне? ― Флора почувствовала, что краснеет, и опустила взгляд. Сердце забилось чаще. ― Мама готовит…э-э… превосходный пирог с грибами. Я давно хотел познакомить тебя со своими.

Флора заметила, что теребит пальцами рубашку, и быстро спрятала руки за спину.

― Я обещала с сестренками повидаться, ― пробормотала она и услышала, как Потише хмыкнул, ― еще хотела к отцу сходить…

― А, конечно, ― сказал Йамо, дергано улыбнувшись. ― Мне тоже нужно заглянуть, ну… в общем, там, по делу. Потом тогда, да? В другой раз?

― Да, в другой. До завтра.

― До завтра. ― Йамо косо глянул на Потише и скрылся в левом коридоре.

Флора затылком чувствовала на себе взгляд Третьего из Восьми.

«Опять отпустит какую-нибудь шутку», ― думала она, но Потише, сгорбившись, пошел прочь, противно шаркая ногами. Принцессе почему-то захотелось крикнуть ему: «И это все? Запас колкостей на сегодня иссяк?». Но тут Лидер остановился и бросил через плечо:

― Мне нужно тебе кое-что сказать.

― Это не подождет? ― холодно спросила Флора, стремившаяся всячески скрыть заинтересованность.

― Нам по пути. ― Потише небрежно махнул в сторону прохода, у которого стояли два орфаинских стражника в белых доспехах. ― Это касается твоего отца. Он не просто так заболел… его отравили.

У Флоры упало сердце.

― «Отравили»? ― не веря, переспросила она.

― Идем, все расскажу.

Пока они петляли по коридорам замка, Потише молчал. Принцесса злилась на него. Какой-то гад, наверняка орфаинец, отравил ее отца, а это усатый Лидер ничего не говорит. «Да как он вообще может тянуть?» ― не понимала Флора. Когда они проходили вдоль прибитого к стене полотна «Заселение Древа», она едва удержалась от жгучего желания второй раз садануть Потише по лицу.

Дверь в покои отца была приоткрыта. Потише пропустил Флору вперед, зашел следом, выгнал дежуривших у койки Грегори орфаинцев и прикрыл дверь. У принцессы больно защемило в груди: невыносимо было глядеть на отца в таком состоянии. Мертвенно-бледный, с черными кругами вокруг глазами, совсем не живой. Толстые губы не трогала привычная улыбка, которая согревала Флору лучше всякого огня, тяжелые толстые руки безвольно лежали на кровати и не тянулись к ней, к дочке, не пытались обнять ее. Боже, как ей хотелось снова оказаться в объятиях отца, снова упереться щекой в горячую грудь, снова ощутить себя в безопасности.

«Он всегда знал, что делать, ― подумала Флора, у нее на глазах стояли слезы. ― Он бы быстрее Знающего нашел лекарство. Он бы спас и защитил всех… Если бы не эта тварь!»

― Говори! ― потребовала Флора, насупившись. ― Кто это сделал?

― Чтобы ты попыталась отомстить этому несчастному человеку?

― «Несчастному»?! ― вскричала Флора, приходя в бешенство. Она дернула рукой, задела банку, стоявшую на тумбочке возле кровати, и та упала, звонко разбившись. К потолку понесся рой жужжащих жучков.

― Точнее и не скажешь, ― подтвердил Потише. ― Послушай…

― Ты издеваешься?

― Если ты не хочешь слушать, я уйду. ― Потише пожал плечами.

«Жалкий манипулятор!»

― Я слушаю, ― Флоре не впервой было заставлять язык двигаться. Ей придется потерпеть. Ради отца.

― Я сразу заподозрил неладное, ― начал Потише, плюхнувшись в свободный стул, ― твой отец заболел слишком внезапно. Не может человек, пусть и не самый молодой, слечь вмиг. Просто упасть и больше не подниматься. Ему просто обязан был кто-то помочь. В молодости я изучал изощренные способы убийств и ознакомился со многими ядами. Симптомы Грегори: синеватые белки глаз, густая кровь и окаменелость стоп и шеи ― указывали на редкий смертоносный яд. «Корень конца» или же «болезнь Бога», его по-разному называют. Обычно корень путем толчения превращают в порошок, после чего порошок добавляют в напиток. Чаще всего в вино, вода сильно окрашивается, и жертва может заметить странность. ― Потише налил из графина бокал вина, пригубил и предложил принцессе. ― Хочешь? Не бойся, это не отравлено.

― Не хочу, ― отрезала Флора.

― Жаль, очень освежает. ― Он поставил бокал на низенький стол и продолжил: ― Я попросил знакомого эксперта по ядам осмотреть твоего отца. Ему хватило нескольких пальпаций и взгляда на кровь, чтобы подтвердить мое предположение. Грегори отравили «корнем конца», который убивает за считанные мгновения.

― За считанные мгновения? ― переспросила Флора. ― Но он не умер.

― Именно этого никто не может объяснить.

― Значит, твой друг ошибся. Другой яд или вообще не яд…

― Он не мог ошибиться, ― спокойно перебил Потише. ― Я запросто, он ― нет.

― Нужно допросить того, кто его отравил, ― потребовала Флора.

― Он сейчас не в том состоянии.

― Если мы узнаем точно, что это за яд, мы сможем отыскать противоядие.

― Мы уже знаем, Флора. Противоядия нет.

― Но… ― Флора запнулась.

― То, что он до сих пор жив, чудо. Мне жаль, честно, но твой отец никогда не очнется. Никому неизвестно, что чувствует он сейчас, но никто не может сказать наверняка, что Грегори не страдает.

До Флоры дошло, чего добивается Потише.

― Ты хочешь, чтобы я… родного отца…

― Это будет лучше для него, ― мягко сказал Третий из Восьми. ― Зачем душе покоиться в теле, которое уснуло навечно.

― Нет! ― взорвалась Флора. ― Не за что! Он живой! Он очнется, точно очнется…

― Флора…

― Кто с ним это сделал?!

― Я не…

Флора вытащила из-под матраса кинжал, с которым Диана охраняла отца, и подшагнула к Потише.

― Кто?! ― взревела она. ― Не заставляй меня резать тебя!

― Поверь, ты не хочешь этого знать, ― устало проговорил Потише, глядя в пол. Кинжал в руке принцессы его совсем не интересовал.

― Говори! ― потребовала Флора, крепче сжав гладкую холодную рукоятку. ― Имя!

― Диана, ― сдался Потише. ― Диана Фондорийская. Твоя сестра.

Флора истерически хохотнула.

― Неправильный ответ. ― Она замахнулась.

― Твой отец хотел, чтобы она ему родила. Он имел ее чуть ли не каждые два дня.

― Заткнись! Еще слово, лжец, и я продырявлю тебе живот!

― Кинжалом, которым Диана хотела прекратить мучения отца?

― Ты лжешь, ― уже тише сказала Флора. И вспомнила, как застала сестру, нависшую над отцом с кинжалом в руке. ― Ты лжешь.

Потише поднялся со стула, подошел ближе к Флоре.

― Со мной такого ужаса никогда не происходил. ― Он коснулся запястья принцессы и осторожно вытащил из руки кинжал. ― Я говорил с Дианой, она умоляла меня не рассказывать тебе. Грегори годами угрожал ей, говорил, что если она ослушается, он примется за вас. Он мнил себя неким Богом тумана, утверждал, что его настоящее имя Лелеуш, и что ему необходим кровный наследник для передачи силы и продолжения некого рода Хроносов. Ужасная правда Фондории скрывается в кровосмешении. Ты была маленькой, когда не стало твоей матери. Диана видела, что с ней случилось. Но та женщина не была твоей настоящей матерью. Она повздорила с Грегори, кричала, что не может больше обманывать, притворяться, будто родила вас. Он выбросил ее с балкона в туман, после чего заставил Диану молчать. С тех пор у Грегори родились еще две дочери, обе от суррогатных матерей. Кем была ваша с Дианой мать, не помнит даже Диана. Она призналась мне, что вообще не помнит свое детство.

Флору начало трясти. Она всегда удивлялась перемене в лице сестры, когда ту звал к себе отец. Она помнила, сколько раз Диана пыталась выдворить ее из замка, говоря, что ей нельзя здесь оставаться. А когда в детстве они заговаривали о матери, Диана всегда плакала, но старалась улыбаться и говорить, что все будет хорошо.

Ноги у Флоры подкосились, и она осела на пол. Потише опустился рядом.

― Роджер кружил на бородатом хищнике, когда увидел Диану и Грегори на балконе… Он был в такой ярости. Он понял, почему Диана настаивала на том, чтобы они скрывали свои чувства от Грегори. Он отыскал яд и хотел сделать все сам. Но наше внезапное нападение подпортило ему планы. В тот день, когда всех мужчин Фондории отправили в туман, а Роджера заковали в цепи, Диана не выдержала и подсыпала порошок в вино к отцу. Она боялась за их с Роджером ребенка.

Флора чувствовала себя опустошенной и раздавленной. Потише положил руку ей на плечо и посмотрел поверх пенсне.

― Вы с сестрами не заслуживали такого.

Флора быстро поднялась. Ей захотелось немедленно убраться из палаты. Оставаться тут было невыносимо. Она двинулась к выходу, и тут все затряслось. Пол заходил ходуном, запрыгал стол, с него попадали графин и бокалы, с грохотом опрокинулась тумбочка, полетели со стен картины, прямо перед носом Флоры прошмыгнула металлическая голова бородатого хищника и звонко ударилась о паркет в нескольких ладонях от ее ног. Принцессу закачало из стороны в сторону, словно на палубе рассекающего море корабля. Она прильнула к стене, с трудом сохранив равновесие, к ней, шатаясь как пьяный, подбежал Потише.

― Землетрясение! ― прокричал Третий из Восьми. Его голубые радужки глаз почти утонули в черноте зрачков. ― Нам нужно на балкон!

Флора и сама так считала. Они направились вдоль стены, неуклюже переступая через громыхающие тумбочки. Упали ― дальше на четвереньках. «Одна напасть за другой», ― думала Флора, у которой уже не было сил удивляться. Они переползли через порожек балкона, когда землетрясение после трех мощных толчков утихло.

Принцесса вскочила первой, вцепилась руками в горячие поручни. У подножия Древа образовался склад из обрушившихся пристроек, сотни семей остались без домов. Но Флора глядела не вниз. Далеко впереди, на фоне заходящего солнца, вырисовывался столб малинового света, бьющего в землю и достающего, кажется, до самих небес.

― Итшаш… ― прохрипел Потише.

― Писание, ― испуганно прошептала Флора.

― «…земля содрогнется, и с неба ударит луч света, который положит конец… всему».

Флора не заметила, как схватила Потише за костлявую ладонь. За их спинами, в мягкой кровати, шевельнулся Грегори Фондорийский.

PS: Если вы прочитали, напишите об этом в комментариях или мне в личном сообщении, расскажите о своих впечатлениях.