Притча о скульптуре (Nov 2022)

largo

Когда он вышел из того старенького подъезда, у него еще не было имени. Вернее, не было того имени, которое бы он выбрал себе сам. До этого вечера он отзывался на совокупность звуков, которые ему дали ничего не значащие теперь люди. Люди, которые научили его ценить свободу, потому что всячески ее лишали. Люди, которые были слишком заняты своими проблемами, чтобы обращать внимание на проблемы тех, кто совсем близко.

Родители остались далеко на востоке, в яме алкоголя, сигаретного дыма и кухонной ругани. За оконной решеткой могли происходить чудеса, но в той квартире вся мебель пропиталась упадком. Отец чинил на городской электростанции оставленное прошлым режимом и приносил домой то, что не терялось по дороге с друзьями. Мать выбирала в красочном супермаркете дешевую еду и пролеживала на диване впадины с телефоном в руках.

Когда сын поступил в медицинский институт, никто не позвонил с поздравлениями. Когда у отца отказала печень, никто не пришел на похороны. Когда мать лечила гастрит в местной больнице, некому было закрыть оставленное на проветривание окно, чтобы голуби не ночевали в квартире всю неделю.

Учиться в медицинском было несложно. Не пропускай занятия, вежливо здоровайся с преподавателями и учи все латинские слова. Тогда-то, в одном из анатомических атласов, и была найдена одна особенная кость.

Но не об этом думал Скульптор. Так он решил себя называть, когда вышел из того старенького подъезда. Он думал о своем новом деле, которому теперь посвящал все свободные вечера. Когда на подработке в морге заканчивалась смена, а солнце играло на крыше крематория, Скульптор начинал продумывать план на вечер.

Она стояла в дверном проеме так, чтобы на фоне окна был виден только темный силуэт. Вытянуть руки наверх к дверной перемычке, слегка согнуть одну ногу и замереть в ожидании вердикта. Опять не то.

Скульптор больше не ваял скульптуры, теперь он их созерцал. Создать такое совершенство ему было не под силу – только вот Скульптор понял это поздновато, пришлось загубить пару произведений искусства. Жертвы, через которые рано или поздно проходит любой творец – это часть пути к конечной цели.

Эта цель у Скульптора появилась не так давно, но вниманию, которое он уделял ей, мог позавидовать хирург – преподаватель и единственный друг Скульптора, заметивший в нем проблески таланта. Хирург видел, какие успехи делает его любимый студент, и частенько хлопотал, чтобы из-за своенравного характера у того не было проблем со стороны преподавателей.

Скульптор оценил этот интерес и частенько оставался после занятий, чтобы обсудить с Хирургом мировые новости вчерашней давности или ветхозаветные проблемы не первой и не второй свежести, обменяться книгами или провести бартер серьезных мыслей. Но когда Скульптор все-таки нашел себе великую цель и принялся за создание собственной magnum opus, Хирург тут же заметил этот сдвиг внимания, но не знал его причины и уже не мог ничего изменить. Учитель, сам того не понимая, дал своему ученику необходимый толчок, показал путь и подарил импульс.

Темноволосая незнакомка в короткой юбке у светофора в девять утра следующего дня перед ревущей автострадой. Она курит и выпускает дым торопливо, что сразу же привлекает внимание Скульптора. Что ее тревожит? Что она скрывает? Станет ли она той самой? Раньше бы он узнал ответы на эти вопросы через пару часов, но первые опыты ясно показали – плоть только в том случае может оставаться произведением искусства, пока она жива.

Скульптор думал об идеальном теле, заворачивая за угол и лицезрея тысячу историй переулка. Продавец овощей не хотел быть здесь, это видно по его лицу. Он взвешивает овощи, он слюнявит купюры, он чешет зад. У каждого тело обладает собственными характеристиками, каждый из людей как кусочек вселенского пазла. Найти ту, с которой Скульптор мог бы совпасть пазлами – это дело прошлого. Теперь он искал ту, которая совпадет с его Идеей.

– Тысячи красивых людей на улице, – тихо говорит Скульптор своему другу. – Взгляни на эти платья. Шорты. Ремни. Футболки. Шопперы. Кроссовки. Кеды. Носки. Юбки. Наушники. Солнце. Облака. Панельки. Черепицу. Глаза. Тени. Стрелки. Улыбки. Топы. Кожу. Морщины. Рукопожатия. Ничего идеального, но связано все гармонично.

Друг кивает:

– Красота.

Раньше Скульптору хотелось найти ту самую, тот самый пазл, который бы идеально подошел к отверстию в сердце. Эгоистично заткнуть дыру, чтобы жить в этом трудном мире стало легче. С одной девушкой Скульптор мог говорить часами, но она была в том состоянии красоты, в котором он стеснялся ее на улице, а друзьям, которых тогда еще было в достатке, говорил, что одинок. С другой девушкой можно было все дни проводить в постели, она была хулиганистой акробаткой, но вот беседа никак не строилась, а точнее все время вращалась вокруг чего-то приземленного. Третья девушка учила Скульптора дышать ногами и водила его медитировать в лесу, но не позволяла лишний раз касаться себя, а в разговоре все время уходила в сторону обсуждения абстрактных художников или постмодернистских поэтов.

Скульптор в этой триаде не мог найти себе места, а сердцем все так же ощущал дыру. Ее нужно было заполнить, непременно нужно было, но казалось, что не другим человеком. Когда Скульптор поделился этой мыслью с Хирургом, тот сказал, что дыра должна зарастать изнутри.

– Почему нужно искать подтверждения, что ты особенный, в ком-то другом?

– Но я не ищу этого, – ответил Скульптор. – Я чувствую пустоту внутри. Как я могу подтвердить, что я особенный, если я таковым не являюсь?

Хирург лишь улыбнулся. Он понимал, что рано или поздно его студент найдет правильный ответ, и тогда у него все будет хорошо. А до тех пор поиски себя будут в этом помогать.

Спустя некоторое время Скульптор начал видеть в анатомических атласах кое-что новое, что-то таинственное за всеми этими изображениями человеческих тел. Будто проблеск нового искусства стал проникать со страниц книжек через пальцы в кровеносную систему творца. Красота, даже что-то большее, чем красота – божественность сотворенного по образу и подобию.

Когда занятия заканчивались и Скульптор шел из института в общежитие, чтобы подготовиться к ночной смене в морге, какая-то новая Идея витала в черепной коробке. В холодном подземелье за общежитием лежали бывшие люди, а Скульптор пытался разглядеть в них те мечты, которые занимали эти тела раньше.

Он изучил все виды тел, все вариации складок кожи или ее натяжений. Были тут люди, всю жизнь сидевшие на одном месте, и люди, которые будто бы не останавливались вовсе. Были люди с сильными руками или люди с сильными ногами. Под простынями лежали бывшие герои будней, лица которых расслабились, изгладились и потеряли всякое выражение. Остался только налет того, что когда-то было меняющей мир личностью.

Но как скоро понял Скульптор, не было тут тех идеальных тел, которые были изображены в каждом атласе. Не было здесь таких ровных костей и правильной формы мышц – будто бы в Городе жили все люди сплошь неправильные. И когда душа уходила из тела – а может быть и не душа, Скульптор до конца в нее не верил – странная искра исчезала, покидала тело в его самый страшный миг, оставляя груду костей и мяса в безмолвном одиночестве. В поисках идеального тела, в поисках этой Идеи Скульптор и выходил в свободные вечера на прогулку.

Утром небесный директор надымил своим кальяном так, что из-за этого тумана не было видно дальше своего носа. Солнце понемногу пробивается ближе к полудню. Когда перед ночной сменой в морге оставалась пара часов, Скульптор с Другом созерцали неидеальных людей. Друг кивал:

– Красота. Но как же то, что внутри?

Скульптор редко об этом думал. Когда они с Другом бродили по кривым улочкам Города, часто предметом обсуждения становилась красота – только вот понимали они ее по-разному, Друг смотрел сквозь глаза внутрь, а Скульптор сосредотачивался на внешнем.

Друг ценил в людях то, чем они могли поделится без страха потерять – мысли, чувства, мечты, страхи. В каждом Друг видел чудесную совокупность личного опыта, в котором в одинаковых пропорциях были смешаны боль и радость, печаль или счастье.

Витамин В3, ниацин, никотиновая кислота, двадцать миллиграмм в сигарилле, купленной в грязном баре, два миллиграмма метаболизму. Скульптор с Другом смотрели на город с крыши. Машины внизу были похожи на огненные коробочки. В город все ехали веселые, потому что передние фары светили ярким молочным, а из города злые, свет тусклый и кровавый.

– Нужно ли на высоте шестидесяти метров беспокоиться о себе? – спросил Друг, но не получил ответа.

Он думал обо всех этих историях, прячущихся в сотнях мчащихся в никуда машин. Посреди необъятных пустынь большого города скрываются такие секреты за мрачными занавесками с причудливыми арабесками, что и расскажешь кому – не поверят. Вот только, сетовал Друг, львиную долю из них он никогда не узнает.

Скульптор же думал о своей Идее, которая когда-то началась с красивой кости. Он давно замечал эту часть таза – она ярко выражала себя на любом теле, будь то живое или мертвое, эта кость дарила фигуре очарование или, наоборот отталкивала, от нее начинался спуск к тайнам вниз, она была важным элементом в связке с одеждой незнакомцев на улице и, в конце концов, на ней всегда держались штаны, юбки и все остальное.

Скульптор узнал, что кость эта называется iliac crest, он даже нашел книгу с таким же названием. В этом романе, наполненном шизофренией и недомолвками, с помощью iliac crest рассказчик пытался определить то ли свой пол, то ли пол окружающих людей – Скульптор не совсем понял, английский он знал так себе. Главное, что он уяснил – эта кость и вправду имеет какое-то скрытое значение, выражая красоту человека парой своих изгибов.

Первые опыты Скульптора были не совсем удачными. Он искал идеальный iliac crest, сначала в морге, потом у людей, которых встречал. Некоторые из них были против, некоторые за. Идеальной кости нигде не было – тогда Скульптор распространил свои поиски на все человеческое тело, надеясь, что в синтезе всех черт и форм можно будет найти идеал.

Скульптор был последователен, он даже проливал кровь ради своей Идеи. Но когда стало ясно, что только жизнь внутри организма наполняет его красотой, Скульптор сменил стратегию. Он стал искать подходящих девушек, потому что гетеросексуальным умом не мог подумать, что и мужчины несут в себе отпечаток божественности. Девушки были для Скульптора легкой добычей – он был умен, хорош собой, легко держался в обществе, хоть и не любил быть в нем, и своей отстраненностью еще сильнее привлекал потенциальных жертв.

Вытянуть руки наверх к дверной перемычке, слегка согнуть одну ногу и замереть в ожидании вердикта. Скульптор ни с кем не делился своей Идеей, поэтому некому было спросить у него, что будет после нахождения той самой красоты, того самого идеала. Все это время он просто искал.

Даже вчера, когда он наконец обрел новое имя, он не был до конца удовлетворен. Та девушка осталась лежать на кровати в своей квартире с сигаретой в зубах. Ей показалось немного странным, что между поцелуями и долгожданной близостью Скульптор попросил ее встать в дверной проем, вытянуть руки и согнуть ногу. Но сексуальный голод и свежесть нового любовника тут же оттенили любые мысли.

– Так красиво? – спросила она. – Я тебе нравлюсь?

Скульптор нахмурился:

– Ты нравишься мне с тех пор, как я тебя встретил. Все эти четыре часа от барной стойки и до твоей двери.

Девушка криво улыбнулась такой честности и поменяла затекшую ногу. Скульптор махнул рукой:

– Все, хватит. Иди сюда.

Юное тело оторвалось от двери и помчалось в объятия сегодняшнего любовника. Алкоголь, любезно разбавленный уставшим барменом в клубе, все еще действовал. Скульптор почти не пил – иначе бы он не смог правильно определить пропорции. Он ни с кем не делился своей Идеей, поэтому некому было спросить у Скульптора, откуда взялись эти пропорции. Та девушка осталась лежать на кровати с сигаретой в зубах, а Скульптор отправился в свое общежитие, думая, что надо было выбирать девушку с более узкой талией.

На следующий день после созерцательного вечера на крыше Скульптор пожал руку Другу и отправился на дежурство в морг. С Другом они почти не говорили ни об учебе, ни о работе, ни о последних новостях. Они встречались вечерами и либо рассказывали старые анекдоты, либо рассуждали о том, для чего был создан мир.

– И вот лев идет по лесу, значит... – начинал Друг.

– ...Ты мне лучше скажи, почему все, что происходит в мире... происходит? – спрашивал Скульптор.

– Так ведь закон свободной воли же. Идет лев, а навстречу ему волк. Он говорит: "Ты кто?" "Я", – говорит, – "волк". "Ага", – отвечает лев, – "волк. Записал. Завтра приходи на завтрак… и я тебя съем". Волк заплакал, а лев идет дальше...

– ...Какая тут свободная воля, если людей убивают и после этого безнаказанно живут? Или, например, больные с рождения? Это как?

– Так ведь карма же. Встречает лев лису и спрашивает: "Ты кто?" "Я", – говорит, – "лиса". "Ага", – лев записывает, – "лиса. Завтра приходи на обед, я тебя съем". Лиса заплакала, лев идет дальше, навстречу заяц...

– Это же несправедливо, у кого-то все, а у кого-то ничего. Почему так?

– Это все записано на небесах. Мы же сами согласились на все это… еще тогда. До... Так вот, навстречу заяц. "Ты кто?" "Я заяц". "Записал. Завтра приходи на ужин, я тебя съем". Заяц спрашивает: "А можно не приходить?" "Можно", – отвечает лев, – "вычеркиваю". Понял?

allegro

В морге Скульптор кивнул дежурному и спустился в прохладный сумрак, приготовившись к скучной ночи. Давно уже ничто среди мертвых тел не вызывало тот интерес, бывший изначально у Скульптора, которого Хирург по его просьбе устроил на ночное дежурство в местный морг. Эти молочные коридоры подземелий с тусклыми фонарями и облезлыми трубами раньше отдавали запашком неизвестного, но после долгих ночей изучения всех здешних экспонатов это превратилось в рутину. И как это иногда случается, рутина прервалась неожиданным звонком.

Инженер был другом Скульптора еще когда у того не было нового имени, еще до того, как Скульптор растерял всех друзей своей небрежностью и показным безразличием. Они с Инженером познакомились в одном из тысячи клубов Города и сразу же уединились в дальнем углу курилки, чтобы обменяться биографиями. Инженер знал, что их знаки зодиака позволили этому вечеру стать успешным, но Скульптор не разбирался в астрологии и посчитал Инженера хорошим другом. Его номер телефона остался в списке контактов бесполезным грузом на полгода, но в октябре в подвале морга раздался неожиданный звонок.

– Чувак, ты живой? – крикнул Инженер в трубку.

Он отучился на инженера-механика и с середины лета уже вовсю чинил электровозы в пригороде, скрывая глаза от сварки из каждого угла, перекуривая с работягами и стараясь пропускать их развязные пьянки в выходные дни. Однако в честь неизвестного повода друзья Инженера решили арендовать гигантский коттедж и запустить в ряды будничных студентов и рабочих благую весть о предстоящей вечеринке.

– Да, живой, – ответил Скульптор, закрашивая в тетради квадратик от скуки.

– Мы тут коттеджик сняли, – слышно было, что Инженер на том конце провода улыбался во все лицо. – Вот собираем народ, чтобы наше мероприятие окупилось.

– Хочешь, чтобы я там был?

– А ты сам не хочешь? Сауна, бассейн, девчонки, музыка...

Инженер должен был позвать людей, чтобы окупить вклад своих друзей во всеобщее веселье. Но также он был бы рад увидеть Скульптора после долгого перерыва, скидывать друг друга в бассейн, напиваться наперегонки и улыбаться всем вокруг вместе. Скульптор посчитал, что трупы никуда не убегут, а на коттедже представится возможность разыскать среди тел в купальниках Идею или что-то, похожее на нее.

Дежурный сидел на выходе из морга.

– Схожу, возьму перекусить, – бросил Скульптор, такси уже подъезжало на парковку крематория.

В лесу на ветру старенькие сосны не шумят, шумят березы. Сосны только сыпят сухие иголки, отработавшие свое, ветер задувает осень на заброшенный завод, который скоро станет кое-чьей могилой. Через ночной Город мчатся два незнакомых человека, улица превращается в размазню за тонированным окном, огни в домах, как сказал бы Скульптору Друг, скрывают какую-то тайну или чей-то секрет. По дороге Инженер звонит и уточняет сумму, которую нужно внести за коттедж, мол, все включено, и Скульптор переводит деньги кому-то на карту.

В это время на коттедже диджей только начал чувствовать настроение окружающих его знакомых и незнакомцев, все еще были в том состоянии, когда каждый может быть дружелюбен только вследствие чего-то. Через два часа каждый здесь будет расположен к другому человеку только из-за того, что этот незнакомец просто есть, просто появился на нашей планете.

Вечеринка – это целая жизнь, рождение здесь – это переступание порога, проникновение в неизвестный мир пока еще тихих разговоров перед началом веселья. Юность, вот новый гость становится ближе ко всем, а все становятся ближе к нему, алкоголь выводит всех на один уровень, а кто-то и без него уже на одном уровне со всеми. Этот этап жизни – зрелость, далее следуют частые перекуры на балконах, долгие тосты и затяжные разговоры, от которых не отделаться, а если повезет в этой жизни на вечеринке, то можно даже найти свою любовь. Так же как и в жизни, шансы найти настоящую любовь невелики и все, что происходит на вечеринках, только на них и остается. Поздняя ночь – старость, странные разговоры или споры о мирском. Когда в обед следующего дня все расходятся по домам нормально отсыпаться, это символизирует смерть той короткой жизни, такова она и есть.

А пока все понемногу тянули кто пиво, кто коктейли, любезно созданные местным барменом, все понемногу танцевали, никто еще не решался залезать в бассейн или оккупировать сауну. В таком мирном состоянии духа Скульптор и застал обитателей коттеджа, когда такси высадило его в каком-то районе частных домиков и дач.

Скульптор нехотя пожал руки нескольким парням, приобнял в качестве приветствия нескольких девушек, пока не увидел Инженера, а тот не увидел его.

– Вот он, мой дорогой! – крикнул Инженер с той стороны бассейна, где была оборудована курилка, и двинулся навстречу. – Как тебе здесь?

– Еще не понял, – Скульптор крепко пожал руку и они отправились в короткое путешествие до стола, на котором располагалась выпивка и были рассыпаны прочие студенческие шалости.

– Полгода, кажется, не виделись, да? – Инженер налил две рюмки и протянул одну собутыльнику.

– Да, много воды утекло, – Скульптор ударил рюмку Инженера своей, выпил, закусил лимончиком и выдохнул. – Все еще учишься?

– Летом закончил вот. Теперь ремонтирую электровозы. А ты все там же?

– Да, скоро стану хирургом. Или не стану.

– Поживем, как говорится, увидим, – Инженер поспешил вновь наполнить рюмки.

Скульптор оглядел толпу людей, которая с каждой минутой будто бы становилась больше:

– Всех тут знаешь?

Инженер улыбнулся:

– Но не все тут знают меня.

– В смысле?

– Настоящего меня, – загадочно прошептал Инженер, рассмеялся и протянул рюмку.

Тут Скульптор вспомнил лучшую черту Инженера – тот уходил от скучного бытового общения сразу и без прелюдий.

– Настоящего меня тоже не все знают.

– Или вообще никто?

– Или вообще никто, – кивнул Скульптор и опрокинул рюмку.

– Открыться человеку – это полбеды. Потом нужно еще от этого отмыться, – Инженер подмигнул.

– А нужно ли это?

– Один из опытов. Помню, когда я достиг совершеннолетия и в первый раз оказался в Городе, для меня он выглядел перевалочным пунктом, узлом всех пересадок. Это был город путешественников и студентов, город вседозволенности и проверок на прочность. Ведь можно было в этой вседозволенности и утонуть... здесь проверялся дух каждого приезжего.

– Эти проверки совершаются всегда, – кивнул Скульптор.

– Мы – звездная пыль, которая беспокоится о своих пыльных делах.

– Или звездных делах?

– Да, может и так. Я многое видел в Городе. Я инвестировал время в себя. Инвестировал себя в других. И инвестировал других во время… Чем меньше ты ждешь от мира, тем больше сюрпризов он преподносит – и, черт возьми, сюрпризов была тьма тьмущая. Конечно, были и люди, которые тут сторчались… Многие, надо сказать. Я видел, что многие не выдерживали проверку долгожданной свободой… Все эти молодые студенты приезжали в новый для них мир и окунались в него с головой. Многие мне жаловались, что не могут справиться со своими проблемами без посторонней помощи…. А ты как думаешь?

– Что именно?

– Смогли бы они справиться без помощи извне? Ведь если им было дано испытание, значит его можно пройти…

– Не всегда, кто-то может быть слишком слаб, – Скульптор наполнил рюмки.

– Мне кто-то сказал, что если ты будешь избегать всех шероховатостей жизни, то никогда не будешь отшлифован до блеска... – Инженер грустно вздохнул. – Должно быть, сейчас многие уже просто сияют. А многие давно потухли… Но я никогда не сдавался. Наша разница была в том, что многие люди принимали свои слабости… а я их, как старый лесник, выкорчевывал.

– И получилось?

– Я прошел через многое, – Инженер сделал паузу, подбирая слова так, чтобы избежать ненужного пафоса. – Почти через ад в былые времена. Я занимался многим… непрофессионально… Ведь непрофессионально нужно заниматься всем. Ты бегун-профессионал – у тебя повышенное давление и немеют ноги… а если ты бегун-любитель, то твоему здоровью завидуют, а ноги превращаются в пружины. Ты столяр-профессионал – сложно найти работу и мало заказов, столяр-любитель – в свободное время создаешь произведения искусства… Ты куришь как профи – у тебя все плохо с легкими и носоглоткой, любитель в этом… ты эффектно – но неэффективно – проводишь время. Ты профессионал в среде гонщиков – уходит куча средств и времени, ты любитель – выезжаешь прокатиться по темным улочкам, ускоряясь, где нравится, или иногда играя в гонки… Ты профи в программировании – красные глаза и ошибки синтаксиса, любитель-кодер – пишешь эксплойты по настроению… И я ведь тоже все вокруг тестировал. Пока не погрузился в некоторые вещи так, что до сих пор ловлю себя на флешбеках… Разум нужно откармливать – без этого никак – но только порционно, по чуть-чуть, чтобы он не разжирел… – Инженер принял рюмку из рук Скульптора, – но и голодным не был.

– Я понимаю… Мы все проходим через тысячи проблем.

– Такова жизнь, – Инженер улыбнулся. – Иаков как-то сказал, что жизнь наша – это пар чая или кофе, такая же мимолетная и тающая на глазах. Хочешь жить дольше – сделай горячее себя… или холоднее окружение, а лучше и то, и другое, и можно повторить... Был недавно в церкви... и там вот, как бы тебе сказать... понял, что Исус воскрес еще не у всех... Не каждый Понтием Пилатом своего духа осудил себя, разыскав внутри слабости... Не каждый распял эти слабости на кресте, не каждый запечатал в пещере Гроба Господня свое эго... Не каждый на третий день отворил камень от пещеры и достал оттуда свое истинное "я"...

– Это все метафизика твоя.

– Физика или метафизика – мне без разницы! Наш мир вокруг – минус первый закон термодинамики, термодинамическое равновесие. Наше сознание или если угодно душа – это нулевой закон термодинамики, эмпирическая функция системы... Карма – это первый закон термодинамики, сансара – второй закон, а просветление – третий!

– Как же это?

– Карма – закон сохранения энергии или закон причины и следствия. Сансара – энтропия! Просветление – невозможность достижения абсолютного нуля... Но если попытаться?

– Я не верю в это. В твое просветление, в карму... Мне Друг об этом тоже постоянно говорит.

– А тут верить не надо. Надо ощутить... Проблема многих не в том, что они не могут найти то, что им нравится, а в том, что они не могут полюбить то, что у них уже есть.

– Вот как, – Скульптор вытянул ноги и съехал по сидению вниз, расслабляясь.

– Помню, был у меня друг. Он кричал мне под кислотой: "Все связано! Все связаны!"

– А ты ему?

– А я ничего. Я стоял и молча улыбался. Я ведь понял его... Он стоит, кричит это из окна на всю улицу, а я улыбаюсь и киваю. Ведь все связано. Это паутина счастья. И с девчонками то же самое. Я знаю, что каждый обладает природой Будды и рано или поздно будет просветлен. Мы все равны. Тогда какая разница, кого выбирать?

– Не знаю, – Скульптор покачал головой, зная, что буддизм, как и все религии, был слишком искажен государствами и теми, кто стоит выше них.

– Обычно первое, что дает нам жизнь – самое лучшее. Но мы бежим за бóльшим, с грустью потом вспоминая прошлое... Как там было? Все мне позволительно, но не все полезно. Все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною. Возможно, что это из-за того... что ты теряешь загадку, когда становишься ближе.

– Чью загадку?

– Да любого человека. Любой вещи, которую встречаешь. Или не вещи.

Скульптор редко видел в чужом человеке загадку, обычно все, что было – только потенциал для воплощения Идеи. Но в этот вечер кое-что необычное должно было случиться.

– Есть прекрасный, волшебный сад, – начал цитировать кого-то Инженер, – спрятанный глубоко внутри. Секреты вечности лежат там в ожидании… тебя. Желая раскрыть тебе тайны трансцендентного. Дары эти получит тот, кто достаточно смел, чтобы спуститься в собственные пещеры хаоса. Выдержишь это – сможешь изменяться вечно…

Скульптор почти не слушал, просто кивал и думал обо всех этих мыслях, гнездящихся в голове у Инженера. Думал о том, что может быть карма существует и когда-нибудь настигнет его. Или уже настигла. Думал о том, что все ему позволительно, но не все полезно. О том, что поиски Идеи – это выдуманная теория, но выдуманная с какой-то целью. Скульптор вдруг подумал, что сама Идея не была целью. Она была способом для чего-то другого. Но для чего?

– Нет никаких супергероев, – продолжал Инженер, – все они ходят среди нас, а точнее… спят в нас. Идем курить? – Инженер кивнул в сторону прихожей. – Твердо стоять на земле так же важно, как и мечтать о звездах.

Инженер работал летчиком и побывал в каждом уголке страны. Он не учился специально – просто однажды познакомился с пилотом, который за разговоры катал его на своем самолетике над полями.

– Ну-ка, скажи еще чего-нибудь, – кричал Пилот, крепко схватившись за штурвал.

Внизу проплывали реки, Инженер внимательно следил за каждым движением Пилота, за свободой полета и властью направлять железную птицу куда душе угодно.

– Прямо из глубин разума? Так… Интересность разговора обратно пропорциональна количеству взглядов, брошенных на декольте.

Пилот смеялся:

– А ты молодец!

Инженер то восхищенно следил за штурвалом, то рассматривал равнины:

– Я вижу ваш полет как способ жить здесь и сейчас… Это ведь означает активно проявлять себя в сегодняшнем дне, не цепляясь за прошлое и не уповая на завтра. Если экстраполировать это на остальную жизнь, можно сказать… ежесекундно заниматься реализацией своих способностей, оптимально используя ситуацию и с наименьшими потерями выскальзывая из сетей, набрасываемых на нас жизненными обстоятельствами… видеть, слышать и чувствовать особенно обостренно, не упуская из круга своего внимания ни единой крупицы того, что доступно взору, внятно слуху и… как говорил кто-то где-то, созвучно сердцу или душе.

Пилот на мгновение поворачивался к Инженеру и поднимал брови. Со временем тот учился пилотировать все более сложные самолеты при поддержке Пилота, развивая один из своих бессчетных навыков.

– Он был мне как отец… – Инженер грустно подпалил сигарету. – Научил самолетом управлять и все такое... Закончилось все грустно... Последний дюйм.

Когда Инженеру было двадцать, он жил в сибирской деревушке, где вместе с устаревшими нынче хиппи тестировал различные вещества.

– Фабрика всей химии всегда находится внутри нас, – объяснял Инженер Скульптору, пиная листья. – Мозг – это железа, дающая видение самого себя. Вещества ничего не привносят, они лишь открывают двери внутри. А если вещества – это ключики… значит на эти ключики можно сделать дубликат, так?

– Или отмычку, – сказал Скульптор и затянулся сигареткой посильнее.

– Точно. Вот для этого и существуют все духовные практики. Медитации, различные йоги, дыхательные техники… Да даже причастие в церкви. Все лишь для того, чтобы сместить наше обычное восприятие к чему-то божественному.

Когда Инженер понял, что взял от веществ все, что требуется, он еще немного мотался по стране. Встречал нужных и не очень людей, устраивал или прекращал оргии, слушал пение деревьев в пригородных лесах и купался в каждом подворачивающемся водоеме.

– Ну, а что было дальше, я тебе рассказывал тогда в клубе.

Скульптор тоже поделился всей своей историей с Инженером полгода назад и теперь они были квиты. Коттедж одарил курильщиков теплом, они снова уселись за столик и продолжили свою дискуссию.

– Когда я вспоминаю, что все мы в большой песочнице, – сказал Инженер и поднял рюмку, – все становится на свои места – вслед за улыбкой. Мир контрастов. Зимой мы ловим снежинки языком и наслаждаемся внезапным снегопадом, а дворник матерится и идет за лопатой.

Скульптор хотел было рассмеяться, но вдруг увидел среди толпы девушку, похожую на ангела.

– Слышал теорию "отметки заметки"? – спросил Инженер.

– Чего? – Скульптор спросил механически, не отрывая взгляда от девушки, словно боясь потерять ее навсегда.

Что-то было невидимо притягательное в ней, как и в каждой девушке, но будто бы в этот вечер мелодия притяжения играла на пару октав выше.

– Это теория о том, – продолжал Инженер, – что девушка, после того как она поправила прическу и одежду, всегда отмечает про себя – заметил ли это кто-нибудь. Этакая "отметка заметки". И если эта девушка встречается глазами с тем, кто заметил... Ну, тогда она вкладывает в свой взгляд всю свою любовь и настойчивость...

Девушка откололась от толпы и направилась в сторону Скульптора.

– Когда я говорю, я всегда говорю сам с собой, – Инженер увидел приближающуюся девушку и сделал вид, что не замечает ее. – Тогда почему бы нам это не обсудить?

Скульптор повернулся к нему, но ничего не сказал.

– Мы всегда говорим только сами с собой, – Инженер почувствовал, как последние рюмки начали делать свое дело, – даже когда кажется, что весь мир нас слушает.

Девушке, которая подошла, чтобы поздороваться с Инженером, нравилось быть героиней. Она чувствовала себя главной актрисой этого мира и спешила играть в каждом акте бесконечной мировой постановки.

– Знакомься с моей старой подругой, – Инженер при виде девушки помрачнел и поспешил представить Скульптора.

Героиня протянула худенькую ручку, которую Скульптор поспешил пожать, улыбнулась, развернулась так, что юбка сделала опасный пируэт, и была такова. Инженер проводил Героиню грустным взглядом и наклонился поближе, потому что музыка становилась все громче:

– Слушай, забудь про эту даму, хорошо?.. Расскажу тебе историю про бульдозерщика.

– Бульдозерщика?

– Звали его так. Бульдозер был его домом. Маленькая модель карманного бульдозера, в котором он и жил. У него там было все, что нужно. Спальное место – раскладное сиденье. Инструменты в мешке под ногами. Одежда за спиной на привинченных крючках. Бульдозерщика вызывали в разные места Города, чтобы он там разгреб снег или помог выгрузить мусор... Он ведь знал почти всех в этом городе. И ехал по широким улицам с такой скоростью, что водители позади злились, желая поскорее успеть на свои важные дела… А Бульдозерщик не спеша ехал себе, наблюдая за происходящим вокруг. Вечером, после всех дневных дел, он отправлялся в клуб. Подъезжал на своем бульдозере, грациозно выходил, словно из лимузина, и шел танцевать с женщинами, соответствующими его возрасту. Когда по окончании веселья все уезжали домой, Бульдозерщик выходил из клуба, вдыхал полной грудью пьяный воздух и ложился спать в своем домике. И весь следующий день спал до тех пор, пока кто-нибудь из знакомых не вызванивал его, снова нуждаясь в услугах. Бульдозер был его домом. Маленькая карманная модель, которую разработали где-то далеко… – Инженер вздохнул. – Бульдозер стал его могилой.

– В чем же здесь мораль?

– Мораль? – Инженер деланно улыбнулся. – А она везде должна быть?

– Что это за девушка? – спросил Скульптор, но Инженер не расслышал – кто-то уже выкрутил громкость на максимум.

Почему-то Скульптору показалось, что за блестящими глазами и улыбкой Героини спрятана большая боль, которой он никогда до этого не встречал. Все девушки, среди которых велись поиски Идеи, всегда были слишком уверены в себе, слишком наполнены, чересчур счастливы. А теперь была какая-то тайна, требующая разгадки. Мимолетные влюбленности – мгновения радости от соприкосновения с чудесами простых дней, милые и прекрасные создания с планеты Венера для грубых созданий с планеты Марс, скроенные с мудростью.

Скульптор подошел к Героине, еще раз заглянул в ее глаза и спросил:

– Я вижу, что вы отличаетесь от людей здесь.

– В мире или на этой вечеринке? – спросила Героиня, не отрываясь от телефона.

Скульптор рассмеялся и подсел рядом. Героиня листала новостную ленту, а Скульптор уставился в воздух перед собой и что-то надумывал. Они говорили о всякой ерунде, потом о чем-то бесконечно важном, а потом снова о всякой ерунде. Вечер перекатился в ночь, простое знакомство начало перерождаться в нечто большее.

Скульптор вдруг осознал, что не хочет сразу же увидеть тело Героини, он вдруг понял, что ему хорошо и просто говорить с ней, просто быть рядом и пытаться разгадать ее боль, скрывающуюся внутри. Героиня тоже ощущала что-то необычное – Скульптор пугал ее и в то же время дарил с каждой новой фразой необычные нежные чувства в нижней части живота.

Когда охмелевшие от бытия вдруг поняли, что мир не так уж и плох, Скульптор попытался сохранить это знание, спрятав его в дальний угол сердца, пока они с Героиней поднимались наверх, в многочисленные спальни сегодняшнего особняка.

Вытянуть руки наверх к дверной перемычке, слегка согнуть одну ногу и замереть в ожидании вердикта. Скульптор ни с кем не делился своей Идеей, поэтому некому было спросить у него, что будет после нахождения той самой красоты, того самого идеала. Возможно, что Скульптор и сам этого не знал.

Когда Героиня с детским смехом подняла руки и согнула ногу, Скульптор приготовился к очередному разочарованию, но тут же понял, что нашел свою скульптуру. Тело, через которое он всю вечеринку общался с бессмертным духом, впервые носило на себе отпечаток этого духа. Первым делом Скульптор отметил про себя соотношение длины спины до талии к ее ширине. Это точно было золотым сечением. Соотношение обхвата бедра к обхвату колена, соотношение обхвата шеи к обхвату кисти, обхвата груди к обхвату талии. Скульптор видел это со своей галерки на кровати одной из спален. Героиня играла свою очередную роль – на этот раз роль экспоната.

– Ой... мое ухо, – единственное, что она сказала внятно за все время, пока они со Скульптором перемещались с бешеной скоростью по незнакомой кровати и выбирали позы поудобнее или поприятнее.

Хирург улыбался, слушая речи Скульптора, читая поиски своего студента между строк и понимая, что рано или поздно тот найдет правильный ответ, и тогда все будет хорошо. Ответ был найден, а Героиня сыграла пока что свою лучшую роль.

– Зачем это тебе? – спросила она, имея в виду свое позирование.

Музыка и голоса людей внизу становились все тише, пьяные и не очень расходились по комнатам в поисках любви или здорового сна.

– Тебе могу рассказать, – Скульптор развернул Героиню спиной к себе, приобнял, прижавшись своей грудью к ее лопаткам и вдохнул запах чужих волос. – Я искал идеальное тело все это время...

Героиня отпрянула, перевернулась на другой бок и встретилась со Скульптором ночными глазами.

– Что это значит?

– ...А нашел гораздо большее, – Скульптор чувствовал, как за эти мгновения разочаровывается в Идее. – Понимаешь, каждое тело...

– ...Разве каждое тело не идеально?

Скульптор замялся – он так никогда не думал.

– Я изучал строение тела...

– ...Ты врач?

– Уже почти. На хирурга учусь.

– И зачем ты ищешь это свое идеальное тело?

– Я... не знаю, – Скульптор уткнулся в грудь Героини и попытался собрать пьяные мысли в единый комок. – Я думал, что это что-то подарит мне.

– А сам ты что-то дарил хоть раз?

Скульптор развернул Героиню спиной обратно, чтобы можно было шептать ей на ухо, иногда прикусывая мочку. Разочарованность в Идее заполняла разум.

– Нет, я ничего не дарил... никогда.

– И ждал подходящего тела? Звучит не очень.

– Но я говорю... я нашел гораздо большее. Я будто бы через твои милые глаза сегодня весь вечер и всю ночь общался с самой лучшей незнакомкой в моей жизни.

– Это хороший комплимент, – отметила Героиня, – но я все еще не понимаю тебя.

Скульптор припомнил все свои прошлые прегрешения и не решался ничего больше говорить. Он запускал руку в ее волосы, гладил по груди, бокам, животу, спускался все ниже и вдруг замер.

– Что это?

– Где? – не поняла Героиня.

– Твой iliac crest. Что с ним? – Скульптор дотронулся до выступающей тазобедренной кости, но что-то с ней было не так.

Героиня не поняла латыни, но почувствовала, что Скульптор рукой дотронулся до одного из ее секретов.

– Ее мне срезали после одной аварии.

– Срезали? Зачем?

– Трансплантация. В колено засунули эту кость. Чтобы я могла ходить.

Скульптор тут же вспомнил ту несчастную девушку, которую встретил в конце лета. Она была одной из первых его жертв, полностью доверилась и пригласила к себе в гости. То закатное небо перестало быть платком, в который высморкались кровью, оно расплылось лимонной улыбкой по растущим вверх балконам. Неизменными остались лишь облака, дым небесного кальяна Шивы. Скульптор и та девушка наслаждались этим зрелищем с высоты птичьего полета – у ее отца был пентхаус в центре Города, в который Жертва любила приводить новых гостей.

Но новый гость не был так безгрешен, как она думала. Скульптор тогда только начал развивать свою Идею, только свыкался с новой ролью творца. Жертва подумала, что они будут играть в необычную игру – так думал и Скульптор. Но когда он увидел голое, несовершенное тело, что-то щелкнуло в голове. Ее iliac crest имел форму не той красоты, которой учили по анатомическим атласам. Одна ее грудь была меньше другой, нос был слишком вздернут, а редкие складки на талии вносили еще бóльшую дисгармонию. Почему-то Скульптору захотелось все это исправить, почему-то он посчитал, что вправе это сделать, но не нашел лучшего инструмента, чем нож. Скульптор плохо помнил, чем там все закончилось, да и не хотел помнить и гнал эти мысли.

Но сейчас, ощущая своей грудью биение чужого сердца по-настоящему, ощущая срезанный iliac crest, чувствуя, что Идея, воплощенная в Героине, была найдена, Скульптор впервые в своей жизни спросил:

– Мы еще увидимся?

Героиня не ответила, только ближе прижалась бедрами к ногам Скульптора и взяла его руку в свою. Слишком много было вопросов у Героини к Скульптору, слишком многое еще нужно было обсудить. Героиня хотела понять Идею Скульптора, а тот хотел понять боль Героини, но все это было еще далеко впереди. Скульптор зачем-то вспоминал все свои грехи, а Героиня все свои неудачи.

Вдруг дверь, хрупко разграничивающая эту спальню озарений и остальной коттедж, распахнулась и в комнату влетел Инженер. Он замер у порога, посмотрел на двоих лежащих со странной грустью и проговорил:

– Очень хорошо.

adagio

Как рассказывал Инженер полгода назад над стаканом виски, он слонялся по городам, называя себя молодым слоном, разрывающим своей тушей привычную действительность. Когда он оказался в Городе и поступил в инженерный техникум, это произошло в самый разгар его тысячелетних путешествий. Заброшенный далеко от своих родных земель, предоставленный самому себе, Инженер весело гулял по мрачным улочкам в духе старой литературы. Это были прогулки в поисках приключений, в поисках осколков былой славы.

Первым же делом Инженер попытался разузнать о присутствии в Городе старых друзей. Бывшие одноклассники или хоть раз встреченные люди, которые впоследствии становились друзьями навеки. Среди них всех Инженер всегда был своим, потому что легко находил тропинку, ведущую к сущности любого человека. Именно это делало его не только душой любой компании, но и ее телом и умом, движущей силой, которая заставляла совершать немыслимые приключения за весьма короткие промежутки времени.

И вот, найдя компанию людей, с которыми можно было бы проводить веселые вечера, Инженер окунулся в студенческую жизнь, которая уже, казалось бы, уходила от него с возрастом. Иногда Инженер думал, что слишком долго гулял, слишком долго путешествовал – но было в этом и свое великолепие, были килограммы опыта, сотни набитых шишек и десятки чужих вылеченных судеб.

Каждый день шагомер сообщал Инженеру, что сегодня он прошел не менее тридцати тысяч шагов, а то и больше. Каждый день желудок сообщал Инженеру, что сегодня он съел не более пятисот грамм пищи, а то и меньше. Через некоторое время Инженер познакомился с Героиней, а потом и со Скульптором, но перед этим за небольшой срок произошло большое, веселое и необъятное.

Каждое свободное утро Инженер заходил за квасом в лучший бар на самой страшной улице Города и с квасом этим шел подметать мостовые своими огрубевшими ботинками. Инженер ходил босиком, когда чувствовал, что ноги этого требуют, или когда вдруг в пригороде встречал ручей. Инженер не ходил в музеи, потому что не очень любил интерьеры, куда больше ему нравились экстерьеры Города, его по-странному мощеные улицы, дома, вычурностью своей сильно контрастирующие со всеми полями и лесами, где Инженер был до этого. Трубы, колонны, балконы с оградками и без, решетки на окнах и барельефы, поражающие странностью вкуса архитектора, который выбирал натуры для увековечивания на этих зданиях. Все здесь словно застыло – шуршание листьев под ногами и их шуршание на деревьях над головой дарило ощущение единения неба и земли, жизни и смерти. И застыло все отнюдь не в буквальном смысле, но в смысле метафизическом – когда каждый элемент города напоминал о чем-то своем, не важно, в будущем, прошлом или настоящем, но протекающем под самым носом. Инженер жадно изучал улицы и переулки, катался на самокатах с электронной арендой, искал в картах телефона те предметы старины, которые могли бы что-нибудь зацепить в сердце.

Когда наступило следующее лето, Инженер питался пляжами, коньяками, девушками, танцами и разговорами. Волны ласкали ноги, а новые мысли ласкали мозги. Инженер стоял в пробках с друзьями и гулял по бульварам, чокался и смотрел на уток, а потом снова на шевелящуюся волшебным образом листву – и где-то посреди всего этого многообразия Инженер вдруг увидел Героиню.

– Орнитолог, физиолог, почвовед, ботаник и миколог нашего крохотного мирка, – Инженер присел рядом и протянул руку.

Героиня отвернулась от сияющего изумрудом телефона, а Инженер тут же заметил, что зеленые глаза Героини идеально сочетаются с волосами того же оттенка. Она неловко пожала руку, все звуки вокруг смолкли.

– Есть у меня история, – начал Инженер заминать паузу. – Один знакомый рассказывал, что это случилось с ним в метро. Он ехал от одной одинаковой станции до другой, перечисляя в голове ситуации своей жизни, которые обижали других людей, – Инженер размахивал руками, стараясь изобразить полеты мысли того, о ком рассказывал. – И вдруг все встало на свои места – никто ни в чем не виноват. Все соткано из наших ожиданий, все… и повсюду. В этот момент стало понятно – не бывает плохих людей, есть только коннотации.

Героиня улыбнулась, кивнула, поправила волосы и их бокалы зазвенели. Она отметила про себя странность и в то же время притягательность нового знакомого. Инженер исчезал на мгновение, пил, перекуривал, говорил с кем-то о чем-то, но неизменно возвращался к Героине.

– Я бы спросил ее страницу, – сказал Инженер одному из собутыльников. – Я ведь вижу все в ее глазах.

– Что это значит – все? – коллега по вечеринке улыбнулся и отпил из стаканчика.

– Это значит, что когда определенная девушка проходит мимо – а такие встречаются не редко, не часто, а всегда вовремя – я вижу в ее глазах все, что может быть общего у нас, – Инженер зажмурился и представил все на поверхности своих темно-розовых век. – Именно может быть, потому что я вижу за мгновение ока – какое подходящее выражение – вижу наши тихие прогулки, наши просмотры сериалов, теплые объятия, ссоры, анекдоты, улыбки, слезы, помаду, тени, пот, цветы, попкорн, голубей, запах древесины и пива... А потом она проходит мимо, увидев все то же самое в моих глазах.

Инженер помнил, что иногда взгляды цепляли, а иногда нет. Иногда они были хищные, тут же готовые словить и унести куда подальше, иногда взгляды были очень нежные, аккуратно касались тела и мягко приглашали к продолжению – но только аккуратно.

– И ты останавливаешься и спрашиваешь ее страницу?

– В том-то и дело, что нет... Мы просто проходим мимо друг друга. Ведь я не люблю вес обязательств.

– Но та девушка… Мне показалось, вы сошлись друг с другом.

Инженер хмурился, пожимал плечами, но неизменно возвращался к Героине – она была для него центром гравитации той вечеринки, а впоследствии стала центром притяжения жизни целиком.

– Это уже случилось, просто мы еще не оказались там, где это произошло, – говорил Инженер, вокруг все кивали и пили, а Героиня строила глазки. – То, что другие называют тупиком, я называю перекрестком, – кричал Инженер через всю толпу, а люди вокруг радостно внимали... – Да, и... обязательно изучайте мир сами. Ведь намного интереснее все узнавать самому, без вопросов интернету или другу. Узнать все тайны мира, открыть что-то новое, приблизиться к разгадке вселенского уравнения своими силами.

Когда эти тирады из коллекции Инженера заканчивались и все разбивались в конце веселого вечера по парам, Героиня без колебаний выбрала своего нового любовника.

– Мне совсем недавно девятнадцать исполнилось… А я тут сижу уже год… без всего, – Героиня жаловалась, лежа на плече Инженера и затягиваясь хмельной сигаретой.

– Будь как дерево. Стой гордо и прямо. Помни о корнях. Пей больше жидкости. Лови солнечный свет. Будь довольна своей красотой. Наслаждайся окружающим тебя миром. Дари ему чистоту.

Героиня отпрянула и посмотрела прямо в глаза Инженеру:

– Это все твои философские фразочки. А что мне делать по жизни?

– Будь как дерево, я ж говорю. Разве дерево спрашивает у кого-то, что ему делать по жизни? – Инженер прищурился. – Съездим кое-куда, развеешься, начнешь двигаться вперед.

– Куда?

– Куда вперед? Прямо по своей…

– …Нет, я имею в виду… куда поедем развеяться?

– На дачу одной моей знакомой.

На даче было хорошо, там-то все и закрутилось. Вот самолет очерчивает дугу и отрывается от поверхности, рассекая небо, пока Инженер поднимается из пыльной кровати, чтобы растянуться на холодной утренней траве. Солнце – оно гуляет по поверхности тверди и работает на голых спинах трудяг огородов. Луна – она прячется за облаками и соснами, петляя между звезд.

Молодежь частенько запрягали работать на даче родителей и прародителей – вокруг Города, как и вокруг любого города, дач было предостаточно. Монополисты всего мира, конечно, боролись с фермерскими хозяйствами, но уничтожить дачи не было под силу никому.

Канонада чувств дачным утром в мансарде второго этажа, тихие скрипы старых деревяшек, заложенных здесь еще прапрадедом одной знакомой Инженера. Здесь все было пропитано чистой природой с небольшим привкусом цивилизации. Вот проехал молочник на старенькой хрупкой машинке с названием как у реки, сигналя всем участкам о том, что молоко прибыло. Вот воробьишко присел на карниз, посмотрел из стороны в сторону, чирикнул разок и улетел. Вот был дан предусмотрительный гудок поезда, чтобы никого не оказалось на рельсах, когда тяжелый состав, груженый углем, двинется сквозь горячий воздух навстречу востоку. Вот река под соснами огибает извилистые плодородности поселков с веселящимися на берегах соседями. Вот тихо опускаются сумерки – бесконечные сумерки – превращая палисадник в чудесный мармелад для глаз, в пространные дивности всех оттенков серого. На даче Инженеру снились, как он их называл, газированные сны. Запах солнца сочился сквозь сырой со вчерашнего дождика брус двухэтажного домика ночью. Вот мир останавливает посреди ночи свой бег и замирает, повесив на небосводе луну – луна для двух влюбленных.

– Нравится здесь? – спросила Героиня после ночи любви.

Вся компания в бане громко обсуждала планы на осень – в бане было прохладнее всего, а на улице стояла летняя жара.

– Да… – Инженер пожевывал травинку. – Спишь на обочине мира… Млечный путь по ночам – как гигантское молочное одеяло, крапинки звезд, забавные верхушки качающихся на ветру деревьев... Ночью – яркая луна. Мой потолок – это точки звезд на шелковом небе…

– Даже так, – Героиня улыбнулась, а Инженер отошел в кусты по срочному делу.

И когда он вернулся, то увидел на траве совершенно иную Героиню. Она сидела и смотрела на луну посреди обглоданных шкафчиков, сваленных у дома, посреди исцарапанных столиков и недоступных звезд – будто бы одна такая на целом свете. Здесь и родилась их недолговечная вселенская любовь. Ее породила красота.

Красота, которая вдохновляет – это красота и разнообразие ежедневного мира. Инженер видел, открывая любую дверь любого своего сегодняшнего приюта, что ничего не меняется – все так же прекрасно. Мокрые от напряжения машины, легкая поступь судьбы по головам безнадежных романтиков, теплое иго ипотеки и добела раскаленные нервы. Эти нервы и призвана успокаивать красота. Короткий взгляд, брошенный из окна на улицу, открывает чудесный дендрарий, составленный из деревьев человеческих стараний, кустарников разговоров и лиан мечтаний. Либо же внезапный хлопок открытия бутылки на загадочной кухне подает на блюдечке всю палитру людского счастья. Или дождь, который связывает всех, касаясь каждого по очереди, дарит осознание необъяснимости мира. И тогда грандиозная тайна растворяется где-то внутри, оставляя теплый хмельной остаток.

Боги и богини окружают нас повсюду. Они выпархивают на мороз после сытного ужина, тянутся за сигареткой и сладко выпускают дым. Богини дразнят своих соседей по детскому саду. Они делятся домашкой за партами или помогают высидеть муки за парами. Богини стоят в долгих очередях, не теряя лица. Они одеваются так, чтобы перед кем-то было стыдно, а кого-то заставить завидовать. Богини спускаются по лестнице, бросая короткий взгляд, в котором можно увидеть все. Боги и богини повсюду – открытые или замкнутые, красивые для одних и некрасивые для других, счастливые или грустные на минуту. Ожидающие любви.

Наклонившись, как Пизанская башня, Героиня шептала Инженеру о наслаждении в этом филиале рая под названием Земля. Для кого-то это были теплые вечера горящих дедлайнов, а Героиня коллекционировала в уме образы лунных лучей на редкой мебели своей квартиры, где внезапно, прибавив к куче женской энергии еще бóльшую кучу мужской, появился Инженер. И все было вдруг в мире и согласии, в тепле и доброте. Инженер работал то грузчиком, то курьером, а Героиня гладила рубашки и готовила разнообразные, по ее мнению, блюда.

А потом все ушло. Инженер пообещал себе, что постарается не забыть ее мягкие шаги в их квартире, эти теплые носочки, которые она надевала, когда внезапно пропадало отопление. Когда Героиня не успевала нанести с утра тональный крем, и все неровности ее лица становились частью жизни Инженера. Когда она томно смотрела, будто куда-то приглашала, или когда она смотрела злобно, приглашая кое-куда еще. Все это он пообещал сохранить внутри.

Когда Героиня приехала на коттедж, Инженер к тому времени давно ее не видел. Когда она выпорхнула через входную дверь в обитель декаданса тела и эволюции духа, Инженер сделал вид, что не заметил ее. Когда Скульптора доставило от крематория такси, Инженер подумал, что нашел себе собеседника на всю ночь. Когда Героиня подошла к ним, чтобы поздороваться, Инженер чувствовал, как внутри закипает негодование. Он все еще винил ее в том, что у них не получилось.

– Очень хорошо, – повторил Инженер.

Скульптор повернулся к двери, Героиня лежала, уставившись в стену.

– Больше нет свободных комнат? – спросил Скульптор, стараясь не показывать недовольство.

Инженер думал о чувствах, которые, несмотря на время, поднимались в нем. Скульптор лежал тут с его девочкой в обнимку, а сам Инженер все это время внизу тягал рюмки, не подозревая об этом.

– Зря я вас познакомил.

– Успокойся, – сказала Героиня стене. – Мы же все решили.

– Решили что? – не понял Скульптор.

– А то ты не понял, что у нас было больше, чем шапочное знакомство.

– Это все твое эго, – сказала Героиня.

– Мое "я" – это мозоль от трения души с миром.

– Тогда чур мое – хрящик.

– Она уже рассказала тебе свою трогательную историю про аварию и пересадку кости?

– Не смей, – предупредила Героиня и повернулась к Инженеру лицом. – Как же твоя паутина счастья? Все связано же. Мы все равны... Тогда какая разница, кого выбирать?

Скульптор почувствовал себя лишним. Он надел штаны, вышел в коридор и спустился на улицу. Деревья нашептывали застрявшими пакетами полиэтиленовые истории. Героиня в который раз объясняла Инженеру свои чувства и его же мысли для него самого. Он все еще чувствовал ревность, все еще был заложником инстинкта собственности, которого у Героини никогда не было. На улице ветер играл молодежными бычками, которые кто-то бросил мимо урны. Зарево конца улицы, создаваемое просыпающимся солнцем, было отражением просыпающихся внутри Скульптора чувств. Станет ли Героиня той самой? Для него она уже ей стала. Но для нее самой? Сможет ли она принять его? И сможет ли он, когда узнает о ней все? А узнает ли?

presto

Скульптор со следами возможной любви на шее и груди вызвал грустное ночное такси и поехал до морга, где его ожидал следующий сюрприз. Дежурный был связан и сидел на своем законном месте с кляпом во рту, бумаги вокруг были разворошены. Скульптор вытащил кляп.

– Ты, кусок...

– ...Что случилось? – Скульптор бросил взгляд на бумаги – журнал посещений и откуда-то извлеченные копии документов сотрудников.

– Только развяжи меня, я тебе устрою! – кричал дежурный.

– Пока не буду, – Скульптор улыбнулся и спустился вниз на свое рабочее место.

Как он и посчитал, трупы никуда не убежали, только рабочие столы были перевернуты, а ящики с инструментами лежали развороченные на полу. Скульптор кивнул, вбежал по лестнице и вернулся к дежурному:

– Кто нанес нам визит?

– Да черт его знает, – дежурный успокоился, понимая, что иначе Скульптор его не развяжет. – Пришли трое амбалов, один из них чуть пониже. Спрашивали про тебя, всю твою родословную рассказали мне зачем-то. Запугать, может, хотели, мол, все знают.

– А зачем я им был нужен, сказали?

– Из-за какой-то девушки тебя искали. Что-то ты ей сделал.

– Что?

– Этого я не знаю. Связали меня и допытывались. Когда я сказал, что ты ушел в магазин и не вернулся, они разозлились и оставили меня здесь.

– То есть, они сейчас в поисках меня? – озвучил мысли Скульптор и начал развязывать дежурного.

Тот совсем недавно хотел отомстить за унижения ударом в челюсть, но пыл поугас и Скульптор вышел из здания морга безнаказанным. Когда он рассказал Другу, что какие-то бандитские личности ищут обычного студента, Друг, конечно, не поверил.

– Зачем ты им? – они обедали в любимой забегаловке, под окнами которой сверкали блестки выпавшего с утра снега. – В тему вспомнил: на корабле у капитана паника – запущена ракета в корабль, – Друг закинул кусок хлеба в суп. – Капитан не знает, что делать...

– ...Я думаю, что они ищут меня из-за моих старых... так скажем, неправильных решений.

Автомобили подметают листья, перемешанные с молодым снежком, хоть прохожие все равно в распахнутых куртках, а сверкающее белое покрывало растает через несколько часов.

– Решения – это уже свершившееся. Насолил кому-то сильно?

– Не то, чтобы сильно. Или чтобы...

– ...Капитан вызывает к себе боцмана и говорит: "Слушай, ракету мы уже не остановим... Ты ведь старый морской волк, придумай что-нибудь, чтобы команда приняла смерть с честью". Ну, боцман, отчего не помочь...

– ...Я думаю, что они меня все равно найдут, прятаться смысла нет, – Скульптор зачерпнул ложкой суп. – Понимаешь, раньше я ваял скульптуры...

С сильными низкими частотами проезжает дальнобойщик по далеким делам, другие шины шипят, чужие ботинки шаркают по мостовым, вращая Землю.

– Скульптуры – это хорошо... Боцман-то выходит на палубу, собирает всю команду и говорит: "Спорим, что я сейчас своей штукой корабль пополам сломаю?" Ну, вся команда рассмеялась, мол, спорим...

– ...Ты не понимаешь, я делал не очень хорошие вещи.

– Ждешь страшного суда теперь? Или он сам тебя найдет?.. Боцман достает свою штуку, по палубе как даст... – Друг отпил компота. – Взрыв, корабль в щепки, все плавают на обломках. Капитан подплывает к боцману...

– ...Одно время я пытался найти идеальную кость, потом идеальное тело. Каждый раз меня выводило из себя, что идеала нигде не было. Иногда странное бешенство приводило к тому, что я убеждался... плоть только в том случае может оставаться произведением искусства, пока она жива.

– Капитан подплывает и говорит: "Дурак ты боцман и шутки у тебя дурацкие. Ракета-то мимо прошла". И у тебя, мой друг, шутки тоже не очень. Какая плоть, какое произведение искусства?

– Ты обо мне ничего такого и не знал, да? Я рассказывал тебе о своих похождениях, обо всех этих девушках. Но искал я... не как раньше ту, с которой мог бы совпасть пазлами, а ту, которая совпадет с моей Идеей.

– И нашел? – Друг пытался представить, кем на самом деле был Скульптор – человек, с которым он все это время общался, оказался совсем не тем, кем казался.

– Вчера. Сегодня ночью. Поиски Идеи – это неправильная цель. Это только способ.

– Какой способ? – Друг от этой исповеди потерял всякий аппетит, отодвинул тарелку жаркого и нервно потягивал понемногу компот.

– Я настолько был занят поисками, что потерял суть. А суть, мне кажется, была в самом поиске.

– Скольких девушек ты убил?

Скульптор подавился от неожиданности:

– Я?

– Ну не я же. Рассказывал о своих похождениях в стиле дона Жуана, а оказалось...

– ...Их было трое... мне кажется.

– Трое. Хорошего перерождения тебе уже не видать.

– Это то, о чем ты сейчас думаешь? О моем перерождении?

– У меня слова сейчас подбираются механически... Если все это не ужасная шутка, то...

– ...Я не шучу. Но и сам не хотел бы, чтобы все так было. Сейчас я будто смотрю на все, что натворил, со стороны. Будто бы это и не я сделал, а кто-то другой. Состояние аффекта или как там это называется...

– Убийца ходит среди нас, а мы с ним пьем компот или едем в одном автобусе... Я хотел бы тебя оправдать...

– ...Зачем?

– Потому что я знаю тебя...

Гигантская тень накрывает Город словно одеяло и огненная рябина затухает, бабушка на скамейке грустно читает рецепт от врача, дворник попивает молочко, а гости из южных стран в рабочих костюмах размельчают спиленные тут же деревья. Ни разу не использованные четки висят в салонах припаркованных автомобилей, а дневными звездами становятся фонари кранов у строителей.

– ...Нет, не знаешь.

– ...Знаю твои мысли и мотивы... Они заслуживали смерти?

– А кто ее заслуживает? После работы в морге, после всех этих испустивших дух тел я начал искать идеальное тело. И когда в самом начале своего пути видел несовершенство, мне ужасно хотелось его исправить.

– И как ты его исправлял? – аккуратно спросил Друг.

– Это я постарался спрятать в глубинах памяти. Помню только, что были ножи и много крови. Будто бы разум отторгает...

– ...Боже... И я все это время тут с тобой разговаривал о мире, о карме, о богах, пока ты...

– ...Тебе никогда внезапно не хотелось схватить нож, который лежит на столе? Никогда не появлялось мысли спрыгнуть, когда стоишь на краю крыши?

– Нет, ни разу. Что за бред?

Скульптор молчал – он думал о судьбе творца и покорно ковырял в тарелке, пока Друг продолжал:

– ...И пока тебя ищут бандиты, а может еще и полиция, ты позвал меня на обед? Ты нормальный?

Впервые Скульптор поставил под вопрос свою нормальность. Причудливое скопление облаков с безумной скоростью прошмыгивало над крышами панельных домов, тут же скрещивая шпаги замерли антенны, подпирая собой небо. Желтые сучья пересекались с проводами мирового электричества, которое несло свежие новости в несвежие квартиры муравейников.

Когда вечер и ветер опускались на Город, облака все так же безумно скакали вперед, к своим далям. Но людям отсюда, снизу этого уже не было видно – они сетовали на мрачное небо и на то, что звезд сегодня не видно. Светильники каждого из окон с редкими открытыми форточками загорались по очереди, по своему порядку, известному только невидимому домоправителю. И вроде бы каждому из окон разные компании устанавливали новые пластиковые окна, но в то же время все они здесь были одинаковы. Утренний снежок превратился в ручейки, слякотью растекающиеся по улочкам, выверенным уже ныне исчезнувшими архитекторами. Мозаичные мостовые, сложенные допитые бутылки, которые кто-то не донес до приема стеклотары, собаки с грязной шерстью, напоминающие овец, подъезды с разворованными почтовыми ящиками, пузатые мешки с мусором и брошенные кирпичи.

На всю эту прохожую красоту Друг смотрел без особого теперь энтузиазма. Истинная сущность Скульптора открылась для него и что с ней делать, он не знал. Они вдвоем молча проследили смену дня на вечер, Скульптор пялился в небо, Друг давил листья, которые совсем уже не хрустели, пока последний не нарушил тишину, указав пальцем вперед:

– Смотри, какая штука стоит.

Скульптор увидел на небольшом отдалении бульдозер маленького размера, который стоял аккуратно припаркованный на углу одного из безумных клубов Города. Скульптор ускорил шаг, чтобы заглянуть в салон бульдозера, и тут же был захвачен крохотным миром кабины. На крохотной приборной панели рядом с круглыми и квадратными табло располагались небольшая статуя Будды и держатель для сигарет со вставленными туда благовониями. Из пола торчали три рычага, наконечниками их, как показалось Скульптору, были головы индийских полубогов. К задней стенке кабины были привинчены крючки, на которых на плечиках висели пиджак, спортивный костюм и спецодежда. Скульптор подумал, что это, должно быть, жилище того самого Бульдозерщика, о котором рассказывал Инженер.

– Да уж, – присвистнул Друг, – кто-то здесь серьезно обустроился.

– А я его знаю, – сказал Скульптор.

– Узнать меня мало... важнее ты сам, – раздался голос позади.

Это был мужчина со слишком молодыми глазами для такого старого лица.

– Вы, должно быть... Бульдозерщик? – Скульптор протянул руку. – Наслышан о вас.

Бульдозерщик пожал руки Скульптору и Другу:

– Некоторые называют меня и так... Я тут ходил до ближайшего магаза, пока заказов нет, – Бульдозерщик продемонстрировал пакет с покупками. – А вы откуда взялись, ребятки?

– Просто гуляем, – поспешил ответить Друг.

– Все мы в этом мире просто гуляем... кто бесцельно, а кто-то зачем-то, – Бульдозерщик достал зазвонивший телефон и начал разговор с невидимым собеседником. – А... О... А... Ага... О... А... – Бульдозерщик засунул трубку в карман. – Ну, ребятки, до следующего заказа у меня есть для вас время.

Скульптор рассказал Бульдозерщику историю знакомства с Инженером в подзаборном клубе, историю первой в жизни влюбленности, разумеется, в Героиню, умолчав о своих жертвах и неподошедших вариантах, которые были до этого. А Друг, стараясь скрыть леденящий кровь ужас от общения с маньяком, поддакивал и вставлял редкие анекдоты, которые заканчивались, едва начавшись.

– Я думаю, весь мир целиком – это и есть та скульптура, которую ты искал, сечешь? – ответил на все это Бульдозерщик.

– В каком смысле? – не понял Скульптор.

– А в самом прямом. Вот смотри, ты рождаешься с идеальным телом и с умом, который не загрязнен человеческими несуразностями и цивилизационными неточностями, сечешь? И вот когда вся эта жижа начинает втекать в голову ребенка, у него начинают появляться мысли о том, что, возможно, где-то он здесь чего-то не понял. Да... Стандарты красоты, которые, на минуточку, прививаются в определенном месте и в определенное время, заставляют соответствовать чему-то искусственному. Какая трагедия... И вот ради этой идеальной скульптуры человек, пока он себя не примет, трудится в поте лица... сечешь? Ты ведь никогда не думал, что искал свой идеал, исходя из каких-то установок? Где ты их почерпнул – это, конечно, дело десятое, но... разве не странно, что все твои мысли основаны на чьих-то мыслях до тебя? Когда-то давно кто-то придумал для тебя твои же мысли, сечешь?

Скульптор внимательно слушал, уставившись в землю, в промежутках кивал и думал о том, что, конечно же, Бульдозерщик был во всем прав.

– Получается, что та девушка не красива? – спросил Скульптор, не поднимая глаз.

– Ну, как же... – улыбнулся Бульдозерщик. – Я думаю, она богиня... одна из миллиардов живущих. Само понятие красоты... вот куда надо копать... сечешь?

Друг восхищенно смотрел на Бульдозерщика, соглашаясь с каждым словом, а тот облокотился на кабину бульдозера и закручивал себе папироску из того, что оказалось в кисете за пазухой.

– Я думаю, то, чего тебе не хватало – это единства тела, разума и духа...

– ...Я говорил ему об этом, – вставил Друг, – он меня не слушал.

Бульдозерщик улыбнулся:

– Он и сейчас слушает нас через свою призму восприятия, где луч света... которым является голос любого человека, раскладывается в его призме на чудесную радугу, из которой он выбирает только пару цветов, но не весь спектр... Человек – как эта самокрутка, посмотри внимательно, – Бульдозерщик поднял свою папироску чуть повыше, чтобы каждый из собеседников мог чуть получше ее разглядеть. – То, за чем ты гнался – это бумага, сечешь? Тело человека – оно как бумага здесь, обволакивает разум и дух и приводит весь этот механизм в единство. Разум – он как фильтр в самокрутке, через него мы можем увидеть душу и насладиться ею, потому что саму душу нам увидеть, увы, не дано. Если бы я дал тебе табак, ты мог бы вдохнуть его или разжевать, и тогда, возможно, эффект был бы немного другим, сечешь? Это возможно, если ты пытаешься соединиться с человеком только посредством ваших душ. Но когда вся эта триединая система работает вместе... посмотри на это произведение искусства.

Скульптор оторвал глаза от земли и посмотрел на произведение искусства, которое сотворил из трех элементов Бульдозерщик.

– Сечешь? – спросил он и затянулся покрепче.

– Я убивал, – прошептал Скульптор.

– Ради благой цели? – буднично спросил Бульдозерщик.

– Теперь уже и не знаю.

– Бог тебе судья... и ты сам, – Бульдозерщик затянулся, открыл дверь бульдозера связкой ключей, запустил туда руку, достал откуда-то деревянную трубку и протянул Скульптору.

Тот неуверенно взял. Бульдозерщик пошире распахнул дверь в кабину и жестом предложил войти. Скульптор вопросительно посмотрел на Бульдозерщика, потом на Друга – тот тоже ничего не понимал и стоял, уставившись на трубку. Скульптор залез в кабину, Бульдозерщик втиснулся за ним.

– Подожди нас немного, – сказал он Другу.

– Что вы хотите сделать? – спросил Скульптор.

Бульдозерщик молча выудил из-под сиденья пакетик с серым порошком.

– Что это?

– Судья, – скупо ответил Бульдозерщик и отсыпал небольшую горсть в трубку. – Нужно проверить тебя.

– В каком смысле? Что за проверка?

– Увидишь, – Бульдозерщик достал зажигалку.

– Наркотики? Какие-то ваши магические штуки?

– Магия – это все, что вокруг нас. Кто-то не может ходить – и для него магией является ходьба, сечешь? Для слепого магия – это зрение. Подкуривай.

Бульдозерщик подтолкнул трубку в руках Скульптора к его лицу и протянул зажигалку.

– А сколько вдыхать?

– Как чувствуешь.

Друг в это время с опаской смотрел по сторонам, но улица была пуста, а в кабине бульдозера потихоньку распространялся дымок. Бульдозерщик и Скульптор сидели впритирку, ручки дверей давили им в бока – место явно было рассчитано на одного человека. Скульптор после пары затяжек начал потеть, он заметил, что воспринимает голос Бульдозерщика совсем иначе, чем обычно. Звук, казалось, шел не из его рта, а исходил отовсюду. Скульптор обернулся – стенки кабины стали намного выше и круче, повернулся к Бульдозерщику – тот тоже стал выше. Он улыбнулся слишком широкой улыбкой, которая будто вылезала за пределы лица.

Стенки становились все выше, и Скульптор уже почти не видел потолка. Бульдозерщик рос вместе со всем, что было в кабине, и его улыбка на высоте птичьего полета делилась словами, которые не были громкими, но при этом успешно достигали ушей:

– Встреча с Судьей может и не произойти... Важен сам процесс...

Скульптор хотел как-то съязвить по этому поводу, но в голове была абсолютная пустота. "Это не вакуум", – появилась одинокая мысль. – "Это не пустота – это чистота. Это вселенная в ее истинном свете". Скульптор улыбнулся:

– А спрашивать некого, да?

Бульдозерщик снисходительно заметил:

– Ты прав, некого, – он спустился с небесной высоты, приблизил лицо к лицу Скульптору и заглянул прямо в глаза.

Скульптор не сопротивлялся – он почему-то подумал, что для него будет лучше, если он сразу все увидит сейчас. В глазах Бульдозерщика не было видно зрачков – только беспросветная темнота. Скульптор попытался увидеть там хоть что-нибудь, но Бульдозерщик закрыл глаза и произнес:

– Однажды я медитировал так долго, что смог приподнять тяжелую пелену сна, которой мы окутаны... Шаманы называют это взглядом на орла. Это знание я давно никому не передавал... Тихо работал на своем бульдозере... Созерцал мир... – Бульдозерщик собрался с мыслями. – Техника отточена, но взгляд можно бросить только один раз. И именно бросить. Не таращиться.

Бульдозерщик открыл глаза, и Скульптор вскрикнул. Веки были шторами, за которыми скрывался весь мир. Скульптор словно вошел внутрь глазных яблок Бульдозерщика, погрузился в чудесную пустоту, исполненную блаженства. Это не было нирваной, о которой говорил Друг или Инженер, бездеятельная и свободная. Нет, это был сам творец мира, спящий и видящий всю реальность во сне. От спящего бога исходило сияние, которое Скульптор ощутил как любовь. Свет чувствовался не как обычный свет солнца, это был свет-ощущение, свет-любовь, из которого состояла вселенная. От спящего исходило сияние, которое распространялось во все возможные стороны, хотя понятие сторон с перспективы спящего было смешной, искусственной концепцией.

– Так спящий дышит... – вдруг послышался голос Бульдозерщика откуда-то издалека.

И сразу же Скульптор увидел, что свет-любовь, который испускал спящий, на вдохе заполняет уголки вселенной, давая жизнь всему живому и начиная существование всего неживого. Свет этот сотворяет галактики, следит за эволюцией, осуществляет движение звука, материального света и всех других форм материи, которые на самом деле были волнами, сжатыми до разных состояний. Скульптор понял, что свет-любовь, с которого начинался творец, снижая свои вибрации, по убывающей сотворяет весь остальной мир.

– Если есть вдох, будет и выдох... – сказал Бульдозерщик.

И Скульптор понял, что рано или поздно это вселенское расширение закончится, и свет-любовь отправится в обратное путешествие к спящему творцу. Эволюция сменится инволюцией, развитие деградацией, и все волны будут поднимать свои вибрации, пока все в мире не превратится в первичный свет. А потом все начнется сначала.

Вдруг какая-то тень перегородила взор, Скульптор увидел Судью – сразу без слов было понятно, кто это. Фигура была высокой, с широкими плечами, но капюшон скрывал лицо.

– Кто ты? – спросил Скульптор.

Судья снял капюшон, Скульптор увидел под ним свое лицо и ужаснулся.

– Ты натворил дел, так ведь? – спросил Судья – голосом Скульптора, но намного ниже.

Тот молча кивнул.

– Твой отец умер, – сказал Судья.

– Когда?

– Прошлым летом. Асцит, перитонит.

– Я не знал, – Скульптор зажмурился, но тут же открыл глаза.

– А если бы знал, что бы изменилось?

Скульптор вряд ли почувствовал бы боль, если бы ему сообщили о смерти отца. Но сейчас, перед лицом Судьи, какое-то теплое чувство по отношению к родителям появилось внутри. Они дали Скульптору жизнь, шанс внести что-то в мир, изменить его или забрать что-то себе.

– Разве не чудесный подарок был мне дан? – озвучил Скульптор свои мысли.

– Чудесный – это еще слабо сказано, – кивнул Судья. – А твоя мать? Она так и пролежала на диване с бесконечными клипами в телефоне в ожидании грабителей, которые давно планировали обнести вашу квартиру.

– Она тоже погибла?

– Увы, – Судья почесал подбородок. – Хотя... это один из способов говорить. Никто не умирает на самом деле. Ты же видел дыхание спящего?

– Да, все мы как альвеолы его вселенских легких.

Судья хмыкнул:

– Даже грибочки, вырастающие на влажных после дождя могилах, продолжают жизнь.

– И те девушки тоже не умерли?

– Они не умерли, – улыбнулся Судья. – Но ты их убил.

– И мне теперь ничего не изменить?

– Попытаться стоит. Тебе нужно искупить свою вину.

– Разве я был виноват?..

– ...Ты искал свою бредовую Идею, когда должен был искать любовь. Настоящую, с большой буквы.

– Я нашел ее.

– Это еще нужно проверить. У тебя есть немного времени, пока не настанет час искупления...

Судья накинул капюшон и отвернулся.

– Что мне нужно делать? – с опаской спросил Скульптор.

– Когда время придет, ты поймешь, – ответил Судья, не поворачиваясь.

Внезапно Бульдозерщик закрыл свои глаза и представление закончилось. Скульптор огляделся – кабина была прежних размеров, Бульдозерщик все так же сидел вплотную и улыбался, Друг через окно внимательно наблюдал за происходящим внутри кабины, приложив руки к стеклу.

– Ум сейчас будет стараться вытеснить это из памяти, из опыта, – сказал Бульдозерщик. – Освободи ум, дай волю опыту.

– Как?

– Смотри на горизонт, расфокусируй взгляд.

Скульптор выбрался из кабины, направил взор на край улицы и попытался сфокусировать зрение на воздухе:

– Это просто глюки от ваших наркотиков.

– Не совсем. Я увидел, что это был идеальный день для тебя.

– Идеальный для чего?

– Для созерцания сияния спящего.

– Сияние... – Скульптор постарался удержать тающее воспоминание. – Все вокруг свет, любовь… дыхание спящего.

– Хорошо, что увидел это. Считай, что больше тебе видеть здесь нечего.

– Где здесь? – Скульптор перестал таращиться в конец улицы и повернулся обратно.

– В мире. Ты ведь увидел изнанку, заглянул за кулисы.

– И зачем мне это было нужно?

– Встреча с Судьей, сечешь?

– Я и есть Судья?

– Почти. Высший ты. Но пока об этом рановато... Ты понял, что будешь делать?

– Не совсем, – Скульптор почесал голову.

– Судья тебе все сказал. Я слышал лишь общую суть... Проверить любовь и дождаться суда.

– А потом?

– Мы еще встретимся, – Бульдозерщик подмигнул.

– Когда?

– Через пятнадцать страниц. А пока мне пора на смену, – Бульдозерщик закинул в свой агрегат пакет с покупками, завел двигатель и неторопливо, но громко направился вниз по улице.

– Я видел все... – сказал Скульптор.

– Ты там был минут пять от силы, – сказал Друг.

– Правда? Я будто бы видел... вечность... общался с... Я не знаю, с кем.

Тяжесть исповеди Скульптора и сюрреалистичность всего, что произошло в течение последних десяти минут, сильно давили на Друга и единственное, что он мог сказать, было:

– Я, пожалуй, пойду.

Скульптор остался еще пару минут стоять с широко раскрытыми глазами на улице в одиночестве, а потом достал телефон и позвонил Инженеру:

– Здорова, чувак, – похмельно простонал Инженер в трубку.

– Хорошенько вчера напился? – Скульптор механически направился в сторону своего института.

Инженер, конечно, не помнил больше половины того, что было ночью. Героиня уехала почти сразу после Скульптора, устав от препираний с Инженером.

– На чем мы вчера остановились? – решил уточнить Скульптор.

– Кажется, на истории про Бульдозерщика, да?

– Ага... Да, я его как раз только что встретил.

– Правда? Привет передал? Крутой мужик, да?

– Да, крутой. Показал мне кое-что.

– Неужто с Судьей познакомил?

– Да, познакомил, – Скульптор поморщился.

– Это большая честь. Видать, что-то он в тебе разглядел.

– Я думал, что эта твоя история про Бульдозерщика – просто забавная байка.

– Ага, я тоже не верил, что такой мужик у нас по Городу передвигается... И знает всех в Городе... Эх, еще бы с Пилотом тебя познакомить. Только вот уже поздно... Последний дюйм… А ты чего звонишь-то?

– Да решил проверить, все ли в порядке.

– Да все окей. Разбили только одну тарелку и одну рюмку. Дверь выломали, я утром вкрутил шурупы обратно.

– Ну и хорошо.

Скульптор решил действовать по плану деревянной трубки Бульдозерщика. Проверить любовь и ждать суда, так сказал Судья. Через страницу Инженера Скульптор нашел страницу Героини и захотел назначить встречу где-нибудь на нейтральной территории, но она позвала Скульптора к себе домой, а тот не посмел отказаться.

Закат поверх крыш пятиэтажек, которые оставило старое правительство в подарок, разливался по черепице и играл с машинами, а в них люди, занятые своими мыслями, спешили по делишкам – представление получше любого театра.

andante

Давно Скульптор мечтал, чтобы осознание мимолетности жизни сопровождало его везде. И вот это случилось – в ожидании страшного суда он с Героиней праздновал жизнь. То самое, что всегда происходит здесь и сейчас, и нигде, и никогда больше.

– Заходи, – Героиня открывает дверь, в смущении тут же отбегает за ближайший угол и выглядывает из-за него ровно настолько, насколько ей позволяет смущение, на полноса и полтора глаза.

Она торчит еще мгновение, буквально мгновение, смотрит на Скульптора с нежностью, ее алмазы чудесно засвечиваются редким солнцем Города, создавая цвет шартрез. Глаза – алмазы алмазов, обрамленные челкой, стрелками, ресницами как необходимыми аксессуарами для придания еще большей выраженности, еще большего смысла. А смысл здесь в любви, в той вселенской силе, в свете, который поддерживает все, что люди наблюдают.

Они обнимались на импровизированном спальном месте из матрасов и подушек, которое напоминало Скульптору покои падишаха, в которых тот лежа вкушал свой обед из фруктов, а двое влюбленных вкушали другие сладости. Облака обходят грязные дома стороной, боясь замараться их пошлостью. Доставщики еды, быкующие пацаны в тапках, смешные бизнесмены с портфелями и заснеженные пылью безработные. На тысячах квартир полуголые люди делятся друг с другом – помимо сигарет или рюмок – еще и ярким теплом, которого всем так не хватает. Тихий свет солнца из-за дымки словно в старинном фильме ужасов, а университеты, школы и заводы кипят работой. Мармеладные девушки случайно касаются еще не окрепших плеч молодых студентов.

Хирург в это время приводил в порядок список лекций, готовясь преподнести что-то новое любопытным студентам, а Инженер курил с бродягами в переходе, выдергивая любопытные мысли из чужих голов. Друг пытался успокоиться, понимая, что ничего не сможет поделать с откровением Скульптора, а Бульдозерщик тихо ехал себе через тяжелый трафик, чтобы помочь старым друзьям разломать дом, который подписали под снос. Пилот смотрел на все это со своей высоты, в ожидании спасения, которое должно было вот-вот прийти.

– Ты вчера меня испугал, – сказала Героиня.

– Когда рассказывал про идеальное тело?

– Ага, – Героиня перебирала волосы Скульптора. – Ты говоришь, что на мне поиски закончились?

– Чувствую, что да.

Скульптор думал о том, что Идея его была фальшивкой, о том, что он зря посчитал себя творцом, зря наделил свои мысли властью, зря распоряжался чужими жизнями. Он совсем не думал о том, что там сейчас творится в морге. О том, как дежурный возвращает все столы на правильные места, собирает бумаги по правильным кучкам и вызывает полицию, чтобы поведать о бандитском вторжении.

– Что будем делать?

– Как говорят англичане, – Героиня улыбнулась, – раскрасим город в красный.

Ночь сияет мудростью, она спокойна, она светла луной, караулит всех беспечных людей, которые развлекаются во чреве мира. Алмазы алмазов Героини играют по-разному в зависимости от того, как ляжет свет солнца, или тусклый свет тихого ресторанчика импровизаций повара без лицензии, или свет фонарика поисков упавших в подтаявший снег ключей, или свет ароматической свечи совместных медитаций – не важно. Алмазы подают душу на блюдце с золотой каймой.

– Аромат номер шесть, – сказал таксист, когда Героиня спросила, что это за чудесный запах витает в его узком салоне.

Аромат, который навевал мысли о прошедших днях, об ушедших друзьях, о веселых буднях и о муже Героини из ее прошлой жизни, о которой в текущем воплощении ей вспоминать противопоказано. После этого вопроса водитель осмелел, подумав, что Героиня и Скульптор стали для него товарищами и приятными собеседниками, начал рассказывать про перипетии своей жизни, про смерть сестры. А Скульптор ответил, что мы умираем каждую секунду, с каждым это случится, а сестра его, должно быть, через полгода переродится кем-то еще. Если, конечно, Инженер прав.

Люди – милые создания, никогда не повторяющиеся наборы доброты и злобы, в разных пропорциях создающие каждый раз удивляющие комбинации. Посидев на улице минут десять, можно увидеть тонкие красные нити, тянущиеся за каждым человеком – нити из поступков, которые привели к текущему состоянию.

В баре все смазывается, превращаясь в гигантскую картину, палитру жизни, где джазовая девчонка всю свою душу выкладывает микрофону как в конфессионале священнику, а прокуренный насквозь бар еще стоит только потому, что пианист импровизирует свои мысли по клавишам. Там было все, все было сказано и солисткой, и гитаристом, и пианистом, а Скульптор и Героиня просто слушали, замирая в экстазе.

Теплый октябрь снаружи, свет отражается в глазах девушек у барных стоек, и девушками этими можно наслаждаться только издалека, чтобы не портить их чудеса своим вмешательством. Через некоторое время начинается полномасштабный джем – барабанщик слушает гитариста, подстраивается, гитарист следит за саксофоном, который горланит дикие импровизации, саксофон же следит за миром, с закрытыми глазами настраиваясь на частоту вселенной. Саксофон входит сначала понемногу, нежно, стараясь никого не оскорбить своими нотами, затем все разгоняется, начинает брать низы и верхи, шлепая пальцами по клавишам клапанов сакса, туда и сюда, все на общем бите, все трясутся.

Скульптор внимательно следил за Героиней – за ее неловкой улыбкой, за ее наслаждением музыкой, за ее милым личиком и каждым жестом. Мир вокруг, как показалось Скульптору, так же представлял собой поэзию или же импровизацию небесного джазмена, а Героиня была там самой красивой нотой, а то и целым аккордом. Скульптор понял, что любовь реально существует. И, может быть, даже единственное, что существует.

В баре все тестировали разные мнения на их состоятельность, пытаясь выявить наиболее живучие, наиболее оптимальные для всех. За окном – тихие улицы, затопленные влагой, громкие стройки с матами прорабов. Пропускная бирка на руке от какого-то клуба – как пометка скота, как код заключенного, как соревнование между клубами – кто больше сделает пометок самого себя на других, умелое эксплуатирование глубинных инстинктов и никакого мошенничества. Женщины у барных стоек – как сгорающие купоны, еще немного, и они исчезнут, оставив волшебный шанс в прошлом чьих-то жизней.

В глазах завсегдатаев баров – похоть, на улице проявляют смысл старых песен через гитару, полицейские тут же караулят эти песни, миллион строф близлежащего бара, пока ночной город сияет неоном домов и яркостью автомобилей, а одинокая девочка в очках ждет кого-то на ночной трассе. Мертвые высотки посреди всех этих картин, альпийские травы рядом, а из трубы на горизонте медленно вырастает облако – великое приключение в неизвестном, скромное обаяние буржуазии улиц.

На автостраде замирает месиво автомобильной яркости, а клокотание шоссе становится почти родным. Эта стихийная гармонизация захватила Скульптора и Героиню целиком и они поддались. Мокрый снег, тихие поступи невольных пешеходов по влажной земле, созерцание полета снежинок-смертников по неизбежной траектории – мир осыпает теми драгоценностями, которые у него есть в закромах наверху.

Пока бандиты искали Скульптора, пока полиция гадала, что произошло в морге рядом с медицинским институтом, Скульптор и Героиня отсыпались друг на друге в теплой квартирке и планировали путешествие с друзьями Героини на берег реки.

Утром Скульптор как иной заправский джентльмен позапрошлого века проверяет новости за завтраком с газетой в руках – и газета эта теперь уже размером с табакерку, из которой непременно выскочит когда-нибудь чертик.

Грандиозные гроздья продуктов в главном продуктовом, новые новостройки, на выходе из метро старик играет на аккордеоне, это его грустная денежная история. Заправки со скучающими женами на передних сидениях, облака барашками собираются в отары туч, кофейни наливают латте из последних сил для заправки тружеников будней, очередной насекомый друг садится на стекло телефона и улетает, оставив молчаливое послание любви. Клочья желтых листьев – собеседники черепиц, каланчи печных труб и ослепляющая детей сварка строителей новых жилищ под ключ, пока рабочие вечных строек передвигают панели.

Солнце играется – то его нет и земля промерзает от ливней, то вдруг печет так, что многие прячутся под кепками. На берегу поколение поколений жжет старые угли на чужом костровище, поглощая замаринованное с вечера мясо, которое завхоз всея вечеринки готовил с любовью и мастерством. Когда стало совсем тихо, потому что все шумные компании широкой, только покрывающейся льдом реки исчезли, две милые уточки появились из-под прибрежных кустов, выплывая в своем супружеском вальсе. Солнце закончило свою дневную пробежку по тверди небесной и погрузилось в обогрев следующей части земного шара, а поколение доело последние, никому не нужные куски мяса и овощей, сделало все необходимые, приличествующие вечеру фотографии и было таково.

Облачное небо оплетает землю и только шорох линий мирового электричества портит гармонию тишины лесных троп. Кони пасутся на лугу, выбирая траву повкуснее, не замечая машины и громкие мотоциклы – пустота да и только. Город дышит по-своему, дышит тяжело и быстро, дышит в каждом идущем поезде метро, в каждом человеке и каждой сигарете, мелькающей между серыми телефонами. А пики сосен шумят вразнобой симфонией леса, изобретая собственный оркестр падающих иголок, пока в грязном городе детские реанимации мчат в сумерках, ярких из-за мигалок.

– Алкогольное дерево, будто рюмка, – показывает пальцем Героиня.

Дерево было похоже на руку, держащую невидимый бокал – четыре массивных ветви из толстого ствола. Тут даже не нужен бар за углом, во-первых, здесь и углов-то нет, во-вторых, лес – это лучший наркотик, проникающий сразу в мозг. Пока кто-то покупает страховку от клещей, помогая прокормиться семьям страховщиков, Героиня обнимала землю, зная, что если у них взаимная любовь с матерью-природой, то клещей она как-нибудь да избежит.

– Какие тут клещи? Осень на дворе, – смеялся Скульптор и падал на землю вслед за Героиней.

Он вдруг почувствовал безусловную благодарность за то, что просто крутится со всеми вместе на этом земном шарике в черной пустоте. В глазах смотрящего открывалась красота, а дорога появлялась под ногами идущего.

Однако у всего есть конец, и когда Скульптор вспомнил о такой вещи, как институт, а Героиня о такой вещи, как работа, все встало на свои места. Скульптор на прощание очень крепко обнял Героиню, поцеловал ее в лоб и исчез в дверном проеме.

Первым делом после долгого перерыва нужно было навестить Хирурга, и Скульптор отправился в его кабинет, все детали и картины которого после долгих разговоров в прошлом он знал наизусть.

– Ну и делов ты натворил, – сказал Хирург, когда увидел Скульптора.

– И вас это коснулось?

– Бардак в морге... А устроил я туда тебя под свою ответственность, – Хирург редко говорил таким недовольным тоном. – Потом еще какая-то мафия тебя по всему институту ищет. Не хочешь объясниться?

Скульптор проверил свою любовь и теперь безразлично ждал страшного суда.

– Нет, не хочу. Те, кто меня ищут, найдут, конечно...

– Мне просто интересно... чего же ты такого сделал? И что произошло в морге?

– Там были те же поиски. А насчет того, что я сделал... Я думаю, вам будет лучше этого не знать.

Хирург вздохнул, нахмурился и отвернулся к окну:

– Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.

Скульптор хотел сказать что-то еще, но просто кивнул и на прощание мысленно поблагодарил Хирурга за все, что тот для него сделал. Скульптор решил проведать свою комнату в общежитии, но по дороге туда у него на голове оказался мешок, а потом все потемнело.

Когда он очнулся, вокруг пахло сыростью и были слышны чьи-то тяжелые шаги. Кто-то снял мешок и Скульптор увидел заброшенный завод, тот самый, на который ветер задувал все это время осень.

– Знаешь меня?

– Нет, – Скульптор плюнул на землю, выражая недовольство. – Но могу догадаться.

– Я отец твоей старой знакомой.

Руки Скульптора были привязаны к спинке стула и все, что он мог делать, это спрашивать.

– Какой знакомой?

– Помнишь пентхаус?

Страшное воспоминание пронеслось в голове – Скульптор берет со стола нож и в августовскую ночь убивает несчастную богиню. Она полностью доверилась и пригласила к себе в гости в пентхаус в центре Города. Скульптор тогда только начал свыкаться с новой ролью творца. Ее iliac crest был неправилен, он словно говорил, что Скульптор имеет власть исправить эту волшебную скульптуру. Одна грудь была меньше другой, нос был слишком вздернут, а талия указывала на неразборчивое питание.

– Помню... – тихо ответил Скульптор.

– Это была моя дочь, – в голосе Отца появились оттенки мучений, слез и долгих поисков маньяка. – Я думал, что когда увижу тебя, то буду долго пытать... но сейчас у меня нет на это сил.

Двое друзей Отца справа и слева оглядывались по сторонам, не желая ни слышать, ни видеть слабости своего предводителя. С этими бандитами Отец прошел тяжелые времена в Городе, расширял свое влияние и смог построить самый крупный бизнес в этом районе страны. Однако все деньги, полученные честными и нечестными путями, не помогли обрести мир внутри. Когда жена ушла к другому, она оставила дочку. А теперь ее забрал этот злодей.

– Это мое искупление, – прошептал Скульптор.

– Еще нет, – Отец достал из-за спины пистолет и приставил ко лбу Скульптора. – Ты еще будешь страдать... Последние слова?

Скульптор припомнил гусеницы поездов в пригородах и стоящих на путях улыбающихся молодых краснолицых железнодорожников, поленницы диких поселков, ленивых рыбаков, мосты над парой речушек, грузы лесопилок, одиноко стоящие деревья, как на детских топографических картах, внимательные стада коров, отражения луны в чистых волнах и еще много всего, что было в жизни.

Скульптор вспомнил, как Друг рассказывал про экстаз от простого мирового чувствования той вселенской тайной мысли, которая пряталась за всем вокруг, витала и провозглашала, что все просто и чисто с начала времен, что все хорошо и никому не стоит напрягаться ради того или этого. Инженер добавлял, что стоит лишь открыться миру, тому самому вечно правильному механизму – все шестеренки на местах, все схвачено и просветлено, напрягаться не надо. Наслаждаться масштабом мировой тайны, наслаждаться любовью окружающего всего, наслаждаться простым прекрасным закатом на берегу теплой южной реки.

Камни впивались тогда в нежности ног, когда Скульптор с Другом и еще целой компанией проводили каждый день лета у реки, у костра, у битых стекол, у кустарников, у песка и горячих камней, у пустых банок и бутылок, взяв чью-то машину. За рулем сегодняшний гениальный водитель – ветер из окна рвется в лицо, развевая волосы, потряхивая краешек футболки, вея свободой. Водитель воинственно колошматит по приборной панели, двигает рычаг переключения скоростей туда и обратно, играет в гонки с быстрыми машинами на дороге, если нет машин полицейских. В этой скорости тысячи невинных насекомых гибнут на бампере, а они мчат, неистово и с громадной силой, заключенной в пальцах, сжимающих руль, в ногах, давящих на педали. И приехав на каменистый берег, посиживая перед историями, Скульптор просто отдыхал, птички вжикали в разные стороны и рассекали тягучий воздух напополам, толпы пьяных мужиков в одних трусах по обе стороны бегущей из бесконечности реки и шлепающие по мелководью дети. А река течет, ей плевать, плещется и отдыхает в бесконечном движении, она отливается блеском на безумных перекатах заточенных камней чистых волн, уносящих мусор, который тут же все и кидают.

– Я готов, – Скульптор закрыл глаза.

Раздался выстрел и он погрузился в темноту. Это даже было больше, чем темнота. Странное ощущение без ощущений, восприятие без восприятия, чистое бытие. Или небытие.

Вдруг из темноты начал проявляться капюшон Судьи:

– Вернулся?

– Куда? – не понял Скульптор.

– Туда, откуда пришел. В небытие.

– Меня убили?

– Как и ты убивал... Как тебе настоящая любовь?

Скульптор задумался:

– Это будто бы единственное, что есть из настоящего.

– Ты прав, в существовании есть только любовь. Из нее все состоит и все ею наполнено.

– А как же войны? Боль? Все страдания?

– Это тоже проявление любви спящего творца. Он даровал всем своим частичкам свободную волю... Высшее проявление его любви – это свобода делать все, что любые существа захотят.

Скульптор почесал несуществующую голову:

– Что теперь?

– Искупление.

Вдруг Скульптор увидел себя, совокупность невоплощенного духа, парящего в блаженной тьме всебытия. Уже отделенного от единства, но еще только выбирающего воплощение. Скульптор увидел другие совокупности духа, которые парили в темном и светлом блаженстве рядом. Они – его частицы, как и он их часть – готовятся к урокам их воплощения. Скульптор видел свою подготовку к этой чудесной жизни, видел подписание небесного контракта, видел, как метафизические подписи ставятся одесную и ошуюю. Скульптор видел, как был выбран этот путь, видел, как по доброй воле кто-то выбирает родиться тем или другим. А потом он был там, посреди коттеджа, посреди улицы, посреди морга, посреди роддома – все одновременно. Он шутил шутки с такими же душами, такими же осколками единства, которое, дабы испытать свою божественность на опыте, разделило себя и испустило в мир. И частички эти играют здесь в холериков и меланхоликов, в альф и омег, в ведущих и ведомых – все для священного опыта и смеха впоследствии.

Скульптор вдруг почувствовал благодарность родителям, несмотря на то, что они совсем не приложили рук к воспитанию своего ребенка.

– А может быть это и был их стиль воспитания? – спросил Судья. – Ты прощаешь их?

– Давно простил, – ответил Скульптор. – Мы ведь все одно и тоже.

Судья кивнул и исчез в темноте. Скульптор увидел впереди худощавого мужчину, державшего в руках шлем. Пилот озирался по сторонам, но вокруг была только тьма. Он разбился в свой день рождения на глазах у Инженера. Последний дюйм. Тот Пилот ему был как отец, за разговоры катал на своем самолетике, уважая собеседника, научив его всему, что знал, и полюбив его как родного сына.

– Что вы делаете здесь? – спросил Скульптор.

– Ох, всего лишь смотрю на все с высоты. Вы, должно быть, тот парень, о котором мне говорили. Мне нужно показать вам три скульптуры. Мы договорились, что я буду ждать вас здесь, – Пилот улыбнулся. – Ну, знаете, это больше дружеская договоренность. Мне за это не платят... Хотя не любая ли договоренность на самом деле дружеская?

– Какие скульптуры?

– Ваши, разумеется, – Пилот указал вдаль.

Скульптор прищурился и увидел, как из темноты вырывается бледный свет телесного оттенка. Это был чей-то iliac crest, рядом с ним еще один. Скульптор разглядел две талии, руки, чью-то грудь, а затем два голых тела целиком.

– Две первые ваши скульптуры, – сказал Пилот и надел шлем на голову Скульптору.

Шлем сделал картинку ярче, Скульптор сразу узнал двух этих девушек. Это были первые его жертвы, девушки, которых он соблазнил в двух разных клубах в два разных вечера конца июля. Он вспорол им бок, чтобы добраться до заветной кости. Скульптор поморщился, когда вспомнил это, и начал снова корить себя за слепую покорность Идее.

– Не надо, – предупредил Пилот. – Откройся этим ситуациям.

Скульптор заново прожил встречи в клубах и милый флирт, случайные объятия и настойчивые вопросы, обмены взглядами и беззвучные обещания. Он припомнил все фразы, устыдился всех своих мыслей, разочаровался в том, июльском себе. Скульптор постфактум тысячи раз извинялся перед двумя скульптурами после каждого неправильного, по его мнению, шага со своей стороны, но истории развивались с неизбежностью, фильм неумолимо шел к своей развязке.

– Я должен смотреть до конца?

– Увы, – ответил Пилот.

Скульптор наблюдал за каждым своим действием, видел, как играл на чувствах девушек и вел их к своей собственной цели. Когда нож касался нежной плоти, Скульптор оба раза жмурился, но веки будто бы были прозрачны и это чудовищное шоу продолжалось. Когда крики и стоны жертв стихли, а все руки были в крови, Пилот снял шлем с головы Скульптора и тот заплакал.

– Ну-ну, рано еще, – Пилот улыбнулся, – самое главное еще впереди. Плакать тут не из-за чего.

Пилот снова надел шлем на Скульптора и тот очутился в кромешной тьме. Это была самая черная чернота, самая темная темнота, которую Скульптор никогда до этого не видел.

– До встречи, – раздался удаляющийся голос Пилота позади. – Шлем можешь не возвращать. Я свое дело сделал.

Скульптор обернулся, позади ничего не было видно, повернулся вперед – тоже ничего. Через мгновение темноту рассекла молния изгиба голого женского тела и Скульптор увидел, что это была его последняя жертва, дочь Отца.

– Ты жива? – опасливо спросил Скульптор.

– Ты убил меня, – мягко ответила Жертва, – но не мою суть.

– Что мне сделать, чтобы все исправить? – Скульптор вспомнил, что Хирург что-то говорил про правильный выбор.

– Ты что-то сделал неправильно?

– Я... – Скульптор растерялся.

– ...Если ты будешь достаточно смел, – нежно перебила Жертва, – чтобы посмотреть на общую картину, то поймешь, что неправильного нигде нет. Все определяет место и время...

– ...А мораль? И законы? А совесть?

– ...Однако, – мягко продолжала Жертва, – есть кое-что другое. Есть выбор. Закон свободы воли. Если ты выбираешь быть убийцей, то убивать для тебя правильно.

– Я хотел быть творцом...

– Если ты выбираешь быть творцом, то убивать вряд ли будет правильным. Правильным будет создавать, а не уничтожать... Хотя ничего неправильного ты и не сделал. Мы договорились об этом.

– Мы?

– Да, еще до наших рождений.

– Зачем?

– Я попросила тебя об одолжении.

– Ты подстроила все это?

– Мы, – Жертва тихо усмехнулась. – Но не мы вдвоем... а мы все.

– Кто?

– Единицы единого, частички одного сна.

– Это очень странный сон.

Жертва улыбнулась:

– Ну, какой есть...

– Зачем все это?

– Я думаю, ты видел... Для опыта. Я хотела испытать опыт жертвы, ты хотел испытать опыт...

– Я хотел?

– Ты сейчас не вспомнишь... к сожалению. Об этом мы тоже договорились. Тебе еще нужно будет вернуться.

– Тогда что я делаю здесь?

Жертва пожала плечами:

– Часть договора. Те две несчастные девушки тоже. Они получили свой опыт и теперь идут наверх.

– Куда?

– К следующим, более возвышенным опытам. На этой земле они все сделали, что хотели. И я тоже. Спасибо тебе за это.

Скульптор опешил:

– А что же я?

– Это последний параграф нашего договора. Ты должен получить последний урок, – Жертва схватила шлем и с силой сдернула его с головы Скульптора.

Темнота сменилась ослепляющим светом. Скульптор зажмурился, закрыл глаза рукой и подождал, пока они привыкнут. Источником света был старый фонарь, который обычно Скульптор видел, спускаясь в подвал морга. Бирка на пальце ноги вызывала зуд, Скульптор сорвал ее и подскочил от осознания того, что лежит вместе со всеми трупами.

Он дотронулся до лба – отверстия от выстрела не было. Какого выстрела? Что произошло, он не помнил. Помнил только, что от Хирурга направился в свое общежитие, чтобы хорошенько подготовиться к завтрашним занятиям. Скульптор увидел, что вещи его были аккуратно сложены на одном из столов. Он достал телефон и позвонил Другу.

– Обедать пойдешь? – тут же спросил Друг.

– Обедать? Можно, – машинально ответил Скульптор, одеваясь и поднимаясь по старой лестнице к выходу.

– Ты больше так со мной не шути.

– В каком смысле?

– Эти твои страшные истории про убийства. Я ведь почти поверил.

Скульптор никак не мог вспомнить истории, которые рассказывал Другу.

– Больше не буду, – подыграл Скульптор. – В нашей забегаловке через полчаса.

– Заметано.

Друг на том далеком конце положил трубку, тут же позвонила Героиня.

– Ты завтра как учишься?

Скульптор постарался припомнить расписание на четверг:

– До трех.

– Тогда встречаемся в пять у меня, – игриво сказала Героиня. – Устроим чистый четверг.

– В каком смысле?

– Увидишь.

Скульптор перешел через оживленную дорогу и увидел на перекрестке бульдозер небольшого размера. Сидящий там мужчина со слишком молодыми глазами для такого старого лица призывно улыбался Скульптору. Увидев, что до зеленого света светофора бульдозеру еще долго, Скульптор подошел к двери кабины, а Бульдозерщик открыл маленькую форточку.

– Мне улыбаетесь? – спросил Скульптор – лицо этого мужчины было ему почему-то знакомо.

– А кому же еще? – Бульдозерщик закручивал себе папироску, пока еще был красный свет. – Желаю вам, юноша, большой любви.

– Она уже у меня есть, – улыбнулся Скульптор.

– Тогда, – Бульдозерщик спрятал папироску за ухом, – желаю ее сохранить.

Загорелся зеленый свет, Бульдозерщик лукаво подмигнул, махнул рукой и рычагом повел свою маленькую машину вперед. Скульптор поспешил уйти с проезжей части, но еще долго пытался вспомнить, где он видел этого странного мужика.

scherzo

После этого все всегда было хорошо. А может быть и всегда было. Люди терпят неудачу, стараясь предугадать раскрывающуюся реальность. Примерно в то время поколение поколений, высовываясь из окон такси, проливало слезы при виде пьяной красоты ночного города. Или же они смеялись, вспоминая весь происходящий вокруг бред – их импровизации посреди будней, складывание книг на спящих котов, встречи гостей из других городов и громкие толпы в торговых центрах. Этот непередаваемый аромат авантюр, витающий в каждом уголке вселенной – в то время, как и в любое другое, он точно был везде.

Они играли в покер или бильярд без глупых ставок, а потом потешались над алкоголиками в общественных местах. Или искали красоту в квартирах панков и в фотографиях высоченных домов. Или пародировали директора школы, забирали таблетки у друга из психушки, любовались рассветом, ломали духовки скейтбордами и барабанные установки брошенными во время дружеской борьбы нетрезвыми телами. Или сидели на коробках с пивом в большом багажнике, мчались по трассе, считая столбы и деревья. Или скупали всю курицу из магазинных морозилок, курили, залезая в ванну, чистили от снега машины всем скопом и развешивали везде гирлянды.

Или, например, печатали дурацкие книги, спали во всех местах, стреляли из полуавтомата по фонарям и читали дневники мертвых поэтов. Или взламывали терминалы стиральных машин для бесплатной стирки, держали самогон в предбаннике в ведрах, заказывали автобус для поездки на особняк, боксировали и пели песни на виду у полицейских. Или протягивали деньги через барную стойку до боли в мышцах, приводили в чувство нокаутированных друзей, надевали четыре футболки одну на другую, выбегали из горящего ресторана и смотрели на чудесный пожар.

Или покупали наркотики на экзамене, оказывались на стариковском сборе в библиотеке, падали из продуктовых тележек на парковках супермаркетов и чистили снег на крыше. Или тушили горящие урны кусками снега, на отходняках шли кататься на скейте, смотрели ночную разгрузку мусоровозов, играли с собаками в очках, работали лежа в больнице и скупали всю одежду. Или делали неудачные трюки в зоопарке, потом читали книжки на свежем воздухе с сигареткой рядом с телевизионщиками и тыкали пальцем в кровавый закат, забивая трубку.

Или слушали чистый джаз, оказываясь в полицейском участке, сжигали книги, смотрели немое кино с сопровождением профессионала на фортепиано и гуляли голышом по деревне. Или собирали дачную малину, пили невкусное пиво, шли по трассе в сторону морга, снюхивали горечь и играли после этого в теннис. Или жарили шашлыки возле бассейна, кричали на всю квартиру, пиная тысячи пар кроссовок, фотографировали табуны лошадей и кормили овец. Или ходили в походы по дремучим лесам и скалам, скупали весь табачный магазин, показывали карточные и сигаретные фокусы, готовили тысячи шарлоток, брили кота, расчесывались вилкой и декларировали стихи.

Или танцевали в хоккейной коробке, спаивали первокурсниц, пели гитарные песни на пляже, прокуривали подъезды насквозь и сжигали на плите кабачки. Или продавали незнакомцам самокрутки, гладили божьих коровок на руке, делали бонг из тыквы, записывали подкасты для радио и покупали громадные булки хлеба, которые приходилось нести вдвоем. Или приезжали в гости к теткам отцов племянников, валялись с девчонками на пышных подушках, арендовывали грандиозные викторианские особняки, шутили с евреями и работали операторами на постаментах.

Или лежали на снегу до обморожения, медитировали в барах, опустошенно просыпались в захолустье, испытывали опиатную тошноту в кальянной, играли в шахматы в кофейнях, праздновали масленицу на центральной площади и пили в дýше от души. Или любовались частными секторами с высоты птичьего полета, оккупировали бары, доказывали всем, что они не наркоманы, удивлялись зависающему над озером вертолету и считали деревенские поезда. Или оседлывали лошадей, встречали баранов, пили у костра с историями темных жизней, кидали самолетики из окон, гладили бродячих котов, доставали ледяные стаканы из морозилки и покупали тапки у проводников поезда.

Или пытались узнать запах любви, танцевали в разваливающихся лофтах с откалывающейся плиткой, учили рестораны готовить харчо, искали деньги в трусах и маскировали виски в кофе. Или брали еще по одной, достигая трех промилле, фотографировались в зеркале в снегу, объедались после тренировки в спортзале, бросали лифчики, пили пиво на скорость, а оставшиеся банки ставили в сугроб.

Вокруг разливалась жизнь, благодатные ее реки впадали в широкий океан, делящийся со всеми живительной влагой. И когда друзья или подруги кричали что-то сквозь блаженную толпу, а кто-то не мог расслышать, ничего от этого не рушилось. Поколение поколений познавало само себя. Что бы они ни делали, что бы они ни не делали, все было хорошо и всегда будет.

Прямо сейчас отдаленный собачий лай отсылает к подземельям прошлого, где копошатся могильщики, усердно упаковывающие пепел воспоминаний в урны для праха – такая вот звуковая реминисценция увиденной когда-то красоты. И если кто-то вдруг не заметил, что сегодня еще жив, что солнце все еще подмигивает между облаков или что небеса плачут от счастья – кому-то стоит об этом напомнить.