Артур Владимирович

Пришедший без панели

Глава 1. Столб

Спор шёл одиннадцать минут, и Кудзё Наоки проиграл его на второй.

Стену, - сказал Рэн. - Ты построил стену. В подземелье. Пока лич произносил монолог.Сработало же.Сработало, потому что Дайки выбросил девятнадцать. - Рэн шёл спиной вперёд, чтобы показывать обеими руками, кроссовки шлёпали по мокрому асфальту. Осень вымыла парк ещё днём и оставила всё блестящим - так блестит только то, что успело остыть. - Ты не дрался. Ты занимался кладкой.Лич сдох.Лич сдох от стыда.Дайки молчал. Дайки вообще говорил в основном молчанием. Он шёл между ними, руки в карманах куртки, подбородок опущен, и каждые несколько шагов проверял время на телефоне, потому что они опаздывали на девять минут, а угловой столик в кофейне никто не бронировал, и по этому поводу у Дайки имелось мнение.

Наоки поправил очки. Дужка расшаталась ещё летом. Он всё собирался её починить и вместо этого подталкивал оправу костяшкой пальца - раз сорок в день, четыре месяца подряд.

Знаешь, в чём твоя проблема, - сказал Рэн.Сейчас узнаю.Ты играешь в любую игру как на работе. Кубомир, Кости Судьбы - без разницы. Нормальные люди видят дракона и думают про лут. Ты видишь дракона и думаешь про высоту потолка.Это не проблема. Это способ пережить дракона.Драконов не переживают, Нао. В этом весь смысл драконов.Вдоль аллеи начали загораться фонари - один за другим, каждый с задержкой в пару секунд, будто кто-то шёл по дорожке и зажигал их руками. Дубы сбрасывали на них воду с большой высоты и без предупреждения. Где-то за деревьями прошла электричка, и звук дошёл поздно и неправильно, растянутым.

Наоки запомнит всё это. Не спор - спор был обычный, они его повторяли раз шестой или седьмой, - а фонари, запах мокрой листвы и Рэна, идущего задом наперёд с раскинутыми руками и открытым ртом, на середине слова.

Потому что именно в этот момент опустился свет.

Это был не луч. У луча есть источник, можно поднять голову и найти его. Это был столб - белый, вертикальный и уже стоящий, так стоит стена, когда разворачиваешься в темноте и упираешься в неё лицом. Он стоял на дорожке. Он стоял на всех троих.

Не было жара. Не было и звука, но у Наоки так заложило уши, что он это почувствовал на вкус.

А потом он падал. Не вниз. Врозь. Какой-то шов внутри, о существовании которого он не подозревал, разошёлся, и сквозь него потянуло холодом, и последнее, что он увидел, - лицо Рэна в двух метрах, которое отдалялось, отдалялось, становилось маленьким, становилось ничем; и собственную протянутую руку, которой некуда было тянуться, потому что расстояния внезапно не стало вовсе.

Он очнулся, потому что под ребро упирался камень.

Вот и вся причина. Не слава, не предназначение, не голос с небес. Булыжник размером с кулак, ровно под тем боком, которому и так было хуже всех.

Он скатился с него и его вырвало.

Это длилось дольше, чем требовалось. Когда закончилось, он остался стоять на четвереньках с открытым ртом, и смотрел на землю между ладонями, и пытался понять, на что смотрит.

Трава. Короткая, жёсткая, с синевой. Серый камень, выходящий из неё полками. Склон - достаточно крутой, чтобы тело, пока он был без сознания, само выбрало направление и протащило его пару метров вниз.

Очки остались на лице. Поцарапанные, одна дужка отогнута под углом, которого раньше не было, - но на лице. Позже он будет думать об этом и решит, что это самая большая удача в его жизни, крупнее самого выживания. Потому что в этом мире линзу не скрафтишь.

Рэн, - сказал он.Голос вышел неправильный. Тонкий. Воздух забрал его и ничего не вернул: ни эха, ни стен.

Дайки.Ничего.

Он поднялся. Поднялся медленно, потому что у ног было своё мнение, а когда встал - обернулся кругом один раз, потом второй, быстрее, а потом уже просто вертелся и не мог остановиться.

Горный склон. Выше - голая скала, уходящая в облако. Ниже - длинная осыпь, а за ней кромка леса, тёмно-зелёного, плотно набитого хвоей, сползающего в долину, дна которой не видно. Ни тропы. Ни фонаря. Ни асфальта. Ни звука электрички, ни звука дороги, ни звука вообще ничего, кроме ветра, идущего по камню, - а этот звук за всю историю мира ни разу не означал ничего хорошего для человека, который остался один.

И солнце стояло над гребнем ладони на две.

Так. Ладно. Ладно-ладно-ладно.

Он сел на осыпь, потому что стоять перестало быть вариантом, упёрся лбом в колени и начал дышать. Считал вдохи. Сбился на четвёртом. Начал сначала.

Где-то на двадцатом он заметил сетку.

Она была там всё это время. Именно это его потом и добьёт - когда появится место, чтобы его такие вещи добивали: сетка висела перед глазами с той секунды, как он их открыл, а мозг отнёс её к разряду мушек и переключился на «меня тошнит».

Девять ячеек в ряд, четыре ряда вниз, в нижней трети поля зрения, на расстоянии, которое глаза отказывались измерять. Бледная, как дыхание на стекле. Он поворачивал голову - она оставалась. Он закрывал глаза - она оставалась, только тусклее.

Над ней, слева, короткая шкала. Сегментами. Полная или почти.

Он знал эту шкалу. Он смотрел на неё шестьсот часов за три года - на мониторе, у себя в комнате, с пакетом рисовых крекеров на столе.

Нет, - сказал он вслух, обращаясь к горе.Гора от комментариев воздержалась.

Он задрал рукав и посмотрел на предплечье. Потом на воздух над ним. Потом просто в никуда - и подумал очень отчётливо: здесь должно быть имя. Класс. Уровень.

Потому что он читал достаточно таких историй. Все читали. Тебя забирают, ты приходишь в себя, открывается окно и сообщает, кто ты теперь. Мечник. Первый уровень. Сила четыре. Есть цифры, и цифры - это обещание. Цифры говорят: всем этим кто-то управляет, и кто-то уже решил, для чего ты нужен.

Цифр не было.

Была сетка с тридцатью шестью пустыми квадратами и полоска голода - и это всё, что вселенная сочла нужным сообщить ему о нём самом.

Я система хранения, - сказал он.Засмеялся. Вышло плохо, и он замолчал.

Солнце стояло над гребнем на одну ладонь, когда он заставил себя двигаться.

Он перебрал все полезные мысли, потом бесполезные, потом бесполезные ещё раз - и ни одна не дала ничего, кроме головной боли. Поэтому он вернулся к единственному способу думать, которому доверял. К тому самому, за который Рэн два года звал его каменщиком.

Какая высота потолка.

Не «где я». Не «что произошло». И не «живы ли они» - эту дверь он чувствовал затылком: она стояла открытой, и оттуда тянуло холодом, и он закрыл её, сознательно, обеими руками.

Только: через час станет темно, а ты снаружи.

В Кубомире первая ночь убивала того, кто вёл себя как идиот. У тебя есть время до сумерек, чтобы оказаться внутри чего-нибудь. Это «что-нибудь» не обязано быть хорошим. Оно обязано быть закрытым.

Он посмотрел на склон. Трава, тонкий слой почвы, полка голого камня метрах в двадцати выше, где гора отступала сама от себя.

Потом опустился на колени, положил обе ладони на землю и начал копать.

Это было тупо. Он понимал, что тупо, прямо во время процесса. Ни лопаты, ни инструмента - восемь пальцев, два больших и школьная куртка, а почва здесь была плотная, вся в нитках корней и мелких злых камешках, которые немедленно полезли под ногти.

Он копал. Выцарапал ямку размером с обеденную тарелку, ушёл вглубь сантиметра на четыре, кончики пальцев начали гореть, и он продолжал, потому что альтернативой было сидеть на горе и быть человеком, с которым что-то происходит.

Примерно на минуте что-то изменилось.

Земля под ладонями перестала вести себя как земля.

Он почувствовал, как она отпустила - разом, так отходит зуб, когда наконец выходит: внутренняя уступка, без боли, без хруста. Участок, который он ковырял, - куда больший, чем сама ямка, - сам нарисовал себе границы. Он смотрел, как в грунте проступают линии, будто иней растёт: прямые, идеально прямые, под прямыми углами.

Потом всё это отщёлкнулось с коротким чистым звуком. Почти звоном. Что-то ударили один раз и ушли, оставив звенеть.

И его не стало.

Наоки провалился лицом вперёд в оставшуюся дыру. Кубическую дыру, метр на метр, стенки плоские и гладкие, как залитый бетон, срез земли, корней и камня - как разрезанный торт.

В сетке первая ячейка перестала быть пустой. В ней что-то лежало. Коричневое, без текстуры, с гранями слишком чистыми, чтобы быть честными, а в углу ячейки - мелкая белая единица.

Наоки лежал в яме, которую выкопал руками, сердце колотилось, как птица в коробке, и он смотрел вверх, на небо неправильного цвета, и начал смеяться, и в этот раз остановиться не смог, и где-то на середине смех перешёл во что-то другое, и он был рад, что этого никто не слышал.

Шестьдесят секунд, подумал он, когда снова смог думать. Шестьдесят секунд на один блок земли. В игре это клик.

Он вытер лицо грязным рукавом.

Значит, это версия, где всё по-настоящему. А в версии, где всё по-настоящему, всё чего-то стоит.

Он выбрался на край ямы, посмотрел на склон и посчитал то, что продержит его живым следующие четверо суток.

Двадцать метров до каменной полки. Убежище три куба в ширину, три вглубь, один в высоту. Это девять блоков земли вынуть из склона, минимум, плюс то, чем он запечатает за собой вход.

Девять минут на копку, если гора продолжит быть щедрой.

Пять минут на установку каждого блока - если он правильно помнил остальное. А он боялся, что помнил правильно.

Солнце коснулось гребня.

Он уже лез вверх.

Он успел вынуть семь блоков, прежде чем свет ушёл.

Семь. Он отсчитывал их в сетку, смотрел, как ползёт белая цифра, семь раз чувствовал ту странную безболезненную уступку и перестал вздрагивать примерно на четвёртой. Руки почернели до запястий. Два ногтя треснули. Полоска голода потеряла сегмент, и он отстранённо отметил, что желудок из места превратился в тему.

Ниша в полке ушла на два куба вглубь и один в ширину. Лечь нельзя. Сидеть, подтянув колени, спиной к резаному камню - можно.

Он тянулся за восьмым блоком, когда снизу, от кромки леса, поднялся звук.

Это был не вой. С воем он бы знал, что делать: вой - это животное, а животные - решённая задача, животное либо боится тебя, либо нет. Это было долгое скребущее протаскивание, потом пауза, потом то же самое, чуть ближе. С ритмом.

С ритмом.

Наоки замер с рукой в земле.

Там, внизу, за осыпью, у чёрной черты, где начинались ели, что-то поднималось по склону. Он этого не видел. Он видел, где этого нет: место среди веток, куда ложились последние остатки света - а потом, по линии, переставали ложиться.

И оно шло на двух ногах.

На двух, подумал он с невероятным спокойствием, которое больше в жизни к нему не вернётся. Это не волк. Это форма человека. Это форма человека, которая поднимается в темноте по склону и делает горлом вот такой звук.

Перед ним висела сетка. Семь ячеек с землёй.

Пять минут на установку одного блока.

Он посмотрел на проём в камне - метр на метр, открытый горе настежь.

Потом на небо, где последняя красная полоса закрывалась, как глаз.

Пять минут, подумал он. Пусть оно ползёт медленно. Пожалуйста.

Глава 2. Три на три

Позже он поймёт, что интерфейс не был жестоким. Он был просто честным - как весы, как секундомер, как любая вещь, которой всё равно, кто на неё смотрит.

Он выбрал первую ячейку. Сетка отозвалась: блок в ней слабо подсветился по контуру.

Потом он указал на проём - не рукой, а чем-то, что находилось за рукой, тем же самым усилием, каким в темноте нащупываешь выключатель, зная, где он.

В метровом прямоугольнике входа проступил призрак куба.

Полупрозрачный. Едва видимый, если смотреть в упор, и заметный краем глаза - как всё в этом мире, что имело значение. А в углу зрения появились цифры и начали убывать.

05:00

04:59

04:58

Хорошо, - прошептал Наоки. - Хорошо. Мы просто постоим.Куб начал заполняться.

Не сверху вниз и не снизу вверх. Он набирался - точками, мелкими квадратными зёрнами коричневого, возникающими внутри объёма в случайных местах, всё гуще, как проявляется старая фотография. Красиво. Он бы сказал, что красиво, если бы у него была на это свободная часть головы.

Свободной части не было. Вся она была занята звуком снизу.

Скрежет. Пауза. Скрежет.

Он был ближе. Настолько ближе, что Наоки теперь различал в нём составные части: сначала тяжёлое волочение чего-то по камню, потом короткий влажный вдох, будто у существа что-то не в порядке с горлом и оно вынуждено перезапускать дыхание после каждого шага.

03:12

Держать блок оказалось не как держать. Это было как считать в уме и одновременно поддерживать разговор: чуть отвлёкся - и цифра пропала. Не мышца. Внимание.

02:40

Осыпь под склоном заговорила: несколько камней сорвались и покатились, и покатились дальше, чем должны были от одного шага.

Наоки закрыл глаза. Так было легче удерживать - и невыносимее слушать.

01:55

Оно на осыпи. Осыпь - это сорок метров. Оно идёт медленно. Если оно идёт медленно, я успеваю.

01:20

А если оно идёт медленно, потому что вынюхивает?

И вот на этой мысли - не на звуке, не на камне, а на собственной мысли, - он и потерял его.

Куб исчез. Мгновенно, без вспышки, как выключенный экран. Цифры пропали. В первой ячейке сетки блок земли лежал на месте, нетронутый, целый, издевательски целый.

Нет, - сказал Наоки. - Нет-нет-нет-нет...Он тыкал в ячейку, в проём, в воздух. Ничего.

Внизу скрежет прекратился.

Наоки замер.

Тишина была хуже. В тишине оно могло быть где угодно: стоять на месте, идти быстрее, находиться в трёх метрах и смотреть на него из темноты, где всё, что он видел, - это места, куда не ложился свет, а света уже не было вовсе.

Он сел на пятки в собственной норе, лицом к открытому проёму, и заставил себя дышать в четыре счёта, потому что это единственное, что он помнил из всего, что когда-либо читал про панику.

Ты не успеешь построить дверь, если будешь бояться двери.

Он выбрал ячейку заново.

05:00

В этот раз он не слушал. Точнее - слушал, но убрал звук туда же, куда убрал вопрос о Рэне и Дайки: за дверь, обеими руками, плотно.

Он смотрел, как набирается куб.

Считал зёрна. Придумал себе задачу: угадать, какая четверть объёма заполнится следующей. Проигрывал самому себе. Снова угадывал.

02:00

Что-то ткнулось в осыпь прямо под полкой. Не шаг. Прикосновение - будто чем-то провели по камню, пробуя.

00:44

Куб был почти сплошным. Сквозь него ещё виднелось небо - как через грязное стекло.

00:10

Наоки видел, как заполняется последняя прореха - маленькая, размером с монету, в верхнем левом углу.

00:00

Звук был другой, чем при добыче. Не звон. Глухой мягкий удар, будто мешок с песком поставили на пол.

Куб земли встал в проём и запечатал его.

Стало абсолютно темно.

Он никогда прежде не был в настоящей темноте.

Городской ребёнок думает, что знает, что такое темнота: выключенный свет, ночь без луны, тоннель. Всё это - темнота с примесью. Всегда есть щель под дверью, всегда есть индикатор зарядки, всегда есть небо, которое чуть светлее домов.

Здесь не было ничего. Он поднёс ладонь к лицу, коснулся носа и не увидел ни руки, ни пальца.

Осталось три вещи: холод камня в спину, боль в разбитых костяшках и сетка.

Сетка светилась. Слабее, чем ей полагалось бы, но она была - шесть ячеек с землёй, полоска голода на два деления ниже полной. В абсолютной черноте эта бледная решётка стала единственным доказательством, что у мира есть хоть какая-то структура.

Он смотрел на неё и думал: это интерфейс. Он не должен светиться. Он вообще не свет. Я вижу его чем-то другим.

И следом: а если я перестану видеть и его?

Снаружи что-то ударило в блок.

Не сильно. Проверяюще - так стучат в дверь костяшкой, если не уверены, что дома кто-то есть.

Наоки вжался в камень.

Второй удар. Потом третий, и вдруг - быстрая яростная серия, десяток ударов подряд, и в них уже не было ни проверки, ни ритма. Он слышал, как что-то скребёт по грани куба, соскальзывает, снова цепляется. Слышал влажный вдох с той стороны, в тридцати сантиметрах от собственного лица.

Блок не сдвинулся.

Не дрогнул. Не осыпался по краю. Куб земли, который в игре ломается кулаком за пару секунд, стоял в скале так, будто был там всегда и переживёт саму скалу.

Удары продолжались долго. Потом стали реже. Потом остался только скрежет, потом одно последнее тяжёлое протаскивание в сторону - и всё.

Наоки не поверил тишине. Он просидел неподвижно ещё, наверное, час, прежде чем позволил себе сползти по стене и вытянуть ноги настолько, насколько позволяли два куба пространства.

Потом он стал ждать утра, и вот тогда стало по-настоящему плохо.

Потому что в темноте, где нечего делать, дверь открывается сама.

Он держал её весь день. Он занимал себя землёй, цифрами, склоном, потолком. А теперь занимать было нечем, и мысль вошла спокойно, как хозяин.

Рэн шёл спиной вперёд.

Он видел это с невыносимой чёткостью: раскинутые руки, открытый рот, «драконов не переживают, Нао», а потом белый столб - и Рэн был в нём. Оба были в нём.

Значит, они здесь.

Или: значит, они были там, где столб их взял, и больше нигде.

Он думал об этом с той же методичностью, с которой считал блоки, потому что другого способа думать у него не было. Если бы столб их убил, зачем перемещать его? Если бы столб их убил, он бы тоже умер. Он не умер. Следовательно, столб не убивает. Следовательно, они где-то.

Логика была безупречна и не грела вообще ничем.

Он вспомнил кофейню. Угловой столик, о котором у Дайки было мнение. Липкую клеёнку. Пластиковый стаканчик, куда они ссыпали кубики, потому что настоящую башенку для бросков никто так и не купил. Как Дайки всегда молча пододвигал Наоки лист с картой, потому что рисовал карты Наоки, а Дайки считал это ниже своего достоинства и при этом никогда не начинал ход, не посмотрев на карту.

Он сидел в дыре внутри горы и очень тихо, чтобы не услышало то, что снаружи, плакал - минут пять, а потом перестал, потому что от этого хотелось пить, а воды у него не было.

Ладно, подумал он. Ладно. Завтра.

Голод перестал быть темой и стал местом. Тупая тянущая боль под рёбрами, слева, будто там что-то сжали в кулаке и держат.

Он уснул, сам не заметив как, и проснулся от того, что замёрз так, что стучали зубы.

Свет он определил не глазами.

Просто в какой-то момент понял, что различает грань между стеной и полом. Потом - собственное колено. Значит, откуда-то сочилось: сквозь щели между кубом и неровным камнем проёма, тонкие волосяные линии серого.

Он поднял руки к блоку, который вчера потратил пять минут на то, чтобы поставить, и понял, во что вляпался.

Чтобы выйти, надо его сломать.

Блок земли. Голыми руками. Одна минута.

Отлично, - сказал он в темноту. Голос сел от холода. - Я построил себе замок без ключа. Гениально, Кудзё. Просто гениально.Он копал. Ощущение было странное: земля отдалась легко, куб отщёлкнулся с тем же чистым звоном, что и вчера, и лёг в сетку седьмым, - и в лицо ударил серый утренний свет, такой резкий, что глаза заслезились.

Он вылез на карачках и лежал на каменной полке, как выброшенная на берег рыба, и дышал холодным воздухом, и это было лучшее, что случалось с ним за всю жизнь.

Мир никуда не делся.

Осыпь. Ель на елях. Долина, которую утром было видно чуть дальше - тумана прибавилось, но и высоты, откуда смотреть, тоже.

Он поднялся, придерживаясь за камень, и посмотрел на следы.

Они были. На полке, у самого проёма: широкие борозды в лишайнике, будто по нему провели чем-то с когтями, но не звериными - слишком длинными, слишком прямыми. И запах. Слабый, но узнаваемый - так пахнет вода в вазе, где неделю простояли цветы.

Наоки очень медленно повернулся и посмотрел вниз по склону.

И тогда он увидел дым.

Не один столб. Четыре, может, пять - далеко, в глубине долины, за первой грядой леса, тонкие и почти вертикальные в безветренном утре.

Печные трубы.

Люди.

Наоки Кудзё стоял на каменной полке в разодранной школьной куртке, с чёрными руками и семью блоками земли в невидимом инвентаре, смотрел на дым и впервые с момента падения почувствовал не страх, а кое-что похуже.

Надежду.

Глава 3. Достижение

К полудню он выяснил три вещи, и каждая обошлась дороже, чем должна была.

Первая: до дыма было не «полдня». До дыма было столько, что глазу мешала кривизна долины, и любая попытка идти напрямик заканчивалась обрывом, буреломом или осыпью, которая начинала ехать под ногой, как только он на неё ступал.

Вторая: вода в этом мире существует, и он нашёл её через два часа спуска - ручей в расщелине, шириной в шаг, ледяной до боли в зубах. Он пил, пока не заломило лоб, потом умылся, потом посмотрел на своё отражение в тёмной воде и решил больше на него не смотреть.

Третья: полоска голода - это не полоска.

Она опустела больше чем наполовину, и то, что происходило под рёбрами, уже не было болью в обычном смысле. Это было как холод, только внутри и с направлением. Оно тянуло. Оно делало руки хуже: он заметил, что дважды промахнулся мимо камня, за который собирался ухватиться.

Так люди и умирают, подумал он с неприятной ясностью. Не от чудовища. От того, что стало на восемь процентов хуже хвататься.

Он сел на валун у ручья и открыл сетку.

Семь блоков земли. Всё.

Ладно, - сказал он. - Инвентаризация. Что мне нужно.Он произнёс это вслух и разговаривал с собой всю дорогу, и это его не смущало. Голос был единственной вещью в долине, которая ему подчинялась.

Мне нужна еда. Чтобы была еда, нужно её добыть. Чтобы добыть, нужен инструмент. Чтобы был инструмент, нужен верстак. Чтобы был верстак...Он замолчал.

В Кубомире верстак делался из четырёх досок. Доски - из бревна. Бревно - из дерева, кулаком, три минуты. Он стоял в хвойном лесу, вокруг были сотни деревьев, и он мог начать прямо сейчас.

Но верстак не появился в интерфейсе. Он проверил трижды. Сетка была сеткой: тридцать шесть ячеек и ничего больше. Никакого меню крафта. Никакой вкладки.

То есть я тебя ещё не заслужил, - сказал Наоки воздуху.Он подумал ещё немного. Потом посмотрел на выход скальной породы над ручьём - серый, сухой, с трещинами.

В игре первое, что ты делаешь, - дерево. Но я уже добывал землю, и верстак не открылся. Значит, дело не в количестве. Значит, дело в типе.

Он подошёл к скале, выбрал участок поглаже, поплевал на ладони - жест абсолютно бесполезный, но человеческий, - и ударил.

Костяшки взорвались болью.

А-а-а, чёрт... - Он затряс рукой, согнулся, зашипел сквозь зубы. - Ладно. Ладно, понял. Не бить. Скрести.Он стал скрести.

Это заняло пять минут, и это были худшие пять минут с момента падения. Земля отдавалась легко, потому что земля - это рыхлое. Камень не отдавался никак. Он не поддавался, он не замечал. Наоки тёр, царапал, давил, снова тёр; кожа с костяшек сошла на второй минуте, и дальше он работал уже по мясу, и кровь шла в трещины и делала камень скользким.

Он думал о том, что человек, который построил стену вместо драки с личем, сейчас царапает гору.

Он думал, что Рэн был бы в восторге.

На пятой минуте камень нарисовал грани.

Тот же иней, те же прямые углы - и звон, только выше и чище, чем у земли, будто ударили по бокалу. Куб серого камня отщёлкнулся от скалы и исчез в восьмой ячейке.

А потом мир мигнул.

Прямо в центре зрения развернулось окно. Не сетка - настоящее окно, с рамкой, и внутри него было написано на языке, который Наоки не знал и понял мгновенно, всей головой сразу, как понимаешь дорожный знак:

ДОСТИЖЕНИЕ: ПЕРВАЯ ДОБЫЧАМатерия признаёт руку.Открыто: ВЕРСТАК

Окно висело три секунды и растаяло.

В сетке, ниже тридцати шести ячеек, появилась вторая, маленькая: квадрат три на три.

Наоки Кудзё стоял на коленях перед скалой, с содранными до крови кулаками, и смотрел на пустой квадрат три на три, и на его лице было выражение, которое очень удивило бы Рэна.

Так, - сказал он тихо. - Так-так-так. Ну привет.Дерево заняло три минуты и почти не потребовало крови.

Он выбрал ель потоньше, обхватил ствол руками - и, если бы кто-то смотрел с той стороны ручья, увидел бы подростка в разорванной куртке, который стоит, обнимая дерево, и упирается лбом в кору, ничего при этом не делая.

Наоки был очень рад, что никто не смотрел.

Ствол отдался на третьей минуте. Из него вышел куб - светло-бежевый, однотонный, без единого годового кольца, - а сама ель осталась стоять, только теперь у неё в метре над землёй отсутствовал ровно метр себя. Крона висела в воздухе на пустоте, и Наоки уставился на это с открытым ртом.

Ну конечно, - сказал он. - Конечно, в игре тоже так. Просто в игре это не выглядит как... это.Дерево не упало ни через минуту, ни через пять.

Он отвернулся первым.

Крафт оказался тем, чего он не ожидал: неподвижностью.

Он сел, скрестив ноги, спиной к валуну, положил руки на колени и открыл квадрат три на три. Внутри лежала логика, которую он знал наизусть - как таблицу умножения, как дорогу до школы.

Бревно в любую ячейку - четыре доски. Полторы минуты, и в сетке появился стак досок, светлых, с гранями слишком чистыми, чтобы быть честными.

Две доски вертикально - четыре палки. Минута.

А потом самое главное. Три доски в верхнем ряду. Две палки под средней. Кирка.

10:00

Десять минут, - сказал Наоки. - За деревянную кирку. Которая сломается через шестьдесят ударов.Он не двигался десять минут.

Это выяснилось сразу: стоило ему в задумчивости почесать нос, и таймер сбросился на полные десять. Крафт требовал не концентрации, как установка блока, а именно тела - тело должно было замолчать целиком.

Он сидел, положив ободранные руки ладонями вверх, потому что так они меньше болели, и смотрел на воду, и слушал лес, и когда в сетке наконец появился инструмент, у него затекло всё, что могло затечь.

Кирка была на ощупь неправильная. Слишком лёгкая. Слишком гладкая - ни заусенца, ни волокна, будто её не сделали, а напечатали. Рукоять села в ладонь так, словно ладонь под неё и вытачивали.

Наоки посмотрел на скалу и ударил по ней киркой.

Камень отдался через две минуты, а не через пять, и без крови.

Он сел прямо там, где стоял, и минуту просто дышал.

Зайца он поймал не потому, что стал охотником, а потому, что перестал быть человеком, который считает такие вещи невозможными.

Он видел его дважды у ручья - серо-бурого, крупного, непугливого настолько, что это само по себе говорило о том, как редко тут ходят люди. И на второй раз Наоки уже думал не «заяц», а «яма».

Он выбрал место у тропки в траве, где зверь ходил к воде, и вынул из земли один куб. Одна минута - и в грунте появился идеальный колодец глубиной в метр, с гладкими стенами, по которым не выберешься. Сверху он положил еловый лапник.

Потом отошёл и стал ждать, и ненавидел себя примерно двадцать минут, а потом услышал глухой стук и возню.

То, что было дальше, он не будет вспоминать по своей воле. Он спустился в яму, потому что вылезти оттуда заяц не мог, и ему пришлось всё сделать руками и камнем, и это заняло дольше, чем должно было, и он потом долго сидел на краю ямы, и его снова рвало, хотя рвать было нечем.

Интерфейс не спросил, как он себя чувствует.

Тушка легла в ячейку и стала сырым мясом, и в углу появилась цифра, и всё.

Ел он сырым, потому что печи не было, а огонь развести было нечем. На вкус это было... не как мясо. Не как что-либо. Плотное, безвкусное, сытное - как еда, которую кто-то описал по инструкции, ни разу не попробовав. Три куска, и полоска голода поднялась на четыре сегмента, и тянущий холод под рёбрами отпустил.

И раны на костяшках затянулись. Не зажили - просто перестали кровить и стали розовыми, будто им три дня, а не три часа.

Наоки посмотрел на свои руки. Потом на кусок мяса.

Так, - сказал он. - Вот это надо запомнить.К убежищу он вернулся в сумерках, поднявшись по осыпи с полным инвентарём: двенадцать камня, восемь земли, стак досок, палки, кирка, мясо. Он шёл и думал о том, что завтра надо будет расширить нишу, поставить внутри верстак, а на третий день - двигаться к дыму, но идти к людям с пустыми руками нельзя, значит, нужно...

Он остановился.

Блок, которым он утром закрыл... нет. Блок, который он утром вынул, чтобы выбраться, лежал у него в инвентаре. Проём был открыт - он сам его открыл.

Дело было не в проёме.

Дело было в лапнике.

Он оставил его у входа, накиданным, чтобы понять по утру, много ли ветра ночью. Ветра не было.

Лапник лежал двумя аккуратными пучками, сдвинутый в стороны, будто кто-то раздвинул его, чтобы пройти, и не потрудился вернуть на место.

А в мягкой земле между ними, там, где вчера была только его собственная возня, отпечатался след.

Сапог.

Наоки медленно опустил руку к поясу, где ничего не было, потом сообразил и вытащил из сетки кирку - вытащил из воздуха, потому что иначе он теперь ничего доставать не умел, - и сжал её обеими руками.

И из темноты его норы, из глубины двух кубов, которые он выкопал собственными пальцами, раздался голос.

Спокойный, взрослый, чуть охрипший. И Наоки понял каждое слово, хотя не знал этого языка.

Не бей, парень. Я сижу. Видишь? Сижу.Пауза.

Ты мне лучше вот что скажи. Кто тебе вырезал камень так ровно?[ИНТЕРЛЮДИЯ. ХРАМ ПЕРВОГО СЛОВА]

Сайто Дайки стоял на белом круге и не шевелился, потому что ему сказали не шевелиться, а он был не тот человек, который спорит с людьми, чьих правил ещё не выучил.

Круг был из чего-то, похожего на мрамор, с прожилками, которые светились изнутри слабым золотом. Вокруг стояли одиннадцать человек в серых балахонах, и все одиннадцать смотрели не на него, а чуть выше и левее его плеча.

Туда, где висела панель.

Он видел её со своей стороны: аккуратное окно с рамкой, и в нём строчки.

САЙТО ДАЙКИКласс: ЖРЕЦУровень: 1 СИЛ 6 · ЛОВ 7 · ТЕЛ 8 · ИНТ 14 · МДР 17 · ХАР 12

Он не знал, много это или мало. Он знал только, что когда цифра МДР проявилась, у самого старого из одиннадцати дрогнула рука.

Мудрость семнадцать, - сказал старик. Голос у него был как сухой лист. - На первом уровне.По залу прошёл звук, который Дайки не смог классифицировать: не вздох, не шёпот. Что-то среднее.

Призванный, - сказал старик и медленно, тяжело опустился на одно колено. За ним - все остальные, волной, шурша серым по камню. - Ты пришёл на зов Валдрена. Мы ждали тебя четыре года.Дайки стоял на белом круге в кроссовках и школьной куртке, и в голове у него было очень тихо и очень быстро одновременно.

Четыре года. Значит, они готовились. Значит, у них есть цель, и цель у них не «спасти хорошего мальчика».

Они говорят «тебя». Единственное число.

Он открыл рот, чтобы сказать: со мной было двое. Найдите их.

И не сказал.

Он потом будет объяснять себе это тысячу раз и придумает много хороших объяснений: что не знал языка, что боялся, что не понимал, кто эти люди. Все объяснения будут правдой. Ни одно не будет причиной.

Причина была проще: одиннадцать взрослых стояли перед ним на коленях, и он никогда в жизни не чувствовал ничего подобного, и ему нужно было три секунды, чтобы решить, что с этим делать.

Он потратил четыре.

Я готов, - сказал Сайто Дайки.И понял по их лицам, что они поняли его - хотя он говорил по-японски.

Глава 4. Охотник

Не бей, парень. Я сижу. Видишь? Сижу.Наоки не видел. В норе было темно, а он стоял против последнего света, и это означало, что человек внутри разглядывает его отлично, а он человека - никак.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один, вбок, чтобы за спиной оказался камень, а не открытый склон.

Умный, - сказал голос одобрительно. - Правильно. Спину к скале.Кто вы?Слова вышли по-японски. Наоки понял это на середине фразы - понял по тому, как двигался собственный язык, - и одновременно понял, что человек в норе его понял тоже. Это было настолько неправильно, что он на секунду забыл бояться.

Бранн, - сказал голос. - Охотник. Из Тёплого Брода, это внизу, за третьей грядой, дым видел?Видел.Ну вот. - В темноте зашуршало. - Слушай, я сейчас выйду. Медленно. Руки покажу. Ты киркой не маши, ладно? Я в тебя стрелять не собираюсь, у меня и лук не натянут, но если ты дёрнешься, я тоже дёрнусь, а я старше и злее.Он вылез задом, на четвереньках - иначе из двухкубовой норы было не выбраться, - и Наоки поймал себя на том, что смотрит, как взрослый мужик пятится из дыры, которую он выковырял пальцами, и в этом есть что-то унизительное для них обоих.

Бранн распрямился и оказался невысоким, кряжистым, лет сорока-пятидесяти. Кожаная куртка с нашитыми костяными пластинами на плечах. Борода, наполовину седая, коротко обрезанная. Лицо, обветренное до цвета старого кирпича, и глаза, которые сразу нашли: руки Наоки, кирку, ноги Наоки, склон за Наоки, снова руки.

Ага, - сказал он и поднял ладони. - Стою.Они смотрели друг на друга секунд десять.

Ты не с гор, - сказал Бранн.Нет.И не из Брода. И не с юга, у тебя лицо не южное. - Он прищурился. - Ты вообще откуда, парень? Такое лицо я один раз видел, у купца из Данторских земель, но у того волос был как солома, а у тебя чёрный. И одежда.Он показал подбородком на школьную куртку - грязную, разодранную на локте, с ободранным логотипом на груди.

Что это за шов? Кто так шьёт?Наоки открыл рот и понял, что сказать ему нечего.

Он два дня строил план: он думал про еду, про ночь, про дорогу к дыму. Он ни секунды не думал о том, что скажет первому человеку.

Я издалека, - сказал он.Ну это я и сам вижу, - терпеливо сказал Бранн.Разговор двинулся дальше только потому, что Бранн его тащил.

Он сел на камень - выбрал такой, чтобы между ними осталось метра четыре, - положил лук поперёк колен и достал из сумки что-то завёрнутое в тряпку. Развернул. Внутри был кусок вяленого мяса и половина серой лепёшки.

Разломил. Половину протянул на вытянутой руке.

Бери. Ты жрать хочешь так, что у тебя глаза в разные стороны.Наоки не двигался.

Парень. - Бранн вздохнул. - Если б я хотел тебя убить, ты бы уже лежал. Я тебя от ручья веду четвёртый час. Я знал, где ты, а ты про меня не знал.Это было хуже, чем нож. Наоки почувствовал, как по спине проходит холод.

Он взял лепёшку.

Она была кислая, плотная, с отрубями, и после трёх дней ничего и одного сырого зайца это было лучшее, что он ел в жизни. Он съел половину за десять секунд и заставил себя остановиться, потому что желудок отозвался болью.

Медленнее, - сказал Бранн. - Вот так. Не глотай.Полоска голода поднялась на два сегмента. Наоки увидел это краем глаза и очень надеялся, что не изменился в лице.

Спасибо.Угу. - Охотник жевал своё. - Так вот. Про яму.Какую яму?Парень, - сказал Бранн с мягким укором, - не начинай. Я не жрец и не сборщик, я тебя ни в чём не обвиняю. Но я двадцать шесть лет хожу по этому склону, и я знаю каждый камень отсюда до Гнилой седловины. И вчера у ручья появилась яма.Он поставил лепёшку на колено и показал руками квадрат.

Ровная. С углами. Дно плоское, как стол. Стенки - как будто кто-то взял и вынул из земли кусок, а всё остальное оставил стоять. И заяц внутри дохлый.Он посмотрел Наоки в глаза.

Так не роют. Ни лопатой, ни киркой, ни магией. Магией земля выгибается, вспучивается, растекается. А тут её просто нет. Вот тут была - и вот тут нету, и граница как по линейке.Пауза.

А потом я поднялся по склону и нашёл ель, у которой из середины выбран кусок. И крона стоит. На воздухе.Он сказал это очень ровным голосом, и вот тогда Наоки понял, что охотник напуган. Не сейчас - вчера. Он был напуган весь вчерашний вечер и всю ночь, и пришёл сюда именно потому, что не смог с этим спать.

Я не хотел ничего плохого, - сказал Наоки.Да мне плевать, чего ты хотел. - Бранн наклонился вперёд. - Мне надо знать, что ты такое.Пришедший, - сказал Наоки.Он выбрал это слово, потому что слышал его в собственной голове с первого дня - оно приехало вместе с языком, в общем комплекте, как приезжают вместе с языком «хлеб» и «мать». Оно означало ровно то, чем он был: человек не отсюда.

Он ждал чего угодно. Он не ждал, что Бранн поставит лепёшку на камень и очень медленно, суставами вперёд, поднимется на ноги.

Ты Пришедший.Да.Точно?Я не знаю, как тут ещё сказать.Бранн смотрел на него долго.

Потом сделал рукой знак у груди - короткий, привычный, вроде щепотки, - и в этом жесте было больше настоящей веры, чем во всём, что Наоки видел до сих пор.

Пятьдесят лет, - сказал он. - Пятьдесят лет ни одного. Дед рассказывал про Пришедшего, который поднял мост в Кальдрене, а дед врал через раз. И вот, значит, я. Охотник. Первым.Он вдруг засмеялся, коротко и без веселья.

Тебя же ищут, парень. По всему Валдрену колокола били четыре дня назад. Я думал, война. А это, значит, вас звали.Вас.

Наоки поймал это слово так, как ловят монету на лету.

«Вас»?Ну зов же был. - Бранн махнул рукой куда-то на юг. - Из Храма. Жрецы Первого Слова. Они уже который год... - Он поморщился. - Слушай, я в этом не разбираюсь. Я знаю, что они кого-то звали и, говорят, дозвались. И что теперь по всем дорогам ездят и спрашивают.Спрашивают что?Не видел ли кто ещё одного.Наоки очень медленно опустился на камень напротив.

Он не почувствовал радости. Он почувствовал, как что-то в груди развернулось и заняло место, которое до этого было пустым, и это оказалось больно.

Живы. Или хотя бы один.

Кого нашли? - спросил он. Голос сел.Да откуда ж я знаю, парень. Слухи. Говорят, в Храме объявился Избранный. Чужеземец, молодой, в чудной одежде. - Бранн пожал плечами. - У нас в Броде до сих пор спорят, врут или нет.Наоки смотрел в землю.

Молодой. Чужеземец. В чудной одежде.

Рэн или Дайки. Пятьдесят на пятьдесят. И никакого способа узнать, кроме как дойти.

Эй. - Голос Бранна изменился. - Ты чего белый стал?Ничего.Ага, - сказал охотник. - Ничего.Он сел обратно. Пожевал. Потом сказал, глядя в сторону:

Слушай. Если ты Пришедший - это меняет дело. Пришедшего я в лесу подыхать не оставлю, мне за такое потом на том свете отдельная очередь. Пойдёшь со мной в Брод, накормим, дадим одежду человеческую. Староста напишет в управу, за тобой приедут из Храма, отвезут, и будешь ты жить как король, а мне, глядишь, налог скостят.Он развёл руками.

Только одно.Что?Покажи панель.Наоки не двигался.

Ну панель, - терпеливо повторил Бранн. - Божественный Интерфейс. У всех Пришедших есть, это все знают, это даже дети знают. Ты её вытаскиваешь наружу, и я вижу. Класс, уровень, вот это всё. Мне-то оно ни к чему, я в цифрах не силён, но староста спросит, а я должен буду сказать, что видел своими глазами.Он смотрел спокойно и совершенно доброжелательно, и от этого было хуже всего.

Ну давай. Показывай.Ветер прошёл по склону. Внизу, в темноте, начали кричать какие-то птицы, и в их крике не было ничего птичьего.

Наоки смотрел на охотника, который только что накормил его лепёшкой, и думал, что сейчас скажет правду и потеряет единственного человека в этом мире.

Глава 5. Доказательство

У меня её нет, - сказал Наоки.

Бранн моргнул.

В смысле - не хочешь показывать?В смысле нет. Совсем. Я не могу её вытащить, потому что её не существует.

Тишина.

Парень, - сказал охотник очень мягко, - вот тут ты зря.

Он даже не рассердился. Он выглядел разочарованным - так выглядит человек, который дал взрослому шанс и получил детскую ложь.

Я тебе поверил, - сказал он. - Про Пришедшего поверил, потому что яма. А вот теперь ты, значит, решил, что я дурак с гор, и...Я вам покажу другое.Чего?Другое, - сказал Наоки. Он встал. Руки тряслись, и он спрятал их за спину, потом сообразил, что это выглядит хуже, и вытащил обратно. - Панели у меня нет. Но у меня есть то, чем я сделал яму. Я вам покажу это. Только это долго. Пять минут. И вы не должны меня трогать, что бы ни увидели, потому что если вы меня толкнёте, всё сорвётся, и придётся заново.

Бранн смотрел на него.

Пять минут.Да.Ты меня пять минут будешь держать, а с той стороны склона подойдут твои?У меня нет никаких «моих», - сказал Наоки, и голос дал трещину на середине слова. - У меня вообще никого нет. Три дня как.

Что-то в лице охотника сдвинулось.

Ладно, - сказал он. - Пять минут. Показывай.

Наоки выбрал место так, чтобы Бранн видел со стороны: ровный участок каменной полки в трёх шагах от них обоих.

Он открыл сетку.

Восемь земли. Двенадцать камня. Доски. Палки.

Он выбрал камень - серый показался ему честнее - и указал.

Над полкой проступил призрак куба.

Ох, - сказал Бранн.Не подходите.Я не...Пожалуйста, не подходите.

04:41

Куб набирался зёрнами. Наоки уже знал этот процесс наизусть и мог позволить себе половину внимания на охотника - и потому увидел всё.

Бранн не отшатнулся. Он подался вперёд, как человек, который всю жизнь читал следы и вдруг увидел след неизвестного зверя. Он смотрел, шевеля губами. Он трижды поднял руку и трижды опустил.

02:15

Это не заклинание, - сказал он тихо.Не знаю.Я знаю. - Голос был странный. - У заклинания есть... как это... почерк. Ты не видишь, но ты чувствуешь, вот тут. - Он ткнул себя под ложечку. - Даже деревенская знахарка когда траву заговаривает - и то тянет. А от этого не тянет ничем. Как будто оно просто... есть.

00:30

Парень, - сказал Бранн. - Что ты делаешь?Кладу камень, - сказал Наоки.

00:00

Глухой мягкий стук. Куб серого камня встал на полку - идеально гладкий, однотонный, с гранями, слишком чистыми, чтобы быть честными. В сумерках он выглядел как вещь, которую вырезали из другой картинки и вклеили в эту.

Бранн подошёл. Присел. Потрогал одним пальцем, отдёрнул. Потрогал всей ладонью.

Потом упёрся в куб плечом и толкнул со всей силы, крякнув.

Камень не сдвинулся.

Охотник выпрямился, отряхнул руки и очень долго молчал.

Я тебя в Брод не поведу, - сказал он наконец.Не потому, - быстро добавил он, увидев лицо Наоки. - Не потому, что боюсь тебя. Сядь, парень, сядь. Ты сейчас в обморок хлопнешься.

Наоки сел. Он вдруг понял, что вымотан так, будто пробежал стадион: перед глазами плыло, а во рту стоял вкус монеты.

Установка тоже жрёт, отметил он далёкой частью себя, той, что вела учёт. Не так, как добыча. Но жрёт.

Слушай меня внимательно. - Бранн присел на корточки напротив. - Ты сказал, у тебя нет панели. Я тебе теперь верю, потому что человек, который умеет вот это, врать про панель не станет - зачем.Тогда почему...А потому. - Охотник поднял палец. - Я тебя приведу в Брод и скажу: смотрите, Пришедший. Староста спросит: панель есть? Я скажу: нету. И знаешь, что будет?Что?Меня спросят, откуда я знаю, что он Пришедший, а не колдун без лицензии. У нас за колдовство без храмовой печати - клеймо и рудник. Пожизненно. - Он помолчал. - А тебя не на рудник. Тебя отвезут в Храм, потому что таким занимаются жрецы. И там тебя будут читать.Читать?Панель читать. Только у тебя её нет. - Бранн смотрел ему прямо в глаза. - И вот что они тогда решат, я тебе, парень, не скажу. Потому что не знаю. И никто не знает. Такого не было.

Он встал, отряхнул колени.

Так что мы сделаем по-другому. Ты сейчас ночуешь тут. Я тоже тут ночую, потому что вниз в темноте не ходят. Утром я тебя доведу до Брода, но не в Брод, а до старой пасеки, там сарай. Посидишь. Я схожу, разузнаю, кто по дорогам ездит и чего спрашивает. И тогда решим.

Он глянул на небо, которое из серого стало почти чёрным.

А теперь бросай всё и давай думать, где мы спим. Тут открыто. Тут нельзя.У меня есть нора.Твоя нора на одного.Я сделаю на двоих, - сказал Наоки. - Только у меня будет одна просьба.Ну?Помогите мне выкопать яму.

Полых он услышал раньше, чем увидел, - тот же скрежет с ритмом, что и в первую ночь, только теперь их было три.

Яму копали в четыре руки: Бранн лопаткой из сумки, Наоки - интерфейсом, по кубу в минуту. Получилось быстро. Три куба в глубину и два в ширину, прямо поперёк тропки, по которой, как сказал охотник, «оно ходит всегда одинаково, потому что оно не думает, оно помнит». Сверху лапник. Сверху лапника - кусок вяленого мяса на камне, потому что Полые идут на живое, но и на мёртвое тоже.

Потом они забрались в нишу, и Наоки пять минут ставил блок, а Бранн сидел рядом в темноте и очень тихо ругался.

Это не по-людски, - сказал он, когда куб встал и стало черно. - Мы в горе. Внутри горы.Да.Я ненавижу быть внутри горы.Я тоже, - сказал Наоки. - Первую ночь я тут просидел один и, если честно, разговаривал сам с собой.Ну и как?Собеседник так себе.

Бранн фыркнул в темноте.

Потом снаружи что-то закричало - высоко, тонко, на одной ноте, и крик оборвался, будто ему перерезали горло, - и оба перестали разговаривать надолго.

Полый упал в яму под утро.

Звук был отвратительный: удар, потом возня, потом скрежет ногтей по гладкому камню - потому что стенки ямы Наоки сделал из блоков, а по блокам не выбираются.

Они вышли на рассвете. Бранн шёл первым, с натянутым луком, и Наоки в кои-то веки был этому рад.

Полый стоял в яме и тянулся вверх.

Он был человеком - когда-то, недолго. Серая натянутая кожа, суставы, вывернутые под неправильными углами, - не сломанные, а именно выросшие так. Пальцы длиннее, чем положено, с чем-то роговым на концах. Лица не было: там, где ему полагалось быть, кожа шла сплошняком, гладко, и только на месте рта имелась вертикальная щель, из которой при каждом вдохе выходил тот самый влажный звук.

Оно не рычало. Оно тянулось и повторяло движение - одно и то же, снова и снова, будто зациклилось.

Наоки замутило.

Полый, - сказал Бранн. Он не выглядел испуганным; он выглядел так, как выглядит фермер над кабаном в огороде. - Свежий. Месяца три, не больше. Видишь, ногти ещё не почернели.Он был человеком?Был. - Охотник опустил лук. - Не спрашивай кем. Никогда не спрашивай.

Он посмотрел в яму, потом на Наоки.

Стрелу тратить жалко. И шуметь не хочу. Ты его закопаешь?

Наоки понял не сразу.

Потом понял.

Он открыл сетку, выбрал землю и указал на яму - на верхний слой, на тот куб пространства, где сейчас была голова твари.

05:00

Ты чего? - спросил Бранн.Кладу землю, - сказал Наоки.

Он держал пять минут, глядя, как призрачный куб набирается зёрнами прямо над тянущимися руками, и Полый продолжал тянуться, и на четвёртой минуте Наоки закрыл глаза, потому что смотреть больше не мог, а бросить - значило начать сначала.

Куб встал с мягким стуком.

Скрежет прекратился. Не сразу - секунд через десять.

Наоки отошёл на четыре шага, сел на камень и очень долго смотрел на свои руки.

Ты первый раз, - сказал Бранн. Не вопрос.Да.Оно уже не человек, парень.Я знаю.Знаешь, - согласился охотник. - А толку.

Он сел рядом, не слишком близко, и они сидели молча, пока солнце не поднялось над гребнем.

А потом Бранн вдруг напрягся всем телом.

Тихо.Что?Тихо, я сказал.

Он лёг на живот у края полки. Наоки, помедлив, лёг рядом.

Внизу, там, где долина расширялась и в утреннем тумане угадывалась серая нитка тракта, шли всадники.

Их было около двадцати. Даже отсюда было видно, что кони под ними не крестьянские: слишком крупные, слишком одинаковые. Впереди ехал знаменосец, и полотнище висело в безветрии тряпкой, но на повороте дороги колыхнулось и раскрылось на секунду.

Белое. С чёрным разомкнутым кольцом посередине.

Бранн выдохнул сквозь зубы.

Вот же...Кто это?

Охотник не ответил сразу. Он смотрел вниз, и на его лице было выражение, которого Наоки у него ещё не видел: не страх перед тварью, а другой, старый, домашний страх - так смотрят на письмо из инстанции.

Северяне, - сказал он наконец. - Кальдрен.И что?И то, парень, что до Кальдрена отсюда двенадцать дней ходу. - Бранн смотрел на дорогу. - А посольство ездит по большому тракту, через Дол. Не тут.

Он повернул голову.

Тут - это если считаешь перевалы.

Глава 6. Тёплый Брод

К пасеке они спустились к полудню, и весь путь Бранн говорил.

Наоки слушал так, как не слушал ни одного урока в жизни: молча, целиком, складывая в голове.

Он узнал, что мир называется Эренвельд, но так его называют только жрецы и книжники, а нормальные люди говорят просто «мир». Что королевство, в котором они стоят, - Валдрен, что оно тянется на юг до самого Тёплого моря и что там растёт виноград, а тут не растёт ничего, кроме овса, гнева и репы.

Что на севере - Кальдрен.

Мы были одно, - сказал Бранн, не оборачиваясь. Он шёл впереди, привычно проверяя тропу палкой. - Империя. Развалилась при прадедах. У нас говорят - разошлись, как братья после наследства: пошумели, поделили, живём. У них говорят по-другому.Как?А как обычно говорят те, кому досталась половина с камнями, а не с виноградом.

Он сплюнул.

Я в политику не лезу, я мясо ношу. Но я тебе так скажу: два года назад северяне на ярмарку в Дол приехали и торговали. Год назад приехали и смотрели. А в этот раз, слышал я, они пошлину подняли на соль вдвое и объяснили, что у них расходы. И вот теперь двадцать конных считают наши перевалы.Это война?Это, парень, ещё не война. - Бранн приостановился, чтобы Наоки его догнал. - Это когда сосед ходит вокруг твоего сарая и смотрит, крепкий ли замок. Война - потом.

Он посмотрел на него сбоку.

А зачем, ты думаешь, они Пришедшего звали?

Наоки остановился.

Он думал об этом трое суток. Он думал: демоны, Тёмный Лорд, чудовища, конец света - потому что во всех книжках, которые он читал, звали именно за этим, и потому что так было проще.

Я думал, - сказал он медленно, - что где-то есть какая-то... угроза. Древнее зло.

Бранн посмотрел на него как на ребёнка, который сказал что-то умилительное.

Древнее зло, - повторил он. - Ага. Оно на белых конях, с кольцом на тряпке, и его зовут Хальвар Третий.

Пасека оказалась четырьмя гнилыми ульями и сараем без половины крыши.

Сиди, - сказал Бранн. - Воду вон в бочке не пей, там дохлая мышь с весны. Ниже по склону родник, но не высовывайся, пока я не вернусь. Понял?Понял.К вечеру буду.

Он ушёл, и Наоки остался один - и обнаружил, что за три дня успел разучиться быть одному.

Он сделал то единственное, что умел делать с тревогой: работу.

Разобрал стену сарая на брёвна - три минуты за куб, кирка на дереве работала хуже, чем на камне, но всё же. Поставил верстак: маленький, деревянный, с той же неправильной гладкостью, что у кирки, и с квадратом три на три, который открывался, если положить на него ладонь.

Сделал вторую кирку - первая была на двух третях износа, он чувствовал это как чувствуют, что ручка скоро кончится.

Сделал деревянный меч и подержал его в руке минуту.

Потом посмотрел на него честно: лёгкая гладкая палка, которой можно ударить человека, и человек рассердится.

Он положил меч на верстак и больше к нему не возвращался.

Не мой инструмент, подумал он. Мой - вон тот.

Он посмотрел на кирку.

И вот эта штука в голове, которая считает минуты.

Бранн вернулся не к вечеру. Он вернулся уже в темноте, и не один.

Наоки услышал шаги - двое - и успел заползти за ульи, и сидел там с киркой в руках, и первый раз в жизни всерьёз думал о том, сможет ли он ударить человека железом по голове.

Парень! - позвал Бранн. - Не прячься, я по следам вижу, где ты. Выходи. Всё нормально.

Со вторым он пришёл не потому, что предал.

Второй оказался женщиной лет шестидесяти, маленькой и очень прямой, в тёмном платке, с руками, которые Наоки узнал мгновенно, потому что такие руки были у его бабки: коричневые, жилистые, с распухшими костяшками. Она посмотрела на него снизу вверх, долго, потом хмыкнула.

И правда чужой.Я ж говорил.Ты много чего говоришь, Бранн.

Её звали Мадда, она была травницей Тёплого Брода, и она принесла с собой мешок, из которого пахло варёной капустой так, что у Наоки потемнело в глазах.

Пока он ел - медленно, потому что Бранн стоял над душой и следил, - они говорили над его головой, и он слушал.

Ездят, - сказала Мадда. - Двое были в Броде до полудня. Не северяне, наши, из управы, с храмовым при них.Спрашивали?Спрашивали. - Она поджала губы. - Не видел ли кто чужого. Молодого. С чёрным волосом.

Ложка у Наоки остановилась на полпути.

И как? - спросил Бранн.А как. Йорген сказал, что не видел. Я сказала, что не видела. Все сказали, что не видели, потому что никто и не видел. - Она посмотрела на Наоки. - А потом храмовый достал бумагу и стал читать, что за сведения о втором Пришедшем полагается двадцать золотых.

Тишина.

Двадцать, - повторил Бранн.Двадцать.Это... - Охотник провёл рукой по лицу. - Мадда, это корова. Это шесть коров.Я умею считать, - сказала травница.

Она подошла и села на чурбак напротив Наоки, сложив руки на коленях.

Мальчик. Ты понимаешь, что тебя теперь любой в этой долине продаст? Не со зла. Просто у Йоргена трое детей и крыша течёт.

Наоки положил ложку.

Понимаю.Хорошо. - Она кивнула. - Ты, значит, тот второй.Да.А первый?

Наоки поднял голову.

Что известно про первого?

Мадда переглянулась с Бранном.

В Храме Первого Слова, - сказала она. - Говорят, месяц назад... нет, врут, дней десять. Явился на круг. Жрецы прочитали панель и упали на колени, все одиннадцать. Говорят, у него Мудрость семнадцать, а что это значит, я не знаю и знать не хочу. Его теперь возят по городам и показывают. Называют Избранным.Как он выглядит? - спросил Наоки.Мальчик, я не была в Храме, я травница из Брода.Хоть что-нибудь.

Мадда вздохнула.

Говорят, молодой. Говорят, чёрный волос, как у тебя. Говорят, лицо чужое. - Она помолчала. - И говорят, что он всё время молчит и от него слова не добьёшься. Жрецы объясняют - смирение.

Наоки очень медленно опустил взгляд в миску с капустой.

Молчит.

Рэн не молчит. Рэн физически не способен молчать. Рэн разговаривает с кассирами, с автоматами и с собаками.

Дайки, - сказал он вслух.Чего? - переспросил Бранн.Ничего. Имя.Ты его знаешь?Я с ним в школу хожу, - сказал Наоки, и сам услышал, какое дикое это было предложение здесь, среди гнилых ульев, в темноте, в чужом мире. - Ходил.

Он поставил миску на землю, потому что руки перестали держать ровно.

Их было двое, - сказал он. - Кроме меня. Второго зовут Рэн. Про него что-нибудь говорят?

Мадда покачала головой.

Про второго не говорят ничего.

Ночью он лежал на соломе в сарае без половины крыши и смотрел в дыру, где были незнакомые звёзды.

Дайки в Храме. Дайки жив.

Дайки молчит.

Он повернулся на бок.

Дайки не мог не сказать про нас. Он не такой. Он зануда, он высокомерный, но он не...

Мысль не заканчивалась. Она упиралась в двадцать золотых, в шесть коров, в храмового с бумагой, который ездит по деревням и ищет второго Пришедшего, - и Наоки честно, впервые за три дня честно, попробовал ответить себе на вопрос: а ищут ли его, чтобы спасти?

Он не смог.

Перед тем как уснуть, он открыл сетку и посмотрел на неё - бледную решётку в темноте, тридцать шесть ячеек и полоску голода, почти полную.

У меня нет класса. У меня нет уровня. У меня нет панели, которую можно прочитать.

Значит, никто не может сказать, чего я стою.

Значит, и никто не может решить, что я не стою ничего.

Он уснул с этой мыслью, и она была первой за три дня, от которой стало теплее.

[ИНТЕРЛЮДИЯ. ГАВАНЬ]

Тацуми Рэн узнал две вещи за первые сутки в чужом мире.

Первая: если очень быстро говорить, люди не бьют сразу. Они сначала слушают. Это даёт от восьми до двадцати секунд, а двадцати секунд хватает, чтобы найти взглядом выход.

Вторая: у него в панели написано слово, которое он не заказывал.

ТАЦУМИ РЭНКласс: ПЛУТУровень: 2 СИЛ 9 · ЛОВ 16 · ТЕЛ 10 · ИНТ 12 · МДР 6 · ХАР 15Навык: ЧУЖОЙ КАРМАН (I) Навык: ГЛАДКИЙ ЯЗЫК (I)

Он свалился прямо в порту, между бочек, и первые полчаса кричал имена, а потом перестал, потому что на крик обернулся человек, у которого на лице было написано, сколько стоит потерявшийся подросток без документов.

Второй уровень он получил через шесть часов.

Он до сих пор не мог решить, как к этому относиться.

Мужик был толстый, пьяный и добрый - он сам предложил Рэну место в телеге, сам налил похлёбки, сам смеялся над его акцентом. А в панели, когда Рэн вытащил у него из-за пояса кошель - просто чтобы посмотреть, просто чтобы проверить, работает ли эта штука, - выскочило окно:

ЧУЖОЙ КАРМАН (I) → опыт +40Уровень повышен: 2

Мир сказал ему: молодец.

Мир не спросил, у кого.

Рэн сидел на краю причала, свесив ноги над чёрной водой, крутил в пальцах чужой кошель и очень старался придумать шутку.

Впервые в жизни не получалось.

Глава 7. Тропа

Бранн пришёл на рассвете и с порога сказал две вещи, и обе были плохие.

Первое. Храмовый остался. Ночует у старосты, уезжает завтра.

Наоки сел на соломе.

А второе?А второе, - сказал охотник, - ночью в Броде убили Тэвина.

Он произнёс это так, как говорят про погоду в конце длинного дня: ровно, без нажима, потому что нажимать уже нечем.

Кто такой Тэвин?Пастух. - Бранн сел на чурбак у входа и стал очень внимательно смотреть на свои руки. - Тринадцать лет. Он у Йоргена коз пас, третий сын, тот самый, у которого крыша течёт.

Наоки молчал.

Он с вечера коз загнал и пошёл к дядьке за верёвкой, - сказал Бранн. - Это через выгон, там ходу двести шагов. Двести шагов, парень. По нашей же земле, вдоль нашего же плетня.

Он поднял голову.

Полые в Брод не заходят. Двадцать шесть лет не заходили. Они по склону ходят, у Гнилой седловины, наверху. Внизу им нечего делать, там дым, собаки, люди. Вниз они не спускаются.А теперь спустились.А теперь спустились, - согласился Бранн.

Мадда пришла через час и принесла мешок.

Она положила его на землю у соломы, развязала и стала выкладывать: две лепёшки, шматок сала в тряпице, мешочек соли, какие-то корешки, свёрнутый плащ из грубой шерсти, стоптанные, но целые сапоги.

Вставай, мальчик. Пойдёшь через Гнилую седловину, Бранн выведет до перевала. Оттуда на запад, там уже Долина Трёх Мельниц, там тебя никто не знает и никого не ищут.

Наоки посмотрел на сапоги.

Они были ему нужны. Его собственные, кроссовки, разваливались третий день: подошва отходила, и он уже дважды поймал себя на том, что считает, сколько дней в них осталось, как считал заряд кирки.

Мадда, - сказал он.Что.Тропа, по которой они ходят. Где она?

Травница выпрямилась и посмотрела на него. Взгляд у неё был тяжёлый.

Не начинай.Я просто спрашиваю.Ты не просто спрашиваешь. - Она обернулась к Бранну. - Скажи ему.

Охотник молчал.

Бранн!Да что я ему скажу, - сказал охотник. - Что мне ещё вчера показали, как парень кладёт камень в воздухе? Мадда, я двадцать шесть лет хожу по этому склону. Я знаю, что Полых не берут ни рогатина, ни вилы, ни собаки. Я знаю, что три года назад к нам приезжал наёмник с мечом за восемь золотых, и мы его хоронили в двух местах, потому что в одном не поместилось.

Он встал.

А позавчера этот вот, - он ткнул подбородком в Наоки, - убил одного, положив на него землю. И не вспотел.Вспотел, - тихо сказал Наоки.Ну вспотел. - Бранн махнул рукой. - Я к тому, что я, кажется, впервые в жизни не знаю, что правильно. Обычно я знаю.

Мадда долго молчала.

Мальчик, - сказала она наконец. - Ты понимаешь, что если ты пойдёшь к тропе, тебя увидят? Не Полые. Люди.Понимаю.Двадцать золотых.Понимаю.Не понимаешь ты ничего, - сказала она без злости. - Тебе шестнадцать. В шестнадцать не понимают.

Она села на чурбак, положила руки на колени и стала смотреть на гнилые ульи.

Тэвин был дурной мальчишка, - сказала она. - Мать померла от родильной горячки, отец его порол ни за что. Он у меня зимой воровал мёд из холодной. Я знала и молчала, потому что пусть уж лучше мёд.

Пауза.

Ты его не спасёшь. Он уже помер.Я знаю, - сказал Наоки.А кто следующий, ты тоже знаешь?

Он не ответил.

Он думал о том, что впервые за четыре дня у него есть выбор, и что выбор - это, оказывается, не подарок. Выбор - это когда обе двери закрываются за тобой одинаково плотно.

Уйти через седловину. Дойти до Долины Трёх Мельниц, где меня никто не знает. Есть еда на три дня, плащ, сапоги. Идти на юг, к Храму. Найти Дайки.

И всю дорогу помнить, что тропу я видел на карте в голове у Бранна и ничего с ней не сделал.

Он поймал себя на том, что уже считает. Не совесть считает - руки. Сколько блоков. Сколько минут. Хватит ли ночи.

Вот в этом всё дело, подумал он с внезапной ясностью. Я не смелый. Я просто уже посчитал, и получилось, что можно.

Бранн, - сказал он вслух. - Я предлагаю сделку.

Охотник поднял бровь.

Ну?Я закрою тропу. Не убью всех Полых - я не смогу, я не боец. Но я сделаю так, чтобы они не спускались к Броду. - Наоки говорил ровно, потому что придумал эти слова час назад и с тех пор повторял их про себя. - А вы двое даёте мне три вещи. Еду. Сапоги. И карту - настоящую, с дорогами, с городами, с расстояниями. И объясняете, как дойти до Храма Первого Слова, чтобы меня по дороге не поймал никто с бумагой.

Мадда фыркнула.

Он торгуется.Да, - сказал Наоки. - Я торгуюсь. Если я приду просить - вы дадите из жалости, а из жалости дают один раз. Если я сделаю работу, вы дадите за работу. За работу дают снова.

Бранн смотрел на него как-то по-новому.

Тебе точно шестнадцать?Мне шестнадцать, - сказал Наоки. - Просто я плохо играю в бой и хорошо в экономику.

Тропу он смотрел до полудня.

Она шла по старой промоине - вымытому весенними водами жёлобу в склоне, метра два-три шириной, с осыпающимися краями. Сверху её прикрывал ельник. Снизу она выходила на пологий выгон, а дальше начинались плетни Тёплого Брода: Наоки видел их отсюда - серые ломаные линии, крыши, дым из четырёх труб, крошечная фигурка, идущая от колодца с коромыслом.

Он лежал на животе под елью, смотрел вниз на деревню, в которой ни разу не был, и думал, что она выглядит так же, как выглядела бы любая деревня в любом мире: как что-то, что люди построили и теперь боятся потерять.

Всегда по промоине? - спросил он.Всегда, - сказал Бранн. Он лежал рядом и жевал травинку. - Я ж тебе говорил. Оно не думает, оно помнит. Пока промоина есть, оно пойдёт промоиной. Если промоину завалить - обойдёт, но не сразу. Сначала будет упираться. Может, ночь. Может, три.Три - хватит.Для чего?Чтобы поставить стену, - сказал Наоки.

Он открыл сетку и посмотрел на неё в тысячный раз.

Двадцать два камня. Восемь земли. Стак досок.

Мало.

Он сел, отряхнул локти и полез вверх по промоине - туда, где она сужалась до полутора метров и с обеих сторон вставали скальные выходы. Природное бутылочное горло. В Кубомире он бы поставил тут забор из двух блоков и забыл о проблеме.

Здесь это означало восемнадцать блоков.

Полтора часа установки.

Что ты делаешь? - спросил Бранн снизу.Считаю, - сказал Наоки.

Он считал, и цифры выходили плохие.

Восемнадцать блоков на стену - это девяносто минут чистой концентрации, при условии, что его никто не тронет. У него было двадцать два камня, то есть материала хватало. Но Полые ходят ночью. Значит, стену надо ставить днём.

А днём тропу видно с выгона.

Он посидел, обхватив колени.

Потом посмотрел вниз, на промоину, и увидел её иначе.

Стена - это то, что ставят, когда думают о защите. А я не защищаюсь. Я строю дорогу.

Он подозвал Бранна.

Смотрите. Стена не нужна.Ты только что сказал...Я передумал. Стена - плохая идея. Они уткнутся, потолкутся, обойдут, и мы получим Полых где-то в другом месте, где мы их не ждём. - Наоки показал вниз по промоине. - Мне не надо их останавливать. Мне надо, чтобы они и дальше ходили по своей тропе.Э-э, - сказал Бранн.Тропа должна остаться, - сказал Наоки. - Просто она должна вести не туда.

Работать начали в четвёртом часу.

Он выбрал место в семидесяти шагах ниже горла - там, где промоина делала пологий изгиб и правая стенка была не скальная, а земляная, подмытая. Задача была простая на словах: вынуть из левого борта промоины кусок склона, сделав в нём боковой рукав; завалить старое русло на два блока; и получить новую тропу, которая уходит вбок и через двадцать шагов заканчивается ямой в три куба глубиной с гладкими стенами.

На словах.

Земля пошла легко: минута за куб. Он выломал двенадцать блоков за двенадцать минут и почувствовал, как начинают дрожать предплечья - не от тяжести, тяжести не было вовсе, а от чего-то другого. Будто из него вынимали не землю, а его самого, понемногу.

Полоска голода упала на два деления.

Держи. - Бранн сунул ему полоску вяленого мяса. - Ешь на ходу.Спасибо.Ты бледный.Я всегда бледный, я сидел дома, - сказал Наоки и обнаружил, что смеяться больно.

Он ел и копал, копал и ел, и к закату боковой рукав ушёл в склон на девять метров, и в конце его чернел провал: три куба вниз, стенки как стекло.

Оставалось главное - завалить старое русло.

Он встал в горле промоины, поднял руки и стал ставить.

05:00

Куб земли проступил в воздухе и начал набираться зёрнами.

04:41

Как ты это... - начал Бранн.Не разговаривайте со мной, - сказал Наоки. - Пожалуйста. Вообще.

Охотник заткнулся.

Первый блок встал в 17:20, если бы тут были часы. Второй - через пять минут. Третий, четвёртый.

К шестому блоку начались проблемы.

Он не мог удержать картинку. Куб набирался медленнее - или ему казалось, что медленнее, - и он ловил себя на том, что теряет счёт, и один раз чуть не сбросил на трёх секундах до конца, потому что вспомнил лицо Мадды и то, как она сказала «ты его не спасёшь».

Двенадцать, - сказал он вслух после двенадцатого, чтобы услышать собственный голос.

Небо было уже не синим.

На четырнадцатом блоке в углу зрения развернулось окно.

ДОСТИЖЕНИЕ: СТРОИТЕЛЬСто камней легли туда, куда ты сказал.Установка блока: -10% времени

Наоки моргнул.

04:30

Следующий куб пошёл быстрее. На тридцать секунд быстрее.

Он засмеялся - хрипло, коротко, - и Бранн, стоявший в десяти шагах с натянутым луком, посмотрел на него с настоящей тревогой.

Парень?Всё нормально. - Наоки вытер лоб рукавом. Рука была мокрая и почему-то холодная. - Мне просто дали скидку.

Восемнадцатый блок встал, когда стало темно настолько, что он видел только собственную сетку.

Старое русло промоины было запечатано в два блока высотой, от скалы до скалы. Слева зияло новое горло - боковой рукав, свежий, с рыхлыми стенками, ведущий в яму.

Наоки сделал шаг назад, споткнулся о собственную ногу и сел в грязь.

Всё, - сказал он. - Я больше не могу.Сколько ты поставил?Восемнадцать. И двадцать два вынул.

Бранн присвистнул.

Уходим, - сказал он. - Живо. У меня на пасеке...Нет, - сказал Наоки.Что «нет»?Я должен посмотреть, работает ли. - Он поднял голову. - Если не работает, надо знать сегодня. Завтра будет поздно, завтра храмовый уедет и увезёт с собой моё единственное окно.

Бранн выругался длинно, с чувством, использовав два слова, которых Наоки не знал и которые понял отлично.

Потом сказал:

Наверх. Там валун, за ним ложбина. Оттуда всё видно, а нас не видно.

Они пришли за час до полуночи.

Наоки услышал их раньше, чем увидел: тот же скрежет с ритмом, длинное протаскивание, влажный вдох. Только теперь звук шёл нестройно, вразнобой, накладываясь сам на себя.

Сколько? - шепнул он.

Бранн поднял руку и показал: три пальца. Потом добавил четвёртый.

Потом, помедлив, - пятый.

Наоки почувствовал, как желудок делает что-то нехорошее.

Полые шли по промоине снизу вверх - не сверху вниз, как он думал. Он ошибся в направлении. Они ночевали где-то в ельнике внизу и поднимались наверх, к седловине, а к Броду вышли, потому что...

Потому что тропа их вела мимо выгона. И кто-то там оказался. И теперь они помнят, что там бывает еда.

Первый Полый дошёл до его стены.

Наоки перестал дышать.

Тварь ткнулась в гладкий камень - буквально ткнулась, лицом, потому что смотреть ей было нечем. Отшатнулась. Постояла. Ткнулась снова.

Потом сделала два шага влево, в устье нового рукава, и пошла по нему.

Идёт, - выдохнул Бранн. - Идёт, зараза.

Второй пошёл за первым. Третий. Четвёртый.

Первый дошёл до ямы и упал в неё, и звук был короткий и мокрый.

Второй упал сверху.

Третий остановился на краю. Наоки видел его силуэт - серую вытянутую фигуру, - и она стояла, чуть покачиваясь, будто в ней что-то медленно поворачивалось.

Потом она развернулась и пошла обратно.

Плохо, - сказал Бранн.Почему?Потому что это значит, что оно посмотрело.

Третий Полый вышел из рукава, дошёл до новой стены, постоял перед ней. Провёл рукой по камню - сверху вниз, длинно, как проводят по чему-то незнакомому.

А потом поднял голову вверх по склону.

Прямо туда, где за валуном лежали двое.

Не двигайся, - одними губами сказал Бранн.

Полый двинулся.

Он не побежал - Наоки потом будет вспоминать именно это, что оно не бежало никогда, - но пошёл вверх по осыпи, не по тропе, напрямик, и с ним пошёл пятый, который до этого стоял внизу без движения.

Уходим, - Бранн уже поднимался на колено, натягивая лук.Не стреляйте.Парень...Не стреляйте, у вас двадцать стрел, а их пять, и вы сами говорили, что стрелы их не берут!

Наоки уже стоял.

Он смотрел, как две серые фигуры поднимаются по осыпи, и в голове у него было пусто и очень ясно, как бывает на контрольной, когда ты понял, что не знаешь задачу, и тебе остаётся только считать то, что умеешь.

Пять минут на блок. Минус десять процентов. Четыре тридцать.

Они дойдут за две.

Значит, блок не успеть.

Значит, не блок.

Бранн, - сказал он. - Ложбина за валуном глубокая?По пояс.Ложитесь в неё. Сейчас.Ты что...Ложитесь!

Он никогда в жизни ни на кого не кричал. Голос сорвался на середине и вышел визгливым, детским, и именно поэтому, наверное, охотник его послушался - от неожиданности.

Наоки прыгнул в ложбину следом.

Она была неглубокая, метр на два, старый промытый след воды. Он упал рядом с Бранном, на спину, лицом вверх - и открыл сетку.

Земля. Восемь блоков. Указать вверх.

Он указал на воздух прямо над собой - на объём, который накрывал их обоих.