Принцесса Небесных гор: пророчество картины

Глава1: Сделка со Светланой и диалог с Виктором

Кафе на Рубинштейне было из тех, что не нуждаются в вывеске: своим не надо, чужие всё равно увидят только на вид скромную дверь и фикус в окне. Константин Оболенский любил его ровно за три вещи: кофе, тишину и то, что здесь на него не смотрели масса посетителей.

Он знал цену всему. Буквально всему, что попадалось ему под руки.

Чашка кофе перед ним — четыреста рублей, из них двести рублей переплата за аренду и вид на дождь. Часы официантки — подделка, но хорошая, три тысячи в переходе: у девушки есть вкус и нет денег. Дождь за окном — бесплатный, и потому самое дорогое, что есть в этом кафе.

А женщина за его столиком — миллионов сорок рублей. По скромным подсчётам.

Нет, Светлана Елизарова не выглядела на сорок миллионов. Выглядела она на те самые «дорого и одновременно скромно», что стоят дороже любой роскоши: кашемировое пальто без единого логотипа, сумка без букв, но с фурнитурой, которую не обманешь. Выдавали её только руки: пальцы постукивали по краю столика снова и снова, как метроном, выставленный на «слишком быстро».

— Итак, картины и ваза находятся у меня, — сказала она, глядя не на него, а на дверь кофе. — В пентхаусе. Есть потайная комната, вещи там находятся.

— Хорошо, — Константин кивнул. — На месте даже лучше. Увижу свет, стены, соседство. Условия хранения — половина подлинности.

Она придвинула по столу плотный конверт. Тяжёлый. Аванс, без которого он не выезжал ни к кому.

Константин отогнул клапан, глянул внутрь. Секунда, вторая: высота пачки, банковская лента, срез купюр. Двести пятьдесят тысяч, ровно договорённая сумма, рубль в рубль. Он закрыл конверт и опустил его во внутренний карман пиджака.

— Хорошо, поехали, — сказал он. — Думаю, мы быстро закончим.

У его ноги стоял кожаный портфель с латунными замками. Внутри — лупы, ультрафиолетовый фонарь, портативный спектрометр, набор зондов и пробников: всё, чем доказывают на бумаге то, что он видел без приборов. В портфеле умещалось двадцать лет экспертизы.

— Сейчас нас сопроводят охранник, — сказала Светлана, — и мы поедем.

— Хорошо, Светлана, — Константин щёлкнул замками. — Я мастер своего дела.

На улице моросил тот Петербургский дождь, который не идёт, а висит в воздухе мелкой взвесью. Пока они шли к машине, Константин думал о том, как всё началось.

Истинную цену вещей он знал с детства. Не угадывал, не высчитывал — знал, как пианист слышит фальшивую ноту, как снайпер чувствует ветер. В двенадцать лет он не дал отцу купить на барахолке «дореволюционный» самовар — и оказался прав: подделка звенела у него в ушах жестью, глухо и стыдно. А иконка рядом, которую продавец отдавал «заодно», звенела колоколом.

В две тысячи первом, на Удельном рынке, этот дар впервые стал деньгами. Широкоплечий мужик в кожаной куртке — Виктор Шувалов, тогда ещё резвый делец с ветром в голове и наличкой в кармане — собирался заплатить за пять «семейных» икон как за пять подлинных с виду.

Двадцатилетний Константин, сам не понимая зачем, поймал его за рукав: три — фальшь, четвёртая — подлинник, пятую лучше не трогать, себе дороже. Шувалов долго смотрел на него, потом купил четвёртую за копейки. Через месяц они продали её так, что хватило на первый антикварный салон.

— Ну, Константин Оболенский, — сказал тогда Виктор, пересчитывая деньги не калькулятором, а глазами, — будем зарабатывать. Ты видишь вещи насквозь. Я вижу насквозь людей.

Так и сколотили состояние: он — экспертиза, Виктор — сделки. Со временем сделки Виктора доросли до нулей, которые не помещаются на визитке. Ну, а Константин стал лучшим специалистом города, тем, чьё слово не оспаривают великие игроки города. Теперь они партнёры. И всё чаще Константину казалось, что звонки Виктора в последний год звучат как приказы, не подразумевающие отказа.

Но это будет потом. А сейчас у бордюра ждал растянутый лимузин, шофёр в чёрном пальто и перчатках держал дверь, и рядом с водителем устраивался телохранитель с лицом, стёртым как монета.

Стекло перегородки с тихим гулом отделило салон от кабины. Пахло тёплой кожей и духами Светланы — дорогими, холодными, с ноткой ириса.

— Константин, меня посоветовал мой отец, — заговорила она, когда машина плавно тронулась. — Вы прославленный специалист в Санкт-Петербурге. Есть специалисты, но не такого уровня, как вы. Мне срочно нужны деньги, поэтому я хочу продать две картины и Китайскую вазу. Мне нужно знать точную цену, чтобы меня не смогли обмануть и не продать мне в два раза дешевле.

— Я вас прекрасно понимаю, — сказал Константин. — Сейчас двадцать первый век, и никому нельзя доверять. Сплошь одни мошенники и скупщики вещей. Все хотят заработать, также, как и вы по дороже продать.

— Вы в этом деле уже почти двадцать лет, — продолжила Светлана. — Я в этом не разбираюсь, я привыкла тратить деньги моего отца. Но сейчас у него со здоровьем уже не то. И в бизнесе кризис. Мне нужно двести миллионов срочно: на рекламу моей коллекции и на материалы. Ткань сейчас недешёвая, известных брендов. Плюс пошив, дизайн. Сами понимаете, всё дорого сейчас на рынке.

— Вы правы, Светлана, — кивнул он. — Модельный бизнес и одежда — это всё недёшево.

Он улыбнулся вежливо — и не поверил ни слову. Двести миллионов на рекламу и ткань? Из-за этого не вытаскивают в спешке семейные сокровища из сейфов. Значит, либо дыра в её бюджете куда больше, либо дело вообще не в ткани. Правило у него было простое: причины клиента — не его дело. Деньги не пахнут. А вот страх — пахнет. И сейчас в салоне пахло страхом.

Крестовский остров, клубный дом на Морском проспекте. Пентхаусы здесь стоили как яхты, а яхты — как ошибки очень богатых людей. Лимузин подкатил к третьему подъезду; у двери, словно выросшие из осенних клумб, стояли ещё двое охранников Светланы — они бесшумно пристроились следом.

— Пойдёмте, я вам всё покажу, — сказала она.

Внутри пахло камнем, тёплым деревом и ненавязчивой безопасной с виду. Консьерж в тёмно-синей форме с золотым галуном молча кивнул Светлане: здесь не улыбались за чаевые, здесь платили за молчание. Лифт с зеркалами и ореховыми панелями поднял их на восьмой этаж так тихо, что уши заметили только собственное давление.

Двери открылись в коридор с тремя дверями на этаже. Пентхаус Светланы занимал сразу два уровня — восьмой и девятый, соединённые внутренней лестницей: двухэтажный дом, подвешенный над городом.

Константин из профессиональной привычки начал считать в первые десять секунд — и сбился. Интерьер выглядел почти скромным: светлые стены, простой с виду диван, неприметные пейзажи в тонких рамах. Но дар называл цены без запинки: «простой» диван — заказной, девять миллионов; «неприметный» пейзаж — с закрытого аукциона, вдвое дороже. Она жила среди сокровищ и не знала им цены — действительно, привыкла тратить деньги отца.

У дальней стены стоял шкаф до потолка, заставленный альбомами по истории моды и каталогами тканей. Светлана сдвинула три тома — под ними, вмонтированная в дерево, матово светилась панель с клавиатурой. Она набрала комбинацию, прижала палец к сканеру.

Шкаф отозвался громким, тяжёлым звуком — как вздох сейфа — и отодвинулся, открывая проход с включившимся внутри светом.

— Проходите, Константин, — сказала Светлана. — Картины там. Ваза тоже.

— Как скажете, Светлана, — он шагнул через порог. — Надеюсь, пытать не будете.

Она не рассмеялась. Он отметил и это.

— Нет Константин, — улыбнулась она, — мне нужно ваше мнение и оценка стоимости.

Потайная комната оказалась мастерской. Вдоль стен застыли манекены — полуодетые формы с наколотой тканью, как безмолвные зрители. На доске, совсем как школьной, мелом были выведены шаблоны платьев: лекала, вытачки, стрелки.

Столы, стойки с образцами тканей, раскройные ножницы на подставке. Здесь, за кодом и отпечатком пальца, Светлана Елизарова была не наследницей, а хозяйкой собственной марки — и это, вдруг понял Константин, было самым настоящим во всём доме.

В центре стоял огромный дубовый стол. В компьютерном кресле, развёрнутый экраном наружу, светился двадцати семи дюймовый монитор, под ним гудел системный блок. А на столе, разложенные по тёмно-синему сукну, лежали те, ради кого он приехал.

Две картины. Старый лак, кракелюр, как карта пересохших рек.

И между ними — китайская ваза: кобальтовые драконы, гонящие жемчужину по белому телу, шейка тонкая, как женское запястье.

Константин поставил портфель на край стола, открыл замки. Глянул на первое полотно — дар мгновенно, без заминки, назвал сумму, и сумму хорошую. Глянул на второе — снова мгновенно, снова дорого.

А на вазе — споткнулся.

Впервые за двадцать лет внутренний ценник мигнул, как сломанное табло: назвал сумму, замолчал, назвал другую. Константин медленно наклонился ближе. Драконы смотрели на него кобальтовыми глазами, и дождь за окном — тремя этажами выше и двумя замками ниже — вдруг показался очень далёким.

— Светлана, — сказал он, не отрывая взгляда от вазы. — Один вопрос. Где ваш отец взял всё это?

Она не ответила сразу. И в этой паузе Константин отчётливо услышал то, что дар подсказывал ему весь день: настоящая цена этого ответа была куда выше двухсот миллионов.