Принц Томмен Баратеон

Глава 1

Пробуждение не имело ничего общего с привычным гулом серверов или мягким щелчком таймера климат-контроля. Сознание пробивалось сквозь жестокую, тупую боль в затылке, густой запах старого воска, нестиранного сукна и тошнотворный, слащавый аромат жженых трав.

Веки будто запечатали сургучом. Внутри черепной коробки отбивал тяжелый ритм молот, и каждая детонация отзывалась ломотой в суставах.

Попытка привычным движением нащупать на ночном столике очки или смарт-часы провалилась: рука отозвалась сонной неповоротливостью. И, что было куда хуже, оказалась абсолютно не той длины.

Когда глаза все-таки удалось разлепить, перед взором предстал потолок. Тяжелый, сложенный из грубо тесаного серого камня, пересеченный массивной дубовой балкой с жирной, покрытой сажей паутиной. Ни гипса, ни побелки, ни светодиодных лент.

Пришлось поднести ладонь к лицу. Маленькая, пухлая детская ручка с коротенькими пальцами и бледным пятном от въевшихся чернил на среднем.

«Мать твою за ногу, — пронеслось в голове. — Вчерашняя приемка латунных фитингов закончилась настолько паршиво? Или это те самые грибы, которые притащил из похода Петрович?»

Инженер выждал минуту. Дышал медленно, выравнивая пульс и пытаясь дозваться до логики, которая верой и правдой служила сорок с лишним лет. Здравый смысл молчал, свернувшись калачиком. Вторым заходом удалось ощупать всё тело: маленькое, мягкое, одетое в длинную рубаху из чесаного льна, которая дико колола шею. Одеяло — плотное, набитое утиным пухом, пахнущее залежалой периной.

Рядом, за тяжелым тканым пологом с шитьем в виде золотого льва, послышался шорох. Шаркающие шаги, сопение и звук, с которым старые суставы протестуют против гравитации.

— Слава милосердным Семерым! — раздался дребезжащий, похожий на трение сухих ветвей голос. — Век не видать мне покоя, если принц Томмен не пошел на поправку. Жар спал, Далла! Беги за отваром тысячелистника и маковым молоком!

Из-за бархатной шторы вынырнула фигура, при виде которой инженерная логика окончательно вышла в окно. Старик в просторном балахоне из тяжелой ткани, на груди которого звенела и пересыпалась длинная цепь из десятков разномастных металлических звеньев: латунь, железо, медь, серебро. Старец пах подвалом, затхлостью и плохо выстиранной ветошью.

Принц Томмен. Золотой лев. Маленький пухлый мальчик из той самой сказки про престолы, лёд, пламя и бесконечную человеческую дурь, которую дочь заставляла смотреть по выходным.

— Не трогайте, — вырвалось из детской груди. Голос звучал тонко, сопливо и совершенно безобидно, но лекарь всё равно осекся, удивленно вскинув кустистые седые брови.

— Мой принц? Вы узнаете меня? Я ваш верный великий мейстер Пицель...

Бывший главный инженер про себя глубоко вздохнул. Пицель. Замковый медицинский работник с цепью Цитадели и квалификацией уличного коновала. Понятно, почему голова трещит: мальчика наверняка поили какой-нибудь дрянью из сушеных клопов и настоянного на уксусе помета.

— Голова болит, — сухо произнес ребенок, попытавшись сесть. Перина тут же провалилась под маленьким телом, сложившись в неудобную мешковатую складку. Поясница мгновенно отозвалась глухим протестом. — И окно откройте. Здесь дышать нечем.

— Окно? — Пицель замахал руками, дряблые щеки старца задрожали. — О, дитя мое, ночной воздух полон гибельных миазмов! Дурные пары с Черноводной подступят к вашей постели, и лихорадка вернется с новой силой! Позвольте, я приложу к вашей груди теплый компресс из горчичного семени и гусиного жира...

Томмен посмотрел на старика. Долго, не мигая, тем самым тяжелым взглядом, которым опытный технадзор обычно встречал подрядчиков, пытающихся сдать объект с кривым фундаментом.

— Если вы приложите ко мне этот жир, мейстер, я выплюну отвар прямо вам в бороду. А когда вырасту — велю страже скормить вам эту цепь. Звено за звеном. Начиная с самого тяжелого.

Пицель отшатнулся с неожиданной для своего возраста прытью. Глаза-щелочки распахнулись, а дряблый подбородок задергался. В этот момент массивная дубовая дверь спальни распахнулась с гулким стуком, и в комнату буквально внесся вихрь из парчи, золотых волос и концентрированной, искрящейся истерики.

— Томмен! Львенок мой!

Серсея Ланнистер. Вживую королева выглядела еще более эффектно, чем на экране, и пахла розами, дорогой эссенцией и слегка завуалированным перегаром от утреннего вина. Женщина прижала сына к своей пышной груди с такой силой, что у ребенка хрустнули ребра. Из-за плеча матери высунулась физиономия Джоффри — худенького, бледного мальчишки с тонкой, капризной складкой у губ. Старший брат смотрел на лежащего в постели Томмена с легкой брезгливостью и явной досадой от того, что мелкий всё-таки не подох.

«Так, — подумалось инженеру, пока венценосная мать целовала его в макушку, орошая слезами и сбивая дыхание, — давайте проведем быструю инвентаризацию».

Итак: взрослый разум заперт в теле семилетнего ребенка. Вокруг — средневековый замок без водопровода, нормального отопления, электричества и туалетной бумаги. Впереди — неизбежная кровавая баня, потому что дяди, папы и прочие родственнички скоро начнут резать друг друга из-за неудобного табурета, склепанного из мечей.

А главное — пришелец из XXI века не старший принц.

Эта мысль пронзила с яркостью молнии, и на душе мгновенно стало тепло и уютно, несмотря на сквозняк.

Джоффри — наследник. Старшему достанутся стрелы, яды, заговоры, претензии лордов и летящие из окон Блошиного Конца тухлые помидоры. Джоффри предстоит сидеть на Железном Троне и зарабатывать себе паранойю высшей категории.

А младший Баратеон — всего лишь второй сын. Тихий, абсолютно бесполезный для большой политики карапуз. Главная задача — не отсвечивать, не строить из себя гения, не пытаться изобрести пулемет Максим из водопроводных труб и не лезть в Игру престолов.

— Матушка, — промямлил мальчик, придавая голосу максимум детской ангельскости и слегка пуская соплю. — Голова очень шумит... Пусть все уйдут. Я хочу просто полежать. Без компрессов.

Серсея тут же сурово глянула на Пицеля, который съежился у стены, как побитый пес.

— Вы слышали принца? Вон! Все вон из покоев! Моему мальчику нужен покой! Джоффри, ступай к мастеру над оружием, у тебя тренировка.

— Он просто притворяется, — буркнул Джоффри, скрестив руки на груди. — Лежит и ноет, как девчонка.

— Ступай, Джоффри! — рявкнула королева. Венценосный первенец, надменно передернув плечами, выскочил за дверь, громко хлопнув створкой.

Когда спальня наконец опустела, а материнская нежность утихла, и Серсея удалилась допивать утренний кубок дорнийского, Томмен выбрался из-под тяжелой перины.

Босые ноги коснулись каменного пола. Холодно. Камень высасывал тепло мгновенно. Никакого подогрева, никакой теплоизоляции. В углу пылал огромный, неэффективный камин, из которого львиная доля тепла улетала прямо в трубу вместе с сажей, а сквозь щели в тяжелых ставнях дул мерзкий, влажный ветер с Черноводной.

— М-да, — вслух произнес маленький принц, обходя комнату и потирая затекшие плечи. — Средневековье с претензией на роскошь. Хуже только бытовка на Крайнем Севере.

Шаги привели к столу. На столешнице лежали пергаменты, стоял массивный бронзовый подсвечник с оплывом дорогого пчелиного воска и тяжелое зеркало из полированной бронзы. Томмен посмотрел на собственное отражение. Из глубины металлического диска глядело круглое, бледное детское лицо с мягким подбородком и светло-золотыми кудряшками.

«Ладно, — сказано было самому себе. — Задача номер один: выжить. Задача номер два: обустроить быт. Задача номер три: сделать так, чтобы никто не догадался, что в этой кудрявой голове сидит человек, способный начертить схему двухтактного двигателя по памяти».

Следующие три дня прошли в режиме строгой конспирации. Мальчик прилежно играл роль выздоравливающего ребенка: много молчал, тихо ел бульоны, покорно кивал на причитания септы Эглантины и внимательно наблюдал за окружающим гадючником.

Результаты наблюдений не радовали.

Красный Замок оказался громоздкой, нелогично спроектированной дурой с ужасной вентиляцией. Сквозняки гуляли по коридорам, как у себя дома. Освещение — либо коптящие факелы, от которых к вечеру слезились глаза и забивались носовые пазухи, либо дорогой воск, который экономный стюард выдавал поштучно.

Аристократическое семейство представляло собой отдельный паноптикум.

Отец, король Роберт, был похож на огромную, откормленную тушу, от которой за пять шагов разило перегаром, жареным мясом и немытым телом. Когда венценосный правитель однажды завалился в покои младшего сына, чтобы проведать парня, от его хохота задрожали стекла в окнах.

— Ну что, щенок, не помер?! — взревел монарх, загребая ребенка огромной, как лопата, ладонью и хлопая по спине с такой силой, что Томмен чуть не выплюнул легкие. — Хватит валяться! На днях поедешь со мной в Королевский лес! Кабаны там совсем ожирели, сами на рогатину не прыгнут! Ха!

— Да, отец, — тихо пропищал мальчуган, разглядывая багровые, заплывшие жиром сосуды на носу короля. Инженерная мысль мгновенно выдала диагноз: тяжелая гипертония, печень размером с арбуз и абсолютное отсутствие контроля за импульсами. Правитель — не жилец. Долго не протянет даже без помощи кабана.

Джоффри был эталонным малолетним садистом с завышенной самооценкой. Попаданец быстро выработал в отношении старшего брата единственно верную стратегию: полнейшая, абсолютная серость. При появлении первенца королевы младший мгновенно превращался в предмет мебели. «Да, Джоффри. Конечно, Джоффри. Ты самый сильный, Джоффри. Можно я пойду порисую?». Наследника это вполне устраивало — перед глазами был не соперник, а бестолковый пухлый балласт, о который даже ноги вытирать скучно.

Единственным светлым пятном во всем этом царстве неадекватности оказалась Мирцелла.

Сестренка пришла на четвертый день, когда Серсея уехала на очередную молитву в Великую Септу Бейлора или сплетни с фрейлинами. Девочке было лет восемь. В отличие от остальных Ланнистеров, в её глазах не было ни паранойи, ни снобизма — только тихая, детская привязанность и скука.

— Томмен, — девчушка тихонько присела на край кровати, теребя край расшитого шелком платья. — Ты правда больше не боишься темноты? Септа Эглантина сказала, что ты лежал и смотрел в потолок три часа и даже не плакал.

Мальчик оторвался от восковой дощечки, на которой стилосом набрасывал схему рычажного механизма для оконной защелки.

— Не боюсь, Мирцелла. Чего её бояться? В темноте просто света нет, вот и всё.

Сестра склонила голову набок, с любопытством разглядывая чертеж.

— А что это ты рисуешь?

— Засов. Чтобы дверь закрывалась плотно и не хлопала от ветра. А то в спальне сквозит, — Томмен отложил дощечку и посмотрел на сестренку. У девчушки были покрасневшие, замерзшие пальчики. В замке действительно стоял собачий холод. — Хочешь, я сделаю тебе шкатулку? С секретом. Нажимаешь на резной листик — и крышка сама откидывается.

Глаза Мирцеллы мгновенно вспыхнули.

— Правда? Сам? Без плотника?

— Сам, — улыбнулся ребёнок, и это была, пожалуй, первая искренняя улыбка инженера за все эти дни. — Только нужны инструменты и годное дерево. Из этой трухи разве что изгородь колотить.

— Джоффри говорит, что плотники и кузнецы — это чернь, грязные мужланы, — шепотом доверилась сестренка, пододвигаясь ближе. — И что принцам не пристало марать об них руки.

— Джоффри дурак, — спокойно отрезал брат.

Мирцелла испуганно ойкнула, прикрыв рот ладошкой, но в детских глазах промелькнуло явное озорство.

— Он будущий король! Матушка так говорит!

— Пускай хоть королем Узкого моря будет. Если у его короны отвалится золотой зубец, братец первым побежит к той самой «черни», чтобы деталь припаяли на место. Так что слушай меня: самые полезные люди в этом замке — не лорды в шелках, а те, у кого руки пахнут железом и смолой. Поняла?

Девочка серьезно кивнула, впитывая умные слова, как сухая губка.

С этого дня у Томмена появился союзник. Маленький, но очень надежный. Мирцелла покрывала отлучки брата, искусно отвлекала септу Эглантину расспросами о вышивании и следила за тем, чтобы Джоффри не забредал в южное крыло.

А попаданец нашел свой путь наружу.

Парадные залы Красного Замка были ярмаркой тщеславия и глупости. Но стоило спуститься ниже, проскользнуть мимо гвардейцев в алых плащах, которым не было никакого дела до тишайшего младшего принца, как мир преображался.

Нижний двор пах совсем иначе. Здесь не разило тяжелыми духами и кислым вином. В воздухе стоял честный конский пот, пахло раскаленным железом, дегтем, сосновой стружкой и влажной землей. Тут кипела реальная жизнь.

Принц заново учился ходить — короткие детские ноги быстро уставали на крутых каменных лестницах, но инженерный азарт гнал вперед. Первой остановкой стала замковая оружейная.

Там заправлял мастер — сутулый, мускулистый дядька с бородой, похожей на проволочную мочалку. Мастер обдирал на точильном колесе тяжелый лемех и грязно ругался на нерадивого подмастерье.

Томмен встал в сторонке, прислонившись к дубовой опоре навеса, и стал наблюдать.

— Милорд! — нахмурился кузнец, заметив гостя и останавливая колесо. — Вы бы не стояли под искрой! Обожжет окалиной — мастер над оружием с меня три шкуры спустит!

— Ты слишком тонко свёл кромку, — спокойно сказал мальчуган, указав пальцем на лемех. — На твёрдой глине она сомнётся прежде, чем вол успеет вспотеть. Оставь больше мяса у края. И студи железо в масле, не в воде, иначе станет ломким, как стекло.

Оружейник замер. Медленно повернул голову, уставившись на семилетнего мальчишку в бархатном камзоле с золотым шитьем.

— Чего?.. — переспросил верзила, забыв о манерах.

— Того, — ответил Томмен. — И развороши угли в горне. Середина выгорела, меха дуют впустую, а железо остаётся тёмным.

Подмастерье, стоявший с мехами, тихо хихикнул. Работяга смерил принца долгим, тяжелым взглядом, потом перевел взор на железяку в руках, нахмурился, ткнул большим пальцем в сторону горна... и вдруг сочно плюнул на землю.

— Сдается мне, вы принц Томмен, так?

— Он самый, — кивнул мальчик. — А ты — мастер. Только инструмент у тебя никудышный. Клещи расшатались на оси, половину силы тратишь на то, чтобы просто удержать заготовку.

Кузнец открыл рот, хотел отвечать, но опустил глаза на свои щипцы. Губы мужика дернулись.

— Слышь, милорд... А вы откуда про ось-то знаете?

— Из книг, — соврал Томмен без зазрения совести. — Мейстеры много пишут. Если уметь читать не только сказки про драконов.

Через два дня о странном тихом принце, который понимает в железе больше старшего подмастерья, знал уже весь нижний двор. Но настоящую находку попаданец совершил в самом дальнем, глухом углу у внешней стены.

Там стояла полузаброшенная двухэтажная башня. Когда-то, лет пятьдесят назад, еще при Таргариенах, здесь размещалась главная мастерская замкового плотника, но потом службы перенесли ближе к конюшням, а строение превратили в склад старого хлама.

Исследователь обошел постройку по кругу.

Стены из отличного, толстого плитняка — толщина около метра, идеальная теплоизоляция. Два окна выходят на юг, на Черноводную — значит, света будет много. Крыша слегка просела, но стропила из мореного дуба еще крепче железа. А главное — сюда никто не ходил. Лордам делать тут нечего, слуги обходили место стороной из-за сырости.

Во дворе перед входом на пеньке сидел старик. Это был старый плотник Хью — с руками, похожими на узловатые корни дуба, и совершенно седыми усами. Ветеран ремесла медленно, с толком строгал сосновый брусок.

— Доброго дня, мастер Хью, — произнес Томмен, подходя ближе.

Дед оторвал взгляд от стружки, прищурил слезящиеся глаза.

— А, светлый принц. Забрели-таки. Чего ищете, милорд? Игрушка деревянная поломалась?

— Нет, — ребёнок по-свойски присел на чистый дубовый чурбак. — Угол ищу. Мне нужно место, где не пахнет духами, не бранятся рыцари и можно работать без помех.

Хью хмыкнул, пустив витиеватую стружку.

— Работать? Такими-то белоручками?

— Руки вырастут, — отрезал мальчик. — А башня эта чья?

— Ничья почитай. Моя была, когда ноги еще ходили. Нынче тут только крысы живут да старые верстаки гниют. Молодежь-то вся к воротам жмется, где лордам турнирные копья да кареты чинят.

Томмен поднялся, толкнул тяжелую дубовую дверь. Створка поддалась с сухим, протестующим скрипом.

Внутри стоял полумрак. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь пыльные оконца, выхватывали из темноты золотистые столбы кружащейся пыли. В воздухе густо, упоительно пахло сухой древесиной, канифолью, старой олифой и давней, забытой тишиной.

На полу стояли два мощных, сбитых из двухдюймовой доски верстака с деревянными тисками. На стенах еще висели ржавые скобы для инструментов. В углу ютилась сложенная из закопченного кирпича, но вполне рабочая печурка.

Гость замер на пороге. Сердце в груди забилось часто-часто, как в детстве перед открытием коробки с новым конструктором.

— Это оно, — тихо шепнул бывший инженер самому себе. — Моя цитадель.

— Чего шепчете, мой принц? — подал голос с порога Хью, опираясь на клюку.

— Говорю, мастер Хью, замок мы тут с вами не построим, — Томмен повернулся к старику со взрослой деловитостью. — Но привести это место в порядок нам по силам. Поможешь? Я добуду у Пицеля хорошую мазь для твоих суставов — на змеином яде и винном духе, а не тот птичий помёт, которым мейстер потчует простаков.

Старый плотник удивленно пожевал губами, внимательно посмотрел на мальчика... и вдруг коротко, сухо хохотнул.

— Договорились, ваше высочество. Только чур уговор: стружку со своего места метете сами. Принц вы или не принц, а на верстаке должен быть порядок.

Очистка башни заняла неделю.

Попаданец действовал методично. С помощью Мика — шустрого мальчишки-поварёнка, которому пообещал три медяка в неделю, сытный обед и защиту от порки за отлучки, — из башни выгребли три телеги мусора.

Подмастерье сначала дико боялся принца, постоянно кланялся и норовил поцеловать край плаща, но Томмен быстро выбил из мальчишки эту дурь.

— Запомни, Мик, — наставлял Томмен, пока они вдвоём тащили тяжёлый гнилой ящик, — железо и рычаг не разбирают нищего и лорда. Не умеешь обращаться — одинаково переломят рёбра обоим. Когда рядом нет гвардейцев, можешь звать меня Томменом.

Слуга сглотнул, вытер нос грязным рукавом и намертво привязался к маленькому хозяину. Для пацана принц стал кем-то вроде доброго, но очень строгого колдуна, который знает, как очистить грязную воду через уголь и песок, чтобы от нее потом не резало живот.

К концу недели башня преобразилась.

Печь перебрали: бывший строитель сам нарисовал Хью схему дымооборотов, заставив ветерана уложить кирпич так, чтобы тепло не вылетало в трубу, а прогревало всю каменную стену. Окна затянули плотным холстом, вываренным в льняном масле — свет получался мягким, ровным, без бликов, а сквозь щели больше не дуло. На стены вернулись стеллажи с рассортированным инструментом.

Но тут возникла главная бытовая проблема.

Томмен решил прочесть фолиант по валирийской металлургии, который с боем выпросил у Пицеля. Книга представляла собой дубину весом фунтов в десять, переплетенную в свиную кожу с бронзовыми накладками.

Мальчик сел на обычный замковый стул.

Тот, кто проектировал средневековую мебель, явно ненавидел человечество. Спинка — абсолютно прямая, под углом девяносто градусов. Сиденье — плоский, жесткий дубовый щит. Подлокотников нет. Ножки семилетнего ребенка болтаются в воздухе, не доставая до пола, отчего пережимаются вены на бедрах.

Через пятнадцать минут у читателя затекли ягодицы. Через тридцать — начала адски ныть поясница. Через час стало понятно: если просидеть так еще немного, позвоночник просто осыплется в штаны.

— Семеро, кто ладил это орудие пытки? — простонал инженер, откладывая тяжеленную книгу на верстак и пытаясь разогнуть спину. — Как на нём вообще сидят?

Пришлось встать, разминая затекшие позвонки. Читать надо с комфортом. Книги — это святое. А чтение в мире, где нет интернета и нормальной медицины — единственный способ сохранить рассудок.

В голове мгновенно вспыхнул чертеж.

Правильный угол наклона спинки. Анатомический прогиб под поясницу. Мягкое сиденье с пружинящим эффектом из кожаных ремней. Подлокотники — широкие, с выемкой под локти. И главное... дугообразные полозья.

Кресло-качалка.

Техническое задание было сформулировано мгновенно:

Конструкция должна быть прочной, но не тяжелой.

Материал — сухой дуб для каркаса, гнутый ясень для полозьев.

Соединения — строгий шип-паз на деревянных нагелях. Никакого железа в несущих узлах, чтобы не расшаталось со временем.

Радиус кривизны полозьев — постоянный, с мягким ограничением амплитуды сзади, чтобы не опрокинуться.

Томмен взял кусок угля и подошел к выскобленной, гладкой дубовой доске. Закипела работа.

Мальчик чертил быстро, уверенно, пользуясь самодельным циркулем из двух связанных бечевкой гвоздей и ровной рейкой вместо линейки. Хью, подходивший посмотреть, только крякал и чесал затылок.

— Это что за полозья, милорд? Сани, что ли, делать собрались? Лето же на дворе!

— Это не сани, мастер Хью. Это кресло. Оно будет качаться.

— Качаться? — Старик аж поперхнулся дымом из очага. — На стуле качаться — только задницу отбивать! Стул должен стоять тверже, чем Стена на Севере!

— Тот, кто строил Стену, не знал, как спину беречь, — отрезал юный мастер, нанося последний штрих. — Нам нужен ясень. Хороший, выдержанный ясень, который можно согнуть над паром. И тонкие дубовые рейки.

Поиск материалов превратился в отдельный квест. За ясенем пришлось идти в дальние замковые запасы, где хранились заготовки для турнирных копий. Томмен лично отобрал две прямые доски без единого сучка, с ровными, параллельными волокнами.

Сборка парового короба для распаривания древесины заняла два дня. Из старого медного котла и длинной деревянной трубы юный исследователь соорудил простейший парогенератор. Когда из трубы пошел густой, горячий пар, ясеневые заготовки загрузили внутрь.

— Магия... клянусь Семерыми, магия, — шептал Мик, завороженно смотря, как упрямая деревянная доска, пробыв в пару два часа, стала гнуться в руках старого Хью, словно распаренная береста.

— Не магия, а горячий пар и смекалка, — наставлял помощника принц, помогая зажимать распаренную заготовку в заранее приготовленные деревянные лекала-шаблоны. — Запомни, Мик: дерево любит умных. Если к материалу правильно подойти, он примет любую нужную форму.

Шли дни. В мастерской царил божественный порядок.

Снаружи, за толстыми каменными стенами, кипела привычная замковая грязь. Серсея ругалась с десницей Джоном Арреном. Роберт устраивал очередную пьяную пирушку с рыцарями. Джоффри мучил очередного дворового кота, за что Томмен при первой же возможности всыпал брату в кубок щедрую порцию слабительных капель из запасов Пицеля — не из мелкой мести, а исключительно ради профилактики и соблюдения экологического баланса.

А в башне пахло льняным маслом, свежей стружкой и кипящим воском.

Мальчик работал сам. Нежные детские руки быстро покрылись мелкими мозолями, пальцы сбивались, но инженер не отступал. Подгонка шипов в пазы должна была быть идеальной — плотной, без малейшего зазора, «на присосе». Каждая рейка спинки выглаживалась куском несмолистой пемзы и сухой крапивой до шелковой гладкости.

Сиденье вместе с Миком сплели из широких полос сыромятной кожи, перекрестив ремни «рогожкой» и натянув с помощью винтовых деревянных струбцин. Наконец, на двенадцатый день, всё было готово.

Полозья вышли идеально подогнанными и отполированными. Спинка приятно пружинила, анатомически повторяя изгиб человеческого позвоночника. Подлокотники лежали ровно на высоте согнутого локтя.

Томмен лично покрыл всю конструкцию горячей смесью льняного масла, древесной смолы и пчелиного воска. Дерево вспыхнуло глубоким, янтарно-золотым светом, проявляя каждый сложный изгиб текстуры.

Оставался последний штрих.

Из собственных покоев юный принц притащил мягкую подушку, набитую козьей шерстью, а Мик раздобыл на королевской кухне кувшин горячего яблочного взвара с мятой и гвоздикой.

Вечер опустился на Королевскую Гавань тихо и мягко. Заходящее солнце окрасило холстовые окна башни в теплый, багрово-оранжевый цвет. В печке сыто гудел огонь, отдавая в помещение сухое, глубокое тепло. На улице накрапывал мелкий, прохладный осенний дождь, но внутри стоял абсолютный, непробиваемый уют.

Мик и старый Хью ушли часом ранее, потрясенные видом готового изделия.

Томмен закрыл тяжелую дверь на дубовый засов — собственный, идеально сбалансированный механизм, работавший без единого звука. Налил из глиняного кувшина в кружку обжигающий, пахнущий лесом и летом взвар. Взял фолиант по валирийской металлургии.

И подошел к креслу.

Опускание на сиденье вышло медленным, с опаской.

Кресло не заскрипело. Дерево прогнулось под детским весом ровно настолько, насколько было нужно. Кожаное плетение мягко приняло тело, спинка идеально подперла поясницу, а ноги легли на специальную выдвижную подножку.

Мальчик слегка оттолкнулся пяткой.

Конструкция качнулась. Плавно. Бесшумно. С абсолютной, математически выверенной идеальной амплитудой. Вперед... назад... Вперед... назад...

Бывший инженер откинул голову на мягкий валик подголовника, сделал глоток сладкого напитка, пахнущего яблоками и корицей, и открыл книгу.

За стенами башни где-то далеко гнил и бесновался Красный Замок. Лорды плели заговоры, короли пили вино, а уродливый Железный Трон ждал новых жертв. Но здесь, в этом тихом, промасленном, пахнущем стружкой и укрытом от всего мира углу, семилетний принц с душой зрелого мастера качался в своё удовольствие, листая старинный том.

И, пожалуй, это был чистейший, незамутненный кайф за очень долгие годы рутины, переработок и выгорания.

Глава 2

Утренний сырой туман, ползущий с Черноводной, накрывал Королевскую Гавань тяжелым плотным покрывалом. В такие часы Красный Замок казался вымершим: даже гвардейцы на стенах прятали носы в шерстяные воротники плащей, мечтательно поглядывая на дымки, вьющиеся над кухонным двором.

В старой полузаброшенной башне царило совсем иное настроение.

В переложенной печи тихо постреливали сухие дубовые поленья, отдавая в помещение ровное, сухое тепло. Младший принц стоял у верстака, методично орудуя тяжелым каменным пестиком. В бронзовой ступке с глухим стуком превращались в мелкую крошку высушенные и слегка обжаренные корешки цикория, сухие ягоды шиповника и щепотка дикой мяты.

Питьевой режим в этом средневековом замке способствовал либо беспросветному хмелю, либо желудочным корчам. Начинать утро с кислого эля или разбавленного вина бывший инженер категорически отказывался, а травяные отвары великого мейстера Пицеля пахли так, будто их цедили через грязную лошадиную попону.

Пришлось брать дело в свои руки.

Засыпав смесь в пузатый глиняный заварник и залив кипятком из котелка, юный мастер добавил туда щедрую ложку янтарного дикого меда, выменянного Миком у замковых поваров. Тонкий, бодрящий аромат шиповника и мяты мгновенно вытеснил из мастерской запах вековой сырости.

Первый же глоток отозвался приятной кислинкой на языке и густым теплом, разлившимся по пищеводу. Голова прояснилась, прогоняя остатки детского сна.

— Вот это взвар, — тихо пробормотал мальчик, смакуя горячий напиток. — Без всякого яда, а сон прогоняет не хуже вина.

Часы утреннего покоя, однако, быстро подошли к концу. По правилам дворцового этикета, от которых даже в тихой башне сбежать пока не удавалось, младшему отпрыску венценосной семьи надлежало явиться на утренний туалет королевы.

Захватив с собой полотняную салфетку с подготовленным подарком, попаданец направился в Твердыню Мейгора.

В королевских апартаментах стояла привычная суета. Служанки порхали вокруг Серсеи, разворачивая тяжелые шелковые платья, расчесывая длинные золотые волосы и нанося на бледную кожу пахучие притирания. Сама владычица Семи Королевств восседала перед массивным мирийским зеркалом, держа в тонких пальцах серебряный кубок с дорнийским.

— Матушка, — Томмен склонил голову в безупречно выверенном поклоне, застыв у дверей.

Серсея повернулась. На благородном лице вспыхнула привычная, ослепительная улыбка, полная показной нежности.

— О, мой сладкий львенок! Подойди ближе, радость моя.

Мальчик приблизился, позволяя заключить себя в объятия и оставить влажный поцелуй на виске. От матери тяжело разило цветочными духами и терпким вином. Попаданец взглянул королеве прямо в глаза — и внутри, как обычно, всё застыло.

За этой великолепной улыбкой и ласковыми словами крылась звенящая пустота. В изумрудных глазах Серсеи не проскальзывало ни капли настоящего, безусловного тепла. Для королевы младший сын являлся удобной, безопасной декорацией. Ребенок не был старшим наследником, ради которого следовало грызть глотки лордам, не обладал дурным характером Джоффри, способным доставлять хлопоты, и не проявлял неудобной политической прыти.

Взрослому человеку в детском теле этот холодный расчет только играл на руку. Равнодушие матери становилось идеальным камуфляжем.

— Ты сегодня такой тихий, свет мой, — пропела королева, пока камеристка затягивала шнуровку на ее корсете. — Не капризничаешь, не путаешься под ногами у брата... Великий мейстер доносит, что ты целыми днями прячешься в старой башне. Что ты там забыл?

— Вырезаю фигурки из дерева, матушка, — кротким голосом отозвался ребенок, смиренно опуская взор. — Там тихо. Никто не бряцает мечами и не кричит.

Серсея коротко, чуть брезгливо хохотнула, глянув на собственное отражение.

— Весь в отца... Тот тоже вечно ищет повод сбежать из замка, хоть и предпочитает этому псовую охоту да пьянство. Ну да ладно, забавляйся, лишь бы не мешал страже нести караул.

В этот момент тяжелые двери тихонько скрипнули, и в покои проскользнула Мирцелла. На девочке было бархатное платье ланнистерского багрянца, а золотые волосы аккуратно уложены сеткой из мелкого жемчуга. Принцесса выглядела бледной и явно тосковала от нудных утренних церемоний.

Заметив брата, девчушка мгновенно преобразилась. Глаза засияли искренней, живой радостью.

— Томмен! Ты еще здесь?

— Ждал тебя, сестра, — с улыбкой произнес попаданец, шагнув навстречу и доставая из-за пазухи сверток. — Пока леди заняты нарядами, для самой прекрасной принцессы Вестероса у меня есть кое-что особенное.

Томмен развернул салфетку. На детской ладони лежала роза, мастерски выточенная из темно-красного вишневого дерева. Каждая жилка на тонких лепестках была прорезана с невероятной точностью, а сама древесина, вымоченная в розовой воде и отполированная пчелиным воском, источала нежный, едва уловимый аромат свежего бутона.

Мирцелла ахнула, всплеснув маленькими руками.

— Ой... Томмен! Это... это мне?!

— Исключительно тебе, — юный мастер озорно подмигнул. — Живые цветы увядают за пару дней, а эта роза будет вечно напоминать, что перед твоей красотой знаменитые сады Хайгардена — просто огород с репой.

Девочка осторожно прикоснулась к деревянным лепесткам, словно боясь повредить хрупкую вещь, и бережно прижала подарок к груди. На щеках малышки высыпал густой, счастливый румянец.

— Она пахнет! Вы только посмотрите, матушка, она пахнет настоящими розами! — сестренка повернулась к Серсее, показывая резную поделку.

Королева мельком глянула на игрушку, едва заметно поведя изящным плечом.

— Прелестно, милая. Твой брат нашел себе безобидное занятие. По крайней мере, будет кому чинить твои шкатулки для украшений. А теперь ступайте, септа Эглантина уже заждалась вас. Мне нужно закончить туалет.

Выскользнув из королевских покоев, дети направились в южную часть замкового парка. За ними, тяжело отдуваясь и шурша суконными юбками, плелась септа Эглантина. Наставница пребывала в крайне скверном расположении духа из-за утренней сырости и явно мечтала поскорее усадить воспитанников за нудное переписывание строк из «Семиконечной Звезды».

Однако у бывшего прораба имелись совсем иные планы на этот день.

Пока септа тяжело поднималась по крутой каменной лестнице, ведущей к верхней террасе, Томмен аккуратно придержал Мирцеллу за рукав и шепнул:

— Ныряем за тисовую изгородь. Живо.

Девочка мгновенно оценила маневр. Свернув на боковую дорожку, вымощенную широкими каменными плитами, юные заговорщики юркнули в тень густых кустов. Септа, не заметив исчезновения подопечных, прошествовала дальше по главной аллее, продолжая бубнить себе под нос наставления о девичьей кротости.

— Мы сбежали! — прошептала Мирцелла, прикрыв рот ладошкой и сдерживая победный смешок. — Она же нас хватится!

— Пока хватится — мы успеем отлично провести время, — спокойно откликнулся брат, доставая из кармана камзола кусок мягкого белого мела, стянутого у каменщиков. — Смотри и учись.

— Что это? — девчушка с любопытством нагнулась, наблюдая, как брусок оставляет на гладкой плите толстые белые линии.

— Игра. Говорят, в нее играют дети в Вольных Городах за Узким морем, — соврал попаданец, быстро расчерчивая на ровной площадке сетку из квадратов. — Я немного переделал её для нашего двора.

Мальчик пометил клетки простыми счётными знаками, а на самом верху нарисовал стилизованную корону.

— Смотри, правило простое: бросаешь вот этот плоский камешек в первую клетку. Это «Врата Замка». Потом прыгаешь. В одинарные клетки — на одной ножке, где две клетки рядом — приземляешься сразу двумя ногами. Забираешь камень и скачешь назад. Наступать на черту нельзя — там «Черноводная», сразу утонешь. А верхняя клетка — «Железный Трон». Кто доскакал, не оступился и не наступил на линию — тот и правит.

Глаза Мирцеллы загорелись азартным огнем. В мире, где единственным развлечением для знатных девиц являлось вышивание, слушание заунывных баллад да зубрежка родословных, простая динамичная забава выглядела настоящим чудом.

— Чур я первая! — девчушка подхватила гладкий голыш и ловко метнула его в первый квадрат.

Следующие полчаса садовая площадка оглашалась звонким детским смехом и частым стуком кожаных туфелек по камню. Мирцелла с небывалым азартом подпрыгивала на одной ножке, удерживая равновесие, забавно балансировала руками и победно поджимала губы, когда удавалось добраться до «Трона».

Брат прыгал следом, намеренно иногда ошибаясь и поддаваясь сестренке, чтобы поддержать её боевой дух.

— Ой! Я наступила на черту! — расстроенно воскликнула девочка, покачнувшись на пятой клетке. — Я утонула в реке!

— Ничего страшного, миледи, — с улыбкой отозвался Томмен, поднимая и подавая ей камешек. — Настоящие королевы просто делают еще одну попытку. Пробуй снова. У тебя отлично получается.

Присев на дубовую скамью на краю площадки, мальчик с удовлетворением наблюдал за сестрой. Румянец на щеках, блестящие глаза, легкие, лишенные этикетной скованности движения — сейчас перед ним была обычная, счастливая маленькая девочка, а не зажатая дворцовой муштрой фарфоровая кукла.

Когда наставница наконец обнаружила беглецов, она едва не лишилась чувств от увиденного зрелища: принцесса крови с подоткнутым подолом дорогого платья скакала по меловой разметке, а принц сидел рядом и подбадривал сестру совсем не придворным свистом.

— Принцесса Мирцелла! Принц Томмен! — возопила септа Эглантина, всплеснув руками. — Матерь Милосердная, что за бесчинство! Вы скачете по пыльным плитам, будто дети угольщиков! Что скажет королева?

Мирцелла замерла на одной ноге. Счастливый румянец схлынул с её щёк так быстро, словно девочку окатили холодной водой. Она поспешно опустила юбки и попятилась, глядя на наставницу с привычным виноватым страхом.

Томмен встал между ними.

— Королева спросит, почему вы потеряли двоих детей в собственном саду, — произнёс он негромко. — А мы скажем правду: вы ушли вперёд и ни разу не обернулись.

Септа задохнулась от возмущения.

— Я шла к учебной галерее! Вы обязаны были следовать за мной, как вам велено!

— Принцу и принцессе не подобает исчезать у вас за спиной, — согласился Томмен. — Равно как не подобает им целое утро сидеть в сырой комнате, переписывая одни и те же семь строк. Мирцелла уже знает их наизусть. Спросите.

Эглантина недоверчиво поджала губы и, не открывая книги, потребовала назвать семь ликов единого божества. Мирцелла ответила без запинки, добавив, кому из Семерых молятся воины, матери, кузнецы и путники. Потом тихо процитировала две строки из наставления Девы. Томмен прежде не слышал, чтобы сестра говорила так уверенно.

Септа помрачнела: упрекнуть девочку в лености теперь было трудно.

— Знание молитв не дозволяет благородной девице оголять щиколотки перед слугами.

— Здесь не было слуг, — возразила Мирцелла и тут же испуганно прикусила губу.

Наставница повернулась к ней. Томмен уже приготовился принять удар на себя, однако сестра неожиданно расправила плечи.

— Это я попросила Томмена показать мне игру, — сказала она. Голос дрожал, но слова прозвучали отчётливо. — Не наказывайте его одного.

Инженер посмотрел на девочку внимательнее. Союзник, оказывается, умел не только прикрыть отлучку, но и разделить вину. Для восьмилетнего ребёнка при таком дворе это стоило дороже любой клятвы на мече.

Эглантина долго переводила взгляд с одного воспитанника на другого. Гнев на её лице боролся со страхом перед королевой и с простым желанием не выглядеть дурой. Томмен оставил ей удобный выход.

— Отведите нас в класс, септа. Мы перепишем положенные строки и не опоздаем к трапезе. А завтра вы дозволите нам четверть песочных часов провести во дворе. Назовите это уроком счёта и благопристойной поступи, если вам угодно. Мирцелла будет бросать камень, а вы станете спрашивать её о каждом числе и лике Семерых.

— Вы ещё станете учить меня, как наставлять королевских детей? — возмутилась септа, но уже без прежней уверенности.

— Нет. Я лишь предлагаю вам самой поведать королеве, как ловко вы заставили нас учиться даже на прогулке.

Морщины у рта Эглантины дрогнули. Тщеславие оказалось надёжнее угрозы.

— Четверть малых часов, — сухо постановила она. — Под моим надзором. Подол принцессы останется опущенным, а ваш свист, принц Томмен, я более не услышу. Ныне же вы оба перепишете гимн Матери по два раза.

— По одному, — сказал Томмен. — И без клякс.

— По полтора.

— Сойдёт.

Так закончился первый придворный торг младшего принца. Стороны сохранили лицо, Мирцелла получила прогулки, а септа — историю о собственной редкой мудрости. Лишь мел на плитах пришлось смыть до того, как садовник донесёт управителю о порче королевской дорожки.

В учебной галерее дети честно исполнили уговор. Мирцелла писала медленно, высунув от усердия кончик языка; Томмен закончил раньше и молча подвинул ей чистую тряпицу, когда чернила поползли к краю пергамента. Эглантина сделала вид, будто не заметила помощи.

На повороте крытой галереи Мирцелла тихонько сжала ладонь брата.

— Это была лучшая прогулка в моей жизни, — шепнула она. — С Джоффри всегда страшно, а с тобой я не боюсь.

— Бояться иногда полезно, — так же тихо ответил Томмен. — Страх замечает яму прежде, чем нога в неё ступит. Но мы с тобой должны держаться вместе.

Девочка серьёзно кивнула и обвила его мизинец своим.

— Навеки.

Выполнив семейный долг и закрепив дипломатические успехи, юный мастер с чистой совестью устремился в свою уединенную цитадель. Спустившись в нижний двор, мальчик привычно прошмыгнул мимо оружейной, где мастер-кузнец уже вовсю гремел молотом, явно применяя новые советы по закалке металла, и поднялся по каменным ступеням старой башни.

Толстая дубовая дверь подалась плавно и бесшумно. Внутри стоял приятный дух сосновой стружки и подсохшего льняного масла.

Однако, едва переступив порог, попаданец замер.

На его главном, выскобленном до зеркального блеска верстаке, прямо поверх аккуратно разложенных чертежей, развалилась внушительная туша.

Это был кот. Но не просто замковый крысолов, а настоящий ветеран уличных войн, местная легенда. Огромный, толстый и полосатый, черный как смоль бестия, с разорванным правым ухом и покрытой шрамами наглой мордой. Судя по книжным описаниям, это был сам Балерион — старый кот покойной принцессы Рейнис Таргариен, гроза всех замковых воронов, мастифов и поваров. Зверь лежал на боку и дерзко разглядывал вошедшего хозяина башни холодным, немигающим желтым глазом.

— Так, — произнёс инженер, останавливаясь на пороге и скрещивая руки на груди. — Кто дозволил тебе занять мой верстак?

Балерион даже не пошевелился. Лишь медленно повел облезлым хвостом, издав сухое, скрипучее мяуканье, больше похожее на требование немедленно уплатить налог за вход.

— Я знаю, кто ты таков, усатый разбойник, — хмыкнул мальчик, подступая к столу. — Но это не лежанка. Здесь чертежи, лак и порядок.

Зверь сладко потянулся, выпустив когти размером с хорошие рыболовные крючки, едва не задев восковую дощечку, и перевернулся на другой бок, всем видом демонстрируя, что уходить с насиженного теплого места не собирается.

Бывший прораб вздохнул. Бороться с кошачьим упрямством, тем более с упрямством Балериона, силой — затея глупая и чреватая кровопролитием. Взрослый разум мгновенно нашел дипломатическое решение.

Томмен подошел к настенному шкафчику, где хранились личные припасы. Достав оттуда полотняный мешочек, развязал тесемку и вытащил отличный, сочный ломоть подкопченной трески, припасенный для собственного перекуса.

— Итак, лорд Балерион, если мне не изменяет память, — произнёс юный мастер, положив рыбу на край верстака. — Предлагаю сделку. Ты не дерёшь мои бумаги и не гадишь в стружку, а я кормлю тебя и не гоняю со стола, пока на нём не сохнет лак. По рукам? То есть по лапам?

Старый черный кот приподнял лобастую голову. Желтый глаз округлился, порванный нос задергался, улавливая дурманящий аромат копченой рыбы. Зверь тяжело поднялся на массивных лапах, грациозно подошел к угощению и аккуратно, но жадно подхватил треску зубами.

Смахнув кусок на пол, мохнатый монстр принялся за еду, издавая густое, утробное мурчание, вибрирующее, как работа кузнечных мехов на малом ходу.

— Вот и договорились, — улыбнулся ребенок, бесстрашно почесав кота за здоровым ухом. Зверь на секунду оторвался от трапезы и с силой боднул головой детскую ладонь. Ланнистеров он на дух не переносил, но этот мелкий двуногий, пахнущий деревом и приносящий рыбу, явно выбивался из общего правила. — Будешь Напарником.

Урегулировав вопрос с новым грозным жильцом, юный хозяин башни занялся делами.

Из дальнего угла шкафа был извлечён редчайший фолиант, добытый накануне через помощника Пицеля. Книга называлась «О водоподъёмных машинах и водомётах Вольного города Волантиса». Текст был написан на вычурном высоком валирийском, но благодаря остаткам мейстерского обучения в памяти предшественника и беспощадной технической логике попаданец разбирал устройство насосов без особого труда.

Вечер неумолимо приближался. За окнами башни сгущались сумерки, а прохладный ветер с залива снова затянул небо свинцовыми тучами.

Попаданец зажег на столе свою собственную разработку — масляную лампу с двойным фитилем и полированным латунным отражателем. Заправленная лампадным маслом двойной очистки, лампа горела ровным, ярким светом и совершенно не коптила.

В печке весело затрещали новые поленья. Каменная кладка щедро отдавала в помещение густое, уютное тепло.

Настало время для финального аккорда.

Взяв чайник, мальчик налил в кружку свежую порцию своего бодрящего травяного отвара. По башне снова поплыл пряный домашний аромат.

Поставив кружку на специальный выдвижной столик, прикрепленный к правому подлокотнику, юный мастер подошел к своему главному шедевру — дубовому креслу-качалке.

Напарник-Балерион, сыто облизав усы, уже слез с верстака и терся возле ног, мягко касаясь тяжелым пушистым боком детских сапожек.

— Ну что, черная морда, пошли проводить приемочные испытания эргономики? — спросил мальчик, опускаясь в кресло.

Янтарное дерево с тихим, едва уловимым упругим скрипом приняло вес. Анатомическая спинка идеально поддержала уставший за день позвоночник. Балерион не заставил себя долго ждать: одним мощным, бесшумным прыжком ветеран взлетел на колени хозяина, свернулся там тяжелым, горячим меховым валуном и включил свой внутренний моторчик на полную мощность.

Бывший инженер взял в руки тяжелый фолиант, сделал глоток горячего напитка и слегка оттолкнулся пяткой от чисто выметенного дощатого пола.

Кресло плавно качнулось.

Вперед... назад... Вперед... назад...

Мягкий направленный свет лампы выхватывал из полумрака пергаментные страницы со сложными чертежами шестерёнчатых передач. Печь отдавала приятным теплом. Старый кот урчал в такт движениям ясеневых полозьев, а в кружке отсвечивал янтарный настой.

Книга оказалась полезной, но вовсе не чудесной. Волантийский переписчик старательно изобразил водяное колесо, цепь ковшей и зубчатый венец, однако не указал ни размеров, ни породы дерева, ни способа уплотнить ось. На соседнем листе две шестерни входили друг в друга так, что при первом же обороте лишились бы половины зубьев. То ли художник ничего не понимал в механике, то ли мастер намеренно спрятал ремесленную тайну от чужих глаз.

Томмен взял стилос и принялся оставлять на восковой дощечке короткие пометки. Нужен был хороший литейщик для бронзовых втулок. Нужна плотная кожа без трещин для клапанов. Нужны одинаковые мерные рейки, иначе плотник, кузнец и каменщик изготовят три части одной машины, ни одна из которых не подойдёт к двум другим.

Вот она, настоящая цена прогресса. Не одна блестящая мысль и не красивый рисунок, а десяток людей, говорящих на разных ремесленных языках, месяцы проб, испорченный металл и кто-нибудь упрямый, способный заставить всех мерить одним локтем.

В прежней жизни для этого существовали стандарты, каталоги и склады готовых подшипников. Здесь даже ровный лист стекла стоил столько, сколько поварёнок не заработает за год. Любая ошибка сначала становилась расходом серебра, а уже потом — уроком.

Балерион перестал мурлыкать и положил тяжёлую лапу прямо на схему насоса.

— Верно, — сказал ему Томмен. — На сегодня довольно. Если гнаться разом за всеми великими изобретениями, останешься без денег, сна и пальцев.

Он закрыл фолиант, тщательно задул лампу и дождался, пока фитиль перестанет дымить. Потом ещё раз проверил заслонку печи и засов на двери. Кресло мягко качнулось под ним, кот устроился удобнее, а дождь негромко зашуршал по черепице.

В Красном Замке это почти сходило за тишину.

Глава 3

Знойный полуденный гул затапливал тренировочный двор Красного Замка. В воздухе висела душная взвесь из запахов разогретой на солнце пыли, конского пота, оружейного масла и нагретой кожи.

На ристалище усердствовал старший принц. Джоффри, облаченный в подогнанный по фигуре щегольской доспех, с увлечением хлыстал тупым турнирным мечом дворового оруженосца. Мальчишка-слуга, вжавшись в потертый дубовый щит, только глухо охал от звонких ударов, не смея не то что ответить, но даже шагнуть в сторону.

— Держи щит ровнее, деревенщина! — визжал Джоффри, нанося очередной хаотичный удар по железному умбону. — Ты почему не защищаешься?! А ну встань прямо, кому говорят!

Чуть поодаль, прислонившись к каменной колонне галереи, стоял сир Джейме Ланнистер. Золоченый панцирь слепил глаза на солнце, а белоснежный плащ Королевской Гвардии лениво колыхался от редких порывов ветра с Черноводной. Затуманенный взгляд рыцаря выражал крайнюю степень скуки, густо перемешанную с брезгливым недоумением.

Венценосный племянник снова взвизгнул, когда учебный клинок выскользнул из его вспотевшей ладони и полетел в песок. Джоффри мгновенно пошел красными пятнами, заорал на оруженосца и с досадой пнул неповинную деревяшку носком сапога.

— Хватит! Негодный меч! Рукоять скользит, баланс никуда не годится! — вопил старший принц, утирая мокрый лоб рукавом.

Гвардеец лениво вздохнул, переведя взор с ошалевшего от безнаказанности первенца сестры на нижний двор. Там, у подножия старой полузаброшенной башни, текла совсем иная жизнь.

У входа в мастерскую копошились две фигуры. Младший принц Томмен вместе с чумазым поваренком Миком тянули массивный брус из мореного дуба. Впрочем, «тянули» — слово неверное. Семилетний мальчуган не надрывал спину и не пыхтел от тяжести. Веревка, хитро переброшенная через упругую балку, образовывала простейший полиспаст, и неподъемное бревно плавно скользило по уложенным на землю круглым каткам.

Ланнистер прищурил зеленые глаза. Никакого крика. Никакой суеты. Младший племянник отдавал короткие, внятные указания, отмерял расстояние мерной рейкой и с методичной аккуратностью взрослого мастера укладывал брус на козлы.

Цареубийца поймал себя на странном, давно забытом чувстве. В груди шевельнулся глухой укол родственного интереса. Это пухлое, нелюдимое создание тоже несло в себе кровь Утёса Кастерли, но вело себя не в пример толковее, чем визжащий наследник на ристалище.

Оттолкнувшись от колонны, мечник неспешно спустился по каменным ступеням.

В мастерской пахло свежим древесным спилом, канифолью и нагретым металлом. Томмен сидел за верстаком, неторопливо, с ритмичным шуршанием проводя лезвием резца по мелкозернистому бруску, смоченному маслом. Напарник — старый черный кот Балерион с порванным ухом — восседал рядом, прищурив желтый глаз, и оглушительно урчал.

Тень, перекрывшая солнечный свет в дверном проеме, заставила мальчика отложить инструмент.

На пороге стоял дядя. Он смотрел на племянника со своей фирменной, чуть насмешливой полуулыбкой, опершись рукой в кожаной перчатке о косяк.

— Ланнистеры привыкли держать в руках сталь, а не стружку, малыш, — лениво произнес рыцарь. — Твой брат наверху вовсю готовится стать великим воином, а ты возишься с деревяшками, словно портовый бондарь.

Бывший инженер невозмутимо обтер пальцы ветошью и смахнул мусор с края верстака.

— Чтобы сталь рубила как надо, дядя, нужно знать её вес и повадки, — спокойно откликнулся юный мастер. — А твой ученик не воином становится, а вымещает дурной нрав на безответном мальчишке. Кисти у него слабые, локоть завален, а удар идёт от одного плеча. В настоящей схватке тяжёлый клинок вывернет ему руку.

Гвардеец застыл. Усмешка на породистом лице поблекла, уступив место искреннему изумлению.

— Вот как? И откуда столь глубокие познания у семилетнего столяра?

«Из банальной биомеханики», — подумал попаданец, но вслух произнес иначе:

— Из закона рычага. — Томмен взял кусок угля и провёл на светлой доске две пересекающиеся линии. — Меч подобен плечу катапульты, а опора ему — запястье. Если слишком много тяжести ушло к острию, клинок тянет руку за собой. Джоффри ещё мал и не удержит такой меч, когда промахнётся. Потому и бросает его: жилы воют от натуги.

Звеня шпорами, мечник шагнул внутрь. Он склонился над доской, рассматривая чертеж, и задумчиво нахмурился.

— Перевешивает руку... — медленно повторил Цареубийца, стирая пальцем сухую сажу. — Ты изъясняешься мудреными словами мейстеров, Томмен. Но чертовски точно описываешь то, чему меня когда-то учил Меч Зари, сир Артур Дейн. Только он потратил три месяца, чтобы вбить эту науку мне в голову с помощью синяков и вывихов, а ты нарисовал углем за пару минут.

— Потому что законы равновесия работают одинаково и для великого рыцаря, и для строителя, — пожал плечами мальчик. — Разница лишь в том, что я держу киянку, а ты — заточенную сталь. Но ломаются пальцы у обоих одинаково.

Старший Ланнистер не отрывал взгляда от племянника. В его зеленых глазах зажегся живой азарт. Он вдруг отстегнул перевязь, со стуком опустил свой длинный меч в ножнах на край верстака и уперся руками в столешницу.

— А ну-ка, выходи во двор, — с легким вызовом произнес он. — Посмотрим, насколько твое хваленое «равновесие» работает на практике.

На затененной площадке перед башней стояли двое. Джейме вложил в маленькую ладонь короткий, ладно скроенный учебный меч из ясеня. Оружие было легким, но для ребенка все равно весомым.

— Стойка — это основа, — наставлял рыцарь, поправляя плечо мальчика. — Держи спину прямо, ноги на ширине плеч...

— Шире, — перебил его Томмен, сместив правую стопу назад и чуть согнув колени. — Пусть ноги держат тебя, как основание держит стену. Чем ниже стоишь, тем труднее сбить тебя натиском.

Дядя легонько пихнул ученика ладонью в грудь. Мальчуган даже не пошатнулся — вес тела плавно ушел в согнутую заднюю ногу, полностью погасив толчок.

Гвардеец издал короткий, восхищенный смешок.

— Пекло меня побери... Ты не просто стоишь, ты впитываешь удар! Кто тебя этому научил?

— Собственные глаза, — отозвался бывший инженер, поднимая деревянный клинок. — Замковый мастер над оружием заставляет оруженосцев слепо повторять за ним движения, словно дрессированных обезьян. А надо учить их чувствовать свой вес и то, как сапоги держатся за камень.

— Ладно, мудрец, — усмехнулся рыцарь, обнажая свой тренировочный меч. — Посмотрим, как твоя стойка справится с прямым выпадом. Без силы. Одно движение.

Деревянные мечи скрестились. Стук вышел сухим, коротким, без лишнего треска.

Томмен не пытался встречать удар в лоб — жестко блокировать атаку взрослого тренированного мечника было бы верхом идиотизма. Мальчик мягко подставлял плоскость своего клинка под острым углом, заставляя чужое оружие соскальзывать в пустоту, и смещался с линии атаки.

Ланнистер наступал снова и снова — плавно, проверяя реакцию, искусственно занижая скорость. И с каждым шагом поражался все больше. Ребенок не делал ни единого лишнего движения. Никаких красивых, но совершенно бесполезных турнирных замахов. Чистая, расчетливая экономия сил.

— А ты полон неожиданностей, племянник, — тяжело дыша, произнёс Джейме спустя полчаса, опуская меч. — На турнире леди тебя не оценят: слишком мало красоты. Зато в узком проходе ты заставишь двух головорезов пожалеть, что подошли близко.

— На турнирах пусть Джоффри красуется, — утирая пот со лба, ответил Томмен. — Мне довольно уметь защитить себя и свои чертежи.

Солнце уходило за зубцы Красного Замка, окрашивая каменную кладку башни в глубокий багровый цвет.

Оба сидели на дубовой скамье у входа. Джейме снял кирасу, оставшись в кожаном поддоспешнике с расстегнутым воротом. На перевернутой бочке стояла глиняная кружка, источающая густой, душистый пар.

Гость сделал осторожный глоток, зажмурился от терпкой кислинки и сладости дикого меда, а затем с удовольствием выдохнул.

— Что за варево? — подозрительно спросил он, однако кружку из рук не выпустил.

— Отвар из корня цикория, шиповника и мяты, — ответил Томмен, прихлебывая свой напиток. — Гоняет кровь, снимает усталость и ломоту в мышцах. Всяко полезнее, чем то вино, которое ты глушишь кувшинами.

Цареубийца коротко хохотнул, опираясь затылком о прогретую стену.

— Кислятина — это лучшее арборское. И оно славно помогает не думать обо всём этом дворцовом гадючнике.

«Оно просто угнетает нервную систему», — констатировал про себя инженер, но вслух заметил:

— Оно дурманит рассудок. А ясный ум белому рыцарю ещё понадобится. Замок кишит дураками, дядя. Один только наш венценосный король чего стоит.

Ланнистер резко повернул голову. В зеленых глазах мелькнула острая, опасная искра, но быстро угасла, сменившись горькой иронией.

— У тебя слишком длинный язык, Томмен. За такие речи Роберт приказал бы выпороть тебя до костей.

— Отец не замечает никого, кто не пьёт с ним до дна и не ходит на кабана, — невозмутимо ответил ребёнок. — Матушка ищет яд даже в скисшем молоке, а Джоффри мучает слуг. Ты единственный в этой семье, с кем можно говорить без кривляния.

Гвардеец надолго замолчал. Он разглядывал щербатую кружку в своих пальцах, слушал, как высоко на бастионах перекликаются дозорные, и ощущал странную, забытую теплоту. В этом заброшенном уголке двора, рядом с рассудительным мальчиком и старым шрамированным котом, ему не требовалось носить маски Цареубийцы, Наглеца или Золотого Льва. Здесь он был просто уставшим воином, которому налили горячего питья и не плюнули в спину.

— Знаешь, малыш... — тихо произнес рыцарь. — Стоять с тобой на тренировочном дворе — одно удовольствие. Ты не скулишь, как большинство оруженосцев.

— Учиться полезному делу всегда приятно, — отозвался Томмен. — А теперь дай-ка сюда свою руку.

Тот недоуменно нахмурился, но послушно вытянул правую кисть.

Мальчик бесцеремонно нажал пальцем на сухожилие у самого основания большого пальца. Мужчина сцепил зубы и едва заметно поморщился — натруженная связка отозвалась стреляющей, застарелой болью.

— Так я и думал, — кивнул юный инженер. — Старая растянутая жила. Ты целыми днями носишь тяжёлый меч, и кисть не знает покоя. Загляни ко мне завтра к вечеру. Я сошью тебе кожаный наруч со вставками из упругого китового уса. Он примет часть тяжести.

Джейме неотрывно смотрел на маленькую ладошку племянника, уверенно сжимавшую его собственную — огромную, покрытую шрамами и жесткими мозолями. На секунду в горле у лучшего мечника Вестероса встал ком. Он накрыл пальцы мальчика своей левой ладонью — мягко, осторожно, словно боясь спугнуть эту неожиданную, искреннюю заботу.

— Сделаешь, значит? — хрипловато спросил он.

— Сделаю, — деловито кивнул Томмен, высвобождая ладонь. — Хороший мастер обязан следить за здоровьем своего единственного толкового ученика.

Старший Ланнистер откинул голову на прогретый камень и расхохотался — громко, раскатисто, без капли яда, впервые за очень долгие годы.

Следующее утро в полубашне началось с мерного шипения плавящегося воска и сухого хруста древесной стружки под сапогами.

Если снаружи осенний воздух оставался промозглым, то в мастерской стоял густой, рабочий дух выделанной кожи, канифоли и плавленого свинца. Попаданец орудовал за столом с ювелирной точностью: на дубовой доске были разложены полосы вымоченной в квасцах телячьей кожи, проваренные пластины из китового уса и три крошечные латунные застежки, сработанные по спецзаказу знакомым подмастерьем.

Наруч требовал инженерной смекалки. Чтобы разгрузить запястье Джейме, не лишив пальцы подвижности, мальчик аккуратно вшил в кожаные пазы гибкие усовые пластины. Они должны были пружинить вместе с кистью и принимать часть отдачи от ударов клинка.

Закончив с наручем, прораб взялся за тренировочный меч дяди.

С помощью ручного коловорота он высверлил глубокий канал в массивном деревянном яблоке. В образовавшуюся полость залили немного свинца из старых грузил, плотно забили дубовый чопик и зашлифовали срез шершавой пемзой. Поверхность рукояти туго обмотали крученой бечевкой, а поверх обтянули мокрой сыромятью. Высыхая, кожа намертво обжала рельеф, создав идеальный хват, который не скользил бы даже во влажной ладони.

Центр тяжести оружия сместился ровно на ширину трех пальцев от перекрестия гарды. Меч перестал «клевать» носом, превратившись из неповоротливой дубины в чуткое, послушное продолжение руки.

Едва только кожу пропитали влагозащитным воском, в дверях снова материализовалась знакомая фигура.

Джейме вошел без стука, неся в себе привычную вальяжную грацию. Тяжелый белый плащ рыцарь небрежно бросил на чистый чурбак, а сам с порога впился любопытным взглядом в верстак.

— Ну что, мой личный мейстер? — с озорной улыбкой поинтересовался он. — Приготовил свои колдовские чары или опять станешь поить меня настойкой из болотных лопухов?

— Заходи и дверь прикрой, чтоб не сквозило, — не отрываясь от тисков, проворчал племянник. — И руку давай. Правую.

Дядя послушно опустился на табурет, разглядывая конструкцию из темной кожи. Мальчуган аккуратно обернул манжет вокруг мощного запястья мечника, затянул ремешки до нужного отверстия и защелкнул латунные язычки.

Джейме сжал и разжал кулак. Попробовал повращать кистью. Глаза гвардейца удивленно расширились.

— Что за чертовщина... — он поднял руку к свету, согнув сустав. — Кожа почти не давит. Но кисть держит так плотно, словно мне кость укрепили сталью!

— Гибкие пластины держат кисть с двух сторон, — пояснил юный инженер, подавая собеседнику деревянный меч. — А теперь возьми клинок.

Тот перехватил рукоять — и замер.

Первым же слитным движением рыцарь крутанул оружие «восьмеркой». Дерево прорезало воздух со свистящим, хищным звуком. Никакого провисания. Никакой отдачи в больное сухожилие. Меч порхал в пальцах Ланнистера, словно ивовый прут.

— Поразительно, — выдохнул мечник, сделав смазанный, молниеносный выпад в сторону бочки. — Ты сместил баланс? Спрятал свинец в навершие?

— И перетянул рукоять мокрой кожей, чтобы она легла по твоим пальцам, — кивнул Томмен, вытирая руки тряпкой. — Теперь при сильном ударе тебе не придётся стискивать её до белых костяшек. Только не вздумай считать наруч исцелением. Он удержит кисть, но старой боли за один день не выгонит.

Джейме опустил клинок. Во взгляде, устремленном на семилетнего племянника, читалось не просто изумление — там сквозило невольное, глубокое почтение воина к оружейнику.

— Ты сотворил чудо с куском деревяшки, Томмен, — проговорил он, проведя большим пальцем по рельефной оплетке. — Если бы мастера в Королевской Гавани умели так чувствовать вес оружия, мы бы выиграли восстание Баратеона за пару месяцев.

— Кузнецы делают то, за что им платят лорды, — заметил мальчик. — А лорды почему-то верят, что чем тяжелее кусок железа, тем он смертоноснее. Думать надо головой, а не одним плечом.

Выйдя на галерею, они провели еще час в легком спарринге.

Теперь тренировка напоминала изысканный танец или партию в кайвассу. Джейме показывал, как по напряжению плеч и малейшему повороту бедер угадывать направление чужой атаки. Бывший технарь мгновенно усваивал теорию, в уме раскладывая движения рыцаря на понятную геометрическую сетку.

В самый разгар занятия на брусчатке двора раздались тяжелые, шаркающие шаги и лязг доспехов.

Из-за угла вырулил Джоффри в сопровождении двух латников. Наследник выглядел мрачнее тучи — после вчерашнего позора первенец королевы отчаянно искал, на ком бы сорвать злость. Заметив младшего брата с мечом в руках, Джоффри брезгливо скривил тонкие губы.

— Надо же! — крикнул принц, высокомерно упирая руки в бока. — Наш пухлый тюлень решил поиграть в рыцаря?! Дядя Джейме, зачем вы тратите время на этого мазилу? Он же только и умеет, что стружку жевать!

Мечник медленно опустил деревянное лезвие. Легкая улыбка мгновенно сошла с его лица, уступив место ледяной отстраненности.

— Твой брат учится не падать на задницу, Джоффри, — сухим, звенящим тоном откликнулся Запятнанный Рыцарь. — В отличие от некоторых, Томмен не швыряет оружие в песок и не скулит на слуг, когда у него устают ручки.

Джоффри пошел багровыми пятнами, судорожно сжав кулаки.

— Я будущий король! А он — просто мелкий дурак! Томмен, а ну отдай меч мне! Мой клинок был плохим, я возьму твой!

Томмен даже не шелохнулся. Спокойный, как гранитный парапет, попаданец лишь слегка склонил голову к плечу, разглядывая брызжущего слюной брата.

— Этот меч выточен точно под мою ладонь, Джоффри, — ангельски участливо произнес младший принц. — Для тебя он будет слишком легким, как детская игрушка. Ты ведь у нас сильный, прирожденный воин. Тебе нужно нечто действительно внушительное. Хочешь, я прикажу мастеру Мотту отлить тебе турнирный меч из цельного чугуна? Весом фунтов в двадцать. Все лорды на трибунах просто рты откроют от восхищения.

Джоффри захлопал водянистыми глазами, пытаясь сообразить, хвалят его силу или изощренно издеваются. Но тщеславный ум подростка ожидаемо намертво зацепился за фразу «лорды откроют рты».

— В... в самом деле? — буркнул он, гордо выпятив впалую грудь. — Из черного чугуна?!

— Из самого лучшего, тяжелого литого чугуна, — абсолютно серьезно, не моргнув глазом, подтвердил Томмен, прекрасно зная, что чугун хрупок, как стекло, и для оружия непригоден в принципе. — Исключительный клинок для истинных правителей.

— Ну... ладно, смотри мне, проследи, чтобы кузнец всё сделал как надо! — Джоффри надменно передернул плечами, возвращая себе царственный вид. — Дядя Джейме, пошли со мной в зверинец! Туда привезли мантикору с Востока!

— Я несу караул, мой принц, — отрезал Джейме, даже не повернув головы. — Ступайте со своей охраной.

Когда разобиженный племянник удалился, Джейме посмотрел на Томмена и, прислонившись лбом к колонне, тихо, от души рассмеялся.

— Из чугуна! — сгибаясь от смеха, выдавил из себя великий мечник. — Матерь милосердная... Чугун хрупкий, как лед, и тяжелый, как могильная плита! Ты понимаешь, что этот идиот заставит кузнеца отлить себе эту дубину, а потом не сможет оторвать ее от земли даже двумя руками?!

— Зато слуги и оруженосцы спокойно отдохнут пару недель, пока наш наследник будет натирать себе кровавые мозоли и лечить сорванную спину, — невинно хлопая ресницами, отозвался юный инженер.

На замок снова опускался вечер.

Солнце утонуло в темных водах залива, оставив на небе длинные багровые шрамы облаков. В печке мастерской сыто гудело пламя, а на подставке перед скамьей остывали две кружки со свежим отваром. Балерион, наевшийся принесенной с кухни рыбы, спал прямо на чертежной доске, изредка подергивая во сне ободранным хвостом.

Гвардеец сидел, вытянув длинные ноги и прислонившись затылком к нагретой каменной стене. Кожаный наруч он так и не снял.

— Знаешь, Томмен... — тихим, непривычно глубоким голосом заговорил рыцарь, не отрывая взгляда от печного зева. — В этом замке лорды обожают рассуждать о высоком. Десница Джон Аррен постоянно твердит о долге. Нед Старк на своем замороженном Севере только и делает, что молится на рыцарскую честь. А когда приходит время выбирать между красивыми клятвами и здравым смыслом... невинные люди начинают гореть заживо.

Инженер сделал глоток горячего напитка, чувствуя, как терпкая мята проясняет голову.

— Вассальная клятва — тоже уговор, дядя. Как слово, данное купеческой гильдии, — ровно произнёс мальчик, глядя на огонь. — Один обещает защищать, другой — служить. Если король сам решает сжечь тех, кого поклялся хранить, первым клятву ломает он. Ты давал слово государю, а перед тобой остался безумец с огнём в руках. Бешеного пса не укрощают речами. Его останавливают прежде, чем он искусает весь двор.

Джейме обмер. Он медленно повернул голову, уставившись на племянника с таким потрясенным видом, словно перед ним сидел сам Неведомый во плоти.

— Если бы эти слова когда-нибудь услышал мой благочестивый отец... или король Эйрис... — прошептал Цареубийца. В его глазах блеснула старая боль человека, которого весь мир проклял за спасение целого города. — Король первым сломал клятву... Семеро милосердные, Томмен. Ни один архимейстер в Цитадели не сказал бы точнее.

— Мейстеры любят прятать простую мысль под сотней длинных слов, — усмехнулся попаданец. — А я люблю, когда и механизм, и довод держатся на честном штифте. За твоё здоровье, дядя.

Джейме молча поднял свою кружку, глухо стукнувшись глиняным боком о кружку мальчика.

— За простые механизмы, мой невероятный племянник. И за чугунные мечи.

Ланнистер ушёл уже в полной темноте. Наруч поддерживал правое запястье, и привычная боль стала тише, хотя никуда не исчезла. В груди же разливалось странное, надёжное тепло, которому не было названия ни в одном рыцарском кодексе.

А Томмен вернулся к себе в башню.

Заперев тяжелую дверь на прочный засов, юный мастер забрался в любимое анатомическое кресло-качалку. Балерион мгновенно перекочевал со стола на колени хозяина, свернулся пушистым клубком и завел свою рокочущую песню.

Мальчик открыл чертёжный фолиант, но читать не стал. За стеной затихали шаги Джейме, в печи оседали угли, а тяжёлый кот грел колени. Томмен лишь прикрыл глаза и позволил креслу сделать один долгий, мягкий ход.

Впервые с пробуждения в чужом теле Красный Замок подарил ему не просто укрытие, а родного человека.

Глава 4

Кухни Красного Замка представляли собой шумное, исходящее жаром и чадом подземное пекло. В воздухе стоял густой, тяжелый дух копоти, подгоревшего гусиного сала, пресного бульона и выдохшегося эля. Местные стряпучие свято верили, что любое мясо станет вкуснее, если зажарить его на вертеле до состояния обугленной корки, а овощи нужно варить в котле до полного исчезновения вкуса.

За пару недель питания местными снедями бывший инженер окончательно осознал: с кулинарией в Вестеросе дела зашли в тупик. Замковые лорды с аппетитом уплетали либо пересоленную солонину, обильно залитую горчицей, либо медовые коржи, о которые без труда можно было расколоть зубы.

«Это не еда, а откровенное издевательство над желудком», — пробормотал мальчик, пробираясь между пузатыми бочками с соленой сельдью и висящими на железных крюках оленьими тушами.

Старший кухмистер — огромный, обрюзгший мужик в фартуке, пропитанном многолетней гарью, — сперва вылупил глаза на появление младшего принца среди челяди. Однако пара серебряных оленей и спокойный, не допускающий возражений тон юного мастера быстро утихомирили его пыл.

Томмен вовсе не собирался готовить пир на весь двор. Ему требовался лишь малый, чистый очаг в стороне от общей суеты, где можно было держать ровный, умеренный жар.

Замешивать сложное многослойное тесто на манер изнеженных лордов из Хайгардена он не стал — к чему перегружать быт лишней мудреностью? Вместо этого он взялся за простые, надежные вещи, работающие как хорошие шестерни.

С помощью чистого льняного лоскута поваренок Мик трижды просеял пшеничную муку, освободив её от отрубей и мелкого сора. В глубокой глиняной миске мальчик смешал муку со свежим, твердым сливочным маслом из замкового ледника, добавил щепотку крупной соли и густую домашнюю пахту. Простое, упругое рубленое тесто требовало лишь быстрых, ловких рук, чтобы жир не поплыл от тепла пальцев.

Для начинки в ход пошли лесные ягоды из ледника — последние корзины ежевики и черники, переложенные соломой ещё в конце лета. Часть уже сморщилась, часть пустила сок, зато плесени не было. Инженер перебрал ягоды, выкинул испорченные и проварил остальные на краю очага с диким мёдом, ложкой лимонного сока и щепотью сушёной цедры. В душном воздухе кухни поплыл аромат горячего ягодного сока и лёгкой кислинки.

Раскатав тесто дубовой скалкой на чистой доске, юный мастер сформировал небольшие круглые корзинки с открытым верхом, аккуратно защипнув края.

Первая партия вышла дрянной.

Мик слишком щедро навалил начинку, и горячий сок перелился через бортики. Два пирожка намертво прилипли к железному листу, третий расползся бесформенной лужицей, а край четвёртого почернел прежде, чем пропеклось дно. Поварята за спиной захихикали. Кухмистер удовлетворённо фыркнул, словно боги наконец восстановили привычный порядок вещей: принцы могли повелевать людьми, но печь всё равно оставалась его царством.

Томмен не стал ни кричать, ни искать виноватого. Он разломил уцелевшую корзинку ножом и осмотрел слои теста. Снизу — сыро, сверху — пересушено. Значит, противень поставили слишком близко к своду, где жар бил прямо в края, а толстый железный лист медленно отдавал тепло середине.

— Подложи под него две плоские черепицы, — велел он Мику. — И отгреби угли от устья. Нам нужен долгий жар, не пламя.

— Черепица в печи лопнет, ваша милость, — вмешался кухмистер. — Потом сами станете есть осколки.

— Сухая не лопнет. Но сперва прогреем её у края, чтобы не было резкого перепада. А начинку станем класть ложкой, одну и ту же меру в каждую корзинку.

Он выскреб ягодный нагар, заново смазал лист тонким слоем масла и поставил вторую партию ниже. На этот раз тесто поднялось ровно, но одна корзинка всё же треснула по боку. Томмен уменьшил порцию начинки ещё на четверть ложки и сильнее охладил масло. Лишь третья попытка дала одинаковые румяные края и сухое, рассыпчатое дно.

Кухмистер молча поднял один пирожок, постучал ногтем по корочке и разломил. Потом попробовал мякиш, пожевал и недовольно посмотрел на принца — так смотрит старый мастер, когда вынужден признать удачной работу чужого ученика.

— Черепицы оставьте, — буркнул он поварятам. — И ложку эту не терять. Кто станет лить начинку на глаз, тому вылью на голову.

Вот так и распространялись новые порядки: не через королевские указы, а через один испорченный противень и упрямство человека, которому не хотелось второй раз отскребать жжёный мёд.

Когда из печного зева вытащили противень и вырвался дух румяной выпечки — нежный, сливочный, пахнущий медом и летом — челядь вокруг замерла. Главный стряпучий громко втянул носом воздух, почесал затылок и уставился на малого Ланнистера с невольным, глубоким профессиональным уважением.

— Чем это от тебя так пахнет, малыш? — поинтересовался сир Джейме Ланнистер, опустив учебный меч и прищурив яркие, изумрудно-зеленые глаза.

На галерее перед полубашней стоял привычный полуденный зной. Тренировка гвардейца длилась уже почти час, и от сухих ударов деревянного клинка по манекену в ушах стоял ровный, ритмичный звон.

— Румяной корочкой, свежим маслом и лесной земляникой, — отозвался Томмен, плавно уклоняясь от шутливого выпада и парируя острие под острым углом. — Я занимался делом, дядя. В отличие от местных поваров, которые способны испортить даже парную вырезку.

Цареубийца фыркнул, изящно крутанув деревянный меч в пальцах. Кожаный наруч со вставками из китового уса сидел на руке гвардейца как влитой, поддерживая сустав и приглушая привычную ноющую боль.

— Принц, пекущий пироги... Твой дед в Утёсе Кастерли лишился бы дара речи, узнав, чем занимается его младший внук. Ланнистеры добывают свое мечом, а не кухонным ножом.

— Настоящий мастер добывает своё умом, — парировал мальчик, сделав короткий шаг назад и сместив вес. — И, кстати, о кухонном ноже. Тугое тесто неплохо укрепляет кисть. Ты вот опять ведёшь меч одним плечом, а кисть запаздывает. Потому и замах выходит шире, чем нужно.

Джейме замер. Зеленые глаза рыцаря блеснули веселым озорством.

— Хочешь сказать, возня с мукой помогает в фехтовании?

— Жилы работают одинаково, дядя, — улыбнулся ребёнок. — Что рукоять меча держать, что тесто выбивать. Попробуй сам на досуге. Вдруг твой выпад станет ещё на пару дюймов быстрее.

Гвардеец раскатисто расхохотался, опустив клинок и утирая пот со лба рукавом белоснежного плаща.

— Ну уж нет! Если Серсея увидит меня с мукой на носу, она решит, что ее братец окончательно лишился рассудка. Хватит с нашей семьи и одного пекаря. Где твои пироги?

— Остывают на столе, — отрезал Томмен, убирая свой учебный клинок в стойку. — И они не только для тебя. Сперва я навещу сестру: леди полагается первой доля угощения.

В покоях принцессы Мирцеллы царил привычный унылый этикет. Девочка сидела у стрельчатого окна, вяло протаскивая шелковую нить сквозь пяльцы под монотонное чтение септы Эглантины.

Появление брата превратило тоскливый урок в праздник.

Томмен вошел, держа в руках резной деревянный поднос, накрытый чистым льняным полотенцем. Рядом с выпечкой лежал сюрприз — лилия, виртуозно выточенная из белого бука. Лепестки цветка вышли настолько тонкими и гладкими, что просвечивали на солнце, словно дорогая слоновая кость.

— Принёс сладости единственной леди в этом замке, чей нрав слаще любых пирогов, — провозгласил юный принц, озорно подмигнув сестре и склонив голову в шутливом куртуазном поклоне.

Мирцелла радостно ахнула, позабыв про шитье.

— Томмен! Это... это настоящая лилия?!

— Буковая, — поправил мальчик, подавая сестренке цветок. — Но я пропитал дерево розовым маслом, так что увядать она не собирается. А вот это — к чаю.

Сдернув полотенце, он явил миру горку румяных корзинок с блестящей, истекающей соком ягодной начинкой. Септа возмущенно поджала губы, намереваясь прочитать лекцию о вреде чревоугодия перед обедом, но юный дипломат мгновенно всучил пожилой женщине самый большой и красивый пирог.

— Это для укрепления духа, септа Эглантина. Старинный, целебный рецепт.

Через пять минут в комнате стоял лишь аппетитный хруст песочного теста. Мирцелла, уморительно испачкав носик черничным соком, прижимала к груди деревянную лилию и светилась от искреннего детского счастья.

— Ты настоящий волшебник, Томмен, — шепнула девочка, вытирая губы кружевной салфеткой. — Ничего вкуснее я в жизни не ела!

— Это не магия, сестрёнка. Просто верная мера и покорный огонь, — со взрослой улыбкой ответил инженер.

Спустившись по каменной лестнице Твердыни Мейгора, мальчик угодил в самый эпицентр очередного замкового переполоха. Во внутреннем дворе гремели копыта, раздавался пьяный гогот и отборная конюшенная брань.

Король Роберт изволил вернуться с трехдневной охоты, которая ожидаемо перетекла в безбожный загул по заведениям Шёлковой улицы. Огромная туша венценосца, облаченная в засаленный, покрытый винными пятнами камзол из оленьей кожи, едва держалась в седле. От правителя Семи Королевств на десяток шагов разило перегаром, прокисшим элем и дешевыми притираниями из борделя.

— Эй, бездельники! — взревел монарх, с маху оседая на руки подоспевших оруженосцев и оглашая двор медным басом. — Несите ещё бочку арборского! И зажарьте кабана! Раз уж живой вепрь от нас ушел, так хоть домашнюю свинью сожрем! Ха-ха-ха!

Томмен замер в тени арки, разглядывая своего вестеросского «отца». С точки зрения медицины его прошлой жизни, перед глазами представала ходячая история болезни: крайняя степень ожирения, багровое от гипертонии лицо, заплывшая жиром печень и в хлам подорванные сосуды. «Этот гигант долго не протянет, — хладнокровно констатировал внутренний голос. — И для фатального исхода Ланнистерам даже не обязательно подстраивать встречу с рогатым зверем. Массивный инсульт подстерегает его на дне каждого кубка».

Подняв взор к галерее второго яруса, мальчик заметил золотистую укладку королевы.

Серсея стояла у резного барельефа, сжимая каменные перила с такой силой, что побелели костяшки пальцев. В изумрудных глазах матери пылала концентрированная, ядовитая ненависть. Королева смотрела на пьяного мужа с беспредельным отвращением, смешанным с глубоким, унизительным бессилием.

Рядом топтался Джоффри, с опаской заглядывая матери в лицо и неосознанно перенимая её надменную, злую гримасу.

«М-да, — подумалось мальчугану, пока он тенью скользил вдоль стены к нижним дворам. — Семейный уют здесь и не ночевал. Чем громче эти двое грызутся, тем безопаснее мне в башне. Главное — случайно не встать между молотом и наковальней».

В полубашне тем временем кипела работа.

Никаких сложных машин, токарных станков или паровых двигателей он строить не собирался — к чему привлекать внимание Вариса и усложнять жизнь подозрениями в чернокнижии? Все делалось простым, надежным ручным инструментом: острыми стамесками, стругами, лучковыми пилами и ножами.

Томмен вместе с Миком завершали сборку нового деревянного стеллажа для сушки трав и хранения инструмента. Мальчишка-оборванец ловко подавал дубовые нагели, пока принц точно подгонял пазы.

— Забей вот этот шип, Мик, — скомандовал юный наставник, указывая на угол конструкции.

Мальчишка застучал деревянной киянкой, загоняя клинышек в отверстие. Каркас встал намертво — ни единого железного гвоздя, чистая вековая плотницкая подгонка.

Ближе к вечеру в дверях башни снова появилась Мирцелла. Девочка тихонько прошмыгнула внутрь, плотно задвинув за собой засов, и с облегчением опустилась на чурбак у печи.

— В Твердыне опять кричат, — доверительно шепнула сестренка, вытягивая усталые ножки к огню. — Матушка разбила кувшин с вином о стену, а отец ушел пировать в нижние залы с наемниками.

Томмен тут же налил сестре чашку свежего травяного отвара и пододвинул тарелку с остатками ягодных корзинок. Огромный старый кот Балерион, услышав знакомый девичий голос, лениво перетек с верстака на колени принцессы, требуя свою порцию ласки.

Пока девочка гладила мурчащего одноухого монстра и хрустела коржиком, брат аккуратно выведывал дворцовые новости.

— А что Десница, лорд Джон Аррен? — невзначай поинтересовался он, обтирая лезвие стамески.

— Лорд Аррен совсем стареньким стал, — вздохнула Мирцелла. — Всё сидит в своей башне над большими пыльными книгами. Матушка вчера страшно гневалась, что Десница часами расспрашивает мейстеров о старых гербах да цветах волос. А еще евнух Варис к королеве приходил... Шептались в галерее очень долго.

Мальчик лишь коротко кивнул, мотая информацию на ус. Механизм запущен. Джон Аррен уже начал раскапывать секрет золотистых волос королевских детей. До трагической развязки оставалось не так много времени, а значит, нужно было окончательно обустроить свою полубашню и подготовить надежные припасы.

Возвращаться к себе до ужина Мирцелла наотрез отказалась, страшась материнского гнева. В мастерской установилась долгожданная уютная тишина. Томмен закончил чистить инструмент и принялся за еду. Выделенный кусок пресной солонины он решил облагородить: вымочил и быстро обжарил на сковороде у печи, добавив дикого чеснока, чабреца и капельку меда для сочной карамельной корочки.

Едва ароматы жареного мяса и пряных трав заполнили помещение, засов на двери тихо скрипнул.

На пороге появился сир Джейме. Золоченый панцирь рыцарь где-то снял, оставшись в потертом поддоспешнике и кожаных штанах. Зеленые глаза гвардейца горели раздраженным огнем, а на лбу залегла глубокая морщина. Дежурство у королевских покоев во время семейного скандала явно вытянуло из лучшего мечника Вестероса все силы.

— Если в этом проклятом замке сегодня еще хоть кто-то заикнется мне о супружеском долге или королевском величии, я лично выпрыгну из окна башни Белого Меча, — глухо прорычал Ланнистер, тяжело опускаясь на свободный табурет.

Юный мастер молча придвинул к дяде глиняную тарелку с исходящим паром мясом, а Мирцелла заботливо пододвинула миску с оставшимися пирогами. Рядом встала кружка с горячим отваром.

Джейме подозрительно прищурился, разглядывая сочную отбивную.

— Это еще что за фокусы?

— Доброе жаркое, дядя, — спокойно отозвался Томмен. — Без прогорклого сала и золы. Ешь. От злого и голодного рыцаря на карауле толку мало.

Гвардеец подцепил кусок кинжалом, отправил в рот — и замер. Вкус горячего, истекающего соком мяса с медово-чесночной корочкой буквально ошеломил воина, привыкшего к казенной сухомятке.

Через три минуты тарелка оказалась абсолютно чистой. Джейме запил трапезу отваром, с сытым удовольствием крякнул и уставился на племянника с нескрываемым благоговением.

— Семеро спасители, Томмен... Твой отец орёт на весь Красный Замок, требуя от поваров доброго жаркого, а семилетний мальчишка печёт пироги и жарит мясо лучше всей королевской кухни.

— Повара варят котлами и боятся плети, а я готовлю для тех, кто отличит доброе мясо от золы, — пожал плечами мальчик. — Что там наверху? Король всё ещё грозится разогнать Малый Совет?

— Король нажрался как портовый грузчик и спит в сапогах, — фыркнул Джейме, расправляя широкие плечи. — А твоя матушка бьет мирийское стекло о стены и клянется, что Утёс Кастерли еще припомнит Баратеонам каждую пропитую золотую монету. Джоффри вертится между ними, жадно впитывая в себя всю эту желчь. Удивительно, как вы двое в этой сумасшедшей семейке умудряетесь сохранять рассудок.

— Всё просто, дядя, — улыбнулся ребёнок, нанося углём штрихи на чертёж. — Я не пытаюсь переделать этот замок или его обитателей. Я строю свой мир внутри этой башни.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Тонкий хрустальный кубок в руке королевы едва не треснул.

Дорнийское красное, доставленное с юга последним караваном, отдавало легкой кислинкой, но только это вино было способно хоть немного заглушить пульсирующую боль в висках. Где-то в соседних покоях Твердыни Мейгора храпел пьяный король, а в коридорах шуршали шелками фрейлины, жадно смакуя каждую злую фразу, брошенную супругами на людях.

Серсея сделала глубокий глоток, устало смежив веки.

Красный Замок превратился в душный гадючник. Роберт тонул в эле и грязных девках, Десница Джон Аррен с каждым днем становился всё подозрительнее, зарываясь в древние родословные, а Джоффри... Ее первенец рос слишком горячим, жестоким и непокорным. Львица Утёса отдавала всю свою любовь, всю хитрость и весь свой яд старшему сыну, выковывая из мальчика будущую непреклонную опору династии.

Но где-то внизу, на самых задворках двора, существовал совсем иной мир.

Повинуясь неожиданному, спонтанному порыву, королева накинула плащ и спустилась по темным винтовым лестницам, миновав гвардейцев. Внимание владычицы привлекала старая полубашня, про которую в замке давно забыли все, кроме мышей да нищих плотников.

Чем ближе Серсея подходила к строению, тем сильнее менялся воздух. Исчез въедливый запах конского навоза и перегара. В ночной сырости, сквозь накрапывающий осенний дождь, поплыл густой, чистый дух сосновой смолы, жареного мяса и печеных ягод.

Королева остановилась у теневой арки, укрывшись за каменным выступом, и осторожно заглянула в затянутое промасленным холстом окно. Ткань чуть отошла от рамы, позволяя видеть происходящее внутри.

В башне горела яркая масляная лампа, отбрасывая теплый свет на чисто выскобленные верстаки. У жаркой печи сидели двое.

Мирцелла, поджав ножки, аппетитно жевала румяный пирог и с восторгом разглядывала изящную деревянную лилию. На коленях принцессы развалился огромный, страшный черный кот — тот самый ободранный монстр Балерион, которого так ненавидел Роберт, — и мирно спал, позволяя ребенку гладить свою морду.

Рядом стоял Томмен.

Ее младший сын. Тихоня. Пухлый златовласый мальчик, которого Серсея привыкла считать мягким, бестолковым придатком к старшему брату.

Ребенок аккуратно вытирал тряпкой лезвие инструмента. На детском лице не было ни тени испуга, ни избалованной капризности. В выверенных движениях его маленьких рук читалась странная, совершенно недетская уверенность и глубокий, непоколебимый внутренний покой.

В груди гордой Ланнистер что-то тихонько, болезненно дрогнуло.

На короткое мгновение сквозь толстую броню из паранойи, тщеславия и ядовитой ненависти пробилась щемящая материнская нежность. Ее свежий, не испорченный дворцовым ядом ребенок. Маленький лев, который не просил власти, не лез в отцовские пьянки и не изматывал матери нервы истериками. Он просто своими руками создал себе теплый, безопасный дом прямо посреди этого гниющего королевства.

«Мой тихий, светлый мальчик...» — невольно подумалось королеве. В холодном сердце затеплилась почти забытая любовь. Ей отчаянно захотелось войти внутрь, прижать детей к груди, защитить от грязи этого замка, от мерзкого Роберта и вечных шепотков лордов...

И в этот момент из полумрака башни выступила еще одна фигура.

Джейме.

Ее возлюбленный брат-близнец сидел на дубовом чурбаке, скинув доспехи. На его правом запястье виднелся искусный кожаный наруч. Он держал в руках простую кружку и смотрел на Томмена с такой глубокой, теплой и открытой отцовской гордостью, что Серсее перехватило дыхание.

Джейме рассмеялся словам мальчика. Искренне и легко — так, как он не смеялся в её присутствии уже много лет. Он был счастлив там, в этом маленьком мире, без нее.

Материнское тепло внутри королевы мгновенно обуглилось, уступив место привычному, безжалостному политическому расчету.

Серсея до боли сжала кулаки под тяжелым бархатом плаща. Джоффри — наследник. Джоффри предстоит править миллионами, и вся ее защита должна достаться старшему. Джоффри обязан стать безжалостным и сильным, чтобы выжить.

А Томмен...

Королева еще раз взглянула на младшего сына, аккуратно убирающего чертежи. В зеленых глазах львицы снова воцарилось ледяное, безразличное спокойствие.

Он безобиден. Он никогда не станет оспаривать права старшего брата. Этот мальчик не принесет семье политических проблем. Младший принц будет просто стругать свои деревяшки, радовать сестру пирогами и, что важнее всего, удерживать Джейме от падения в мрачную меланхолию.

«Пусть играет в плотника, — холодно решила дочь Тайвина Ланнистера, бесшумно отступая в кромешную тьму двора. — Безмолвный, послушный и безопасный. Единственное чистое место во всей Королевской Гавани. Главное — не мешать ему запираться в этой башне».

Королева развернулась и скользнула обратно в лабиринт Красного Замка, унося с собой невыплаканную каплю искренней материнской любви.

Ближе к полуночи гости покинули полубашню. Сир Джейме укутал засыпающую Мирцеллу в свой запасной плащ и осторожно понес племянницу в Твердыню Мейгора, чтобы септа не устроила переполох.

Ночь окончательно накрыла Королевскую Гавань.

За оконным холстом зашумел крупный, холодный осенний дождь. Капли ритмично стучали по рамной конструкции, но внутри каменного помещения царил абсолютный, непробиваемый уют. Печь щедро отдавала тепло. В воздухе стоял густой аромат стружки, сытой еды и мяты.

Масляная лампа отбрасывала мягкий, ровный круг янтарного света на верстак.

Инженер запер тяжелую дверь на двойной засов, налил себе последнюю на сегодня кружку сладкого напитка и подошел к анатомическому креслу.

Балерион уже ждал. Огромный черный кот в один грациозный прыжок взлетел на колени мальчика, едва тот опустился на кожаное плетение сиденья. Зверь свернулся обжигающе горячим меховым клубком и завел свою рокочущую песню.

Томмен взял с выдвижного столика книгу по валирийской механике, но прежде чем раскрыть её, услышал, как дождь усилился и забарабанил по черепице. Ветер тщетно искал щель в промасленных рамах. Печь держала ровный жар, дверь — крепкий засов, а башня хранила следы сегодняшнего вечера: три кружки у очага, крошки ягодного теста и несколько золотых волосков на чёрной шерсти кота.

Мальчик погасил лишнюю лампу и устроился глубже в кресле. Маленький мир, который он выстроил внутри Красного Замка, оказался нужен уже не ему одному.

Глава 5

Утро в нижнем дворе началось с отборной, густой конюшенной брани, способной вогнать в краску даже бывалого матроса из Тироша.

Венценосный гигант возвышался посреди грязи и опрелой соломы, словно разъяренный лесной вепрь. На Роберте Баратеоне был засаленный охотничий дублет из тяжелой воловьей кожи, а массивное лицо горело багровым пламенем от выпитого накануне арборского. Король с пеной у рта орал на двух дрожащих оруженосцев, пытавшихся затянуть подпругу на огромном вороном жеребце.

— Криворукие щенки! — гремел монарх так, что с карниза старой конюшни с шумом сорвалась стая голубей. — Кому сказано, сдвигай седло ближе к холке! Конь спотыкается, ремни режут брюхо! Я вас, бездельников, на корм собакам пущу!

Семилетний принц, пробиравшийся мимо закромов с охапкой свежевытесанных дубовых планок для стеллажа, остановился. Смотреть на утренние мучения монарха было одновременно смешно и досадно.

Правитель бесновался не столько от кривой сбруи, сколько от жесточайшего похмелья: красные, налитые кровью глаза болезненно щурились от осеннего солнца, а пальцы, сжимавшие поводья, заметно подрагивали.

Мальчик отложил планки на чистый чурбак и спокойно шагнул прямо к конюху.

— Седло валит направо не из-за подпруги, отец, — тихо, но отчётливо произнёс ребёнок, останавливаясь у стремени. — Потник слева сбился складкой, а правое стремя короче на два пальца. На первой же рыси ты перекосишься, конь собьёт холку, и оба полетите в канаву.

Роберт осекся на полуслове. Огромная туша венценосца медленно развернулась. Король уставился на младшего отпрыска сверху вниз, тяжело дыша и моргая опухшими веками.

— Чего?! — прорычал монарх, упирая руки в широкие бедра. — Ты откуда вылез, щенок? И с чего это вдруг тихий Томмен стал соображать в конской сбруе?

— Из собственных глаз да из здравого смысла, — невозмутимо отозвался младший принц, подступая ещё ближе. — Снимите седло, расправьте потник и сравняйте стремена по ременным отверстиям. И перестань орать на весь двор — от собственного крика голова расколется прежде, чем начнётся охота.

Оруженосцы обомлели, ожидая, что монарх сотрёт дерзкого мальчишку в порошок. Роберт действительно занёс огромную ладонь для подзатыльника, однако вороной жеребец в тот же миг сердито повёл ухом и попытался укусить конюха, когда тот дёрнул подпругу. Из-под левого края седла торчал толстый валик смятой шерсти.

Король опустил руку.

— Снять, — рявкнул он уже не так громко. — Ну же, остолопы!

Седло стащили. На мокрой спине коня осталась глубокая красная полоса там, где сбившийся потник давил на кожу. Один из оруженосцев приложил стременные ремни друг к другу и побледнел: разница вышла ровно в две ширины пальца.

Томмен тем временем достал из-за пояса маленькую флягу. Утром он налил туда воды с ложкой мёда, щепотью соли и несколькими растёртыми листьями мяты — питьё для себя после упражнений с Джейме.

— Выпей это, — сказал он, протягивая флягу отцу. — Не вылечит, зато горло промоет и вернёт то, что ты ночью выпотел и вылил в нужник. Потом съешь хлеба с бульоном. Эль лишь отсрочит расплату до полудня.

Роберт недоверчиво понюхал горлышко, сделал осторожный глоток, затем второй. Головная боль не исчезла чудом, но во рту стало меньше горечи, а желудок перестал судорожно сжиматься при каждом вдохе.

— Кисло, — постановил король. — Но лучше Пицелевой мочи.

— Это невысокая похвала.

Секунду Роберт смотрел на сына, а затем гулко расхохотался. Смех тут же заставил его схватиться за висок, и от этого он рассмеялся ещё сильнее.

Роберт вдруг хохотнул. Громко, раскатисто, расправив плечи так, что затрещали кожаные швы на камзоле.

— Слыхали?! — взревел король, легонько хлопнув сына по плечу с такой силой, что тот едва удержался на ногах. — Мелкий-то мой! Сидит у себя в башне, а соображает получше половины Малого Совета! Ишь ты, лекарь выискался! Пошли-ка со мной к оружейной, малый. Посмотришь, с чем я сегодня на вепря пойду.

Разговор про охоту вышел неожиданно толковым.

Роберт, приободрившийся от спавшей головной боли, вышагивал по нижнему двору, с удовольствием размахивая тяжелой рогатиной с широким стальным пером. Король привык, что при дворе все слушают его охотничьи байки с фальшивым, подобострастным восхищением, но младший сын слушал совсем иначе.

Инженер воспринимал охоту не как доблестную забаву, а как сухой технический процесс.

— На вепря нельзя ходить с легким копьем, — вещал венценосный гигант, демонстрируя оружие. — Зверь идет напролом, ему твоя щепка в боку — что укус мухи! Надо бить наверняка, под лопатку!

— Копьё должно принять удар туши в пятнадцать пудов, — вставил своё слово юный мастер, разглядывая древко. — Без крепкого упора зверь пройдёт по дереву и достанет тебя клыками прежде, чем истечёт кровью. Эти ушки надо ковать вместе со втулкой, а от неё пустить по древку две длинные железные полосы. Сыромятная обвязка намокнет, растянется и сползёт в самый дурной миг.

Роберт остановился, с изумлением разглядывая собственное копье.

— Вместе со втулкой... и полосы по древку? — переспросил монарх, почёсывая чёрную бороду. — Клянусь Семерыми, а ведь верно говоришь! В прошлом году под Штормовым Пределом у старого Эстермонта обвязка именно так и сползла. Секач прошёл дальше упора и чуть не выпустил старому дураку кишки!

— Древко под наконечником и так принимает весь удар, — объяснил семилетний «прораб». — Длинные накладки не дадут ему расколоться вдоль волокон, а цельные ушки не сорвутся с места.

Правитель смотрел на младшего отпрыска с огромным, искренним уважением. Монарх снова оглушительно расхохотался.

— Ну и ну! Быть мне проклятым, если из тебя не вырастет гранд-мастер гильдии кузнецов! Джоффри только и умеет, что наряжаться да слуг плетью охаживать, а этот малый в семь лет знает, как правильно секача на вертел пустить! Молодец, Томмен! Вот это по-нашему, по-баратеоновски!

Роберт даже не подозревал, что за этим неожиданным отцовским триумфом с высокой галереи второго яруса наблюдают чужие, налитые ядом глаза.

Джоффри стоял у резных перил, вцепившись бледными пальцами в холодный камень. Наследник весь дрожал от мелкой, капризной ярости. Отец никогда — слышите, никогда! — не разговаривал со старшим сыном таким тоном. На первенца король всегда либо орал за малейшую оплошность, либо смотрел со скучающим разочарованием.

А сейчас этот гигант хохотал на весь двор, хлопал по плечу этого пухлого тихоню и слушал его болтовню про какие-то рогатины! В сердце старшего принца закипала густая, отвратительная желчь.

— Глупый... мерзкий коротышка, — прошипел Джоффри, наблюдая, как Томмен забирает свои доски. — Строит из себя умника... Дядя Джейме с ним возится, отец над его шутками хохочет... Я покажу ему, кто в этом замке будущий король! Я выбью из него эту дурь!

Через час у южной стены началась привычная тренировка.

Сир Джейме Ланнистер, облаченный в легкий замшевый колет с неизменным кожаным наручем на правой кисти, показывал племяннику приемы боя в тесном пространстве.

— Запомни, Томмен, — наставлял гвардеец, скрещивая учебный клинок с деревяшкой мальчика. — В коридоре замка или на винтовой лестнице у тебя не будет места для замаха. Никаких рубящих ударов, как на турнире. Только короткий укол, жесткий отвод чужого клинка и шаг в сторону.

Деревянные мечи соприкасались с сухим, четким стуком.

Младший принц послушно отрабатывал движение. Мальчик не пытался пересилить нажим взрослого мужчины — вместо этого он использовал вес чужого оружия, слегка смещая плоскость своего клинка и уходя корпусом с линии атаки.

— Отлично! — похвалил Цареубийца, когда ребенок в очередной раз заставил его лезвие соскользнуть в пустоту. — Шаг короткий, нога пружинит. Не давай противнику зажать себя. Если спина уперлась в глухой камень — ты труп.

— В узком коридоре стену можно использовать как точку опоры, — возразил юный мастер, тяжело переводя дыхание. — Оттолкнулся пяткой — и ушел рывком под щит противника.

Джейме с улыбкой качнул золотистой головой, опуская меч.

— Ты раскладываешь драку по частям, словно мейстер чертеж баллисты. Ладно, на сегодня хватит. Мне пора сменить сира Меррина на карауле у покоев королевы. Смотри, не засиживайся в своей мастерской допоздна.

Томмен, подхватив свой сбалансированный свинцом ясеневый меч, направился обратно к полубашне. Путь пролегал через узкий, глухой каменный переход между старой галереей и складскими погребами. Место здесь было сумрачным, сырым и абсолютно безлюдным.

Едва мальчик шагнул под своды каменной арки, из тени выступила фигура.

Джоффри стоял прямо посреди прохода, перегораживая дорогу. В руках двенадцатилетнего принца покоился тяжелый, неокоренный дубовый меч для тренировок — с такой увесистой дубиной обычно занимались рослые оруженосцы. Лицо наследника кривилось злорадной, торжествующей ухмылкой.

За спиной Джоффри маячили двое верных дворовых мальчишек-прихвостней из его свиты, готовых по первому знаку броситься на помощь господину.

— Ну что, плотник? — прошипел старший братец, сделав шаг вперед и перехватив дубину двумя руками. — Попался? Думал, если отец с тобой поболтал, ты теперь самый важный в замке?!

Младший принц остановился. На детском лице не дрогнул ни один мускул. Внутренний инженер лишь вздохнул, смерив нападающего холодным, оценивающим взглядом.

«Узкий коридор. Сзади стены нет, спереди — три шага пространства. Направление атаки — прямой рубящий удар сверху вниз. Масса противника больше, но равновесие ни к черту, ноги расставлены слишком широко. Баланса ноль».

— Уйди с дороги, Джоффри, — спокойно, без капли страха произнес ребенок вслух. — У меня в печке вода выкипает.

— Ты встанешь передо мной на колени, червь! — визгливо сорвался наследник, окончательно теряя контроль от такого равнодушия. — Встанешь в грязь и будешь просить прощения! Я твой будущий король!

Джоффри замахнулся тяжелой дубиной из-за плеча, вкладывая в удар всю свою накопившуюся зависть и ярость.

Это была грубейшая ошибка. При таком широком замахе в тесном коридоре открывались все уязвимые зоны, а вес массивного дерева неумолимо тянул корпус нападающего вперед.

Томмен даже не подумал ставить жёсткий блок — тонкое ясеневое лезвие разлетелось бы в щепки от тяжёлого дуба. Он шагнул влево, как учил Джейме, прижимаясь плечом к стене.

Но детское тело оказалось медленнее взрослой мысли.

Дубина задела край арки, высекла из камня серую крошку и всё же скользнула Томмену по левому плечу. Удар потерял большую часть силы, однако мальчика швырнуло спиной в кладку. Перед глазами вспыхнул белый свет, рука онемела до самых пальцев. Из груди вырвался короткий, непрошеный вскрик.

Джоффри торжествующе оскалился и потянул дубину обратно. Оружие застряло поперёк узкого прохода: конец упёрся в стену, а тяжёлое навершие тянуло старшего принца вперёд. На исправление ошибки оставался один удар сердца.

Томмен действовал уже не красиво, а отчаянно. Он обеими руками перехватил свой меч ближе к гарде и ударил свинцовым навершием по костяшкам Джоффри. Старший брат взвыл и разжал пальцы. Дубина с грохотом упала на плиты.

Следующий удар плоскостью пришёлся по голени, чуть выше сапога. Для взрослого бойца он был бы пустяком; для не ожидавшего отпора мальчишки — достаточной причиной подогнуть ногу. Джоффри качнулся, налетел плечом на стену, и Томмен ткнул деревянным остриём под рёбра.

Наследник согнулся, выпустив воздух с сиплым стоном. На колени он рухнул скорее от неожиданности и собственного широкого замаха, чем от силы семилетнего противника.

Двое прихвостней наконец опомнились. Один шагнул вперёд, другой потянулся к Томмену. Тот поднял меч остриём к их лицам, хотя онемевшая рука дрожала и оружие ходило ходуном.

— Коснитесь меня — и я закричу, — сказал младший принц. Голос прозвучал тише, чем хотелось, зато каменные своды разнесли каждое слово. — Сюда сбежится стража. Тогда вы станете объяснять королю, отчего трое подстерегли его семилетнего сына в пустом переходе. Думаете, ваши отцы переживут такое объяснение?

Мальчишки остановились. Один побледнел, другой отвёл глаза. Драться с младшим братом господина казалось им забавой, пока за ней не проступили виселица и королевский гнев.

Томмен отодвинул сапогом дубину и обошёл Джоффри, не сводя взгляда с его спутников.

— Заберите своего будущего короля, — велел он. — И запомни, Джоффри: в узком проходе длинная дубина служит стене, а не тебе. Ещё раз устроишь засаду — о ней узнают отец, матушка и дядя Джейме. От каждого из них ты получишь разную кару, и ни одна тебе не понравится.

Он ушёл быстрым шагом, пока старший брат не отдышался. Только за поворотом ноги начали мелко дрожать, а плечо налилось тяжёлой, горячей болью. Томмен прижал руку к груди и выругался про себя.

Учебный бой во дворе и настоящая дубина, летящая в голову, оказались двумя совершенно разными дисциплинами. Законы рычага не отменяли ни страха, ни медленного детского тела. Джейме следовало рассказать о случившемся — не ради жалобы, а потому что в следующий раз Джоффри мог принести стальной клинок.

Вернувшись в полубашню, прораб первым делом запер дверь на дубовый засов, стянул колет и осмотрел плечо в бронзовом зеркале. Кожа уже темнела широкой полосой. Кость выдержала, пальцы слушались, но при попытке поднять руку выше головы по мышце прошла острая боль.

Он приложил к ушибу полотняный мешочек со льдом из маленького погребка, несколько раз осторожно согнул локоть и лишь тогда позволил себе выдохнуть. Стычка не была победой умудрённого бойца над глупым хулиганом. Ему повезло, что дубина задела арку. На полпяди правее — и новый хозяин тела закончил бы вторую жизнь с проломленным черепом.

Томмен коротко записал случившееся на восковой дощечке и велел Мику отнести её Джейме, не показывая никому другому. Брат мог солгать, слуги — исчезнуть, а синяк — сойти. Свидетельство следовало закрепить прежде, чем Джоффри сочинит собственную версию.

Только после этого настало время для других дел.

Закипевший на печке бронзовый чайник наполнял мастерскую густым паром. Мальчик принялся за создание нового, усовершенствованного травяного сбора. К обжаренному корню цикория и шиповнику юный мастер добавил сушеный корень дягиля, зверобой, ягоды можжевельника и дикую мяту.

Сбор томился на малом огне, отдавая воде смолы и горечь. По полубашне поплыл запах осеннего леса, терпкой свежести и мёда.

Едва первый кувшин был снят с огня, в дверь тихонько постучали. По характеру стука — три коротких, один длинный — хозяин узнал визитера и отодвинул засов.

На пороге стоял плотник Хью.

Ветеран ремесла выглядел совсем паршиво: осенняя сырость снова пробудила застарелую хворь в пояснице. Старик еле передвигал ноги, тяжело опираясь на клюку, а лицо посерело от боли.

— Ох, светлый принц... — прокряхтел Хью, переваливаясь через порог. — Совсем спину скрутило, мочи нет. Пришел вот проверить, как тут мои дубовые стеллажи стоят...

— Садись на чурбак к огню, мастер Хью, — без лишних слов скомандовал Томмен, наливая в большую глиняную кружку горячий, дымящийся отвар. — Пей. Горячим, большими глотками. До дна.

Старик с опаской принял кружку из детских рук, понюхал густой пар и с затаенным вздохом сделал первый жадный глоток.

Старик пил медленно. Горячий взвар согрел его изнутри, озноб отпустил, а терпкая мята перебила вкус утреннего эля. Хью посидел у печи, вытянув ноги, и лишь потом осторожно расправил плечи. Спина по-прежнему болела, но тепло ослабило тугой узел в мышцах.

— Матерь Милосердная... — пробормотал ветеран, пуская седым усом пар. — Не скажу, что снова стал юнцом, но разогнуло меня изрядно. И голова яснее.

— Печь, отдых и горячая вода сделали не меньше трав, — предупредил Томмен. — Это питьё, не зелье против старости. Если станешь обещать людям чудесное исцеление, первым же обманутым покупателем я велю окунуть тебя в твой котёл.

Хью хмыкнул и сделал ещё глоток.

— А я чудес и не обещаю. Скажу правду: согревает лучше кислого пива, после него не мутит, а стоит дешевле доброго вина. В Нижнем городе и одной этой правды хватит, чтобы очередь до реки вытянулась. У племянника моего лавка возле Рыбного рынка. Стражники, грузчики, купцы — всем к рассвету нужно согреться, а трактирщики подают вчерашнюю бурду.

Мальчик прищурился, мгновенно уловив торговую возможность.

— Хочешь продавать мой взвар в городе, мастер Хью?

— А то! — старик стукнул кружкой о колено. — Ты смешиваешь сухие травы, мы с племянником ставим котёл. Назовём «Лесным духом». Или «Взваром старого Хью» — мою рожу вся улица знает, дурить не станут.

Попаданец не ответил сразу. Одного вкусного рецепта для торговли было мало. Нужны были чистая вода, одинаковая мера смеси, дрова, кувшины, место у рынка и несколько монет золотым плащам за то, чтобы они внезапно не вспомнили о давно забытом сборе. Хуже всего — любой жадный лавочник мог разбавить отвар втрое и свалить вину за желудочные корчи на Хью.

— Воду будете брать из верхнего колодца у Холма Эйегона, не из Черноводной и не из портовых бочек, — начал Томмен, загибая пальцы. — Кипятить до сильного бурления, потом держать котёл на огне ещё столько, сколько сыплется песок в малых часах. На каждый кувшин — одна моя мерная ложка смеси. Ни меньше, ни больше.

— Дров уйдёт прорва, — заметил плотник.

— Потому котёл обложите кирпичом и оставите снизу узкое устье. Иначе половина жара будет греть улицу. Я дам рисунок. Крышка обязательна: мухи, зола и дождь в цену не входят.

Хью перестал улыбаться и слушал уже как мастер, которому диктуют устройство новой лестницы.

— Каждый кувшин закрывайте чистой деревянной пробкой, — продолжил принц. — На пробке выжигайте вот такой знак.

Он взял кусок угля и начертил на краю верстака простую веточку с тремя листьями.

— Увидишь в продаже кувшин без знака — значит, кто-то ворует имя или разбавляет питьё. Не дерись. Узнай, кто поставил, и скажи мне.

— А ты что сделаешь? — с любопытством спросил старик.

— Придумаю, когда узнаю имя. Угроза без цели — пустая трата воздуха.

Плотник одобрительно крякнул.

— Теперь о монете, — сказал Томмен. — Сначала из выручки вычитаем цену воды, дров, кувшинов и рыночного места. Из каждых десяти оставшихся грошей семь идут мне, три — тебе с племянником.

— Семь? — Хью вскинул седые брови. — А котёл сам себя, по-твоему, мешать станет?

— Из моей доли покупаются травы, мёд и пряности для следующей варки. Я же оплачиваю первые кувшины и устройство очага. Когда вернёте начальный расход, раздел пересмотрим. Если дело не пойдёт, убыток останется моим, а не твоим.

Старик поскреб ногтем щетину на подбородке. Теперь уговор уже не походил на детскую игру. Принц предлагал ему готовое питьё, начальный товар и защиту имени; взамен требовал большую долю и строгую чистоту.

— Первые двенадцать кувшинов, — решил Хью. — Не двадцать. Продадим у пристани на утренней смене и поглядим, вернутся ли люди на другой день.

— Двадцать четыре, — возразил Томмен. — Двенадцать у рыбных причалов, двенадцать возле Железных ворот. Один рынок ничего не докажет.

— Пятнадцать и девять. У племянника возле пристани знакомых больше.

— Согласен.

Они ударили по рукам. Широкая мозолистая ладонь плотника осторожно сомкнулась вокруг детской.

— Семь долей против трёх до возврата расходов, — повторил Хью. — Чистая вода, чистые кувшины, ветка на пробке. И никаких сказок про исцеление хромых.

— Именно так.

Это была не сделка века. Всего лишь пробная торговля двумя дюжинами кувшинов. Но в мире, где младший принц зависел от милости матери и дворцового казначея, даже горсть собственных медяков означала свободу купить инструмент, пергамент или молчание слуги, не объясняясь перед всем двором.

Хью уже собирался уходить, когда в дверь ударили три раза — не условным стуком мастеров, а костяшками затянутой в кожу руки. На пороге стоял Джейме. В одной руке он держал восковую дощечку Томмена, в другой — погнутую дубину Джоффри.

Рыцарь дождался, пока плотник скроется во дворе, вошёл и молча закрыл за собой дверь.

— Покажи плечо.

Томмен послушался. Джейме осторожно ощупал края синяка, заставил племянника согнуть руку и проверил каждый палец. Лицо у него оставалось спокойным, но в зелёных глазах холодало.

— Не сломано. Завтра распухнет сильнее. Держи холод и не бери меч несколько дней.

— Я собирался сказать тебе то же самое.

— А ещё ты собирался победить двенадцатилетнего мальчишку после нескольких уроков, — отрезал Джейме. — Тебе повезло. Знание стойки не прибавляет ни роста, ни силы, ни скорости. Запомни боль в плече лучше всех моих наставлений.

Томмен кивнул. Спорить было не с чем.

— Ты скажешь матушке?

— Серсея заставит слуг поклясться, что ничего не видели, а потом обвинит тебя в том, что ты раздразнил брата. Роберт побьёт Джоффри и забудет о случившемся к вечеру. От побоев он станет лишь злее. — Джейме положил дубину у стены. — Я расставлю людей так, чтобы пустые переходы перестали быть пустыми. И поговорю с ним без свидетелей.

— О чём?

— О том, как легко тренировочный меч превращается в доказательство покушения на королевскую кровь. Джоффри любит власть, но ещё сильнее боится её потерять.

Он задержал ладонь на здоровом плече Томмена.

— Ты правильно оставил запись и позвал меня. Не всякую засаду следует выигрывать самому.

Это наставление бывший инженер принял без иронии.

На замок опустилась глубокая, непроглядная ночь. За оконным холстом зашуршал прохладный осенний ветер, но в полубашне стоял идеальный, намоленный уют.

Младший принц запер тяжелую дверь на двойной засов, подкинул поленьев в печь и забрался в свое кресло-качалку. Напарник — старый черный кот Балерион — мгновенно взлетел хозяину на колени, свернулся там тяжелым меховым валуном и завел свое утробное, тракторное мурчание.

Бывший инженер сделал глоток горячего взвара и раскрыл книгу по древней механике. Плечо ныло под холодной повязкой, на верстаке лежал рисунок уличного очага, а рядом сохли двадцать четыре обожжённые пробки с трёхлистной ветвью.

Сегодня он едва не получил дубиной по голове и открыл первое крохотное дело в новом мире. Баланс суток, по меркам Королевской Гавани, выходил почти приемлемым.

Глава 6

Звон тугого суконного мешочка о дубовый верстак прозвучал слаще, чем лучшие баллады королевских менестрелей.

Старый плотник Хью перевалился через порог полубашни, с удовольствием утирая влажные от пивной пены усы. На изрезанном морщинами лице ветерана гильдии сияла широкая улыбка, едва не скрытая густой седой бородой.

— Все две дюжины, мой принц! — крякнул старик, сбрасывая с плеч засаленный плащ. — За утро подчистую смели. Пятнадцать кувшинов у рыбной пристани, девять возле Железных ворот — как условились. Шкиперы да грузчики едва из рук не выхватывали. Извольте пересчитать монету, милорд.

Томмен развязал тесёмку. На выскобленную доску высыпалась горка тяжёлых медных грошей вперемешку с несколькими серебряными оленями. Разум взрослого инженера, запертый в теле семилетнего мальчика, возликовал: первая честная выручка в новой жизни. Не подачка Серсеи и не милость казначея, а собственная звонкая монета.

Радость, впрочем, ещё не означала прибыль.

— Сколько взяли за место у пристани?

Хью выложил отдельно шесть медяков. Ещё четыре ушли мальчишкам, которые таскали воду и возвращали пустые кувшины. Два гроша пришлось отдать золотому плащу за «охрану порядка», хотя за всё утро стражник лишь однажды отогнал нищего. Дрова стоили дешевле, чем ожидалось: кирпичная обкладка действительно держала жар и позволяла сварить оба котла на одной вязанке.

Томмен вычел расходы, затем пересчитал пробки. Все покупатели заплатили залог за посуду; пятеро уже вернули пустые кувшины и получили часть монеты обратно. Значит, оборотную тару не придётся каждый день покупать заново.

— Кто-нибудь жаловался на вкус или живот? — спросил принц.

— Один матрос сказал, что мало мёда, другой — что слишком сладко, — фыркнул Хью. — Стало быть, мера верная. А кашляющий старик после кружки перестал сипеть.

— Потому что пил горячее, а не потому, что мы исцелили ему лёгкие. Не называй взвар лекарством.

— Помню я, помню. «Не обещать чудес, не то сваришь Хью в его же котле», — передразнил плотник. — Так и говорил: согревает, голову проясняет, жажду утоляет. Остальное люди сами досочиняли.

Вот это уже было опаснее. Хорошая молва продавала товар; слишком добрая привлекала мейстеров, аптекарей и сборщиков пошлин. Томмен велел Хью на следующий день вывесить рядом с котлом дощечку: «Горячий лесной взвар. Не целебное зелье». Читать умели немногие, зато любой городской писец подтвердит, что торговцы никого не обманывали.

Лишь после этого они разделили остаток по уговору. Семь долей из десяти легли перед Томменом, три — перед плотником. Из своей части принц сразу отложил монеты на новую закупку трав, мёда и кувшинов. Чистой прибыли осталось заметно меньше половины горки, но именно она была настоящей: то, что можно потратить, не проедая завтрашний товар.

— Завтра травники с Блошиного Конца принесут сушёный дягиль, зверобой и дикую мяту, — произнёс мальчик, отсчитывая Хью его монеты. — К вечеру наварим новую партию. Кувшины мойте кипятком да чистым песком. В грязной посуде и добрый настой скиснет.

— Исполним в лучшем виде, милорд! — пообещал плотник, пряча серебро за пазуху и с невольным уважением кланяясь принцу.

Серебро не лежало мертвым грузом — Томмен сразу пускал монеты в оборот. Через подмастерье Мика и расторопных замковых слуг в полубашню потекли добротные материалы.

У кузнеца Тобхо Мотта выменяли латунные петли, крепкие засовы и наборы тонких резцов из закаленной стали. У волантийских купцов, чьи галеи стояли в порту, мальчик выкупил несколько брусков редкого дерева — тяжелого, словно камень, черного эбена и палисандра с кровавыми прожилками. А у школяров великого мейстера Пицеля тайно приобрели крепкий винный дух для настоек и малые алхимические весы с бронзовыми гирьками.

Убежище преображалось с каждым днем.

Появились закрытые стеллажи с врезными латунными замками для сухих трав, вытяжек и чертежей. Промасленные холсты на окнах сменились прочными деревянными рамами со ставнями, плотно пригнанными к каменным проемам. Помещение стало походить не на заброшенный склад, а на обитель уединенного мастера, где каждая вещь знала свое место.

Особое удовольствие Томмену доставляло мастерить подарки для сестры.

Мирцелла оставалась едва ли не единственным светлым пятном во всем этом кишащем интригами замке. Для девчушки младший брат стал настоящей тихой гаванью.

В один из прохладных дней он принес в ее покои особый сюрприз. Помимо горки еще теплых коржиков с сушеной земляникой и медом, на подносе лежала заколка для волос. Юный мастер выточил ее из бруска эбена, украсив изящной инкрустацией — тончайшая латунная проволочка складывалась во вьющийся стебель мирта.

— Это для самой прекрасной принцессы Семи Королевств, — произнес мальчик, склонив голову в шутливом рыцарском поклоне. — Пусть двор видит не только золото твоих кудрей, но и ясный ум, скрытый под ними.

Мирцелла ахнула, бережно подхватив заколку. Черное дерево, отполированное воском, вспыхивало на солнце золотистыми искорками латуни.

— Томмен! Какой затейливый узор! — девочка подбежала к мирийскому зеркалу, прикалывая эбеновую ветку к волосам. — Посмотри, как блестит! Ты правда вырезал это сам?

— Сам, сестренка, — улыбнулся он, присаживаясь на резную скамью и глядя, как девочка с удовольствием хрустит коржиком. — В этом замке умеют делать только две вещи: ковать мечи да плести интриги. А мы с тобой будем создавать вещи красивые и полезные.

— Септа сегодня снова изводила меня поучениями о девичьей кротости, — доверительно шепнула Мирцелла, присаживаясь рядом и промокая губы салфеткой. — А я смотрела на твои деревянные цветы и думала: какая же она скучная. В жизни не видела ничего тоскливее ее пыльных свитков.

— Слушай ее речи смиренно, а думай своим умом, — наставительно произнес младший Баратеон. — Мудрый человек не станет спорить с глупцом прилюдно. Склони голову, согласись, а после поступи так, как велит рассудок.

Девочка серьезно кивнула, впитывая слова брата.

Между тем старший принц вовсе не собирался прощать младшему недавнее поражение в каменном переходе.

Получивший тогда изрядную порцию синяков Джоффри затаил глухую, ядовитую злобу. Наследник искал любого случая, чтобы унизить брата перед двором и вернуть себе превосходство.

Случай представился у нижних конюшен.

Томмен возвращался из мастерских с коробом, полным латунных гвоздей. Путь пролегал мимо конюшенных загонов, где после осеннего ливня образовалась глубокая лужа из жирной грязи, гнилой соломы и конского навоза.

Джоффри подстерегал брата в окружении троих оруженосцев-подпевал. Наследник вышагивал с видом полновластного лорда, помахивая гибким прутом.

— Ого! Смотрите-ка, наш замковый плотник опять тащит свои щепки! — громко крикнул Джоффри, привлекая внимание конюхов. — Эй, Томмен! А ну преклони колени перед будущим королем!

Младший принц даже не замедлил шага, намереваясь спокойно пройти мимо по узкому сухому краю дощатого настила.

— Оглох, жирный боров?! — взвизгнул Джоффри.

Наследник решил действовать исподтишка: выждал момент, когда брат поравняется с краем зловонной лужи, и резко шагнул наперерез, рассчитывая с маху толкнуть Томмена плечом прямо в грязь. Прихвостни уже приготовились победно загоготать.

После вчерашней дубины Томмен смотрел на старшего брата внимательнее, чем на плохо закреплённый груз над головой. Он заметил и быстрый взгляд Джоффри на лужу, и то, как наследник перенёс вес на переднюю ногу.

Младший принц отступил в сторону. Носок он не подставлял — для этого пришлось бы подпустить противника слишком близко. Джоффри промахнулся плечом, наступил каблуком на мокрый край доски и сам потерял опору.

Наследник отчаянно взмахнул руками, зацепил короб в руках Томмена и рассыпал латунные гвозди по настилу. Затем с воплем соскользнул в самую середину глубокой лужи.

Брызги зловонной жижи разлетелись на три локтя вокруг.

Будущий король осел в конских нечистотах. Золотистые кудри превратились в сальные пакли, алый бархатный камзол покрылся ровным слоем навоза, а рот оказался забит гнилой соломой.

Стоявшие неподалеку конюхи на секунду замерли от ужаса, а затем из сумрака конюшен вырвался дружный, сдавленный смех. Слуги прятали лица в рукава, отворачивались, но удержаться при виде измазанного принца было выше человеческих сил.

Томмен остановился у края лужи, посмотрел на барахтающегося брата и укоризненно качнул головой. Сам он тоже не вышел из стычки без потерь: рукав забрызгало жижей, а половина дорогих гвоздей исчезла между досками.

— Под ноги смотреть надобно, брат, — спокойно произнес он. — Кто бездумно бросается на других, тот первым грязь и месит.

Джоффри выплюнул солому, задыхаясь от ярости и унижения, и заверещал на весь двор:

— Схватите его! Я прикажу высечь вас всех!

Один из оруженосцев двинулся было за Томменом, но возле ворот конюшни уже стоял алый плащ из людей Джейме. Гвардеец не вмешивался, лишь многозначительно держал ладонь на навершии меча. Прихвостень поспешно полез в лужу вытаскивать господина.

Томмен присел и собрал уцелевшие гвозди. Цена забавы оказалась в восемь медяков и испорченный рукав — не смертельно, но достаточно, чтобы не считать падение брата бесплатной победой.

Вечером того же дня за семейной трапезой в Малом чертоге Твердыни Мейгора разыгрался второй акт.

Отмытый, переодетый, но все еще пылающий от ярости Джоффри сидел напротив младшего брата. За столом присутствовали король Роберт, Серсея, сир Джейме и двое знатных лордов из Штормовых Земель.

Джоффри, не выдержав вида безмятежного Томмена, с аппетитом жевавшего запеченную утку, решил нанести словесный удар.

— От нашего младшего принца опять смердит конюшней, опилками да мужичьем! — громко провозгласил первенец, обращаясь к гостям. — Возится целыми днями среди чумазых плотников! Истинному принцу место на ристалище, среди рыцарей, а не в столярне. Ему впору лишь свиньям хвосты крутить!

В зале повисла неловкая тишина. Серсея недовольно поджала губы, а лорды уткнулись в тарелки, не желая влезать в ссору королевских отпрысков.

Томмен медленно отложил нож, промокнул губы салфеткой и посмотрел старшему брату прямо в глаза — хладнокровно, без тени страха.

— Запах честного дерева куда благороднее вони навозной лужи, в которой иные нынче изволили купаться с головой, — ровным, отчетливым голосом произнес семилетний мальчик. — К тому же, плотники и каменщики трудятся, чтобы этот замок стоял, в отличие от тех, кто горазд лишь пачкать шелка да горланить на прислугу.

Лорды за столом замерли. Один из штормовых рыцарей поперхнулся элем.

Джоффри багровел на глазах, его рот открывался и закрывался, словно у выброшенной на берег форели, но ответить на такую сухую, убийственную отповедь брата он не смог.

Король Роберт, до этого мрачно глушивший дорнийское вино, на пару секунд застыл с поднятым кубком. Огромная туша венценосца задрожала.

И в следующее мгновение Малый чертог сотрясся от оглушительного, раскатистого хохота.

Роберт смеялся так, что с его бороды полетели крошки, а на глазах выступили слезы. Монарх с сочным лязгом грохнул тяжелым кубком о столешницу, да так, что подпрыгнули блюда.

— Ха-ха-ха! Семеро пекл! — взревел король, утирая усы тыльной стороной ладони и тыча пальцем в пунцового Джоффри. — Слыхали?! Вот это осадил! Остер на язык, паршивец! Ай да Томмен!

Король снова расхохотался, от души хлопнув сидевшего рядом лорда по плечу.

— Джоффри, парень, помалкивал бы ты лучше! В твоем младшем брате ума больше, чем во всей твоей пустой башке! Утрись, будущий король, тебя малец одними словами на лопатки уложил!

Джоффри вскочил со скамьи, в ярости сдернул скатерть и, сжимая кулаки, пулей вылетел из залы, с грохотом захлопнув за собой тяжелую дверь.

Ближе к полуночи, когда замковые коридоры погрузились во тьму, тяжелый засов на двери полубашни тихо скрипнул.

На пороге стоял сир Джейме Ланнистер. Цареубийца был без доспехов, в простом замшевом колете, с плотным кожаным фиксатором на правом запястье — недавним подарком племянника.

Рыцарь вошел, качая золотистой головой, и опустился на табурет у печи. На его лице застыло строгое выражение наставника, но в глубине изумрудных глаз плясали откровенно веселые искорки.

— Ты смутьян, Томмен, — произнес Джейме, принимая из рук мальчика кружку с горячим травяным отваром. — Семья должна держать строй на людях. Лев не грызет льва на глазах у оленей. Тебе не стоило выставлять брата на посмешище перед штормовыми вассалами.

Томмен присел напротив, сделав глоток из своей кружки.

— Брат выставил себя на посмешище сам, дядя, в тот самый миг, когда решил открыть рот, — хладнокровно ответил он. — Если кто-то слепо бросается в атаку, он сам насаживается на клинок. Каков замах, таков и выпад.

Джейме пригубил отвар, блаженно прикрыл глаза от мятно-медового тепла и не выдержал — фыркнул, а затем тихо, от души рассмеялся.

— Иные тебя побери, малец... Про купание в жиже — это было безжалостно. Король чуть вином не захлебнулся! Ты бы видел лицо Серсеи...

— И что матушка? — невзначай поинтересовался Томмен.

Золотой рыцарь замер, разглядывая языки пламени в очаге.

— Матушка промолчала, — тихо проговорил Джейме. — Но я знаю свою сестру. Серсея уважает только силу. Она считала тебя мягким, как воск, а ты прилюдно высек Джоффри и глазом не моргнул. В ее глазах ты сегодня отрастил львиные когти и доказал, что способен отхватить руку любому, кто к тебе потянется.

— Я не хочу никого царапать, — вздохнул мальчик. — Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое и позволили заниматься своим ремеслом.

— В этом замке право на покой нужно выгрызать, — с легкой грустью произнес Джейме, поправляя кожаный фиксатор на запястье. — И ты, похоже, преуспел в этом больше нас всех.

На столицу опустилась глубокая ночь.

В полубашне царил идеальный уют. На стеллажах ровными рядами стояли глиняные горшочки с заготовленными травами, свежие сосновые доски сохли у горячей кладки, а масляная лампа бросала мягкий янтарный свет на дубовый верстак.

Томмен запер тяжелую дверь на засов, налил себе еще отвара и забрался в глубокое кресло на изогнутых ясеневых полозьях, подогнанное им точно под каждый изгиб спины.

Огромный полосатый кот с порванным ухом мгновенно вспрыгнул хозяину на колени, свернулся горячим клубком и завел размеренное урчание.

Мальчик сделал глоток горячего напитка, пахнущего мёдом и дикой мятой, раскрыл переплетённый в свиную кожу трактат по древней мирийской механике и оттолкнулся пяткой от чисто выметенного пола.

Кресло пошло мягким ходом. Ритмичный скрип дерева успокаивал. За толстыми стенами, где-то во тьме Красного Замка, зализывал уязвлённую гордость Джоффри, Серсея плела свои сети, а король топил остатки разума в вине.

Но здесь, в этом пахнущем воском и целебными травами убежище, всё шло по строгому, понятному плану. Хозяин башни мерно покачивался в кресле, зная: впереди его ждут верные люди и по-настоящему созидательный труд.

Около полуночи тишину двора разорвал далекий, раскатистый гул.

Со стороны внешних ворот донеслись окрики стражи, лязг подкованных копыт по камню и тяжелый скрежет поднимаемой железной решетки. Замок, уже было погрузившийся в сон, мгновенно ожил: в галереях вспыхнули факелы, забегали слуги, а на стенах пропели рога.

Из окна своей башни Томмен видел, как во внутренний двор втягивается пышная свита под алыми знаменами с золотым львом.

В Королевскую Гавань прибыл Тирион Ланнистер.

Весь двор мгновенно встал на ноги. Серсея наверняка уже метала громы в своих покоях, проклиная появление карлика, король требовал выкатить из погребов бочки лучшего арборского, а шпионы Вариса юркнули по теням.

Стоя у окна с кружкой остывающего отвара, Томмен слегка улыбнулся.

В столицу вернулся Бес. Самый начитанный, циничный, острый на язык и проницательный ум во всем Вестеросе.

«Ну что же, — подумал он, затворяя ставни и возвращаясь к теплу печи. — Похоже, у меня скоро появится первый поистине интересный гость. Завтрашний день обещает быть весьма занятным».

ИНТЕРЛЮДИЯ

Королевская Гавань встретила Тириона Ланнистера привычным букетом: густой вонью нечистот, тухлой рыбы, нестиранного сукна и кислых винных отбросов.

Сидя в тряском возке, карлик поморщился и сделал добрый глоток арборского золотого из дорожной фляги. Столица была последним местом в Семи Королевствах, куда ему хотелось возвращаться из благословенной тишины библиотек Утёса Кастерли.

Однако слухи, долетавшие на Запад с каждым торговым караваном, оказались слишком уж любопытными.

Сначала до Утёса дошли вести от купцов с Золотой Дороги. Торговцы клялись, что за неким «лесным варевом» на столичных пристанях шкиперы выстраивались в очереди до рассвета. Напиток будто бы гнал прочь хмель, исцелял дурной кашель и возвращал гибкость затёкшим суставам. Последнее Тирион сразу отнёс на счёт рыночной лжи: если бы кружка мяты лечила старость, Пицель давно торговал бы ею на вес золота.

Затем прилетел ворон от Джейме. Брат, чьи письма обычно состояли из трёх сухих строк, прислал исписанный убористым почерком пергамент. Цареубийца с нескрываемым изумлением описывал удобный кожаный наруч со вставками из китового уса, заметно облегчивший старую боль. А главное — он рассказывал о семилетнем племяннике, который на дубовой доске углём объяснял рыцарю Королевской Гвардии законы рычага и равновесия при ударе мечом.

Финальным аккордом стало письмо от Серсеи, прибывшее луну назад. Королева брызгала ядом, жалуясь на вечно пьяного борова-мужа и «совершенно отбившегося от рук Томмена», который забросил все подобающие принцу занятия, окопался в грязной башне и смеет дерзить матери.

А едва карлик ступил на двор Красного Замка, как до него донеслись свежие шепотки слуг. Болтали, что буквально сегодня днем «тихий» младший принц играючи свалил наследника в навозную лужу, а за ужином публично унизил брата так, что король плакал от хохота.

«Тихий пухлый Томмен, падавший в обморок от вида крови и плакавший от каждого резкого звука? — размышлял Бес, поправляя вышитый золотом камзол. — Мальчик, которого драгоценная сестрица всегда считала бестолковым кудрявым балластом?» Здесь определенно крылась загадка, и карлик вознамерился разгадать ее лично.

Вокруг кипела суета: заметалась стража, поварские мальчишки покатили бочки, а со стороны галерей уже доносился недовольный голос Серсеи, явно собиравшейся высказать брату всё, что она думает о его визите.

Воспользовавшись переполохом и своим ростом, Тирион ловко выскользнул из возка с противоположной стороны. Встреча с сестрой вполне могла подождать. Гостя вел куда более острый азарт.

Вместо того чтобы подниматься по парадной лестнице, Бес направился в самые дальние, глухие закоулки нижнего двора.

Чем дальше карлик уходил от королевских апартаментов, тем заметнее менялись запахи. Тяжелая замковая вонь постепенно уступала место совершенно иным, незнакомым ароматам. В прохладном воздухе поплыл дух сухой древесной стружки, разогретой канифоли, пчелиного воска и дикой мяты.

В самом углу двора, перед полуразрушенной башней, царила небывалая для столицы чистота. Ни выброшенных костей, ни конского навоза.

Тирион бесшумно подошел к окну, закрытому ставнями, и заглянул в узкую щель.

Увиденное заставило его на мгновение забыть про вино и ноющие от долгой дороги ноги.

Мастерская сияла теплым, янтарным светом. На стенах висели чистые резцы, струги и ножовки. На полках выстроились глиняные сосуды с аккуратными бирками. В вычищенном очаге ровно гудело пламя, отдавая сухое тепло.

Но главное находилось в центре комнаты.

В странном, невиданном доселе кресле на дугообразных полозьях восседал принц Томмен. Мальчик не хныкал, не требовал сладостей и не мучил слуг. На коленях ребенка лежал матерый уличный кот с порванным ухом, оглушительно мурчащий на всю башню.

Самого принца окутывал свет масляной лампы. В одной руке у него покоилась кружка с исходящим паром отваром, а в другой — тяжелый, обтянутый кожей фолиант по мирийской механике.

Кресло под принцем двигалось плавно и ритмично, почти не издавая звука.

Тирион Ланнистер стоял под окном и, приоткрыв рот, разглядывал племянника. В движениях мальчика, в спокойном взгляде его светлых глаз и в том, как невозмутимо он переворачивал пергаментную страницу, не проскальзывало ни капли детской наивности. Перед карликом сидел зрелый, глубоко мыслящий человек, выстроивший свою собственную цитадель посреди гниющего замка.

«Милостивые Семеро... — пронеслось в голове у Беса, а на губах расплылась широкая, невероятно довольная ухмылка. — Кажется, в этом змеином гнезде нашелся единственный разумный человек. И ему едва исполнилось семь лет».

Тирион одернул камзол, подошел к тяжелой дубовой двери и вежливо, но отчетливо постучал.

— Смею надеяться, — произнес карлик, переступая порог с изящным полупоклоном, — что у лорда-хозяина этой великолепной башни сыщется кружка того самого целебного варева для нежно любящего, но безмерно уставшего дядюшки?

Глава 7

Дверная петля отозвалась протяжным скрипом, и на пороге мастерской показалась коренастая фигура в запыленном с дороги бархатном камзоле.

Разномастные глаза дяди — один зеленый, другой темный, почти черный — с откровенным, жадным любопытством обвели убранство полубашни. Гость переступил порог своей нескладной, переваливающейся походкой, но в его движениях не было ни капли смущения.

— Милостивые Семеро... — густым басом протянул карлик, поправляя вышитый золотом воротник. — Я-то грешным делом думал, что портовые сплетники преувеличивают вдесятеро, дабы забавить лордов. А здесь, оказывается, и впрямь выстроена тихая гавань посреди замкового дерьма!

На лице семилетнего принца не проскользнуло ни брезгливости, ни фальшивой жалости — тех масок, с которыми в Красном Замке привыкли встречать брата королевы. Хозяин башни смотрел на Беса с простым, спокойным уважением, признавая в госте незаурядный ум.

— Добро пожаловать, дядя Тирион, — ровным голосом отозвался мальчик, указав гостю на гладко вытесанный чурбак у печи. — Снимай плащ. В чертогах замка нынче шумно, а здесь покой и сухое тепло.

Карлик оперся о резную трость, с наслаждением втянув носом воздух. В столярне стоял густой, благородный дух разогретой сосновой смолы, пчелиного воска, сушеного зверобоя и печеного корня цикория. Никакой привычной замковой сырости, кислых винных испарений или въедливого чесночного чада.

— Шумно — не то слово, племянник! — фыркнул Бес, расстегивая тяжелую латунную фибулу плаща и с облегчением взбираясь на чурбак. — Твоя венценосная матушка уже два часа рвет и мечет в своих покоях, проклиная пьяного мужа и свой тяжелый жребий, а король орет на виночерпиев, требуя выкатить еще бочку крепкого дорнийского. Я выскользнул из повозки на нижнем дворе, пока шпионы Паука не успели донести о моем прибытии.

Гость сощурил глаза, разглядывая закрытые стеллажи с наведенным порядком, аккуратные ящички для резцов и прочные деревянные рамы на окнах.

— А ты, погляжу, времени даром не терял, — с искренним одобрением протянул карлик. — На Западе купцы только и болтают, что о некоем «лесном взваре», которым торгует старый плотник на столичных пристанях. А Джейме прислал мне послание, где на двух пергаментах расписывал твою доску с углем да кожаный наруч для своего запястья.

— Слухи всегда бегут впереди лошадей, — чуть заметно улыбнулся мальчик, подходя к бронзовому чайнику, постреливавшему на краю очага. — Но кто им слепо верит, сам себя обкрадывает. Нынче в тавернах подают прокисший эль да скверное вино, от которого лишь нутро сохнет и рассудок мутится. Моё варево иного толка.

Томмен снял чайник с огня, и по помещению поплыл густой аромат, способный мгновенно прогнать любую дорожную хмарь.

Это был не обычный травяной настой, а сложный, почти смолистый напиток. Для его основы юный мастер обжарил на сухой сковороде измельченные корни цикория и дикого дягиля, добавил сушеную хвою молодой сосны, щепотку солодки, зверобой и густой темный мед. В тяжелых глиняных кружках напиток выглядел как жидкий черный янтарь, увенчанный плотной пенкой.

Он придвинул к краю верстака кружку, от которой валил хвойно-мятный пар.

— Пей, дядя. Напиток горячий и терпкий. Дороги из твоих костей не выгонит, зато согреет и вернёт воду, которую ты вытряс по пути.

Тирион с легкой опаской принял тяжелую посудину в свои короткие, толстые пальцы. Принюхавшись к диковинному духу, Бес сделал первый осторожный глоток.

Густая, чуть вяжущая влага со вкусом печёного корня, сосновой горечи и мёда согревающей волной прокатилась по горлу. В животе разошлось приятное тепло. Усталость от многодневной тряски никуда не исчезла, зато перестало знобить, а сухость во рту уступила терпкой свежести.

— Милостивые Семеро... — выдохнул Бес, утирая усы ладонью и с благоговением заглядывая в кружку. — Да за такой кубок на пирах Запада лорды отдавали бы свои лучшие угодья! Это же чистый бальзам! Ни арборское золотое, ни летнее вино и близко не стояли!

— Питьё должно согревать тело, а не дурманить голову, — пожал плечами Томмен, присаживаясь напротив на низкую скамью со своей порцией. — Налью ещё, когда допьёшь.

Карлик сделал ещё один долгий глоток и попытался расправить плечи, однако сидел неловко: чурбак был рассчитан на взрослого рослого человека, короткие ноги не доставали до пола, а край дерева давил под колени.

Томмен заметил это без расспросов. Он выдвинул из-под верстака низкую скамеечку, подложил сверху сложенный кусок войлока и поставил перед гостем.

— Пятки сюда.

Тирион послушался. Вес перестал тянуть бёдра вперёд, поясница получила опору, и сидеть сразу стало легче.

— Ты держишь в мастерской подставки для каждого случайного карлика? — спросил он, ожидая привычной неловкости.

— Нет. Эту я использую, когда работаю у верхней полки. Но мебель должна служить человеку, а не напоминать ему, какой рост мебельщик считал правильным.

Тирион медленно провёл ладонью по краю скамьи. За всю жизнь для него строили либо детские кресла, унижавшие одним видом, либо высокие сиденья, на которые приходилось карабкаться под чужими улыбками. Племянник не извинился, не пожалел и не сделал из помощи представление. Увидел неудобство — подставил опору. Как под шатающийся стол.

— Если станешь приходить часто, — продолжил Томмен, — сниму мерки и сделаю тебе кресло. С коротким сиденьем, низкими подлокотниками и ступенью, которая будет убираться под основание. Только предупреждаю: первая попытка может выйти дрянной. Моё кресло потребовало двух испорченных полозьев.

— Сделай, и я заплачу золотом, — серьёзно ответил Тирион.

— Заплатишь хорошими книгами. Золото у Ланнистеров водится чаще честных чертежей.

На лице карлика появилась довольная ухмылка человека, нашедшего сундук там, где другие видели лишь груду старого хлама.

— Знаешь, Томмен, — негромко произнес Бес, опершись локтями о верстак. — Я ехал сюда, пытаясь взять в толк, что за чудо случилось в столице. Серсея в своих письмах брызгала ядом, утверждая, что ты отбился от рук, путаешься с чернью, мараешь шелка и затеваешь свары у конюшен.

— Матушка судит обо всём мерой собственной гордости, — спокойно отозвался мальчик. — Кто отказывается плясать под её дудку, тотчас становится для неё либо врагом, либо безумцем.

— В самую точку! — расхохотался карлик, выбивая пальцами дробь по глиняному боку кружки. — Разит наповал! И все же... раз уж мы сошлись в этом славном углу, куда не суют нос ни короли, ни септы, не сыграть ли нам в одну занятную игру?

С этими словами он запустил руку в глубокий карман камзола.

На выскобленный верстак лег тяжелый замшевый мешочек, стянутый шелковым шнуром, а следом гость извлек тонкую складную доску из красного дерева, инкрустированную квадратами из кости и эбена.

— Кайвасса, — провозгласил карлик с затаенным азартом, разворачивая поле. — Забава волантийских магистров. В Королевской Гавани о ней едва слыхали, а вот в Утёсе я скоротал с десяток тоскливых вечеров, разоряя местных лордов. Рискнем, племянник? Или тихий плотник опасается уступить старому дядюшке?

Томмен с интересом рассматривал фигуры, высыпавшиеся на дерево.

Резчики постарались на славу: моржовый клык и черное дерево приняли форму тяжелых слонов в боевых попонах, драконов с кожистыми крыльями, пехотинцев с крошечными щитами, арбалетчиков, всадников, а еще требушетов, катапульт, гор и королей.

— Похоже на битву со скрытой расстановкой, — вслух отметил мальчик, бережно подхватив костяного дракона. — Но как ходят фигуры, я не знаю.

— Благословенны боги, ты всё-таки чего-то не знаешь, — обрадовался Тирион. — Я уже начал опасаться, что тебя выточили мейстеры из говорящего дерева.

Он разложил фигуры в ряд и принялся объяснять. Король был медлителен и беспомощен без войска. Копейщики удерживали проходы и останавливали конницу. Арбалетчики били издали, но гибли, если враг добирался вплотную. Слоны ломали строй в прямом натиске, дракон перелетал через преграды, а требушет не мог ни отступить, ни выстрелить после движения. Горы, крепости и водные клетки меняли цену каждого шага. Побеждал тот, кто захватывал чужого короля, а не тот, кто уничтожал больше красивых фигур.

Томмен несколько раз перебил его уточнениями. Мог ли дракон занимать крепость? Перекрывала ли гора полёт снаряда? Считался ли слон потерянным, если за ним закрывали два прохода? Тирион отвечал терпеливо, но не подсказывал, зачем племянник задаёт именно эти вопросы.

Первую партию они сыграли открыто, без ширмы.

Томмен построил вокруг короля аккуратную крепость, выставил арбалетчиков на высоты и решил, что обеспечил себе безопасность. На девятом ходу Тирион пожертвовал слоном, вынудил копейщиков разойтись, перебросил дракона через гору и взял короля прежде, чем тот успел покинуть внутренний двор.

Мальчик молча изучил доску.

— Я защищал все подступы, кроме того, который ты создал жертвой.

— Ты защищал место, — поправил Бес. — А следовало защищать возможность уйти. Самая крепкая дверь бесполезна, если за ней нет второго выхода.

Во второй партии Томмен оставил королю путь отхода и рано двинул лёгкую конницу на фланги. Тирион сделал вид, будто повторяет прежний натиск, дождался, пока племянник стянет силы к центру, а затем двумя катапультами отсёк конницу от тыла. Игра продлилась дольше, но кончилась тем же: чёрный король оказался окружён.

— Теперь я защищал пути, — сказал Томмен, нахмурившись.

— И отдал мне право выбирать, какой из них станет полем боя. Ты всё время отвечал на мои угрозы. Пока один игрок задаёт вопросы, второй вынужден тратить ходы на ответы.

Поражение не обидело инженера — оно его заинтересовало. Перед ним был механизм с ограниченным числом деталей, но огромным количеством сочетаний. Как и в настоящей машине, важны были не отдельные шестерни, а порядок, в котором они передавали усилие.

Томмен попросил сыграть снова.

Третью партию решили провести по всем правилам. Посреди поля установили резную перегородку, скрывавшую первоначальную расстановку сил.

На этот раз хозяин башни не пытался построить неприступную игрушечную твердыню. Он оставил между двумя рядами пехоты пустоты для отхода, спрятал одну катапульту не за самой высокой горой, а в стороне от очевидной позиции, и поставил лёгкую конницу так, чтобы она могла не только ударить с фланга, но и прикрыть короля при отступлении.

Бес за своей ширмой рассуждал иначе. Карлик готовил стремительный обход драконом и таранный удар слонов по центру, однако держал треть сил в запасе: после двух учебных побед он уже не считал племянника обычным новичком.

— Готов? — поинтересовался Тирион, потирая ладони.

— Открывай, — кивнул юный мастер.

Ширма опустилась.

Тирион Ланнистер скользнул взглядом по расстановке сил на чужой половине доски — и замер. Усмешка на его губах слегка померкла, сменившись тяжелым, оценивающим прищуром.

Перед ним лежала уже не случайная россыпь детских игрушек. Отряды Томмена прикрывали соседей, но между ними оставались узкие проходы; одна крепость защищала короля, вторая — путь к краю доски. Расстановка была осторожной, местами чрезмерно, однако в ней чувствовался вывод из двух недавних поражений.

— Ого... — тихо протянул Бес. — А ты, я погляжу, не любитель бросаться в бой с открытым забралом. Выстроил настоящий Утёс Кастерли в миниатюре!

— Я больше не стану запирать собственного короля в красивой могиле, — заметил младший Баратеон, выдвигая вперёд лёгкую пехоту для разведки. — Твой черёд.

Деревянные и костяные фигуры застучали о доску с сухим щелканьем.

Партия завязалась жесткая, полная скрытых ловушек. Тирион бросил дракона на правый фланг, пытаясь посеять смуту среди солдат Томмена и заставить мальчика растянуть строй. Однако тот не поддался на уловку. Он хладнокровно перестроил линию арбалетчиков, подпер фланг копейщиками и вынудил крылатое чудовище Беса топтаться на месте под угрозой смертоносного залпа осадных машин.

Под стук фигур потек и разговор — неспешный, прямой, какой бывает лишь между людьми, которым незачем друг другу лгать.

— Наш венценосный владыка сегодня изволил топить государственные горести в вине пуще прежнего, — произнес Тирион, сдвигая слона на две клетки вперед. — Сказывают, на прошлой неделе Роберт умудрился спустить полсотни золотых драконов в борделях Шёлковой улицы, а поутру орал на лорда Бейлиша, требуя, чтобы Мастер над монетой изыскал еще.

— У отца пагубная страсть к хмельному и полнейшее равнодушие к державе, — отозвался Томмен, снимая пешку карлика точным выстрелом арбалетчика. — Он добыл трон боевым молотом, но править так и не научился. Для него казна — это бездонный мешок с добычей, а королевство — одна большая таверна.

Бес едва не выронил слона от столь ледяного, безжалостного приговора. Он воззрился на племянника с нескрываемым потрясением.

— Иные тебя побери, Томмен! — выдохнул гость. — В твои годы дети играют в рыцарей с деревянными мечами, а ты разбираешь родного отца по косточкам, словно мейстер дохлую лягушку!

— Какой прок лгать самому себе? — качнул головой мальчик. — Король долго не протянет, если не умерит свой аппетит. Еще пара таких славных охот да пирушек, и хмель свалит его в могилу вернее любого вражеского клинка.

Карлик тяжело вздохнул, делая большой глоток лесного взвара. На его лицо легла редкая, мрачная серьезность.

— Ты прав, малец... Боги свидетели, ты чертовски прав. Но если Роберт сляжет, на Железный Трон сядет Джоффри, а матушка твоя встанет за его спиной. И вот тогда начнется настоящая бойня. Псарня, где бешеные псы будут рвать друг друга насмерть.

— Джоффри — дурной, жестокий юнец, не ведающий меры, — сухо продолжил Томмен, выдвигая фигуру на перехват слона. — Серсея вскормила в нем веру в собственную безнаказанность, но обделила благоразумием. Брат свято верит, будто корона дает ему право калечить людей забавы ради.

Тирион сокрушенно покачал головой, снеся копейщика своей катапультой.

— И как же ты надеешься уцелеть в этом змеином гнезде, милый племянник? Когда твой братец увенчает себя короной, он первым делом припомнит тебе и навозную лужу, и дерзкие слова за ужином.

— Чтобы уцелеть, дядя, нужно стать независимым от них, — слабо улыбнулся мальчик, делая неожиданный ход: его катапульта, доселе скрытая за горным кряжем, нанесла разящий удар прямо по позиции дракона. — Я не лезу в их распри за власть. Пусть Серсея плетет сети, а Джоффри мучает кошек. Здесь у меня своя вотчина. Моя столярня снабжает замок добротными вещами, я зарабатываю свою монету и не прошу у короны ни гроша.

— Оттого они пока и не знают, что с тобой делать, — тихо закончил за него Тирион, напряжённо изучая доску. — Самостоятельный человек в Красном Замке — невидаль. Здесь привыкли покупать обещаниями или пугать мечом. У тебя есть свой рассудок, инструменты и ремесло, но не обманывайся: всё это можно отнять, если рядом не окажется людей.

— И горячий отвар, дядя, — добавил мальчик, подливая Бесу из чайника. — Пей, пока не остыло.

Партия тем временем вступила в решающую фазу.

Тирион отбросил шутовство. Тяжёлая конница пошла в глубокий обход, а остатки пехоты надавили на центр. Томмен слишком рано повернул скрытую катапульту против дракона и не заметил, что открыл её для вражеского арбалетчика. Дорогая фигура покинула доску.

— Вот твоя первая брешь, — сказал Бес.

— Увидел. Поздно.

Племянник не попытался немедленно отыграться. Он отступил копейщиками, отдал одну водную клетку и сохранил строй. Тирион, помня о спрятанном требушете, не решился бросить конницу в образовавшийся проход. Так осторожность одного встретилась с осторожностью другого.

Ещё через несколько ходов дракон Беса оказался связан угрозой двух арбалетчиков, зато Томмену пришлось держать возле короля половину пехоты. Карлик мог наступать, но ценой почти всего войска. Мальчик мог ударить первым, но тогда открывал дорогу к собственной крепости.

— Теперь ты не отвечаешь на каждую мою угрозу, — заметил Тирион.

— А ты больше не задаёшь вопросов, не зная, что потеряешь за ответ.

Они сделали ещё с десяток ходов, меняя фигуры местами, но не находя безопасного прорыва.

На доске сложилась безвыходная картина: оставшиеся отряды Тириона застряли у ущелий под угрозой обстрела, а войска Томмена не могли покинуть укрытия, не открыв собственного короля.

Наступила глухая, идеальная осада, где ни один не мог сделать победного шага. Мертвая ничья.

Тирион Ланнистер завис над доской на долгие три минуты, придирчиво ощупывая взглядом каждую клетку, а затем откинулся назад и громко, от души захлопал в ладоши.

— Ничья! — с неподдельным восторгом провозгласил он. — После двух поражений подряд — ничья с семилетним мальчишкой. Я играл с волантийскими купцами, лордами Запада и седыми мейстерами, а ты за один вечер научился хотя бы не отдавать мне короля.

— Славная вышла битва, — улыбнулся ребенок, помогая собирать резные фигуры обратно в замшевый мешочек. — Твой натиск драконом на левом фланге был весьма хитер. Не стяни я к ущелью копьеносцев ходом ранее, ты бы смял мою защиту.

— Но ты стянул, — хмыкнул Бес, бережно затягивая шнурок. — В том-то и соль. Ты ошибаешься быстро, зато одной и той же ошибки дважды не повторяешь. Это опаснее врождённого таланта.

Карлик поднял кружку, допил остатки ароматного отвара и посмотрел на племянника уже без тени насмешки, со взрослым уважением.

— Знаешь, Томмен... В этом проклятом замке я всегда чувствовал себя уродливой белой вороной. Со мной здесь говорят либо из страха перед лордом Тайвином, либо кривя губы. Но здесь... я впервые за много лет выпил отличного зелья и поговорил с умным человеком на равных.

— В этой башне тебе всегда рады, дядя, — ответил младший Баратеон, отодвигая чайник от огня. — У меня всегда сыщется горячий взвар, свежий коржик и время для доброй партии. Без дворцовой лжи и ядовитых сплетен.

Тирион кряхтя поднялся, одернул камзол и протянул мальчику свою мозолистую руку.

— Ловлю на слове, мой принц, — с теплой улыбкой произнес он, крепко пожав детскую ладонь. — Мы еще покажем этому двору, на что способны львы, у которых под гривой есть мозги, а не пустая спесь.

Гость запахнул плащ и, тяжело опираясь на трость, зашагал к выходу.

На пороге полубашни он на мгновение задержался.

— К слову, Томмен... Завтра поутру Серсея созывает нас по случаю скорого прибытия Старков. Король вызвал лорда Эддарда занять пост Десницы, и Хранитель Севера уже миновал Перешеек со своей свитой. Скоро замок наполнится суровыми северянами.

— Пусть едут, — безмятежно ответил мальчик, подбрасывая полено в огонь. — Северянам тоже не повредит выпить хорошего горячего отвара. Глядишь, суровости поубавится.

Тирион коротко рассмеялся, покачал большой головой и скрылся за дверью, оглашая ночной двор тихим постукиванием трости.

В столярне вновь установилась густая, уютная тишь.

За плотно закрытыми ставнями завывал стылый столичный ветер, но внутри толстых каменных стен держался покой. Печь отдавала ровное, сухое тепло. В воздухе витал дух древесины, мяты и воска.

Томмен запер дубовую дверь на прочный засов, ополоснул руки над медным тазом и налил себе еще немного взвара.

Его пушистый напарник, доселе мирно дремавший на верхней полке стеллажа, мягко спрыгнул на пол. Огромный уличный кот потерся мордой о замшевый сапог и требовательно мяукнул.

— Иду, иду, приятель, — с усмешкой отозвался мальчик.

Он опустился в свое любимое кресло на изогнутых ясеневых полозьях. Кот в один прыжок взлетел ему на колени, свернулся тяжелым, горячим клубком и завел утробное, мощное мурчание, перекрывавшее свист ветра снаружи.

Юный мастер взял с приставного столика тяжёлый том по мирийской механике, но вместо чтения положил на колени восковую дощечку. По памяти набросал три расположения фигур и отметил места собственных ошибок: запертый выход, отданная дорога, слишком рано открытая катапульта.

Последняя ошибка беспокоила сильнее прочих. Он строил башню как крепость и верил, что независимость защитит его от семьи. Тирион напомнил простую вещь: крепость без людей всего лишь удобная темница. Инструменты можно сломать, дверь — выбить, торговлю — запретить одним королевским словом.

Значит, требовались не только засовы и собственная монета. Требовались люди, которым выгодно, чтобы мастерская существовала: Хью и Мик, Джейме, Мирцелла, а теперь, возможно, Тирион. Не слепые слуги и не поклонники, а союзники со своими причинами держать строй.

Балерион недовольно прижал лапой дощечку, требуя внимания. Томмен отложил стилос, почесал кота за порванным ухом и позволил креслу пойти мягким ходом.

Сегодня он проиграл две партии, свёл третью к ничьей и приобрёл первый по-настоящему взрослый разговор в новом мире. Хороший итог для одного вечера.

Глава 8

Осеннее утро над Королевской Гаванью дышало сыростью, давленым виноградом и въедливым дымом далеких пекарен Блошиного Конца.

Стылый воздух гулял сквозь бойницы каменных галерей, заставляя гвардейцев в красных плащах плотнее кутаться в шерсть.

Томмен возвращался из нижней мастерской, держа под мышкой короб с высушенными плашками смолистой сосны. Рассудок зрелого мастера, скрытый за внешностью семилетнего принца, пребывал в отменном расположении: вчерашний визит Беса прошел образцово, а в тайнике под верстаком приятно тяжелел мешочек с честно заработанным серебром.

Однако у старого каменного амбара, где вечно пахло опрелой соломой да дубовой корой, утреннюю тишину безжалостно разорвал знакомый визгливый голос.

Из тени арочного пролета вышагнул старший брат.

Джоффри за прошедшие дни успел накрутить себя до состояния кипящего котла. Наследник искренне уверовал, что недавнее поражение у конюшен было лишь чистой случайностью, проклятым стечением обстоятельств да скользкими досками. Первенец горячо жаждал реванша, дабы смыть с себя позор и собственными руками заставить «жирного тихоню» визжать от боли.

— Попался, паршивец! — зашипел принц, перегораживая тропу между стеной и амбаром.

За спиной наследника на сей раз не было оруженосцев — Джоффри желал расправиться с обидчиком один на один, чтобы вернуть себе уязвленную львиную гордость. В руках нападавшего хищно подрагивала гибкая ясеневая розга, которой конюхи охаживали непослушных подпасков.

— Уйди с дороги, Джоффри, — ровным, почти усталым голосом произнес Томмен, даже не замедлив шага. — У меня нет времени на твои глупые игры.

— Ты у меня кровавыми слезами умоешься, дрянь! — с диким визгом бросился вперед наследник.

Забыв обо всех уроках фехтования, которые давал ему сир Джейме, первенец слепо рванулся в атаку, с размаху хлестая розгой. Он рассчитывал с ходу налететь на младшего брата всем своим весом, сбить на камни да вдоволь попинать сапогами.

Но тот, чей разум привык опираться на точные расчеты, понимал законы равновесия куда лучше взбалмошного юнца.

Взгляд мгновенно оценил слепую атаку: ноги нападающего заплетались, тело завалилось слишком далеко вперед, а вытянутая рука с розгой полностью открывала грудь.

Томмен вскинул короб. Розга хлестнула по сосновым плашкам, выбила их из рук и всё же задела мальчика по щеке. Кожу обожгло, в глазах выступили слёзы. Второй удар пришёлся по рукаву.

Бороться силой было бессмысленно. Джоффри был старше, тяжелее и разъярённее. Томмен попятился, заслоняясь пустым коробом, а затем развернулся и побежал.

— Стой, трус! — торжествующе выкрикнул наследник и бросился следом.

Именно этого Томмен и добивался.

Дальние охотничьи вольеры стояли у старой стены за амбаром. Мальчик бывал там не раз: выменивал у псарей кости для Балериона и недавно помогал Хью чинить кормовые дверцы. Он знал, что крайний каменный загон пустует после лихорадки у одной из сук, а в его задней стене есть низкий лаз, через который просовывали ведро и выметали грязную солому.

Томмен проскочил в открытую решётчатую дверь пустого загона. Джоффри, ослеплённый близкой расправой, влетел следом и снова замахнулся розгой.

Младший принц нырнул к задней стене, лёг на живот и протиснулся через кормовой лаз. Камень содрал кожу с локтей, но маленькое тело прошло. Джоффри рухнул на колени и попытался схватить его за сапог, однако опоздал.

Снаружи Томмен вскочил, обежал перегородку и всем весом опустил длинную рукоять засова. Железный брус скользнул в гнездо прежде, чем старший брат добрался до двери.

Джоффри с разбегу ударился о решётку. Переносица встретилась с железным прутом; из носа брызнула кровь. Наследник отшатнулся, зажал лицо ладонями и завизжал.

— Открой! Немедленно открой, жирная крыса! Я прикажу тебя выпороть! Я велю сиру Илину отрубить тебе руки!

В соседних загонах проснулись травильные мастифы. Псы ответили хриплым лаем и рванули цепи. Между клетями лежали каменные перегородки, добраться до Джоффри они не могли, но тот этого не видел.

Томмен тяжело дышал, прижимая ладонь к горящей щеке. Победа вышла непрочной. Крик мог привлечь псарей, гвардейцев или любого слугу. Тогда младшему брату пришлось бы объяснять, почему наследник заперт в клетке, а у него самого в руках засов.

Он достал восковую дощечку, коротко описал случившееся и позвал Мика, который сортировал рассыпанные у амбара плашки.

— Отнеси сиру Джейме. Только ему в руки. Если кто спросит, скажешь: я ушибся и зову наставника.

Мик взглянул на беснующегося Джоффри, побледнел и умчался так быстро, что потерял по дороге башмак.

Джейме появился раньше, чем Томмен успел придумать вторую половину плана. Белый плащ развевался за его плечами; рядом шёл тот самый алый гвардеец, которого рыцарь недавно приставил следить за пустыми переходами.

Увидев рассечённую щёку младшего племянника, розгу на полу клетки и кровь под носом старшего, Цареубийца закрыл глаза. Когда открыл, весёлости в них не осталось.

— Отпереть.

— Он снова нападёт, — сказал Томмен.

— Не нападёт. Джоффри, отойди от двери и положи руки на голову.

Наследник попытался возразить, но одного взгляда дяди хватило. Он попятился к стене и подчинился. Джейме сам поднял засов, вошёл в загон и забрал розгу. Потом осмотрел нос Джоффри и щёку Томмена.

— Нос цел, кожа рассечена. У обоих больше гордости, чем повреждений. — Рыцарь повернулся к алому плащу. — Ты видел, как старший принц гнался за младшим с розгой?

— Видел, милорд. Не успел перехватить — они нырнули за амбар.

Джоффри побелел. Теперь против него имелся не мальчишеский рассказ, а свидетель из людей Ланнистеров.

— Вот наши пути, — произнёс Джейме. — Первый: мы идём к королю. Стражник повторяет всё, что видел. Роберт узнаёт, как его двенадцатилетний наследник в третий раз напал на семилетнего брата и загнал того к псарне. Что он сделает, Джоффри?

Наследник сглотнул. Все знали ответ. Роберт бил сына и за меньшее.

— Второй путь, — продолжил рыцарь, — мы решаем это внутри семьи. Ты признаёшь вину, прекращаешь охоту на брата и являешься ко мне на рассвете каждый день. Будешь учиться владеть оружием, языком и собой. Томмен больше не устраивает тебе ловушек и сразу зовёт меня, если ты нарушишь слово. Никто за этими стенами не услышит о сегодняшнем позоре.

— А если я не соглашусь? — спросил Джоффри, всё ещё прижимая рукав к носу.

— Тогда выбираешь первый путь.

Джейме сказал это буднично. Именно отсутствие угрозы напугало сильнее крика.

Джоффри посмотрел на младшего брата. На щеке Томмена проступал красный рубец, локти были содраны, волосы забились соломой. Никакого ледяного чудовища перед ним не стояло — всего лишь запыхавшийся ребёнок, который оказался хитрее и успел позвать взрослого прежде, чем спор превратился в новую драку.

Но дверь клетки всё ещё была открыта по слову Томмена, а рядом лежала восковая дощечка с записью нападения.

— Второй, — буркнул наследник.

— Громче.

— Я выбираю второй путь. И... не стану больше трогать Томмена.

— Не только Томмена, — сказал Джейме. — Слуги не мешки с мукой. Ещё одна розга без причины — и наша договорённость кончена.

Джоффри стиснул губы, но кивнул.

Томмен поднял с пола прут и осмотрел расщеплённый конец.

— Мне тоже есть условие.

— Тебе сейчас лучше молчать, — предупредил Джейме.

— Пусть слушает мои объяснения, когда мы занимаемся оружием. Он злится, потому что у него ничего не выходит, а никто не говорит почему. Если поймёт, где ошибается, станет меньше бить тех, кто не может ответить.

Джоффри недоверчиво уставился на него.

— Ты станешь меня учить?

— Только если будешь слушать. И не розгой.

Джейме перевёл взгляд с одного племянника на другого.

— Это условие я принимаю. А теперь оба — в баню. От вас несёт псарней, кровью и дурными решениями.

До вечера никто во дворце не успел хватиться наследника. Джейме велел своему гвардейцу принести чистую одежду и лично проводил мальчиков в нижний банный корпус. Там промыли ссадины вином, приложили к носу Джоффри холодную ткань, а к щеке Томмена — мазь с мёдом и чистым жиром.

Они сидели на разных концах скамьи, завернувшись в шерстяные полотнища, и не смотрели друг на друга.

— Что мы скажем матушке? — наконец спросил Джоффри.

— Правду, из которой уберём лишнее, — ответил Джейме. — Ты погнался за братом у псарни, поскользнулся и ударился о решётку. Томмен рассёк щёку о камень. Я нашёл вас прежде, чем случилось худшее. О клетке и договоре Серсее знать незачем: она превратит урок в новую войну.

— А отцу?

— Если сдержишь слово, ничего. Если нет — всё.

Джоффри снова кивнул. Сделка была неприятной, но понятной.

Джейме отправил наследника в покои под присмотром алого гвардейца, а Томмену велел остаться. Когда дверь банного корпуса закрылась, рыцарь сел напротив племянника и положил между ними розгу.

— Теперь без красивых слов. Ты нарочно побежал к псарне?

— Да.

— Знал про кормовой лаз?

— Я помогал Хью чинить дверцы. В крайний загон помещаюсь через заднее отверстие, Джоффри — уже нет.

— Знал, что загон пуст?

— Сука там заболела. Её увели три дня назад, пол выскоблили известью.

— А знал, где псари? Где стража? Кто услышит крик? Что станешь делать, если Джоффри разобьёт голову о решётку или соседняя собака сорвётся с цепи?

Томмен промолчал.

Он рассчитал ширину лаза, вес засова и поведение разозлённого противника. Но не знал, кто мог зайти за кормом, выдержит ли старая цепь мастифа и как быстро крик достигнет башни Белого Меча. В прежней жизни такой проект не прошёл бы даже первичного разбора опасностей.

— Я собирался позвать тебя сразу, — сказал он наконец.

— После того как захлопнул клетку. Если бы мой человек не стоял у конюшни, до меня дошла бы записка мальчишки, а до Серсеи — вопль её любимого сына. Она увидела бы не оборону, а попытку младшего принца заточить наследника. Псари попали бы на дыбу. Мик назвал бы любое имя, лишь бы перестали ломать ему пальцы. Тебя заперли бы в Твердыне, и больше ты не увидел бы ни этой башни, ни своих мастеров.

Джейме говорил тихо. От этого последствия представлялись яснее.

— Он уже дважды нападал, — возразил Томмен. — В первый раз — дубиной. Сегодня — розгой. Ожидание следующего удара тоже не было безопасным.

— Верно. Я недооценил его злобу и переоценил страх перед моим предупреждением. Это моя ошибка. Но твоя — решить, будто всякая задача имеет один рычаг, который ты обязан нажать сам.

Рыцарь взял розгу и переломил её о колено. Сухой ясень треснул не сразу; волокна долго держались, прежде чем разошлись.

— Ты умнее Джоффри. Возможно, умнее меня. Но ты семилетний мальчик, а он наследник престола. Ваши ошибки будут оплачивать люди, чьих имён вы даже не знаете. Потому впредь видишь его с оружием — отходишь к страже и зовёшь меня. Не заманиваешь в клетку, не доказываешь, что твой расчёт лучше.

— А если тебя нет рядом?

— Кричишь. Бежишь. Запираешься. Выжить важнее, чем выглядеть храбрым. Сегодня ты это понял хотя бы наполовину.

Томмен коснулся полосы на щеке. Пальцы защипало от мази.

— Понял.

— Хорошо. Завтра на рассвете оба явитесь во двор. Я покажу Джоффри, почему он попался, а тебе — сколько мест в твоём прекрасном плане зависело от удачи.

В тот же вечер полуправда выдержала первое испытание.

Серсея увидела сыновей в своих покоях и мгновенно потребовала назвать виновного. Она усадила Джоффри под свет трёх свечей, сама сняла холодную повязку с его носа и провела ногтем по синей припухлости. Затем повернулась к Томмену. Тонкая красная полоса пересекала его щёку от уха к скуле.

— Вас оставили без охраны у травильных собак? — спросила королева так тихо, что камеристки попятились к стене.

— Мой человек шёл следом, — ответил Джейме. — Мальчики поссорились у амбара и побежали к вольерам. Джоффри ударился о решётку, Томмен — о камень. Я оказался там прежде, чем псы могли причинить вред.

Это была правда, выстроенная как стена без окон.

— Из-за чего вы поссорились? — Серсея впилась взглядом в первенца.

Джоффри открыл рот. На одно мгновение в его лице вспыхнуло желание рассказать всё: клетку, свидетеля, унизительный выбор. Затем он увидел обломки розги в руке Джейме и вспомнил первый путь — короля, смех и побои.

— Я хотел, чтобы Томмен уступил дорогу, — выдавил он.

— С розгой? — спросил дядя.

— Да.

Серсея побледнела от гнева, но гнев был направлен не туда, куда ожидал Томмен.

— Ты наследник, а не конюший над подпасками. Если желаешь, чтобы люди уступали тебе путь, научись добиваться этого взглядом и словом. Оставлять отметины на лице королевской крови — занятие для тупого наёмника.

Джоффри опустил голову. Упрёк в грубости ранил его сильнее упрёка в жестокости.

— А ты, — королева повернулась к младшему сыну, — впредь не беги к псарне, если можешь бежать к гвардии. Мне недоставало лишь похоронить одного сына из-за мальчишеской свары.

— Да, матушка.

Серсея велела сменить старшего псаря, удвоить цепи на вольерах и приставить к сыновьям ещё двух людей. Невиновный служитель едва не лишился места из-за ссоры, которой не видел. Джейме сумел оставить его при должности, свалив вину на ветхую калитку, но Томмен запомнил цену семейной лжи: даже аккуратно выстроенное прикрытие давило на тех, кто стоял ниже.

На рассвете тренировочный двор был пуст и бел от инея. Джейме ждал племянников у начерченного мелом круга. На песке лежали две короткие палки, деревянный щит и та самая клетчатая дощечка с рассказом Томмена.

— Сегодня никто никого не бьёт, — объявил рыцарь. — Вы оба расскажете, что сделали. По очереди. Второй не перебивает.

Джоффри начал с навозной лужи, Робертова смеха и унижения за ужином. Он говорил зло, но впервые называл не только чужие поступки, а собственную зависть. Когда дошёл до розги, попытался сказать, что хотел лишь припугнуть.

— На щеке Томмена след, — заметил Джейме. — Стало быть, ударил.

— Ударил, — нехотя признал наследник.

Томмен рассказал о плашках, первом хлёстком ударе, бегстве и кормовом лазе. Он не назвал ловушку безупречной и признал, что не проверил цепи соседних собак и не знал, где находятся псари.

— Хорошо, — сказал Джейме. — Теперь повторим без крови.

Он дал Джоффри короткую палку и велел встать на край мелового круга. Томмен занял место в центре без оружия.

— Твоя цель, Джоффри, — коснуться его плеча. Не ударить. Томмен, твоя — выйти из круга. Начали.

Наследник рванулся вперёд. Томмен отступил, но круг оказался слишком тесен. Через два шага палка коснулась его рукава.

— Ещё раз, — велел Джейме. — Теперь, Томмен, можешь говорить.

При втором заходе младший брат поднял ладонь.

— Слева, у ворот, матушка.

Джоффри невольно обернулся. Томмен вышел из круга с другой стороны.

— Обман! — возмутился наследник.

— Именно, — сказал Джейме. — В бою противник не обязан помогать тебе честно выигрывать. Ты гнался за Томменом туда, куда он хотел, потому что видел лишь его спину. Не преследуй человека вслепую в тесном месте. Сначала посмотри, куда он ведёт.

Затем рыцарь поменял их ролями. Джоффри стоял в кругу, Томмен должен был коснуться плеча. Младший принц не бросился сразу. Он сделал вид, будто идёт справа, дождался движения старшего и попытался обойти слева. Джоффри всё-таки успел развернуться и выскочил за черту.

— Вот, — сказал Джейме. — Ты умеешь учиться, если перестаёшь злиться прежде, чем начинаешь думать.

Похвала расправила плечи наследника. Он посмотрел на Томмена уже не как на пленителя, а как на соперника, у которого можно перенять полезный приём.

Последним упражнением стало самое простое. Джейме велел Джоффри поднять палку, затем трижды подряд приказал опустить. В первый раз наследник подчинился сразу. Во второй задержался, стиснув зубы. В третий вскинул оружие, но после долгого вдоха всё же положил его на песок.

— Власть начинается не с того, что другие исполняют твой приказ, — сказал Джейме. — Она начинается с того, что ты способен исполнить собственный.

Эту фразу Джоффри повторил про себя несколько раз.

На следующее утро за семейным столом действительно стало тише. Нос наследника слегка распух, Томмен носил на щеке тонкую полотняную полоску. Серсея потребовала объяснений, получила правдивую половину рассказа и обрушила на псарей проклятия за дурно запертые двери. Джейме спокойно напомнил, что сыновья целы, после чего перевёл разговор на прибытие Старков.

Джоффри не швырялся едой и не придирался к слугам. Он сидел прямо, ел молча и время от времени поглядывал на дядю, словно проверял, помнит ли тот уговор.

Когда Томмен потянулся за кувшином, старший брат оказался ближе. Он налил взвар сначала себе, затем младшему и поставил сосуд на место.

— Благодарю, — сказал Томмен.

Джоффри едва заметно кивнул. В его взгляде не было ни преданности, ни любви. Там смешались обида, настороженность и любопытство.

Роберт заметил перемену прежде, чем опустошил первый кубок.

— Гляди-ка, Серсея. Наш наследник научился пользоваться кувшином и никого им не ударил.

Джоффри вспыхнул, но сдержался.

— Я решил вести себя как подобает будущему королю, отец.

Роберт поднял брови, а затем гулко хлопнул ладонью по столу.

— Вот это речь! Держи спину прямо и не скули из-за носа. Может, ещё выйдет из тебя толк.

Похвала отца ударила по Джоффри сильнее любой розги. Он выпрямился так резко, что скрипнула скамья, и впервые за всё утро улыбнулся.

Томмен поймал его взгляд и понял: страх удержит брата лишь до первого удобного случая. А вот вкус уважения, добытого сдержанностью, мог стать настоящим поводком — если вслед за ним появятся умение и заслуженная гордость.

К вечеру в полубашне снова воцарился привычный уют. Томмен промыл ссадины, записал на восковой дощечке расходы на испорченные плашки и положил рядом сломанную розгу как напоминание.

Он выиграл не драку. Он лишь сумел остановить её прежде, чем кто-нибудь погиб, и превратить семейный позор в договор, за которым стояло слово Джейме. Для одного дня этого было достаточно.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Джоффри всегда знал, как устроен мир.

Матушка называла его золотым львом и будущим государем. Слуги кланялись прежде, чем он успевал потребовать. Оруженосцы терпели удары, потому что их отцы желали милости короны. Если кто-то не слушался, следовало крикнуть громче или ударить сильнее — и порядок возвращался.

Томмен портил эту простую картину.

Младший брат прежде плакал от громких голосов и прятался за юбкой септы. Теперь отец смеялся его словам, Джейме проводил с ним часы во дворе, мастера здоровались как с равным. Даже чёрный кот, царапавший всех Ланнистеров, спал у Томмена на коленях.

Хуже всего было то, что Томмен не спорил за первенство. Он словно вообще не замечал, что Джоффри будущий король. Навозная лужа, сухая насмешка за столом, спокойное «уйди с дороги» — всё это жгло сильнее прямого вызова.

Поэтому ясеневая розга казалась справедливостью. Достаточно было один раз заставить младшего завизжать, и мир снова встанет на место.

Первый удар пришёлся по коробу. Второй задел щёку. Джоффри увидел слёзы в глазах брата и испытал торжество: вот он, прежний пухлый трус.

Когда Томмен побежал, наследник даже не задумался, куда именно его ведут.

Засов упал за спиной с таким звуком, будто захлопнулась крышка сундука. Джоффри рванулся к решётке, ударился носом о прутья и почувствовал солёную кровь на губах. Соседние мастифы лаяли так, что каменные стены дрожали. Он кричал на Томмена, приказывал открыть, обещал плаху и плеть.

Младший брат не спорил. Он записал что-то на воске и послал мальчишку за Джейме.

Это оказалось страшнее. Томмен не пытался скрыть случившееся и не боялся взрослого суда. Он заранее собирал свидетелей, тогда как сам Джоффри думал лишь о следующем ударе.

Когда пришёл дядя, наследник ожидал, что клетку немедленно откроют, а Томмена накажут. Вместо этого Джейме спросил алого гвардейца, что тот видел. Свидетель рассказал всё без запинки: розгу, погоню, кровь на щеке младшего принца.

Потом дядя предложил два пути.

Джоффри хорошо знал руку отца. Однажды Роберт выбил ему молочный зуб за то, что он вспорол брюхо беременной кошке. Если король услышит о трёх нападениях на младшего сына, дело не кончится подзатыльником. Хуже побоев будет смех: штормовые лорды узнают, как двенадцатилетний наследник попался в клетку семилетнего брата.

Поэтому он выбрал молчание и уроки.

В бане Томмен сидел на другом конце скамьи, прижимая ткань к рассечённой щеке. Он не торжествовал, не называл себя хозяином и не требовал ползать у ног. Лишь предложил объяснять оружие так, чтобы Джоффри понимал собственные ошибки.

Это сбивало с толку.

Матушка хвалила его за имя и красоту. Отец ругал за слабость, но никогда не учил, как стать сильнее. Джейме повторял стойки, раздражался и уходил на караул. Томмен же одним взглядом замечал короткое стремя, тяжёлую гарду или неверно поставленную ногу. Возможно, он действительно знал то, чего не знали другие.

За завтраком Джоффри решил испытать новый уговор. Он не прикрикнул на виночерпия, хотя тот поставил кувшин неудобно. Налил Томмену взвар и сел прямо.

Отец заметил.

«Может, ещё выйдет из тебя толк».

Всего семь слов. Роберт произнёс их между двумя кусками солонины и, вероятно, забудет к полудню. Но Джоффри услышал от него не презрение и не разочарование, а одобрение. Оно оказалось горячее вина.

Наследник посмотрел через стол на младшего брата. Томмен не улыбался победно. Только чуть кивнул, словно удачно выполненное движение было началом работы, а не чудом.

Джоффри всё ещё злился. Он не простил клетку, кровь и страх перед собаками. Но теперь к злости примешивалось новое чувство: желание узнать, каким будет следующий урок и сумеет ли он снова заставить отца посмотреть на него без отвращения.

Покорным псом он становиться не собирался.

Зато хорошему охотнику полезно идти рядом с тем, кто замечает капкан прежде, чем в него попадёт нога.

Глава 9

Осенняя сырость, поднимавшаяся от затянутой туманами Черноводной, постепенно овладевала каменным нутром Красного Замка.

Густые туманы проникали в бойницы, оседая липкими каплями на холодных плитах, а в углах старой полубашни от влаги начали едва заметно темнеть высушенные плашки сосны да скручиваться пергаментные чертежи.

Смиряться с промозглой осенью хозяин башни не намеревался.

Сохранность инструментов и собственное здоровье требовали решительных мер. Томмен задумал пустить под каменным настилом тёплую воду, чтобы греть не один угол у очага, а всю мастерскую.

На восковой дощечке всё выглядело просто: котёл в подклете, подающая труба вверх, длинная петля под полом и обратный спуск к огню. Горячая вода легче холодной — она сама поднимется по стояку, остынет под плитами и вернётся вниз. Никакого насоса.

В действительности первая смета едва не похоронила замысел. Медь стоила дорого, готовых труб нужной длины в замке не было, а Тобхо Мотт отказался отдавать хорошие листы на «водяную змею для детских забав». Пришлось отказаться от толстых литых колен, уменьшить обогреваемую площадь и купить обрезки труб, остававшиеся после ремонта кухонных водостоков. Кузнецы развальцевали концы на деревянных оправках, а бронзовые муфты отливали по одной в песчаных формах.

Тайно такая работа вестись не могла. Двое каменщиков подняли половину плит, плотники устроили настил над открытыми каналами, кузнечный подмастерье три дня носил детали через двор. Томмен не прятал саму переделку — лишь не объяснял каждому любопытному, зачем она нужна.

В подклете сложили небольшой кирпичный очаг и установили над ним медный бак. Томмен сразу отказался запечатывать систему. Нагретая вода расширяется; закрытый сосуд без выхода для пара превращается не в печь, а в бомбу. Поэтому от верхней точки стояка вывели отдельную тонкую трубу в открытый расширительный кувшин под потолком мастерской. Излишек мог свободно подняться туда, воздух — выйти наружу, а слуга видел уровень воды, не спускаясь к огню.

На обратной трубе поставили сливной кран, но никаких запоров между котлом и открытым кувшином не было. Томмен даже велел забить в стену железную скобу так, чтобы никто позднее не сумел по неведению пережать главный проход.

— Запомни, Мик, — сказал он, обводя скобу красным воском. — Если эта труба закрыта, огонь не разводят. Никогда. Иначе котёл разорвёт, и подклет сварит всякого, кто окажется рядом.

— А если вода замёрзнет?

— Тогда огонь тоже не разводят, пока не отогреем трубы снаружи. Лёд не умеет уступать дорогу пару.

Соединения паяли оловянно-свинцовым припоем с помощью тяжёлого медного рожка, нагретого на углях. До укладки плит систему испытали холодной водой. На чердачную площадку подняли бочку, соединили её кожаным рукавом с подающей трубой и открыли кран. Столб воды давил на стыки без огня и риска ожога.

Три муфты сразу заплакали тонкими струйками.

Подмастерье хотел замазать их глиной, но Томмен заставил разобрать соединения, заново зачистить металл песком и перепаять. На втором испытании потекло одно колено. На третьем пол под настилом остался сухим в течение целой стражи.

Лишь тогда каналы засыпали чистым речным песком и накрыли плитами из серого песчаника. Песок заполнял пустоты, распределял тепло и позволял вынуть отдельную плиту при ремонте, не разбивая весь пол.

Первый горячий розжиг праздником не стал.

Мальчик положил в очаг сухие дубовые обрезки и лишь горсть древесного угля для ровного жара. Спустя четверть стражи трубы защёлкали от расширения. У дальней стены раздалось шипение: соединение, выдержавшее холодную воду, начало сочиться после нагрева. Капля попала на горячую трубу и мгновенно обратилась паром.

— Заслонку закрыть. Угли в железный ящик. Воду не сливать, пока не остынет, — скомандовал Томмен.

Никто не обварился. После остывания муфту сняли и обнаружили едва заметную трещину в литой бронзе. Деталь пошла в ящик брака, а кузнецу пришлось отливать новую.

Вторая растопка прошла спокойнее. Горячая вода поднялась по стояку, медленно отдала тепло песку и вернулась к котлу. Пол прогревался неравномерно: у подающей трубы камень был почти горячим, у дальней стены оставался прохладным. Томмен уменьшил огонь и велел переложить две плиты, добавив под них ещё песка. Идеальной система не стала, зато сырость ушла, а расход дров оказался меньше, чем у постоянно ревущего камина.

Первым пользу оценил Напарник.

Полосатый ветеран, до этого жавшийся к печке, осторожно ступил на прогретый песчаник, удивлённо повёл надорванным ухом и лёг вдоль самой тёплой полосы. Через минуту кот растянулся во всю длину и замурлыкал так громко, будто в брюхе заработали меха.

Томмен поставил возле очага дощечку с правилами растопки и зарубками допустимого уровня воды. Хью прочёл вслух для Мика, затем заставил мальчишку повторить. Только после этого хозяин позволил считать переделку законченной.

Не чудо и не безупречная машина. Дорогая, капризная сеть из вторичной меди, потребовавшая трёх холодных испытаний, двух растопок и одной забракованной муфты. Но теперь в мастерской держалось сухое тепло, пергаменты перестали сворачиваться, а кот окончательно присвоил себе лучший участок пола.

Оставалось устроить повседневную службу. Томмен запретил поддерживать огонь ночью без бодрствующего человека: одной искры из плохо закрытой дверцы хватило бы, чтобы превратить стеллажи с травами в костёр. Перед сном угли сгребали в закрытый железный короб, заслонку оставляли приоткрытой до полного прогорания, а уровень воды проверяли по зарубкам на расширительном кувшине.

Сам кувшин прикрыли неплотной медной сеткой. Она задерживала пыль и кошачью шерсть, но не мешала воздуху и пару выходить наружу. Рядом вывели переливную трубку в каменный желоб: если кто-нибудь нальёт слишком много воды, лишнее уйдёт в сток, а не зальёт книги.

Раз в три дня Мик проходил вдоль доступных соединений с сухой тряпицей. Даже крохотная влажная полоса означала, что муфта начала течь. Раз в седмицу систему остужали, сливали часть мутной воды и очищали сетку у бака от окалины.

— Столько хлопот ради тёплых пяток, — ворчал Хью, читая мальчишке список работ.

— Ради сухого дерева, целых чертежей и лёгких старых суставов, — отвечал Томмен. — А если хлопот станет больше, чем пользы, выломаем трубы и вернём печь. Хороший мастер не обязан вечно защищать собственную ошибку.

Эта мысль удивила плотника сильнее самого тёплого пола. В Красном Замке всякий лорд предпочитал разорить казну, лишь бы не признать неудачным однажды отданный приказ.

Наладив быт, Томмен вернулся к опытам со взварами.

Для себя и Мирцеллы он заваривал шиповник, сушёную рябину и боярышник. Особого внимания требовало здоровье венценосного родителя, хотя бывший инженер не обманывался: травами нельзя заново вырастить испорченную печень или вычистить сосуды человека, который годами пил без меры.

Король Роберт угасал на глазах: тяжкое похмелье ставило гиганта на колени каждое утро, лицо монарха наливалось багровой краснотой от приливающей дурной крови, а правый бок донимал его тупой, ноющей болью после каждого обильного пира.

Юный мастер составил для Роберта питьё, которое хотя бы заставляло короля начать утро не с нового кувшина эля. В воду пошли обжаренный корень одуванчика, боярышник, липовый цвет, мёд и щепоть соли. Получился тёмно-янтарный взвар с древесной горчинкой.

Снадобье передали монарху через виночерпия под видом «старого штормового питья с Мыса Гнева для возвращения мужской силы и ясности ума». На меньшее Роберт мог и не соблазниться.

Роберт после жесточайшей попойки сперва скривился от травяной горечи. Взвар не сотворил чуда: виски продолжали стучать, правый бок ныл, а руки дрожали. Зато король выпил две полные кружки воды, закусил хлебом с бульоном и только потом потребовал эля. К концу утра жажда ослабла, желудок перестал выворачиваться, и Роберт приписал весь успех новому питью.

— Это что ещё за сок со штормовых болот?! — басил король за утренним смотром конюшен, размахивая пустой кружкой. — Горький, зато брюхо больше не выворачивает. Вели ставить кувшин каждое утро — прежде эля!

Слуги торопливо кланялись. Томмен, наблюдавший с галереи, не улыбался. Если привычка закрепится, отец станет пить на один утренний кувшин меньше. Скромный выигрыш, но настоящий.

Тем временем на тренировочном дворе у южной стены кипела привычная работа.

Сир Джейме Ланнистер в лёгком замшевом колете отрабатывал с племянником связки уколов и отводов. Подаренный Томменом кожаный наруч поддерживал сустав и приглушал застарелую боль в правой кисти, но рыцарь по-прежнему разминал пальцы перед каждым занятием.

Деревянные мечи сталкивались с сухим, хлестким щелканьем.

— Отличный отвод, Томмен! — похвалил Цареубийца, когда ясеневый клинок мальчика мягко соскользнул по его оружию, уводя тяжелый удар в сторону. — Упор на пятку хорош. Ты держишь меч не только силой рук, но и весом всего тела.

— Человеческая сила имеет предел, дядя, — ответил мальчик, опуская тренировочный меч и переводя дыхание. — А вот законы рычага и равновесия незыблемы. Если встречать чужую сталь в лоб, принимаешь всю тяжесть на свои суставы. Если сместить плоскость клинка хоть на толщину пальца — вражеское оружие само провалится в пустоту.

Джейме с улыбкой качнул золотистой головой, убирая меч в кольцо на поясе.

— Ты раскладываешь рыцарский бой так, словно мейстер чертит мост. Впрочем, твоя доска с углём и этот кожаный наруч служат мне лучше многих притирок Пицеля. Кисть хотя бы не воет после каждого занятия.

Рыцарь присел на чурбак, принимая из рук племянника флягу с горячим лесным взваром.

— В замке, к слову, стало тише, — заметил Джейме, отхлебнув из фляги и щуря зелёные глаза на бледном солнце. — Джоффри третий день сдерживается. Дважды сорвался на оруженосца, но хотя бы остановился прежде, чем ударить. Для него это почти подвиг.

— Страх перед последствиями дал ему паузу, — отозвался Томмен, обтирая деревянный клинок ветошью. — Теперь эту паузу надо заполнить чем-нибудь полезным. Иначе первая же удача вернёт всё на прежнее место.

Джейме негромко фыркнул, пряча понимающую усмешку.

Днем установилась сухая, ясная погода, и Томмен устроил прогулку по Богороще Красного Замка.

Компанию ему составили Мирцелла и Тирион. Бес вышагивал своей переваливающейся походкой, опираясь на резную трость, а принцесса радостно кружилась на дорожках, то и дело поправляя заколку из черного эбена.

— Смотри, дядя Тирион! — хвалилась девочка, подбегая к карлику и демонстрируя темную ветку в золотых волосах. — Это Томмен сам вырезал! Во всем замке ни у кого такой нет!

— Тонкая работа, — с искренним одобрением произнес Бес, разглядывая искусную латунную инкрустацию. — Наши ювелиры в Ланниспорте содрали бы за такую вещицу добрый десяток золотых драконов, а этот мастер выточил ее между делом за верстаком.

Томмен достал из суконной сумки дорожный кувшинчик и три деревянных чарочки. В них полился свежий, пряный отвар с хвойным духом.

Компания устроилась на каменной скамье под старым дубом в сердце богорощи.

— Лорды из Малого Совета сегодня являли собой презабавное зрелище, — с язвительной усмешкой вещал карлик, смакуя горячий напиток и хрустя земляничным коржиком. — Мастер над монетой, лорд Бейлиш, с прискорбием клялся, что казна пуста, а король тем временем вопил, что желает закатить великий турнир в честь нового Десницы. А я сидел, пил твой взвар и думал: вот кабы прогнать половину этих стервятников взашей, а на их место усадить нашего мастера из башни — королевство бы процветало!

— В Совете слишком много чешут языками и слишком мало работают, — улыбнулся мальчик. — Держава — это тот же сложный механизм. Если шестеренки начнут стачивать друг друга вместо того, чтобы слаженно вращать вал — машина встанет.

Мирцелла прижалась к плечу брата, с аппетитом доедая сладость.

— Мне с вами так покойно, — тихо шепнула девочка. — В покоях матушка вечно хмурится, Джоффри вечно кричал... А с вами тихо, и пахнет медом.

— Так будет и впредь, сестренка, — мягко ответил Томмен, погладив ее по золотистым кудрям. — Пока мы держимся друг друга, никакой замковый переполох нам не страшен.

Вечером того же дня в полубашне состоялся очередной урок для присмиревшего Джоффри.

Старший принц пришёл в назначенный час и постучал прежде, чем войти. Не из безропотной покорности — таково было условие Джейме. На носу ещё белела повязка, в пожелтевших синяках вокруг глаз держалась обида, однако к ней примешивалось любопытство.

Томмен указал на свободную скамью у теплой печи.

— Садись, Джофф, — сказал он. — Поговорим о том, почему отец вчера впервые похвалил тебя за столом.

Джоффри опустился на край скамьи.

— Ты считал, что король — тот, кто громче всех кричит и бьёт слабых, — начал младший принц, наливая в кружку свежий отвар. — Но крик показывает не силу, а потерю власти над собой. Лорды кланяются тебе в лицо и запоминают каждый случай, когда ты выглядел мальчишкой в истерике. Слуги молчат и ждут возможности отомстить испорченной едой, открытой дверью или слишком поздним предупреждением.

— Значит, их надо сильнее запугать, — упрямо сказал наследник.

— Страх быстро тупится. Если за всякую кляксу грозить плахой, то что останется для изменника? Наказание должно иметь меру. Если виночерпий оступится и прольёт тебе на рукав вино, глупец завизжит и потребует палача. Лорды усмехнутся: «Глядите, коронованный ребёнок испугался пятна». Умный принц выдержит паузу, велит вытереть пол и отпустит слугу. Тогда все увидят: мелкая случайность не способна лишить тебя самообладания.

Джоффри нахмурился, обдумывая непривычную меру власти.

— А слуга не решит, что я слаб?

— Нет, если ты простишь случайность и накажешь умысел. Милость без меры делает государя мягкотелым. Кара без меры — безумным. Трудность в том, чтобы различать одно и другое.

— Случайность и умысел, — повторил Джоффри. — И не кричать из-за пятна.

— Начни с малого. Когда захочется ударить, сделай один вдох и спроси себя, чего ты этим добьёшься. Если ответа нет — опусти руку.

Джоффри допил взвар и поднялся. У двери он задержался.

— А если ответ есть?

— Тогда сперва подумай, нет ли способа получить то же самое дешевле.

Наследник ушёл, повторяя про себя эти слова. Они нравились ему больше проповедей о милосердии: Томмен не требовал стать добрым. Он предлагал стать расчётливым.

Проверка новых правил состоялась на следующий день, во время полуденной трапезы в Малом чертоге.

За длинными дубовыми столами собрался весь цвет двора: король Роберт, хмурая Серсея, сир Джейме, мейстер Пицель и с десяток знатных лордов. Слуги проворно разносили тяжелые блюда с запеченными поросятами и пряными соусами.

Джоффри сидел рядом с матушкой, безупречно причесанный и на редкость тихий.

И тут случилась оплошность, от которой обеденный зал буквально оцепенел.

Молодой поварской мальчишка, торопливо неся блюдо с жирной подливой из сливового соуса и дичи, поскользнулся на гладких плитах. Его рука дрогнула, и густая, темная подлива с сочным хлюпаньем плеснула прямо на рукав расшитого золотом бархатного камзола кронпринца.

В зале повисла мертвая, звенящая тишина.

Лорды опустили глаза, Пицель вжал голову в плечи, а Серсея мгновенно побагровела, собираясь велеть высечь неклюжего простолюдина. Сам слуга побледнел как полотно, рухнул на колени и задрожал, ожидая привычного королевского гнева.

Лицо Джоффри вспыхнуло. В его глазах на мгновение промелькнул прежний огонек бешенства. Он стиснул кулак и уже открыл рот, чтобы привычно сорваться на визг.

Но в это мгновение его взгляд метнулся сначала к Джейме, затем через стол — к Томмену.

Младший брат ничего не приказал. Лишь держал кубок у губ и ждал, оставляя выбор Джоффри.

В голове наследника всплыл вчерашний вопрос: чего он добьётся криком?

Джоффри сделал глубокий, судорожный вдох. На его лице отразилась тяжелая, мучительная борьба: он буквально наступил на горло собственной спеси. Старший принц разжал кулак, расправил плечи и взял чистую салфетку.

На его лице появилась сдержанная, чуть натянутая, но благородная улыбка.

— Всякое бывает, — громко и отчётливо произнёс Джоффри, обращаясь к дрожащему слуге. — Поднимись, вытри пол и отнеси камзол прачкам. Впредь не беги по гладким плитам с полным блюдом.

Казалось, от этих слов со стен чертога едва не посыпались щиты.

Слуга вытаращил глаза, словно узрел перед собой саму Матерь, сбивчиво пробормотал слова благодарности и пулей унесся на кухню. Серсея от изумления разжала пальцы, и ее серебряная вилка с резким звоном упала на блюдо. Королева переводила растерянный взгляд с первенца на невозмутимого младшего сына, не в силах вымолвить ни слова.

А король Роберт, застывший с поднятым кубком, зашевелился всем своим грузным телом.

Малый чертог сотрясся от громового, раскатистого хохота.

— Ха-ха-ха! Семеро пекл! — взревел правитель, от души хлопнув по столешнице. — Слыхали?! Вот это дело! Истинно королевский жест! Слышь, Серсея, а парень-то у нас, оказывается, не только нос расшиб, но и ума набрался! За такое милосердие не грех и выпить!

От отцовской похвалы и одобрительных перешёптываний лордов Джоффри надулся от гордости, словно призовой петух. Он сидел с прямой спиной и то и дело поглядывал на противоположный край стола — уже не с рабским страхом, а с жадным ожиданием признания.

Томмен лишь слегка кивнул брату, признавая его успех, и спокойно вернулся к своей запеченной утке.

Между тем дела в полубашне шли своим чередом.

Плотник Хью принес очередной мешочек с тяжелой медью и серебром. Бодрящий взвар уходил среди стражников и купцов с такой скоростью, что старик едва успевал закупать глиняные кувшины.

Однако юный мастер не останавливался на городском котле. К холодам он подготовил более дешёвый взвар для ночных караулов. В ход пошли шиповник, сушёная рябина, немного сосновой хвои и щепоть жгучего перца; дорогой мёд заменили яблочной патокой. Мик немедленно назвал смесь «Крепостным щитом», и имя прилипло.

Раздавать питьё всему замку за свой счёт Томмен не мог. Он договорился со стюардом о пробе на трёх постах: у Речных ворот, в нижней кузне и на конюшенном дворе. Корона давала воду, дрова и старые котлы, принц — смесь и мерные ложки. Если после двух седмиц расходы на эль для ночной смены уменьшатся, взвар внесут в обычное довольствие.

Первая бочка до поста не дошла. Мик открыл крышку и учуял кислый запах: ёмкость прежде держала пиво, её плохо выскребли, а тёплый настой простоял в ней полдня. Томмен велел вылить всё в сточную канаву, хотя стоимость ягод и патоки неприятно резанула по кошелю.

— Жалко, — простонал Мик.

— Дешевле потерять бочку, чем отравить караул, — ответил принц. — Запиши, кто мыл тару, и покажи ему, как делать правильно. Первый раз — учим. Второй — вычитаем из платы.

Следующие порции носили в чистых закрытых кувшинах. Перед ночным дозором каждому давали по полкружки. Напиток не исцелял кашель и не выгонял ломоту чудом, зато грел руки и позволял начать смену без кислого эля.

Одни стражники благодарили, другие ворчали, что принц отнимает честную выпивку. Кузнецы просили больше перца, конюхи — меньше хвои. Стюард аккуратно считал кувшины и не скрывал раздражения из-за новой работы.

Через две седмицы расход эля на трёх постах действительно снизился, но не исчез. Зато люди реже покидали караул, чтобы согреться у кухонного очага. Этого хватило, чтобы опыт продолжили.

В нижних дворах о младшем принце заговорили доброжелательнее. Не с благоговением и не с вечной преданностью — такую монету одним взваром не покупают. Но мастера и стражники запомнили, кто дал им горячую кружку в мокрую ночь и кто выбросил испорченную бочку, не пытаясь скрыть убыток. В Красном Замке даже подобная память могла однажды оказаться полезнее золота.

К вечеру осенний ветер за стенами затянул свою тоскливую, ледяную песню.

Но внутри башни стояла уютная тишина. Котёл в подвале работал исправно: сухие обрезки и горсть древесного угля давали ровный жар, а нагретая вода сама ходила по медным трубам.

Каменные плиты на полу излучали приятное, бодрящее тепло.

Томмен запер тяжелую дверь на засов, умылся над латунным тазом и налил себе свежую кружку пряного отвара.

Кот Напарник встретил его требовательным мяуканьем. Огромный полосатый зверь, развалившийся было на прогретом полу, мгновенно вспрыгнул на колени мальчика, стоило тому опуститься в кресло. Кот свернулся горячим клубком, положил морду на замшевый рукав и затянул свою довольную песню.

Хозяин башни взял со столика тяжёлый том по мирийской механике, отпил взвара и слегка оттолкнулся пяткой от тёплого камня.

Кресло пошло мягким ходом. Под полом едва слышно щёлкнула остывающая труба. Томмен прислушался, отметил звук в памяти и решил утром проверить дальнюю муфту. Уют оставался следствием исправной работы, а не волшебством; стоило забыть об этом, и тёплый пол легко становился котлом с кипятком под ногами.

Глава 10

Приглашение в королевские покои принесла молоденькая служанка Сенелла, боязливо мявшаяся на пороге полубашни и со страхом косившаяся на огромного кота Напарника. Королева желала видеть младшего сына за вечерней трапезой. Впервые за долгое время Серсея Ланнистер не вызывала мальчика для скучных нравоучений, не присылала сухих приказов через гвардейцев, а звала провести вечер наедине.

Томмен встретил весть с привычным, холодным спокойствием. Разум мастера понимал: видимые перемены в Джоффри, внезапная тишина среди слуг и бодрый вид короля Роберта не могли ускользнуть от цепкого взгляда гордой леди Кастерли. Королева искала отгадку к неожиданному преображению старшего сына и вознамерилась лично выведать помыслы младшего.

Перед уходом мальчик навел порядок на верстаке, уложил в аккуратный суконный мешочек свежий травяной сбор и прихватил небольшую деревянную шкатулку.

Путь в Твердыню Мейгора пролегал через парадные галереи. Чем ближе Томмен подходил к покоям матушки, тем гуще становился воздух: в прохладных сумерках мешались въедливые асшайские благовония, высушенная лаванда, кислый дух пролитого дорнийского и тяжелый нагар восковых свечей.

Королевские апартаменты встретили гостя давящим, золоченым великолепием. Всюду висели тяжелые портьеры из алого бархата с вышитыми львами, на высоких подсвечниках чадили дорогие свечи. Но за этой помпезной роскошью скрывалась отчетливая, въевшаяся в камень атмосфера вечной тревоги, подозрительности и глубокого одиночества.

Серсея сидела в глубоком резном кресле у очага, сжимая в белых пальцах серебряный кубок с темным вином. На королеве было пышное платье цвета запекшейся крови с шитым золотом воротом. Золотистые кудри владычицы ниспадали на плечи, но в изумрудных глазах застыла тяжелая, застарелая усталость. Виски леди Кастерли едва заметно подергивались — верный признак мучительной мигрени, донимавшей ее от вечного напряжения и недосыпа.

— Входи, Томмен, — тихо произнесла Серсея, указав на табурет напротив огня и сделав служанке знак удалиться.

Сенелла торопливо откланялась, плотно притворив дубовую створку. В огромном протопленном чертоге остались лишь мать и сын.

— Доброго вечера, матушка, — спокойно отозвался семилетний принц, ставя шкатулку на резной столик и присаживаясь к огню. — В твоих покоях натоплено, но воздух тяжел. В такой духоте у любого голова расколется.

Серсея слегка прищурила зеленые глаза, разглядывая сына с нескрываемым, въедливым изумлением. Перед ней сидел не тот пухлый, плаксивый мальчуган, который раньше дрожал от одного ее строгого взгляда. Младший Баратеон держался с непринужденным, глубоким достоинством, не проявляя ни детского испуга, ни фальшивой угодливости. Она видела перед собой уверенного в себе человека, чья осанка больше подобала бы лорду Тайвину, нежели семилетнему ребенку.

— Твой язык стал слишком дерзким, сын, — молвила владычица, сделав маленький глоток из кубка и тут же болезненно поморщившись от вспыхнувшей боли в виске. — Впрочем, замок только и делает, что шепчется о твоих делах. Король нахваливает какой-то болотный бальзам, плотник торгует твоим отваром на пристанях, а Джоффри... Джоффри за столом ведет себя тихо, точно послушник в Великой Септе.

— Брат просто научился думать, прежде чем открывать рот, матушка, — ровным голосом ответил Томмен. — А вино, которое ты пьешь, лишь сильнее разжигает боль. Хмельное сушит жилы да гневит кровь.

С этими словами мальчик развязал суконный мешочек и достал из шкатулки свои дары.

На столешницу опустился небольшой бронзовый чайничек, заполненный горячим, свежезаваренным настоем из мелиссы, цветков липы, лаванды, шишек хмеля и дикого меда. Из носика поплыл густой, мягкий аромат, мгновенно перебивший тяжелую гарь свечей и духов.

А следом на стол лег гребень для волос.

Юный мастер выточил его из бруска редкого черного палисандра с кровавыми прожилками. Дерево было отполировано пчелиным воском до зеркального блеска, а по обуху вилась тончайшая латунная инкрустация — шагающий лев с поднятым хвостом. Зубья гребня имели идеально закругленные концы, способные бережно массировать кожу, не царапая ее.

Серсея на секунду замерла, с любопытством разглядывая вещи.

— Что это? — спросила она, проведя кончиками пальцев по отполированному дереву.

— То, чего тебе не хватает в этом замке, матушка, — пояснил мальчик, наливая янтарный взвар в чистую глиняную чашку. — Немного покоя. Гребень не рвёт волосы и не царапает кожу. В настое мелисса, липовый цвет, лаванда и щепоть хмеля. Он не изгонит боль чудом, но поможет уснуть, если ты отставишь вино.

Дочь Утёса поднесла гребень к свету. Черное дерево вспыхнуло латунными искорками. Работа была выполнена с такой безупречной точностью, какой Серсея не видела даже у лучших ювелиров Ланниспорта.

От чашки поднимался мягкий лавандово-медовый пар. Томмен тем временем погасил два ближайших светильника и велел через дверь приоткрыть верхнюю створку окна. Чад и тяжёлые благовония начали уходить наружу, а полумрак перестал резать глаза.

Серсея отставила кубок с кислым дорнийским, осторожно взяла глиняную чашку двумя руками и сделала глоток.

Горячая влага с мягким вкусом липового цвета и мелиссы согрела горло. Боль в виске не исчезла, но в полутёмной проветренной комнате стала терпимее. Серсея опустила плечи и только теперь заметила, как сильно стискивала челюсти.

— Мягче макового молока, — признала она, прикрыв глаза. — И мысли не плывут.

— Мак нужен, когда боль сильна, но пить его при каждом тяжёлом дне — всё равно что чинить треснувшую дверь топором, — ответил мальчик. — Этот сбор слабее. Пей по одной чашке перед сном и не смешивай с вином. Если станет хуже, зови мейстера.

Серсея сделала ещё несколько глотков, откинулась на спинку кресла и посмотрела на младшего сына внимательнее. Настороженность никуда не исчезла, но теперь в ней было больше любопытства, чем раздражения.

— А теперь открой мне правду, Томмен, — произнесла королева, проводя гребнем по золотым локонам. — Что произошло между тобой и Джоффри у псарни? Джейме рассказал мне складную половину истории. Я желаю услышать вторую.

Томмен поставил чашку на стол. После разговора с Джейме новая ложь была бы не только опасной, но и бесполезной.

— Джоффри напал на меня с розгой. Я не мог одолеть его силой, поэтому заманил в пустой загон и запер решётку. Сразу послал Мика за дядей. Джейме пришёл вместе со стражником, который видел погоню. Он отпер дверь, выслушал нас обоих и предложил брату выбор: суд отца или семейный уговор.

Пальцы Серсеи замерли на гребне.

— Ты запер наследника престола в собачьей клетке.

— В пустом карантинном загоне. Собаки были за соседней каменной стеной.

— Не смей прятаться за словами ремесленника! — Чашка звякнула о блюдце. — Мой первенец истекал кровью на псарне, а ты держал засов!

— Его нос был цел. Моя щека тоже кровила.

Королева шагнула к сыну и схватила его за подбородок, поворачивая лицо к свету. Красная полоса уже затягивалась, но оставалась заметной.

— Мне следовало сразу прийти к тебе, — сказал Томмен. — Я не пришёл, потому что думал: ты защитишь Джоффри, даже не спросив, зачем он взял розгу. Возможно, я ошибся.

Серсея отпустила его так резко, словно обожглась. Гнев не исчез, но в нём появилась трещина. Она действительно первым делом подумала о том, как наказать тех, кто унизил наследника, а не о порезе на лице младшего сына.

— И что за уговор навязал ему Джейме?

— Джоффри больше не трогает меня и слуг без причины. Каждое утро занимается с нами во дворе. Если нарушит слово, дядя расскажет отцу о трёх нападениях и приведёт свидетеля. Я, со своей стороны, не устраиваю ловушек и зову взрослого, когда брат берётся за оружие.

— Джейме скрыл это от меня.

— Он скрыл от двора семейный позор. Тебе мы рассказываем сейчас.

— После того как я сама вытянула признание.

— Да.

Честный ответ разозлил её сильнее оправданий, зато спорить с ним было трудно.

Серсея вернулась к креслу и долго смотрела в огонь. Томмен видел, как она взвешивает не добро и зло, а риски: свидетель, гнев Роберта, репутацию наследника, неожиданное согласие Джоффри учиться.

— Ты не «исправил» брата, — наконец сказала она.

— Нет. За несколько дней людей не переделывают. Он сдерживается, потому что боится огласки и хочет снова услышать похвалу отца. Страх ослабеет. Если к тому времени Джоффри не научится получать уважение иначе, всё вернётся.

Серсея поджала губы.

— Он был великолепен за столом. Все лорды это видели.

— Потому что не казнил слугу за кляксу. Низкая мера для будущего короля.

— Но прежде он не выдерживал и её.

В голосе матери прозвучала защита, но уже без слепоты. Она помнила разбитые кубки, истерики на ристалище и выражение Робертова лица, когда старший сын снова позорил себя.

— Отец хвалит Джоффри лишь тогда, когда тот похож на него, — сказал Томмен. — Ты хвалишь всегда. Один даёт ему презрение, другая — любовь без меры. Ни то ни другое не объясняет, что он сделал правильно. Вчера он впервые связал самообладание с уважением. Нам нужно закрепить эту связь.

— «Нам»? — Серсея вскинула бровь. — Ты уже распоряжаешься воспитанием наследника?

— Я предлагаю помочь Джейме. Ты решишь, дозволить ли.

Он оставил выбор ей намеренно. Серсея могла принять полезный совет, если при этом сохраняла власть; прямой приказ превратил бы разговор в войну.

Королева уловила уступку и не подала вида.

— Джейме продолжит уроки. Ты можешь объяснять брату оружие и меру, раз он тебя слушает. Но ещё раз запрёшь его, подсыплешь что-нибудь в чашу или унизишь перед слугами — лишишься башни и будешь жить под моей дверью до совершеннолетия. Ясно?

— Ясно. А Джоффри ещё раз возьмёт розгу?

— Тогда сперва придёшь ко мне. — Серсея выдержала паузу. — И я выслушаю обоих.

Это было меньше справедливости, чем хотелось, и больше, чем Томмен ожидал.

— Согласен.

Королева снова взяла чашку. Настой успел остыть, боль в виске напоминала о себе тупыми толчками, но приступ уже не владел всей комнатой.

— Ты пугаешь меня, Томмен, — сказала она. — Не потому, что запер брата. Джоффри и сам загнал бы тебя туда, будь он умнее. Ты пугаешь тем, как спокойно считаешь людей и последствия.

— Я дурно всё рассчитал, матушка. Джейме показал, сколького я не учёл: псарей, цепи, стражу и твой гнев. Потому мы сейчас говорим, а не празднуем мою мудрость.

На губах Серсеи мелькнуло нечто похожее на улыбку.

— Лорд Тайвин никогда не признал бы столько ошибок за один вечер.

— Значит, мне досталось что-то и от отца.

Она коротко рассмеялась — не беззаботно, но искренне. Потом смех погас, и королева устало провела гребнем от виска к затылку.

— Ты не ведаешь, каково жить в этом замке, — сказала она. — Роберт видит во мне военный трофей. Бейлиш улыбается всякому, кому собирается продать долг. Варис знает о моих шагах прежде, чем я решаю, куда идти. Я защищала вас так, как умела.

Томмен не стал уверять, будто Серсея была лишь жертвой чужой жестокости. Она умела ранить сама и нередко делала это первой. Но усталость в её голосе была настоящей.

— Ты можешь продолжать защищать нас, — ответил он. — Только щит, которым бьют детей по голове, однажды останется без тех, кого должен прикрывать.

Серсея резко посмотрела на него, затем опустила взгляд на красную полосу на щеке.

— Дерзкий мальчишка.

— Твой мальчишка.

Она протянула руку. Томмен позволил притянуть себя ближе, но объятие вышло недолгим и неловким: слишком много недосказанного стояло между матерью и сыном.

Остаток вечера они провели спокойнее. Серсея распустила волосы и опробовала палисандровый гребень. Гладкие зубья действительно не цепляли пряди. Томмен рассказал о неудачной муфте под тёплым полом, Мирцеллиных уроках и первых двух поражениях в кайвассе от Тириона. Королева слушала с удивлением: младший сын говорил не только о победах.

Когда чаши опустели, между ними возник не несокрушимый союз, а осторожное перемирие.

— Я пришлю в твою башню два хороших замка и людей для караула, — сказала Серсея на прощание. — Не как дар. Как защиту королевскому сыну. За дерево и книги будешь отчитываться моему стюарду, чтобы твои мастера не разорили казну.

— Справедливо. А сбор пей не чаще одной чашки и без вина.

— Не командуй королевой.

— Тогда сочти это просьбой мастера, который не хочет зря переводить лаванду.

Серсея поцеловала сына в лоб и отпустила.

Поздней ночью Томмен возвращался к себе по затихшим галереям.

В его столярне царил порядок: котёл в подклете отдавал ровный жар, каменные плиты мягко грели ступни сквозь сапоги, а в воздухе стоял дух сосновой смолы и дикой мяты.

Огромный полосатый кот встретил хозяина у порога. Зверь в один прыжок взлетел мальчику на колени, едва тот опустился в кресло на гнутых ясеневых полозьях. Напарник свернулся горячим клубком и завел утробное мурчание.

Хозяин башни взял со стола тяжёлый том по мирийской механике, но взгляд задержался на новых следах возле двери. Завтра явятся люди Серсеи с замками и караулом. Защита принесёт вместе с собой глаза матери, отчёты стюарду и меньше свободы.

Такова была цена перемирия. В Красном Замке ни один щит не обходился без рукояти, за которую его держит чья-то рука.

Цена явилась на рассвете в лице королевского стюарда, двух гвардейцев в алых плащах и замочного мастера с ящиком железа.

Стюард развернул грамоту с печатью Серсеи и торжественно объявил, что отныне вход в полубашню охраняется днём и ночью. Замочник должен был поставить на дверь тяжёлый врезной механизм, ключи от которого получат королева, начальник стражи и сам принц.

— Три ключа от моей двери, два из них у людей, которые здесь не работают, — заметил Томмен. — Это не замок, а приглашение.

Стюард поджал губы.

— Её Величество желает уберечь вас от беды.

— Тогда пусть охраняют снаружи. Если в мастерской вспыхнет огонь, гвардеец обязан войти. Если нет — остаётся за порогом. Ключ запечатаем в ящике у караула; сорванный воск покажет, что им пользовались.

— Королева велела...

— Королева велела поставить охрану и хороший замок. Она не велела раздавать свободный доступ к спирту, острым резцам и горячему котлу.

Замочник кашлянул в кулак, скрывая улыбку. Стюард перечитал грамоту и не нашёл в ней слов о трёх постоянно носимых ключах.

Договорились на двух разных запорах. Простой внутренний засов оставался в распоряжении Томмена, когда он находился внутри. Снаружи ставили врезной замок с одним рабочим ключом у принца и запасным в опечатанном железном ларце на караульном посту. Сорвать печать дозволялось при пожаре, крике о помощи или прямом приказе королевы.

Затем стюард потребовал счета.

На верстак легли восковые дощечки: медные обрезки, четыре бронзовые муфты, работа каменщиков, кирпич, песок, два запорных крана, древесный уголь. Рядом Томмен положил отдельную запись доходов от взвара и расходов на травы, кувшины и рыночное место.

— Это детские царапины, а не казначейская книга, — заявил стюард.

— Поэтому ты перепишешь их на пергамент. Но не смешивай два кошеля. Трубы и ремонт пола служат королевской башне — их оплачивает двор. Травы для продажи и городские котлы куплены из моей доли — они к казне не относятся.

— Всё, чем владеет королевский сын, принадлежит короне.

— Тогда и убыток от испорченной бочки принадлежит короне? И плата Хью? И залог за городские кувшины? Если забрать выручку, двор должен принять все расходы и долги. Составь полный счёт и спроси матушку, желает ли она управлять двумя десятками медяков на рыбном рынке.

Стюард представил Серсею, вынужденную разбирать стоимость дров и пустых кувшинов, и благоразумно отступил.

— Доходы мастерской останутся отдельными, пока вы не используете имя короны для новых долгов, — постановил он. — Раз в луну я получаю сводную запись.

— Согласен. А все закупки из королевского кошеля свыше десяти серебряных оленей сначала подтверждаются тобой.

Так защита Серсеи обернулась первым настоящим надзором. Томмену это не нравилось, но в нём была польза: теперь ни один кузнец не сможет вписать в счёт три фунта меди вместо двух, надеясь, что семилетний заказчик не заметит.

К полудню возле башни появился небольшой навес для караула, на двери блестела новая скважина, а в книге стюарда возникла отдельная строка: «Мастерская принца Томмена». Убежище перестало быть ничьим забытым углом. Оно получило признанное место в хозяйстве замка — вместе с охраной, счетами и чужим правом задавать вопросы.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Красный Замок от века славился как самое опасное змеиное гнездо Семи Королевств. Здесь каждый второй прислужник шептался с «пташками» лорда Вариса, каждый третий стражник брал золото лорда Бейлиша, а венценосная семья с упоением пыталась перегрызть глотки друг другу.

Тирион Ланнистер привык наблюдать этот вертеп во всем его уродливом великолепии.

Однако за последние две седмицы привычные узлы начали смещаться, и причиной оказался человек, которого никто не считал игроком.

Сидя у себя в покоях, Бес налил в глиняную чашку лесной взвар и добавил туда ложку мёда. Напиток пах хвоей и печёным корнем. Дорнийское вино по-прежнему стояло рядом и вовсе не покрывалось пылью — Тирион слишком любил хороший виноград, чтобы одна кружка травы сотворила из него септона. Но после долгого дня горячий взвар помогал согреться, не делая мысли ленивыми.

Карлик разложил события, как фигуры кайвассы.

Первой фигурой был Джоффри.

Старший племянник не превратился в образцового кронпринца. Он по-прежнему кривился при виде простолюдинов, дважды сорвался на оруженосцев и утром грозил повару плетью за холодную кашу. Но теперь между желанием и ударом иногда появлялась пауза. Иногда этого хватало.

История с подливой поразила весь стол. Тирион готов был поставить золотой дракон на немедленную казнь поварёнка. Вместо этого Джоффри глубоко вдохнул, отпустил слугу и получил от Роберта редкую похвалу.

Наследник тогда посмотрел не только на Томмена, но и на Джейме. На носу у него ещё держалась припухлость, на щеке младшего брата — тонкий след розги. Карлик не знал точных подробностей, однако видел: здесь поработало не чудесное зелье и не один тайный ужас. Между двумя мальчиками и белым рыцарем возник уговор.

Томмен дал старшему брату не добродетель, а иной способ получать желаемое. Для Джоффри это было куда убедительнее проповеди.

Второй фигурой оставалась Серсея.

Накануне Тирион застал сестру у очага с палисандровым гребнем. Она не была умиротворённой святой. Уже на третьей фразе назвала Роберта пьяным боровом, на пятой упрекнула Тириона в праздности, а на седьмой потребовала узнать, кто продаёт служанкам сведения о её покоях.

И всё же рядом стоял бронзовый чайник вместо второго кувшина вина. Серсея сообщила, что приставила к башне Томмена караул и велела стюарду оплачивать разумные закупки дерева. В её голосе смешивались материнская гордость, тревога и желание держать сына ближе.

— Он слишком умён для своих лет, — сказала она. — За ним нужно смотреть.

Вот это походило на Серсею куда больше, чем безусловное доверие.

Роберт тоже не преобразился. Он по-прежнему пил, ел за троих и ругался на Совет. Просто теперь первым утренним кувшином становился горький штормовой взвар, а эль шёл вторым. Если привычка продержится хотя бы луну, король выиграет несколько ясных часов. Не спасение — отсрочка.

Третьей фигурой были люди нижнего двора.

Томмен платил вовремя, слушал мастеров и не пытался скрыть испорченную бочку. За это его любили больше большинства лордов. Но абсолютной преданности не существовало. Один стражник продал бы секрет Бейлишу за серебряного оленя, другой — Варису за обещание устроить сына на кухню, третий побежал бы к королеве из простого страха.

Если семилетний принц завтра прикажет закрыть ворота Твердыни Мейгора, разумный караульный сперва спросит печать. И правильно сделает.

Сила Томмена была скромнее и потому опаснее. Он создавал привычки. Мастера привыкали получать точные меры и честную плату. Стражники — горячую кружку перед дозором. Джейме — приходить в башню, где не требовали играть Цареубийцу. Мирцелла — говорить вслух то, что думает. Даже Серсея впервые допустила, что младший сын может быть полезен не только как украшение семьи.

Такие связи не запирали замок одним приказом. Зато их трудно было перерезать одним кинжалом.

Тирион подошёл к окну. Над крышей далёкой башни вился тонкий дым. Стекла там не было: янтарный свет просачивался сквозь щели закрытых ставней и промасленное полотно верхней створки.

Варис наверняка уже знал про торговлю взваром, медные трубы и ссору у псарни. Бейлиш, вероятно, считал, сколько можно взять пошлины с нового напитка. Недооценивать их было бы столь же глупо, как считать Томмена древним мудрецом только за то, что он умеет читать чертёж.

Но мальчик обладал редким свойством: после двух проигранных партий просил третью, а после треснувшей муфты не объявлял бронзу виновной в измене. Для Красного Замка способность признавать ошибку была почти сверхъестественной.

Тирион поднял чашку в сторону ночной башни.

— За тебя, маленький строитель, — пробормотал он. — Ты думаешь, что возводишь убежище вне Игры. Посмотрим, сколько времени пройдёт, прежде чем Игра войдёт к тебе через собственную дверь.

Он сделал глоток и вернулся к кайвассе. На доске не существовало фигуры мастера с молотком. Возможно, вскоре её придётся вырезать.

Глава 11

Утренний заморозок припорошил серые каменные плиты южного тренировочного двора тонкой, хрустящей корочкой инея. Сырой осенний ветер, прилетавший с залива Черноводной, гнал по гравию сухие дубовые листья. Стражники в красных плащах грели руки над жаровнями у надвратной башни, с откровенным недоумением поглядывая на двух поединщиков, оттачивавших движения на выметенной площадке.

Деревянные мечи сходились с сухим, мерным стуком, напоминавшим работу ткацкого станка.

Семилетний принц не стремился поразить дядю замысловатыми выпадами или лихими финтами из старых рыцарских сказаний. Томмен подходил к фехтованию с упрямством ремесленника. Учебный клинок в его руках был не знаком славы, а орудием, которое требовалось держать верно: знать меру замаха, не терять равновесия и не тратить силу попусту.

Шаг назад, мягкий перенос веса на левую пятку, короткий поворот корпуса — и учебный меч сира Джейме со скольжением проваливался в пустоту, не встретив ни малейшего сопротивления.

— Снова мимо, — с довольной ухмылкой заметил Цареубийца, останавливая клинок и поправляя плотный кожаный наруч на запястье. — Ты уворачиваешься так, будто наперед читаешь мои мысли.

— Я смотрю на плечо, дядя, — ответил мальчик, опуская оружие и ровно переводя дыхание. — Перед верхним ударом ты невольно отводишь локоть. Если заметить это вовремя, остается лишь сделать полшага в сторону.

— Остается? — переспросил Джейме.

Он лениво качнул клинок вправо. Томмен послушно отступил влево — и тут же получил плоским концом деревянного меча по ребрам. Удар был легким, однако воздух из груди вышибло.

— Остается помнить, что противник умеет лгать телом, — сказал гвардеец. — Я показал тебе один удар, а нанес другой. На войне за такую уверенность платят кровью.

Томмен потер ушибленный бок и кивнул. Этот урок стоил десятка удачных уклонений. Его прежние знания помогали видеть движение, но не могли заранее вложить в детские мышцы быстроту взрослого бойца. И никакой расчет не делал семилетнего мальчика равным лучшему мечу королевства.

Джейме с уважительным прищуром качнул золотистой головой. Рыцарь в очередной раз убеждался, что его младший племянник обладает на диво холодным и цепким умом. Большинство знатных юнцов в этом возрасте рвались махать настоящей сталью, кричали о рыцарских турнирах и пытались с ходу разучивать зрелищные атаки, быстро уставая от монотонного труда.

Томмен же методично, изо дня в день, отрабатывал одно и то же. Две сотни одинаковых отводов, сотня повторений шага в сторону, выверенная стойка. Он закладывал фундамент — чистый, доведенный до невольного рефлекса навык уклонения. В мире, где за каждым гобеленом мог прятаться убийца, умение машинально увести чужую сталь от собственной печени стоило дороже всех пышных девизов Семи Королевств.

— Редкая упрямая жилка, — похвалил гвардеец, перехватывая рукоять. — Твой брат в твои годы орал на мастера над оружием и требовал настоящей стали, а ты второй час топчешь иней. Продержишься так три года — и, быть может, какой-нибудь горячий дурак не распорет тебе брюхо в первой же свалке.

— Терпение и труд, дядя, — улыбнулся Томмен, принимая из рук подмастерья Мика чистый лоскут сукна и отирая вспотевшую шею. — Добрый клинок куется сотней ударов молота, а тело привыкает лишь тысячей повторений. Зато кисть твоя, смотрю, держит рукоять без малейшей дрожи.

Джейме с искренним удовольствием погладил пальцами латунные пряжки назапястника со вставками из китового уса. Бандаж, сшитый младшим племянником, надежно удерживал сустав и не давал старой боли разгораться после долгой работы клинком. Исцелить изношенные связки он не мог, зато позволял рыцарю упражняться дольше прежнего.

— Твое изделие служит мне лучше многих притирок великого мейстера, — признал Джейме. — Пицель предлагал покой да пиявок, а ты обошелся вареной кожей и китовым усом. За такую вещь половина старых рыцарей Королевской Гавани охотно рассталась бы с серебром.

— Пусть отдают конюхам, — хохотнул мальчик. — А нам пора умываться. Осенний воздух свеж, но пропотевшая рубаха на ветру — верный путь к горячке.

К полудню солнце умыло замок скупым золотистым светом, согнав иней с открытых галерей. Ополоснувшись в теплом банном корпусе и переодевшись в сухой замшевый колет, Томмен отправился в Верхние сады Твердыни Мейгора.

Там его уже ждала Мирцелла.

Маленькая принцесса в плотном платье цвета небесной лазури радостно кружилась по вычищенным гравийным дорожкам среди поздних осенних цветников. Увидев брата, девочка подбежала к нему, сияя голубыми глазами.

— Томмен! Смотри, какие розы еще держатся! — хвасталась сестра, указывая на пышные темно-алые бутоны, стойко пережившие заморозок. — Садовник сказал, что это кусты из Простора, они не боятся первых холодов!

Мальчик осторожно пригнул гибкую ветку, разглядывая плотные лепестки и жилкование листьев.

— Они держатся не от храбрости, сестренка, — с мягкой улыбкой пояснил он. — Их вывели там, где осенние ночи тоже бывают холодны. Стебли успели одеревенеть, а садовник прикрыл корни соломой. Но сильный мороз погубит и их. Если захочешь срезать цветок, вели служанке взять чистую воду и каждый день подрезать стебель. Так роза простоит дольше.

— Каждый день? — удивилась Мирцелла. — Разве одной воды мало?

— В стоячей воде заводится слизь, и стебель перестает пить, — ответил Томмен. — Садовник показал мне две вазы: в одной воду меняли, в другой нет. Во второй цветы поникли на третий день. Книги полезны, но иной раз один опыт говорит яснее целой страницы.

Принцесса с восторгом впитала новое знание, но тут же порывистый ветер с залива растрепал ее золотистые локоны. Девочка расстроенно ойкнула, пытаясь пригладить сбившуюся прическу тонкими пальчиками.

— Ой... Все растрепалось... Матушка снова будет ворчать, что я ношусь как простолюдинка...

Томмен шагнул ближе, бережно поправил золотые пряди и аккуратно заколол их эбеновым гребнем с латунной инкрустацией, который сам недавно выточил для сестры.

— Не заворчит матушка, — тихо и уверенно произнес он, глядя девочке прямо в глаза. — А даже если и поворчит — не бери в толк. Сады Красного Замка хороши, Мирцелла, но твоя добрая улыбка и ясный ум делают их куда прекраснее всех роз Хайгардена. Дворцовые леди мажут губы краской и кутаются в шелка, а ты — светлая и настоящая.

Щечки маленькой принцессы мгновенно вспыхнули ярким, густым румянцем, став алее осенних цветов. В голубых глазах блеснули капли искренней детской радости. Девочка забавно прикусила губу, а затем порывисто обняла брата за шею, уткнувшись носом в его замшевое плечо.

— Ты самый лучший брат в мире, Томмен... — жарко шепнула она. — С тобой так надежно...

— И так будет всегда, — мягко ответил он, гладя сестру по спине.

В послеполуденный час, когда над дубовой крышей башни поднялся тонкий прозрачный дымок, в дверь столярни раздался тихий, деликатный стук.

Три коротких удара — условный знак.

Томмен отложил стамеску и отомкнул засов. На пороге стоял Джоффри.

Старший принц был чисто умыт, причесан и одет в строгий суконный камзол. На переносице желтел сходящий синяк. Джоффри держался прямо, однако возле младшего брата заметно робел: обида в нем еще не остыла, а уговор с Джейме не позволял прятать ее за угрозами. В руках наследник бережно держал плотный холщовый чехол.

— Проходи, Джофф. Садись к печи, — спокойно велел хозяин башни.

Старший брат вошел, прикрыл за собой дверь и присел на край скамьи. Из камина веяло сухим жаром, а на верстаке уже постреливал бронзовый чайник со свежим взваром.

Томмен налил в кружку горячий, пахнущий хвоей напиток и подал его брату. Джоффри принял посуду обеими руками, осторожно пригубил и некоторое время смотрел в пар, будто подбирая слова.

— Что в чехле? — поинтересовался мальчик, присаживаясь напротив.

Джоффри торопливо отставил кружку и дрожащими пальцами расшнуровал холст.

— Это мой самострел, — сказал наследник, вынимая на свет красивое, хищное оружие. При виде него голос Джоффри окреп. — Дядя Джейме подарил на прошлые именины. Из Ланниспорта. Ложе из черного ореха, дуга кованой стали, спусковой орех из моржовой кости. Ты обещал объяснить, отчего я мажу.

Томмен с интересом взял арбалет. Ум мастера мгновенно оценил конструкцию.

В отличие от тяжелых крепостных самострелов, которые натягивали воротом, этот был легким охотничьим оружием. К нему прилагались поясной крюк и стремя: стрелок упирался сапогом в стремя, цеплял тетиву крюком и выпрямлялся всем телом. Ореховое ложе удобно ложилось в ладонь, а костяной спуск работал плавно, без заедания.

Это была одна из немногих вещей во всем замке, к которой Джоффри питал настоящую, живую страсть. Прежде наследник палил из него по мишеням и однажды — по дворовой кошке. После той истории Джейме отобрал у него все болты на две луны. Урок не сделал Джоффри добрее, но научил не показывать оружие без разрешения взрослого.

— Славная вещь, — произнес Томмен, осматривая желоб. — Но один из болтов тебе не подходит.

— Как это не подходит? Все из одного колчана.

Томмен разложил шесть стрел на столе и прокатил каждую по ровной доске. Пятая закачалась; ее древко было едва заметно выгнуто. У шестой одно перо сидело выше прочих.

— Из одного колчана — не значит одной меры. Кривое древко полетит куда ему вздумается. Сперва надобно перебрать стрелы, осмотреть тетиву и замок. Потом уже винить себя или оружейника.

Джоффри нахмурился. Его, вероятно, раздражало, что победа снова начиналась не с красивого выстрела, а с нудной проверки дерева и пеньки.

— А если стрелы прямые?

— Тогда смотри на расстояние и ветер. На близкой мере болт летит почти прямо, на дальней понемногу падает. Боковой ветер сносит его, особенно если оперение намокло. Но чаще всего стрелок промахивается сам: дергает спуск, заваливает ложе или закрывает глаза прежде выстрела.

Джоффри провел пальцем по кривому древку и недоверчиво посмотрел на Томмена.

— Ты видел, как я стреляю всего раз.

— И видел, как ты швыряешь кубок, когда сердишься. Полагаю, со спуском ты обходишься так же. Но это лишь догадка. Проверим — узнаем.

На губах Джоффри мелькнула невольная усмешка.

— Идем на задний двор, — сказал Томмен, поднимаясь со скамьи. — Только позовем человека дяди. После псарни нам обоим не позволят упражняться с оружием без надзора.

— Я наследник Железного Трона. Мне не нужен надсмотрщик.

— Тогда стрельбы не будет.

Несколько ударов сердца Джоффри боролся с привычкой приказать. Потом шумно выдохнул через нос.

— Зови.

За полубашней, в тени высоких каменных стен, стояли набитые соломой мишени. В конце стрельбища высился толстый земляной вал, способный принять промах. Осенний ветер тянул с залива, донося привкус соли и вечернюю сырость. У входа встал тот самый алый гвардеец, который видел погоню у псарни. Он проверил, что за валом никого нет, и лишь после этого позволил заряжать оружие.

Томмен велел Мику поставить соломенный круг в двадцати шагах. Подмастерье вернулся за черту, и гвардеец громко объявил двор чистым. Джоффри упер сапог в стремя, зацепил тетиву поясным крюком и выпрямился. Первую стрелу он вложил в желоб торопливо, едва не сунув пальцы над натянутой тетивой.

— Руку ниже, — резко сказал гвардеец. — Сорвется тетива — останетесь без пальцев, ваша милость.

Наследник покраснел, но послушался.

Томмен помог ему выправить стойку: развернуть плечи, чуть согнуть переднее колено и плотно прижать конец ложа к плечу. Сам он знал правила главным образом по книгам и воспоминаниям другой жизни; потому не касался натянутой тетивы и не притворялся оружейным мастером. За замком и безопасностью следил взрослый воин.

— Оружие не терпит суеты, Джофф, — сказал Томмен, отступая за плечо брата. — Не дави на спуск всей рукой. Выдохни, замри на краткий миг и тяни одним пальцем — ровно, без рывка.

Джоффри замер. Лицо наследника застыло от напряжения. Он хотел попасть с первого раза и оттого слишком долго держал прицел.

Наконец палец нажал на спуск.

Щелчок!

Стальная дуга с гулким звоном распрямилась. Короткий болт просек стылый воздух и вонзился в землю на ладонь ниже мишени.

Джоффри выругался и дернул ложе вверх, словно собирался швырнуть его вслед стреле.

— Стой, — произнес Томмен. — От злости первый промах не станет попаданием. Что ты почувствовал перед спуском?

— Руки задрожали. Я слишком долго целился.

— Верно. И в последний миг ты опустил нос. Заряжай снова.

Второй болт ударил в левый край соломенного тюка, не задев нарисованный углем круг. Третий вошел в круг, но далеко от середины. После каждого выстрела гвардеец забирал самострел и только тогда посылал Мика за стрелами. Ожидание злило Джоффри едва ли не сильнее промахов, зато заставляло его слушать.

На четвертом выстреле Томмен повесил на шест у черты короткую шерстяную ленту. Та вытянулась вправо.

— Ветер идет слева, — сказал он. — Возьми на палец левее середины.

— А если ты ошибся?

— Тогда увидим по стреле и поправим следующий выстрел.

Это было не похоже на чудесную тайну, которую можно однажды узнать и больше не ошибаться. Приходилось смотреть, пробовать, признавать промах и менять малое. Джоффри это не нравилось. Но еще меньше ему нравилось оставаться плохим стрелком.

Он поднял самострел, выдохнул и нажал на спуск без рывка. Болт вошел в круг на два пальца левее черной середины.

Наследник уставился на подрагивающее оперение, будто впервые увидел собственное оружие.

— Попал, — сказал он.

— Попал, — подтвердил Томмен. — Теперь сумей повторить.

Следующий час потребовал от наследника больше терпения, чем все прежние уроки Джейме.

Под спокойным надзором брата и гвардейца Джоффри посылал стрелу за стрелой. Не все легли в круг: одну снесло порывом, другая ушла вверх, когда наследник поспешил. Но пять последних болтов собрались в пределах ладони. Мик ходил к мишени лишь по приказу стражника и возвращался с целыми стрелами, складывая поврежденные отдельно.

Точные попадания не изгнали из Джоффри злость, не сделали его добрым и не стерли двенадцать лет вседозволенности. Но впервые он увидел простую связь между сдержанностью и успехом. Когда он не дергал спуск и не бранил слуг, стрелы ложились ближе. Это открытие льстило ему сильнее пустой похвалы. Томмена он еще не признал ни наставником, ни тем более вожаком; зато перестал считать его советы одной дерзостью младшего брата.

— На сегодня хватит, — велел Томмен, когда сумерки начали сгущаться над двором и мишень стала сливаться с тенями. — Спущенную тетиву вытри насухо, замок смажь одной каплей масла. И не оставляй стальную дугу у сырой стены.

— Я знаю, как чистить собственное оружие, — огрызнулся Джоффри по привычке. Потом осекся, бережно завернул самострел в холст и добавил, глядя в сторону: — За кривую стрелу… и за ветер — благодарю.

Для него это было почти признанием долга.

Вечерело. Над Королевской Гаванью раскинулось темное осеннее небо, расшитое первыми бледными звездами.

В башне стоял привычный уют. Печь в подклете ровно гудела, отдавая жар медным жилам, скрытым под полом. Каменные плиты грели ноги, а под сводчатым потолком витал пленительный дух сосновой смолы и заваренной мяты.

В тяжелую дверь деликатно постучали.

Томмен отодвинул засов. На пороге стоял сир Джейме Ланнистер.

Рыцарь уже снял белую эмалированную броню и парадный плащ после дневного дежурства, оставшись в простом замшевом колете и накинутом на плечи дорожном плаще. В зеленых глазах Цареубийцы блуждала усталая, но теплая усмешка.

— В твоей обители пахнет домом, а не дворцом, — с облегчением выдохнул Джейме, переступая порог и ощущая ровное тепло каменного пола. — Встретил сейчас твоего брата. Джоффри тащил самострел, будто выиграл турнир. Не пнул встречную собаку, не обругал стражу и попросил оруженосца принести сукно с маслом. Именно попросил. Правда, со второго раза.

Рыцарь присел на скамью у камина и протянул руки к огню.

— Я грешным делом подумал, уж не подменили ли нам принца, — хохотнул гвардеец, принимая из рук племянника кружку горячего взвара. — В замке уже болтают, будто наследника исцелили от дурного нрава.

— Он не исцелен, — ровно ответил мальчик, пододвигая деревянное блюдо с медовыми коржиками. — Сегодня он трижды хотел накричать на Мика и один раз едва не швырнул самострел. Но всякий раз удержался. Если у него будет дело, в котором гнев мешает победе, он, быть может, научится сперва владеть собой, а после уже оружием.

Огромный полосатый кот, дремавший у печи, неторопливо поднялся, потянулся всем телом и с барским видом уселся прямо на сапог Джейме. Рыцарь хмыкнул и осторожно почесал зверя за порванным в уличных драках ухом. Кот одобрительно замурлыкал.

— Серсея сегодня за обедом пила твой настой и причесывалась новым эбеновым гребнем, — продолжил Джейме, отхлебнув взвара. — Голова болела меньше. На служанку она все же накричала, зато не велела высечь. Для моей сестры это почти день милосердия.

— Я ничего не исправил одним взваром, — сказал Томмен. — Лишь дал ей вечер без боли. Завтра все старые страхи вернутся, если мы сами подадим им пищу.

Джейме задумчиво разглядывал огонь. На бледном, красивом лице рыцаря проступила глубокая, затаенная тень. Он слишком хорошо знал, насколько хрупка и обманчива жизнь в Красном Замке.

— Малый Совет снова погряз в грызне, — тихо проговорил он, качая кружку в ладонях. — Мизинец обещает золото, которого в казне отродясь нет, Варис шепчет о заморских заговорах, а король ищет повод уйти в бордель или на охоту. Старк уже близко. С ним едут дочери, северяне и та самая привычка говорить правду, которая при дворе опаснее кинжала. Иногда мне кажется, что наш Дом стоит на краю пропасти, а внизу собрались волки.

Томмен потер большим пальцем гладкий край кружки. Слова Джейме звучали легкомысленно, но страх за ними был настоящим.

— Лорды смотрят на карты, считают замки и мечи, но порой забывают, на чем все держится, — произнес он.

Джейме поднял глаза, внимательно глядя на племянника.

— И на чем же? — спросил рыцарь.

— На людях, которые подают хлеб, держат ворота и исполняют приказ, даже когда господин их не видит. На серебре, зерне и доверии вассалов. И на семье — если родные не лгут друг другу до тех пор, пока ложь не становится удавкой.

Джейме вскинул глаза. Томмен не отвел взгляда.

— Дед прав в одном: распря внутри Дома приглашает врагов. Но один только общий герб не делает нас неуязвимыми. Если Джоффри будет мучить тех, кем однажды станет править, если матушка увидит измену в каждом несогласном слове, а король промотает казну, золотой лев на знамени нас не спасет. Каменная стена тоже падает, когда известь между камнями сгнила.

— Опасные речи для семилетнего мальчика.

— Опаснее делать вид, будто беды нет. Мне не нужно, чтобы Джоффри боялся меня. Нужно, чтобы он научился держать слово. Не нужно, чтобы матушка слепо верила каждому моему замыслу. Пусть сперва спрашивает, сколько он будет стоить и кому придется за него платить. А тебе, дядя, не следует клясться защитить нас от всего мира. Ты уже связан белым плащом и королевской клятвой. Одна невозможная клятва не исправит другую.

Сир Джейме замер. Шутливая усмешка сошла с его лица. Он слишком хорошо знал, сколько крови может потребовать столкновение двух клятв, каждая из которых казалась святой до дня выбора.

— И чего же ты хочешь от меня? — спросил он наконец.

— Чтобы ты продолжал учить нас обоих и не прикрывал нашу дурость из одной лишь любви. Если я снова полезу туда, где мне не место, скажи прямо. Если Джоффри нарушит уговор, приведи свидетеля и назови проступок. Если матушка потребует лжи, сперва подумай, кого эта ложь раздавит. Я прошу не клятву. Я прошу помощи.

Джейме долго молчал. Затем поднялся, подошел к креслу и положил ладонь на детское плечо.

— Это труднее красивой клятвы, — сказал он. — Потому, вероятно, и стоит дать слово. Я помогу, пока смогу делать это без измены королю и белому плащу. А если увижу, что ты возомнил себя мудрее всех взрослых мужей, снова огрею тебя учебным мечом по ребрам.

— Вот этому обещанию я верю, — улыбнулся Томмен. — А теперь допивай взвар. Завтра на рассвете у нас снова отработка отводов.

Джейме тихо фыркнул, прогнав наваждение, осушил кружку и, запахнув плащ, шагнул из теплой башни в стылую осеннюю ночь.

Томмен запер тяжелую дверь на засов и поставил пустую кружку на верстак. Кот Напарник тут же вспрыгнул ему на колени, требовательно боднул ладонь и свернулся теплым клубком.

За стенами башни ветер гремел ставнями. В Красном Замке уже шептались о чудесном исправлении королевской семьи, но Томмен знал цену таким слухам. Один хороший день ничего не доказывал. Завтра Джоффри мог снова сорваться, Серсея — увидеть врага в невинном слуге, а он сам — принять удачный опыт за верный закон.

Именно поэтому утром им предстояло повторить все сначала.

Глава 12

Туман, приползший с сырого залива Черноводной, плотным саваном окутал зубчатые стены и высокие башни Красного Замка.

Холодная морось оседала липкими каплями на древних плитах галерей, а утренний ветер гнал по каменным переходам палые дубовые листья. Гвардейцы в красных плащах прятали носы в шерстяные воротники, зябко кутаясь и с откровенной завистью косясь в сторону нижних дворов, откуда доносился уютный дух смолистого дыма. Это мерно топилась новая печь в полубашне младшего принца.

Томмен неспешно шагал по арочной галерее, ведущей к башне Великого мейстера и нижним архивам.

В руках мальчик держал кожаную папку с набросками печных отдушин и списком трав, которые следовало выменять у замковых зелейников. Последний опыт оставил больше забот, чем поводов для гордости: в одном колене пола еще проступала сырость, Джоффри из десяти стрел клал в круг едва половину, а лавандовый взвар лишь приглушал матушкину боль, не прогоняя ее страхов.

Однако на узком повороте каменной галереи, прямо под арочным сводом, раздались тяжелые, шаркающие шаги.

Из теневого перехода вышагнул Десница Короля, лорд Джон Аррен.

Старый правитель Долины был облачен в тяжелый суконный плащ цвета ночного неба, скрепленный на груди серебряной фибулой в виде летящего сокола. В руках лорд бережно нес массивный, осевший вековой пылью фолиант в переплете из свиной кожи с медными застежками. То был знаменитый труд великого мейстера Маллеона «Происхождение и история великих домов Семи Королевств».

Завидев златовласого принца, Джон Аррен резко замер.

На краткое мгновение на усталом, изрезанном морщинами лице Десницы проступила скорбь. Взгляд старика задержался на золотых волосах мальчика дольше, чем требовала вежливость.

Лорд Аррен смотрел на золотые кудри Томмена и ясные зеленые глаза. Медные застежки фолианта тихо звякнули под его пальцами.

Но уже через удар сердца Десница совершил поразительное усилие над собой. Тяжелая тень соскользнула с его лица, словно снятая маска. Морщины вокруг глаз лучисто дрогнули, а на губах расцвела теплая, дедовская улыбка.

— Доброго утра, мой принц, — раздался глуховатый, но на удивление бодрый голос Аррена. — Куда же так рано спешит наш юный зодчий?

Томмен остановился, вежливо и глубоко склонив голову.

Томмен отметил и взгляд, и книгу. В памяти прежней жизни название этого фолианта было связано с началом войны, но полагаться на старое знание он больше не смел. Уже слишком многое пошло иначе. Если Джон Аррен нашел истину, неизвестно было, кому и когда он решится ее открыть.

— Доброго здравия, лорд Десница, — ровно отозвался Томмен. — Иду в нижние архивы, сверить старые планы дымоходов с укладкой подвальных каналов. Осень вступает в права, сырость не должна портить старинные пергаменты.

Джон Аррен добродушно хохотнул, перекладывая тяжелый том из одной руки в другую.

Старик выглядел на удивление подтянутым. В его осанке проглядывала стальная выправка лорда Долины. Вуаль мучительных сомнений, висевшая над ним последние луны, уступила место твердому, роковому решению.

— Чертежи да дымоходы... — качнул головой Десница, разглядывая мальчика со щемящей симпатией. — В твои годы король-отец гонял слуг по дворам да ломал деревянные мечи о щиты оруженосцев. А ты печешься о сухости бумаг да о здоровье челяди. Замковые кузнецы да конюхи только и славят твои согревающие взвары.

— Каждому свое ремесло, милорд, — мягко ответил принц. — Если не вычищать сажу и не беречь людей, однажды некому будет ни топить очаг, ни держать стены.

Десница протянул сухую, покрытую старческой гречкой ладонь и бережно похлопал мальчика по плечу. Прикосновение было удивительно теплым.

— Кабы все принцы в Вестеросе знали цену честному труду, королевство было бы спокойнее, — тихо произнес Джон Аррен. — Вы смышленый мальчик, Томмен. Берегите сестру. Что бы ни говорили взрослые и какие бы решения ни принимал король, вы оба не виноваты в их грехах.

Томмену захотелось спросить, о каких грехах идет речь. Такой вопрос прозвучал бы слишком прямо.

— Я запомню, милорд, — только и сказал он.

Джон Аррен кивнул, еще раз сжал детское плечо и тяжело зашагал дальше по галерее к Башне Десницы.

Томмен проводил старика взглядом. Слова могли быть и милосердным предупреждением, и проверкой, и прощанием. Ясно было одно: Десница подобрался к тайне ближе, чем Серсея хотела признать. Считать его смерть предрешенной означало довериться памяти о будущем, которое Томмен уже менял собственными руками.

В нижних архивах его встретил запах мокрой кожи, пыли и мышиного помета. Хранитель — тощий седой писец с чернильными пятнами на рукавах — поклонился принцу, но при виде папки с чертежами заметно помрачнел.

— Если ваше высочество снова желает вести сюда жар из своей печи, прошу сперва выслушать старика, — сказал он. — Пергамент не любит ни сырости, ни пламени. От сырости чернеет, от пламени исчезает вовсе.

— Потому я и пришел без жаровни, — ответил Томмен. — Покажите, где плесень появляется прежде всего.

Писец провел его вдоль трех тесных комнат. Нижние полки стояли прямо на камне; на кожаных корешках выступал белесый налет. В углу под узким окном стена была темнее прочих, а известковый раствор крошился от прикосновения. В желобе за стеной, судя по звуку, застаивалась вода.

Томмен попросил снять с нижнего ряда самые ценные свитки и положить на стол. Под одним ларем обнаружилась сгнившая доска, под другим — мышиное гнездо. Хранитель виновато развел руками.

— Людей мало, мой принц. Десница требует старые счета, лорд Станнис — корабельные списки, мастер над монетой — долговые записи. Мы только и успеваем носить свитки вверх да вниз.

— Тогда новая печь вам лишь прибавит работы. За огнем нужен присмотр, за трубой — чистка. Начнем проще.

Он велел плотникам поднять нижние полки на каменные подставки, оставив под ними проход для воздуха, а сгнившие доски заменить сухим дубом. В окне надлежало поставить деревянную решетку с навесом от косого дождя: днем ее открывали бы, ночью закрывали. Внешний желоб следовало прочистить прежде следующего ливня. Никаких жаровен среди пергаментов.

— И кто за это заплатит? — осторожно спросил хранитель.

Томмен раскрыл папку. После первых опытов он привык писать не только размеры, но и цену. Восемь каменных подставок можно было вытесать из обломков, лежавших у старой стены. Дубовые доски требовали серебра, зато плотники могли использовать прямые части снятых лесов. Два дня труда четырех подмастерьев, половина дня каменщика и решетка от прежнего кладового окна.

— Счет подадите королевскому управителю, а копию — мне. Если он вычеркнет работу, покажете ему два испорченных свитка и спросите, сколько стоит переписать каждый. Только не называйте плесень заговором Дорна. При дворе любят платить за страх и скупятся на починку.

Седой писец впервые улыбнулся.

Старые планы дымоходов нашлись в ларе, опечатанном трехглавым драконом. Несколько листов рассыпались по сгибам, и Томмену пришлось разворачивать их между гладкими досками. Красный Замок перестраивали столько раз, что линии разных лет накладывались друг на друга: заложенные лестницы упирались в новые стены, печные каналы обрывались под поздними галереями, а под башней Великого мейстера значилась служебная комната, которой не было на нынешних планах.

— Здесь ошибка? — спросил Томмен, указывая на узкий ход у западной стены.

— Возможно. Этот лист снят еще при Джейхейрисе. После пожара многие ходы замуровали. Есть позднейшая копия, но крысы объели край.

На поздней копии ход исчез, зато старый дымовой канал оставался. Он шел от нижнего яруса к стене мейстерской башни и заканчивался решеткой без обозначенного очага. Томмен перенес линию на свой чертеж. Канал мог пригодиться для проветривания архива, если сперва проверить тягу и убедиться, что за стеной нет жилой комнаты.

Он не знал, что именно скрывалось за кладкой, и не собирался ломать ее без разрешения. Однако теперь понимал, отчего звук шагов возле мейстерской башни иногда доносился из глухой стены.

Работа заняла почти весь день. Когда Томмен вышел из архивов, колени у него побелели от пыли, а в папке лежали три новых списка: срочная починка, желательные переделки и то, к чему запрещалось прикасаться без каменщика. Такой порядок нравился ему больше дворцовых предчувствий. Камень либо был сыр, либо сух; доска либо держала вес, либо ломалась. Люди не давали столь честных ответов.

К вечеру атмосфера в Красном Замке стала еще более натянутой.

Невидимое напряжение густело в каменных переходах с каждым часом, точно перед сокрушительным штормом. Слуги сновали по галереям с опущенными глазами, перешептываясь по углам. Гвардейцы нервно оглядывались на поворотах винтовых лестниц. «Пташки» Вариса шуршали за тяжелыми гобеленами, а лорд Петир Бейлиш проплывал по залам с бритвенно-острой полуулыбкой на лисьем лице.

Все обитатели Твердыни Мейгора чуяли запах крови, хотя никто не смел произнести этого вслух.

Особенно четко эта лихорадочность проявлялась в поведении королевской семьи.

Травяные настои временами облегчали Серсее боль, но в ее глазах поселился новый страх. Королева знала, что Джон Аррен часами засиживается со Станнисом Баратеоном, сличая записи. Дочь Утёса чуяла, как вокруг ее шеи стягивается удавка, и металась по покоям, точно загнанная в клетку львица.

Сир Джейме Ланнистер выглядел не менее взвинченным. Цареубийца расхаживал по дворам с мрачной, хищной грацией. Его правая ладонь непрерывно покоилась на золоченом эфесе меча. Рыцарь цеплялся за любой шум и готов был выхватить сталь при малейшем подозрительном движении.

И лишь один человек в королевской семье, казалось, не замечал тревоги.

Король Роберт переживал вторую молодость.

Соленый взвар, чистая вода и несколько менее жирных трапез на время облегчили Роберту похмелье и тяжесть в боку. Король истолковал это по-своему: раз тело снова терпит, значит, можно с прежней силой предаться разгулу.

Малый чертог ежедневно сотрясался от его раскатистого хохота. Король уплетал кабанятину, требовал эль бочонками, напропалую тискал поварских служанок и собирался на долгую охоту в Королевский лес.

— Несите еще того соленого питья от Томмена! — басил гигант, утирая бороду. — После кружки хоть голова не трещит. Слышь, Серсея, наш младший стоит десятка этих старых пиявок из Цитадели!

Серсея при этих словах лишь кривила бледные губы. Томмен, сидевший за дальним краем стола, знал: никакое питье не защитит от последствий бочонка эля и трех блюд жаркого. Он велел кухне не подавать отвар чаще двух кружек в день и не называл его лекарством, однако Роберт слышал лишь то, что желал услышать.

Смеркалось. Осенняя ночь накрыла столицу непроглядным, зябким покровом.

Близ полуночи Томмен спустился проверить отдушину, из которой после вечерней топки потянуло дымом. Замок затих; в железных кольцах чадили редкие факелы. У дальней арки ждал приставленный Джейме алый гвардеец, а рядом с принцем бесшумно скользил кот Напарник.

Задвижка оказалась приоткрыта. Томмен поставил ее как надо, пометил мелом положение и уже собирался вернуться к страже, когда в переходе под башней Великого мейстера услышал быстрый шаг.

Мальчик задвинул створку фонаря и отступил в арочную нишу. Напарник прижался к стене у его ног.

Из-за поворота винтовой лестницы появилась сгорбленная фигура. Великий мейстер Пицель.

Днем перед королем и Малым Советом Пицель являл собой жалкое зрелище: волочил ноги, сгибался под тяжестью многозвенной цепи, тряс бородой и тянул каждое слово.

Сейчас же, во тьме ночного коридора, старик преобразился.

Пицель шел все еще по-стариковски осторожно, но без прежней дрожи и шарканья. Спину он держал прямее, взгляд был ясным. В руках мейстер нес кожаную суму и небольшой латунный ларец.

Старик огляделся, подошел к глухой стене у основания башни, нажал на стертый по краям камень и исчез в отворившейся потайной двери. Створка с легким щелчком встала на место.

Томмен остался в нише. Пойти следом значило оказаться за каменной дверью без пути к отступлению. Вместо этого он вспомнил схему отдушин: за западной стеной проходил старый дымовой канал, заглушенный еще при Таргариенах.

Он показался алому гвардейцу, сказал, что желает осмотреть соседнюю решетку, и велел ждать у лестницы. Стражник нахмурился, но отсюда видел свет принцева фонаря и не стал спорить.

Обойдя стену по узкому служебному ярусу, Томмен поднялся на несколько ступеней и нашел решетку, скрытую с другой стороны гобеленом. Между прутьями оставалась щель в палец шириной.

По ту сторону находилась небольшая зелейная комната.

На длинном верстаке стояли стеклянные колбы, медный перегонный сосуд, глиняные реторты и аптекарские весы. Пицель сидел за дубовым столом, сбросив с плеч цепь.

На полках теснились заморские флаконы с редкими вытяжками. Большинство знаков Томмен не разобрал. Он узнал маковую головку на кувшине с сонным молоком, полумесяц на банке лунного чая и черного лиса на крохотной склянке, запертой в отдельной железной клетке. В воздухе стоял тяжелый дух серы, уксуса и горьких трав.

Но главное действо происходило на столе.

Старик пересчитывал золотые драконы и заносил суммы в две книги. В первой стояла печать королевских кладовых; во второй — имена, даты и заметно меньшие числа. Пицель списывал с казны больше лекарств, чем выдавал больным, а остаток продавал частным покупателям. Рядом лежал наполовину написанный свиток. Томмен различил обращение к лорду Тайвину и несколько строк о разысканиях Десницы.

Пицель снял с полки запертую клетку и сверился с отдельным перечнем. Даже через щель Томмен прочел две строки: «сонный мак — три меры» и «слезы Лиса — один флакон, печать цела». Значит, черный лис обозначал яд, который в книгах описывали как прозрачный, почти безвкусный и похожий действием на болезнь нутра.

Знание не было доказательством преступления. Великий мейстер имел право хранить опасные снадобья для суда, исследований и приготовления противоядий. Две счетные книги и тайное донесение Тайвину значили куда больше: ими Пицель не просто оберегал лекарства, а торговал королевским добром и служил одному великому дому прежде короля.

— Леди Танда снова переплатила, — пробормотал старик обычным, усталым голосом, делая отметку во второй книге. — А королевский казначей подпишет общий счет, как подписывал прежде.

Томмен не стал ждать, пока мейстер повернется к решетке. Он спустился, вытер подошвой меловую пыль со ступени и вернулся к гвардейцу.

Теперь у него была не власть над Пицелем, а всего лишь опасная зацепка. Чтобы обвинить Великого мейстера, понадобилось бы найти тайную дверь при свидетелях, захватить обе книги и объяснить, почему семилетний принц ночью подсматривал сквозь отдушину. Пицель успел бы уничтожить бумаги или представить все обычным учетом лекарств.

Но если старец когда-нибудь встанет между Томменом и его семьей, мальчик уже знал, где искать рычаг.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Вечерняя полубашня встретила Тириона Ланнистера таким глубоким, благословенным уютом, какого карлик не ощущал ни в одном из помпезных чертогов Красного Замка.

Здесь не разило въедливыми притирками Серсеи и кислой винной гарью. В воздухе витал чистый дух разогретого камня, хвои и печеного корня. Под ногами через тонкую кожу сапог ощущалось ласковое тепло, а в подклете ровно и сыто гудела печь.

Бес с удовольствием опустился на резную скамью, сбросив тяжелый бархатный плащ.

Напротив, за низким дубовым столом, сидел семилетний принц. Он ловко расставлял на доске фигуры из слоновой кости и эбенового дерева, готовясь к партии в кайвассу. Рядом, прямо на прогретых плитах, развалился кот Напарник, раскинув полосатые лапы и заводя оглушительное мурчание.

— Это дорнийское, дядя, — произнес Томмен, пододвигая кувшин и единственный кубок. — Мне сказали, сухое. Я в винах не разумею.

— Счастливый человек, — отозвался Тирион и налил себе на два пальца. — Чем лучше начинаешь в них разуметь, тем чаще обнаруживаешь пустой кувшин и полный кошель долгов.

Он устроил ноги на низкой подставке, которую Томмен сделал к его прежнему приходу, и с явным удовольствием вытянул спину.

— Здесь тепло, но не душно. Пицель уверяет, будто от теплого пола кровь закипает в голове.

— Если закрыть дымоход и не впускать свежего воздуха, голова заболит куда раньше, чем закипит кровь, — ответил Томмен. — Поэтому заслонку нельзя запирать до конца, пока в топке есть угли. Я повесил возле нее железный упор. Сегодня кто-то его снял, и дым пошел в нижний ход.

— Значит, даже чудесная печь требует человека, который не потеряет железку.

— Всякая вещь требует ухода. Особенно та, которую называют чудесной.

Тирион усмехнулся и двинул вперед легкую конницу. У края верстака лежали чертежи блоков и колесных втулок.

— Джейме клялся, будто ты нашел способ заставить повозки катиться без скрипа. Говорил о круглых зернах в обойме.

— Пока я нашел способ расколоть две буковые обоймы и рассыпать по двору сорок шариков, — сказал Томмен. — Дерево разбухает от сырости, а стальные зерна слишком дороги. Для малого поворотного стола замысел годится. Для тележной ступицы — еще нет.

— Вот отчего мне нравится твоя столярня. Здесь неудачу называют не изменой, а первым опытом.

— В кузне за неудачу платят металлом. В совете — людьми.

Тирион перестал улыбаться. Он сделал ход копейщиком и некоторое время рассматривал доску.

— Сегодня совет как раз готов платить людьми. Мизинец говорит, что казна пуста, но обещает золото на новый турнир. Варис шепчет о посланцах за морем. А Джон Аррен явился с таким лицом, будто должен выбирать, кому из родных огласить смертный приговор.

Томмен не торопился отвечать. Катапульта Тириона угрожала его дракону, зато оставила без защиты восточный фланг.

— Если лорд знает нечто опасное, почему не говорит королю сразу?

— Потому что честный человек тоже любит жить. И потому что Роберт сперва хватается за молот, а после спрашивает, куда следовало ударить. Аррену нужны свидетель, доказательство и путь увести невиновных из-под первого гнева.

— А если доказательство верно, но за правду заплатят дети?

Разномастные глаза Тириона поднялись от доски.

— Вот теперь ты спрашиваешь не о кайвассе.

Томмен передвинул слона, прикрывая дракона. Отвечать он не стал.

— В детстве я верил, будто умный человек всегда найдет ход, при котором спасутся все, — продолжил Тирион. — Потом выяснил: чаще он лишь лучше прочих понимает, кого именно приносит в жертву. Это не делает жертву справедливой.

— Но иногда выбирать все же приходится.

— Приходится. Однако прежде стоит проверить, не подсунул ли тебе кто-нибудь два ложных выхода. Двор любит убеждать человека, что у него лишь клинок или плаха. Пока он решает, за каким хвататься, третий игрок уносит его кошель.

Томмен вспомнил книгу в руках Десницы, тайный счет Пицеля и фразы послания Тайвину.

— Вы бы защищали семью, если бы закон оказался против нее?

Тирион тихо рассмеялся, но веселья в смехе не было.

— Мой отец называет семьей свое имя, сестра — собственных детей, Джейме — тех, кого любит. Для меня это три разных осадных лагеря под одним знаменем. Я защищу Джейме. Тебя и Мирцеллу постараюсь уберечь, если сумею. Но не стану обещать сжечь королевство, чтобы Серсея не ответила за свои поступки.

— Честный ответ.

— Нынче редкость, потому и дорог. — Тирион постучал пальцем по фигуре короля. — Запомни еще одно. Наемный нож можно купить, яд — тоже. Но вместе с ними покупаешь человека, который знает о твоем страхе. Потом он продает это знание Варису, Мизинцу или тому, кто даст на грош больше. Тайное убийство редко заканчивается одной смертью. Оно рождает вопросы, долги и свидетелей.

— У вас есть такие знакомства? — спросил Томмен.

— В Королевской Гавани любой, кто пьет не в тех трактирах, знает человека, обещающего любую смерть за кошель серебра. Большинство возьмет деньги и исчезнет. Остальные сначала продадут заказ жертве. Вот и вся великая тайна подземного мира.

Тирион отпил вина и указал на доску.

— Твой дракон спасен, зато восточная крепость осталась без войска.

Томмен посмотрел на расстановку. Он так усердно защищал самую ценную фигуру, что не заметил простого обхода. Еще два хода — и Тирион запер его короля между собственной пехотой и краем поля.

— Я проиграл, — признал Томмен.

— Ты увидел угрозу и позволил ей выбирать все твои ходы. Такое случается с умными людьми чаще, чем они готовы признать.

Тирион не спрашивал, чего именно боится племянник. Возможно, уже догадывался. Когда он поднялся, на дне кубка еще оставалось вино.

— Если завтра решишь спасать Дом, сперва сосчитай не только врагов, — сказал он у двери. — Сосчитай тех, кому придется доверить молчание. Один человек хранит тайну. Двое торгуются. Трое уже составляют хор.

После его ухода Томмен не стал снова расставлять фигуры. Он долго смотрел на окруженного короля и пустую клетку восточной крепости.

В эту ночь он узнал, где Пицель хранит яд, но не получил ответа, что делать с этим знанием. Напротив: вариантов стало больше, а каждый новый путь требовал своей цены.

Глава 13

Утренний рассвет едва пробивался сквозь плотный прибрежный туман, осевший на высоких зубчатых башнях Красного Замка. За тяжелой дубовой дверью полубашни гудел весь двор: по каменным галереям гремели кованые сапоги гвардейцев, конюхи суетливо выводили верховых лошадей, а в коридорах то и дело слышались тревожные шепотки челяди.

Слухи ползли по переходам подобно ядовитому дыму. В замке вовсю шептались о том, что Десница Короля вместе с лордом Станнисом тайно объезжает Блошиный Конец и городские кузницы. Болтали, будто они выискивают бастардов Роберта Баратеона, сверяя черты лиц незаконнорожденных с описаниями из старинных фолиантов и силясь разгадать какую-то роковую тайну короны.

В мастерской было тише, но и сюда долетали голоса со двора.

В цокольном ярусе ровно гудела водогрейная печь, отгоняя сырость от песчаниковых плит. В стороне от верстака, на отдельном чистом столе, семилетний принц складывал в корзинку овсяные коржики, испеченные утром на дворцовой кухне по его прежнему рецепту. Томмен не желал мешать пищу с древесной пылью, маслом и канифолью, сколько бы слуги ни уверяли, что принцу все дозволено. На малой жаровне закипал чабрецовый настой.

Огромный полосатый кот по кличке Напарник, раскинув лапы на прогретом камне, оглушительно мурчал, лишь изредка приоткрывая один желтый глаз, чтобы проследить за движениями деревянной лопатки.

— Лежи, полосатый, коржики еще теплые, — тихо улыбнулся Томмен. — Нынче у нас встреча в Верхних садах, так что ветчину оставлю тебе. Будешь нести караул.

Кот в ответ лишь шевельнул пышными усами и свернулся клубком, всем своим видом показывая, что покой башни находится в надежных лапах.

Юный мастер аккуратно уложил свежие коржики, пару вымытых осенних яблок и маленький бронзовый чайник в легкую берестяную корзинку. Тщательно укутав заварник чистым льняным полотенцем, он прихватил две точеные деревянные кружки с двойными стенками, способные уберечь пальцы от ожога, и отомкнул засов.

За порогом Красный Замок напоминал разворошенный дубиной улей.

Слуги кучковались у арочных переходов, но смолкали при появлении знатных господ. Стражники в золотых плащах переглядывались, не понимая причины тревоги. Одни шептали о бастардах короля, другие — о долгах короны, третьи просто повторяли чужие слова. Никто не знал всей правды, зато каждый чуял приближение беды.

Однако семилетний принц шагал сквозь эту суету с невозмутимым видом лорда, вышедшего на утреннюю прогулку.

Служанки и поварята, заметив мальчика с корзинкой, кланялись и расступались. Те, кто работал возле южной полубашни, знали его как тихого королевича, который помнил имена мастеровых и платил за работу по счету. Остальные видели лишь еще одного знатного ребенка под охраной алого плаща.

Укромный садик в дальнем углу Верхних садов был скрыт от чужих глаз густыми кронами старых тисов и каменной оградой, увитой плющом. Здесь не дул промозглый осенний ветер с Черноводной, а воздух пах опавшей хвоей, влажной землей и последними цветами.

На раскладном деревянном табурете, искусно собранном братом несколько дней назад, уже восседала Мирцелла.

Маленькая принцесса в бархатном платье цвета спелой сливы увлеченно разложила на коленях дощечку с натянутым пергаментом и расставила вокруг фаянсовые баночки с растительными красками. Увидев брата, девочка просияла и едва не выронила кисточку из беличьего волоса.

— Томмен! Ты пришел! — радостно воскликнула сестра, всплеснув руками. — А я боялась, матушка не выпустит тебя из покоев! В замке только и разговоров, что про лорда Аррена, который ищет каких-то городских мальчишек...

— Матушке нынче не до нас, милая, — мягко отозвался Томмен, ставя корзинку на сухой песчаный настил у скамьи. — А у лорда Десницы хватает забот с древними книгами. Мы с тобой договаривались порисовать осенние сады, и никакая дворцовая суета нам не помеха.

Девочка облегченно вздохнула, но тут же с досадой указала на пергамент:

— Смотри, я хотела нарисовать тисовую ветку и алые розы, а краска крошится! Краплак сохнет растрескавшейся коркой, а желтая охра совсем поблекла...

Томмен присел рядом на гравий, разглядывая фаянсовые баночки. Цепкий ум тотчас оценил состав замковых красок: обычная перетертая глина да вытяжки из ягод на воде с добавлением вишневой камеди. На сыром осеннем воздухе такая основа быстро теряла влагу и трескалась.

— Вся хитрость в основе, сестрица, — улыбнулся принц, доставая из кармана свежее куриное яйцо и чистый глиняный пузырек. — Мейстерские ученики экономят на материалах. Вода испаряется, и глина осыпается с листа. Чтобы цвет лег ровным слоем и сиял годами, нам понадобится желток.

— Желток? — удивленно похлопала ресницами Мирцелла.

— Именно, — кивнул он, разбивая скорлупу над чистой чашкой и отделяя желток. — Если растереть его с краской и каплей воды, цвет лучше пристанет к пергаменту. Но смесь быстро портится, потому готовить надо понемногу. Мастера за Узким морем называют это темперой.

Томмен подхватил тонкую лучину, добавил немного желтка в отдельную плошку с краплаком и тщательно растер пигмент. Цвет стал гуще и лег ровнее.

Мирцелла, затаив дыхание, набрала обновленный цвет на кисть и провела линию по пергаменту. След остался гладким, глянцевым и не растекся по волокнам.

— Ой, как красиво! — восхищенно прошептала принцесса. — Томмен, она сияет, словно настоящий лепесток!

— А ты сомневалась, — усмехнулся брат. — Главное — знать меру. Земля дает нам все цвета, нужно лишь уметь правильно их смешивать.

В этот момент за каменной оградой садика послышались торопливые шаги и сдавленный шепот двух замковых писцов.

— Клянусь Семерыми, Десница вчера снова ходил к кузнецу Тобхо Мотту! — горячо шипел первый. — Смотрел на мальчишку-подмастерье с черными волосами и в бычьем шлеме! Лорд Аррен ищет бастардов нашего короля! Если он докопается до правды...

— Пасть закрой, дурак! — огрызнулся второй. — Если королева услышит, мы оба пойдем на корм крабам на дно Черноводной!

Мирцелла испуганно вздрогнула, выронив кисть. В ее голубых глазах промелькнул привычный страх, въевшийся во всех обитателей Красного Замка.

Томмен спокойно поднялся, сделал шаг вперед, ненавязчиво заслоняя сестру собой.

— Не верь каждому слову, сказанному за стеной, — произнес он, подавая принцессе обтертую кисточку. — Писцы знают, куда ездил Десница, но не знают зачем. В замке из одной крупицы правды пекут целый каравай слухов. Кабы Напарник ловил мышей с таким усердием, с каким они его месят, в подвалах давно не осталось бы ни одной крысы.

Мирцелла коротко фыркнула, прикрыв рот ладошкой. Тревога в ее глазах отступила.

— А Напарник правда умеет ловить мышей? — весело переспросила она, возвращаясь к рисунку. — Дядя Тирион вчера говорил, что твой кот только и делает, что греет брюхо на теплом полу да мурчит, точно закипающий котелок!

— Дядя Тирион наговаривает на честного зверя из зависти, — с иронией отозвался принц, раскладывая на скамье овсяные коржики. — Напарник у нас — главный надсмотрщик за печной кладкой. Раз улегся и замурчал — значит, трубы греют на славу. А мышей он изводит строго в свой час, дабы не утруждать лапы.

Принцесса залилась чистым, звонким смехом, и осенний сад окончательно наполнился уютом.

Томмен разлил горячий чабрецовый настой по деревянным кружкам. Точеный дуб с двойными стенками прекрасно держал жар внутри, не обжигая детских пальцев. Брат и сестра присели на скамью, хрустя медовыми корочками и отпивая духмяный настой, пахнущий липовым цветом и летним лугом.

— Как тепло... — зажмурилась Мирцелла, прижимая кружку к щеке. — И рукам совсем не горячо, хотя настой — сущий кипяток!

— Особая хитрость, — пояснил мальчик с улыбкой. — Между внешней и внутренней стенками я оставил пустоту. Воздух неохотно передает жар дереву, вот кружка и бережет пальцы от ожогов.

— Ты знаешь обо всем на свете, Томмен, — с затаенным восхищением проговорила сестра. — Джоффри вечно кричит на прислугу и ломает свои игрушки, а ты создаешь такие чудеса...

— Я знаю не обо всем, — возразил Томмен. — Первая такая кружка потекла по шву, а во второй застряла вода и дерево разбухло. Эту я сушил три дня и проверял теплым питьем прежде, чем дать тебе. Ремесленник отличается от хвастуна не тем, что никогда не ошибается, а тем, что не прячет испорченную работу.

— У Джоффри тоже получится, если он перестанет прятать ошибки?

— Возможно. У нашего брата слишком много праздного времени и мало дел, за которые приходится отвечать. На стрельбище он вчера дважды выругался, зато не сорвал злость на Мике и сам признал один промах. Для начала этого довольно.

Мальчик опустил руку в берестяную корзинку и достал небольшой предмет, завернутый в мягкую замшу.

— Кстати, о чудесах. Это тебе.

Мирцелла развернула ткань. На ее ладони оказалась изящная резная птичка из палисандра с блестящим латунным колесиком на животе. Каждое перышко на крыльях фигурки было выточено с поразительной точностью, а глазки сделаны из черного эбена.

— Какая прелесть... — ахнула принцесса, боясь даже дышать на игрушку.

— Поверни колесико на два оборота по ходу солнца, — подсказал мастер.

Девочка послушалась. Внутри птички тихо щелкнула тугая пружинка, миниатюрные крылышки плавно затрепетали, а палисандровый клювик дважды задорно щелкнул, искусно подражая соловьиной трели.

Мирцелла широко распахнула глаза, ее щеки вспыхнули румянцем, а на ресницах заблестели слезы восторга.

— Томмен... это самое прекрасное, что мне когда-либо дарили! — шепнула она, бережно прижимая деревянную птичку к груди.

— Это дерево, латунь и три вечера работы, — ответил Томмен. — Береги пружину от воды и не поворачивай колесо больше двух раз. А если она сломается, мы разберем ее вместе и узнаем почему.

Принцесса смущенно прикусила губу, а затем порывисто обняла брата за шею, уткнувшись носом в его колет.

— Я никому ее не отдам, — прошептала она. — И тебя никому не отдам. Ты лучший брат на свете.

После полудня, когда тени от тисовых деревьев стали длиннее, у каменной арки Заповедного садика бесшумно выросла высокая фигура.

Это был сир Джейме Ланнистер.

Цареубийца пришел без тяжелых лат и белого плаща — на нем был лишь плотный суконный колет да высокие сапоги. Рыцарь выглядел уставшим после утренних караулов и бесконечных слухов об изысканиях Десницы. На хмуром лице гвардейца лежала печать дневной тревоги, а правая ладонь по привычке покоилась на яблоке меча.

Но, увидев беззаботно смеющихся детей, Джейме резко замер.

В зеленых глазах рыцаря мелькнуло тепло. Он убрал ладонь с эфеса и не стал подходить ближе, чтобы не мешать детям. Прислонившись плечом к кладке, Джейме остался у входа в сад — одновременно дядей и гвардейцем.

Томмен встретился взглядом с дядей и чуть заметно кивнул. Джейме ответил тем же и взглядом указал на песочные часы у стены: до возвращения Мирцеллы оставалась половина часа.

— Смотри, Томмен! — позвала принцесса, дергая брата за рукав. — Пруд с золотыми карпами! Давай покормим их крошками от лепешек!

— Идем, — согласился мальчик, поднимаясь со скамьи и подавая сестре руку.

У старинного пруда, заросшего кувшинками и осокой, царила прозрачная тишина. В зеркальной воде отражались золотые кроны деревьев и плывущие по небу облака.

Пока гдето в вышине над башнями пролетали черные вороны с донесениями для лордов, юный принц и его сестра беззаботно крошили коржики старым, ленивым карпам. Из глубины к поверхности плавно поднимались огромные рыбины, жадно подбирая губами крохи.

— Смотри, этот толстый, с черным пятнышком на спинке — ну вылитый наш повар! — хохотнула Мирцелла.

— Повар куда упитаннее, — с иронией возразил Томмен. — Но у карпа манеры получше — он, по крайней мере, не швыряет черпаки в поварят за разбитые плошки.

Девочка снова весело рассмеялась, уткнувшись носом в плечо брата.

Солнце медленно клонилось к западу, окрашивая небо над заливом Черноводной в пышные багрово-золотые тона.

Из Твердыни Мейгора доносился глухой гул зажигаемых факелов. На кухнях гремели котлы в преддверии вечернего пира, а в Малом Совете лорды судорожно перешептывались, пока их король осушал очередной кубок.

Томмен аккуратно уложил пустую посуду в корзинку, укутал сестренку в теплый плащ и довел её до дверей королевских покоев.

У порога Мирцелла остановилась, крепко обняла брата за шею и тихо шепнула:

— Спасибо тебе, Томмен... Это был лучший день за всю осень. Обещаешь, что мы снова поучимся рисовать темперой?

— Обещаю, — искренне ответил мальчик, гладя её по золотистым волосам. — Мы нарисуем самые яркие картины во всем Вестеросе. Ступай к себе, отдыхай.

Проводив сестру и обменявшись коротким кивком с сиром Джейме, вставшим в караул, принц направился в свою башню.

Его обитель встретила хозяина привычным, обжитым покоем.

Водогрейная печь ровно гудела, отдавая жар трубам. Каменные плиты пола ласкали ноги сухим теплом, а на верстаке мягко горела масляная лампа, освещая ровные стопки чертежей и плошки со свежими отварами.

Напарник встретил хозяина у порога, потерся мордой о сапог и с гордым видом прошествовал обратно к своему излюбленному месту у камина.

Томмен запер дубовую дверь на тяжелый засов, сбросил плащ и налил себе кружку горячего настоя.

Он опустился в кресло на гнутых ясеневых полозьях. Кот мгновенно запрыгнул ему на колени, свернувшись горячим мурчащим клубком.

За окнами шумел осенний ветер. День в садах подарил Мирцелле несколько спокойных часов, но не остановил ни Аррена, ни Станниса, ни страх Серсеи. Томмен разложил на столе список работ по архиву, однако буквы расплывались перед глазами. Впервые башня казалась ему не убежищем, а маленькой теплой комнатой внутри огромной осадной машины.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Ночные покои королевы тонули в багровых тенях. Настенные канделябры чадили увядающим воском, а из-за тяжелых бархатных штор тянуло сквозняком, несшим с залива запах сырой соли и нечистот.

Серсея металась по шелковому ковру, точно запертая в клетке львица.

На столе стынул нетронутый кубок с арборским золотым. Раньше королева заглушила бы нарастающий ужас дюжиной глотков крепкого вина, но теперь, вняв тихим уговорам младшего сына, старалась держать разум чистым. Впрочем, трезвость лишь заостряла страх, превращая каждую минуту в изощренную пытку.

— Он знает, Джейме, — выдохнула дочь Тайвина Ланнистера, останавливаясь у резного изголовья ложа и до хруста сжимая в пальцах кружевной платок. — Старый сокол из Долины знает всё до последней капли.

Сир Джейме стоял у узкого стрельчатого окна, уперев плечо в холодный камень.

На нем не было белого плаща и кирасы. Гвардеец остался в простом колете, время от времени касаясь жесткого кожаного наруча. Повязка, сшитая Томменом, удерживала правое запястье и облегчала старую боль, но сейчас пальцы так крепко сжимали яблоко меча, что костяшки побелели.

— Подозревать и иметь верные доказательства — вещи разные, Серсея, — ровно ответил он, не поворачивая головы. — Джон Аррен — старик дотошный, но осторожный. Будь у него неоспоримые улики, Золотые Плащи уже ломали бы эти двери.

— Улики?! — выплеснула яд королева, и в ее зеленых глазах вспыхнул панический огонь. — Он третий день не вылезает из кузниц на Стальном холме! Мне донесли, что Десница вместе со Станнисом лично осматривали мальчишку-подмастерье у Тобхо Мотта! У ублюдка черные волосы, квадратная челюсть и лицо — вылитый наш венценосный супруг в юности! А потом старый дурак заперся у Пицеля с древней книгой о родословных великих домов! Семя, Джейме... Семя крепко!

Королева порывисто подошла к брату, вцепившись в его рукав. Пальцы женщины заметно дрожали.

— Ты понимаешь, к чему он ведёт?! У всех Баратеонов волосы черны как смоль! У каждого бастарда в столице — смоль! А у моих детей... у наших с тобой детей — золото Ланнистеров! Если Аррен откроет рот перед Робертом, наш муж не станет разбираться. Он убьёт нас прямо на этом ковре. А детей... О Семеро, он растопчет их точно так же, как Гора растоптал младенцев Рейгара!

Джейме резко обернулся.

— Не произноси этого вслух даже здесь.

— Почему? Потому что камни донесут Роберту, кто растил его рога?

— Потому что рядом с дверью стоят твои служанки, за стеной ходит стража, а Варис умеет слышать то, чего не слышали Семеро. — Джейме подошел к столу и убрал нетронутое вино подальше от сестры. — Если Роберт узнает, я встану между ним и детьми. Но один меч не выведет пятерых людей из замка, полного его гвардии.

— Значит, ты предлагаешь склонить голову и ждать топора?

— Предлагаю не размахивать им за короля.

Он взял чистый пергамент и прижал углы подсвечниками. Воина в нем всегда успокаивали ясные расстояния и названные пути. Джейме начертил Твердыню Мейгора, внутренний двор, речные ворота и причал, где стояла ланнистерская галера.

— Если начнется открытый разрыв, детей поведут не по Королевскому тракту. Из Твердыни есть крытый ход к нижней стене. Оттуда — к реке. Но галеру заметят, а у Станниса больше кораблей. Поэтому бегство — последний выход, не первый.

— Отец поднимет Запад.

— Поднимет. Через недели. Нам нужно прожить первые часы. — Джейме постучал пальцем по башне Десницы. — Аррен пока не предъявил обвинения. Он собирает свидетельства и, возможно, хочет сперва отослать детей из города. Если так, у нас ещё есть время добиться, чтобы хотя бы их не тронули.

Серсея смотрела на него так, будто он предложил поклониться палачу.

— Договориться? Со старым соколом и этим каменным братцем Роберта?

— С людьми договариваются не потому, что любят их. Аррен воспитал Роберта и знает его ярость. Он может потребовать твоего признания, моего ухода и отказа детей от престола, но не обязательно их смерти.

— Ты вправду надеешься на его милосердие?

— Сейчас я говорю как рыцарь Королевской Гвардии. Иначе мы оба услышим лишь собственный страх.

Королева отвернулась к окну. Море за стеклом было черно, а на стенах дрожали отсветы факелов.

— Томмен сегодня гулял с Мирцеллой в садах, — продолжил Джейме тише. — Учил ее смешивать краски с желтком. Она смеялась. Джоффри утром сдержал слово и явился на упражнение, хотя ненавидел каждую минуту. Все это не чудо и не новая жизнь. Лишь один спокойный день, купленный трудом. Если мы ударим вслепую, именно они заплатят первыми.

Серсея стиснула платок.

— Томмен просил меня спрашивать цену всякого решения, — сказала она. — Словно я его казначей, а не мать.

— И какова цена бегства?

— Корона Джоффри. Имя детей. Возможно, Утёс, если отец решит, что мы опозорили Дом.

— А цена убийства Десницы?

На этот вопрос Серсея не ответила сразу.

— Если бы Неведомый забрал старика во сне, — произнесла она наконец, — Станнис остался бы без главного свидетеля. Роберт погоревал бы и призвал нового Десницу. Пицель знает снадобья, от которых старые люди угасают без следа. Несколько капель «Слез Лиса» — и все примут смерть за болезнь нутра.

— Кроме Станниса, — сказал Джейме. — Кроме Вариса. Кроме всякого, кто видел книгу у Аррена. Его внезапная смерть спасет нас лишь в том случае, если никто не спросит, кому она выгодна. А спросят все.

— Пусть спрашивают без доказательств.

— Сама мысль уже опасна. Не ходи к Пицелю. Не посылай служанок. И не говори об этом Джоффри: он похвастается первым встречным оруженосцам, что скоро скормит Десницу червям.

— Ты все еще не сказал, что намерен делать.

— Узнаю, когда Аррен собирается говорить с Робертом. Пошлю надежного человека проверить галеру, но не поднимать парус. Велишь приготовить детям по дорожному плащу и одной перемене одежды — без сундуков и драгоценностей. Еще сегодня отправим ворона отцу: «Десница враждебен, пришлите совет и людей». Никакого признания на пергаменте.

— А если Аррен пойдет к королю прежде ответа?

Джейме долго смотрел на схему.

— Тогда я постараюсь задержать его разговором и выведу детей к реке. Запереть Десницу можно на час, но после этого нас объявят мятежниками. Обнажить меч против Роберта можно один раз, и исправить такой выбор уже нельзя. Поэтому я не стану обещать тебе красивого убийства.

Серсея опустилась в кресло. Страх никуда не ушел, но теперь у него появились названия: час, ворота, галера, три детских плаща. Это было мало, однако лучше бесформенного ужаса.

— Я боюсь за них, — призналась она. — Больше, чем за себя.

— Тогда не делай из страха советника.

Джейме сложил пергамент и бросил его в огонь. Они смотрели, как пламя съедает угольные линии тайного хода, пока от плана не остался черный ломкий край.

За дверью сменилась стража. Где-то в нижнем дворе ударил колокол первой ночной смены. Брат и сестра разошлись, так и не заметив, что их младший сын уже собирал собственные ответы — и что его ответы могли оказаться страшнее их страха.

Глава 14

Утреннее солнце скупо пробивалось сквозь серую дымку над южным двором Твердыни Мейгора. Прохладный осенний ветер гнал по гравию дубовую листву, но у каменной стены, под защитой замковых зубцов, держалось сухое тепло.

Семилетний принц сидел на массивном чурбаке, упираясь сапогами в низкую перекладину. Память взрослого мужчины подсказывала форму детали, но детским рукам все еще недоставало силы и точности. Дважды нож уходил в сторону, и на третьем проходе Томмен предпочел закрепить брусок струбциной, а не надеяться на ловкость.

Во дворике стоял отрадный для любого мастерового дух: пахло свежей древесиной, подогретым льняным маслом да осенней прелью.

У ног Томмена развалился огромный полосатый кот, ветеран замковых подвалов по кличке Напарник. Он подставлял брюхо под редкие лучи и сонно мурлыкал, лишь изредка подергивая ухом.

Принц вытачивал обойму для малого поворотного узла. Буковые шарики должны были катиться в смазанном желобе и позволять вращать тяжелую подставку под книгой. До тележных ступиц замыслу было далеко: первые деревянные обоймы раскололись под грузом, а стальные шарики кузнец оценил дороже хорошего пони. Томмен учился начинать с малого веса и не обещать мастеровой победы прежде испытания.

Хруст гравия под тяжелой стопой заставил кота приоткрыть один глаз. В теневой пролет дворика неторопливо вошел лорд Джон Аррен.

Десница Короля был облачен в темно-синий плащ из плотного сукна, подбитый серым беличьим мехом и скрепленный на груди серебряным соколом. Старый правитель Долины выглядел осунувшимся: под выцветшими глазами залегли свинцовые тени, а высокое чело изрезали глубокие морщины. И все же в осанке старика угадывалась несокрушимая решимость человека, принявшего самое тяжкое в своей жизни решение.

Лорд Аррен остановился у чурбака, опираясь сухой ладонью на набалдашник трости. Десница молча наблюдал за работой юного принца.

— Мастерский срез, мой принц, — глухо, но веско произнес старый лорд. — Рука держит сталь твердо, без дрожи.

— Доброе дерево не прощает спешки, лорд Аррен, — ответил Томмен, откладывая нож. — Нажмешь сверх меры — ясень задерет волокно. А если рука мала, лучше взять струбцину, чем делать вид, будто она уже окрепла.

Десница тихо фыркнул, качнув седой головой, и присел на соседнюю скамью, расправив полы тяжелого плаща.

— Если бы все лорды в Королевской Гавани умели признать слабость руки, государство стояло бы крепче, — со вздохом заметил старый сокол Долины. — Здесь любят винить клинок, дерево и чужую измену.

Мальчик едва заметно улыбнулся, продолжая шлифовать промасленный желоб.

Десница попросил показать механизм. Томмен вложил в желоб шесть буковых шариков, накрыл второй обоймой и поставил сверху круглую дощечку. Та повернулась легко, но на половине оборота заскрежетала.

— Один шар больше прочих, — сказал Джон Аррен.

— На толщину ногтя. Этого довольно, чтобы испортить весь ход.

— Знакомая беда, — отозвался старик. — В родословной одна неверная строка способна испортить права целого Дома.

Он произнес это без нажима, но взгляд его снова задержался на волосах Томмена.

— Ваша матушка в последние дни не жалует двор своим присутствием, — продолжил Джон Аррен. — Великий мейстер сказывает, ее донимает осенняя хворь.

Семилетний принц даже позы не сменил. Смахнув стружку с коленей, он отозвался с безупречной детской беспечностью в голосе:

— От сырого ветра у нее тяжелеет голова, милорд. Настой иногда облегчает боль, но нынче матушку тревожат не только туманы.

Аррен внимательно выслушал ответ, не спуская выцветших глаз с лица ребенка.

— А сир Джейме? Он ходит по галереям, словно ждет удара из-за каждого гобелена.

— Он тревожится за нас. И служба не дает ему покоя. Я сделал ему жесткую повязку на запястье; она помогает при упражнениях, но от тревоги ремень не лечит.

Томмен не лгал, но и не дал старику ничего, чего тот не знал. Джон Аррен, похоже, это понял.

Джон Аррен медленно поднялся со скамьи, упершись тростью в гравий. Старик сделал шаг к чурбаку и навис над принцем. Осенний ветер растрепал седые волосы Десницы, а в глазах застыла искренняя, ледяная печаль.

— Вы не по годам рассудительны, Томмен, — тихо произнес лорд Аррен. — Потому я скажу больше, чем следовало бы говорить ребенку. Завтра до полудня я намерен просить у короля частной беседы. После нее в замке может подняться шум.

Томмен не шелохнулся.

— Какого рода шум, милорд?

— Тот, при котором люди хватаются за меч прежде, чем расслышат обвинение. Если зазвонит колокол Твердыни Мейгора, оставайтесь с сестрой в ее покоях. Не следуйте за королевой и не садитесь на корабль без моего слова либо слова короля.

— Вы просите меня ослушаться матери?

— Я прошу не позволить взрослым сделать детей заложниками своих решений.

— А что будет с нами после вашей беседы?

На лице Джона Аррена отразилась боль. Он отвел взгляд к недоделанной обойме.

— Я буду просить милости для невиновных. Возможно, вам придется покинуть столицу и отказаться от того, что вы считали своим по рождению. Но вы сохраните жизнь, образование и возможность служить королевству ремеслом. Это больше, чем получают многие дети после измены родителей.

Слово «измена» прозвучало негромко. Оттого оно стало страшнее.

— Я не понимаю, в чем вы нас обвиняете, — сказал Томмен.

— И молитесь, чтобы вам не пришлось понять сегодня. — Десница поднялся. — Я не желаю вам зла, дитя. Запомните хотя бы это.

Он ушел, тяжело опираясь на трость. У арки его ждали два рыцаря Долины; один сразу занял место за плечом лорда, второй оглядел двор и последовал следом.

Томмен замер. Нож остановился на середине среза. Золотистая стружка застыла на бруске. Кот Напарник тревожно поднял голову, повел ушами вослед ушедшему старику и тихо мяукнул.

Томмену не понадобилось угадывать скрытый смысл. Книга Маллеона, кузницы, бастарды Роберта, слова об измене родителей и завтрашняя беседа складывались в один вывод.

Аррен знал правду об их рождении и собирался открыть ее королю.

Старик хотел спасти детей, но его милость зависела от Роберта. Король мог согласиться на изгнание. Мог в ярости забыть, что перед ним дети. Мог велеть схватить Серсею и Джейме прежде, чем Десница договорит. Джон Аррен предлагал надежду, а не защиту.

Спокойная жизнь в Твердыне, согретые печью полы, резные птички для Мирцеллы и попытки обуздать Джоффри повисли над пропастью. На плаху наверняка пойдут Серсея и Джейме. Судьбу детей решит человек, который однажды одобрил смерть детей Рейгара молчанием и до сих пор ненавидел Таргариенов за чужое рождение.

Томмен велел Мику убрать ножи, запереть двор и не выпускать Напарника к псарне. Сам быстрым шагом направился к покоям королевы.

За тяжелой дубовой дверью он застал Серсею в состоянии, близком к панике.

На резном столе валялись раскрытые ларцы, дорожные кошели и перевернутые баночки с притирками. Служанки, видимо, по приказу госпожи начали собирать вещи, а после были выгнаны. Королева ходила от ложа к окну. Золотые волосы растрепались, пальцы до хруста стискивали кружевной платок.

Заслышав шаги у порога, Серсея дико обернулась и едва не выронила хрустальный кубок.

— Матушка, — ровно произнес мальчик, задвигая тяжелый засов и опуская кота на пол. — Нам нужно поговорить. Без лишних свидетелей.

— Томмен? — Королева шагнула к сыну и схватила его за плечи. — Зачем ты пришел один? Возвращайся в Твердыню. Аррен и Станнис затеяли измену.

— Я знаю, матушка, — спокойно ответил Томмен, не отводя взгляда. — Десница только что был у меня во дворе.

Серсея ахнула, всплеснув руками. Лицо гордой дочери Утёса Кастерли сделалось бледным, точно мел.

— Он приходил к тебе?! Что этот старый стервятник сказал?!

— Он сказал, что завтра до полудня пойдет к королю. Велел мне остаться с Мирцеллой, если в Твердыне зазвонит колокол, и говорил об измене родителей. Он знает о нашем рождении.

Королева отпустила его и отступила, словно получила удар.

— Значит, завтра, — прошептала Серсея. — Джейме надеялся, что у нас есть несколько дней. Роберт не пощадит меня. Его ярость не различает виновного и того, кто стоит рядом. Джейме он убьет собственными руками, если сумеет. Вас назовут бастардами и заложниками Запада.

Томмен вспомнил предостережение Аррена: старик действительно намеревался просить милости для детей. Но Серсея знала Роберта лучше. Между ее ужасом и милосердием Десницы лежал всего один человек — пьяный король, привыкший решать боль ударом молота.

— Сядьте, матушка. И говорите тише. Страх не запирает дверей.

Он усадил ее у стола и налил воды из кувшина. Серсея сделала два глотка, пролив половину на платье.

— Джейме хочет вывести вас к галере и отправить в Утёс, если Аррен заговорит, — сказала она. — Но Станнис перекроет залив, а отец не успеет созвать знамена.

— Бегство сочтут признанием, — сказал Томмен. — Но остаться — не значит спастись. Кто еще знает?

— Станнис. Аррен. Возможно, Пицель. Варис знает все, что выгодно ему знать. Мизинец подсовывал Аррену городских людей, но я не понимаю, чего он добивается.

— Книга не доказательство. У Баратеонов бывали светловолосые родичи.

— Не в прямой линии. И не трое подряд. У Роберта по городу разбросаны черноволосые ублюдки. Станнис покажет их одного за другим.

— Можно просить Аррена дать вам уехать прежде разговора.

— И оставить Джоффри корону? Отдать тебя и Мирцеллу на милость человека, который всю жизнь любил Роберта больше родного сына? Нет.

— Можно признаться прежде него и требовать суда.

Серсея рассмеялась коротко и зло.

— Суда? Роберт будет судьей, а его молот — законом. Ты все еще думаешь, будто короли обязаны слушать до конца.

Она закрыла лицо ладонями. Когда заговорила снова, голос стал тише.

— Если бы Неведомый забрал Аррена до рассвета, Станнис лишился бы его власти и отступил на Драконий Камень. Роберт погрузился бы в горе, а после позвал нового Десницу. Мы выиграли бы время.

— Время, — повторил Томмен. — Не спасение.

— Время — единственное, чего у нас нет.

Томмен молчал.

В памяти всплыла железная клетка в тайной комнате Пицеля и значок черного лиса. Мысль пришла сама, но Томмен не назвал ее решением.

— Не посылайте никого к Пицелю и не приказывайте Джейме хватать Десницу, — сказал он. — Пока мы не знаем, что делаем, всякий лишний человек — новый свидетель.

— А ты что намерен делать?

— Сначала думать.

Он вышел из королевских покоев в вечерние сумерки. У двери ждали две служанки с дорожными сундуками. Томмен велел им оставить вещи в коридоре и никому не говорить, что королева собиралась в путь.

Прежде чем решать, он проверил единственное, что еще можно было проверить без заговора. У приемной Малого Совета дежурил младший писец с восковой таблицей завтрашних прошений. Томмен сказал, что желает принести отцу новую походную кружку и не хочет помешать государственным делам.

Писец охотно показал порядок приема. После утренней трапезы король должен был выслушать мастера над монетой, затем — капитана Речных ворот. Между ними стояла свежая запись, втиснутая другой рукой: «Лорд Джон Аррен. Наедине. Книга и свидетели ожидают в передней».

— Кто внес это? — спросил Томмен.

— Старший писец Десницы, ваше высочество. Велел никого не впускать, даже членов совета. Только короля и милорда Аррена.

— А лорд Станнис?

— Его светлость отбыл к кораблям до рассвета. Сказал, что вернется по зову Десницы.

Значит, Аррен не блефовал и не испытывал ребенка. Свидетели уже были собраны, беседа назначена, а Станнис держал путь к флоту — то ли ради обычной службы, то ли готовясь переждать первый взрыв Робертова гнева. У Томмена оставалась ночь.

Он поблагодарил писца и подарил ему медный грош за потраченное время. Тот сперва отказался брать деньги у принца, но Томмен настоял: сведения о распорядке не были тайной, а труд не должен превращаться в милость.

Выйдя в галерею, мальчик заметил двух рыцарей Долины у лестницы. Один нес дорожный мешок, другой проверял ремни ножен. Они не знали Томмена в лицо и продолжили разговор, пока алый гвардеец не окликнул принца по титулу. Тогда оба замолчали и поклонились.

Даже милосердный замысел Аррена имел сталь, свидетелей и готовый путь отступления. Против него у Серсеи были страх, три неготовых плаща и надежда на отцовское войско за сотни лиг.

Солнце окончательно село за горизонт. Небо над Черноводной окрасилось в темно-фиолетовые тона. Завернув в затененный угол Верхних садов, Томмен опустился на сухую каменную скамью у заросшего плющом грота.

Вокруг царила предвечерняя тишина. Осенний ветер шевелил сухие листья; из нижнего двора доносился стук молота.

Он перебрал возможные ходы так же, как перебирал причины поломки.

Уговорить Аррена молчать? Старик служил Роберту всю жизнь и уже назначил час беседы. Предложить изгнание Серсеи и Джейме в обмен на безопасность детей? Возможно, это был самый честный путь, но Томмен не мог заключить такую сделку без их согласия, а Серсея скорее подняла бы мятеж. Бежать морем? Флот Станниса стоял в заливе. Уничтожить книгу? Останутся бастарды, память Десницы и записи его людей. Убить Аррена? Останутся Станнис, подозрения и новая кровь — зато не будет голоса, которому Роберт доверял как отцу.

Ни один путь не обещал спасения. Тирион был прав: угроза уже выбирала за Томмена все ходы.

Он вспоминал лицо старика, когда тот говорил о милости. Джон Аррен не желал смерти детям. Он поступал честно и по закону. Убить его означало не убрать бездушную деталь из механизма, а заставить замолчать человека именно за то, что тот исполнял долг.

Томмен мог выбрать изгнание и надежду на милость. Мог рискнуть жизнями матери, Мирцеллы, Джоффри и Джейме ради того, чтобы сохранить собственные руки чистыми. А мог сам решить, что их жизни стоят дороже жизни Аррена.

В этом выборе не было ни неизбежности, ни правоты. Только страх, любовь и власть распорядиться чужой смертью.

Когда над садом ударил колокол вечерней молитвы, Томмен поднялся. Он выбрал семью — и сразу понял, что этой фразой будет оправдывать себя еще много лет.

Он направился к башне Великого мейстера Пицеля.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Ночную тишину мейстерских покоев нарушали треск свечи и шорох пергамента.

Пицель отпустил последнего послушника, снял тяжелую цепь и налил себе полкубка арборского. Только тогда вспомнил, что в приемной ждет младший принц. Томмен явился открыто, с алым гвардейцем, и попросил совета о матушкином недуге. Отказать сыну королевы было нельзя.

Старик снова надел цепь, ссутулился и велел впустить посетителя.

— Простите дряхлого слугу, мой принц, — начал он, когда дверь закрылась. — К вечеру глаза слабеют, а разум уже не столь быстр, как во дни моей учебы…

— Вчера ночью вы читали мелкую запись без второй свечи, — сказал Томмен. — В комнате за третьим камнем от западной отдушины.

Пицель не вздрогнул. Он прожил при дворе трех королей и давно научился оставлять испуг внутри.

— Старые башни полны кладовых. Великий мейстер обязан хранить лекарства там, где до них не доберутся дети и воры.

— И вести две книги счетов?

Тишина между ними стала иной.

Томмен положил на стол лист. На нем не было имен — лишь увиденные суммы, даты и расположение полок. Отдельной строкой значилось письмо к лорду Тайвину о поисках Джона Аррена.

— Если завтра на рассвете сир Джейме откроет тайную дверь при двух гвардейцах, он найдет королевскую книгу, вашу частную книгу и черновик донесения в Утёс. Возможно, вы объясните все королю. Возможно, король сначала ударит, а после станет слушать.

— А возможно, — мягко возразил Пицель, — он спросит, отчего семилетний сын бродил ночью по служебным ходам и шпионил за Великим мейстером. Лорд Тайвин — дед вашего высочества и один из великих лордов королевства. Переписка с ним не есть измена. Что до счетов, всякий лекарь ведет записи о расходах.

Старик говорил спокойно. Угроза была серьезной, но еще не удавкой. Томмен это понимал.

— Поэтому я пришел не с обвинением, а с предложением. Джон Аррен завтра откроет королю тайну моего рождения. Если Дом Ланнистеров падет, вы лишитесь покровителя. А Станнис, ставший ближайшим наследником, наверняка велит пересчитать каждую склянку.

Пицель медленно опустился в кресло.

— Дети не отвечают за грехи родителей, мой принц.

— Скажите это Роберту, когда он возьмется за молот.

Старик провел пальцами по звеньям цепи. Он давно догадывался о королевских детях, но умел не превращать догадку в знание. Теперь принц произнес правду сам, и забыть ее уже было невозможно.

— Чего вы хотите?

— На верхней полке за железной решеткой стоит склянка с черным лисом. В вашей книге она названа «Слезами Лиса».

Пицель закрыл глаза.

— Нет.

Ответ прозвучал твердо, без старческого шамканья.

— Вы служите Ланнистерам.

— Я служу королю и королевству.

— Тогда отчего письмо о Деснице летит не королю, а моему деду?

— Потому что короли меняются, а великие Дома переживают их. Но одно дело — предупредить лорда Тайвина. Другое — дать ребенку яд для Десницы короля.

— Я не прошу вас подмешивать его.

— Вы просите оставить кровь на моих руках и склянку в своих.

Пицель поднялся и прошел к окну. Во дворе мерцали факелы; под аркой терпеливо ждал алый гвардеец. Позови старик стражу — принца уведут, а утром Джон Аррен заговорит с Робертом. Отдай яд — и смерть Десницы приведет к мейстерской башне. Не сделать ничего тоже было выбором.

— Смерть Аррена не уничтожит его открытие, — сказал он, не оборачиваясь. — Лорд Станнис знает. Варис, вероятно, знает. Внезапная хворь вызовет подозрения.

— Но Роберт не услышит обвинение из уст человека, которого зовет отцом. Станнис уедет, если решит, что в замке убили союзника. Мы получим время.

— Время для чего?

Томмен не нашел честного ответа. Для бегства. Для подготовки. Для сохранения короны Джоффри. Для еще одного изобретения и еще одного утра с Мирцеллой. Все это звучало меньше человеческой жизни и одновременно дороже всего мира.

— Чтобы не умереть завтра.

Пицель посмотрел на мальчика. Перед ним не стоял маленький Тайвин. Руки принца были сжаты так крепко, что ногти впились в ладони; на виске блестел пот. Он боялся и все же пришел. Это делало его не менее опасным, а более понятным.

— Если я откажу, вы приведете сира Джейме?

— Приведу. Он найдет книги. Матушка узнает, что вы могли помочь и не помогли. Дед получит копию вашего письма вместе с моим рассказом. Не знаю, погубит ли это вас. Но спокойной старости уже не будет.

— А если соглашусь?

— Тайная комната останется тайной. Счета — вашими. Я никогда не назову вас источником.

— Обещание семилетнего ребенка.

— Обещание принца, которому вы помогли сохранить жизнь. Другого залога у меня нет.

Пицель долго стоял неподвижно. Потом взял лампу и нажал скрытый камень. За стеной открылся узкий проход.

— Ваш гвардеец заметит отсутствие.

— Он думает, что вы осматриваете меня без свидетелей. У нас есть несколько минут.

Они спустились в зелейную. Пицель сам отпер железную решетку. За нею стояли семь склянок, каждая в отдельном гнезде. Старик вынул самую малую, проверил целость воска и поставил на стол, не выпуская из пальцев.

— Эта отрава пришла из Лиса через мирийского посредника. Она прозрачна и почти не меняет вкус питья. Действие похоже на тяжелую болезнь нутра, но срок и сила непредсказуемы. Я не стану учить вас пользоваться ею.

— Мне и не нужны уроки.

— Нужны. Именно потому я их не дам. Неверная мера может выдать яд сразу, малая — не сделать ничего. Человек может выпить не один. Кувшин может достаться слуге, ребенку или леди Аррен. С этого мгновения вы не управляете замыслом так, как управляете рубанком.

Каждое слово било точнее угрозы. Томмен протянул руку.

— Отдайте.

Пицель не разжал пальцев.

— Последний раз: есть иной путь. Просите Десницу о защите. Откажитесь от имени. Лорд Тайвин, быть может, примет вас в Утёсе как родича, если не как принца.

— А Серсею и Джейме?

Старик промолчал.

Томмен понял ответ и снова протянул руку.

Пицель отдал склянку.

Она весила меньше серебряного оленя. Томмен завернул ее в два слоя шерсти и спрятал во внутренний карман, где заранее пришил тесемку. Никаких тиглей, редких составов и тайной мудрости не потребовалось. Только чужой яд, чужой страх и решение, которое он принял сам.

— Завтра вы ничего не видели, — сказал принц.

— Завтра я буду лечить того, кого мне принесут, — ответил Пицель. — И запомню, кто заставил меня отпереть решетку.

Они вернулись в приемную. Перед выходом Томмен попросил у послушника обычный пакет сушеной лаванды для королевы. Плата была внесена в дневную книгу, а алый гвардеец видел лишь врача, исполнившего просьбу принца.

Когда дверь закрылась, Пицель снял цепь и сел у стола. Два раза он начинал письмо Тайвину и два раза подносил пергамент к свече. Предупредить Утёс значило признать собственное участие. Молчать — оставить мальчика без узды.

В конце концов старик сжег оба черновика и пошел в тайную комнату. В частной книге напротив черного лиса он поставил одну короткую черту, но дату не написал.

Если Джон Аррен умрет, Пицель будет знать причину. Если выживет — знать намерение. При дворе знание ценилось дороже золота и чаще приводило на плаху.

Глава 15

Раннее утро в полубашне пахло остывающей золой, сухой сосновой щепой и лавандой, которую Томмен принес от Пицеля для отвода глаз.

На тяжелом верстаке из серого песчаника, отдельно от чертежей и инструментов, стоял обернутый шерстью флакон с притертой пробкой. На воске темнел знак лиса. Жидкость внутри казалась обычной водой.

Семилетний принц сидел на низкой скамье, подтянув колени к груди, и медленно крутил в пальцах злосчастный флакон.

Он почти не спал. Взрослая память предлагала десятки слов — необходимость, самозащита, меньшая жертва, — но ни одно не меняло сути. Он собирался тайно отравить старика, который пытался исполнить долг и даже обещал просить милости для детей.

Стоило закрыть глаза, возникали лицо Мирцеллы, матушкин страх и карта бегства, которую Джейме сжег в камине. Эти образы не оправдывали убийство. Они лишь объясняли, почему Томмен не ставил флакон обратно на полку Пицеля.

— Простите, лорд Аррен, — сказал Томмен в пустоту. Слова прозвучали жалко.

Он проверил шерстяную обертку и привязал флакон тесемкой во внутреннем кармане. Если стекло разобьется при падении или попадет в руки слуги, погибнуть мог совсем не тот человек. Пицель был прав: с этой вещью нельзя обращаться как с деталью, которой он полностью управляет.

Чтобы вытравить из головы липкий морок тяжелых мыслей, он поднялся со скамьи и покинул полубашню.

В Верхних садах под кронами старых тисовых деревьев царил нетронутый дворцовыми бурями покой. Воздух пах хвоей, влажной землей и медовыми пряниками.

На деревянном табурете сидела Мирцелла. Девочка увлеченно водила кистью по пергаменту, выводя узоры яичной темперой, а рядом на скамье стояла заведенная палисандровая птичка, мерно пощелкивая скрытыми внутри деревянными шестернями.

Заслышав шаги брата, принцесса подняла голову и просияла светлой, беззаботной улыбкой.

— Томмен! А я как раз дорисовываю тот куст алых роз, что мы видели вчера! Смотри, с яичным желтком краски ложатся совсем как живые!

Томмен присел рядом на гравий, всматриваясь в детский рисунок. На душе немного отлегло, но грудь тотчас сдавило щемящей тревогой.

— Прекрасная работа, милая, — мягко произнес принц, осторожно касаясь края пергамента. — Твои цветы куда красивее настоящих. Живые лепестки осыплются к концу седмицы, а эти не увянут и через сотню лет.

Принцесса засмеялась и прижалась плечом к брату. Она рассказывала про замковых кошек и новые шелковые ленты, но вскоре призналась, что утром слышала ссору двух фрейлин. Одна уверяла, будто Десница собирается отослать детей королевы из столицы; другая называла это злой выдумкой.

Лицо сестренки разом переменилось. Зеленые глаза испуганно расширились, в них заблестели крупные слезы. Принцесса судорожно ухватила брата за рукав.

— Томмен... нас ведь не отошлют? — всхлипнула девочка, дрожа всем телом. — Фрейлины шепчут недоброе... Я не хочу уезжать из твоей башни! Не хочу расставаться с тобой и матушкой!

Он замер. Горячие слезы промочили сукно его рукава. Убийство Аррена не могло обещать Мирцелле вечного счастья, а ее страх не превращал старика во врага. Но если Томмен бездействует, решение примут Роберт, Серсея и вооруженные люди — каждый в ярости. Тогда плакать ей придется не из-за слухов.

— Тише, сестренка, — произнес он, поглаживая золотистые кудри. — Сегодня ты останешься с септой и дядей Джейме. Если в Твердыне зазвонит колокол, не уходи ни с кем, кого не знаешь. Я постараюсь, чтобы нас не разлучили.

— Постараешься? Ты не можешь обещать?

Томмен едва не солгал. Мирцелла ждала именно обещания.

— Не могу обещать за короля и лорда Аррена. Но могу обещать, что не брошу тебя одну.

Она кивнула, хотя такой ответ утешал хуже красивой лжи.

Подошедшему Джейме Томмен тихо передал предупреждение Десницы и попросил не оставлять Мирцеллу без знакомой стражи. Рыцарь хотел расспросить подробнее, но принц сослался на утренний урок Джоффри и ушел к оружейному двору.

У каменных стен арсенала стоял Джоффри. Наследник трона, облаченный в бархатный дублет с вышитым золотым оленем, аккуратно натирал пчелиным воском тугую тетиву нового мирийского арбалета. Завидев младшего брата, старший приосанился, но, подметив мрачную тучу на его лице, тут же опустил оружие.

— Кто испортил тебе настроение? — с привычным вызовом спросил наследник, коснувшись кинжала на поясе. — Назови имя. Если какой-нибудь лорд Долины тебя оскорбил, я заставлю его просить прощения на коленях.

Джоффри по-прежнему первым делом думал о наказании. Однако теперь хотя бы спрашивал о проступке, прежде чем назначить кару.

— Меня не оскорбляли. Скажи лучше: если могущественный лорд обвинит нашу семью перед королем, что ты сделаешь?

Джоффри ответил без раздумий:

— Прикажу сиру Илину отсечь ему голову за измену. А его замок отдам верному человеку. Пусть все видят, чем платят за угрозы дому Баратеонов.

— А если обвинение правдиво? — спросил Томмен.

Старший брат нахмурился.

— Король решит, что правда.

— Отец — да. Не ты. Наследник, который казнит обвинителя прежде суда, показывает всем, что боится его слов.

— Значит, надо заставить его молчать до суда.

— Кто будет держать его? Кто услышит приказ? Кто потом поклянется, что ты не пытался скрыть правду? Даже тайная кара оставляет людей, которые ее исполняли. Король не может править одним страхом перед палачом.

Джоффри недовольно насупился и снова взялся за промасленную тряпицу.

— Тогда что бы сделал ты?

Томмен почувствовал тяжесть флакона у груди.

— Сначала проверил бы обвинение. Потом счел людей, готовых в него поверить. И не хвастался бы замыслом на оружейном дворе.

— Это не ответ.

— Верно. Потому что хорошего ответа у меня нет.

Джоффри посмотрел на него с непривычным вниманием. Возможно, впервые младший брат не казался ему человеком, у которого на всякую беду заранее припасен хитрый чертеж.

Оставив наследника у арсенала, Томмен зашагал по внутренним галереям Красного Замка. В арочном переходе неподалеку от палат Малого Совета он столкнулся с Тирионом Ланнистером.

Карлик нес под мышкой книгу, а серебряный кубок оставил при себе даже в галерее. Разномастные глаза сразу заметили напряжение на лице племянника.

— Доброго дня, мой юный зодчий, — произнес Тирион, приподнимая кубок. — У тебя вид человека, который всю ночь играл в кайвассу против самого себя и проиграл обеими сторонами.

— Иногда на доске не остается хода без потерь, — ответил Томмен.

Тирион прищурился и сделал малый глоток.

— Вчера я говорил тебе считать свидетелей, — напомнил карлик. — Сегодня добавлю: считай и последствия, которых хочешь не замечать. Отрубленная голова не отвечает на вопросы, зато заставляет задавать новые.

— А если живой человек завтра погубит твоих родных?

— Тогда ты выберешь, кого предать: его, родных или себя. Я не стану притворяться, будто знаю за тебя. Но если решишься на темное дело, не называй его благородным только потому, что любишь тех, ради кого его совершаешь.

Томмен посмотрел на дядю. Тирион не знал о флаконе — или достаточно мудро делал вид, что не знает.

— Благодарю, — сказал принц.

— Не благодари. Лучше докажи, что я тревожусь напрасно.

Томмен не смог.

Разминувшись с Тирионом, он без остановок вернулся в свою полубашню.

За тяжелой дубовой дверью царил привычный покой. В подполе ровно гудела спроектированная им система отопления, отдавая мягкое тепло каменным плитам пола. Кот Напарник встретил хозяина у порога, потерся рыжим боком о сапожок и вальяжно устроился у очага.

Принц задвинул тяжелый засов. Сбросив суконный плащ, он подошел к топке и подбросил в огонь пару сухих поленьев. Языки пламени жадно обняли древесину, взметнувшись золотисто-багровыми отсветами.

Томмен достал из кармана тот самый фаянсовый флакон.

Огонь отражался в стекле. Колебания никуда не исчезли, но время для них истекало. После утренней трапезы Аррен войдет к королю; до того Томмену предстояло найти путь к кувшину в Башне Десницы и не подвергнуть опасности никого другого.

Он не открывал пробку. Вместо этого спрятал флакон в запираемый ящик, а ключ повесил на шею. До рассвета оставалось несколько часов. Томмен сел за пустой лист и начал записывать порядок завтрашнего дня — имена слуг, часы смены стражи и помещения, куда имел право войти принц. Если хотя бы одно звено потребует угрозы или чужой крови, план следовало бросить.

Так он написал в первой строке. Сам еще не знал, сумеет ли исполнить собственное правило.

Ни общая кухня, ни винный погреб не годились. Еда из больших котлов расходилась по десяткам столов; отравить один котел значило бросить кости за жизнь поварят, слуг и гостей. Кубки в чертогах меняли местами, кувшины доливали, остатки отдавали челяди. Даже личный поднос Аррена сперва проходил через руки дегустатора.

Томмен записал второе правило: только личный сосуд Десницы, только после того, как никто другой уже не сможет из него выпить. Если такой возможности не будет, он отступит.

Третьей строкой стало: никого не приказывать бить, запирать или удерживать. Принцев приказ мог заставить слугу повиноваться, но не делал его соучастие добровольным. Джоффри он использовать не станет. Старший брат уже понял, что происходит нечто опасное, однако пока не знал ничего, что могло привести к яду.

Томмен задумался над четвертым правилом и написал: не брать второй жизни ради сокрытия первой.

Эта строка оказалась самой трудной. Если его увидит писец? Если Мик войдет в неподходящий миг? Если Пицель потребует молчания иной ценой? Легко было обещать себе остановиться сейчас, пока в башне тихо. Гораздо труднее — когда одно чужое слово отделит тебя от плахи.

Он сложил лист вчетверо, затем развернул и поднес к огню. Правила следовало помнить, а не оставлять Варису. Пламя сперва лизнуло край, потом побежало по строчкам. Томмен держал пергамент щипцами, пока последний обугленный клочок не упал в топку.

В ящике едва слышно звякнул флакон. За дверью алый гвардеец кашлянул и сменил ногу. Замок жил своей обычной ночью, не ведая, какие пределы назначил себе один из его детей и как скоро эти пределы будут испытаны.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Джон Аррен

Башня Десницы полнилась холодным ночным сквозняком.

На массивном дубовом столе, между чадящими бронзовыми светильниками, лежал тяжелый, обтянутый потертой телячьей кожей фолиант. «Происхождение и история Великих Домов Семи Королевств» кисти Великого мейстера Маллеона — книга весила не меньше рыцарского щита, а её страницы пахли древней пергаментной пылью и увядшими веками.

Старый лорд протер глаза выцветшими, сухими пальцами. От мелкого шрифта и долгого чтения при свечах немилосердно ломило виски. Старик перевернул хрупкую страницу, в сотый раз вглядываясь в выцветшие чернила:

«Лорд Лионель Баратеон — волос черен, как уголь... Сир Гоуэн Баратеон — волос черен, как смоль... Лорд Орис Баратеон — волос черен, как вороново крыло...»

Джон Аррен откинулся на резную спинку кресла и тяжело, сокрушенно вздохнул.

В груди правителя Долины гнездилась свинцовая тоска. Всякий раз, когда Десница вспоминал подмастерье из кузницы Тобхо Мотта — черные волосы, квадратный подбородок, движения молодого Роберта, — вывод становился все тяжелее. Одной родословной было мало, но сходство повторялось у каждого известного бастарда короля. Трое законных детей не унаследовали от него ничего.

А золотоголовые принцы...

В памяти старика всплыло недавнее утро у южной полубашни. Семилетний Томмен выстругивал из ясеня обойму и без хвастовства признал слабость собственной руки. Мальчик заботился о сестре, пытался сдерживать брата и знал цену труду мастеровых. Ни одно из этих достоинств не делало его сыном Роберта. Ни один грех родителей не делал его виновным.

Аррен уже составил отдельное прошение. Он потребует, чтобы детей поместили под защиту Долины до суда и не позволяли ни Роберту, ни Ланнистерам увезти их силой. Джоффри лишится наследства, все трое — имени Баратеонов, но жизнь и воспитание можно было сохранить. Томмен, быть может, однажды получил бы небольшой замок или место при дворе как мастер. Мирцеллу следовало отдать под опеку почтенной леди, подальше от мести и брачных торгов.

Роберт мог отвергнуть все. Потому старик и предупредил мальчика. Это было нарушением осторожности, почти слабостью, но Джон Аррен не желал, чтобы семилетнего ребенка вытащили из постели вооруженные люди и заставили выбирать между матерью и королем.

Долг перед государством и сюзереном не оставлял ему права молчать о престолонаследии. Но способ сказать правду все еще оставался его выбором. Завтра рядом с фолиантом лягут показания кузнецов, список королевских бастардов и прошение о защите детей. Аррен велел двум рыцарям ждать в передней и не обнажать мечей без прямого приказа.

Он закрыл книгу. До разговора оставалась ночь, и впервые за многие годы Десница помолился не о победе правды, а о том, чтобы король сумел выслушать ее без крови.

Варис

Тайный лаз за гобеленом у мейстерской башни пах плесенью и мышиным пометом.

Варис стоял в темноте у наблюдательной щели. Отсюда он видел лишь часть приемной Пицеля: край стола, свечу и дверь в коридор. Этого оказалось достаточно.

Накануне после вечернего колокола младший принц явился к Великому мейстеру под охраной алого плаща. Вышел он с пакетом лаванды. Ничего необычного — если не считать того, что после его ухода Пицель сжег два письма, отослал послушников и дважды спускался в скрытую кладовую.

Одна из маленьких пташек видела, как старик вернулся со счетной книгой. Другая слышала спор сквозь дверь, но разобрала лишь отдельные слова: «Десница», «лорд Тайвин» и «черный лис». Дети часто слышали больше взрослых, зато понимали меньше. Варис не спешил складывать из трех осколков удобную картину.

Сегодня утром Пицель сидел за столом и выводил перечень лекарств. Рука его дрожала сильнее обычного — возможно, от возраста, возможно, от страха. На строке с вчерашней датой оставалось пустое место.

Варис знал, что Джон Аррен назначил беседу с королем. Знал и то, что Серсея готовила дорожные сундуки, Джейме проверял галеру, а Станнис отбыл к флоту. Все очевидные игроки сделали очевидные ходы. Лишь семилетний мальчик сперва изучил распорядок совета, потом навестил мейстера и вернулся в башню с лавандой.

Это могло означать невинную заботу о матери. Могло — попытку выведать намерения Пицеля. Могло — нечто худшее.

Мастер над шептунами не улыбался. Опаснее всего при дворе были не чудовища, а люди, которые убеждали себя, будто совершают зло ради добра. Они редко останавливались после первого раза.

Он решил не вмешиваться до рассвета. Если Аррен войдет к Роберту здоровым, подозрение рассеется. Если заболеет, пустая строка в книге Пицеля и ночной визит принца приобретут иную цену.

Варис скользнул обратно в темный ход, оставив старика наедине со счетами.

Станнис Баратеон

В суровых покоях Мастера над кораблями тускло чадила единственная масляная лампа.

Лорд Станнис Баратеон стоял у карты Черноводного залива. На ней были отмечены королевские корабли, речные ворота и причалы великих Домов. Челюсть его время от времени сводил привычный скрежет.

— Праздность, слепота и блуд, — процедил военачальник, глядя в темноту за окном. — Двор прогнил до самого основания.

Он помнил их выезды с Десницей на Улицу Стали и черноволосого подмастерья у Тобхо Мотта. Закон был ясен: дети, рожденные не от короля, не имели права на Железный Трон. Серсея и Джейме ответят за измену. Детей следовало лишить имени Баратеонов и удалить от наследования. Казнить их лишь за рождение было бы не правосудием, а местью.

При мысли о младшем королевиче челюсти Станниса сжимались сильнее. Он презирал спесь Серсеи, бесчестие Цареубийцы и распущенность Тириона. Томмен, однако, не отвечал ни за мать, ни за дядьев.

На прошлой седмице Станнис наблюдал, как юный принц принимал у плотников ясеневые бруски. Мальчик не кричал на челядь и не требовал невозможного: спрашивал, сколько дерево сушили, отмечал трещины и платил только за годные заготовки. Когда старший мастер доказал, что один брус испорчен по вине сырой кладовой, Томмен не стал взыскивать с него цену.

Из мальчика мог выйти толковый кастелян или мастер. Это не делало его королем. Способность править не создавала права на трон, иначе любой удачливый полководец мог объявить себя законным государем.

Станнис поставил подпись под прошением Аррена о защите детей. Не из любви и не из слабости — потому что вина должна быть доказана каждому отдельно. Затем приказал держать корабли готовыми, но не выводить их из гавани без его печати. Если Серсея попытается бежать, флот остановит ее. Если Роберт в ярости пошлет людей убивать детей, те же корабли помогут Аррену вывезти их в Долину.

Долг редко предлагал чистый путь. Он лишь требовал не называть пристрастие законом.

Петир Бейлиш

В небольшом, но роскошном кабинете Мастера над монетой пахло мирийскими благовониями, корицей и жженым сургучом.

Лорд Петир Бейлиш сидел в высоком резном кресле, задумчиво перекатывая в ловких пальцах золотого дракона. На губах Мизинца играла привычная, тонкая полуулыбка, но в серо-зеленых глазах мерцало редкое, глубоко запрятанное раздражение.

Петир любил трещины в чужих стенах. Через них можно было увидеть спрятанное золото, подслушать семейную ссору или вставить тонкий клин. Годами он давал Джону Аррену ровно столько сведений, чтобы тот продолжал поиски королевских бастардов, но не видел руки, направлявшей его. Серсея должна была испугаться, Джейме — потянуться к мечу, Роберт — ответить яростью. Кто именно прольет первую кровь, для счета не имело значения.

Теперь привычный расчет осложнился. Королева не напилась и не приказала схватить Десницу. Цареубийца проверял пути к реке, но пока не собрал людей. Между их страхом и первым необратимым поступком стоял младший принц.

— Наш маленький принц... — тихо протянул Бейлиш, притрагиваясь пальцем к аккуратной эспаньолке. — Дитя с хваткой старого лорда Тайвина.

Петир видел перемены, но не преувеличивал их. Серсея все еще подозревала половину двора, просто стала осторожнее с вином. Джоффри все еще был жесток, однако учился направлять злость в соломенный круг. Джейме по-прежнему любил сестру больше чести, зато начал думать на один ход дальше обнаженного меча.

Они не стали единым Домом. Они лишь начали разговаривать друг с другом, а это уже мешало людям, наживавшимся на их разладе.

Ночной визит Томмена к Пицелю уже дошел до Мизинца через одного из мейстерских посыльных. Петир не знал, о чем они говорили, и не собирался покупать догадку по цене факта. Но велел своему человеку следить, кто утром понесет питье в Башню Десницы.

Если Аррен заговорит с Робертом, двор расколется. Если внезапно занедужит, раскол лишь отложится и обрастет подозрениями. В обоих случаях долги, корабли и верность капитанов станут дороже золота.

Петир положил монету на стол и открыл книгу королевских займов. Пока прочие спорили о правде и крови, он предпочитал заранее знать, кому придется занимать на войну.

Роберт Баратеон

Из королевских покоев доносился оглушительный, раскатистый хохот, перекрывающий звон кубков.

Король Роберт Баратеон восседал во главе тяжелого дубового стола, развалившись в кресле и бесцеремонно закинув сапоги прямо на опустевшее блюдо. На венценосном гиганте был распахнут расшитый колет, а огромный шипящий кубок с элем не пустовал ни минуты.

— Налей еще! — гремел олений король, добродушно похлопывая себя по внушительному животу. — Слышишь, Лансель, наливай до краев!

Король пребывал в хорошем расположении духа. Утром соленый взвар облегчил похмелье, а новые охотничьи сапоги с войлочной стелькой меньше натирали пятки. К вечеру тяжесть в боку вернулась, но Роберт старательно заливал ее элем и называл это выздоровлением.

— Видел сегодня Томмена? — выкрикнул Роберт, обращаясь к сиру Джейме у дверей. — Мальчишка выточил походную кружку с двойной стенкой. Похлебка дольше теплая, а пальцы не обжигает. Вот это полезное ремесло! Не то что ваши книжные черви из Цитадели.

Джейме едва заметно дрогнул уголками губ, почтительно склонив голову:

— Ваш младший сын поистине искусен в ремесле, Ваше Величество.

— Искусен? Да у него золотые руки! — Роберт грохнул кулаком по столу. — Подрастет — найду ему добрую невесту, отдам крепкий замок, и пусть строит там на здоровье. Может, одну из девчонок Неда, если Старк не станет рычать на всякого южного жениха. А Джон всё шуршит книгами и просит беседы без свидетелей. Будто нельзя сказать за ужином! Семеро, как же мне надоели лорды с тайнами. Пей со мной, Цареубийца!

— Я на службе, ваше величество.

— Все вы на службе, когда вино хорошее.

Король сделал глубокий, жадный глоток холодного эля из деревянной кружки и задорно утер усы рукавом.

Джейме смотрел, как король осушает кружку, и думал о карте пути к реке. Роберт думал о будущей охоте. Джон Аррен готовил книгу и свидетелей. В южной полубашне семилетний мальчик запирал ядовитую склянку в ящик и записывал имена слуг.

Каждый из них считал, что до утра еще ничего не решено. Каждый по-своему ошибался.

Глава 16

Резной пюпитр для чтения, выточенный из промасленной липы и скрепленный буковыми шипами, вышел на славу. Мальчик слегка отполировал гладкую древесину суконным лоскутом, смахнул стружку с колета и придирчиво оглядел свою работу. Вещь получилась устойчивой, ладной и способной удержать под правильным углом даже самый увесистый мейстерский фолиант.

Под предлогом заботы об усердном Деснице юный принц направился в его башню. Пюпитр был настоящим подарком, сделанным без тайного отделения или иной хитрости. Ложь и без того уже теснила Томмена со всех сторон; превращать каждую вещь в орудие заговора он не хотел.

Замковые галереи встречали осенней свежестью, но в покоях лорда Аррена стоял тяжелый дух миндального масла, валерианы, сушеных трав и прокисшего козьего молока.

Окна были наглухо затворены тяжелыми ставнями, а в камине, несмотря на погожий день, жарко трещали поленья.

У очага в глубоком кресле сидела леди Лиза Аррен.

Дочь лорда Талли выглядела болезненно-одутловатой, с бледным, рыхлым лицом и водянисто-голубыми, вечно тревожными глазами. Женщина нервно комкала в пальцах кружевной платок, то и дело бросая мнительные, дикие взгляды на дверной проем.

Рядом с матерью на овечьей шкуре ютился маленький лорд Роберт — шестилетний Зяблик. Мальчик напоминал побитого заморозком птенца: тонкие, точно сухие веточки, ручонки, бледные губы и постоянный подрагивающий тик на левом веке. В ладошках наследник Долины судорожно сжимал облупленного деревянного рыцаря.

— Ваше высочество?.. — нервно вздрогнула леди Лиза, заметив на пороге золотоволосого принца. Она порывисто заслонила собой сына, точно наседка, почуявшая тень ястреба. — Что вам угодно в покоях Десницы? Мой супруг занят! Он на заседании Малого Совета!

— Я принес подставку под старинные книги, леди Аррен, — ровным, мягким голосом ответил Томмен, отвешивая безупречный дворцовый поклон. — Вчера я заметил, как тяжело лорду Джону держать фолианты на весу. Годы берут свое, спина сутулится, а на этом пюпитре страницы лягут под верным углом к глазу.

Принц неспешно шагнул в комнату, ставя липовую подставку на край резного стола. Его взрослый, прагматичный разум мгновенно оценил расстановку сил в покоях.

Леди Лиза не сводила глаз с сына и всякий раз напрягалась, когда Томмен подходил ближе. Ее забота давно стала тесной клеткой: окна закрывали даже в погожий день, у ребенка отнимали всякую возможность упасть, простыть или сделать что-либо самому. Томмен не мог знать, отчего у Роберта случаются припадки и дрожит веко. Но духота, постоянный страх матери и крепкие сонные отвары едва ли помогали мальчику.

— Какая... искусная работа, — заторможенно проговорила дочь Талли, слегка расслабляя напряженные плечи. — Но у нас в покоях сквозняк, мой принц! Двери открывать нельзя! Роберту гибелен холодный воздух с залива! От ветра у детей случается падучая!

— Холодный ветер и вправду неприятен, леди Лиза, — ответил Томмен. — Но в комнате чадит камин. Быть может, открыть верхнюю створку на два пальца, пока Роберт укрыт? Свежий воздух не коснется его у пола.

— Нет! Мейстер Колемон велел беречь его от холода.

— Тогда не стану спорить с его лекарем. А для деревянного рыцаря я выточил щит.

Он достал из кармана крошечный, гладко отшлифованный щиток из бука, расписанный соколом и луной, и аккуратно приладил его к игрушке Зяблика.

Маленький лорд Долины вытаращил глаза. Тик на его веке на мгновение замер. Мальчик провел пальчиком по буковой поверхности и впервые за весь день робко улыбнулся.

— Смотри, матушка... — пискнул Роберт. — Щит! Совсем как у рыцарей Долины!

Леди Лиза немного расслабила плечи, хотя подозрительность не исчезла.

— Поблагодари принца, мой сладкий Робин, — велела она, поправляя шаль на плечах сына. — И не снимай ее. Здесь все же сквозит.

В этот момент тяжелая дубовая дверь отворилась, и в покои вошел Джон Аррен.

Десница выглядел еще более изможденным, чем утренней порой. На бледном, изрезанном морщинами лице застыла глубокая печаль, но при виде принца, мирно сидящего на ковре у ног его сына, старик на мгновение замер.

— Лорд Десница, — поднялся Томмен, почтительно склонив голову.

— Принц Томмен... — глуховато отозвался Джон Аррен, утомленно поглаживая седую бороду. — Чем обязан?

— Принес подспорье для ваших тяжелых книг, милорд, — ровно ответил мальчик, указывая на стол.

Джон Аррен поставил на пюпитр книгу Маллеона. Липовая рама выдержала вес, но при первом повороте один из буковых шариков в нижней обойме заскрежетал. Томмен снял книгу, ослабил деревянный клин и попробовал снова. Теперь подставка повернулась плавно.

— Не без изъяна, — сказал принц. — Если дерево разбухнет от сырости, обойму заклинит. Я оставлю запасной плоский круг без шариков. Он тяжелее идет, зато не подведет.

— Большинство дарителей предпочло бы умолчать об изъяне, — заметил Десница.

— Тогда вы узнали бы о нем, когда книга упала бы вам на ноги.

Маленький Роберт подполз ближе и попросил позволить ему повернуть подставку. Лиза сперва запретила, опасаясь, что сын прищемит палец, но Джон посадил мальчика к себе на колено и накрыл его ладонь своей. Вместе они медленно развернули тяжелый том.

— Видишь? — сказал старик сыну. — Не всякая тяжесть требует силы. Иногда достаточно верно поставить опору.

Томмен едва выдержал эти слова. За ночь он столько раз называл Аррена опорой, которую следует убрать, что обычное наставление прозвучало обвинением.

На столе рядом лежали испорченное чернилами прошение, связка показаний и лист с печатями двух рыцарей. Десница уже подготовил завтрашнюю беседу. Уничтожить одну книгу ничего бы не изменило.

В покои вошла служанка и сообщила, что полуденный настой от мейстера Колемона ожидает в алькове. Она не внесла его внутрь: леди Лиза сама проверяла дощечку на каждом лечебном кувшине после того, как месяц назад перепутали сонный отвар мужа с питьем для сына.

Томмен понял, отчего на подносе стоял только один кубок и почему кувшин держали за дверью. Обычай защищал Роберта Аррена от ошибки, но оставлял сосуд вне покоев на несколько минут.

Не успел Десница поблагодарить, как леди Лиза встрепенулась.

— Вы совсем истощили себя заботами, Джон! — запричитала она, подходя к мужу. — Время близится к полудню. Великий мейстер велел вам пить травяной настой каждый день для укрепления желчи. Служанка только что принесла свежий кувшин, он стынет в алькове. Я сейчас же налью вам кубок!

Томмен запомнил синюю глазурь и слова Лизы. Личный настой, приготовленный по указанию мейстера Колемона, подавали каждый день. Им не угощали гостей и детей. Но пока было неизвестно, где кувшин держали до полудня и оставался ли он хоть на миг без присмотра.

— Оставлю вас отдыхать, милорд, — сказал Томмен. — Пусть боги хранят ваше здоровье. Мне пора на стрельбище.

Джон Аррен провел ладонью по гладкому краю пюпитра.

— Благодарю. Что бы ни случилось завтра, не думайте, будто добрый дар стал напрасным.

Томмен поклонился, не доверяя голосу.

Покинув покои, принц направился вдоль галереи. У лестницы его уже поджидал Джоффри: по уговору братья должны были вместе идти на стрельбище. Наследник скучал и ковырял носком сапога известку между плитами.

— Ну что там? — спросил старший брат. — Зачем ты понес подарок этому старому хрычу?

— Он много читает. Пюпитр пригодится.

— Завтра он собирается жаловаться отцу, а ты даришь ему мебель.

Томмен резко взглянул на брата.

— Откуда знаешь?

— Мой оруженосец слышал от писца. В замке все знают, кроме отца. — Джоффри понизил голос. — Он вправду хочет отнять у меня корону?

— На стрельбище поговорим. Здесь стены слишком близко.

Они уже спускались, когда навстречу показались два писаря с охапкой свитков. Один не успел отступить и задел плечом Джоффри. Верхний рулон упал в грязную воду под окном.

— Слепой осел! — вскричал наследник. — Ты испортил бумаги Десницы и толкаешь будущего короля!

Писец рухнул на колени, собирая свитки. Второй бросился помогать. Стражники у дверей повернулись на шум, а Джоффри, забыв недавние уроки, потребовал назвать имя виновного и позвать старшего писца.

Томмен остановился. В боковом алькове, в трех шагах от него, на серебряном подносе стоял знакомый синий кувшин и единственный накрытый кубок. Служанка, принесшая питье, помогала поднять свитки; через открытую дверь Лиза спорила с мейстером Колемоном.

Это была возможность, которой он не создавал. И потому она оказалась еще опаснее: времени проверить все звенья не было.

Он увидел привязанную к ручке дощечку: «Лорду Деснице. Полуденная мера». На подносе не было второго кубка. Значит, первое правило соблюдалось — насколько он мог судить за несколько ударов сердца.

Томмен шагнул к алькову, будто желая поставить корзину из-под пюпитра на свободную полку. Его собственный алый гвардеец смотрел на Джоффри; люди Аррена — тоже.

Детские пальцы извлекли из внутреннего кармана обернутый шерстью флакон. Пробка подалась не сразу. Томмен едва не отказался, когда она тихо скрипнула о горлышко.

Несколько прозрачных капель упали в настой. Выверенной меры не существовало: Пицель отказался ее назвать, а книги другого мира не могли подсказать силу конкретной склянки. Томмен остановился раньше, чем рука успела опустошить флакон. Он выбирал между возможной неудачей и слишком быстрой смертью, которая выдаст яд. В обоих случаях расчет был догадкой.

Жидкость исчезла в темном настое, не изменив видимого цвета. Томмен закупорил флакон, снова обернул шерстью и привязал в кармане. Руки не дрожали, но это не делало их чистыми.

Он вернулся к Джоффри, который как раз требовал высечь писца за испорченный свиток.

— Довольно, — сказал Томмен. — Он задел тебя случайно, а свиток еще можно просушить. Накажешь человека за всякую оплошность — скоро тебе начнут лгать о каждой.

— Он толкнул наследника.

— И уже просит прощения. Мы опоздаем к Джейме.

Джоффри хотел спорить, но заметил взгляд алого гвардейца и отпустил писца резким движением руки.

У поворота Томмен оглянулся. Служанка уже несла поднос в покои. Лиза встретила ее у двери, сверила дощечку и взяла кувшин сама. Ни ребенку, ни слуге пить из него не дадут.

Второе правило было исполнено. О четвертом Томмен старался не думать.

Оружейный двор встретил братьев стуком учебных мечей и запахом промасленной кожи. У стрельбища их ждал Джейме с тем же алым гвардейцем, который сопровождал Томмена.

На настиле стоял дубовый верстак с арбалетами, коробами болтов и баночками жира для смазки. Джоффри подскочил к нему и показал новый стальной самострел дорнийской работы.

— Смотри! Тобхо Мотт сделал спуск мягким, точно шелк. На полсотни шагов пробьет рыцарский щит вместе с рукой.

— Мастер сказал это или оруженосец? — спросил Джейме.

— Оруженосец.

— Тогда сперва стреляй в доску, а не в рыцаря. Щиты бывают разными, как и лжецы.

Томмен присел на край ящика и достал из кожаного тубуса пергамент. Он не считал местных оружейников невеждами: люди, которые веками делали смертельное оружие, знали о нем больше семилетнего мальчика. Но простой прицел на большинстве охотничьих самострелов и вправду сводился к желобу да привычке стрелка.

— Спуск хорош, — сказал Томмен. — Но всякий раз ты прикладываешь щеку немного иначе и смотришь вдоль ложа под новым углом. Я хочу поставить две отметки: узкую прорезь ближе к глазу и малую бусину у конца желоба. Если совместить их с целью, положение станет повторяемым.

— Визир? — насупился Джоффри, склоняясь над пергаментом.

Он указал на вычерченную латунную пластинку с прорезью и на переднюю бусину.

— Заднюю пластинку можно двигать вверх для дальней меры и вбок при постоянном ветре. Но одна отметка не заставит болт лететь прямо. Придется пристреливать каждое оружие и пользоваться стрелами одной длины и веса.

Джейме взял чертеж, прищурился и приложил его к ложу.

— Пластинка зацепится за ремень.

— Если сделать высокой — да. Потому сперва поставим низкую на съемной скобе.

— А когда Джоффри уронит самострел, она погнется.

— Тогда узнаем, какой толщины мало.

Джоффри затаил дыхание, всматриваясь в хитроумные детали.

— А стрелы? — жадно спросил он. — Ты нарисовал трехгранный наконечник?

— Трехгранное жало из закаленной стали, — кивнул Томмен. — Для испытания против кольчуги. А перья посажены с малым скосом, чтобы болт ровнее держался в полете. Слишком сильный скос съест дальность. И никакое оперение не обещает пробить добрую лату: это зависит от дуги, расстояния, наконечника и угла удара.

— Мы сделаем такой? — спросил Джоффри.

— Сначала скобу. Потом двадцать выстрелов с упора и двадцать без нее. Если кучность не улучшится, снимем.

— Ты превращаешь всякую радость в счетоводство.

— Поэтому мои игрушки не стреляют хозяину в лицо, — заметил Томмен.

Джейме велел поставить мишень в тридцати шагах и убрать с нее яблоко, которое принес Джоффри.

— Яблоко не покажет, куда ушли промахи, — сказал рыцарь. — Сперва круг. И никто не идет за болтами, пока я не опущу руку.

Алый гвардеец взвел тугую стальную тетиву воротом. Для детского плеча самострел был слишком тяжел, поэтому Томмен положил ложе на мешок с песком и лишь навел его. Ветер шевелил шерстяную ленту на шесте; точной поправки мальчик не знал.

Сухой, звонкий щелчок тетивы ударил по ушам.

Болт ушел правее середины и вонзился в наружный круг.

— Правее, — сказал Джоффри. — Ты не взял ветер.

— Или дернул спуск. Для одного выстрела причин слишком много.

Солнце стояло над Башней Десницы. Томмен не знал, налила ли Лиза настой, сделал ли Аррен глоток и хватило ли яда. Не знал даже, не заметил ли кто-нибудь его руку у кувшина. Вместо безупречного плана у него были несколько мгновений в алькове и надежда, что никто невиновный не выпьет следом.

Джон Аррен мог сейчас устанавливать подарок на стол. Мог перечитывать прошение о защите детей. Томмен прицелился в черный круг и увидел перед собой не мишень, а сухую ладонь старика на липовом пюпитре.

Он опустил самострел.

— Ты чего застыл? — спросил Джоффри, протягивая второй болт.

— Твоя очередь.

— Испугался промахнуться снова?

— Да, — ответил Томмен.

Правда лишила Джоффри готовой насмешки. Он молча принял оружие и положил на упор.

Второй болт лег ниже первого, но ближе к середине. Джоффри выругался, затем сам поправился:

— Я опустил нос перед спуском.

— Верно, — сказал Джейме. — Заряжай снова.

Урок продолжился. Ни колокол, ни крик не донеслись из Башни Десницы. Обычный двор жил обычным полуднем, а Томмен впервые понял, что после тайного удара самое тяжкое — не действие, а ожидание.

ИНТЕРЛЮДИЯ

В Башне Десницы третий день не утихала тревога.

По винтовым лестницам сновала челядь. В коридорах пахло кипяченой водой, уксусом, шалфеем и кислой рвотой. Стража не пропускала любопытных выше второго яруса, но слухи все равно просачивались во двор.

Старый дворецкий, тридцать лет служивший правителям Долины, сдерживал дрожь в руках, укладывая на поднос чистые полотенца. Еще накануне лорд Джон спорил о расходах на турнир; теперь не мог подняться с постели.

Недуг начался вскоре после полудня. Десницу скрутило судорогой за письменным столом. Перо выпало из руки, чернила залили прошение, которое он собирался нести королю.

Первым неладное заметил слуга со свежими свечами. Правитель Долины лежал грудью на раскрытом фолианте, хватая ртом воздух. Лицо посерело, на лбу выступил холодный пот.

Сперва грешили на несварение от жирной оленины. К ночи начались рвота, частый жидкий стул и жар. Воду он удерживал лишь по нескольку глотков, силы уходили быстро.

— Быстрее! — визжала в галерее леди Лиза, растрепанная, с вытаращенными от животного ужаса глазами. — Еще кипятка! Подайте маковое молоко! Мейстер, где эти проклятые пиявки?!

Мейстер Колемон велел давать больному понемногу кипяченую воду с медом и солью, прикладывал к животу теплое полотно и записывал каждый приступ. Он отказался от сильного слабительного: очищать пустое нутро означало лишь скорее лишить старика последних сил.

Лорд Аррен стонал сквозь зубы и всякий раз просил увести шестилетнего сына, чтобы тот не видел его беспомощным. Лиза отказывалась: ей казалось, что муж умрет, стоит ей выйти из комнаты.

К утру второго дня кожа Десницы горела, хотя самого его бил озноб. Колемон сменял влажные полотна и следил, чтобы слуги не укрывали больного всеми мехами сразу. В покоях открыли верхнюю створку окна — впервые вопреки крикам Лизы, потому что от дыма и духоты стало плохо даже сиделкам.

К полуночи в покои тяжело и размеренно вошел Великий мейстер Пицель.

Старец ступал медленно, опираясь на трость; цепь Цитадели позвякивала в такт шагам. У ложа он осмотрел язык и глаза больного, сосчитал пульс, расспросил Колемона о начале хвори и потребовал показать остатки пищи и питья.

Синий кувшин уже вымыли. Лиза сама велела служанке ополоснуть его, когда настой прокис на жаре. На подносе сохранилась только дощечка с именем Десницы.

Пицель знал симптомы «Слез Лиса» и помнил пустую строку в частной книге. Но сходную болезнь могли вызвать испорченное мясо, грязная вода и десяток иных ядов. Знание источника не давало ему простого лекарства.

Колемон уже провел простое дознание. Все, кто ел оленину с Десницей, оставались здоровы. Воду брали из общего кувшина, хлеб — с одного блюда. Только полуденный настой предназначался одному человеку.

— Я велел сохранить остаток, — сказал молодой мейстер, — но леди Аррен приказала вымыть посуду, когда питье скисло. Служанка вылила его в помойный желоб.

— Кто касался кувшина?

— Я приготовил смесь и запечатал крышку своим воском. Послушник отнес ее в башню. Служанка поставила в альков, а миледи внесла сама. Печать была цела, когда кувшин вышел из мейстерской.

Пицель попросил привести послушника и служанку по отдельности. Первый помнил только, что передал поднос у лестницы. Вторая рассказала о двух писарях, уронивших свитки, о гневе принца Джоффри и о младшем принце с корзиной. Она не видела, чтобы кто-нибудь приближался к подносу. Именно поэтому подробность казалась ей незначительной.

Колемон записал имена. Перо задержалось на Томмене.

— Ребенок принес подарок и ушел на стрельбище, — произнес Пицель. — Не превращай всякого посетителя в отравителя. Проверь сначала мед, травы и воду.

Он защищал принца, а вместе с ним — себя. Но имя уже легло на пергамент, и стереть его без следа было нельзя.

— Никаких пиявок, — сказал Великий мейстер, когда один из слуг принес банку. — Он и без того теряет воду и силы. Продолжай давать питье малыми глотками. Маковое молоко — лишь на ночь и не больше меры, иначе мы не услышим, когда разум прояснится.

— Это тяжкая болезнь нутра, миледи, — ответил Пицель на вопросы Лизы. — Причины я пока не назову. Его возраст делает недуг опаснее, но мы не прекратим лечение.

— Лжешь! — завизжала дочь Талли, вцепляясь обеими руками в рукава Великого мейстера. — Дай ему макового молока! Спаси моего мужа!

— Дай ему больше макового молока! Он кричит!

— Тройная мера может остановить дыхание. Я дам столько, чтобы облегчить боль и не лишить его возможности говорить.

Слуги шептались о дурном глазе, проклятии и испорченной оленине. Лишь Пицель думал о нескольких прозрачных каплях и о ребенке, которому отдал флакон.

Ближе к рассвету Джон Аррен пришел в себя. Он позвал Роберта. Лиза поднесла к нему сына, но старик слабо покачал головой.

— Короля, — выговорил он. — Книгу… семя крепко…

Дворецкий услышал слова и бросился к двери. Один из рыцарей Долины послал гонца в королевские покои.

Колемон поднёс больному воду. Тот сделал глоток, попытался договорить и снова провалился в горячечный сон.

— Гонец уже ушел, — тихо сказал Пицель. — Теперь береги силы больного. Если король придет, ему понадобится ясный миг.

В его словах не было ни милосердия, ни злого умысла — только попытка оставить себе путь к любому исходу.

За окнами занимался ветреный осенний рассвет. Слуги вынесли грязные полотна, принесли чистую воду и дрова. В передней на липовом пюпитре лежала раскрытая книга Маллеона; рядом сохло залитое чернилами прошение о защите детей.

Первый гонец вернулся один. Король после ночной попойки еще спал, а камергер пытался отослать посыльного до часа пробуждения. Тогда один из рыцарей Долины отправился сам.

У королевских дверей его встретил Джейме. Услышав, что Десница пришел в сознание и зовет Роберта, гвардеец на миг замер. Если бы он задержал рыцаря, то исполнил бы тайное желание Серсеи — и навсегда сделался бы соучастником того, чего еще не понимал.

Джейме распахнул дверь и вошел вместе с посланцем.

Короля удалось разбудить не сразу. Роберт выругался, швырнул в камергера пустую кружку, но при имени Джона Аррена протрезвел быстрее, чем от холодной воды. Он надел рубаху наизнанку, набросил плащ и пошел через замок, не дожидаясь сапог с пряжками.

Когда Роберт добрался до ложа, ясный миг уже миновал. Джон Аррен не узнавал ни короля, ни жену. Он только повторял «Роберт», и каждый в комнате слышал в этом имени того, кого хотел: короля, сына или обоих.

Роберт сел у постели и взял старика за руку. Требовать книгу, свидетелей и признание в такой час он не мог. Пергаменты остались в передней, а король — рядом с человеком, которого любил как отца.

В Башне Десницы продолжали ждать врача или Неведомого, смотря кто окажется проворнее. Весть о болезни уже разошлась по замку, и вместе с нею — имена всех, кто проходил у синего кувшина.

Глава 17

Массивный верстак из серого песчаника был разделен деревянными рейками на три участка. Слева лежал разобранный замок самострела, в середине — латунные скобы и напильники, справа — лист с результатами вчерашней пристрелки. Томмен больше не позволял стружке и обрезкам скрывать мелкие детали: одна потерянная шайба уже стоила ему половины дня.

Принц Томмен в рабочем замшевом дублете осторожно подгонял напильником направляющие для съемного прицела. Ясеневое ложе получилось гладким, но не безупречным: передняя часть перевешивала из-за стальной дуги, а новое латунное крепление добавляло вес. Спусковое шептало надежно удерживало тетиву, хотя после тридцати выстрелов на его краю уже показалась светлая потертость.

Джейме велел оружейнику осматривать эту деталь после каждого упражнения. Если шептало сорвется при взведении, тетива раздробит пальцы раньше, чем принц успеет порадоваться точности.

Простая прорезь и передняя бусина из прошлой главы испытание выдержали. С упора Джоффри собрал стрелы теснее примерно на ладонь; без упора разница почти исчезла. Значит, прицел помогал повторять направление, но не заменял стойку, одинаковые болты и спокойный спуск.

Томмен хотел увидеть, можно ли различать небольшую цель дальше тридцати шагов. Здесь и начиналась настоящая преграда.

На столе рядом с тисками лежали три кругляша из отшлифованного кварца и мутного зеленоватого стекла — все, что удалось получить в кладовых Великого мейстера. Один служил лупой для чтения, второй прежде стоял в сигнальном фонаре, назначение третьего никто не помнил.

Томмен не стал сразу подносить стекло к глазу. Он поставил свечу у одного края стола, а за линзой двигал кусок белого пергамента. На определенном расстоянии пламя проявилось на листе перевернутым, но края расплывались, а вокруг светлого языка лежал зеленоватый ореол. Мальчик отметил расстояние углем.

Со второй линзой четкого изображения не получилось вовсе. Поверхность была выпуклой неравномерно, а внутри сидели два воздушных пузыря.

— Для фонаря сгодится. Для глаза — нет, — пробормотал он, откладывая мутное стекло на войлок. — С такой трубкой Джоффри скорее перестанет видеть мишень.

Кот Напарник попытался столкнуть лапой кварцевый кругляш. Томмен успел перехватить его и пересадил зверя на пол.

— Еще один мастер испытаний. Но это стекло стоит дороже всей твоей родни в подвалах.

В Вестеросе умели ковать хорошую сталь, лить колокола и выдувать бутыли для вина. Но прозрачное стекло без пузырей требовало чистого песка, верной смеси, равного жара и умения, которое мастерские хранили поколениями. Отшлифовать две поверхности с нужной кривизной было еще труднее. Знание общей формы не давало Томмену ни подходящей печи, ни стекольщика, ни точного мерила.

К тому же одна линза не делала зрительную трубу. Нужны были две с согласованными свойствами и верным расстоянием между ними. Неверная пара увеличивала муть, сужала поле зрения или переворачивала изображение. Для оружия, которое дергалось в момент выстрела, требовалось еще прочное крепление и защита стекла.

Разбирать дорогую капитанскую трубу ради красивого опыта было бы расточительством. Сперва следовало купить целый прибор, измерить расстояния между линзами, испытать его отдельно и лишь затем решить, возможно ли сделать съемную насадку. Томмен записал это внизу листа и дважды подчеркнул слово «съемную». Если стекло треснет после первого удара тетивы, обычный прицел должен остаться на месте.

Он завернул кругляши в войлок, убрал в запираемый ящик и только после этого свернул чертежи в кожаный тубус. Латунную заготовку взял с собой: объяснить нужную ширину оправы было проще на вещи, чем на словах.

Галереи Красного Замка гудели от тревожных новостей. Десница третий день лежал в горячке. Король почти не выходил из его башни, мейстер Колемон расспрашивал кухонных слуг, а рыцари Долины записывали имена всех, кто проходил у покоев в день начала хвори.

Томмен шел ровно, хотя рубаха липла к спине. Он уже знал, что служанка назвала его и Джоффри. В этом не было обвинения — лишь правдивый ответ на вопрос. Но любое дознание начиналось с таких простых строк.

У лестницы Башни Десницы молодой писец сушил над слабой жаровней свиток, упавший в воду. Завидев принца, он побледнел и низко поклонился. Томмен остановился.

— Вас наказали за тот свиток?

— Нет, ваше высочество. Лорд Десница заболел прежде, чем старший писец успел решить. Принц Джоффри отпустил меня.

— Я велел ему отпустить. Если спросят о том дне, говорите все как было.

Писец удивленно поднял глаза.

— Уже спрашивали, мой принц. Я сказал, что вы стояли у алькова, пока мы собирали бумаги.

Томмен кивнул и пошел дальше. Вот она, цена нескольких ударов сердца: не тайный ход и не безупречное алиби, а трое людей, каждый из которых видел часть правды.

У палат Малого Совета ему встретился Пицель. Великий мейстер выглядел старше обычного; на цепи висело несколько открытых баночек, рукава пахли уксусом.

— Его состояние? — спросил Томмен.

— Тяжелое. Иногда разум проясняется, но ненадолго. Он звал короля и говорил о книге. — Пицель понизил голос. — Остатки того, что вы взяли, все еще у вас?

— Да.

— Не носите их по замку. Не пытайтесь исправить сделанное второй мерой. И не приносите мне. За моей башней теперь наблюдают больше глаз, чем за тронным залом.

— Можно ли помочь Аррену?

Старик посмотрел на него без притворной дряхлости.

— Колемон делает то, что может. Иногда человек выживает. Иногда нет. Я предупреждал: рубанок здесь вам не повинуется.

Он поклонился и продолжил путь. Томмен остался среди проходящих слуг с бесполезной латунной оправой в руке.

На следующем повороте он едва не наткнулся на Тириона. Карлик сидел на широком подоконнике с закрытой книгой на коленях. Утреннее вино в кубке оставалось почти нетронутым. Разномастные глаза остановились сперва на лице племянника, потом на латунной оправе.

— Что за медная дудка? — спросил Тирион. — Приспособление, чтобы разглядеть беду прежде, чем она постучит в дверь?

— Возможное крепление для зрительной трубы. Вчерашняя прорезь помогает на близкой мере, но дальше цель расплывается. Замковое стекло мутное и кривое.

Тирион покрутил оправу в пальцах.

— Мейстеры шлифуют кварц песком и шерстью, но для зрительных труб годится лучшее мирийское стекло. Капитаны платят за него столько, будто сквозь трубку можно увидеть завтрашний день. В королевских кладовых целого прибора нет: Станнис забрал морские трубы на флот.

— Кто торгует ими в городе?

— Купцы из Мира, несколько аптекарей и контрабандисты, которые снимают пошлину в собственный карман. Варис знает, что нынче вошло в гавань. — Тирион вернул оправу. — Но прежде чем искать стекло, ответь: зачем ты работаешь над оружием, пока человек умирает?

— Потому что ожидание ничего не меняет.

— Меняет тебя. Ты не спал, вздрагиваешь при имени Аррена и только что разговаривал с Пицелем так, будто он держит твою шею в ладонях.

Томмен посмотрел на проходящих слуг.

— Не здесь, дядя.

— Именно здесь я и не прошу признания. — Тирион понизил голос. — Я не знаю, что ты сделал. Не хочу знать в коридоре, где у каждого гобелена есть уши. Но если ты бежишь к новой задаче, чтобы не видеть прежнюю, стекло не поможет.

— Что вы предлагаете? Сесть у постели Аррена и молиться?

— Хотя бы не убеждай себя, будто чертеж превращает прошедшие три дня в обычные. А о трубе спроси Вариса. Только помни: Паук берет плату сведениями, даже когда говорит, что дарит их.

Томмен поблагодарил дядю и направился дальше. Тирион не остановил его, но вино так и не допил.

Поблагодарив дядю, Томмен направился вглубь замковых переходов.

Томмен передал одному из пажей просьбу о беседе. Варис нашел его сам в колоннаде за садами Девичьей башни. Евнух был облачен в свободный балахон цвета перезрелой сливы; от рукавов пахло лавандовой пудрой.

— Мой принц, — произнес Варис, пряча ладони в рукавах. — Чем скромный слуга державы может быть полезен королевскому сыну?

— Мне нужна целая мирийская зрительная труба. Не краденая у королевского флота и не разбитая. Я заплачу по счету.

— Стекло позволяет видеть дальше, — сказал Варис. — Но редко показывает то, что находится сбоку. Например, служанку, оставившую лечебный кувшин в алькове, двух писарей на полу и двух принцев, стоявших рядом.

Томмен заставил себя не отводить взгляд.

— Я принес пюпитр и ушел на стрельбище. Это уже записано у мейстера Колемона. Если вы хотите обвинить меня, говорите прямо.

— Обвинение требует больше, чем возможность, — мягко ответил Варис. — У служанки была возможность. У писцов. У леди Аррен. У любого послушника, касавшегося трав. Даже у Великого мейстера, чьи личные счета нынче не сходятся на одну строку.

Значит, Варис знал и о пропавшем флаконе.

— Почему вы не идете к королю?

— С чем? С рассказом о пустой строке в книге, которой, по словам хранителя, вовсе нет? С догадкой, что семилетний мальчик отравил Десницу, потому что стоял в трёх шагах от кувшина? Если я ошибусь, погублю ребёнка и разожгу вражду между короной и Западом. Если прав — неосторожное обвинение заставит виновных бежать или ударить снова.

— Значит, будете ждать его смерти.

— Буду ждать правды, насколько она еще доступна. И советую вам не принимать мое молчание за неведение или согласие.

Томмен почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Можно было повторить оправдание о семье, гнилой опоре и неизбежности. После разговора с Тирионом эти слова казались особенно пустыми.

— Я спросил о стекле, лорд Варис.

— И получите ответ. Этим утром в залив вошла «Железная Победа» под командованием Виктариона Грейджоя, брата лорда Бейлона. Капитан объявил, что возвращается со Ступеней и желает пополнить воду по королевскому миру. Таможенники подозревают у него трофейный эссосский товар. Среди него — три зрительные трубы.

— Трофейный у кого?

— Железнорожденные называют добычей многое, что прежний владелец назвал бы своим. Если корабль взяли у пирата на Ступенях, право продажи можно доказать. Если у мирийского купца — возникнут неудобные вопросы. Ни вы, ни я пока не знаем истины.

— Где капитан?

— В «Рыбьем Крюке» у нижних причалов. Разумнее послать купца или вызвать его в замок. Виктарион — великий лорд по крови, но после мятежа Пайка его люди не любят алые плащи, а алые плащи не забыли сожженный флот Ланниспорта.

— Если я вызову его, товар успеют спрятать или цену поднимут втрое.

— Тогда возьмите разрешение королевы, городского таможенника и охрану, которая умеет держать меч в ножнах. Дюжина воинов в кабаке — не закон. Это лишь дюжина причин начать драку.

— Вы заботитесь обо мне?

— Я забочусь, чтобы сегодня в городе не началась новая война между кракеном и львом. Ваше здоровье входит в этот скромный замысел.

Варис поклонился и ушел между колоннами. Никакой платы он не потребовал. Томмен понимал: беседа сама стала платой. Паук увидел его страх, услышал отказ от объяснений и дал понять, что пустая строка Пицеля хранится уже не в одной памяти.

Прежде чем просить золото и охрану, Томмен спустился в кладовую корабельных снастей. Станнис вывез исправные зрительные трубы на флот, но кладовщик нашел одну старую, раздавленную падением с мачты. Ее латунный корпус был вмят, большая линза расколота, зато устройство можно было разобрать без ущерба.

Старший замковый стекольщик пришел с набором мягких щипцов и сразу предупредил:

— Если ваше высочество надеется вынуть два стекла, вставить в короткую дудку и увидеть чаек у Драконьего Камня, разочарование будет дорогим.

— Я уже понял, что расстояние между ними имеет значение.

— И сторона стекла, и его кривизна, и длина самой трубы. Мирийцы метят оправы рисками, чтобы подмастерье не перевернул линзу при чистке.

Они развернули корпус на войлоке. Большая передняя линза собирала свет; малая возле глаза изменяла ход лучей. Между ними стояли деревянные кольца, пропитанные воском, а две латунные части корпуса входили одна в другую для наведения резкости. Внутренняя поверхность была зачернена сажей и клеем, чтобы блики не слепили глаз.

Томмен зарисовал не размеры — у каждой пары они были свои, — а порядок деталей. Особенно его заинтересовали мягкие прокладки. Жесткий латунный зажим мог расколоть стекло при первом толчке; промасленный войлок удерживал, не давя на край.

— Как проверить трубу в кабаке? — спросил он.

— Наведите на оконную решетку или дальнюю кладку. Линии не должны ломаться при повороте корпуса. Поднесите к свету: ищите пузыри, трещины по краю и белую муть между стеклом и оправой. Покрутите выдвижную часть. Если заедает, внутри соль или вмятина. И не верьте моряку, который не позволяет вынести товар к дневному свету.

— Цена?

Кладовщик принес счет трехлетней давности. Королевский флот заплатил мирийскому посреднику тридцать восемь драконов за большую трубу и двадцать четыре за две меньшие. Доставка и пошлина шли отдельно. На нынешнем рынке цена могла быть выше, но сто драконов за три бывших в употреблении прибора оставались требованием для богатого глупца.

— Если все три целы, — рассудил стекольщик, — шестьдесят драконов не грабеж ни для одной стороны. Если одна разбита, считайте только оправу и целое стекло. А если товар краденый, истинная цена ему та, за которую капитан согласится уйти прежде, чем явится прежний хозяин.

— Я не стану покупать заведомо краденое.

— Тогда спросите, с какого судна взяли. Железнорожденный может назвать купца пиратом, а пират — себя купцом. Бумаги скажут не всю правду, но отсутствие бумаг скажет достаточно.

Томмен положил к чертежам кусок пергамента с прямой решеткой, небольшой черно-белый знак для проверки резкости и копию старого счета. Теперь он мог торговаться не потому, что был принцем с золотом, а потому, что знал, что именно покупает.

Стекольщик задержал его у двери.

— И еще, ваше высочество. Не ставьте целую морскую трубу на самострел. Она длинна, поле зрения узко, а глаз окажется слишком близко к металлу. Начните с неподвижного оружия или наблюдения. Если все же укоротите — сперва стреляйте веревкой со станка, стоя за стеной.

— Почему?

— Потому что мирийское стекло не различает принца и подмастерье, когда лопается у лица.

Томмен добавил предупреждение к списку. Вчера он хотел как можно скорее дать Джоффри дальний прицел. Сегодня эта спешка казалась еще одной попыткой доказать себе власть над вещами, пока яд показывал обратное.

Вернувшись во внутренний двор Твердыни Мейгора, мальчик направился к казармам Ланнистеров. Джейме оставался при короле в Башне Десницы, поэтому караулом командовал седой капитан с перебитым носом.

— Мне нужны десять мечников, двое слуг и сопровождение к Речным воротам, — сказал Томмен. — Я спускаюсь в порт для покупки мирийского стекла.

Капитан даже не позвал людей.

— Покажите приказ королевы или лорда-командующего.

— Я принц.

— Потому и прошу приказ. Если сын конюха уйдет в порт без спроса, выпорют его. Если уйдете вы, повесят меня.

Томмен почувствовал привычное раздражение человека, которому мешают исполнить ясный замысел. Однако ветеран был прав. Принцев титул давал власть над слугами, но не отменял цепь командования и ответственность караула.

— Подготовьте людей и ждите. Я принесу разрешение.

— С разрешением — хоть на край света, мой принц. До него — только до ворот.

В покоях Серсеи Томмена продержали четверть часа. Королева беседовала с Джейме и двумя людьми из Запада; на столе лежала карта залива. Когда сына наконец впустили, она выглядела так, будто не спала со вчерашнего дня.

— Только не говори, что снова ходил к Аррену.

— Мне нужно купить зрительную трубу у Виктариона Грейджоя. Он стоит у нижних причалов.

Серсея уставилась на него с недоверием.

— Десница умирает, Станнис держит корабли под оружием, а тебе понадобилось стекло у кракена?

— Именно поэтому сейчас Грейджой в порту, а завтра может уйти. Я не прошу золота короны. Оплату можно провести из средств моей мастерской или как долг дому Ланнистеров.

— Твоя мастерская не стоит трех мирийских труб.

— Тогда купим одну. Сперва осмотрим.

Джейме взял у него чертеж и прочел список, приложенный к тубусу: целая оправа, две линзы, отсутствие трещин, испытание на дальнем знаке, цена не выше шестидесяти драконов за все. Возле суммы стоял вопросительный знак.

— Он хотя бы пришел не с пустой прихотью, — сказал рыцарь. — Но в кабак без королевской охраны ты не пойдешь.

— Алые плащи и будут охраной.

— Алые плащи возле Виктариона — напоминание о сожженном флоте Ланниспорта. Возьмешь с ними двух золотых плащей и таможенного писца. Тогда это будет королевский осмотр товара, а не ланнистерский вызов.

Серсея подошла к сыну и внимательно оглядела его лицо.

— Ты бежишь из замка из-за болезни Аррена?

— Я иду за стеклом. Болезнь не станет легче оттого, что я буду стоять в галерее.

Это была правда, использованная как ложь.

Королева велела принести восковую дощечку и продиктовала приказ: младшему принцу дозволено осмотреть привезенный товар в сопровождении капитана Ланнистерской стражи, десяти алых плащей, двух городских стражников и представителя таможни; на покупку — не более шестидесяти золотых из ее личного сундука. Никаких изъятий силой. Никаких задержаний без городского судьи.

— Вернешься до вечернего колокола, — сказала она. — И не спорь с Виктарионом о чести его бога, отца или корабля. Железнорожденные убивают за меньшее.

— Вернусь.

— Томмен. — Джейме задержал его у двери. — Если капитан скажет уходить, ты уходишь. Не потому, что он умнее тебя, а потому, что видел больше кабацких драк.

— Понял.

Сбор занял больше часа. Королевский казначей отказался выдавать золото по одной восковой дощечке; понадобилась подпись управителя королевы и счетный лист в двух копиях. Монеты взвесили, пересчитали и запечатали в два кошеля. Один нес казначейский слуга, второй — капитан. Томмену не доверили ни того ни другого.

У Речных ворот к отряду присоединились двое золотых плащей и сухопарый таможенный писец с книгой пошлин. Он подтвердил, что «Железная Победа» вошла под знаменем мира, но груз не предъявила.

— Лорд Виктарион утверждает, будто трюмы пусты, — сказал писец. — Его люди тем временем таскают в кабак ларцы под плащами. Если ваше высочество купит товар, пошлина взимается прежде передачи.

— С кого — с продавца или покупателя?

— По закону с продавца. По жизни — с того, с кого удастся взять.

— Сегодня по закону.

Капитан рассадил людей не для красоты. Двое шли впереди с золотыми плащами, четверо окружали закрытый паланкин принца, остальные держались сзади у слуг и денег. Острия копий оставались поднятыми. Перед выходом ветеран повторил приказ: мечи не обнажать из-за ругани, плевка или похвальбы; отвечать сталью лишь на сталь.

Спуск к Черноводной встретил их густым портовым духом: рыбными потрохами, смолой, прогорклым жиром и нечистотами. На крутых улицах паланкин дважды накренился, и Томмен понял, отчего носильщики требуют смены через каждые поллиги. Он велел остановиться, дал людям воды и только после этого продолжил путь.

Через решетку он видел не безликую «портовую чернь», а работу. Грузчики перекатывали бочки по доскам, рыбачки чистили улов, канатчики сматывали пеньку, мальчишки носили записки между складами. Воры тоже были, как и пьяные матросы, но большая часть людей зарабатывала хлеб там, где знать ощущала лишь вонь.

Появление алых и золотых плащей заставляло торговцев освобождать дорогу. Некоторые убирали незаписанный товар, другие громко требовали не топтать корзины. Таможенный писец узнавал половину по именам и невозмутимо записывал вторую половину.

У причала качалась «Железная Победа» — длинная боевая ладья с тараном и темным парусом, убранным на рее. На борту оставалось не меньше двадцати вооруженных людей. Капитан Ланнистеров задержал отряд у склада и осмотрел путь назад.

— Если в таверне начнется сеча, вы с двумя людьми выходите через кухню к рыбному двору, — сказал он Томмену. — Остальные держат дверь. Не ищете кошели, стекло или меня.

— А если кухня заперта?

— Повар покажет выход, когда увидит золото. Если не покажет, выбьем дверь. Вот для чего в кабаке полезнее опыт, чем титул.

Томмен повторил путь своими словами, пока капитан не удовлетворился. Затем спустился из паланкина. Войти сидя означало бы застрять в дверном проеме, а оставить носильщиков внутри — добавить четверых безоружных людей к возможной драке.

Таможенник без поисков указал «Рыбий Крюк», срубленный из почерневших корабельных шпангоутов. У входа сидели двое железнорожденных; увидев королевские плащи, они встали и положили ладони на рукояти, но не обнажили клинки.

— Мы пришли говорить с лордом Виктарионом о товаре, — объявил таможенный писец. — Под королевским миром.

Один островитянин сплюнул в канаву и исчез за дверью. Через несколько мгновений вернулся.

— Лорд-капитан говорит: пусть олененок входит, если не боится морских волков. Но все мечи в зал не поместятся.

Капитан Ланнистеров согласился ввести шестерых алых плащей и одного золотого. Остальные перекрыли улицу, не мешая выходу. Писец пошел рядом с Томменом; слуги с пустым сундуком и золотом остались во втором ряду.

Томмен остановился у входа. За дверью гремели кружки и глухо смеялись мужчины. Страх был уместен: он удерживал руку от глупого движения и напоминал, что никакое стекло не стоит жизни стражника.

— Клинки в ножнах, пока они не достанут свои, — повторил принц.

Капитан первым толкнул дверь.

Глава 18

ИНТЕРЛЮДИЯ — Виктарион Грейджой

Морской ветер, у Драконьего Камня полнившийся соленой свежестью Узкого моря, по мере приближения к устью Черноводной становился тяжелым и зловонным.

Виктарион Грейджой стоял на носу своей боевой ладьи «Железная Победа», уперев огромные кулаки в дубовый планширь. На лорде-капитане Железного Флота сидел тяжелый панцирь из вороненых пластин, а на поясе привычно оттягивал перевязь массивный боевой топор.

Судно резало позеленевшие волны залива. Впереди, сквозь осеннюю дымку, вздымались холмы Королевской Гавани. С высоких круч на воду хищно смотрели башни Красного Замка, а от побережья тянуло духом, от которого у честного сына Железных Островов сводило скулы.

— Знатная клоака, лорд-капитан, — сплюнул за борт матрос Нют-Цирюльник. — Зеленые лорды сидят на своих раззолоченных стульчаках, а вонь от них несет за три лиги от берега.

— Зеленые лорды любят золото, — отозвался Виктарион. — И платят им за то, что не умеют взять железом.

Груз Виктарион взял у Ступеней. Низкий галеас шел без знамени, менял имя при каждом досмотре и первым выпустил стрелы, когда железнорожденные потребовали назвать порт. Бой вышел коротким. Среди тюков с краденым шелком и оружием нашли ларец из красного дерева, а в нем — три мирийские зрительные трубы. Судовой список называл прежним владельцем купца из Тироша; живых людей, способных подтвердить запись, не осталось.

Для Виктариона этого было довольно, чтобы назвать товар честной добычей. Таможенник короля мог рассудить иначе. Поэтому ларец сошел на берег под плащом, а не в грузовой ведомости.

Боевая ладья с тихим скрипом ткнулась смоленым боком в дубовые сваи Нижнего города. На причале уже ждали золотые плащи и писец. Виктарион показал бумаги, подтверждавшие королевский мир после мятежа Пайка, заплатил за воду и заявил, что трюмы пусты. Писец ему не поверил, но без судьи обыскать корабль великого лорда не решился.

Оставив половину бойцов в карауле, Виктарион с десятком людей направился в «Рыбий Крюк». Внутри таверны стоял полумрак, густой от дыма очага и чада горелого сала. При виде исполина в вороненом доспехе гул в кабаке стих.

— Эля! — рявкнул Виктарион, бросив на стол медную монету. — И жареного мяса! Да пошевеливайся, пока я не пустил твою лачугу на дрова!

Трактирщик торопливо заковылял к очагу. Вскоре на столе появились миски с бараниной, а кружки наполнились темным элем. Виктарион сделал глубокий глоток.

— Ну и сушь в этой королевской дыре, — ухмыльнулся Вульф Одноухий, отрывая зубами сочащееся соком мясо. — Капитан, а верно шепчут на пристани, будто Роберт Баратеон совсем разжирел?

— Роберт Баратеон — свирепый бык, — хмуро отозвался Виктарион, прищурив серые глаза. — Десять лет назад у стен Пайка этот бык махал своим молотом так, что наши щиты разлетались в щепки. Но зеленые земли портят мужей быстрее, чем морская соль разъедает железо. Сидя на мягком троне, любой воин рано или поздно превращается в борова.

— А мы обменяем золото этого борова на мирийские трубы, — сказал Нют, грохнув кружкой о стол. — Сколько запросим за ларец?

— С сотни начнем. Ниже полусотни не отдам. Доброе стекло на каждом берегу в цене.

В этот момент дубовая дверь отворилась. Первым вошел капитан в алом плаще, за ним — шестеро мечников, один золотой плащ и сухопарый таможенный писец. Клинки оставались в ножнах. Остальной отряд ждал снаружи.

Смех железнорожденных оборвался на полуслове. Виктарион медленно опустил баранью кость на стол. Его серые глаза сузились.

— Ланнистеры... — процедил гигант, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость и воспоминания о сожженном флоте Ланниспорта.

Из-за спин алых плащей вышел маленький мальчик.

Чистый колет Томмена резко отличался от засаленных курток матросов. Он чувствовал страх и был ему благодарен: страх заставлял помнить путь к кухне, число людей у стола и приказ не отвечать на оскорбление мечом.

— Это еще что за малек к нам пожаловал? — недоуменно пробасил Грейджой.

Мальчик склонил голову в положенном по титулу приветствии.

— Доброго дня, лорд-капитан. Я Томмен Баратеон. Говорят, у вас есть мирийские зрительные трубы. Я пришел осмотреть их и, если товар добрый, купить.

Таможенный писец показал восковую дощечку с разрешением королевы. Железнорожденные за тяжелым дубовым столом переглянулись.

Виктарион навалился грудью на стол и впился тяжело суженными серыми глазами в мальчика.

— Торговля? — переспросил гигант. — Король посылает ко мне семилетнего сына и ланнистерские мечи?

Несколько островитян засмеялись. Виктарион подался вперед.

— На Островах дети не торгуются о трофеях. Они сперва учатся держать топор.

— Я умею держать напильник и считать золото. Для нынешнего дела этого довольно. Если вы не желаете продавать, мы уйдем. Таможенный писец останется и запишет, что объявленные пустыми трюмы все же дали товар.

Смех оборвался. Вульф Одноухий потянулся к тесаку, но капитан алых плащей лишь поднял открытую ладонь. Его люди разошлись шире, оставив клинки в ножнах.

— Мы пришли под королевским миром, — сказал золотой плащ. — Кто первым вынет сталь, ответит перед городским судьей.

Тяжелая ладонь Виктариона опустилась на плечо Вульфа и усадила его обратно.

— Оружие оставить в покое, — велел исполин.

Лорд-капитан поднялся. Огромная фигура заслонила свет из окна; на лице появилась недобрая усмешка.

— Яблоко упало недалеко от дерева, — сказал он. — Твой отец тоже начинал разговор с угроз. Только у него в руке был молот. Ладно, принц. Покажи золото, а я покажу стекло.

Слуга поставил один запечатанный кошель на стол, второй оставил у капитана. Таможенник проверил печать и открыл книгу.

Грейджой вытащил из-под стола ларец и откинул крышку. Томмен шагнул ближе, но капитан алых плащей остался у его правого плеча.

Внутри покоились три зрительные трубы мирийской работы. Томмен не стал откручивать оправы в дымном кабаке. Он попросил вынести ларец к открытой двери и по очереди навел приборы на прямые швы дальнего склада.

Первая труба давала ясное изображение, хотя на краю большой линзы сидел малый скол. У второй заедало выдвижное колено; при вращении вертикальные линии заметно изгибались. Третья была самой короткой и слабой, но стекла оставались чистыми. Томмен приложил к окуляру черно-белый знак, проверил оправы на просвет и велел стекольщику позднее осмотреть их вновь в мастерской.

— Одна добрая, одна требует починки, одна годится на близкую меру, — подвел он итог. — Товар настоящий, но не новый.

— Забирай весь ларец за сотню драконов, и разойдемся краями.

Томмен слегка прищурился, аккуратно откладывая линзу обратно на войлок:

— За сотню королевский флот купит две новые большие трубы с бумагами из Мира.

— Чего-чего?

Томмен развернул копию старого счета и указал суммы. Виктарион читать не стал, но таможенный писец подтвердил печать корабельной кладовой.

— Сорок пять за ларец, — предложил Томмен. — Пошлина с продажи — пять драконов сверх того, и ее платите вы.

— За сорок пять я разобью стекла об мостовую и выпью на похоронах, — ответил Виктарион. — Восемьдесят.

— Тогда вам придется искать покупателя, который не заметит скола и не спросит о судне.

— Я взял их у пирата на Ступенях честным боем.

Таможенник обмакнул перо.

— Название судна и запись добычи, милорд.

Виктарион бросил на стол засаленный судовой лист. Писец долго разбирал буквы, затем записал заявление капитана: галеас шел без законного знамени и напал первым; продавец ручается за право на трофей. Если объявится иной владелец, спор ляжет на Грейджоя, а не на королевский двор.

— Пятьдесят пять за все три, — сказал Томмен. — Из них пять уйдут короне. Вы получите полсотни — столько, сколько сами назвали своим нижним пределом до нашего прихода.

За столом стало тихо. Нют-Цирюльник выругался: кто-то у двери, видимо, слышал прежний разговор. Виктарион посмотрел на стены, будто пытался увидеть спрятавшихся в щелях людей Вариса.

— У Паука длинные уши, — сказал Томмен. — Таков мой последний торг.

Виктарион взвесил кошель в руке. Он получил бы пятьдесят драконов за вещь, которая прежде ничего ему не стоила, и мог уйти до появления мирийских жалоб.

— Полсотни мне, пять королевским крысам, — проворчал он. — И ни медяка меньше.

— Именно.

Писец отсчитал пошлину отдельно, продавец поставил на записи знак кракена, а капитан алых плащей сверил вес оставшегося золота. Лишь после этого ларец перешел к слугам Томмена.

— Забирай. Сегодня твоя взяла, принц.

Слуги Ланнистеров торопливо подхватили дубовый ларчик. Томмен уже собирался дать команду на отход, как Виктарион прищурил серый глаз:

— Постой-ка. А на кой дьявол семилетнему пацану сдались капитанские трубы? Неужто решил построить собственный корабль и пойти грабить дорнийские берега?

Томмен слегка дернул уголком губ:

— Хочу испытать зрительную трубу рядом с тяжелым самострелом. Сперва на станке, с веревочным спуском. Если стекло выдержит толчок, попробуем съемное крепление.

Грейджой удивленно присвистнул:

— Самострел со стеклом? По птицам стрелять?

— Чтобы видеть отметки на дальней мишени и понять, поможет ли увеличение стрелку. Труба не сделает дугу сильнее и не исправит кривой болт.

Виктарион заинтересовался.

— Я хочу видеть испытание. На корабле добрая труба полезнее сотни игрушек. Если крепление выдержит, сделаешь такое для меня?

— Я не обещаю, что оно вообще выстрелит второй раз. Если королева дозволит, вам передадут приглашение на стрелковый двор. Войдете с двумя людьми, оружие будет перевязано мирной лентой.

— На Островах гостю не связывают топор.

— В Красном Замке связывают после мятежа. Не согласитесь — получите отчет от своего человека.

Виктарион хмыкнул.

— Пришли приглашение. Поглядим, чего стоит твоя дудка.

Принц вежливо наклонил голову и отдал команду сержанту. Отряд в алых плащах, чеканя шаг, покинул прокуренную таверну.

Из порта ларец отправился не в полубашню, а к замковому стекольщику. При дневном свете тот подтвердил осмотр: первая труба исправна, второй нужна чистка и правка корпуса, третья дает малое увеличение, зато крепче прочих. Скол на первой линзе не заходил в поле зрения, но край следовало закрыть мягкой прокладкой.

Томмен выбрал третью. Разбирать ее не стал. Вместе с кузнецом и мастером над арбалетами он изготовил две латунные скобы с кожаной подкладкой. Крепление посадили не на само ложе Джоффри, а на тяжелый испытательный станок: так можно было менять положение трубы и стрелять веревкой из-за каменного щита.

Первая примерка показала ошибку. Труба стояла слишком высоко, и стрелок не мог приложить щеку к дереву одинаково. После второго выстрела заднюю скобу сдвинуло на толщину пальца. Изображение осталось целым, но линия прицела ушла далеко от болта.

Кузнец предложил затянуть винт сильнее. Стекольщик запретил: латунь могла смять корпус и расколоть линзу. Пришлось добавить широкую кожаную ленту и упор, который принимал толчок на себя.

Работа заняла остаток дня. Ночью Томмен спал четыре часа, а не пытался победить усталость одним упрямством. На рассвете мастера произвели еще три выстрела с веревочным спуском. Труба выдержала. После каждого попадания они измеряли смещение метки на мишени и записывали его углем.

Это был не готовый прицел, а грубый опытный образец. У него не было ни тонкой передачи, ни точной шкалы. Чтобы изменить направление, приходилось ослаблять скобу и подкладывать тонкую медную пластинку. Но образец позволял проверить главное: может ли увеличение помочь на дальней мере и не развалится ли крепление.

Королева прислала Виктариону письменное приглашение только после доклада капитана. Лорд-капитан вошел через Речные ворота с двумя людьми; рукояти их топоров обвязали белыми лентами мира. До двора их сопровождали золотые плащи и рыцарь Королевской Гвардии.

Солнце стояло невысоко. У верстака ждали Джоффри, Джейме, сир Барристан и двое оружейников. Наследнику приказали оставить кинжал в ножнах и не касаться опытного самострела без дозволения.

— Лорд-капитан Виктарион Грейджой, — представил Томмен гостя. — Он продал нам трубы и пришел посмотреть испытание.

Виктарион склонился над станком. Белая лента на топоре явно раздражала его сильнее присутствия Ланнистеров.

— Ну и диковина. На качкой палубе ты сквозь эту дудку увидишь одно небо да чужие сапоги.

— Возможно, — согласился Томмен. — Сегодня проверяем двор, не корабль.

Оружейник взвел дугу воротом, проверил шептало и вложил тупой испытательный болт. Самострел остался закреплен на станке. На шестидесяти шагах стоял большой щит из сосновых досок, размеченный черными и белыми квадратами; за ним возвышался земляной вал.

Сир Барристан лично убедился, что двор за валом перекрыт, и поднял руку.

Виктарион припал к окуляру. Труба приближала разметку, но поле зрения было узким, а метка состояла из простой нити, натянутой перед стеклом. Чтобы найти мишень, великану пришлось сперва посмотреть поверх трубы и лишь затем опустить глаз.

— Вижу сучки, — признал он. — Но стоит двинуть голову, нить уплывает.

— Поэтому станок неподвижен. На плече будет хуже.

Первый выстрел произвел оружейник веревкой из-за щита.

Виктарион плавно потянул стальной крючок.

Тетива щелкнула. Болт вошел в левую половину щита, на две ладони ниже отмеченной середины. Задняя скоба удержалась, но кожаная прокладка смялась.

Оружейник разрядил станок, и лишь тогда мастера подошли к мишени. Томмен записал отклонение. При втором выстреле они подложили под заднюю скобу тонкую медную пластинку. Болт лег ближе, но все еще ниже. Третий вошел в центральный черный квадрат.

— Три выстрела, чтобы один пришел куда надо, — сказал Виктарион. — На море вражеский капитан не станет ждать.

— Без трубы с этого станка вчера лишь один болт из пяти попал в черный квадрат, — ответил Томмен. — Пока улучшение есть. Но выборка мала, а мишень не движется.

Затем они проверили силу отдельно. На двадцати шагах поставили старый щит с приклепанной железной пластиной, которую заранее осмотрел кузнец. Тяжелый граненый болт пробил тонкое железо и вошел в дерево, но застрял, не пройдя насквозь.

— Это сделала дуга и близкая мера, — подчеркнул Томмен. — Стекло не добавило удару силы.

Виктарион осмотрел смятую прокладку и крепление.

— Для мачты слишком нежно, — решил он. — Соль забьет винты, качка унесет цель, а стекло разобьется при первом абордаже. Но если поставить такую трубу рядом с большим скорпионом на устойчивой палубе… можно раньше увидеть кормчего или вражеские канаты.

— Сперва испытайте обычную трубу как наблюдательную, — сказал сир Барристан. — Оружие во дворце не продается гостям без решения короля.

Томмен согласился. Он и не собирался отдавать опытный образец человеку, чей брат недавно поднял мятеж.

Джоффри разглядывал самострел с явным желанием немедленно забрать его.

— Это мой арбалет.

— Это испытательный станок и труба королевы, — поправил Джейме. — Твой самострел лежит в оружейной. Пока мастера не закончат сто выстрелов и не проверят крепление, ты получишь только обычный прицел.

Наследник вспыхнул, но спорить при Барристане и Виктарионе не решился.

— Опыт не пустой, — признал Виктарион. — В следующий заход привезу тебе короткую корабельную трубу, если найду честную добычу.

— С бумагами и целыми стеклами, — напомнил Томмен.

— Слишком много бумаги для одного куска стекла.

— Иначе получите меньше золота.

Грейджой рассмеялся и хлопнул ладонью по верстаку, на этот раз не касаясь ребенка.

Гигант отсалютовал принцу тяжелой ладонью. Рыцарь гвардии проводил его и двух спутников к воротам.

Томмен повернулся к Джоффри.

— Возьмем твой обычный самострел. Сегодня повторим двадцать и тридцать шагов.

— После такой трубы?

— Именно после нее. Если ты не умеешь попадать без стекла, увеличение лишь покажет, насколько далеко промахнулся.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Сир Барристан Селми

Лорд-командующий Королевской Гвардии наблюдал за испытанием из тени галереи. Белый плащ едва шевелился на ветру. Больше самой трубы старого рыцаря интересовали люди вокруг нее: наследник, железнорожденный капитан, два мастера и младший принц, который вел записи после каждого выстрела.

Сир Барристан хорошо помнил Железные острова: дым над Пайком, кровь у стен и Виктариона в черненом панцире. Теперь тот вошел в Красный Замок по письменному дозволению королевы, с мирной лентой на топоре и двумя людьми. Все было законно. Это не означало, что ему следовало показывать каждую новую снасть короны.

Томмен не вел Грейджоя на цепи и не подчинял его одной дерзостью. Мальчик купил товар при писце, получил дозволение матери и согласился на ограничения взрослых. Для семи лет это было примечательнее всякой хвастливой речи.

Труба не прошила железо и не превратила мальчика в лучшего стрелка. Она помогла различить разметку и после двух поправок приблизила болт к цели. Однако возможность была очевидна. Если крепление станет надежнее, хороший стрелок сможет выбирать небольшую цель на дальней мере. На стене это даст защитнику преимущество; в руках убийцы — новый способ ждать у окна.

Барристан не считал самострел бесчестнее длинного лука. Честь принадлежала человеку, а не тетиве. Но всякое оружие в Красном Замке требовало учета.

Он приказал хранить опытный образец в запертой оружейной, выдавать только по его печати или печати Джейме и записывать каждый болт. Мирийские трубы внесли в королевский инвентарь; Томмен мог работать с ними в мастерской лишь при оружейнике. Принц принял условия без спора.

Это немного успокоило старого рыцаря. Тревожило другое: во время испытания Томмен трижды смотрел на Башню Десницы и ни разу не спросил о здоровье старика.

Королева Серсея

Серсея стояла у высокого окна, откуда был виден стрелковый двор. Кубок с арборским оставался на столе. Она сама подписала приказ о походе в порт и потому не могла свалить риск на непокорного сержанта, как сделала бы еще месяц назад.

Томмен вернулся до срока, представил два счета, уплатил пошлину и не потратил пяти драконов из дозволенной суммы. Затем попросил впустить Виктариона Грейджоя на испытание. Это Серсее нравилось меньше: память о мятеже Пайка была слишком свежа.

— Я дозволила купить стекло, а не показывать кракену оружейный двор, — сказала она.

— Потому Барристан стоит рядом и не позволит унести даже винт, — ответил Джейме.

— Он все равно увидел устройство.

— Увидел трубу в скобах и три выстрела со станка. Чтобы повторить, ему нужны мирийское стекло, кузнец, стекольщик и мастер над арбалетами. А главное — желание тратить золото на опыт, который пока попадает в середину один раз из трех.

— Ты защищаешь его от меня.

— Защищаю здравый смысл. Томмен не выковал чудесное оружие за ночь. Он привлек мастеров и обнаружил больше недостатков, чем достоинств. Вот о чем следует помнить Джоффри, когда начнет хвастаться.

Серсея снова посмотрела вниз. Джоффри спорил, требуя отдать ему опытный образец; Томмен слушал, а Джейме держал оружие у себя. Никакой стальной стены вокруг семьи не возникло. Десница умирал, Станнис не возвращался из гавани, Варис собирал слухи, и чужое стекло не защищало от правды.

— Когда испытание закончится, приведи Томмена ко мне, — сказала она. — Я хочу услышать, что именно он обещал Грейджою.

— И спросить, где был возле кувшина Аррена?

Серсея медленно повернулась.

— Кто сказал тебе о кувшине?

— Половина замка. Пока это список посетителей, не обвинение. Не делай из своего страха доказательство.

Королева коснулась нетронутого кубка, но не подняла его. Впервые мирийская труба показалась ей менее опасной вещью, чем несколько прозрачных капель, которых никто не видел.

Великий мейстер Пицель

В кладовой мейстерской башни висел душный дух сушеных трав, уксуса и медового воска.

Пицель вернулся от Десницы и по пути задержался у стрелкового двора. Он увидел не невозможное чудо, а знакомую мирийскую трубу, прижатую скобами к испытательному станку. Архимейстеры знали свойства линз; капитаны пользовались зрительными трубами много лет. Новым было соединение двух известных вещей — и готовность мальчика проверить его на глазах у мастеров.

Третий болт попал в черный квадрат. Первый и второй — нет. Пицель отметил это с облегчением. Латунная дудка не делала убийцу непогрешимым.

Но облегчение исчезло, когда он вспомнил другой опыт принца. Там не было станка, мастеров, записей и безопасной стены. Были кувшин, несколько капель и человек, который теперь умирал.

Старик отпер тайную кладовую и проверил железную решетку. Остальные опасные снадобья стояли на местах. Перенести их значило признать, что укрытие раскрыто; оставить — дать Томмену прежний рычаг. Пицель сменил внутренний замок и разделил ключ на две части: одну оставил на цепи, вторую спрятал в опечатанном лекарском ларце. Теперь даже он сам не мог открыть решетку одним движением.

Затем достал частную книгу. Напротив черного лиса по-прежнему стояла черта без даты. Вписать ложную продажу было легко, но Варис, вероятно, уже знал о пустом месте. Свежая подделка выглядела бы хуже пропажи.

Пицель закрыл книгу и не стал ничего исправлять. При дворе долгая жизнь зависела не только от умения лгать, но и от понимания, когда поздно делать ложь аккуратной.

Сержант Ланнистерской гвардии

В караульной избе у Железных Ворот стоял густой пар от горячей мясной похлебки и кислый запах пролитого пива.

Сержант со шрамом сидел во главе стола и размачивал сухарь в похлебке. Молодые мечники расспрашивали его о походе в порт; половина досадовала, что осталась у ворот, другая половина была рада не оказаться рядом с топорами Грейджоя.

— Страшно было? — спросил безусый стражник.

— В комнате семь наших, один золотой плащ и десяток железнорожденных. Конечно, страшно. Кто скажет иначе, тот либо лжет, либо ни разу не стоял в тесном месте перед топором.

— А принц?

— Тоже боялся. На кухонную дверь смотрел прежде, чем к столу шагнуть. И правильно делал. Зато голос не сорвал и Грейджоя зря не оскорблял.

Сержант рассказал, как Виктарион потребовал сотню драконов, как таможенный писец заставил его назвать происхождение товара и как Томмен предъявил старый корабельный счет. В пересказе торг все равно становился ярче: цена падала с каждым словом, островитяне мрачнели, а кошель звенел, будто небольшой колокол.

— Значит, малец прижал кракена пошлиной? — засмеялся один из ветеранов.

— Писец прижал законом, казначей — весами, мы — числом, а принц знал цену стекла. Вот потому все вернулись с целыми животами. Не из-за одной красивой фразы.

Он напомнил, что Томмен не выдернул людей из караула самовольно, а принес приказ королевы; на спуске дал отдохнуть носильщикам; у таверны повторил приказ держать мечи в ножнах. Для старого солдата это значило больше дерзости.

— Будет из него добрый лорд? — спросил безусый.

— Ему семь лет. К десяти может стать добрым, дурным или мертвым — двор на все способен. Наша работа не гадать, а довести его домой, когда велено.

Сержант поднял кружку.

— За то, что сегодня никого не пришлось зашивать.

Мечники засмеялись и сдвинули кружки. Позднее рассказ все равно разойдется по казармам и обрастет обнаженными топорами, сотней пиратов и принцем, который не знал страха. Так рождались придворные легенды: осторожность в них всегда уступала место красивой лжи.

Глава 19

В покоях Десницы стоял тяжелый полумрак.

Плотные шторы прикрывали осенний свет, у дубового ложа горели два светильника. Пахло уксусом, шалфеем, кислой рвотой и мокрой шерстью. Верхняя створка окна оставалась приоткрытой по приказу мейстеров.

Томмен пришел вместе с септоном и алым гвардейцем. Служанка не покинула комнату: после дознания Колемона никого больше не оставляли у больного без свидетеля. Септон читал тихую молитву у окна.

Томмен остановился у резного изголовья.

Джон Аррен лежал на высоких подушках, похожий на восковое изваяние. Седые брови прилипли к мокрому лбу, щеки провалились, дыхание вырывалось сухим хрипом. Яд действовал не по выверенному расчету, а по собственной жестокой прихоти. Томмен не знал, отчего именно угасал старик — от самой отравы, обезвоживания, жара или всех причин сразу.

На столике рядом стояла липовая подставка. На ней лежала книга Маллеона, раскрытая на родословной Баратеонов. Кто-то из рыцарей Долины нарочно оставил ее перед глазами каждого посетителя.

Томмен хотел попросить прощения, но при свидетелях любое двусмысленное слово могло стать уликой. Да и какое право имел убийца облегчать совесть признанием человеку, который уже не мог ответить?

— Я пришел пожелать вам покоя, милорд, — сказал он только.

Глаза Аррена приоткрылись. Взгляд блуждал по потолку, затем остановился на золотых волосах мальчика. Старик шевельнул губами.

Томмен наклонился, а служанка подошла ближе.

— Семя… — выдохнул Десница. — Крепко… дети…

Его пальцы коснулись рукава и тут же ослабли. Узнал ли он принца, пытался ли повторить открытие или вспомнил собственное прошение о защите детей — понять было невозможно.

Служанка позвала мейстера. Томмен отступил к двери. Прежде чем уйти, он увидел на пюпитре залитый чернилами лист: под пятном еще читались слова «не повинны в рождении».

Он направился на учебный двор. Не потому, что работа могла вытравить память, а потому, что не знал, куда еще идти.

Осеннее солнце припекало песчаную площадку, где стояли изрубленные деревянные чучела и стойки с турнирным оружием. У резного настила восседал сир Джейме Ланнистер. Цареубийца в расстегнутом дублете лениво крутил в пальцах тяжелый тренировочный меч из дуба, наблюдая за отработкой стоек замковых стражников.

— Наш юный зодчий явился на ристалище, — заметил Джейме. Улыбка исчезла, когда он увидел лицо племянника. — Ты был у Аррена?

— Был. Возьми меч, дядя.

— Зачем?

— Мне нужно упражняться.

Джейме поднялся, выбрал для Томмена самый легкий деревянный клинок и велел надеть стеганый нагрудник. Сам взял короткую палку вместо тяжелого меча.

— Три касания. Не сильнее. Начинай.

Дерево сошлось с сухим стуком.

Томмен бросился вперед слишком резко. Джейме отвел клинок и коснулся палкой его плеча.

— Раз.

Вторая атака была короче, но мальчик смотрел на оружие, а не на грудь противника. Ложное движение вправо — легкий удар по бедру.

— Два.

Томмен разозлился. Расчет исчез, осталась потребность ударить хоть что-нибудь. Он замахнулся обеими руками. Джейме шагнул внутрь, перехватил запястье и удержал, прежде чем мальчик потерял равновесие.

— Три. Довольно.

— Еще раз.

— Нет.

Джейме забрал клинок и опустился перед племянником на корточки.

— Ты пришел не учиться. Ты пришел наказать себя или меня. Для обоих найдутся способы лучше деревянного меча.

— Я ничего не могу сделать для него.

— Для Аррена?

Томмен кивнул.

— Тогда не превращай беспомощность в драку. Пойдешь десять раз медленным шагом вдоль черты. Щит перед грудью, дыхание ровное. После — решим, нужен ли тебе меч.

Упражнение казалось унизительно простым. Именно поэтому помогло. На первых проходах щит опускался; к пятому Томмен перестал сжимать рукоять до боли; к десятому мог вдохнуть, не чувствуя железной петли вокруг груди.

— Что он сказал? — спросил Джейме.

— «Семя крепко». И «дети». Больше я не разобрал.

Рыцарь побледнел. Он посмотрел на Башню Десницы, потом снова на Томмена.

— Об этом поговорим с матерью после молитвы. До тех пор не ходи туда один и не отвечай на вопросы без меня.

— Я и не был один.

— Хорошо. Значит, хоть один из нас сегодня думает верно.

Смыв пыль в прохладной купальне, принц вернулся в полубашню.

В мастерской царила благословенная тишина. В цоколе ровно гудела печь, отдавая сухое тепло каменной кладке, а кот Напарник встретил хозяина у порога, потерся мордой о сапог и устроился на краю верстака, наблюдая за движениями мальчика.

Томмен привел в порядок чертежи, проверил замок ящика с остатком яда и прибрал латунную стружку. Сомнения не исчезли. Теперь к ним прибавился страх: Аррен произнес достаточно, чтобы насторожить служанку, а его прошение и книга оставались у людей Долины.

Смерть одного человека не могла уничтожить правду. Она лишь лишала правду самого сильного голоса.

Вечером, когда заходящее солнце окрасило башни Красного Замка в багровые тона, принц направился в малую галерею.

У полукруглого окна сидел Тирион. Он расставлял на столике фигуры для кайвассы. Кубок стоял рядом, но карлик пил мало: весь двор ждал смерти Десницы, и трезвая голова могла вскоре стать дороже вина.

— Сыграем? — спросил он. — Или сегодня у тебя снова дела важнее возраста?

Томмен присел на табурет напротив, оглядывая расчерченную на гексы доску и ширмы.

— Сыграем. Без снисхождения.

— Его ты от меня еще не получал.

Когда убрали ширмы, Тирион двинул легкую конницу к восточной крепости, проверяя, повторит ли Томмен прежнюю ошибку. Мальчик заметил угрозу и прикрыл фланг копейщиками.

На следующем ходу Томмен забыл о собственной легкой коннице и оставил ее под ударом слона. Тирион взял фигуру, но не отпустил руку сразу.

— Ты отдал трех конников без пользы.

— Не заметил.

— Нет. Ты смотрел на фигуру Десницы.

В кайвассе она называлась иначе, но оба знали, о ком речь.

Томмен сделал следующий ход слишком быстро и открыл своего дракона. Тирион мог взять его, но вместо этого передвинул пехотинца.

— Вы упустили моего дракона, — сказал Томмен.

— Я видел. Иногда полезнее оставить противнику фигуру и посмотреть, что он станет защищать.

— Это уже не игра.

— При дворе редко бывает только игра.

В этот миг из глубины Верхнего замка донесся гулкий удар.

По галереям и каменным переходам пронесся тяжелый, басовитый звон похоронного колокола Великой Септы Бейлора. Звук гудел сквозь стены, заставляя дрожать хрустальные кубки на столике.

Следом за колоколом в галерею вбежал испуганный замковый слуга в помятом дублете:

— Лорд Десница скончался, милорды. Боги забрали Джона Аррена.

Тирион перевел взгляд со слуги на племянника.

Томмен замер. Потом медленно поставил фигуру, которую держал, на край доски. Лицо побелело; губы сжались. В этом не было ни детского удивления, ни безупречной выдержки — лишь реакция человека, который ждал вести и все равно оказался к ней не готов.

Тирион увидел достаточно, чтобы его прежние подозрения стали тяжелее. Но не достаточно, чтобы произнести обвинение.

Тяжелый звон колокола не утихал над Твердыней Мейгора до самого заката.

Еще прежде заупокойной службы в передней Башни Десницы собрались те, кто имел право распоряжаться телом, бумагами и печатями покойного. Лиза сидела у стены, прижимая к себе сына. Король ходил от окна к двери, требуя одновременно лекаря, вина и имя виновного.

На длинном столе лежали книга Маллеона, связка показаний кузнецов, перечень известных бастардов Роберта и прошение о защите королевских детей. Чернильное пятно уничтожило несколько строк, но смысл уцелел.

— Что за мерзость он собирал? — спросил Роберт, увидев собственное имя среди записей.

Старший писец Аррена открыл рот. Лиза опередила его:

— Последние недели Джон видел заговоры во всем. Он не спал, ездил по дурным улицам и изводил себя книгами. Эти бумаги убили его не хуже хвори.

Петир Бейлиш, стоявший за ее креслом, тихо поддержал:

— Скорбь дурной советчик, ваше величество. Милорд Аррен хотел говорить с вами наедине. Полагаю, будет правильнее прочесть его записи после похорон, когда разум прояснится.

— Мой разум ясен!

Роберт ударил ладонью по столу. Кубок опрокинулся, красное вино потекло к связке показаний. Варис успел поднять пергаменты прежде, чем край намок.

— Именно потому, государь, их следует опечатать, — мягко произнес евнух. — Ни уничтожать, ни читать в толпе. Здесь слуги, рыцари, мейстеры и люди трех великих Домов. Если покойный обнаружил измену, виновный мечтает лишь о том, чтобы мы сейчас выкрикнули ее вслух и дали ему время бежать.

Король тяжело дышал. Потом сорвал с пальца печатку и бросил старшему писцу.

— Запри все в ларе. Моей печатью и соколом Джона. После службы принесешь мне.

Лиза поднялась.

— Это бумаги моего мужа и Долины.

— Он был моей Десницей.

— А прежде — лордом Орлиного Гнезда, моим супругом и отцом Роберта. Я не оставлю его тайны на растерзание придворным.

Спор мог закончиться приказом стражи. Старший рыцарь Долины встал рядом с ларем; Джейме у двери перенес ладонь на эфес. Все увидели движение, и воздух сделался тесным.

Пицель вмешался не ради мира, а ради собственной безопасности.

— Есть обычай, ваше величество. Государственные записи остаются короне, семейные возвращаются наследнику. Пока бумаги не разобраны, ларь можно запечатать обеими печатями и оставить под совместной охраной.

Роберт согласился после долгой брани. Один ключ получил королевский камергер, другой — капитан Арреновской стражи. У двери поставили двух золотых плащей и двух людей Долины. Никто не мог открыть ларь в одиночку.

Так правда не исчезла, но на время оказалась заперта вместе с недоверием между королем и вдовой.

Затем мейстер Колемон представил свой отчет о болезни. Он перечислил пищу, воду, личный настой и имена тех, кто находился в галерее. При имени Томмена Серсея подняла голову. Джейме не шелохнулся.

— Ты обвиняешь моего сына? — спросила королева.

— Нет, ваша милость. Я называю всех, кого назвали свидетели. Принц принес пюпитр и ушел. Там были также принц Джоффри, два писца, трое стражников и служанка. Кувшин прошел через руки моих послушников и леди Аррен.

— Значит, отрава? — прорычал Роберт.

Колемон посмотрел на Пицеля. Великий мейстер взял ответ на себя.

— Возможно. Но мы не нашли остатка питья, странного порошка или запаха. Подобную горячку вызывают испорченные травы, вода, болезнь и некоторые яды. Назвать убийство без доказательства было бы ложью.

— Найдите доказательство.

— Мы осмотрим запасы, кухни и стоки. Но тело уже обмыто, а вскрывать Десницу без дозволения семьи и Веры…

Лиза вскрикнула и велела никому не касаться мужа ножом. Роберт поддержал ее: Джон Аррен не станет мясом на мейстерском столе. Этим решением он уничтожил последнюю возможность узнать больше, хотя никто не мог сказать, помогло бы вскрытие при здешнем искусстве.

К ночи пришла весть от Станниса. Узнав о смерти союзника, он не вернулся в замок, а вывел свои корабли на внешний рейд. В коротком письме брат требовал сохранить бумаги Аррена и обещал явиться, когда король призовет его при свидетелях.

Роберт смял письмо.

— Каменный ублюдок думает, будто я убил Джона?

— Он думает, что кто-то убил Джона, — ответил Ренли, впервые заговоривший за весь вечер. — И не желает оказаться следующим.

Король приказал Станнису вернуться. Ворон ушел к Драконьему Камню, но флот к тому времени уже покидал залив. С собой мастер над кораблями увез собственные записи о кузницах и бастардах. Убийство Аррена не стерло расследование; оно раскололо его между запертым ларем, памятью свидетелей и человеком, который теперь не доверял Красному Замку.

Лиза потребовала дозволения немедленно отплыть с сыном и телом мужа в Долину. Роберт сперва запретил, потом увидел испуг маленького Зяблика и уступил. Отъезд назначили после короткого бдения. Совместно запечатанный ларь должен был остаться до разбора, но Лиза настояла, чтобы семейные письма отделили при ней утром.

В этой путанице у Серсеи не было ни времени, ни возможности похитить книгу. Варис не мог открыть ларь без двух ключей. Мизинец не пытался: ему было выгоднее, чтобы каждый подозревал содержимое страшнее истинного.

Томмен узнал обо всем от Джейме перед службой. Смерть дала семье отсрочку, как он и рассчитывал. Но вместо одной угрозы теперь существовали три: Станнис с копиями, запечатанные бумаги Аррена и дознание Колемона, где имя принца стояло рядом с синим кувшином.

Цена убийства продолжала расти уже после того, как жертва перестала дышать.

К следующему вечеру галереи затянули траурным сукном. Безмолвные сестры обмыли тело Джона Аррена, облачили в темно-синий бархат и положили в малой септе перед семью ликами. Там пахло ладаном, воском и травами, которыми скрывали запах смерти.

Роберт сидел у подножия ложа и не выпускал кубка. За день он успел обвинить Пицеля, Колемона, поваров и самих Семерых, затем просил у мертвого прощения за все годы, когда не слушал советов. Гнев сменялся слезами и снова гневом.

Лиза плакала громко, прижимая к себе сына. Маленький Роберт прятал лицо у нее на груди и повторял, что хочет домой, в Долину. Ни септон, ни рыцари не решались разлучить их.

У колонны стоял Варис, сложив ладони в рукавах. Петир Бейлиш держался ближе к Лизе и несколько раз пытался заговорить с ней, но рыцари Долины не подпускали его. Смерть Десницы оставляла пустое кресло, незаконченные расследования и десятки людей, спешивших решить, кому достанется каждое.

Королевская семья в полном составе подошла к ложу.

Джоффри стоял прямо и старался не вертеться, потому что перед входом Джейме напомнил ему о долге наследника. Один раз его взгляд все же ушел к рукояти кинжала. Мирцелла тихо утирала слезы. Томмен подошел к покойному последним.

Мальчик смотрел на высохшее лицо Джона Аррена. Еще два дня назад старик коснулся его рукава и пытался сказать о детях. Теперь ни один довод не мог проверить Томменов выбор. Он спас ли семью или только отложил войну — ответят годы. Аррен заплатил сразу.

«Прощайте, милорд, — подумал Томмен. — Вы исполняли долг. Я выбрал помешать вам и назвал это своим долгом. Это не одно и то же».

Он склонил голову и отступил.

И в этот самый миг за ним наблюдала Серсея Ланнистер.

Королева стояла по правую руку от рыдающего мужа, но ее зеленые глаза не смотрели на покойника. Серсея не отрывала взгляда от своего младшего сына. За годы жизни при дворе она видела многое. Видела дикий страх в глазах приговоренных, видела жестокое равнодушие Джоффри, видела паранойю Лизы Талли. Но в глазах семилетнего Томмена не было ни детского испуга перед ликом смерти, ни растерянности.

Там застыла леденящая, стальная выдержка полководца, пославшего человека на казнь.

В уме Серсеи сомкнулись звенья событий.

Сын сам сообщил ей о завтрашней беседе Аррена с королем. Просил не посылать людей к Пицелю. В ту же ночь ходил к Великому мейстеру, а утром оказался у личного кувшина Десницы. Теперь старик лежал мертвым, а Томмен смотрел на него не как ребенок, впервые увидевший покойника.

Это еще не было доказательством. Серсея сама желала смерти Аррена и потому могла принять совпадение за исполненный приказ, которого не давала. Но догадка была достаточно страшной, чтобы потребовать ответа.

Королева положила ладонь на плечо сына.

Когда заупокойная молитва завершилась и челядь принялась гасить свечи, Серсея подхватила Томмена за рукав.

— Идем со мной, — тихо велела мать.

Она кивнула сиру Джейме, стоявшему в белом плаще у дверей. Рыцарь Королевской Гвардии мгновенно отделился от свиты, подстраиваясь под шаг сестры и племянника.

Они молча шли по затененным галереям Красного Замка, минуя перешептывающихся лордов. Ни Серсея, ни Джейме не проронили ни слова, но воздух между ними был натянут, точно тетива перед выстрелом.

Королева привела сына в свои личные покои в Твердыне Мейгора. В комнате густо пахло жасминовым маслом и старым вином. Тяжелые дубовые ставни были прикрыты, погружая покои в бархатный полумрак.

Сир Джейме вошел последним и опустил засов.

Серсея сняла траурную шаль и опустилась перед сыном, чтобы смотреть ему в лицо. В ее взгляде не было торжества — только страх и потребность узнать, кем стал собственный ребенок.

— Томмен, — произнесла она. — Скажи правду. Это сделал ты?

ИНТЕРЛЮДИЯ

Потайные ходы под Красным Замком пахли пылью и сыростью. В крохотной комнате за старым гобеленом Варис сидел у некрашеного стола и разбирал донесения.

Юный посыльный в сером положил перед ним полоску пергамента и получил взамен миску горячей похлебки. Варис не задавал вопросов вслух. Ребенок поел, показал условным знаком, что сообщение передано без свидетелей, и ушел тем же ходом.

Роберт напился после заупокойной молитвы. Серсея заперлась с Томменом и Джейме. Пицель велел никого не впускать в мейстерскую кладовую. Лиза требовала немедленно увезти тело мужа и сына в Орлиное Гнездо.

Варис разложил сведения в два ряда.

В первом были факты. Джон Аррен собирался говорить с королем о происхождении его детей. Накануне Томмен посетил Великого мейстера. В частной книге Пицеля исчезла запись о склянке с черным лисом. Утром принц оказался возле алькова, где стоял личный настой Десницы. Через несколько часов началась болезнь. Ее признаки могли соответствовать «Слезам Лиса».

Во втором лежали догадки. Никто не видел флакона в руках Томмена. Никто не видел, как он открывает кувшин. Служанка помнила его возле алькова, но отвлекалась на свитки. Пицель отрицал пропажу, а его тайная книга не существовала для законного суда.

Были и другие возможные руки. Лиза сама внесла настой и единственная оставалась рядом с мужем. Петир Бейлиш много лет держал с нею тайную связь. Серсея желала смерти Десницы. Пицель служил Ланнистерам и мог приготовить яд еще в башне. Даже мейстер Колемон имел доступ к травам, хотя мотива Варис не видел.

Хороший шпион не выбирал самую красивую версию только потому, что она соединяла все нити. Красивая версия часто была ловушкой, которую кто-то связал специально.

Портовая история ничего не доказывала. Томмен не подчинил Виктариона и не создал чудесное оружие за ночь. Он получил разрешение королевы, взял таможенного писца, заплатил пятьдесят пять драконов и вместе с тремя мастерами закрепил готовую трубу на станке. Из трех дальних выстрелов лишь один лег в середину. Уже к ужину казармы рассказывали о сотне пиратов и болте, прошившем каменную стену.

Так же могла родиться легенда об идеальном убийстве — из нескольких совпадений, страха и желания увидеть взрослое чудовище в необычном ребенке.

И все же Варис помнил разговор в колоннаде. На прямой вопрос об алькове принц не удивился и не спросил, отчего его связывают с болезнью. Он потребовал обвинить прямо. Так отвечал человек, заранее обдумавший опасность.

Мастер над шептунами не знал, что происходило сейчас за засовом Серсеи. Если мать спросит сына и тот признается, тайна перестанет принадлежать одному. Джейме мог решить, что лучший способ защитить ребенка — найти и убить всех подозревающих. Серсея могла превратить осторожное убийство в предмет материнской гордости и выдать себя первым же самодовольным словом.

Варис написал три имени: Томмен, Пицель, Лиза. Затем добавил Петира и Серсею. Между ними провел линии доступа, выгоды и знания. Ни одна линия не была полной.

За Узким морем Иллирио строил долгий замысел вокруг юноши, воспитанного для престола. Этот замысел исходил из слабости Роберта, жестокости Джоффри и грядущей вражды великих Домов. Семилетний принц, который учился считать расходы и признавать неудачные опыты, мог однажды изменить расчет. Но один удачный торг не делал его государем, а одно предполагаемое убийство — властителем двора.

Если Томмен действительно отравил Аррена, самое важное заключалось не в его уме. Важно было, что ребенок уже решил: ради семьи он вправе отнять жизнь честного человека. Такие решения имели свойство повторяться и с каждым разом требовали меньших оправданий.

Если же мальчика подставляли, кто-то умело направлял подозрение к королевскому сыну и Пицелю одновременно. Это было не менее опасно.

Варис сложил пергаменты и запечатал их простым воском без знака. Королю он пока не понесет ничего: фактов не хватало, а обвинение могло зажечь войну в ту же ночь. Но прикажет следить за мейстерской башней, полубашней Томмена и людьми Лизы. Остаток яда, если он существовал, был бы весомее сотни слухов.

Приказ он составил осторожно. Не входить в башню принца, не трогать его слуг и не пытаться выкрасть ключ силой. Только отмечать, кто приходит, что выносят и куда уходит мусор из мастерской. Ребенок, загнанный в угол, мог совершить новую глупость; невиновный ребенок, обнаруживший слежку, — испугаться и обратиться к матери. Ни один исход не служил истине.

Отдельная пташка должна была наблюдать за Пицелем. Если старик уничтожит счета или вынесет лекарства из тайной комнаты, это станет действием, а не догадкой. Варис предпочитал поступки словам: люди могли готовить ложь заранее, но редко заранее знали, какую улику испугаются потерять.

Перед уходом евнух задержался у бронзового зеркала. На тусклой поверхности отражался усталый человек, который вновь убеждал себя, будто молчание служит королевству.

Во дворце многие начинали именно с этого оправдания.

Глава 20

Дубовый засов отделял покои от галереи. Серсея стояла перед сыном, положив руки ему на плечи. Джейме остался у двери.

— Скажи правду, — повторила королева. — Это сделал ты?

Томмен мог отрицать. Доказательств у матери не было, но рядом стоял Джейме — единственный взрослый, которому он еще доверял достаточно, чтобы не строить новую ложь поверх прежней.

— Да.

Серсея отняла руки. Джейме перестал дышать на один удар сердца.

— Как? — спросил он прежде сестры.

— «Слезы Лиса». Несколько капель в личный полуденный настой. Кувшин стоял в алькове. Писцы уронили свитки, Джоффри рассердился, все отвернулись.

— Ты велел Джоффри устроить шум?

— Нет. Это случилось без моего приказа. Он не знает о яде.

— Откуда яд? — голос Джейме стал тише.

— Из тайной кладовой Пицеля. Я увидел его счета и письмо деду, пригрозил привести стражу. Он отдал флакон.

Серсея ударила его ладонью по щеке. Не так, чтобы сбить с ног, но достаточно сильно, чтобы в ушах зазвенело.

— Ты шантажировал Великого мейстера, украл яд и отравил Десницу короля, — произнесла она. — Один. Не сказав ни мне, ни Джейме.

— Вы собирались бежать или схватить Аррена. Оба пути вели к войне.

— А твой не ведет? Станнис ушел с флотом. Лиза увозит тело. Колемон записал твое имя возле кувшина. Варис уже смотрит на тебя так, будто выбирает место для ножа.

Томмен молчал. Матушка перечисляла ту цену, которую он сам увидел слишком поздно.

Джейме подошел ближе.

— Остаток отравы где?

— В запертом ящике моей башни. Ключ на шее.

— Отдай.

Томмен снял шнурок и положил ключ в ладонь дяди.

— Кто знает о кладовой Пицеля?

— Пицель, я. Варис догадывается. Возможно, его люди видели пустую строку в книге.

— Кто еще знает, что ты признался?

— Теперь вы двое.

— И так останется, — сказал Джейме. — Никому больше. Ни Тириону, ни Джоффри, ни септону. Даже если король спросит прямо, ты потребуешь мать и защитника. Не лжешь подробно, не выдумываешь новую историю, просто молчишь до нас.

— Ты говоришь так, словно намерен покрыть убийство, — сказала Серсея.

— Я говорю так, словно не хочу, чтобы семилетний ребенок признался Варису в государственной измене между завтраком и уроком письма.

Королева прошла к окну и обратно. Страх в ней боролся с облегчением: Аррен мертв, но средство спасения оказалось в руках сына, которым она не управляла.

— Почему ты не пришел ко мне после разговора с Пицелем?

— Вы уже пожелали смерти Аррена. Если бы я рассказал о яде, вы стали бы соучастницей. Или запретили бы, а затем приказали Джейме схватить его. Я решил сам.

— Вот в чем твой главный проступок? — Серсея горько рассмеялась. — Ты решил, что вправе сам выбирать, кому жить, потому что умеешь точить дерево и читать старые книги.

— Нет. Я решил, что вправе выбрать его смерть ради вашей жизни. Это было убийство, матушка. Я не называю его ремеслом.

Ответ лишил ее приготовленной брани. На миг в комнате стало слышно, как потрескивает масло в лампе.

— Были иные пути? — спросил Джейме.

— Аррен предлагал просить милости для детей и отослать нас из столицы. Можно было согласиться, если бы матушка и ты отдались королевскому суду. Можно было бежать морем. Можно было надеяться, что Роберт выслушает до конца. Я счел все слишком опасным.

— И выбрал опасность за всех нас, — сказал рыцарь.

— Да.

Джейме отвернулся. Он не мог похвалить племянника, но и проклясть поступок, спасший Серсею от немедленного суда, не мог. В этой невозможности не было ничего героического.

Серсея потребовала привести Пицеля и повесить его за помощь. Джейме остановил ее.

— Тогда старик закричит все, что знает. Сперва заберу флакон и проверю, нет ли в башне записей Томмена. Пицель останется на месте и будет понимать, что его шея связана с нашей.

— Вы оба опять решаете за меня.

— Потому что сейчас ты зла. А когда ты зла, весь замок слышит прежде, чем ты успеваешь подумать.

Серсея подняла ладонь, словно хотела ударить брата, но опустила.

— Он не выйдет из Твердыни без моего дозволения. Мастерскую запереть. Оружие убрать. Все его счета принесут моему управителю. Мик вернется к плотникам, пока я не решу иначе.

— Мик ничего не знает, — возразил Томмен.

— Именно поэтому останется жив и подальше от тебя. Ты использовал слуг, стражу и свое имя, не понимая, что каждому из них грозит допрос. За это будет наказание.

Томмен ожидал потери свободы. Слова о Мике ударили сильнее оплеухи.

— Не наказывайте его за меня.

— Я возвращаю подмастерья к законной работе. И ты научишься спрашивать прежде, чем превращать людей в детали своего замысла.

В этом Серсея была права, хотя произносила правду из желания вернуть власть.

— Что до тебя, — продолжила она, — принца нельзя отдать обычному палачу, а убийство Десницы нельзя назвать перед двором. Значит, семейная кара. Шесть ударов ремнем.

Джейме резко повернулся.

— Нет.

— Я его мать и королева.

— А я не стану рассекать кожу ребенку пряжкой. Если хочешь дисциплины, будет три удара плоским ремнем поверх рубахи, при мне. Потом лекарь осмотрит его. И месяц без мастерской, оружия и выхода из Твердыни.

— Ты торгуешься о порке?

— Я устанавливаю меру, прежде чем твой страх превратит наказание в месть.

Серсея долго смотрела на брата. Затем кивнула.

Джейме снял портупею и вытащил ремень, предварительно сняв латунную пряжку. Томмен остался в льняной рубахе и оперся ладонями о стол. Он знал, что последует, но тело семилетнего мальчика не разделяло взрослой решимости.

Первый удар обжег спину через ткань. Томмен вскрикнул и тут же прикусил губу.

— Не молчи ради гордости, — сказал Джейме. — Больно — значит больно.

Второй удар пришелся ниже. На глаза навернулись слезы. Томмен ненавидел их, пока не понял, что ненависть к собственному плачу — еще одна детская гордость, ничуть не разумнее Джоффриевой.

Третий удар Джейме нанес ровно и сразу отбросил ремень.

На рубахе не было крови. Под нею поднимались три горячих рубца. Серсея смотрела на сына уже без ярости. Она словно только теперь увидела не заговорщика, а мальчика, которого сама приговорила к боли.

— Довольно, — сказала она, хотя мера и так закончилась.

Джейме приложил к спине холодное полотно и проверил, не рассечена ли кожа. Затем велел Томмену надеть дублет свободнее.

— В свою башню пойдешь со мной, — сказал рыцарь. — Я заберу флакон и записи. После дверь опечатают. Спать будешь в прежних покоях Твердыни, под стражей матери.

— А Напарник?

Серсея закрыла глаза.

— Кота заберешь. Я не воюю с котом.

Томмен поклонился. На щеке горел след ладони, спина ныла, но сильнее всего ощущалась пустота от мысли о закрытой мастерской.

— Я понял наказание, матушка.

— Надеюсь, ты понял не только его.

— Что любовь не дает мне права решать за всех.

Серсея вздрогнула, будто эти слова предназначались и ей.

Джейме поднял засов. Они вышли втроем — не примиренные и не превратившиеся во врагов. Между ними теперь лежали смерть Аррена, общий секрет и первый предел, который семья сумела поставить Томмену слишком поздно.

От королевских покоев до полубашни было меньше трех сотен шагов. В тот вечер дорога показалась Томмену длиннее Королевского тракта.

Джейме шел рядом, а не впереди. Двое красных плащей держались позади. При каждом повороте рыцарь первым смотрел в галерею и лишь затем пропускал племянника. Теперь это был не семейный путь к мастерской, а конвой, пусть никто и не произнес такого слова.

Спина ныла под дублетом. Три удара не искалечили его и не превратили в мученика, но боль была настоящей и унизительной. Томмен то и дело ловил себя на желании расправить плечи назло ей. Тогда рубцы отзывались жаром, и тело напоминало: ему семь лет, а не тридцать семь, сколько бы чужой памяти ни помещалось в голове.

У двери полубашни ждал сир Борос Блаунт. Рядом переминались королевский управитель с двумя писцами и Мик, успевший вытереть руки о передник, но оставивший на щеке полосу угольной пыли.

— По приказу королевы все находящееся внутри надлежит переписать и опечатать, — объявил управитель. — Никому не входить без ее печати.

— Кроме меня, — сказал Джейме. — И войдем мы все вместе. После ни один умник не сможет уверять, будто в сундуки что-то подложили.

Он протянул ладонь Томмену.

— Ключ.

Томмен отдал связку. Джейме сам отпер дверь и, не касаясь внутреннего засова, велел писцу отметить, что тот был поднят. Мелочь, которую разгневанная Серсея сочла бы пустой тратой времени. Для человека, обвиненного в отравлении Десницы, мелочей больше не существовало.

В мастерской еще держалось дневное тепло. Пахло золой, льняным маслом, металлом и сухой стружкой. Напарник, разбуженный чужими шагами, поднялся на верстаке, выгнул спину и зашипел на Блаунта.

— Вот первый страж твоих тайн, — пробормотал Джейме. — И, кажется, самый надежный.

Сир Борос недовольно покосился на кота, однако отступил от когтистой лапы.

Томмен показал ящик под столешницей. Джейме велел всем остановиться, надел кожаные перчатки и только затем повернул маленький ключ. Внутри лежали тетради, моток медной проволоки, несколько отвергнутых линз в шерстяных мешочках и узкий пузырек темного стекла, завернутый в промасленную ткань.

— Это он? — спросил рыцарь.

— Да. Печать Пицеля сорвана. Жидкости осталось больше половины.

— Больше половины, — повторил писец, скрипя пером. — Один пузырек темного стекла, горлышко залито черным воском, печать повреждена.

— Не нюхай и не пробуй, — предупредил Томмен, когда управитель наклонился ближе. — Я не знаю, опасен ли он при касании, но проверять не стоит.

Джейме бросил на него быстрый взгляд.

— Хоть чему-то ты научился до того, как пришлось платить.

Он завернул пузырек обратно, положил в небольшой дорожный ларец и закрыл на собственный ключ. Затем потребовал назвать каждое место, где мог быть второй флакон, запись о дозе или вещь Джона Аррена.

— Второго нет. О дозе Пицель не говорил. Вещей лорда Аррена здесь тоже нет.

— Подумай еще раз.

— Я подумал.

Джейме не удовлетворился ответом. Он осмотрел полки, простучал днище ящика, проверил зольник и велел снять со стены две доски, за которыми проходила старая тяга. Томмен не возражал. Если бы расследование поручили другим, они перевернули бы полубашню куда грубее, а потом нашли бы ровно то, что им было нужно найти.

За досками обнаружились только паутина, мышиный помет и высохшая стружка.

— Запиши, — велел Джейме. — Тайника нет.

После яда настал черед оружия. На длинный стол легли два учебных арбалета, короб с тупыми болтами, струбцины, короткая зрительная трубка и недоделанная скоба для крепления. Боевой образец, испытанный на плацу, уже хранился у сира Барристана; Томмен назвал место и номер записи в оружейной книге.

— А это что? — Блаунт ткнул пальцем в латунный обруч с тремя винтами.

— Крепление. Без трубы и ложа оно бесполезно.

— Все равно оружие.

— Тогда и дверная петля — оружие, если бросить ее вам в голову, сир, — сказал Мик.

Борос шагнул к подмастерью, но Джейме преградил ему путь стальной рукой.

— Мальчишка возвращается к плотникам, не в темницу. Именно так велела королева.

Мик побледнел, стиснул зубы и поклонился Томмену.

— Милорд, я ничего им не скажу.

— Скажешь правду, если тебя спросят при свидетелях, — ответил Томмен. — Не выдумывай ради меня ни единого слова. И не спорь со стражей.

— Но я…

— Это приказ.

Подмастерье посмотрел на него так, словно ожидал иной клятвы — тайной, красивой и гибельной. Потом опустил голову.

— Как скажете, мой принц.

Томмен повернулся к управителю.

— Жалованье Мика выплачено до конца луны. В книге есть отметка.

— Его проверят.

— Проверьте. Он заработал каждую медяшку.

Писцы переписывали содержимое полок до сумерек. Медные листы, веревки, пружины, сломанные сверла, пузырьки с маслом, мешочки с наждачным песком — все получило строку и число. Три раза управитель пытался объединить разные вещи одной записью, и три раза Томмен поправлял его. Не ради собственности. Если завтра исчезнет хоть один пузырек, только точная опись покажет пропажу.

Джейме заметил это.

— Ты уже ждешь, что сюда полезут?

— Я признался в убийстве. Было бы глупо ждать обратного.

— Было глупо совершать его так, чтобы пришлось ждать обыска.

— И это тоже.

Рыцарь помолчал, наблюдая, как писец сушит песком последнюю строку.

— В твоих тетрадях что?

— Расходы, размеры деталей, неудачные опыты. Еще устройство старой тяги под башней и выписки из книг.

— И ни слова об Аррене?

— Ни слова.

— Хорошо. Не потому, что тайна должна жить в одной голове. Потому, что такой тайне вообще не следовало появляться.

Тетради сложили в отдельный сундук. Томмен попросил не бросать их возле сырой стены. Управитель усмехнулся, но Джейме велел подложить две доски. Потом погасили жаровню, закрыли ставни и вынесли кота.

Дверь заперли двумя ключами. На щель легла льняная лента с каплями красного воска. Серсеин лев отпечатался рядом с королевским оленем — семейный страх под двумя гербами.

— Месяц, — сказал Джейме. — Не пытайся войти через тягу, крышу или окно.

— Через тягу не пролезет даже Мирцелла.

— Я не спрашивал, возможно ли это. Я сказал не пытаться.

— Не стану.

Джейме отпустил Мика под надзором управителя. Подмастерье уходил, не оглядываясь, но плечи его были подняты, словно он ждал удара сзади. Томмен смотрел ему вслед и впервые вполне понял материнские слова о людях, превращенных в части замысла. Для него Мик был помощником. Для двора — доступом к принцу, свидетелем и удобной жертвой.

В прежние покои Томмена в Твердыне вели через крытый переход. У дверей уже стояли двое стражников королевы. Внутри септа распорядилась постелить свежее белье, принести воды и убрать все, чем мальчик мог бы, по ее мнению, причинить себе вред. Вместе с ножами исчезли чернильный ножик, циркуль и даже бронзовая застежка для свитков.

— Оставили ложку, — заметил Томмен.

— Не подсказывай им, — сказал Джейме.

Он отослал септу и стражников за дверь, осмотрел рубцы еще раз и приложил к ним полотно, смоченное холодной водой. Кожа покраснела, но нигде не лопнула.

— Пицеля не позовем, — сказал рыцарь. — Не сегодня.

— Я не просил.

— Разумно. Ляг на живот и не строй из себя героя. До утра будет саднить, затем полегчает.

Томмен послушался. От прикосновения холодной ткани зубы свело, а после пришло облегчение.

— Ты ненавидишь меня? — спросил он в подушку.

Джейме выжал полотно в таз.

— Я зол на тебя.

— Это не ответ.

— Другого сегодня не получишь. Я любил людей, достойных ненависти, и убивал тех, кого должен был защищать. Не проси Цареубийцу объяснить тебе, как эти вещи уживаются в одном сердце.

— Аррен был под твоей защитой?

— Под королевской. Значит, отчасти и под моей. Я не влил яд ему в чашу, но теперь прячу остаток и заставляю писцов молчать. Решай сам, чисты ли у меня руки.

Стальная кисть скрипнула, когда Джейме сжал пальцы. Простая серая сталь не походила на живую руку и не притворялась ею.

— Я не буду решать за тебя, — сказал Томмен.

— Наконец-то полезное обещание.

Рыцарь сменил полотно, дождался, пока жар утихнет, и поднялся.

— Мирцелла стоит в галерее и донимает стражу. Я впущу ее на четверть часа. Об Аррене — ни слова.

— А Джоффри?

— Он тоже там. Прячется за колонной и думает, что никто не видит его сапог.

Мирцелла вошла первой, прижимая к груди Напарника. Кот терпел объятия с видом узника, которому обещали скорое освобождение. За принцессой следовала служанка с пяльцами и корзинкой яблок.

— Тебя заперли, — сказала Мирцелла вместо приветствия.

— Да.

— Матушка велела?

— Да.

Девочка оглядела пустой стол, голую полку и стражника за приоткрытой дверью.

— За что?

— Я сделал опасную вещь без ее дозволения и втянул других людей. Больше пока сказать не могу.

— Она тебя ударила? У тебя щека красная.

Ложь была бы проще, но после признания Томмен устал от простых путей.

— Ударила. Потом меня наказали ремнем. Трижды. Кожа цела, Джейме проверил.

Губы Мирцеллы задрожали.

— Это несправедливо.

— Ты не знаешь, что я сделал.

— Все равно больно.

— Больно, — согласился он. — Но я не хочу, чтобы ты ссорилась с матушкой из-за того, чего не понимаешь. И не хочу, чтобы считала любой ее приказ злым. Она испугалась и разгневалась. Это не делает всякую ее волю мудрой, однако и меня не делает невинным.

Мирцелла села рядом, осторожно, чтобы не толкнуть его, и выпустила кота. Напарник тотчас забрался на кровать, понюхал влажное полотно и улегся у Томмена под локтем.

— Я могу остаться? — спросила она.

— До вечернего колокола.

— Я буду тихо.

Она и впрямь почти не говорила. Взялась за вышивку и время от времени показывала брату стежки. Золотой олень на зеленом поле получался кривоватым: одна передняя нога была длиннее другой, а рога напоминали голые ветви. Томмен не стал исправлять работу руками. Он лишь показал на своем пальце, где вести нить, и Мирцелла сама распорола два неудачных ряда.

— Так лучше, — решила она.

— Потому что ты сама увидела ошибку.

— Ты всегда все видишь?

— Нет. Сегодня как раз выяснилось, сколько всего я не увидел.

Она нахмурилась, но расспрашивать не стала. В этом Мирцелла была добрее большинства взрослых: умела принять молчание, не превращая его в обиду.

Когда пробил колокол, Джейме заглянул в комнату. Мирцелла собрала нитки, оставила брату два яблока и поцеловала в висок. У порога она задержалась.

— Я приду завтра, если матушка позволит.

— Попроси при септе. Тогда ей будет труднее забыть ответ.

Мирцелла едва заметно улыбнулась и ушла.

Джоффри появился лишь после того, как стихли ее шаги. Наследник не вошел сразу: сперва оглянулся на Джейме, словно ожидал разрешения переступить порог собственных детских покоев.

— Пять минут, — сказал рыцарь. — Дверь останется открытой.

Джоффри держался надменно, но выдавал его левый большой палец. Он царапал ногтем кожу у основания ладони, пока там не проступила красная полоска.

— Я слышал, как матушка кричала, — сказал он. — И ремень.

Томмен подвинулся, освобождая место на сундуке. Джоффри остался стоять.

— Не следовало подслушивать.

— Я не подслушивал. Я проходил мимо.

— Конечно.

Старший брат сердито вскинул подбородок, затем снова опустил взгляд.

— В тот день у Аррена я уронил свиток. Нарочно. Хотел, чтобы писец получил нагоняй. Все повернулись ко мне, а ты стоял возле алькова.

Он уже связал события, хотя не знал о пузырьке и не слышал всего разговора Серсеи с Томменом. Для ребенка одного подозрения хватило, чтобы вина стала чудовищем под кроватью.

— Ты не знал, что я сделаю, — сказал Томмен.

— Значит, ты сделал.

— Я этого не говорил.

— Но сделал?

— Джоффри.

В одном имени прозвучало предупреждение. Наследник покосился на открытую дверь и понизил голос.

— Я помог убить Десницу?

— Нет. Ты устроил глупую выходку. То, как ею воспользовался другой человек, не было твоим выбором. Никому не рассказывай о своих догадках. Не ради меня — ради себя. Если Варис или кто-либо еще станет расспрашивать, скажи правду: ты уронил свиток, потому что хотел насолить писцу. Затем позови Джейме.

— Я не стану звать его, будто младенец.

— Тогда тебя заставят отвечать одного, пока ты не запутаешься. Лорды постарше тебя попадались на этом десятки раз.

Джоффри помолчал.

— Матушка заперла твою башню.

— На месяц.

— А мой арбалет?

— У сира Барристана. Пока никаких занятий.

— Она не смеет забирать мое оружие!

— Смеет. Она королева, а ты еще не король. И если хочешь доказать, что достоин оружия, начни с того, чтобы не срывать злость на слугах.

Лицо Джоффри исказилось.

— Ты мне приказываешь?

— Нет. Предлагаю тебе один разумный поступок, который никто не сможет назвать трусостью.

— Слуги — чернь.

— Чернь видит, кто вошел в комнату, кто вышел и что стояло на столе. Сегодня показания одного слуги стоят дороже рыцарской песни. Хочешь, чтобы они помнили тебя как того, кто пинал их, когда понадобятся свидетели?

Это подействовало лучше просьбы о милосердии. Джоффри понимал выгоду там, где еще не умел понимать чужую боль.

— Я и без тебя знаю, как обращаться со своими людьми.

— Тогда покажи.

Наследник повернулся к выходу, но на пороге остановился.

— Ты кричал после второго удара.

— После первого тоже.

Джоффри явно ожидал отрицания. Простое признание смутило его сильнее хвастовства.

— Я бы не кричал.

— Возможно. Надеюсь, тебе не придется проверять.

Джоффри ушел, так и не сев. Джейме проводил его взглядом и прикрыл дверь.

— Ты только что убедил будущего короля не бить слуг, потому что они могут стать свидетелями.

— Других доводов он не слышит.

— Пока не слышит, — поправил Джейме. — Не решай заранее, каким он останется.

— Ты сам в это веришь?

Рыцарь задержался с ответом.

— Я верю, что дети меняются. Иначе сегодняшний день не имел бы смысла.

Он ушел к Серсее, оставив у двери двух стражников. На стол подали простую вечернюю еду: ячневую кашу, белый сыр, холодную курицу и разбавленный водой эль. Томмен съел немного. Желудок сжимался всякий раз, когда он вспоминал альков Джона Аррена, и от жирной кожи курицы стало дурно.

За окном темнел двор. В кухонных переходах звенели ведра, над казармой трубили отбой, в септе начинали вечернее песнопение. Замок продолжал жить так, будто смерть Десницы была лишь еще одной записью в книге расходов. К утру сменят караул, вынесут золу, подадут королю завтрак. Только место рядом с ним останется пустым.

Томмен попросил перо. Стражник отказал, сославшись на приказ убрать острые предметы. Тогда принц попросил грифельную палочку и дощечку. За этим пришлось послать к септе.

Он успел написать лишь четыре строки: «Аррен. Пицель. Лиза. Станнис», — когда дверь снова открылась.

Тирион вошел с плоским ларцом под мышкой и кувшином вина в руке. За ним маячил недовольный стражник.

— Королева позволила четверть часа, милорд, — объявил тот.

— Как щедро. За четверть часа я обычно успеваю испортить лишь одну добродетельную девицу, — сказал Тирион. Заметив рядом септу, он прибавил: — Или одну партию. Сегодня, видимо, придется довольствоваться партией.

Септа поджала губы, но осталась у окна. Тирион поставил ларец на стол и осмотрел комнату.

— Ни башни, ни инструментов, ни даже ножа для яблока. Серсея умеет превращать заботу в осаду.

— Это наказание.

— Так она назвала?

— Так называю я.

Тирион перестал улыбаться. Он увидел красный след на щеке, холодное полотно и то, как осторожно племянник меняет положение.

— Сколько?

— Три.

— Кровь?

— Нет.

— Джейме был здесь?

— Он определил меру и проверил кожу.

Тирион кивнул, будто внес сведения в собственную невидимую книгу.

— Тогда я не стану делать из тебя знамя против сестры. Знамена первыми ловят стрелы. Но если она снова забудет меру, пришли за мной или за Джейме.

— Я не ищу войны с матушкой.

— Именно поэтому у тебя есть шанс ее пережить.

Он открыл ларец. На клетчатой доске лежали небольшие костяные фигуры: стены, башни, конники и пешие стражи.

— Купил у лисенийского купца. Игра называется «Осада». Защитник должен удержать внутренний двор двадцать ходов, нападающий — открыть ворота. Кайвасса изящнее, зато здесь никто не притворяется, будто война обходится без запасов.

Тирион объяснил движение фигур. Томмен дважды переспросил, можно ли оставить башню без снабжения, и один раз попытался провести конника сквозь собственную стену.

— Так нельзя, — сказал Тирион.

— Почему? В правилах не сказано.

— Потому что фигурка из кости, а стена тоже из кости. Я готов признать твой ум, но не готов признать чудо.

Томмен вернул конника. На шестом ходу он потерял ворота, увлекшись защитой западной башни.

— Партия, — объявил Тирион. — Ты проиграл.

— Вижу.

— И не требуешь сыграть заново, пока я не устану и не сдамся? Ты ужасно неудобный принц.

— Сыграем завтра. Если матушка позволит.

Тирион не убрал фигуры сразу. Отпил вина, повернул костяную башню между пальцами.

— Ты, должно быть, гадаешь, зачем я пришел.

— Посмотреть, насколько сильно Серсея меня наказала. И принести новость, которую нельзя сказать при ней.

— Половина верна. Вторую ты придумал из тщеславия.

— Какую половину?

— Вот это мне уже нравится.

Тирион бросил взгляд на септу. Та сидела достаточно далеко, чтобы делать вид, будто не слышит, но достаточно близко, чтобы запомнить каждое слово.

— На закате из мейстерской выпустили ворона на запад, — сказал он. — Письмо запечатали личным львом твоей матери. Я не читал его, не знаю ни единого слова и советую тебе не верить тем, кто станет уверять обратное.

— Деду.

— Вероятнее всего. Возможно, она просит приехать. Возможно, просит совета. Возможно, жалуется, что ее младший сын пугает счетоводов. Серсея любит превращать догадки в приговоры, но мы не обязаны ей подражать.

— Через сколько придет ответ?

— При хорошем ветре птица доберется быстро. Человек — гораздо медленнее. Если отец решит ехать сам, сперва он узнает, кто станет новой Десницей и не следует ли собирать знамена.

— Роберт еще не назначил Десницу.

— Роберт еще не протрезвел. Станнис ушел на Драконий Камень с кораблями, Лиза хочет увезти сына и тело мужа в Долину, а каждый лорд при дворе уже примеряет цепь с руками. Пустое кресло собирает вокруг себя больше людей, чем пир.

Томмен посмотрел на четыре слова на дощечке. Он хотел записать «Тайвин», но остановился.

— Ты боишься его? — спросил он.

— Моего отца? Разумеется. В нашей семье бояться Тайвина — едва ли не единственный обычай, который соблюдают все.

— Что он сделает со мной?

— Сначала решит, полезен ли ты. Потом — кому. А затем постарается поставить тебя туда, где твоя польза служит дому. Если ты станешь доказывать, что умнее его, он услышит лишь вызов.

— А если покажу работу?

— Он спросит цену, срок и кому пришлось заплатить за ошибку. Отец не любит чудес. Чудо нельзя внести в счетную книгу.

Томмен провел грифелем по краю дощечки. Башня была запечатана, записи лежали под материнским воском, но память сохранила числа: сколько серебра ушло стекольщику, сколько линз треснуло, сколько дней Мик потратил впустую, сколько болтов не попало в щит.

— Тогда мне понадобится опись.

— У Серсеи уже есть одна.

— В ней перечислены вещи. Мне нужна другая: неудачи, расходы и люди, которым я обязан результатом.

Тирион улыбнулся краем рта.

— Вот это покажи деду. Ланнистер скорее простит убыток, чем попытку его спрятать.

— А убийство?

Вопрос вырвался тише, чем Томмен хотел. Тирион поднял взгляд. Несколько ударов сердца они молчали.

— Я не стану спрашивать, о чем ты говоришь, — наконец сказал карлик. — И тебе не следует объяснять. Но запомни: семья может назвать необходимостью любую мерзость, если мерзость ей выгодна. От названия кровь не смывается.

Септа обернулась от окна.

— Время, милорд.

Тирион закрыл ларец.

— Завтра я принесу игру снова. Ты начнешь защищать ворота, а не собственную гордость.

— Завтра я не проведу конника сквозь стену.

— Уже достижение.

У двери Тирион задержался.

— И не выпрямляй спину нарочно, племянник. Боль не становится благороднее от того, что ее скрывают.

Когда дверь закрылась, Томмен лег на живот и попросил септу потушить лишние свечи. На дощечке остались четыре имени. Пятое он так и не написал.

Тайвин Ланнистер еще не ответил, не выехал из Утёса и, быть может, вовсе не собирался приезжать. Но одно его имя уже изменило вес каждого решения.

Томмен думал не о том, чья сталь окажется крепче. Со сталью все было просто: ее проверяли огнем, ударом и изломом. Людей испытывали чужими жизнями, и цена такой пробы становилась видна лишь после того, как было поздно остановиться.

СПАСИБО ЗА ВАШИ ЛАЙКИ И КОММЕНТАРИИ, ОНИ ПОМОГАЮТ ПРОДВИГАТЬ ФАНФИК ПО АЛГОРИТМАМ АТ, ТАК ИНФОРМИРУЮ, ЧТО НА БУСТИ ВЫШЛА 60 ГЛАВА И МОЖНО ПОЧИТАТЬ ФУЛЛ ТРИ ТОМА ОДНИМ ФАЙЛОМ ЛИБО ПО ОДНОЙ ГЛАВЕ.

Глава 21

На третий день после смерти Джона Аррена король перестал впускать к себе даже виночерпия.

Из-за дверей его покоев то и дело доносился звон. Сперва разбилась чаша, затем кувшин, потом что-то тяжелое ударилось о стену. Двое золотых плащей стояли в галерее Твердыни Мейгора с тем терпеливым страхом, какой бывает у людей, получивших приказ охранять льва, но не получивших клетки.

Томмен слышал шум из своих покоев этажом ниже. Материнские стражники не выпускали его даже в септу: молитвы читала здесь септа, еду пробовал назначенный управителем отведыватель, а прогулкой считались два десятка шагов от кровати до окна.

Спина уже почти не болела. От трех ременных полос осталась тупая ломота при резком движении. Гораздо хуже переносилось безделье. Томмен дважды перечитал «Житие святого Бейлора», которое септа сочла единственной безопасной книгой, пересчитал камни в оконной кладке и начал на глаз определять, сколько известкового раствора потребовалось бы для заделки трещин. На четвертом подсчете за дверью послышались быстрые шаги.

Вошли Серсея и Джейме. Королева не спала: под глазами лежали темные тени, волосы были убраны наспех, а на темно-зеленом платье не хватало двух жемчужных застежек. Джейме держал свернутый пергамент с королевской печатью.

— Твой отец третий день пьет и почти ничего не ест, — сказала Серсея. — Пицеля он прогнал, слуге разбил губу, а сира Бороса обещал выбросить из окна.

— Бороса или Пицеля?

— Не время шутить.

— Я не шучу. От этого зависит, кого опаснее ставить у двери.

Джейме прикрыл рот кулаком, скрывая улыбку. Серсея посмотрела на брата так, что улыбка исчезла.

— Роберт велел привести детей, — продолжила она. — Джоффри отказался входить. Мирцеллу я к нему не пущу. Остаешься ты.

— Мое заточение окончено?

— Нет. Ты пойдешь под охраной, сделаешь то, что велит отец, и вернешься сюда. К мастерской не приблизишься.

— Он пьян и вооружен.

— Король всегда пьян и почти всегда вооружен, — сказал Джейме. — Я войду первым. Останусь у двери. Если он потянется к тебе с дурным намерением, визит закончится.

Серсея резко повернулась к нему.

— Ты поднимешь меч на короля?

— Я вынесу племянника и позволю Роберту разбить оставшуюся мебель. Не придумывай измену там, где хватает обычного здравого смысла.

Томмен подошел к окну. Внизу, за внешней стеной, серое море сливалось с небом. В прошлой жизни он видел людей, которые после утраты пытались утопить себя в водке и ярости. Иногда еда, сон и молчаливое присутствие помогали. Иногда — нет. Не существовало правильной фразы, способной починить человека, как треснувший рычаг.

К тому же горе Роберта было настоящим. А человек, виновный в нем, сейчас стоял возле окна и рассуждал о безопасности визита.

— Я пойду, — сказал Томмен. — Но сперва на кухню. Если отец не ел, пустой желудок с вином сделает его еще злее.

— Повар уже посылал жареного гуся, — ответила Серсея. — Роберт швырнул блюдо в оруженосца.

— Жареный гусь пахнет жиром на всю комнату. Нужен горячий бульон, хлеб и вода. Без серебряной посуды.

— Ты опять распоряжаешься.

— Я предлагаю. Решаете вы.

Серсея задержала на нем взгляд и кивнула Джейме.

— Пусть попробует. Если он не справится, уведи его сразу.

На кухню Томмена отвели в сопровождении четырех стражников, септы и королевского рыцаря. Любой встречный мог решить, что младшего принца ведут либо на коронацию, либо к плахе.

Главный повар уже знал о приказе. Он встретил процессию возле большого очага и поклонился, держа в руке черпак.

— Есть куриный отвар для больничной, Ваше Высочество. Есть говяжья похлебка для караула. Есть каплун, но его придется ждать.

— Покажи отвар.

В котле плавали куски кореньев и тонкий слой жира. Томмен попробовал ложку после отведывателя. Бульон оказался теплым, почти несоленым и слишком слабым, но выбирать между ним и часовым приготовлением нового было бессмысленно.

— Разогреть до пара, не кипятить. Добавить щепоть соли. Мясо разберите на мелкие куски, кожу уберите. Рядом — ломоть вчерашнего хлеба, не свежего: свежий разлезется. И кувшин воды.

Повар нахмурился.

— Король велел не нести воды.

— Потому что просил вина. Поставишь оба кувшина, если иначе не войти. В вино долей воды вдвое против обычного.

— Он заметит.

— Разумеется. Поэтому не обманывай. Скажи, что так велел принц, и отойди подальше.

Джейме взял Томмена за плечо.

— Ты не понесешь ему разбавленное вино и не объявишь, что испортил его по собственной воле. Это хороший способ проверить, насколько далеко летает семилетний мальчик.

В итоге на поднос поставили только бульон, хлеб, воду и пустую деревянную чашу. Томмен прихватил моток чистой сыромятной ленты и сапожное шило, которое повар держал для починки мешков. Септа немедленно отняла шило.

— Приказ королевы, — напомнила она.

— Отдашь сиру Джейме. Если не понадобится, останется у него.

— Зачем оно вообще понадобится? — спросил рыцарь.

— У рогатины отца сгнила обмотка. Я видел на прошлой охоте.

— Ты намерен чинить оружие, пока он им размахивает?

— Намерен предложить. Если откажется, поедим молча.

Джейме взял шило, проверил острие и убрал за пояс.

У королевских дверей воздух пропах кислым вином и дымом. Один из гвардейцев держал у губ окровавленное полотно. Оказалось, именно в него угодил бронзовый подсвечник, когда он пытался войти с приказом Серсеи.

— Его Милость никого не желает видеть, — пробормотал второй.

— Его Милость сам потребовал привести детей, — сказал Джейме и показал пергамент. — Открой.

Стражник поднял засов. Джейме вошел первым, неся меч в ножнах и щит в опущенной руке. Томмен последовал за ним с подносом. Септа и красные плащи остались снаружи.

Покои выглядели так, словно здесь дрались два медведя. На полу валялись осколки, под окном лежала перевернутая скамья, дорогой мирийский ковер потемнел от вина. В камине чадили сырые поленья. Роберт сидел на краю кровати в расстегнутой рубахе, босой и небритый. В одной руке он сжимал охотничью рогатину, в другой — пустой кубок.

— Я велел привести всех, — прорычал он. — Где Джоффри? Где девочка?

— Мирцелла испугалась, — ответил Томмен. — Джоффри тоже.

— Наследник Железного Трона испугался собственного отца?

— Да.

Роберт швырнул кубок. Тот ударился о стену в двух шагах от Джейме и упал, не разбившись.

— Вон, Цареубийца. Я сына звал, не тебя.

— Я останусь у двери, — сказал Джейме.

— Я прикажу снять с тебя белый плащ.

— Утром прикажешь. Сейчас я останусь.

Некоторое время мужчины смотрели друг на друга. Роберт мог позвать стражу, но тогда пришлось бы признать, что одной его воли мало, чтобы заставить Джейме уйти. Он сплюнул в камин и отвернулся.

Томмен поставил поднос на целый край стола.

— Я принес поесть.

— Я не просил похлебки.

— Ты просил детей. Из троих пришел один, зато с похлебкой.

Король хрипло рассмеялся, но смех тут же оборвался. Он потер ладонью лицо.

— Семь проклятых королевств, а у меня остался один сын с миской.

— Остальные живы и сидят этажом ниже. Это больше, чем осталось у леди Лизы.

Джейме едва заметно качнул головой: осторожнее. Томмен и сам услышал жестокость сказанного. Лиза потеряла мужа, а Роберт — человека, заменившего ему отца. Сравнивать горе было все равно что взвешивать кровь.

— Прости, — сказал он. — Я хотел, чтобы ты вспомнил о живых. Сказал дурно.

Роберт посмотрел на него мутными глазами.

— Джон сказал бы так же. Только длиннее и с упреком. Всегда умел заставить человека почувствовать себя последним ослом.

Он потянулся к кувшину, обнаружил воду и с отвращением отдернул руку.

— Вина нет?

— Нет.

— Тогда убирайся.

Томмен взял поднос, но не успел поднять. Желудок короля громко заурчал. Роберт выругался, схватил хлеб и откусил половину ломтя. Бульон он сперва понюхал, словно ждал яда, затем сделал глоток прямо из миски.

Томмен опустил глаза. Яд. Разумеется, теперь всякая чаша напоминала ему о яде.

— Мясо разварили, — сказал Роберт с набитым ртом.

— Потому его и можно есть без ножа.

— Ты говоришь как старуха-кормилица.

— Старухи-кормилицы редко доживают до старости, если их советы совсем бесполезны.

Король съел еще несколько ложек. Чудесного превращения не случилось: лицо осталось серым, руки дрожали, а вонь перегара никуда не исчезла. Но он перестал кричать. Томмен сел на перевернутую скамью, осторожно устроившись боком.

Роберт заметил движение.

— Что со спиной?

— Потянул на занятиях.

Ложь вышла короткой и плохой. Джейме нахмурился, однако поправлять не стал.

— Ты слишком мягок для меча, — сказал Роберт. — В твои годы я уже валил оруженосцев в грязь.

— Наверное, потому они и били тебя сильнее на следующий день.

Король снова фыркнул. Потом увидел, куда смотрит сын: кожаная обмотка рогатины распустилась, и один конец свисал до пола.

— Отдай рогатину, — попросил Томмен. — Рукоять скользит. Я закреплю.

— Это оружие убило кабана в королевском лесу.

— Кабан не станет менее мертвым от новой ленты.

Роберт провел пальцами по лохматому краю кожи. Возможно, именно знакомая вещь, а не слова сына, удерживала его последние дни. Он протянул рогатину древком вперед.

Джейме подошел, забрал оружие прежде, чем оно оказалось у Томмена, и вынул шило. Острый стальной наконечник рогатины он оставил возле двери, а древко передал племяннику.

— Только обмотка, — сказал он.

Томмен срезал прогнивший узел небольшим ножом Джейме. Старую кожу не пришлось снимать целиком: большая часть еще держалась. Он наложил сверху сыромятную ленту, туго обвел вокруг рукояти и пробил шилом два отверстия для закрепляющего стежка.

Работа заняла больше времени, чем он надеялся. Кожа была толстой, ладони быстро устали, а при каждом наклоне отзывалась спина. Роберт доел мясо и хлеб, потом все же налил воды. За окном кричали чайки. В коридоре кто-то прошел, стараясь ступать неслышно.

— Джон научил меня держать копье, — сказал король. — Не мастер над оружием. Джон сам. Стоял рядом с этим своим лицом, будто я уже разбил ему любимую чашу. Я промахнулся по чучелу и выбил зуб конюху.

— Конюх выжил?

— Выжил. Потом взял с меня серебряного оленя.

— Немного за зуб.

— Мне было десять. У меня не водилось золотых драконов.

Роберт говорил об Орлином Гнезде обрывками. О холодном дворе, где ветер вырывал тренировочные щиты из рук. О Неде, который молчал целыми днями после письма с Севера. О Джоне, заставившем обоих мальчиков самим чистить доспехи после того, как они напоили оруженосца. В этих воспоминаниях Десница был не сухим стариком над книгой родословий, а человеком с мозолями на ладонях, терпением и тяжелой рукой.

Томмен слушал. Каждый добрый поступок Аррена ложился новым камнем на то место внутри, куда он старался не смотреть.

— Он знал, что умирает? — спросил Роберт.

Шило едва не соскользнуло.

— Не знаю.

— Пицель говорит, лихорадка. Колемон говорит, жар изнутри. Лиза уверяет, его убили. Все лгут по-разному.

— Леди Лиза назвала убийцу?

— Нет. Рыдала и требовала корабль домой. Если знает имя — унесет его в Долину, а мне оставит догадки.

Роберт потянулся к пустому кубку и перевернул его вверх дном.

— Станнис тоже уехал. Молча. Забрал корабли, будто крыса зерно перед пожаром. Варис шепчет, Бейлиш улыбается, Пицель потеет. Джон лежит холодный, а все вокруг уже делят его кресло.

— Не назначай нового Десницу, пока пьян.

Джейме закрыл глаза. Роберт медленно повернул голову.

— Ты велишь королю?

— Прошу отложить выбор до утра. Если советники торопят, значит, им нужен не лучший человек, а самый быстрый.

Роберт поднялся. Даже нетвердый и босой, он возвышался над сыном как башня. Томмен не отступил, хотя внутри все сжалось.

— Семь лет, — сказал король. — Семь проклятых лет, а ты уже суешь нос в мой Совет.

— Я хочу, чтобы ты не пожалел о выборе.

— Все короли жалеют о выборе. Корона для того и сделана.

Он прошел к окну и толкнул ставню. В комнату ворвался холодный морской воздух, разогнал дым и запах вина. Роберт долго смотрел на город.

— Нед не захотел бы ехать сюда, — сказал он наконец.

— Лорд Старк?

— Кто же еще. Он ненавидит юг, шелка, счетоводов и меня, когда я пьян. Потому ему и можно верить.

Томмен затянул последний стежок. В памяти всплыло лицо Эддарда Старка — сперва книжное и экранное, затем собранное из рассказов окружающих. Человек, который станет новой Десницей, приедет в столицу и продолжит расследование Джона Аррена. Убийство не закрыло опасность. Оно лишь передало ее другому честному человеку.

— Готово, — сказал Томмен.

Джейме вернул наконечник на древко и проверил крепление. Роберт взял рогатину, сжал новую обмотку, качнул оружие в руке.

— Не скользит.

— До следующего намокания. Для постоянной починки нужен оружейник и новая кожа.

— Всегда найдешь, чем испортить похвалу.

— Иначе ты поверишь, что починено навек.

Король поставил рогатину у кровати. Съеденная пища и вода не протрезвили его, однако гнев ушел, оставив тяжелую усталость.

— Пошли ко мне Барристана, — велел он Джейме. — И старшего стюарда. Пусть уберут это свинство. Пицеля не пускать.

— А Совет? — спросил Джейме.

— Завтра. Скажи им, что король еще жив и сам выберет свою Десницу.

Он посмотрел на Томмена.

— И никому ни слова о том, что я говорил о Джоне.

— Не скажу.

— Не потому, что стыжусь.

— Разумеется.

— Пошел вон, умник.

На этот раз приказ не сопровождался летящей чашей.

За дверью Томмена встретили сразу два запаха: кровь из разбитой губы гвардейца и приторная розовая вода. Петир Бейлиш стоял в нише у гобелена, будто случайно задержался здесь по пути на другое дело. В руках он держал связку счетных дощечек.

— Поразительная тишина, мой принц, — произнес Мастер над монетой. — Полчаса назад стены дрожали, теперь Его Милость зовет стюарда. Что же вы ему сказали?

— Что рукоять рогатины сгнила.

Бейлиш улыбнулся.

— И король смирил гнев из почтения к кожевенному ремеслу?

— Он поел. Потом рассказал о лорде Аррене.

— О чем именно?

Джейме вышел следом и остановился за плечом племянника.

— Лорд Петир, — сказал он, — если желаете расспрашивать королевскую семью о частной скорби, сперва спросите короля.

— Я всего лишь дивлюсь дару юного принца. Иные септоны годами учатся утешать страждущих, а Его Высочеству хватило миски похлебки.

Томмен поднял на него глаза.

— Похлебка не утешила отца. Он все еще скорбит. Просто теперь скорбит тише.

— Тонкое различие.

— Для человека внутри комнаты — нет.

Мизинец скользнул взглядом по лицу Томмена, по стоящему рядом Джейме, по подносу в руках слуги. Он явно искал след тайной сделки. В его мире люди редко приносили еду без расчета и еще реже слушали без намерения воспользоваться услышанным.

— Вы необычный мальчик, мой принц.

— Матушка говорит то же самое, когда сердится.

— А она часто сердится?

— Спросите у нее.

Улыбка Бейлиша не исчезла, но стала осторожнее.

— Непременно. Доброй ночи, Ваше Высочество. Сир Джейме.

Он поклонился и ушел по галерее. Томмен подождал, пока стук его каблуков стихнет.

— Я плохо сыграл ребенка? — спросил он.

— Ты вообще не должен был играть, — ответил Джейме. — Самая убедительная простота — правдивая. Ты принес еду и починил кожу. Этого достаточно. Когда начинаешь намеренно путать след, такой человек, как Бейлиш, замечает, что след есть.

— Он и без того заметил.

— Заметил, что ты полезен Роберту. Это не преступление. Не дари ему больше.

В своих покоях Томмен застал Серсею. Она сидела у очага и держала в руках кубок, но вино почти не тронула. Септа забрала у слуги поднос, проверила пустую миску и с важностью сообщила, что король съел все.

— Оставь нас, — велела королева.

Септа вышла. Джейме остался.

— Роберт успокоился? — спросила Серсея.

— Он приказал привести Барристана и стюарда, — сказал Томмен. — Совет будет завтра.

— О чем вы говорили?

— О Джоне Аррене, старых тренировках и рогатине. Еще он назвал Эддарда Старка.

Пальцы Серсеи сжались на кубке.

— Назвал как новую Десницу?

— Сказал, что Старку можно верить. Решения пока не принял.

— Для Роберта это уже решение.

Она встала и прошлась перед огнем.

— Старк приедет с северянами, поселится в башне Аррена и полезет в те же книги. Он станет задавать вопросы, пока не получит ответ, который ему понравится.

— Значит, нужно готовиться к вопросам, — сказал Томмен.

— Еще один яд приготовишь?

Слова ударили больнее ремня. Томмен заставил себя не отводить взгляд.

— Нет.

Серсея ждала оправдания. Он не дал его.

— Бейлиш встретил нас у двери, — сказал Джейме. — Расспрашивал, чем мальчик усмирил короля.

— Что ты ему ответил? — спросила Серсея.

Томмен пересказал разговор без сокращений. Королева слушала, изредка перебивая вопросами. Когда он закончил, она поставила кубок.

— Петир не поверил ни одному слову.

— Все слова были правдой.

— Поэтому и не поверил. Мизинец уверен, что за всякой добротой прячется цена. Он будет искать твою.

— Пусть ищет.

— Не будь самонадеян. Он начинал бедным мальчишкой из никому не нужного дома, а теперь держит ключи от казны и знает, кому при дворе нужны деньги, любовник или убийца. Такие люди опаснее рыцарей.

— Тогда почему отец держит его в Совете?

— Потому что Петир всегда находит золото, когда Роберту хочется устроить турнир. Короли охотно прощают человеку грязные руки, если он наполняет их сундуки.

Томмен запомнил ответ. Мизинец был не всеведущим чудовищем и не шутом, которого можно прогнать разговорами о сточных трубах. Его власть держалась на долговых книгах, связях и умении быть нужным. Следовало выяснить, кому именно и какой ценой.

— Я могу вернуться в мастерскую? — спросил он.

— Нет, — ответила Серсея сразу.

— Я сделал то, чего ты хотела.

— Ты исполнил один приказ. Это не отменяет прежнего.

— Мне нужны мои записи, если дед приедет.

— Попросишь писца принести копии под надзором.

— А Мик?

— Работает у плотников. Его не били и не допрашивали.

— Спасибо.

Серсея вздрогнула от благодарности, словно ожидала торга.

— Месяц останется месяцем, — сказала она. — После, если не случится новых безумств, получишь мастерскую обратно. Оружие будет храниться у Барристана. Яды — у Джейме. Все покупки свыше серебряного оленя станут проходить через управителя.

— А люди?

— Что люди?

— Если я попрошу вернуть Мика, он сможет отказаться?

Королева прищурилась.

— Подмастерье — не лорд, чтобы выбирать службу принцу.

— Именно поэтому я спрашиваю.

Джейме оперся плечом о стену.

— Пусть мальчишка решит сам, — сказал он. — Если останется по принуждению, при первом допросе возненавидит Томмена. Если вернется по своей воле, хотя бы будет знать цену.

— Вы оба вдруг стали защитниками плотницких учеников.

— Нет, — ответил Томмен. — Я пытаюсь больше не делать из них детали.

Серсея долго молчала. Потом махнула рукой.

— Спросите его через месяц. При свидетеле. И довольно на сегодня.

Она ушла, оставив после себя запах вина и лаванды. Джейме задержался у двери.

— Не думай, что поход к Роберту вернул ее доверие.

— Оно и прежде было не моим. Она доверяла послушанию.

— А ты доверял собственному уму. Сегодня вы оба получили повод усомниться.

После его ухода Томмен лег на живот и прислушался к замку. Наверху двигали мебель, выносили осколки, носили воду. Роберт не исцелился. Утром он снова мог потребовать вина или разбить новый кувшин. Но сегодня король поел, заговорил о мертвом друге и отложил решение до Совета.

Септа пришла зажечь свечу перед маленькой резной Семиконечной звездой. Обычно Томмен терпел вечерние молитвы как часть распорядка, но нынче слова Отца о справедливом суде и Матери о милосердии цеплялись одно за другое.

— Можно молиться за человека, которому причинил зло? — спросил он.

Септа замерла с огнивом в руке.

— Должно, если раскаяние искренне. Семеро видят сердце лучше любого септона.

— А молитва что-нибудь изменит для умершего?

— Мы не торгуемся с богами, мой принц. Не покупаем умершему место в их чертогах числом свечей. Мы просим Матерь встретить его с милостью, а Отца — судить по всей жизни, не по последнему часу. Для живого же молитва может стать началом покаяния.

— А концом?

— Концом служат признание, возмещение и новая жизнь без прежнего греха. Если возместить нельзя, долг оттого не исчезает.

Томмен посмотрел на огонек. Признаться означало погубить Серсею, Джейме, Джоффри, Мирцеллу и, вероятно, Пицеля. Возместить Джону Аррену жизнь было невозможно. Оставалась лишь расплывчатая «новая жизнь» — удобная лазейка для любого убийцы, который пожелает считать последующие добрые дела платой за прежнюю кровь.

— Как узнать, не лжешь ли себе о раскаянии?

Септа явно не ожидала такого вопроса от ребенка. Она поставила огниво и села на край сундука.

— Если исповедь нужна тебе лишь затем, чтобы стало легче, в ней много себялюбия. Настоящее раскаяние сперва спрашивает, как уберечь других от повторения зла.

— Даже если никто не узнает, что ты сделал?

— Особенно тогда. Перед людьми можно укрыться за именем и стенами. Перед богами — нет.

Она велела ему сложить ладони. Томмен повторял положенные слова без запинки. Имя Джона Аррена он произнес вслух. Ни грома, ни знака не последовало; свеча лишь качнулась от сквозняка.

Легче не стало. И, пожалуй, так было честнее.

Малое улучшение, временное и измеримое. Такое Томмен понимал лучше чудес.

Хуже было другое. Имя Эддарда Старка прозвучало вслух. Птица Серсеи летела к Тайвину, Лиза Аррен собиралась в Долину, Станнис увозил корабли на Драконий Камень, а Мизинец уже принюхивался к новой трещине во дворце.

Джон Аррен умер, но созданная им опасность не умерла вместе с ним. Она лишь сменила лицо.

Глава 22

На девятый день после смерти Джона Аррена король узнал, что младшего сына держат под стражей.

Роберт выслушал объяснение Серсеи лишь наполовину. Слова «опасные опыты» его позабавили, слова «семейная кара» разозлили, а о настоящей причине наказания королева сказать не могла. К полудню он велел выпустить Томмена и вернуть ему полубашню, заявив, что Баратеоны не растят детей в клетках.

Серсея подчинилась королю и тут же окружила его приказ собственными условиями. У мастерской теперь стоял красный плащ. Оружие хранилось у сира Барристана и выдавалось только для занятий на плацу. Все покупки заносили в книгу управителя. Ящик с «Лисьими слезами» Джейме унес в неизвестное Томмену место. Месячное заточение превратилось в девять дней, но надзор остался.

Мик вернулся по своей воле.

Управитель спросил его в присутствии двух писцов, желает ли он снова служить принцу. Подмастерье долго мял в руках колпак, затем ответил, что желает, если его не заставят лгать перед судом и если жалованье будут выдавать без задержки. Томмен принял оба условия. Мик прибавил третье сам: никаких ядов в мастерской.

— Здесь больше не будет ядов, — сказал Томмен.

— Тогда по рукам, мой принц.

Они не ударили ладонями: подмастерье вспомнил, с кем говорит, и неловко поклонился. Однако смысл договора от этого не изменился.

Утро возвращения выдалось холодным. С залива тянуло сыростью, на зубцах стен блестела вода, а дым из городских труб стлался низко. В полубашне было теплее, но не настолько, как прежде уверял Томмен. Обогрев старого пола оказался капризным. В двух дальних плитах тепло почти не чувствовалось, возле печи камень перегревался, а в одном стыке медной трубы выступила зеленая капля.

За время заточения Мик по приказу принца дважды заходил сюда вместе с королевским каменщиком. Они заглушили течь, снизили огонь и проложили под самой горячей плитой второй слой песка. Теперь систему растапливали понемногу и всякий час проверяли стыки. Теплый пол был удобен, но не прощал забывчивости.

— Еще потечет, — сказал Мик, присев у стены с лампой. — Медь тонкая. На добрую трубу денег пожалели.

— Не пожалели. Хорошую медь выкупили корабелы, а ждать новую отливку нужно две луны. До тех пор держим малый жар и ставим под соединение чашу.

— К весне чаша станет зеленой.

— Зато потолок не станет черным от большого очага.

Подмастерье хмыкнул и провел пальцем по сухому шву. Никакой победы над зимой не случилось. У них имелась лишь опытная система, которая грела одну комнату, требовала постоянного присмотра и обошлась дороже трех обычных жаровен. Чтобы сделать ее пригодной для целого замка, следовало менять трубы, рассчитывать тягу и учить истопников. Это были годы работы, а не один удачный вечер.

Томмена такая правда не огорчала. Неудача, которую можно измерить, полезнее чуда, которое невозможно повторить.

Он сидел у окна над остатками мирийского стекла. Лучшие целые трубки уже превратились в короткие зрительные трубы; одну закрепили на учебном арбалете для испытаний, две оставили в запасе. Бракованные куски со свилями и пузырями для прицела не годились, но выбрасывать их было расточительством.

За три дня до освобождения Томмен вызвал королевского стекольщика в свои покои и под надзором септы выбрал небольшой двояковыпуклый обломок. Мастер обточил край на каменном круге, затем принес линзу обратно. Теперь оставалось посадить ее в латунный обруч и закрепить мягкой смолой. Даже с готовой линзой работа требовала терпения: первый обруч оказался тесен и дал трещину, второй сидел криво. Только третий удержал стекло без нажима.

Получилась увеличительная линза с деревянной рукоятью. Она не делала невидимое видимым и искажала края, зато позволяла рассмотреть заусенец на пружине или тонкую трещину в стекле. Томмен записал расстояние, на котором буквы становились четкими, и велел Мику не оставлять линзу на солнце возле стружки.

— Из-за такой малости пожар будет? — спросил подмастерье.

— При ясном солнце и сухом труте — может быть. Проверим во дворе над камнем, при ведре воды.

— Сначала вернулся, потом сразу решил поджечь замок.

— Только маленький кусок трута.

— Королеве непременно понравится разница.

Мик ушел проверять печь. Томмен отложил линзу и взял медную трубку длиной в ладонь взрослого мужчины. Внутри уже лежали три узкие полосы полированного олова. Серебряные зеркала дали бы изображение ярче, но стоили бы в десятки раз дороже. Для детской игрушки хватало олова, тщательно выглаженного на ровной плите.

Полосы образовывали треугольный ход. На дальнем конце трубки Томмен закрепил прозрачную пластинку, а между ней и второй, матовой, насыпал кусочки цветного стекла. Не драгоценные камни и не обломки храмовых витражей — обычный брак из мастерской стекольщика: синяя крошка, зеленые капли, мутно-красные чешуйки. При вращении они падали и отражались в трех гранях.

Первый образец не работал: кусочки застревали между пластинками. Во втором оловянная полоса отошла от смолы и перекрыла половину вида. Третий Томмен собирал вместе со стекольщиком, оставив больше места для крошки и прижав отражающие полосы тонкими деревянными ребрами.

Когда он поднес трубку к глазу, цветные осколки сложились в шестилучевую фигуру. Поворот — и фигура рассыпалась, чтобы возникнуть снова.

— Теперь годится, — решил он.

Дверь открылась после стука. В мастерскую вошла Мирцелла, за ней — септа и стражник Серсеи. Принцесса была одета для осенней прохлады: шерстяное платье, мягкие сапожки, плащ с капюшоном. За девять дней она привыкла, что возле Томмена всегда стоит кто-то взрослый, и уже не спрашивала зачем.

— Матушка позволила мне остаться до полуденного колокола, — объявила Мирцелла. — Но септа должна видеть, что мы делаем.

— Тогда септа увидит новую игрушку.

Томмен протянул ей трубку и показал, каким концом смотреть на окно. Мирцелла приставила ее к глазу, повернула ободок и тихо ахнула.

— Там звезда.

— Поверни еще.

— Теперь цветок. Нет, корона! Томмен, как ты велел стеклу складываться именно так?

— Никак. Я велел ему падать между тремя отражающими стенками. Узор каждый раз выходит сам.

— Значит, это волшебство.

— Если назовешь волшебством, стекольщик обидится. Он трижды переделывал оправу.

Мирцелла снова посмотрела в трубку. Улыбка у нее появилась не сразу: сперва она настороженно проверила, не исчезнет ли рисунок. Потом повернула ободок быстрее, и цветные стекла зашуршали.

— Можно мне оставить ее?

— Для тебя и делал.

— А матушка не отберет?

Вопрос заставил септу поднять голову.

— Ее Величество не отбирает у детей дозволенные подарки, — строго сказала септа.

Мирцелла опустила трубку.

— Она отобрала у Томмена башню.

— За проступок.

— Игрушка не проступок, — сказал Томмен. — Можешь показать ее матушке. Только скажи, что внутри нет ни пружины, ни острия, ни тайного послания.

— А есть?

— Нет.

Мирцелла рассмеялась. Септа тоже едва заметно смягчилась.

Из дальнего угла донесся щелчок металла. Джоффри сидел у малого стола над разобранным учебным арбалетом. Он пришел раньше сестры вместе с сиром Ароном Сантгаром, мастером над оружием. Тетиву сняли, болты остались в оружейной, а на столе лежали только ложе, спусковой орех и скоба стремени. Сантгар ненадолго вышел за подходящей ветошью, оставив дверь открытой и оружие неспособным выстрелить.

Джоффри промазывал орех маслом. Масло блестело в пазах и собиралось каплями у края.

— Слишком много, — сказал Томмен.

— Мастер над оружием велел смазать.

— Смазать — не утопить. Пыль налипнет и превратит масло в грязь. Вытри лишнее сухой тканью.

Наследник нахмурился.

— Я сам знаю.

— Тогда зачем налил столько?

— Потому что эта дрянь не лилась, а потом выскочила сразу.

Ответ был детским, сердитым и честным. Прежде Джоффри швырнул бы пузырек или обвинил слугу. Теперь он только сжал губы и взял сухую тряпицу.

— Вытри паз деревянной щепкой, — подсказал Томмен. — Железом не скреби.

— Не командуй мной при Мирцелле.

— Тогда попроси сира Арона показать еще раз.

Джоффри бросил на сестру быстрый взгляд. Мирцелла делала вид, что целиком поглощена цветными узорами.

— Покажи ты, — буркнул он.

Томмен не взял деталь из его рук. Показал на отдельном куске дерева, как обернуть щепку тканью и пройти по углу. Джоффри повторил. С первого раза ветошь застряла, со второго вышла с темной полосой масла.

— Вот так?

— Так. После сборки спуск проверит сир Арон. Сам не взводи.

— Я не младенец.

— Потому и должен понимать, когда проверку делает мастер.

Джоффри хотел огрызнуться, но в этот миг вернулся Сантгар. Он осмотрел работу, заставил наследника вытереть еще один паз и только потом собрал механизм. Никаких похвал о чудесном перевоспитании не последовало. Мастер над оружием сухо сказал, что сегодня Джоффри испортил меньше масла, чем в прошлый раз.

Наследник принял это за победу.

Сир Арон унес арбалет. Джоффри остался, потому что материнский приказ позволял детям проводить время вместе под надзором. Он взял со стола увеличительную линзу и навел ее на собственный ноготь.

— Палец стал огромным.

— Не направляй на солнце, — сказал Томмен.

— Ты думаешь, я настолько глуп?

— Думаю, ты любишь проверять запреты.

Джоффри положил линзу.

— Отец говорит, мы скоро поедем на Север.

Септа кашлянула.

— Его Милость еще не объявлял решения двору.

— Мне объявил, — возразил Джоффри. — Сказал, что привезет Старка за шиворот, если тот упрямится.

Мирцелла перестала крутить трубку.

— Там холодно?

— Осенью холоднее, чем здесь, — ответил Томмен. — Но в Винтерфелле есть горячие источники, а в стенах идут теплые воды.

— Такие, как у тебя под полом?

— Гораздо лучше. Они не требуют, чтобы Мик каждый час лазил к трубе с лампой.

— И волки, — добавил Джоффри. — Огромные. Северяне будто бы кормят ими пленников.

— Северяне рассказывают, что люди Запада купаются в расплавленном золоте, — сказал Томмен. — Не всякая страшная сказка заслуживает веры.

— Я все равно возьму арбалет.

— Решит сир Барристан. В королевском обозе оружие хранит оружейник, а не дети под периной.

Джоффри прищурился.

— Ты опять говоришь со мной, как с оруженосцем.

— Оруженосцы старше нас и умеют больше. Считай это честью.

У двери раздался смех. Джейме стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. На правом запястье под перчаткой угадывался темный кожаный наруч, сделанный Томменом; руку он по-прежнему берег после долгих занятий, но пальцы двигались свободно.

— Если продолжишь в том же духе, племянник, скоро вся гвардия станет благодарить тебя за сравнение с оруженосцами.

Джоффри вскочил.

— Сир Арон позволил мне разобрать спуск.

— Я видел. И видел, как ты едва не вылил на него весь пузырек масла.

— Это было нарочно. Чтобы вымыть грязь.

— Разумеется.

Наследник покраснел. Мирцелла прыснула в рукав. Джоффри сердито посмотрел на нее, но промолчал.

Джейме отпустил детей вместе с септой. Мирцелла унесла трубку, Джоффри — уязвленную гордость. Стражник остался за дверью, а Мик спустился в цоколь.

— Месяц еще не прошел, — сказал Томмен.

— Роберт отменил запор. Серсея оставила условия. Я принес их письменно.

Джейме положил на стол пергамент. Внизу стояли печать королевы и подпись управителя. Томмен прочел все пункты: ни ядов, ни оружейных испытаний без рыцаря, ни тайных закупок, ни ночевок в башне, пока королева не решит иначе.

— Она полагает, что подпись удержит меня лучше двери?

— Дверь ты умеешь обойти. Подпись оставит доказательство нарушения.

— Разумно.

— Не говори ей этого с таким удивлением.

Джейме снял перчатку и размял правую кисть. Потом проверил, как сидит наруч, и затянул одну пряжку на отверстие слабее.

— Спина? — спросил он.

— Зажила. Остались желтые полосы.

— Покажи лекарю, если снова заболит.

— Не Пицелю.

— Не Пицелю.

Они оба посмотрели на место, где прежде стоял ящик с пузырьком.

— Ты сказал Джоффри правду? — спросил Джейме.

— Нет. Он догадался, что его выходка связана с тем днем. Я велел ему отвечать только о свитке и звать тебя.

— Хорошо.

— Но секрет не гниет вместе с Арреном. Колемон записал посетителей. Пицель знает о флаконе. Варис видит слишком многое. Лиза уехала с подозрением. Станнис забрал свои бумаги. А теперь Роберт зовет Эддарда Старка.

— Ты решил напомнить мне, насколько плохо нас спас?

— Я напоминаю себе.

Джейме прошел к окну. Во дворе оруженосцы упражнялись с копьями; удары дерева о щиты долетали ровным глухим стуком.

— В ту ночь я хотел благодарить тебя, — сказал он. — Потом хотел встряхнуть так, чтобы из головы выпала вся взрослая дурь. Теперь не знаю, чего хочу.

— Ты уже выбрал наказание.

— Наказание не вернуло Аррена и не сделало тебя снова обычным ребенком.

— Обычным я не был и прежде.

— Тогда хотя бы не требуй от нас считать тебя безошибочным взрослым. Ты ошибся с дозой, свидетелями и последствиями. Мог убить не того человека. Мог погубить всех, кого хотел защитить.

— Знаю.

— Хорошо. А теперь о Джоффри. Не превращай его в своего оруженосца.

— Он сам приходит.

— Потому что боится Серсею, Роберта, тебя и собственной вины. Страх умеет выглядеть как преданность. Если привыкнешь к его послушанию, однажды примешь испуг за любовь.

Томмен вспомнил, как Джоффри стоял у двери, царапая ладонь до красноты.

— Что мне делать?

— Позволять ему спорить. Отправлять к настоящему мастеру. Не хвалить за то, что он дышит без твоего дозволения.

— Ты говоришь как отец.

— Не оскорбляй меня.

Усмешка Джейме была короткой. Затем он стал серьезен.

— Серсея получила ответ с Запада. Отец выехал до того, как ее ворон успел вернуться. Он уже собирался в столицу из-за долгов короны и смерти Аррена. Будет здесь скоро.

— Ты видел письмо?

— Видел печать и первые строки. Остальное сестра сожгла.

— Значит, Тирион угадал лишь наполовину.

— Тирион всегда оставляет себе достаточно половин, чтобы потом выбрать верную.

Джейме ушел на службу. Томмен еще раз прочел условия и поставил под ними свое имя. Писал медленно, крупными детскими буквами. Это тоже было полезным напоминанием: взрослые решения он принимал рукой семилетнего мальчика.

К полудню управитель принес другую бумагу — отчет о сырости в подвалах Твердыни. Пока Томмен сидел взаперти, королевский каменщик осмотрел стоки. Главный свод не собирался рушиться, как опасался принц, однако два глиняных желоба протекали, раствор между камнями вымыло, а в угольной кладовой не хватало тяги. Починка требовалась до зимних дождей.

К отчету прилагались три сметы. Замковые мастера просили двенадцать золотых драконов. Городская артель — девять и два серебряных оленя. Неизвестный подрядчик, рекомендованный казначейством, обещал сделать все за семь, но не называл имен работников и требовал половину вперед.

— И с этим мне идти к Бейлишу? — спросил Томмен.

— Вы сами требовали надзора над расходами, Ваше Высочество, — ответил управитель. — Мастер над монетой велел представить просьбу лично.

Встречу назначили не в коридоре, а в малой счетной комнате. За столом сидели Петир Бейлиш, королевский счетовод и писец. У двери стоял стражник Серсеи. Условия не позволяли ни тайного союза, ни красивой сказки о ребенке, загнавшем величайшего интригана в угол разговорами о нечистотах.

— Мой принц, — приветствовал Мизинец. — Вы снова принесли мне трубы.

— На этот раз их осмотрел каменщик.

— Какое облегчение. Я опасался, что корона должна поверить семилетнему мальчику, лазавшему по нужникам с фонарем.

— Я туда не лазал. Матушка не разрешила.

— Королева проявила редкую заботу о государственных делах.

Бейлиш прочел отчет быстрее, чем Томмен ожидал. Уточнил длину поврежденного желоба, спросил, кто измерял толщину свинцового листа, и сразу заметил, что городская артель дважды включила в цену вывоз битого камня.

— Они считают, что двор не знает цены телеге мусора, — сказал он. — Двор и впрямь обычно не знает.

— Значит, выбрать замковых мастеров?

— Они просят еще больше.

— Зато их имена и жалованье записаны.

— А самый дешевый мастер вас не устраивает потому, что имен нет?

— Потому что человек, который берет половину вперед и скрывает работников, может исчезнуть с деньгами.

Мизинец улыбнулся.

— Вы быстро учитесь.

— У меня был хороший урок.

Бейлиш задержал на нем взгляд, но не спросил, о каком уроке речь.

— Три года назад корона уже платила за починку этих стоков, — сказал он. — Восемь драконов и сорок оленей. Работа принята, печать прежнего помощника лорда Аррена стоит в книге.

— Значит, либо желоба снова испортились, либо их не чинили.

— Именно. Подпишите жалобу, что казначейство растратило прежние деньги, и я велю начать дознание.

Писец подвинул чистый лист. Томмен не взял перо.

— Я не видел старых желобов и не знаю, что сделали три года назад. Подпишу только нынешний осмотр.

— Вы не желаете искать вора?

— Желаю сперва найти доказательства.

— В столице доказательства нередко появляются после обвинения, а не до него.

— Тогда это удобные доказательства.

Счетовод опустил глаза, скрывая реакцию. Бейлиш откинулся в кресле.

— Хорошо. Казна выдаст три дракона на срочные подпорки и новый желоб возле винного погреба. Остальное — после повторного осмотра. Работу получит городская артель, если уберет двойную плату за мусор и назовет поручителя. Королевский каменщик примет каждый участок отдельно.

— А угольная кладовая?

— Откроем две отдушины после того, как мастер над постройками подтвердит, что стена не несущая. Вы ведь не хотите ради сухого угля обрушить башню?

— Не хочу.

— Тогда подпишите просьбу на осмотр. Всего один серебряный олень мастеру и шесть медяков помощнику.

Томмен прочел каждую строку. Бейлиш не торопил. Бумага была составлена чисто: сумма, цель, имена свидетелей. Он подписал.

— Вы ожидали, что я убегу от ваших сточных канав? — спросил Мизинец, когда писец посыпал подпись песком.

— Нет.

— Лжете.

— В прошлый раз вы ушли первым.

— Потому что у дверей короля стоял Цареубийца, а вы делали вид, будто не понимаете моих вопросов. Сегодня у нас есть стол, счетовод и настоящие расходы. Это моя мастерская, принц Томмен. Здесь я не бегаю.

В его голосе не было обиды. Только предупреждение человека, чью силу приняли за одну лишь любовь к шепоту.

— Я запомню, милорд.

— И еще одно. Не берите золото из моего личного кошеля, если я когда-нибудь предложу. Подарок Мастера над монетой дороже ссуды Железного Банка.

— Почему вы предупреждаете?

— Чтобы, когда я все же предложу, вы оценили мою честность.

Теперь улыбнулся Томмен.

— Значит, предупреждение тоже в счет?

— В столице все идет в счет.

Они расстались без союза и без победителя. Томмен получил три дракона, повторный осмотр и полезное знание: Бейлиш понимал хозяйство лучше, чем показывал. Мизинец получил подпись принца под проверкой, повод наблюдать за работами и доказательство, что ребенка можно привести за стол цифрами.

На обратном пути Томмен зашел в мастерскую за малым ящиком с мерными шнурами. Мирцелла ждала во дворе, все еще сжимая цветную трубку. Джоффри вызвался нести ящик, потому что хотел попасть на осмотр подвалов. Он взял его обеими руками и сразу поморщился.

— Здесь камни, что ли?

— Свинцовый отвес, две мерные цепи и молоток.

— Пусть несет слуга.

— Можешь отдать. Я тебя не просил.

Джоффри посмотрел на стоящего рядом слугу, затем упрямо перехватил ручку.

— Сам донесу.

— Тогда не роняй.

— Я знаю.

Они пересекли двор втроем: Томмен со свитками, Мирцелла с игрушкой, Джоффри с ящиком, который оказался тяжелее его гордости. За ними шли септа, стражник и двое рабочих. Это была не свита юного полководца и не новая семья, отнятая у королевы. Трое детей просто нашли занятие, при котором хотя бы ненадолго переставали ждать очередного взрослого крика.

Серсея наблюдала из окна.

Она видела, как Мирцелла показывает Томмену узор в трубке, как Джоффри отказывается передать ящик слуге, как младший сын останавливается и велит всем обойти лужу у водостока. В прежние дни Джоффри наверняка толкнул бы сестру в грязь ради смеха. Теперь он обошел молча.

Королева не знала, радоваться ей или бояться. Томмен не отнял у нее детей одним заговором. Она сама отталкивала их всякий раз, когда путала любовь с повиновением. Признать это было труднее, чем обвинить сына в колдовском влиянии.

На столе за ее спиной лежало письмо Тайвина. Отец сообщал, что уже выехал в столицу, взяв две сотни всадников: смерть Десницы, долги короны и бегство Станниса требовали личного разговора с Робертом. О Томмене в письме было лишь две строки: «Не наказывай мальчика снова, пока я не услышу всех. Страх — дурной свидетель».

Серсея перечитала их несколько раз и возненавидела за точность.

Она надеялась, что отец поставит Томмена на место. Вместе с тем боялась: Тайвин может решить, что место странного ребенка ближе к нему, чем к матери.

Во дворе Джоффри все-таки поставил ящик на землю и растирал пальцы. Томмен не засмеялся, а показал, как вдвоем продеть под ручку короткий шест. Мирцелла держала трубку у глаза и смотрела на обоих через цветные отражения.

С высоты они казались совсем маленькими.

Глава 23

Утром король явился к семейному столу выбритым, но не исцеленным.

Глаза Роберта оставались красными, под ними залегли тяжелые мешки. Он прихрамывал после ночи на полу, рука иногда сама тянулась к пустому месту, где прежде стоял винный кувшин. И все же на нем был чистый дублет, бороду расчесали, а первым он потребовал не вина, а горячей еды.

Слуги подали кровяные колбаски, яйца с луком, овсяную кашу и вчерашний хлеб, поджаренный над углями. По трапезной ходили на цыпочках. Придворные еще не знали, протрезвел ли король достаточно, чтобы помнить вчерашние угрозы.

Серсея сидела напротив мужа. Мирцелла крошила хлеб в кашу, стараясь не звякнуть ложкой. Джоффри разрезал печеное яблоко и то и дело косился на отца. Томмен держал спину прямо уже без боли, но привычка осторожничать осталась.

Роберт покончил с первой колбаской и вытер пальцы о салфетку.

— Джон мертв, — сказал он. — Кресло Десницы пустым не останется.

Слуга возле двери застыл с блюдом в руках. Серсея положила нож.

— Малый Совет мог бы назвать достойных людей, — произнесла она. — Необязательно принимать решение в скорби.

— Совет уже назвал. Каждый — себя, своего брата или человека, который ему должен. Пицель бормотал о мудрости Тиреллов. Бейлиш хвалил Ренли, не называя имени. Варис хвалил всех разом. Барристан один имел разум промолчать.

— Есть Станнис.

— Станнис увел корабли на Драконий Камень и не потрудился сказать брату зачем. Пусть сначала вспомнит, кому служит.

Серсея подняла кубок с водой.

— Кого же ты избрал?

— Неда.

Одно короткое имя изменило воздух в комнате.

— Эддарда Старка, — уточнила королева, будто надеялась, что в Семи Королевствах есть другой Нед.

— Моего брата, — сказал Роберт. — Он не любит двор, золото и ложь. Потому ему можно доверить двор, золото и лжецов.

— Пошли ворона. Если лорд Старк согласится, он приедет.

— Не приедет. Пришлет вежливый отказ длиной в локоть и снова спрячется в снегах. Я сам поеду на Север и привезу его.

Серсея побледнела.

— Теперь? Осенние дожди уже размывают тракт.

— Именно теперь. Двор тоже едет.

— Весь двор?

— Семья, гвардия, нужные слуги. Остальные пусть продолжают жрать мои деньги здесь.

— Детям незачем тащиться через полкоролевства ради твоей дружбы.

Роберт отложил вилку.

— Нед не видел их много лет. Мы окажем честь его дому, а Джоффри познакомится с девицей, на которой, возможно, женится.

Наследник перестал резать яблоко.

— На северянке?

— На дочери лорда Винтерфелла. Хорошая кровь, старый дом, крепкий союз. Не кривись, мальчишка. Сначала увидишь ее.

— Я не желаю…

— Желания принцев занимают меньше места, чем брачные договоры, — сказала Серсея. — Это тебе следует усвоить.

Джоффри вспыхнул, услышав наставление от матери, но Роберт уже продолжал:

— Выступаем через двенадцать дней. Барристан выберет охрану, стюард соберет обоз. Серсея, займись детьми и своей свитой. Без трех десятков сундуков с платьями.

— Двенадцать дней недостаточно.

— Достаточно для армии, достаточно и для твоих горничных.

Король не ударил по столу и не стал грозить жене телегой кухарок. От этого решение прозвучало еще окончательнее. Серсея поняла и встала.

— Как прикажет мой король.

Она произнесла титул без тепла, поклонилась и вышла. Мирцелла проводила ее встревоженным взглядом. Джоффри уставился в тарелку.

Роберт налил себе воды, выпил половину и поморщился.

— Ты доволен? — спросил он Томмена.

— Севером?

— Тем, что я выбрал Неда. Вчера ты советовал не спешить.

— Сегодня ты поел и выслушал Совет. Это лучше, чем выбирать с кубком на полу.

— Семь лет, а говоришь как Джон. Только у него брови были страшнее.

Улыбка Роберта исчезла так же быстро, как появилась.

— Поедешь в колесном доме с матерью и сестрой. Не хочу собирать тебя по тракту, если пони споткнется.

— Сначала колесный дом нужно проверить.

— Проверь. Но ничего не ломай без Хью и королевского стюарда.

— Мне понадобится письменный приказ. Матушка велела все работы проводить через управителя.

Роберт расхохотался.

— Письмо сыну, чтобы тот поглядел под мою карету! Вот до чего доводят Ланнистеры. Эй, писец! Напиши мальчику его драгоценный приказ.

Через час Томмен шел к каретному сараю с пергаментом, двумя стражниками и управляющим конюшнями. Самостоятельность под надзором была медленнее, зато после смерти Аррена скорость перестала казаться главным достоинством.

Во дворах уже началась подготовка. Стюарды считали вьючных лошадей, бондари проверяли дорожные бочки, кузнецы снимали изношенные подковы. Никто не бежал с сундуками: двенадцать дней позволяли составить порядок погрузки, и сир Барристан настоял, чтобы ворота не загромождали до последней недели.

Королевский колесный дом стоял на козлах в длинном сарае. Его резные панели изображали оленей, львов и цветы, позолота на дверцах была толще, чем следовало, а внутри могло поместиться небольшое семейство вместе с запасом платьев. Тяжесть сооружения пугала больше его размеров.

Старый плотник Хью встретил принца без прежнего благоговения. После девяти дней отсутствия Томмена седой мастер успел услышать слишком много слухов и теперь выбирал слова осторожно.

— Его Милость велел показать вам ходовую часть, — сказал он. — Показать, не отдать в распоряжение.

— Именно так написано.

Томмен передал приказ. Хью прочесть не мог, зато управляющий огласил вслух.

— Что беспокоит, мой принц? — спросил плотник.

— Масса, оси и подвеска кузова. Сколько он весит порожним?

— Не взвешивали. Шестеро тяжеловозов тянут по сухому двору. В грязи ставим восемь.

Кузов не лежал прямо на осях, как сперва решил Томмен, осматривая издали. Его подвешивали между высокими стойками на четырех широких кожаных ремнях. Такие тяжи смягчали мелкие удары, но позволяли огромной кабине раскачиваться. Снизу стояли деревянные упоры, о которые кузов бился на глубоких ямах.

Задний левый ремень растрескался у пряжки. На правой ступице выступала темная древесная пыль, верный признак износа втулки. Один железный обод колеса разошелся у сварного шва.

— На таком до Речных земель не доедем, — сказал Томмен.

— Ремни заменим, втулку выбьем, обод перекуем, — ответил Хью. — Для того и поставили на козлы.

— А удары о нижние упоры?

— Будет качать. Всегда качает. На дурной дороге дамы блюют в ведра, зато кузов не раскалывается.

Томмен забрался внутрь. Две продольные скамьи были прикручены к полу намертво. Подушки смягчали дерево, но не толчок снизу. Он измерил расстояние до стен, проверил крепление спинок и вышел.

— Сам кузов переделывать не будем, — сказал он. — Сделаем одну малую скамью на гибких ясеневых планках и кожаных растяжках. Если выйдет плохо, снимем и вернем старую до поездки.

Хью почесал бороду.

— Сиденье будет прыгать отдельно от дома?

— Немного. Планки примут часть толчка, растяжки не дадут уйти вбок.

— А если планка лопнет под королевой?

— Поэтому сперва положим на нее мешки с песком, затем посадим взрослых мужчин и только после — королеву. И сделаем ограничитель, чтобы при поломке скамья опустилась на обычную опору, а не на пол.

Плотник перестал хмуриться и начал задавать вопросы. Сколько планок? Как соединять? Где брать ясень без сучков? Томмен набросал углем схему на выбеленной доске, но не назвал размеров, пока Хью сам не измерил нагрузку и пролет. Детское тело не позволяло ни строгать длинные планки, ни поднимать скамью. Здесь принц мог предложить устройство, а воплотить его должны были взрослые мастера.

Сначала сделали уменьшенную раму длиной в локоть. Четыре тонких ясеневых полосы уложили друг на друга, скрепили кожаными петлями и нагрузили камнями. На третьем камне нижняя полоса треснула возле сучка.

— Вот тебе и добрый ясень, — сказал Хью.

— Вот тебе и причина испытаний. Выбросить все планки из той же доски.

— Половина целая.

— Сучья идут вдоль волокна дальше, чем видно. Для табуретов годятся, для этой скамьи — нет.

Плотник ворчал о цене, но отложил доску. Второй образец выдержал шесть камней, затем кожаная петля вытянулась и рама перекосилась. Третий снабдили двойными петлями, а концы планок обернули промасленным холстом, чтобы кожа не перетиралась о дерево.

На испытания ушел день. На следующий Хью выбрал ясень, который сушился под навесом два года, а кузнец изготовил восемь скоб с широкими краями. Детали не делали на глаз: управляющий записал размеры, чтобы в дороге можно было заменить сломанное.

Большую скамью собрали на четвертый день. Вместо дорогой обивки на нее положили мешки с песком общим весом в десять стоунов. Четверо подмастерьев качали кузов, двое подкладывали под колеса деревянные брусья разной высоты. Планки гнулись, ремни поскрипывали, но ни одна скоба не вышла из паза.

— Во дворе проверим, — решил Хью. — На козлах и дохлая кобыла не споткнется.

Колесный дом вывели наружу, запрягли восемь тяжеловозов и повезли по старой служебной дороге вдоль стены, где дождь вымыл глубокие колеи. На первой же яме одна боковая растяжка лопнула. Скамья ударилась о ограничитель и накренилась, мешок съехал на пол.

Хью выругался.

— Снимем эту дурь.

— Снимем, если не найдем причину.

Причина нашлась у пряжки: кожевник прорезал отверстия слишком близко к краю. Ремень заменили, пряжку перенесли, второй бок усилили заодно. На новом испытании скамья прошла дорогу трижды. Потом на нее по очереди сели Хью, управляющий и два стражника. Их трясло, но зубы не стучали при каждом ухабе.

— Мягче, — нехотя признал Хью. — Не перина. Но мягче.

— Перина на яме не спасает. До выезда повторим путь с полной поклажей. В дорогу положим две запасные растяжки, одну планку и инструменты.

Управляющий подсчитал расход: ясень, работа кожевника, восемь скоб, два дня лишнего жалованья. Вышло два золотых дракона, восемнадцать серебряных оленей и несколько медяков. Томмен внес сумму в книгу, а Хью поставил свое клеймо под записью о первом разрыве. Не для позора — чтобы, если растяжка снова лопнет, знали, где искать слабое место.

Заодно заменили четыре главных подвесных ремня колесного дома, перековали обод и изготовили запасную втулку. Эти обычные работы стоили дороже новой скамьи и имели больше шансов спасти путешествие. Томмен записал и это. Изобретение не отменяло необходимость чинить старое.

Книгу расходов он отнес в комнату дорожного стюарда. Там за двумя столами спорили люди, которым предстояло превратить королевскую прихоть в обоз. Мастер над лошадьми требовал шесть десятков запасных коней, кухонный распорядитель — четыре телеги овса и солонины, начальник гвардейского обоза хотел новых осей, канатов и два шатра для больных. Каждый считал свой груз необходимым, а чужой — прихотью.

Над ними стоял сир Барристан Селми с перечнем имен.

— Ваше Высочество, — сказал он, заметив Томмена, — если вы пришли добавить к обозу походную кузницу, сперва выберите, каких трех фрейлин оставить дома.

— Большая кузница остается. Берем только ручной инструмент и запас для починки колес.

— Хороший ответ. Что с королевским домом?

Томмен передал книгу. Барристан прочел отчет о разорванной растяжке и позвал Хью. Плотник подтвердил испытания, показал образец кожи и заявил, что до выезда проведет еще два прогона. Только после этого лорд-командующий разрешил оставить новую скамью.

— В дороге всякая хитрость ломается там, где нет мастера, — сказал он. — Кто умеет чинить?

— Хью, двое его людей, Мик и я.

— Ты не полезешь под колесный дом на тракте. Назови взрослых.

— Хью и двое его людей.

— Вот теперь ответ годится.

Сир Барристан велел записать мастеров в головную часть обоза, рядом с запасными лошадьми и телегой деталей. Томмен увидел, как одно техническое решение тянет за собой место, пищу и жалованье для трех людей. Если добавить десять новых устройств, понадобится отдельная свита, чтобы они не рассыпались по дороге.

В комнату вошел Петир Бейлиш. Он положил на край стола счетные дощечки и сразу заметил книгу Томмена.

— Два дракона и восемнадцать оленей за одну скамью, — прочел он. — Надеюсь, королевские зады оценят щедрость казны.

— Еще пять драконов за ремни, обод, втулку и работу, — сказал Томмен. — Без них скамья не имеет значения.

— Тем хуже для казны. Поездка на Север уже пожирает золото быстрее Роберта на пиру.

— Сколько людей едет?

— Сегодня утром было триста восемьдесят два. К вечеру станет четыреста пятьдесят, потому что каждый лорд внезапно обнаружит, что без его советов король заблудится на единственной дороге.

Барристан постучал пальцем по списку.

— Я урежу до трех сотен. Сотня мечей и копий, полсотни конюхов и возниц, королевская семья со слугами, лекари, кузнецы, повара. Остальных оставим.

— Даже три сотни едят ежедневно, — заметил Томмен. — На одной солонине люди заболеют.

Кухонный распорядитель кивнул, впервые увидев в принце союзника.

— Купим зерно, лук и сушеный горох по дороге, милорд. У постоялых дворов есть запасы, а речные лорды обязаны принять короля.

— Обязаны накормить его свиту, — сказал Бейлиш. — Потом пришлют счет, втрое больше честного. Или назовут угощение даром и попросят должность для племянника. Бесплатный хлеб при дворе самый дорогой.

Он подвинул к Томмену табличку. На ней стояли предварительные суммы за фураж, жалованье, переправы, дорожные закупки и возмещение лордам. Даже нижняя оценка превышала годовой доход небольшой мастерской во много раз.

— Теперь понимаете, почему я придираюсь к двум драконам? — спросил Мизинец.

— Понимаю. Но сломанный колесный дом задержит триста человек. Один день задержки съест больше.

— Если сломается именно так. Если ваша скамья не сломается раньше. Казначейство платит за определенность, а вы предлагаете надежду.

— Поэтому в книгу внесено испытание и запасные части.

— Поэтому я и не вычеркнул расход.

Бейлиш поставил рядом со строкой маленькую отметку. Не одобрение — разрешение не спорить дальше.

Томмен попросил показать дорожные счета прежних королевских поездок. Петир отказал без приказа Совета, но позволил писцу выписать цены овса, подков и найма телег за последние три года. Эти числа оказались полезнее красивой карты: по ним было видно, где фураж дорожал в дождливую осень и какие переправы брали плату дважды.

— Возьми копию, — сказал Бейлиш. — И когда захочешь улучшить еще один королевский стул, сперва посчитай всех людей, которым придется тащить улучшение через полкоролевства.

Томмен не обиделся. Это был хороший инженерный совет, даже если произнес его человек с дурными намерениями.

К вечеру четвертого дня двор пах мокрой кожей, дегтем и конским потом. Томмен вернулся в полубашню и обнаружил Джоффри среди дорожных ящиков.

Наследник не ползал на коленях с инструментами, изображая покорного ученика. Он стоял над открытым сундуком и спорил с дородной служанкой Серсеи.

— Королева велела взять три бархатных камзола, два парчовых плаща и горностай, — твердила женщина. — А вы набили сундук серой шерстью и старыми сапогами.

— На Севере грязь, — отвечал Джоффри. — Я не стану каждый день менять плащ из-за брызг.

— Для одежды есть прачки.

— А для прачек — отдельные телеги, которых отец не желает брать.

Служанка потянулась к свертку, и Джоффри перехватил ее запястье.

— Отпусти, — сказал Томмен.

— Она трогает мои вещи.

— Потому что матушка велела ей их собрать. Отпусти.

Джоффри разжал пальцы не сразу. На коже женщины остались белые следы.

— Простите Его Высочество, — сказал Томмен. — Позовите его оруженосца и составьте список вместе. Один парадный наряд понадобится в Винтерфелле, остальные можно уложить в обозный сундук. Дорожные вещи пусть останутся здесь.

Служанка потерла руку.

— Я доложу королеве.

— Доложите правду, — сказал Джоффри прежде, чем Томмен успел ответить. — И скажите, что я не желаю ехать в белом меху по грязи.

Она поклонилась и вышла. Джоффри пнул крышку сундука, но не стал швырять вещи.

— Ты встал на ее сторону.

— Я не дал тебе причинить ей боль за исполнение приказа.

— Она служанка.

— Ее запястье не становится железным от низкого рождения.

— Ты говорил, слуги нужны как свидетели.

— Это было объяснение, которое ты тогда мог услышать. Сегодня попробуй другое: человеку больно независимо от пользы, которую он тебе приносит.

Джоффри отвернулся.

— Септонская болтовня.

— Возможно. Но если ты хочешь, чтобы люди исполняли твои приказы, не заставляй их выбирать между твоей рукой и рукой королевы.

— Я не просил ее приходить.

— В следующий раз скажи это словами.

Наследник буркнул что-то себе под нос. Потом указал на три окованных ящика у стены.

— А это твое?

— Инструменты для дороги. Большой молот, тиски и наковальню не берем. Они превратят телегу в кузницу без стен и сломают ось.

— Я хотел помочь уложить.

— Поможешь составить список. Укладывать будет Мик с оружейным слугой.

— Я умею.

— Тогда начни с легкого ящика.

Они разложили вещи на столе: два молотка, клещи, ручной коловорот, мерные шнуры, угольники, небольшой набор напильников, запас масла, воск, шила и деревянные футляры для стекла. Томмен заставил себя оставить половину. В походе каждый лишний инструмент требовал места, охраны и человека, который будет его искать.

— Арбалет беру, — сказал Джоффри.

— Спросишь сира Барристана. Он решит, где хранить.

— Это мой арбалет.

— А обоз королевский. Если оружие украдут или оно выстрелит в телеге, принадлежность мало кого утешит.

Джоффри мрачно записал на дощечке: «самострел — у оружейника». Почерк у него был красивее Томменова, хотя буквы плясали от раздражения.

— Возьми две вощеные тетивы, — добавил Томмен. — Каждую в отдельном сухом мешке. Не держи оружие взведенным.

— Знаю.

— Теперь знаешь.

Джоффри проверил футляр с линзой и проложил его шерстью. Через некоторое время спросил:

— Старк станет искать убийцу Аррена?

В мастерской были Мик и стражник. Томмен не ответил сразу.

— Не знаю, — сказал он. — И ты не знаешь. Не обсуждай это возле слуг.

Мик, сидевший у печи, выразительно поднял брови. Условие о правде перед судом никто не отменял.

— Матушка говорит, северяне будут копать под нас.

— Матушка боится. Страх не всегда лжет, но всегда преувеличивает. Если лорд Старк задаст вопросы, отвечай правду о том, что видел. Не додумывай и не храбрись.

— Ты сам ответишь правду?

Томмен посмотрел на него.

— Я потребую мать и защитника, как велел Джейме.

— Значит, промолчишь.

— Да.

Джоффри потер кончик пера о дощечку.

— Раньше ты сказал, что следов нет.

— Я ошибался. Есть подозрения, записи и люди, которые видели части случившегося. Это не доказательство убийства, но достаточно, чтобы задавать вопросы.

Наследник побледнел.

— Мы пропали?

— Нет. Но и в полной безопасности не находимся. Поэтому не создавай новых тайн.

Ответ не успокоил Джоффри, зато не дал ему ложной уверенности. Иногда тревога была полезнее утешения.

Они закончили список к вечернему колоколу. Мик запер ящики, поставил на каждом метку и передал копию описи управителю. Джоффри сам отнес свой лист оружейнику.

Томмен спустился в цоколь, закрыл поддувало печи и велел Мику завтра дать трубам остыть. Перед отъездом воду из системы предстояло слить, стыки оставить открытыми, а топливо убрать подальше от очага. Он не собирался возвращаться к лопнувшей от холода меди и затопленному полу.

Когда дети вышли во двор, над городом собиралась гроза. Ветер раздувал плащи, по плитам катились сухие листья, чайки кружили ниже башен. Мирцелла ждала под крытой галереей вместе с септой и держала подаренную трубку в шерстяном мешочке.

— Матушка велела идти в Твердыню, — сказала она. — Будет дождь.

Первый гром прокатился над заливом. Стражник указал на ближайший крытый переход. Томмен не стал подниматься на открытую стену ради красивого вида. Они едва успели укрыться, когда косой ливень ударил по двору и превратил пыль в грязь.

Из караулки у Львиных ворот донесся рог. Ему ответил второй. По галерее пробежал золотой плащ.

— Кто прибыл? — остановил его Джоффри.

— Лорд Тайвин, Ваше Высочество. Две сотни конных и обоз. Городской караул расчищает путь к замку.

Мирцелла сжала руку Томмена. Джоффри перестал сутулиться, будто одно имя уже превратилось в взгляд деда.

Из-под арок была видна часть подъездной дороги. Сквозь дождь двигались темные всадники; красные знамена намокли и прилипли к древкам, лошади шли устало, строй растянулся. Это была не безупречная стальная змея, не армия из песни, а дорожная колонна, прошедшая многие лиги под осенним небом. Однако охрана держала порядок, повозки не бросили, и никто не обгонял всадника в темно-красном плаще.

Тайвин Ланнистер ехал прямо, невзирая на дождь. Возраст выдавали седые бакенбарды и осторожность, с которой он спешился у ворот, но не слабость. Он передал повод конюху, оглядел двор и сразу заметил беспорядок возле обозных телег.

Первым распоряжением лорда было не позвать дочь и не потребовать внуков. Он приказал развести прибывших лошадей по трем дворам, поставить мокрые знамена сушиться и не выдавать солдатам вина до смены караула.

— Он приехал нас наказывать, — прошептал Джоффри.

— Он приехал говорить с королем, — ответил Томмен. — О нас знает только из писем.

— Матушка написала ему все.

— Матушка написала то, что увидела. Мы расскажем то, что сделали. Не хвались и не унижайся.

— А если он спросит про Аррена?

— Позовем Джейме и Серсею.

Томмен говорил спокойно, но ладонь под пальцами Мирцеллы стала влажной. Тайвин был не чудовищем из детских страшилок и не идеальным правителем, который непременно оценит полезный ум. Он был человеком, утопившим Рейнов и Тарбека в собственных замках, разграбившим столицу и приказавшим убить детей Рейгара. Пользу он ценил, пока она служила его власти.

С таким человеком нельзя было мериться сталью. Следовало знать, какую цену он потребует за одобрение.

Тайвин поднял взгляд к галерее. Расстояние и дождь не позволяли понять, кого именно он увидел, но на миг его лицо повернулось к детям.

— Идем, — сказал Томмен. — Нас позовут, когда сочтут нужным.

Он повел брата и сестру в Твердыню. За спиной гремели ворота, ржали уставшие кони и звучали короткие приказы людей Запада.

Старый Лев прибыл не ради экзамена семилетнего внука. От этого предстоящая встреча становилась лишь опаснее.

Глава 24

Лорд Тайвин прибыл в Красный Замок под вечер, но до рассвета успел узнать больше, чем Серсея сообщила в трех письмах.

Он не лег спать. Пока оруженосцы снимали с него мокрые доспехи, Хранитель Запада принял командира своей охраны, королевского стюарда и двух людей из казначейства. Спросил о смерти Десницы, отъезде Станниса, долгах короны, готовящемся походе и беспорядках в городе. Никто не получил вина, никто не говорил дольше необходимого.

К утру Тайвин знал, сколько всадников Роберт намерен взять на Север, сколько телег стоят в ремонте и сколько золотых драконов уже обещал выплатить казначей. Он не знал только одного: почему дочь, обычно прятавшая страх под яростью, просила отца приехать так, словно за ней гналась армия.

После дождя над двором висела морось. Солдаты Запада разводили лошадей по конюшням, сушили плащи и проверяли оружие. Они устали, двое подхватили лихорадку в дороге, у пяти коней были сбиты спины. Однако караулы сменились вовремя, обоз поставили так, чтобы не перекрывать ворота, а каждой повозке назначили место.

Тайвин прошел по верхней галерее и остановился у окна. Ниже королевские слуги собирали северный обоз. Здесь порядок был хуже, но не настолько, как показалось в дождевой темноте. На телегах уже стояли метки, конюхи водили запасных лошадей к осмотру, плотники испытывали колесный дом на ухабах. Небольшая скамья внутри покачивалась отдельно от кузова.

— Кто распорядился? — спросил Тайвин у стюарда.

— Лорд-командующий Селми ведает охраной и людьми. По каретам помогает принц Томмен, милорд. С дозволения короля и королевы.

— Семилетний мальчик помогает готовить королевский обоз?

— Он предложил мягкую скамью. Мастер Хью сделал. Первый ремень порвался на пробе, теперь переделали. Все расходы записаны.

Тайвин не похвалил и не усмехнулся.

— Принесешь мне эту книгу после полудня.

Покои Серсеи находились в другой части Твердыни. Дочь ждала отца одна, отослав фрейлин и слуг. Она успела одеться, уложить волосы и скрыть бессонную ночь пудрой, но руки выдавали ее: пальцы то сжимались, то расправляли складку на платье.

Тайвин не стал обнимать ее. Он снял перчатки, положил на стол и сел.

— Говори с начала, — приказал он. — Без догадок о колдовстве и без жалоб на непочтительность.

Серсея поджала губы.

— Ты считаешь меня испуганной девчонкой.

— Я считаю, что твои письма написала испуганная женщина. Докажи, что в них было больше.

Королева налила себе вина. Тайвин перевернул второй кубок вверх дном, не позволяя служанке предложить ему того же.

— Джон Аррен узнал о детях, — начала Серсея. — Нашел ублюдков Роберта, сверил волосы и родословные. Он собирался говорить с королем. Хотел просить милости для Джоффри, Мирцеллы и Томмена, а меня с Джейме отдать под суд.

— Откуда ты знаешь о его намерении?

— Он сам сказал Томмену. Назначил тайную встречу с Робертом на следующее утро.

— И ты позволила Деснице уйти после такого разговора?

— Я собиралась действовать. Джейме хотел вывезти детей. Я думала…

— Вот именно. Ты думала, а ребенок действовал. Что он сделал?

Серсея сделала глоток.

— Достал у Пицеля «Лисьи слезы». Во время полуденного приема подлил несколько капель в личный настой Аррена. Джоффри устроил шум, писцы отвернулись. Томмен говорит, что брат ничего не знал.

Тайвин не изменился в лице, но взгляд стал неподвижным.

— Откуда ты узнала?

— Спросила его прямо. Он признался.

— Перед кем?

— Передо мной и Джейме. Дверь была заперта.

— Пицель дал яд семилетнему принцу?

— Томмен нашел его тайную кладовую и какие-то книги. Пригрозил стражей. Старик струсил.

— Где остаток?

— У Джейме. Он забрал флакон и опечатал мастерскую.

Тайвин задавал вопросы один за другим. Время приема. Вид яда. Кто стоял в комнате. Кто видел Томмена возле кувшина. Какие записи оставил мейстер Колемон. Где находятся бумаги Аррена. Серсея отвечала, пока могла, затем начала повторять «не знаю».

— Ты написала, будто мальчик совершил безупречное убийство, — сказал Тайвин. — Я слышу обратное. Он использовал яд, происхождение которого ведет к Великому мейстеру. Его видели рядом с питьем. Он не знал дозы. Он признался двум людям. Лиза Аррен уехала с подозрением, Станнис — с бумагами. Это не безупречно. Это отчаянный поступок ребенка, которому взрослые оставили выбор между несколькими бедами.

— Он спас нас.

— Возможно. А возможно, лишь отсрочил удар до приезда Эддарда Старка.

Серсея поставила кубок так резко, что вино плеснуло на стол.

— Поэтому я позвала тебя. Томмен больше не слушается. Он решает, что дозволено, как взрослый мужчина. Джоффри ходит за ним, Мирцелла прячется в его башне. Я велела Джейме наказать его, но даже это не помогло.

— Как наказать?

— Ремнем.

— Сколько ударов?

Серсея замешкалась.

— Я потребовала шесть. Джейме дал три, поверх рубахи. Снял пряжку, будто я собиралась содрать с мальчика кожу.

— Кожа была рассечена?

— Нет.

— Лекарь осматривал?

— Джейме. Следы сошли за несколько дней.

Тайвин сложил руки перед собой.

— В письме ты назвала наказание жестоким и написала, что мальчик не издал ни звука.

— Он вскрикнул. После плакал. Но потом смотрел на меня так спокойно, словно сам позволил наказать себя.

— Значит, ты солгала, чтобы я увидел чудовище, а не твоего сына.

— Я не лгала. Я…

— Ты выбрала те подробности, которые служили страху. Это разновидность лжи.

Серсея поднялась.

— Не смей судить меня за страх! Если Роберт узнает правду о детях, он убьет их. Я видела, что сделали его люди с младенцами Рейгара. Ты сам положил тела перед троном.

Комната будто стала холоднее. Тайвин не отвел взгляда.

— Потому тебе следовало растить наследника осторожным и сильным, держать двор под наблюдением и знать, чем занят Десница. Вместо этого ты позволила Роберту пить, Джоффри — мучить слуг, Пицелю — хранить яд, а семилетнему сыну — решать семейную войну одному. Твой страх имеет причины. Но причина не превращает каждое действие в мудрость.

— Что ты сделаешь с Томменом?

— Сначала услышу остальных.

— Забери его на Утёс. Там его можно держать вдали от Роберта и Старка. Отдай хорошим наставникам, запрети эту грязную мастерскую, пока он не научится повиноваться.

— Ты просишь меня забрать сына или соперника?

Серсея замолчала.

— Он мой ребенок.

— Тогда перестань говорить о нем как о вражеском лорде. До моего решения не наказывай его снова, не пытайся выведать признание и не отсылай слуг из его башни. Каждая резкая перемена привлечет Вариса.

— Ты не вправе приказывать королеве.

— Я вправе сказать дочери, когда она губит дом. Послушаешь или нет — решай сама и плати сама.

Тайвин забрал перчатки и вышел.

Прежде чем звать Джейме, он потребовал аудиенции у короля. Роберт принял тестя в малой оружейной комнате, где обычно осматривал охотничьи копья. На столе лежали карты Королевского тракта, перечень остановок и раскрытая книга казначейства. Рядом стояли сир Барристан и Петир Бейлиш.

Король не поднялся.

— Ты привел в мой замок две сотни вооруженных людей без приглашения, — сказал он.

— Я послал вперед герольда и оставил большую часть людей за городскими стенами до дозволения караула. Дороги небезопасны, а моя дочь писала о смерти Десницы и бегстве твоего брата.

— Станнис не бежал.

— Тогда почему он увел королевские корабли и не явился проститься с Джоном Арреном?

Роберт сжал челюсти. На этот вопрос никто еще не дал ответа.

— Ты приехал требовать возврата долгов? — спросил он.

— В том числе. Корона должна Западу слишком много, чтобы я узнавал о новом расходе из разговоров на постоялом дворе. Поездка на Север потребует золота, а казначейство уже закладывает будущие пошлины.

Мизинец улыбнулся.

— Милорд Тайвин несколько сгущает краски. При разумном устройстве займа…

— Новый заем не делает старый меньше, — оборвал Тайвин. — Он лишь покупает тебе еще один год, в котором ты сможешь назвать долг устройством.

— Хватит, — сказал Роберт. — Я не позвал тебя разбирать мои счета.

— Ты вообще меня не позвал. Позвала Серсея.

Тайвин перевел взгляд на рогатину у стены. На рукояти выделялась свежая кожаная лента.

— Ее чинил Томмен?

— Подвязал кожу, пока я говорил о Джоне. Хороший мальчик, если не начинает считать мои кубки и советников.

— Ты знаешь, за что Серсея его наказала?

Роберт нахмурился.

— За опасные опыты и тайные покупки. Она говорит одно, Джейме — другое. Я велел выпустить. Принц не вор, чтобы держать его под замком.

— Я хочу поговорить с ним.

— Говори. Ты его дед, пока не забываешь, что он мой сын.

— Джейме будет присутствовать.

— Пусть. И никуда мальчика не увезешь без моего слова. Серсея уже просила отправить его на Утёс, будто Север пожирает детей. Вся семья едет со мной.

Тайвин не стал спорить. Решение забрать Томмена, если оно вообще будет принято, требовало согласия короля или такого положения, при котором согласие станет пустой формальностью. Сейчас ни того ни другого не было.

— Кто останется править столицей? — спросил он.

— Ренли, Пицель, Бейлиш и Совет. Барристан поедет со мной, Варис останется. Городская стража подчиняется королю независимо от того, где он спит.

— Ты увозишь лорда-командующего и семью, оставляешь казну человеку, который кормит долг долгом, а тайны — евнуху без имени.

— И предлагаешь оставить столицу тебе?

— Нет. Я еду на Запад после разговора с внуком. Но ты должен понимать, что пустой двор привлекает людей, которым тесно при короле.

Роберт посмотрел на Бейлиша. Тот развел руками.

— Я не могу отвечать за таинственные желания безымянных людей, Ваше Величество. Зато могу отвечать за обоз. Если урезать свиту до трех сотен, корона избежит разорения до Речных земель.

— До Речных земель, — повторил Роберт. — Утешил.

Тайвин раскрыл лежавшую на столе карту.

— Двенадцать дней на сборы достаточно, если приказ перестанет меняться. Раздели обоз на три части. Первая готовит ночлег и покупает фураж. Вторая идет с семьей. Третья собирает отставших и сломанные телеги. Не заставляй три сотни людей стоять всякий раз, когда фрейлина потеряет ларец.

— Я умею водить войска.

— Это не войско. Войско бросит лишнюю подушку в канаву и пойдет дальше. Королевский двор устроит суд, выясняя, чья была подушка.

Сир Барристан кашлянул, скрывая согласие.

Роберт поднялся и подошел к карте. Они спорили о переправах, охране и ночевках еще четверть часа. Тайвин не пытался отменить поездку: решение уже стало вопросом королевской гордости. Вместо этого добился, чтобы его дорожный капитан передал Барристану сведения о размытых участках тракта и разбойниках у западного ответвления.

У двери Роберт окликнул его.

— Тайвин. Если Серсея рассказала тебе какую-нибудь страшную сказку о Томмене, помни: мальчику семь лет. Не устраивай ему заседание суда.

— Семь лет не помешали тебе поручить ему осмотр колесного дома.

— Карета — дерево и кожа. Люди сложнее.

— В этом мы согласны.

Тайвин вышел с дозволением на разговор, но и с ясной границей. Роберт мог быть пьяницей, плохим супругом и небрежным королем; отцом он оставался достаточно, чтобы заметить попытку увезти сына.

Для разговора с Джейме он выбрал гостевой солярий, отведенный ему стюардом. Занимать покои покойного Десницы без воли Роберта было бы притязанием на должность, которой Тайвин пока не имел. Он достаточно знал двор, чтобы не дарить противникам такой слух.

Джейме явился в белом плаще и легком доспехе. Меч оставил на поясе. Сын и отец поклонились друг другу так, как кланяются два знатных человека, не решивших, кем хотят быть в этой комнате — родней или противниками.

— Серсея рассказала о смерти Аррена, — сказал Тайвин.

На лице Джейме не дрогнул ни один мускул.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

— Правды там, где она приукрасила страхом. Начни с признания Томмена.

Джейме пересказал разговор почти теми же словами, какие произносил мальчик: яд от Пицеля, несколько капель, случайная выходка Джоффри, неизвестная доза, оставшийся флакон. Сказал и об альтернативах, перечисленных Томменом. Не умолчал о трех ударах и собственном решении ограничить меру.

— Ты уверен, что Джоффри не участвовал? — спросил Тайвин.

— Уверен только в том, что Томмен не велел ему устраивать шум. Джоффри догадался позже, но деталей не знает.

— Где яд?

— В железном ларце под моим замком. Ларец стоит в комнате Белой башни, которую охраняют братья гвардии. Печать цела.

— Уничтожь.

— Пока нет. Если флакон исчезнет, Пицель сможет заявить, будто там было что угодно. Пока он существует под описью, мы знаем, что именно ищут.

Тайвин посмотрел на сына внимательнее.

— Разумно. Кто видел опись?

— Королевский управитель, два писца, Борос Блаунт, я и Томмен. Яд указан как «пузырек из кладовой Великого мейстера», без названия.

— Слишком много свидетелей.

— Для тайны — да. Для защиты от подброшенной улики — нет.

Тайвин прошел к столу.

— Серсея считает, что мальчик подчинил Джоффри.

— Не подчинил. Джоффри боится и ищет того, кто даст ясные правила. Иногда слушает Томмена, иногда спорит. Вчера едва не вывернул руку служанке, когда та полезла в сундук. Томмен остановил.

— Значит, нрав наследника не преобразился чудом.

— Чудес нет. Он по-прежнему тщеславен, жесток и труслив. Но теперь хотя бы хочет научиться обращаться с оружием и быть полезным. Это начало, не спасение.

— А сам Томмен?

Джейме задумался.

— Умен. Упрям. Слишком легко принимает людей за части устройства. Потом замечает и стыдится, но часто поздно. В бою он ребенок: короткие руки, мало силы, слишком много мыслей. В мастерской видит то, чего не видят взрослые. Не потому, что Кузнец шепчет ему на ухо. Он пробует, ломает, записывает и пробует снова.

— Серсея уверяет, что он не чувствует боли.

— Чувствует. Кричал от ремня и плакал. Наутро спина была цела. Не превращай ее ложь в легенду.

— Ты защищаешь его.

— Да. И потому говорю о слабостях.

Тайвин заметил кожаный наруч на правом запястье сына.

— Это его работа?

— Его замысел, швы делал кожевник. Внутри китовый ус. Кисть меньше ноет после долгого меча, но не исцелилась. Если затянуть слишком крепко, немеют пальцы.

Джейме снял наруч и положил на стол. Тайвин осмотрел устройство, согнул упругую вставку, проверил пряжки. Вещь была простой, изношенной и явно много раз переделанной. Никакой безупречной работы зрелого мастера — хороший опытный образец, полезный ровно настолько, насколько его правильно носили.

— Кто еще получил такие?

— Двое гвардейцев на пробу. У одного стало легче, другому натирало сухожилие. Томмен велел снять и переделать.

— Он записал неудачу?

— Вероятно. Он записывает даже треснувшие деревяшки.

Тайвин вернул наруч.

— Почему ты не сообщил мне об Аррене сам?

— Потому что птицу мог перехватить Варис. Потому что Серсея уже послала свою. И потому что я не знал, поможешь ты ребенку или немедленно превратишь его поступок в оружие дома.

— Ты говоришь с главой своего дома.

— Я говорю как брат Королевской Гвардии, отец. Мой дом — возле короля.

— Удобная клятва. Особенно когда король носит рога, подаренные тобой.

Джейме побледнел, но не схватился за меч.

— Если намерен говорить об этом, говори прямо.

— Не сегодня. Сегодня я узнаю, сколько веревок уже обвилось вокруг шеи семьи.

Он отпустил сына и приказал позвать Пицеля.

Великий мейстер пришел быстро. Он двигался медленнее, чем требовали здоровые ноги, опирался на посох и звенел тяжелой цепью, изображая почтенную немощь. Тайвин позволил ему дойти до середины комнаты и только затем произнес:

— Серсея говорит, ты отдал Томмену «Лисьи слезы».

Пицель остановился. Притворная старость не исчезла волшебным образом, но посох качнулся.

— Милорд, Ее Величество, должно быть, неверно поняла…

— В одном предложении ты назвал мою дочь лгуньей. В следующем назовешь лгуном моего сына. Затем — внука. Подумай, сколько еще ступеней осталось до правды.

Мейстер облизнул губы.

— Принц обнаружил старую аптекарскую кладовую. Там хранились вещества для редких врачебных нужд. Он… потребовал пузырек.

— Почему ты отдал?

— Его Высочество пригрозил привести стражу. В кладовой находились частные счета, письма и снадобья, которые могли быть истолкованы превратно.

— Кому принадлежали письма?

— Одно — вам, милорд. Давнее. О последних днях короля Эйриса.

Тайвин не повысил голос.

— Ты хранил письмо, способное связать меня с твоими советами Безумному королю, рядом с запрещенным ядом.

— Я желал сохранить свидетельство преданной службы дому Ланнистеров.

— Ты желал сохранить поводок. И позволил ребенку взять другой конец.

Пицель склонил голову.

— Я совершил ошибку.

— Не одну. Сколько яда было во флаконе?

— Около двух драхм, возможно, меньше. Он старый, осадок мог изменить крепость.

— Значит, мальчик не мог знать дозу.

— Нет, милорд.

— Ты предупредил его?

— Сказал, что несколько капель способны убить человека.

— И все же отдал.

— Если бы явилась стража, Роберт увидел бы письма. Я думал о доме.

— Ты думал о собственной шее.

Пицель не возразил.

Тайвин потребовал точное описание кладовой, перечень содержимого и имена всех, кто имел ключ. Выяснилось, что отдельного списка нет, часть склянок лежит там со времен Эйриса, а слуги иногда переносили ящики без мейстера.

— До вечера составишь опись при двух свидетелях, — сказал Тайвин. — Ничего не сжигать, не выливать и не переносить тайно. Опасные вещества запечатать отдельно. Старые письма принесешь мне.

— Но если король…

— Ты служишь королю. Потому найдешь достойное объяснение, зачем Великий мейстер держал бесхозный яд в неучтенной комнате. Я не стану прикрывать твою небрежность красивыми словами.

— А принц Томмен?

— К нему не подходить без приглашения королевы, Джейме или моего присутствия. Не потому, что я считаю тебя жертвой. Потому, что вы оба уже доказали неспособность оставаться наедине.

Пицель поклонился.

— Как прикажете, милорд.

— Я не Десница и не король. Это семейное требование человека, чьи письма ты хранил для шантажа. Не путай власть с причиной повиноваться.

Мейстер вышел, еще ниже опираясь на посох.

Тайвин остался у окна. Теперь рассказ складывался не в легенду о львенке, спавшем семью, и не в Серсеину страшилку о чудовище. Взрослые создали угрозу, взрослые не сумели договориться, взрослый мейстер предпочел отдать яд, защищая себя. Ребенок воспользовался их слабостью и совершил убийство, последствий которого не мог рассчитать.

В этом были ум, решимость и опасность. Хвалить одно, не ограничив другое, значило вырастить не наследника, а бедствие.

После полудня принесли книгу дорожных расходов. Тайвин прочел записи о скамье, разорванном ремне, замене втулки и запасных деталях. Возле каждой работы стояло имя взрослого мастера. Мальчик не присвоил себе их труд и не скрыл неудачу.

Это понравилось Тайвину больше рассказов Джейме.

Он надел дорожный камзол, взял двух гвардейцев и направился в Нижний двор. Королевские караулы у полубашни остались на месте. Снимать их он не имел права, да и не собирался. Охрана возле человека, способного добыть яд в семилетнем возрасте, была не оскорблением, а благоразумием.

В полубашне Томмен узнал о предстоящем визите от Джоффри. Наследник влетел внутрь без стука, едва не столкнувшись с Миком.

— Дед идет сюда, — выпалил он. — Он говорил с матушкой, Джейме и Пицелем. Теперь идет сюда.

— Значит, у нас есть несколько минут.

— Нужно спрятать книги.

— Нет.

— Яд уже спрятал Джейме. Но чертежи, арбалеты…

— Арбалеты у Барристана. Чертежи дозволены. Если начнем прятать, он найдет причину искать.

Джоффри обвел взглядом мастерскую, словно впервые увидел ее глазами Тайвина: залатанные трубы, простые верстаки, мешки с песком, треснувший латунный обруч на полке, книга расходов. Никакого логова колдуна и никакой сокровищницы чудес.

— Он накажет тебя за Аррена?

— Не знаю.

— Матушка рассказала?

— Вероятно.

— Что мне сказать?

— Если спросит о твоей выходке, говори правду. Если о яде — скажи, что не видел и узнал лишь догадки после смерти. Не пытайся защитить меня ложью.

— А ты?

— Отвечу за себя.

— Джейме велел молчать без защитника.

— Поэтому он будет присутствовать.

Томмен послал стражника за Джейме. Затем попросил Джоффри уйти к матери.

— Я останусь.

— Это не твой допрос.

— Я наследник.

— Тем более не стой возле двери, ожидая, когда дед решит твою судьбу. Иди к Мирцелле. Она боится не меньше, но хотя бы признается.

Джоффри хотел спорить, однако в галерее уже послышались шаги. Он выскользнул через боковую дверь.

Томмен разложил на столе три книги: расходы мастерской; неудачные опыты и поломки; список людей, участвовавших в каждой работе. Рядом положил письменные условия Серсеи с собственной подписью. Не как щит от убийства — такого щита не существовало. Это была лишь честная часть того, что Тайвин хотел увидеть.

Внутри Томмен не чувствовал ледяного спокойствия. Живот свело, ладони вспотели. Он знал, на что способен человек, приближавшийся к двери. Знал и то, что дед может улыбнуться полезности внука, а затем увезти его на Запад как имущество дома.

Снаружи стражник назвал имя лорда Тайвина. Томмен встал.

Когда раздался стук, он не сел в кресло и не стал изображать хозяина, ожидающего подчиненного. Просто выпрямился возле верстака и ответил:

— Войдите, милорд.

Глава 25

Тайвин вошел в полубашню не один. Джейме следовал за ним, а у дверей остались двое гвардейцев Запада и королевский стражник. После смерти Десницы встреча без свидетеля была роскошью, которой разумный человек не пользовался.

Томмен поклонился деду, затем Джейме. Тайвин ответил коротким движением головы.

Морось осталась снаружи. Внутри пахло нагретым камнем, древесиной и льняным маслом. У стены под медным соединением стояла зеленоватая чаша для капель. На полке лежал треснувший обруч, рядом — три неудачных деревянных детали с написанными углем числами. Инструменты были убраны, но не выстроены для парада: два напильника сушились возле печи, на верстаке оставалась стружка, Мик не успел вынести ведро с золой.

Тайвин осмотрел комнату без похвалы и презрения.

— Где брат и сестра? — спросил он.

— Я попросил Джоффри отвести Мирцеллу к матери.

— Он послушался?

— После спора.

— Серсея уверяет, что наследник не делает шага без твоего кивка.

— Матушка видит нас не каждый час. Джоффри чаще спорит, чем слушается.

Тайвин подошел к столу. На нем лежали три книги и пергамент с условиями королевы.

— Это приготовлено для меня?

— Да, милорд. Расходы, поломки и имена мастеров. Здесь же правила, на которых мне вернули башню.

— Я приехал не проверять лавку ремесленника.

— Нет. Но если вы хотите решить, что со мной делать, вам следует знать, чем я занимаюсь, когда никого не убиваю.

Джейме резко вдохнул. Тайвин поднял глаза от книг.

— Ты предпочитаешь начать с признания?

— Вы уже говорили с матушкой, Джейме и Пицелем. Отрицание только потратит время.

— Тогда скажи прямо. Ты убил Джона Аррена?

Томмен почувствовал, как холодеют пальцы.

— Да.

— Как?

Он повторил рассказ. Не назвал яд «невидимым» и не уверял, что все рассчитал. Сказал о чужом кувшине, случайном шуме Джоффри, нескольких каплях и неизвестной крепости старого состава. Сказал, что Аррен предлагал защитить детей и просить короля о милости, а он решил не доверять ни милости, ни времени.

Тайвин слушал, изредка перебивая.

— Почему ты поверил, что Пицель дал именно тот яд?

— Не поверил. На пузырьке была надпись и знак черной лисы. Пицель подтвердил. Я не мог проверить состав.

— Почему выбрал несколько капель?

— Пицель сказал, что этого достаточно. Точного числа не назвал.

— Значит, мог налить слишком мало и предупредить Аррена. Или слишком много, чтобы смерть указала на яд.

— Да.

— Кто видел тебя у алькова?

— Служанка, писец, возможно, охранник. Колемон записал мое имя среди посетителей.

— Значит, тебя могли связать с питьем.

— Да.

— Ты оставил остаток в своей башне.

— В запертом ящике. Это было ошибкой.

— Взять его вообще было ошибкой.

— Да.

Тайвин отошел к окну. Дождевые капли дрожали на слюдяных пластинках.

— Серсея думает, что ты спас семью безупречным ударом. Пицель думает, что ты демон, державший его за горло. Джейме думает, что ты ребенок, которого взрослые бросили одного перед выбором. А что думаешь ты?

— Я убил человека, чтобы защитить свою семью. Защита была настоящей, но права на убийство это мне не дало. И семья все еще в опасности.

— Удобное раскаяние. Аррен мертв, а ты можешь казаться мудрым, признавая цену.

— Знаю.

— Повторил бы?

Вопрос не позволял честного короткого ответа. Если сказать «нет», Тайвин услышит слабость или ложь. Если «да» — решит, что перед ним полезный маленький убийца.

— С тем знанием, которое есть теперь, — нет. Я показал бы его предложение матери и Джейме. Потребовал бы свидетелей, отправил детей в безопасное место, попробовал бы добиться отсрочки у короля. Если бы все пути закрылись и Роберт приказал убить Мирцеллу и Джоффри… я не знаю, что сделал бы.

— Ты должен знать прежде, чем снова возьмешь яд.

— Поэтому больше не возьму его один.

Тайвин повернулся.

— Неверный вывод. Правильный — не брать яд вообще. Не превращай убийство в семейный совет, где требуется больше подписей.

Томмен опустил голову.

— Да, милорд.

— Ты согласился слишком легко.

— Потому что спорить нечем.

В комнате потрескивала печь. Джейме стоял у стены, не вмешиваясь, но Томмен чувствовал его присутствие как руку на страховочном канате.

Тайвин раскрыл книгу расходов. Первая страница относилась к травяному напитку для портовых рабочих: закупка корней, обжарка, глиняные кувшины, жалованье двум торговцам. Дальше шли тепло в полубашне, арбалетные детали, мирийское стекло, ремонт стоков, дорожная скамья.

— Доход от отвара упал, — заметил Тайвин.

— После первой луны появились подражатели. Они продают дешевле и добавляют больше мяты, чтобы перебить вкус горелого корня.

— Почему не снизил цену?

— Тогда не хватит на чистые кувшины и честное жалованье. Мы оставили две точки возле пристаней и продаем тем, кто уже знает качество.

— То есть уступил рынок.

— У меня нет людей, чтобы следить за десятью продавцами. Если расширяться без надзора, они начнут разбавлять или воровать. Прибыль будет выше только на пергаменте.

Тайвин листал дальше.

— Три разбитые линзы.

— Одна треснула при обточке, одну сжал тесной оправой я, третью уронил стекольщик. За свою ошибку он не взял платы, за мою заплатил я.

— Из чьих денег?

— Из доли от продажи отвара.

— А не из королевской казны?

— Казна оплатила только стекло для испытания оружия по приказу королевы. Игрушку Мирцеллы и увеличительную линзу я делал из брака.

— Почему имена мастеров записаны отдельно?

— Чтобы знать, кто умеет повторить работу. И чтобы не приписывать себе чужое.

Тайвин задержался на отчете о разорванном ремне дорожной скамьи.

— Ты показываешь мне неудачи, потому что Тирион посоветовал?

— Он сказал, вы спросите цену, срок и кому пришлось платить за ошибку. Совет был хорош.

Лицо Тайвина стало жестче при имени младшего сына.

— Тирион любит раздавать умные советы и избегать труда, который следует за ними.

— Он помог найти цену старого стекла, научил меня кайвассе и предупредил о вашем приезде. Это тоже труд.

— Ты защищаешь его?

— Перечисляю пользу. Его пороки вам известны лучше моих.

— Польза человека не стирает пороков.

— Пороки не стирают пользы.

Тайвин закрыл книгу. Взгляд его не потеплел, но стал внимательнее.

— Ты говоришь как счетовод.

— Я пытаюсь говорить так, чтобы меня поняли.

— Тогда пойми и меня. Ум без власти зависит от чужой милости. Власть без надзора превращает ум в опасность. Серсея то баловала детей, то била их, Роберт почти не замечал. Результат стоит передо мной.

— Что вы намерены сделать?

— На Утёсе есть рудники, литейные дворы, верфи Ланниспорта, счетные палаты и мастера, которым не требуется королевская печать для покупки каждого фунта меди. Ты мог бы учиться там.

Томмен ожидал этих слов и все же ощутил толчок под ребрами.

— Матушка просила вас увезти меня.

— Просила запереть и сломать. Я не стану делать ни того ни другого. Но и не отдам тебе рудники как игрушку. Начнешь с осмотра под надзором моего управителя. Получишь малую мастерскую, двух мастеров и счет на каждую вещь. Никаких ядов. Никакого оружия без моего дозволения. Никаких приказов шахтерам, пока не поймешь работу.

— А если я откажусь?

— Поедешь с Робертом на Север и будешь отвечать на вопросы Эддарда Старка рядом с матерью. Я не имею права забрать королевского сына без воли короля.

Джейме чуть заметно расслабился. Тайвин не забыл границу, поставленную Робертом.

— Почему вы хотите взять меня? — спросил Томмен. — Из-за мастерской или потому, что на Западе я стану заложником послушания матушки?

— И то и другое возможно. Политика редко дает одну причину. Ты полезен. Ты подвергаешь дом опасности. На Утёсе я смогу развить первое и ограничить второе.

— Честно.

— Не путай честность с добротой.

Томмен посмотрел на Джейме.

— Ты советуешь ехать?

— Я советую не решать за один удар сердца, — ответил рыцарь. — Мирцелла будет тосковать. Серсея, возможно, вздохнет свободнее, а потом возненавидит отца за то, что он получил твое доверие. На Утёсе безопаснее от Вариса и Старка, но дед потребует цену за каждую дверь.

— Я слышал, — сказал Тайвин. — И не возражаю.

Томмен прошел к полке с опытными деталями. Девять дней в запертой комнате показали, насколько мала его самостоятельность в столице. Поездка на Север поставит его рядом с человеком, продолжавшим расследование Аррена. Запад давал материалы, защиту и опасную близость к власти Тайвина.

Была и другая причина. Он хотел увидеть шахты, воду, кузни и верфи не как чудесные декорации, а как настоящие производства — с затратами, болезнями, людьми и пределами. Желание было сильным. Признавать его полезнее, чем прятать за заботой о семье.

— Я согласен на одну осень и зиму, — сказал Томмен. — Потом решение пересмотрят отец, матушка и я. Мирцелле позволят писать. Мик поедет только если сам согласится, и получит жалованье по вашей книге. Мои работы останутся записаны с именами мастеров.

Тайвин поднял бровь.

— Ты ставишь условия Хранителю Запада?

— Объясняю, при каких условиях еду добровольно. Если король прикажет, условий не будет.

— Одну осень и зиму обещать не стану. Дороги могут закрыться. Письма позволю. Подмастерье спросят при свидетеле. Имена мастеров в книгах останутся, если работа заслуживает книги.

— Тогда я согласен просить отца.

— Просить будешь сам.

Тайвин взял книгу поломок.

— Это я заберу до вечера.

— Поставьте расписку.

Джейме кашлянул. Несколько мгновений Тайвин смотрел на внука так, что даже печь будто стала тише.

Потом взял перо и написал на обрывке пергамента: «Получена одна книга опытов принца Томмена, в кожаном переплете, сорок три листа». Поставил дату и подпись.

— Никогда не отдавай книгу без следа, — сказал он. — Даже мне.

— Особенно вам, милорд.

На этот раз уголок рта Тайвина едва заметно дрогнул.

Разговор с Робертом состоялся после вечерней трапезы. Король принял Тайвина, Серсею, Джейме и Томмена в тех же покоях, которые три дня назад были завалены осколками. Теперь пол вымыли, мебель заменили, а рогатина с новой обмоткой висела на стене.

Роберт выслушал предложение и сразу сказал:

— Нет.

— Почему? — спросил Тайвин.

— Потому что я еду показать семью Неду, а не половину семьи. И потому что Серсея уже пыталась сослать мальчика под видом заботы.

Королева вспыхнула.

— Я хотела уберечь его от северной грязи и чужих вопросов.

— Ты хотела убрать его с глаз, — сказал Роберт. — Я не слеп настолько, насколько тебе удобно.

Томмен шагнул вперед.

— Я хочу поехать на Запад.

Роберт повернулся к нему.

— Хочешь бросить брата и сестру ради дедовых золотых ям?

— Хочу учиться у мастеров, которых нет в столице. Мирцеллу и Джоффри не бросаю. Мы поедем разными дорогами на время.

— На какое?

— До конца зимы, если дороги позволят. Потом вы решите снова.

— Он решил, — сухо заметил Тайвин. — Я обещал лишь пересмотреть.

— Конечно. Ланнистер не отдает то, что однажды положил в сундук.

— Томмен не вещь, — сказала Серсея.

Все трое мужчин посмотрели на нее. Она выдержала взгляды.

— Он мой сын. Я просила отца забрать его в гневе. Теперь хочу знать, что на Утёсе с ним будут обращаться как с принцем, а не с рудничным счетоводом.

— С ним будут обращаться как с моим внуком и сыном короля, — ответил Тайвин. — Это включает учебу, распорядок и последствия за проступки.

— Без порки, — сказал Джейме.

Тайвин посмотрел на старшего сына.

— Без тайной семейной расправы. Если он нарушит правило, узнает, в чем обвинен и чего лишается. Если совершит преступление, об этом решат те, кто имеет власть судить.

Роберт подошел к Томмену и положил тяжелую ладонь ему на плечо.

— Ты Баратеон. Не забудь этого среди львов.

Томмен едва удержался на месте под весом руки.

— Не забуду.

— И не позволяй деду посадить тебя за книги до тех пор, пока ноги отсохнут. Езди верхом, учись копью. Мужчина должен уметь разбить то, что построил, если враг захватил.

— Сначала научусь не падать с пони.

Роберт хмыкнул.

— Честный ответ. Хорошо. Поедешь. Но Джейме составит условия, Серсея подпишет, я приложу печать. Один год — предел без нового дозволения, даже если зима затянется. Тайвин, не прячь моего сына в горе.

— Один год, — согласился лорд Утёса.

Томмен понял, что «до конца зимы» превратилось в год одним обменом между взрослыми. Это и была цена согласия короля: его желание услышали, но срок определили без него.

— Когда выезжаем? — спросил он.

— Через два дня, — сказал Тайвин. — Мои люди отдохнут, больных оставим, подковы сменим. Поедешь в крытой повозке или на спокойном пони, не на боевом жеребце. Каждый день часть пути пройдешь в седле, если погода позволит.

— Моя мастерская?

— Возьмешь два ящика. Остальное останется под описью. На Утёсе инструменты найдутся.

Роберт потянулся к кувшину. На этот раз там было разбавленное вино. Он налил себе, посмотрел на Томмена и добавил воды сам.

— Ступай к сестре. Скажи ей до того, как слухи скажут за тебя.

Мирцелла была в своих покоях с септой. Она сидела на ковре, окруженная раскрытыми дорожными сундуками, и решала, каких кукол взять в Винтерфелл. Услышав о Западе, девочка сперва не поняла.

— Мы все едем на Север, — сказала она. — Отец приказал.

— Отец разрешил мне поехать с дедом на Утёс.

— А потом встретишь нас в Винтерфелле?

— Нет. Дороги расходятся.

Мирцелла медленно поставила куклу.

— Матушка тебя прогнала.

— Матушка просила деда забрать меня, когда была зла. Но сейчас она подписала условия вместе с отцом. Я сам согласился.

— Почему?

— На Утёсе есть мастера и рудники, у которых я хочу учиться. А еще там безопаснее от вопросов о смерти лорда Аррена.

Септа подняла глаза от вышивки. Томмен не сказал больше. Мирцелла знала лишь, что брат совершил нечто опасное; втягивать ее в тайну было бы очередным преступлением под видом доверия.

— Значит, твои железки важнее меня, — прошептала она.

— Нет. Но если бы я остался только потому, что боюсь твоей печали, однажды стал бы винить тебя. Это было бы несправедливо.

— Я не хочу справедливо. Я хочу, чтобы ты ехал с нами.

Она заплакала — не красиво и бесшумно, как принцессы в песнях, а с красным носом и сбившимся дыханием. Томмен сел рядом. Не говорил, что все будет хорошо: дорога могла закрыться, письмо — пропасть, на Севере и Западе хватало опасностей.

— Буду писать сам, — сказал он. — Каждые семь дней, если найдется птица или гонец. Ты тоже пиши сама. Даже если только три строки.

— Я пишу медленно.

— Тогда одну строку. Но твоей рукой.

Мирцелла достала из сундука латунную трубку.

— Ее можно взять?

— Нужно завернуть в шерсть и положить в ручной ларец. Не в обозную телегу.

— Если сломается, ты не починишь.

— Стекольщики есть и на Севере. А если не смогут, сохрани части до встречи.

Она прижала игрушку к груди и кивнула. Прощения за отъезд Томмен не получил. Он и не имел права требовать его в день, когда причинял сестре боль ради собственного выбора.

Джоффри встретил новость хуже. Наследник выслушал, затем швырнул на стол перчатку.

— Возьми меня с собой.

— Отец не позволит.

— Я наследник. Дед должен учить меня, а не тебя.

— Тогда попроси отца.

— Он засмеется. Скажет, что я обязан увидеть свою северную невесту.

— Значит, поедешь на Север.

— И останусь один с матушкой, Старком и его волчатами, пока ты получишь кузни и дедовых рыцарей.

Зависть в голосе была честнее гордости. Томмен не стал убеждать брата, что едет лишь ради безопасности семьи.

— Я хочу увидеть кузни, — признал он. — И шахты. Это часть причины.

— Ты всегда получаешь то, что хочешь.

— Девять дней я сидел под стражей. Моя мастерская до сих пор охраняется. Аррен мертв из-за моего решения. Не называй это получением желаемого.

Джоффри отвернулся к окну.

— Кто будет учить меня стрелять?

— Сир Арон и сир Барристан. Они знают больше меня. Зрительную трубу выдадут только на плацу. Ты не берешь ее в спальню и не целишься в людей ради забавы.

— Я знаю правила.

— Тогда следуй им, даже когда меня нет.

— Не командуй.

— Хорошо. Это твой выбор.

Наследник долго молчал, затем поднял перчатку и отряхнул.

— Если напишешь Мирцелле, пиши и мне.

— Напишу.

— Не о чувствах. О новом оружии и рудниках.

— О том, что дозволят сообщить.

— Дед уже запретил?

— Еще нет. Но наверняка запретит часть.

Джоффри кивнул, словно запрет подтверждал ценность будущих писем. На прощание он не обнял брата. Лишь протянул руку, как видел у рыцарей после соглашения. Томмен пожал ее.

В полубашне тем временем составляли дорожную опись. Два ящика оказались меньше, чем надеялся Томмен. В первый вошли мерные инструменты, коловорот, малые напильники, два молотка, шила, клещи и набор образцов. Во второй — книги, чистый пергамент, запас чернил, линзы в шерсти и несколько легких моделей. Большие тиски, наковальню, тяжелый горн и запас металла оставили королевскому управителю под печатью.

— Токарный станок не берем, — сказал Томмен.

Мик поднял голову.

— А на Утёсе есть?

— Узнаем. Если нет, построим новый из местного дерева. Тащить этот через полкоролевства дороже, чем сделать.

— А я еду?

— Тебя должны спросить при свидетеле. Можешь остаться у мастера Хью. Жалованье здесь сохранится по старому уговору.

Управитель зачитал предложение Тайвина: плата на четверть выше столичной, пища и место в обозе, срок один год, право вернуться после расчета. Мик попросил час на разговор с Хью. Вернулся через два и согласился.

— Старик говорит, на Западе ясень другой, — объяснил он. — Хочу поглядеть. Но если меня станут в шахту спускать без спроса, уйду.

— Запишем это.

— Прямо запишем?

— Прямо.

Писец внес условие. Мик поставил крест, а Хью и управитель подписали как свидетели. Тайвин мог отменить договор своей властью, но тогда хотя бы существовал лист, показывающий, что было обещано.

Напарник в опись не помещался. Кот сидел на крышке ящика и шипел на каждого, кто пытался его снять.

— В повозке он сбежит на первой остановке, — сказал Хью.

— Сделаем дорожную корзину с решеткой. Первые дни выпускать только внутри закрытого шатра. На ошейнике — бронзовая пластинка с именем и наградой за возврат.

— Кот букв не читает.

— Люди читают.

Последней пришла Серсея. Она дождалась, пока писцы уйдут, и остановилась среди опустевших полок.

— Ты действительно хочешь покинуть меня? — спросила она.

— Хочу поехать на Утёс. Это не одно и то же.

— Для матери — одно.

— Ты сама просила деда забрать меня.

— В гневе. Я хотела, чтобы он вернул тебе почтительность, а не присвоил.

— Он меня не присвоил. Отец поставил срок.

Серсея провела пальцем по пустой полке.

— Ты считаешь его мудрее меня.

— В некоторых делах. В других — нет.

— Каких же?

Томмен мог назвать тела детей Рейгара, Рейнов, Тарбека, ненависть к Тириону. Но говорить об этом сейчас означало лишь ранить мать чужими преступлениями.

— Он хуже умеет любить без пользы, — сказал Томмен.

Серсея рассмеялась без радости.

— А я, по-твоему, умею?

— Ты любишь нас. Но часто хочешь, чтобы любовь доказывали повиновением.

— После того, что ты сделал с Арреном, я должна была позволить тебе вернуться к игрушкам и поцеловать в лоб?

— Нет. Ты должна была остановить меня раньше. А после — спросить, кто еще замешан, где яд и какие остались следы. Джейме сделал это. Потом можно было наказывать.

— Ты поучаешь мать даже на прощание.

— Ты спросила.

Серсея подошла ближе. Томмен не отступил, но и не ждал удара. Она коснулась его щеки там, где девять дней назад оставила красный след.

— На Утёсе не признавайся никому больше, — сказала она. — Ни мейстеру, ни септону, ни дедовым лордам. Отец может защитить тебя, пока это выгодно дому. Остальные продадут тайну.

— Знаю.

— Письма Мирцелле будут читать.

— Поэтому не стану писать о тайнах.

— И вернись прежде, чем Тайвин убедит тебя, будто ты Ланнистер прежде, чем Баратеон.

— Я и то и другое.

— Для мужчин нашего дома этого всегда мало.

Она поцеловала его в лоб и ушла. Томмен остался среди ящиков с ощущением, что прощание не примирило их, но хотя бы не добавило новой лжи.

ИНТЕРЛЮДИЯ — Тирион

Тирион узнал об отъезде племянника от собственного оруженосца. Мальчик пришел спросить, паковать ли зимние меха господина на Север, и между делом сообщил, что два ящика принца Томмена уже отмечены для западного обоза.

— Два ящика? — переспросил Тирион. — Не три?

— Лорд Тайвин велел оставить лишнее. Его Высочество едет на Утёс.

Тирион отослал оруженосца, налил вина и подошел к окну. Во дворе люди отца меняли подковы, сушили седла и перекладывали груз. Никакого поспешного бегства на рассвете: Тайвин дал им два дня после тяжелой дороги и проверял каждую телегу.

Значит, отец получил согласие Роберта. Это было важнее самой поездки. Тайвин не похитил мальчика и не подчинился панике Серсеи. Он превратил семейный страх в законную опеку над королевским сыном.

Тирион вспомнил последнюю партию в «Осаду». Томмен проиграл ворота на шестом ходу, усталый и наказанный. Не чудо, не непобедимый разум — ребенок с необычной памятью, взрослой речью и опасной привычкой отвечать за то, что ему не принадлежит.

О смерти Аррена карлик не знал наверняка. Он видел страх Пицеля, внезапную осторожность Джейме, опечатанную башню и вопрос Томмена о крови, которую семья называет необходимостью. Из этих частей складывалась дурная картина, но картина не была доказательством.

Тирион умел отличать догадку от знания. Люди, забывавшие разницу, часто кончали без языка.

Он сделал глоток. Вино оказалось слишком сладким.

На Утёсе Томмен получит доступ к мастерам, рудам, счетам и вниманию Тайвина. Но получит и другое: деда, который измеряет любовь пользой, а неповиновение — ущербом дому. Отец не станет преклоняться перед семилетним умом. Он поставит его в нужное место, окружит учителями и будет понемногу сужать границы выбора, пока принц не примет волю Утёса за собственную.

Возможно, Томмен это понимал. Возможно, именно потому потребовал расписку за одну книгу.

Тирион рассмеялся и тут же перестал.

Серсея, должно быть, считала себя победительницей: непонятный сын уедет, Джоффри останется при ней. Через неделю она обнаружит, что Джоффри вспоминает наставления брата, Мирцелла пишет письма на Запад, а Тайвин получил возможность сравнивать двух наследников не по материнским похвалам, а по делам.

Сам Тирион отправится на Север. Он давно хотел увидеть Стену, хотя желание мочиться с ее вершины теперь казалось детской бравадой. Дорога с Робертом и Серсеей обещала достаточно бед, чтобы не выдумывать новые.

Он придвинул к себе пергамент и написал Томмену короткую записку: «На Утёсе не играй с отцом в „Осаду“, пока не узнаешь, кому принадлежат ворота. И не верь человеку, который уверяет, будто счёт окончен».

Подумал и добавил: «Пиши Мирцелле сам. Слова, продиктованные мейстеру, принадлежат тому, кто держит перо».

Тирион запечатал записку простым воском, без герба, и позвал слугу.

За окном два обоза готовились разойтись в разные стороны. Один поведет короля к человеку, которому он доверяет. Другой увезет принца к человеку, который не доверяет никому.

Какая дорога окажется опаснее, Тирион не взялся бы решить даже после второго кувшина.

Глава 26

Западный обоз покинул Красный Замок через два дня после приезда Тайвина.

Рассвет еще не окрасил воды Черноводной, когда во дворе зажглись фонари. Конюхи выводили лошадей, возницы подтягивали постромки, гвардейцы проверяли ремни на щитах. После дороги в столицу Тайвин оставил семнадцать больных и раненых животных, заменил две телеги и отправил часть людей вперед. Обратно выступали сто восемьдесят всадников, четыре десятка слуг и двадцать семь повозок.

Два ящика Томмена заняли место в крытой обозной телеге рядом с лекарскими сундуками. Писец проверил печати и записал вес. Никакой походной печи, токарного станка и запасов угля: огонь под парусиной был бы приглашением к пожару, а тяжелые станки замедлили бы всю колонну.

Сам Томмен ехал на спокойном сером гарроне. Животное было ниже рыцарского коня, широко ставило ноги и не пугалось криков. За седлом висели плащ, фляга и малый дорожный мешок. Кота везли в плетеной корзине на телеге. Напарник выражал свое мнение о путешествии низким непрерывным воем.

— Если он будет так петь до Утёса, я отдам его менестрелю, — сказал Джейме.

Рыцарь пришел проводить племянника. Белый плащ уже был застегнут для северного пути: королевский обоз выступал через шесть дней.

— Через час устанет, — ответил Томмен. — Или я устану раньше и выпущу его.

— Не выпускай в городе. Здесь у каждой крыши свой кот и свой нож.

Мирцелла стояла рядом с септой. Она не плакала, но держала латунную трубку обеими руками, словно боялась уронить. Джоффри явился в дорожном кожаном дублете и с новым плащом. Серсея наблюдала со ступеней, Роберт не пришел: накануне он простился с сыном и теперь спал после долгого Совета.

Тайвин уже сидел в седле. Он позволил прощанию длиться столько, сколько требовалось проверить последнюю ось, и ни мгновением больше.

— Пиши, — сказала Мирцелла.

— Каждые семь дней, если найдется птица.

— Ты обещал.

— Обещал.

Джоффри протянул руку.

— Не дай деду решить, что ты умнее наследника.

— Тогда учись так, чтобы ему пришлось долго сравнивать.

Наследник криво улыбнулся. Это была не добрая шутка, но и не угроза.

Серсея спустилась на одну ступень.

— Помни, кому принадлежит твоя верность.

Томмен посмотрел на оленя, вышитого на его дорожном плаще, затем на львов вокруг.

— Королю, семье и данному слову. В таком порядке, если они не потребуют противоположного.

— Они всегда требуют противоположного, — сказала Серсея.

Тайвин поднял руку. Рог прозвучал один раз. Передние ворота открылись, и колонна двинулась вниз по холму Эйегона.

На улицах уже толпились люди. Одни пришли посмотреть на знамена Запада, другие надеялись продать хлеб и яблоки, третьи искали незапертый кошель. Городская стража держала проход. Тайвин ехал в первой трети колонны, Томмен — рядом с ним под присмотром конного оруженосца.

— Не смотри только на толпу, — сказал дед. — Смотри на окна, крыши и поперечные улицы.

— И на собственную лошадь.

— Прежде всего на нее. Принц, сломавший шею из-за капустного листа под копытом, плохо служит дому.

Гаррон действительно пытался подобрать с земли все, что казалось съедобным. Томмену приходилось держать повод короче и следить, чтобы животное не врезалось в телегу. К Львиным воротам у него заныли бедра. Взрослая память знала, как распределять вес в седле, но мышцы семилетнего ребенка не были согласны с памятью.

За городом дорога поднялась между полями. Дождь предыдущих дней оставил глубокие колеи. Передовые всадники ехали по краям, тяжелые повозки — в середине, замыкающие собирали отставших. Колонна не двигалась с точностью часов: одна лошадь захромала, у бочки лопнул обруч, два мула сцепились у придорожной канавы. Порядок проявлялся не в отсутствии бед, а в том, что для каждой нашелся человек.

Через две лиги Тайвин велел Томмену пересесть в крытую пассажирскую повозку.

— Я еще могу ехать.

— Можешь. Завтра не сможешь сесть в седло из-за стертых ног. Повинуйся человеку, который видел больше одного похода.

Томмен подчинился. В повозке стояла узкая скамья с кожаными подушками. Подвески не было, каждый ухаб отдавался в позвоночнике. Он подложил под ноги свернутый плащ и отметил про себя: экспериментальная скамья осталась в королевском колесном доме, где ей и следовало пройти настоящее испытание. Если устройство выдержит Северный тракт, Хью пришлет отчет.

Напарника выпустили из корзины только после того, как закрыли полог. Кот обнюхал углы, обругал движение еще несколькими воплями и забрался Томмену на колени. Через четверть часа он спал, вцепившись когтями в шерстяные штаны.

Мик ехал на соседней телеге с двумя западными ремесленниками. Один был колесником, другой — походным кузнецом по имени Берк. Оба сперва относились к столичному подмастерью как к лишнему рту, однако к полудню Мик помог заменить расколотую чеку и заслужил право сидеть ближе к инструментам.

Первую остановку устроили у каменного моста. Люди поели холодного хлеба, сыра и копченого мяса, лошадям дали воды и немного овса. Тайвин отвел на привал половину часа. Томмен успел спрыгнуть, размять ноги и осмотреть телегу с собственными ящиками.

Левая задняя ступица была горячее остальных. Возница уже заметил запах и позвал колесника.

— Сало выдавило, — сказал тот, приложив ладонь к оси. — Разберем вечером.

— Если ждать до вечера, втулка может пригореть, — заметил Томмен.

Колесник посмотрел на принца, затем на капитана обоза.

— Снять колесо сейчас — потеряем четверть часа.

— Потерять телегу позже — полдня, — сказал капитан. — Снимай.

Домкратом служил короткий рычаг и деревянные клинья. Шестеро мужчин подняли край телеги, вынули чеку и стянули колесо. На оси обнаружилась светлая полоса: втулка сидела с перекосом и соскабливала смазку с одной стороны.

Томмен не командовал. Смотрел, как колесник выравнивает деревянную вставку, срезает выступ и снова наносит смесь сала с дегтем. Заодно измерил нагрев не приборами, которых не было, а временем прикосновения: к исправной ступице ладонь можно было прижать надолго, к горячей — лишь на три счета.

— Что бы ты сделал иначе? — спросил Тайвин, появившийся рядом.

— Проверил бы соосность втулки до выезда. И попробовал разные смазки на одинаковых колесах, а не объявлял одну лучшей по запаху.

— Ты уже хотел смешать какую-то черную мазь.

— Хотел. Но без сравнения это была бы вера, не знание.

Тайвин кивнул капитану. Тот велел выделить две сходные телеги для опыта на следующий день. На одной оставят обычное сало с дегтем, на другой добавят немного воска и тонко растертого черного камня, который использовали писцы и литейщики. Температуру будут проверять на каждой остановке, а втулки осмотрят через пять дней.

— Если испортишь колесо? — спросил Тайвин.

— Оплачу втулку из своих денег. Поэтому опыт только на телеге без важных припасов и с запасным колесом.

— Запиши до начала, а не после.

Колонна потеряла двадцать две минуты. Писец внес задержку в дорожную книгу.

К вечеру они достигли старого постоялого двора, но места под крышей хватило только лорду, принцу, нескольким рыцарям и больным. Остальные разбили лагерь на сухом склоне. Люди Тайвина не ждали указаний семилетнего инженера. Обозные телеги поставили полукольцом, лошадей отвели с подветренной стороны, отхожие ямы начали копать ниже источника воды, костры развели там, где искры не летели на солому.

Томмен наблюдал и задавал вопросы.

— Почему не полное кольцо? — спросил он у капитана сира Генри.

— Потому что нам не угрожает вражеская конница, а утром придется выводить двадцать семь телег через один проход. Полукольцо прикрывает от ветра и не запирает нас самих.

— А цепи между телегами?

— В военном лагере натянули бы. Здесь люди ночью ходят к лошадям. Цепь сломает больше ног, чем спасет.

— Водоотводная канава?

— На верхней стороне склона. Нижняя и без нас выпустит воду.

Сир Генри говорил без насмешки, но всякий ответ разрушал красивую идею об универсальном лагерном устройстве. Схема зависела от врага, погоды, земли и времени выхода. Инженерия похода жила не только на чертеже — она хранилась в памяти людей, ночевавших под дождем десятки лет.

Томмен помог Мику поставить малый шатер возле телеги. Помощь в основном состояла в том, чтобы держать фонарь и не путаться под ногами, пока взрослые натягивали веревки. Когда он попытался вбить колышек тяжелым молотком, первый удар ушел в землю мимо, второй отбил ладонь.

— Дай сюда, — сказал Мик. — У тебя руки трясутся после седла.

— Вижу.

Подмастерье вогнал колышек тремя ударами.

Ужинали ячневой кашей с луком и кусочками солонины. Томмен ожидал отдельного стола Тайвина, но дед велел принести ему ту же кашу, что получили солдаты, добавив только вино. Для человека, славившегося золотом, он не терпел лишней роскоши в пути.

После ужина Тайвин вызвал внука в свой шатер. На столе лежала карта, прижатая по углам кубками и кинжалами. Рядом стояла книга опытов Томмена, взятая под расписку.

— На девятнадцатой странице ты написал о большом насосе для шахт, — сказал Тайвин. — Нарисовал колесо, цепь сосудов и передачу. Сколько воды он поднимет?

— Не знаю без высоты шахты, притока воды и силы, которая будет вращать колесо.

— В книге стоит число.

— Предположение для глубины в двадцать саженей и двух лошадей. Ошибка может быть вдвое.

— Тогда зачем число?

— Чтобы было с чем сравнить испытание.

Тайвин подвинул книгу.

— На Утёсе шахты уходят глубже. Вода попадает с дождем, из трещин и старых выработок. Одни горизонты сухи, другие приходится черпать днем и ночью. Что сделаешь первым?

— Посмотрю существующие водоотливы. Измерю, сколько бочек поднимают за час, сколько людей и животных занято, сколько веревок рвется. Проверю, куда можно отводить воду. Потом выберу один участок для опыта.

— Не прикажешь сразу строить свое колесо?

— Нет. Может оказаться, что внизу нет места, дерево гниет или вода прибывает быстрее расчета. Или старый насос лучше, чем мне рассказывали.

— Хорошо.

Тайвин указал на Ланниспорт.

— Кузнечные гильдии там стары и богаты. Они платят пошлины, снабжают корабли и имеют родство с городскими советниками. Ты говорил о новых печах. Что будешь делать, если гильдия откажется?

— Сперва выясню почему. Новая печь требует больше руды, угля, воздуха и людей. Если она не дает стали нужного качества или съедает прибыль, отказ разумен.

— А если причина — привычка?

— Построим малую опытную печь на землях Утёса с добровольными мастерами. Запишем расход и выход. Если дело окажется выгодным, предложим гильдии долю или право самой ставить такие печи. Если они станут мешать силой, тогда решать будете вы.

— Ты не хочешь разорить их ценой вдвое ниже?

— Разоренная гильдия оставит без работы сотни семей и будет портить наши печи. Дешевле купить часть ее интереса, чем воевать со всем городом. Но точную цену нужно считать.

Тайвин долго смотрел на него.

— Вчера ты убивал угрозы ядом. Сегодня предлагаешь купить их долю.

— Вчера я думал, что у меня нет времени. Теперь знаю, сколько стоит спешка.

— Посмотрим, надолго ли хватит знания.

Он налил в кубок воду, не вино, и передал Томмену.

— Завтра проедешь верхом до полудня. После — повозка. Вечером перепишешь дорожную книгу вместе с писцом. Хочешь управлять производством — научись читать чужой учет, не только вести свой.

— Да, милорд.

— И еще. В предгорьях Золотого Зуба появились разбойники. Не армия, но они нападают на отставшие телеги. Мои разведчики идут впереди. Ты не покидаешь середину колонны и не испытываешь оружие на людях.

— Я не собирался.

— В твоей книге есть прицел для арбалета.

— Прицел испытывали на щитах под надзором Барристана. Стрелять в человека ради проверки — убийство, даже если он разбойник.

— Разбойник, который напал, сам поставил жизнь на кон.

— Тогда стреляют, чтобы остановить нападение, а не измерить глубину раны.

Тайвин откинулся в кресле.

— Джейме говорил, что ты начал понимать разницу. Я хотел услышать сам.

Томмен допил воду и вернулся в свой шатер. Напарник сидел внутри корзины с распахнутой дверцей и не желал выходить. Движение, чужие запахи и лошади лишили его привычной уверенности. Томмен положил рядом кусок вареной курицы и оставил кота решать самому.

На рассвете второго дня у него болело все тело. Внутренняя сторона бедер саднила, поясница ныла, ладони были стерты поводьями. Он сел в седло лишь с помощью оруженосца и первые поллиги молчал, чтобы не прикусить язык на ухабе.

Опыт со смазкой начали после полудня. Берк и колесник приготовили две смеси одинаковой густоты. Одну нанесли на правую ступицу пустой телеги, другую — на левую. Писец отметил погоду, груз и время. Томмен настоял, чтобы колеса не меняли местами и возница не вел одну сторону постоянно по обочине, но капитан напомнил: на настоящей дороге обеспечить одинаковые условия невозможно.

— Значит, повторим на другой телеге, поменяв смеси сторонами, — решил Томмен.

— Уже лучше, — сказал колесник. — А то выиграет не мазь, а ровная колея.

К пятому дню обычная смесь почти не отличалась от новой. Ступицы нагревались по-разному в зависимости от грязи, уклона и нагрузки. Черный порошок пачкал руки и забивал трещины, но явного преимущества не дал.

— Опыт не удался, — сказал Берк.

— Удался. Мы узнали, что добавка не стоит лишней работы, — ответил Томмен и записал результат.

Колесник одобрительно кивнул. Ремесленники доверяли человеку, который не объявлял победой всякую собственную мысль.

На четвертый день путь преградила малая речка без известного имени. В сухую погоду ее можно было перейти вброд, но осенние дожди подняли воду. Деревянный мост стоял еще со времен Эйриса: две каменные опоры, настил из дубовых брусьев и низкие перила. Передовые всадники прошли без беды. Когда на мост въехала первая фура, снизу донесся треск.

Капитан остановил колонну. Возница вывел лошадей назад, а плотник спустился к воде на веревке. Центральная поперечина оказалась подгнившей у опоры; снаружи дерево выглядело темным и крепким, внутри крошилось под ножом.

— Легкие телеги пропустим, тяжелые нет, — доложил плотник. — Можно искать брод выше по течению. Две лиги крюка, если вода не поднялась и там.

— Или чинить, — сказал Тайвин. — Сколько времени?

— Полдня на добрую балку. Здесь такой нет.

Ближайшая деревня принадлежала рыцарю, уехавшему со свитой короля. Его управляющий прибежал к мосту, кланяясь и уверяя, что еще вчера по настилу прошли шесть телег с сеном.

— Сено легче железа и людей, — сказал Томмен.

— Мост служит двадцать лет, Ваше Высочество.

— Поэтому и сгнил.

Тайвин не позволил спору разрастись.

— Найдите две прямые сосны нужной длины. Заплачу за дерево по цене местного рынка. Людей деревни нанять на рубку и доставку. Пока ждём, разгрузить две тяжелые фуры и перенести груз по частям.

— Крестьяне обязаны работать на своего лорда, — заметил управляющий.

— Их лорд отсутствует, а я не стану ждать, пока ты соберешь повинность. Плата удвоит число охотников махать топором.

Так и вышло. Через четверть часа возле леса уже работали две артели. Одни рубили, другие готовили катки и веревки. Заплатили не золотом, а серебром и солью по выбору; соль взяли почти все.

Томмен предложил подпереть слабое место снизу временным козлом, установленным на мелководье. Плотник выслушал и указал на течение.

— Поставим прямо в воду — размоет дно, козел уйдет и потянет настил. Нужны плоские камни под ноги.

Они вместе выбрали место ниже балки, где дно было каменистым. Воду измеряли длинным шестом, людей страховали веревками с берега. Один солдат поскользнулся и промок до пояса; его немедленно отправили переодеваться, прежде чем холод превратится в лихорадку.

Временную опору собрали из двух наклонных стоек и поперечины. Затем протащили по настилу пустую телегу, нагруженную камнями лишь наполовину. Мост выдержал, но одна стойка сместилась на два пальца.

— Еще раз — и уйдет глубже, — сказал Томмен.

— Потому не поведем тяжелые фуры, пока не заменим балку, — ответил плотник.

Сосновые стволы привезли после полудня. Они были хуже дуба и не годились для постоянного моста, зато позволяли сделать две боковые подпорки. Старую балку не вынимали — разгрузили ее, уложив новые рядом и связав железными скобами. Работа продолжалась до темноты.

Первые две повозки прошли по одной, с людьми пешком и лошадьми на поводу. Возле моста стояли плотник и капитан, слушая каждый скрип. Третью вернули: она была нагружена неравномерно, правое колесо давило сильнее. Ящики сняли, перенесли через мост и уложили заново.

Всю колонну переправили только к полуночи. Они потеряли большую часть дня, зато не потеряли фуру в реке.

Дорожный писец внес в книгу: две сосны, четыре железные скобы, тридцать восемь работников, соль, серебро, один испорченный солдатский дублет. Управляющий деревней получил копию и обязанность заменить сосну дубом после спада воды.

— Он не заменит, — сказал Томмен, когда они ставили лагерь за рекой.

— Заменит, если мой сборщик пошлин проверит весной, — ответил Тайвин. — Приказ без проверки — пожелание.

— А если рыцарь пожалуется, что мы вмешались в его владение?

— Покажу счет и спрошу, почему его мост едва не погубил мой обоз. Власть держится не только на праве приказывать. Нужно уметь доказать, что приказ исправил чужую небрежность.

Томмен записал и это.

В деревенской башне нашелся мейстер без цепи — старик, учившийся у лекаря и ведший письма господина. Он согласился отправить двух воронов: одного в Королевскую Гавань, другого на Утёс. Томмен сел у очага и написал Мирцелле.

Перо в детской руке быстро уставало, чернила расплывались на дешевом пергаменте. Он рассказал о гарроне, сердитом коте, сломанном мосте и неудачной черной смазке. Ни слова об Аррене, разбойниках или разговоре с Тайвином. Джоффри добавил отдельный лист: устройство дорожной описи, наблюдения за ступицами и совет хранить тетивы сухими. В конце написал: «Сир Барристан знает больше меня. Слушай его, даже если ответ скучный».

— Никаких тайных знаков? — спросил писец Тайвина, просматривая письма.

— Нет.

— Фраза о сухих тетивах означает только тетивы?

— Только тетивы.

— Принцессе вы пишете, что кот выл от Львиных ворот до первого поля. Это правда?

— Он умолк раньше. Но для письма так смешнее.

Писец позволил себе улыбнуться и запечатал оба листа. Томмен впервые вполне почувствовал, что каждое его письмо будут читать. Тайвин обещал переписку, но не тайну. На Западе это правило следовало помнить всегда.

Поздно ночью Мик принес кружку горячей воды с мятой и сел у входа в шатер.

— Я думал, принцы путешествуют иначе, — сказал он. — Едут в золоте, едят фазанов, а мосты сами чинятся до их приезда.

— Иногда чинятся. Если впереди достаточно слуг.

— Сегодня крестьяне получили соль. Завтра их лорд, поди, возьмет ее налогом.

— Возможно.

— И что тогда толку платить?

— Сегодня они пришли добровольно и быстрее. А если лорд заберет плату, это будет его решение, не наше.

Мик повертел кружку.

— На Утёсе со мной тоже будут говорить «добровольно», когда рядом стоят два львиных гвардейца?

Вопрос был неприятным и справедливым.

— Поэтому у тебя есть договор и свидетель. Но если Тайвин решит нарушить, бумага его не остановит.

— Хорошо хоть не врешь.

— Я могу попросить Джейме оставить тебе место в столичной мастерской, если передумаешь до Золотого Зуба.

— Не передумаю. Просто хочу знать, во что влез.

— Я тоже.

Они сидели молча, слушая реку и дальний стук молотка: плотники еще укрепляли последний настил. Между принцем и подмастерьем оставалась пропасть имени, закона и охраны. Один договор не делал их равными. Но возможность задать вопрос и получить честный ответ была началом, которое Томмен не хотел снова потерять.

Дорога тем временем становилась тяжелее. Поля сменялись лесами, подъемы — каменистыми спусками. Дважды колонну задерживали чужие сломанные телеги. Тайвин велел помочь сдвинуть одну с дороги, вторую оставил владельцам после того, как выяснилось, что те требуют плату за проезд мимо.

На шестой день разведчики привезли свежую стрелу, найденную возле покинутого костра. Древко было грубо остругано, оперение — из вороны, наконечник ковали из плохого железа.

— Дозоры удвоить, — приказал Тайвин. — Телеги не растягивать. Никому не отлучаться за хворостом в одиночку.

Он не стал устраивать засаду ради проверки внука. Разбойники могли уйти, увидев знамена, или ждать узкого места. Задача охраны состояла в том, чтобы довезти людей и груз, а не добыть красивую победу.

Вечером Томмен сидел рядом с дорожным писцом и сводил дневные потери: одна подкова, два порванных ремня, разбитая бочка, три заболевших солдата, один мул с опухшей ногой. Рядом стояли числа овса, хлеба и пройденных лиг.

До Утёса было еще далеко. За первыми холмами ждали перевалы, дождь, чужая земля и люди, которые не станут выполнять приказ семилетнего принца только потому, что он звучит разумно.

Именно за этим Томмен и ехал.

Глава 27

Дождь настиг обоз на седьмой день пути и шел до следующего рассвета.

Капли барабанили по вощеным холстам, вода стекала с полей на тракт и заполняла колеи. Там, где дорога была мощеной, между камнями поднималась жидкая грязь. Там, где камень кончался, колеса вязли до обода. Лошади шли, опустив головы, пар валил от мокрых крупов.

Западная колонна не распалась, но и не двигалась с нечеловеческой точностью. Передняя телега застряла на подъеме, задние остановились одна за другой. У двух навесов потекли швы. Солдат, посланный поправить тюк, поскользнулся и вывихнул плечо. На десятой лиге одна из обозных кобыл отказалась тянуть, и груз пришлось разделить между соседними повозками.

Томмен провел утро в крытой телеге. Жаровню не зажигали: под плотным холстом угар мог убить людей прежде, чем они почувствуют дым. Тепло давали шерстяные одеяла, два человеческих тела и недовольный кот. С потолка все равно капало — не снаружи, а изнутри, где дыхание оседало на холодной ткани.

— Вот тебе и непромокаемый навес, — сказал Мик, вытирая лоб.

— Воду он не пропускает. Зато не выпускает пар.

— Разница тонкая, когда штаны мокрые.

На ближайшей остановке они приподняли задний край холста и закрепили маленький козырек, чтобы воздух выходил, а косой дождь не попадал внутрь. Полностью сырость не исчезла. Стало лишь терпимее.

Томмен внес в дорожную книгу: «Вощеный холст держит дождь, но требует двух отдушин. Не ставить огонь внутри». Это было менее величественно, чем объявить материал совершенным, зато могло сохранить жизнь следующему обозу.

К полудню дорога спустилась к широкой реке. Каменный мост пережил не одну войну; его быки стояли крепко, арки пропускали вздувшуюся воду. Проезд загородила купеческая телега с длинными сосновыми бревнами. Передняя ось лопнула, левое колесо подвернулось, кузов лег на край моста.

Купец бегал под дождем и кричал на возниц. Мулы метались в постромках, скользя по камню. Любой неверный рывок мог столкнуть животное в воду.

Передовой десятник остановил всадников на безопасном расстоянии. Тайвин подъехал, оценил затор и приказал прежде всего распрячь мулов.

— Груз в реку, телегу на обочину, — сказал он. — Мы теряем свет.

— Милорд, лес принадлежит купцам Ланниспорта! — взвыл хозяин. — Я разорен буду!

— Если не освободишь королевский тракт, разорение станет наименьшей бедой.

Томмен спешился возле капитана, но не полез под накренившийся кузов. Снизу сочилась вода, бревна держались на двух веревках, одна уже лопнула.

— Если просто сбросить лес, бревна могут заклинить проход между быками, — сказал он. — Или ударить по нижней арке. Лучше разгрузить назад по одному.

— На это уйдет час, — ответил капитан.

— Меньше, если поставить нашу лебедку и не носить руками.

В обозе не было чудесного стального домкрата, способного поднять многотонную фуру за восемь минут. Зато имелись блоки, канаты, два ручных ворота и деревянные козлы для ремонта колес. Колесник предложил закрепить полиспаст за каменный столб, подтянуть передний край телеги и подложить скользни.

— Сперва разгрузим половину, — сказал он. — Иначе вырвем столб или порвем канат.

Тайвин дал им один час. Купеческие люди и двенадцать солдат начали стаскивать бревна по настилу. Под каждое подкладывали две короткие жерди и удерживали веревками, чтобы груз не раздавил ноги. Томмен стоял рядом с писцом и считал время операций. На четвертом бревне выяснилось, что передний блок поставлен слишком низко: канат терся о парапет. Его перенесли выше.

Когда сняли половину леса, телегу подняли рычагами, под днище поставили козел, а вместо колеса привязали широкую деревянную лыжу. Ворот потянул кузов назад. Лыжа скрежетала по камню, один канат лопнул и хлестнул по парапету. Людей заранее отвели в стороны, поэтому никто не пострадал.

— Новый канат, — приказал колесник. — Этот промок и перетерся.

Со второй попытки телегу стащили на дальнюю обочину. Проезд освободился через час и двадцать минут. Тайвин не был доволен задержкой, но мост остался цел, товар — на берегу, а купец — жив.

— За работу заплатишь, — сказал лорд.

Хозяин телеги снова принялся причитать.

— По обычной ставке, — уточнил Тайвин. — Людям — за два часа, обозу — за один канат и износ ворота. Писец составит счет. Если не можешь заплатить сейчас, долг взыщет управляющий Ланниспорта после доставки леса.

Томмен ожидал, что дед потребует огромную прибыль за спасение. Вместо этого счет оказался суровым, но объяснимым. Тайвин не нуждался в двадцати драконах, вырванных у одного испуганного купца. Ему было важнее, чтобы торговцы Запада знали: помощь лорда не бесплатна, но и не равна грабежу.

— Почему не взять больше? — спросил Томмен, когда они снова двинулись.

— Потому что он повезет этот лес на мои верфи. Разоренный купец не доставит следующую партию. Власть, которая пожирает собственные сделки, быстро остается с одним золотом и без товаров.

— А если он соврал о покупателе?

— Писец записал клейма на бревнах. В Ланниспорте проверят.

Томмен вспомнил слова Мизинца: в столице все идет в счет. На Западе счет тоже существовал, но Тайвин старался, чтобы его можно было взыскать.

Дождь утих только к ночи. Лагерь поставили на каменистом возвышении. Мокрые плащи развесили под навесами, костры разжигали сухим трутом из запечатанных коробов. Горячей еды ждали дольше обычного: большая часть дров отсырела.

Капитан арбалетчиков пришел к Тайвину с плохой новостью. У шести оружий разбухли деревянные ложа, три тетивы намокли, в одном спуске загустела смазка. Ни одно не было новым устройством Томмена; это были обычные тяжелые арбалеты западной гвардии, испытанные годами службы.

— Завтра осмотр, — распорядился Тайвин. — Сегодня сушить вдали от огня. Тетивы заменить.

Томмен попросил присутствовать. Капитан согласился при условии, что принц не станет давать приказы солдатам.

Утром оружие разложили под длинным навесом. Опытные арбалетчики работали молча: снимали тетивы, вытирали металл, проверяли орехи и пазы. Томмен увидел, что большинство уже знает правило о лишнем масле. Костяное масло использовали на осях, более густое — на открытом железе против ржавчины. Никто не заливал механизм салом из ложки.

— В столице мне казалось, это новая мысль, — признался он капитану.

— Для дворцового мальчишки — может быть, — ответил тот. — Ветеран, переживший одну сырую осаду, узнает быстро. Иначе не переживет вторую.

Проблема скрывалась в другом. Три арбалета с установленными зрительными трубками потеряли настройку: крепежи чуть сдвинулись от тряски и сырости. На глаз этого не было видно. На испытательном рубеже первые болты легли левее щита.

— Значит, перед каждым боем придется делать пробный выстрел, — сказал Томмен.

— В засаде враг редко дает щит и время, — заметил десятник.

— Тогда труба не может быть единственным прицелом. Оставляем обычную мушку. Если нет проверки, снимаем трубку или не доверяем дальней отметке.

Один из стрелков предложил процарапать риски на креплении, чтобы сразу видеть смещение. Другой — добавить кожаную шайбу под винт. Томмен записал обе идеи. Кожаная шайба после нескольких затяжек расплющилась, зато риски оказались полезны.

Дождь влиял и на болты. Древки, не покрытые лаком, прибавляли вес не настолько, чтобы на глаз вычислять «просадку на пол-ладони», зато некоторые коробились. Их катали по ровной доске: кривые отклоняли для ближней стрельбы, прямые оставляли для дальних проб.

Капитан расставил пять щитов на шестидесяти шагах и велел сделать по три выстрела из каждого оружия. Трубки давали лучшую видимость, но не превращали стрелка в колдуна. Первый гвардеец собрал три болта в круг размером с голову. Второй дважды попал в край щита. У третьего спуск сорвался прежде, чем он закончил целиться.

— Причина? — спросил капитан.

— Палец держал на скобе во время подъема, — ответил стрелок.

— Значит, не прицел виноват. Еще раз, без болта. Покажи движение.

Томмен наблюдал, как взрослый десятник исправляет ошибку. Не сравнивал людей с бездумными шестернями и не требовал невозможных пятнадцати секунд. Тяжелый арбалет взводили поясным крюком или воротом; скорость зависела от силы, земли и строя.

Они проверили два порядка. В первом все десять стрелков выпускали болты вместе, затем долго перезаряжали. Во втором пять стреляли, пока остальные взводили оружие, после чего менялись. Второй порядок давал более ровный поток, но требовал места и четкой команды.

Песочные часы показали: лучший стрелок с поясным крюком готовил следующий выстрел за тридцать с лишним счетов, худший — почти за минуту. С воротом было медленнее, но тяжелый лук бил сильнее.

— На дороге будем держать две пятерки, — решил капитан. — Одна готова, другая заряжает. При нападении не гонимся за рекордом. Болт, пущенный в землю быстро, врага не остановит.

— Согласен, — сказал Томмен.

Стрелки посмотрели на него с меньшим удивлением, чем если бы он прочел длинную лекцию. Принц, способный согласиться с сержантом, был для них редкостью.

После стрельбы все найденные болты собрали. Два древка сломались в щитах, один наконечник погнулся. Писец внес расход. Зрительные трубки завернули в шерсть и выдали только трем проверенным людям. Остальные продолжили с обычными прицелами.

Через день обоз достиг заставы у небольшого лена. Дорогу перекрывало съемное бревно, рядом стояли башенка, сарай и полдюжины людей в выцветших плащах. Местный рыцарь выехал навстречу с грамотой короля Джейхейриса, дававшей его предкам право брать плату за содержание трех миль мощеного пути и моста через ручей.

— По серебряному оленю с каждой тяжелой телеги, по три гроша со всадника, — объявил он. — Такова старая ставка.

Сир Генри хотел отмахнуться именем Тайвина, но лорд остановил его.

— Покажи грамоту.

Пергамент был старым, печать — подлинной на вид. В списке имелось освобождение для королевской армии и гонцов, но западный обоз не шел на войну и не сопровождал короля. Формально платить следовало.

Томмен осмотрел дорогу за заставой. Мощение местами сохранилось хорошо, мост через ручей был недавно укреплен. На другом участке виднелись промоины, однако никто не требовал деньги за несуществующую работу.

— Сколько телег прошло за эту луну? — спросил он.

Рыцарь назвал число. Его сборщик показал книгу с зарубками и именами крупных купцов. Записи были грубыми, но сходились с монетой в сундуке.

— Плата законна, — сказал Томмен Тайвину. — Можно спорить о числе всадников: часть людей служит охраной груза и не увеличивает износ так, как телеги.

— Закон не всегда разумен, — ответил дед. — Но если я нарушу грамоту потому, что сильнее, завтра мой вассал нарушит мою по той же причине.

Тайвин заплатил за повозки полностью, за всадников договорился о половинной ставке. Взамен рыцарь дал свежих проводников до следующего перекрестка и разрешил лагерю взять дрова из господского леса. Все внесли в обе книги.

— Я думал, он вымогатель, — признался Томмен после заставы.

— Потому что привык считать всякое препятствие неисправностью, — сказал Тайвин. — Иногда это чужое право.

— А если грамота поддельна?

— Мои писцы сверят копию на Утёсе. Если поддельна, рыцарь лишится больше одного сундука пошлин.

Такой ответ был медленнее угрозы аудитом и надежнее детской догадки.

На вечернем привале пришел черед лошадей. После долгой сырой дороги конюхи снимали сбрую и ощупывали холки. У трех тяжеловозов появились потертости. Под набивкой хомутов скопилась мокрая солома; она сбилась в комки и терла кожу.

Томмен предложил заменить ее войлоком. Старший конюх покачал головой.

— Войлок тоже намокнет. Если не сушить, станет жестче соломы. И блохи заведутся.

— Тогда по две смены на каждое животное: одну носить, другую сушить.

— На двести лошадей и мулов? Нам понадобится отдельная телега набивки.

— Не на всех. Только на тех, у кого хомуты трут чаще. Сначала шесть животных, сравним.

Конюх согласился. Они вырезали прокладки не из строительного войлока, пропитанного пылью, а из чистой шерстяной ткани, сложенной в несколько слоев и простеганной. На каждой написали номер хомута. Утром набивку проверили: она распределяла давление лучше, но удерживала влагу. После перехода прокладки сняли и повесили сушиться.

— Польза будет видна через неделю, не завтра, — предупредил конюх.

— Запишем состояние кожи сегодня и через семь дней.

Возле соседней коновязи старый коваль подковывал гнедого мерина. Томмен увидел асимметричное острие гвоздя — одна грань была скошена сильнее, чтобы металл вышел наружу через стенку копыта.

— Я хотел предложить именно такой скос, — сказал он.

Коваль фыркнул.

— Его предложил мой дед до того, как твой отец научился держать ложку. Прямой гвоздь в живое уйдет, если рука дурная.

— В столице ковали прямыми.

— Значит, в столице дурные ковали.

Он позволил Томмену подержать готовый гвоздь, затем показал белую линию на обрезанном копыте и объяснил, где проходит чувствительная ткань. Томмен слушал, не перебивая. В его прежнем мире подковы были экзотикой из музея; перед ним стоял человек, повторивший эту работу тысячи раз.

— Запиши не только форму, — сказал коваль. — Железо должно быть мягче подковы. Слишком хрупкий гвоздь сломается в стенке, слишком твердый расколет рог.

— Как проверяете?

— Гну перед забивкой. Не все меряется твоими линейками, маленький милорд.

Тайвин наблюдал издали. Когда Томмен вернулся к своей телеге, дед поравнялся с ним.

— Сегодня ты ничего не изобрел, — сказал он.

— Зато узнал о подковном гвозде больше, чем знал утром.

— Хороший день.

Ночью передовые разведчики привезли еще две находки: следы шести или семи людей на размокшей обочине и обрывок красной шерсти, зацепившийся за терн. Это могли быть разбойники, охотники или люди местного лорда. Тайвин не стал объявлять врага по одному клочку ткани.

Он приказал сократить промежутки между телегами, держать арбалетчиков по пять в голове и хвосте колонны, а дозоры отправлять парами. Служителям запретили отходить за пределы слышимости рога.

К тому времени в лекарской телеге лежали уже четверо. Один вывихнул плечо, двое кашляли после ночи в мокрых плащах, у четвертого начался понос. По меркам похода это еще не было бедствием, но дорога до Утёса только входила в холмы.

Томмен пришел к лекарю с предложением кипятить всю воду. Старый брат милосердия по имени Осмунд выслушал и указал на котлы.

— В них варят похлебку для двух сотен людей. Чтобы кипятить каждую флягу, понадобится еще три телеги дров и люди, которые будут ждать воду вместо марша.

— Тогда только сомнительную воду.

— А как узнаешь сомнительную? Ручей прозрачен и все равно может свести живот. Колодец мутный, но деревня пьет из него сто лет.

— Брать выше лагеря и не возле пастбища. Для больных кипятить всегда. Для остальных хотя бы там, где ниже по течению есть жилье.

— Это уже выполнимо.

Осмунд показал деревянные бочки. Одну набрали утром из придорожной ямы, потому что передний возница торопился. Вода пахла тиной. Ее вылили не на дорогу, где могли пройти лошади, а в канаву ниже лагеря. Возницу не высекли; капитан заставил его два дня работать возле водной телеги под присмотром.

— Больного с поносом нужно отделить, — сказал Томмен.

— Отделили. Его миска, плащ и ведро помечены углем. Руки моют золой. Думаешь, мы впервые видим кровавый живот?

— Нет. Я снова решил, будто знаю первым.

— Ты знаешь много для мальчика. Оттого особенно легко забыть, что другие жили до тебя.

Лекарь велел ему держать плечо пострадавшего, пока меняли повязку. Томмен побледнел, увидев опухший сустав, но не отпустил. Осмунд не вправлял вывих грубой силой второй раз: кость уже стояла на месте, теперь требовались покой, холодное полотно и поддерживающая перевязь. Солдата посадят в телегу до конца недели.

— Он будет держать копье? — спросил Томмен.

— Если не полезет в строй слишком рано. Если полезет — плечо станет выпадать всю жизнь.

— Тайвин позволит ему отдыхать?

— Лорд Тайвин предпочитает неделю кормить раненого, чем всю жизнь платить бесполезному ветерану. Не милосердие, но результат тот же.

Томмен помолчал.

— Результат не всегда тот же для человека.

Осмунд посмотрел на него внимательнее.

— Верно. Запомни это, когда начнешь считать людей в своих книгах.

В дорожной записи Томмен не написал «минус одна боевая единица». Написал имя: Харвин, сын мельника из Кейса, вывих правого плеча, семь дней без строя, затем новый осмотр. Рядом — двое с кашлем и Рональд с больным животом. Числа позволяли готовить пищу и место. Имена не позволяли забыть, что за числами лежат отдельные жизни.

В тот же вечер капитан устроил тревогу без предупреждения. Один рог протрубил два коротких сигнала. Возницы должны были остановить телеги, конюхи — увести упряжки внутрь строя, небоевые слуги — лечь за колесами, арбалетчики — занять назначенные места.

Первый опыт вышел плохо. Передняя телега остановилась резко, задняя едва не врезалась. Один мул испугался рога и рванул к лесу, потащив за собой мальчика-конюха. Двое стрелков прибежали без воротков. Слуги столпились возле самой большой фуры, перекрыв проход рыцарям.

Сир Генри ругался недолго. Он развел людей по местам и повторил сигнал.

— Каждая третья телега оставляет промежуток для всадников, — объяснил он. — Возницы не бросают козлы, пока лошади не остановлены. Если враг справа, не все бегут направо: левая сторона следит за лесом. Нападение любит глаз, который смотрит только в одну сторону.

Томмену назначили место за телегой лекарей, рядом с Осмундом и двумя щитоносцами. Это задело его гордость.

— Я могу помогать арбалетчикам заряжать.

— Не можешь, — сказал капитан. — Тяжелый ворот тебе не поднять, легкий крюк сорвет с ног. В бою ты охраняемый ребенок. Если полезешь в строй, двое людей будут спасать тебя вместо своих товарищей.

— Я умею подавать болты.

— И примешь первый случайный болт в голову. Твоя задача — лечь, не бежать и выполнять приказ стражи.

Тайвин слышал разговор и не вмешался. Томмен понял, что дед согласен.

На второй тревоге он занял место сразу. Напарник, сидевший в корзине на телеге, взбесился от рога. Корзину пришлось привязать, иначе кот выкатился бы на дорогу вместе с ней.

Арбалетчики построились двумя пятерками. Первая держала заряженное оружие, вторая готовила воротки. Рыцари не скакали красивой шеренгой: часть осталась у головы, часть закрывала хвост. Конюхи успокоили мулов полотняными повязками на глазах.

— Лучше, — сказал сир Генри. — Но на настоящем нападении половина приказов утонет в крике. Поэтому каждый знает первое действие без слов.

Он прошел вдоль телег и спрашивал людей по одному. «Если рог дважды?» — «Остановиться, увести упряжь внутрь». «Если три долгих?» — «Путь впереди закрыт, строить повозки полукругом». «Если один долгий?» — «Сбор после рассеяния». Кто ошибался, повторял до верного ответа.

Томмен предложил различать левую и правую угрозу отдельными сигналами. Капитан отказался.

— В лесу эхо переврет число, а испуганный человек забудет. Направление покажет знамя или гонец. Рог должен говорить мало.

— Можно использовать два разных тона.

— Когда у каждого десятка будет одинаковый рог и время учиться — попробуем. Сейчас нет.

Томмен записал идею в раздел «позже», а не стал доказывать, что инструмент умнее солдат.

После тревоги Тайвин собрал малый совет в дорожном шатре. Присутствовали сир Генри, начальник разведчиков, квартирмейстер, колесник, лекарь и Томмен. На грубой карте лежали камни, обозначавшие обоз, и веточки вместо леса.

Разведчик показал узкий участок впереди. Тракт шел между склоном и заболоченной низиной. Для большой армии место было посредственным для засады: спрятаться могли лишь несколько десятков людей. Для разбойников — достаточным, чтобы ударить по хвосту, перерезать постромки и утащить один воз.

— Можно обойти? — спросил Тайвин.

— Есть старая дорога по гребню, милорд. На две лиги длиннее. После дождя камни скользкие, тяжелые фуры могут не подняться.

— Разведать обе. Утром решим.

— Если пойти по низине, поставим стрелков на склон заранее, — предложил сир Генри. — Пусть разбойники увидят, что высота занята.

— А они уйдут и нападут на следующего купца, — сказал один рыцарь.

— Мы охраняем свой обоз, не чистим весь тракт, — ответил капитан.

Тайвин посмотрел на Томмена.

— Что скажешь?

Прежде он бы предложил ловушку, перекрестный огонь и использование врага для испытания болтов. Теперь Томмен внимательно изучил условную карту.

— Я не видел места. Разведчики видели. Если верхняя дорога выдержит пустую тяжелую телегу, обход безопаснее. Если нет — занять склон до входа обоза и пройти без остановки. Не пытаться выманить нападение.

— Почему?

— Наш груз дороже добычи с разбойников. Победа, которая задержит нас ранеными и сломанными колесами, может стоить больше, чем две лишние лиги.

Квартирмейстер кивнул. Рыцарь, желавший охоты, нахмурился.

— А честь Запада? — спросил он. — Позволим оборванцам прятаться у наших дорог?

— После доставки обоза местный лорд может прочесать лес людьми без телег и детей, — ответил Томмен. — Честь не требует выбирать самый неудобный момент.

Тайвин подвел итог:

— Разведать. Если обход надёжен, идём по нему. Если нет, склон занять ночью. Пленных брать, только если ради этого не придётся губить своих. Мне нужны имена тех, кто платит разбойникам за краденое.

Совет закончился. Томмен задержался у карты.

— Вы спросили меня, хотя решение знали.

— Хотел увидеть, ищешь ли ты бой ради своих трубок.

— И если бы искал?

— Оставил бы тебя в лекарской телеге под охраной до Утёса и не подпустил к оружейному двору.

— Значит, это был экзамен.

— Почти всякий вопрос человека с властью — экзамен. Иногда он проверяет тебя, иногда себя.

Наутро разведчики сообщили: верхняя дорога камениста, но проходима, если разгрузить три самые тяжелые фуры на крутом подъеме. Тайвин выбрал обход. Солдаты ворчали, возницы проклинали камни, но никто не встретил стрелу из кустов.

На гребне обнаружили следы наблюдателя — отпечатки сапог и сломанную ветку. Кто-то видел колонну и ушел прежде, чем дозор приблизился. Разбойники знали местность лучше чужаков и не желали биться с двумя сотнями вооруженных людей.

К вечеру обоз потерял еще три часа на перенос груза и один обод, треснувший о камень. Зато сохранил людей.

Томмен проверил, что его два ящика стоят не у самого борта телеги и не могут выпасть при резком повороте. Затем положил рядом дорожную книгу, письмо Мирцеллы, догнавшее их на заставе, и треснувший кожаный ремень от мостового ворота.

Письмо сестры состояло из пяти строк. Она писала, что северный обоз выступит утром, калейдоскоп цел и Джоффри два дня не ударил ни одного слугу. Внизу был нарисован кривой олень.

Томмен прочел лист трижды.

За холмами ждал Золотой Зуб. Разведчики могли ошибаться, оружие — отсыреть, мост — треснуть, право на пошлину — оказаться настоящим. Дорога каждый день отнимала у простых решений их красивую безупречность.

И с каждым таким днем Томмен становился немного менее опасно уверенным в себе.

Глава 28

За Золотым Зубом тракт стал уже и круче.

Широкая дорога между полями превратилась в каменистую ленту, прижатую к склону. Справа поднималась серая стена, слева лежала поросшая лесом долина. В сухую погоду здесь проходили купеческие караваны; после дождей вода вымыла поперек колеи и унесла часть подпорной кладки.

Тайвин велел сократить колонну. Всадники проезжали опасные места по одному, между телегами оставляли расстояние, чтобы задняя не потянула переднюю при остановке. Возницы держали тормозные канаты, у каждого крутого поворота стояли люди с клиньями.

Несмотря на осторожность, третья тяжелая фура застряла на подъеме. Лошади вытянули шеи, постромки зазвенели, колеса провернулись на мокром камне. Возница поднял кнут.

— Не бей, — приказал капитан прежде, чем Томмен успел открыть рот. — Останови и заклинивай.

Два человека подложили под задние колеса дубовые башмаки. Лошади дрожали, белая пена лежала на удилах. Старший конюх осмотрел упряжь и велел дать им передышку.

— Перегрузили левую сторону, — сказал колесник. — И склон уходит наружу. Еще один рывок — лопнет ось или повозку развернет к краю.

На фуре лежали мешки с зерном, железные заготовки и два бочонка гвоздей. Все можно было перенести, но это заняло бы часы.

— Полиспаст, — предложил Томмен. — Верхний блок закрепить за скалу, нижний — за дышло. Тянуть воротом с ровной площадки.

— За скалу не закрепишь, — ответил колесник. — Крюка нет. А ближайшая сосна тонкая.

Мик показал выше по склону на толстый выступ камня. В трещине рос корень. Берк поднялся с канатом, проверил породу молотком и обнаружил, что край крошится.

— Вырвет, — сказал он.

В итоге опорой стали две сосны вместе. Вокруг стволов проложили широкие кожаные полосы, чтобы канат не врезался в кору, затем связали деревья общей петлей. Использовали два блока из обозного запаса. Они не уменьшали работу чудесным образом: люди тянули слабее, зато выбирали в несколько раз больше веревки, а трение съедало часть выигрыша.

Пока ставили снасть, с левой стороны сняли четыре мешка железа и перенесли вверх на руках. Только после этого ворот начал выбирать канат. Лошади потянули одновременно по команде конюха. Фура сдвинулась на ладонь, остановилась, затем поползла вверх.

Один блок заскрипел. Берк немедленно остановил работу и смазал деревянную ось. На втором заходе телега достигла площадки. Люди потратили почти час.

— В два раза легче, — сказал молодой гвардеец, вытирая лоб.

— Не в два, — поправил Томмен. — Блоки кривые, канат мокрый, трение большое. Но достаточно, чтобы не загнать лошадей.

Старший конюх провел ладонью по холке коренника.

— Перед следующим подъемом часть груза сразу на вьючных. Иначе эти двое к вечеру лягут.

Тайвин приказал перераспределить железо между тремя фурами. Изменение вписали в опись: где лежит каждый бочонок и кто отвечает за перенос. Томмен наблюдал, как разумное решение порождает новую опасность — потерять груз, если список останется старым.

Колонна прошла еще одну лигу, когда впереди протрубил рог. Сигнал повторился, неровный и торопливый.

Из-за поворота показался всадник на мышастом коне. Животное шло боком, спотыкаясь. Сам разведчик прижимал левую руку к груди; из плеча торчал короткий обломок стрелы. Кольчуга вокруг раны потемнела.

Его сняли с седла и уложили на плащ. Тайвин не плескал воду в лицо. Осмунд сразу запретил трогать древко, разрезал одежду вокруг и проверил дыхание, пульс, движение пальцев.

— Наконечник внутри, — сказал лекарь. — Кость, похоже, не задета. Но вытаскивать на дороге не стану. Обломок закрепить, плечо не двигать.

Разведчик был в сознании. Он сжал зубы, пока вокруг стрелы укладывали свернутый лен и привязывали к телу, чтобы железо не рвало рану при каждом толчке.

— Доклад, — сказал Тайвин. — Коротко.

— Впереди Пограничный Зуб. Проход завален двумя соснами. На склонах люди. Видел три десятка, слышал больше. Разные доспехи, знамен нет. Один в плаще с черной птицей. Стреляли сверху. Мой напарник ушел через лес, если жив.

— Конные?

— Несколько лошадей у дальнего выхода. Большинство пешие.

— Они преследовали?

— До старой каменоломни. Потом отстали.

— Где второй путь?

— По козьей тропе пройдет человек, телега — нет. Обход на юг занимает два дня и спускается в заболоченную долину.

Осмунд дал раненому маковый отвар. Тайвин велел перенести его в лекарскую телегу и послать двух всадников искать второго разведчика, но не приближаться к завалу.

— Ставим лагерь на последней широкой поляне, — приказал он. — Авангард держит поворот. Никто не входит в теснину до нового распоряжения.

Поляна лежала между ручьем и низким каменистым гребнем. Она позволяла развернуть телеги, но не была неприступной. С северной стороны подступал лес, с южной земля уходила в промоину. Если разбойники знали тропы, могли подобраться с двух сторон.

Сир Генри распределил оборону. Телеги поставили не полным кольцом, а вытянутым овалом, оставив внутри место для животных и лекарей. Промежутки закрыли переносными рогатками, которые обоз возил для ночных стоянок. Лошадей отвели к центру, боевых коней оставили оседланными. На гребне разместили два десятка копейщиков и пятерку арбалетчиков.

— Костры? — спросил квартирмейстер.

— Готовить сейчас, пока светло, — ответил Тайвин. — После сумерек оставить три малых внутри. Пустых огней по краям не ставить: враг поймет, где нас нет.

Томмен предложил железные колючки. В обозе нашелся один мешок кованого чеснока — старое средство против конницы, не его изобретение. Сир Генри велел рассыпать только перед двумя вероятными направлениями атаки и отметить края белыми камнями.

— Наши же кони пойдут в погоню, — сказал капитан. — Оставьте две чистые полосы и поставьте возле них людей. После боя собрать каждую колючку. Не хочу, чтобы через год местный ребенок распорол ногу о нашу защиту.

Берк пересчитал содержимое мешка: сто семь штук. Двадцать оказались погнуты или имели слишком короткое острие. Их отложили. Остальные разнесли корзинами и укладывали руками, не бросали вслепую в траву.

Плотники укрепляли рогатки. Заостренные колья ставили не на уровне человеческой груди, где собственный солдат мог погибнуть при падении, а низко, против ног. Перед ними оставляли пространство для стрел. Тележные борта прикрывали мешками с овсом, но не слишком высоко: тяжесть могла опрокинуть повозку.

Томмен ходил вместе с Миком и писцом, отмечая расположение на грубом плане. Не командовал людьми, а сверял, где остаются проходы и куда смогут отступить дозорные. У лекарской телеги они обнаружили, что рогатка закрыла путь к ручью.

— Перенести на три шага, — сказал Осмунд. — Если будет много раненых, вода понадобится ведрами.

— Во время нападения к ручью не пойдут, — возразил гвардеец.

— После пойдут. А рогатка останется.

Ее перенесли.

Второй разведчик вернулся через два часа пешком. Коня убили стрелой. Он обошел часть склона и насчитал не сотню, а примерно шесть десятков человек. Некоторые носили остатки ливрей Речных земель и Запада, большинство выглядели оборванными дезертирами. У завала стояли четыре телеги, значит, нападения на купцов продолжались не первую неделю.

— Почему местный лорд их не разогнал? — спросил Томмен.

— Местный лорд умер весной, — ответил Тайвин. — Наследнику двенадцать. Его дядя спорит с матерью мальчика за опеку и держит людей возле замка. Вот что происходит с дорогой, когда власть занята собой.

— Они знают о вашем приезде?

— Теперь знают. Вопрос — уйдут ли с добычей или попытаются взять больше.

Осмунд тем временем готовился извлечь стрелу. Раненого звали Лью. Маковый отвар притупил боль, но не усыпил полностью. Наконечник сидел неглубоко и не имел поперечных зубцов, что выяснили по другой стреле, привезенной напарником.

Томмен спросил разрешения смотреть. Лекарь позволил с условием, что принц не станет давать советов во время работы.

Лью уложили на бок. Осмунд вымыл руки горячей водой с щелоком, обтер кожу вином вокруг раны и расширил отверстие ровно настолько, чтобы железо вышло, не зацепившись краями. Двое держали плечо. Разведчик закричал, когда щипцы нашли наконечник, затем обмяк.

Кровь пошла сильнее. Лекарь прижал чистый лен, дождался, пока поток ослабеет, и наложил тугую повязку. Горячий железный прут лежал в жаровне на случай неостановимого кровотечения, но прижигать рану не пришлось.

— Зачем не лить крепкий дух внутрь? — спросил Томмен после.

— Он обжигает живую плоть и не вымывает железную крошку, — ответил Осмунд. — Вино годится обтереть кожу и щипцы. Саму рану промываю кипяченой водой с солью, теплой, не горячей.

— А шить?

— Пока нет. Если запереть грязь внутри, она сгниет. Оставим выход, сменим повязку вечером. Если начнет пахнуть, краснеть и жарить — будем решать.

Никаких угроз выпороть лекаря не потребовалось. Человек, делавший работу десятки лет, оказался осторожнее бывшего инженера с обрывками современных знаний.

Томмен вышел из палатки бледным. Кровь Аррена была невидима ему; кровь Лью лежала на полотне и пахла железом. Он сел на камень, пока перестали дрожать колени.

Мик принес воды.

— Думал, не боишься такого.

— Боюсь.

— На лице не видно.

— На животе видно.

Подмастерье усмехнулся и сел рядом.

До военного совета оставалось время. Томмен попросил разрешения осмотреть старую каменоломню в пределах внешнего дозора. С ним пошли Берк, Мик и четверо гвардейцев. Они не спускались в заброшенные штольни: в темноте могли скрываться люди, а сгнивший потолок — рухнуть без предупреждения.

На открытом срезе лежали пласты красноватой и серой глины. Томмен отколол несколько кусков, растер между пальцами и смочил водой. Красная порода лепилась плотнее обычной, в ней было мало видимого песка.

— Огнеупорная? — спросил Мик.

— Возможно. По цвету не узнаешь. Нужно высушить образцы, обжечь вместе с обычной глиной и сравнить: где трещины, где плавится, где держит жар.

— А если не годится?

— Выбросим после записи.

Они набрали три мешочка с разных слоев, пометили место и глубину. Берк нашел рядом куски старого шлака — когда-то здесь плавили руду или обжигали известь. Это не доказывало качество глины, но объясняло, зачем люди разрабатывали склон.

— Обозы рудокопов сюда пока не посылаем, — сказал Томмен.

— Слава Семерым, — отозвался один гвардеец. — А то я уже думал, придется охранять каждую горсть грязи от разбойников.

Вернувшись, они увидели, что лагерь почти готов. Над овалом телег поднимался запах каши и мокрой шерсти. Стрелки проверяли сектора, копейщики сменяли дозор на гребне, писцы опрашивали местных пастухов, которых нашли в лесной хижине.

Пастухи подтвердили: разбойники называли себя «вольной дружиной», брали плату за проход, забирали лошадей и двух людей продали работорговцам на побережье. Их предводителя звали Келлам Красный Ворон; прежде он служил одному из речных лордов.

— Значит, плащ с птицей не случайность, — сказал Тайвин.

— Можно послать ему предложение сдаться, — заметил Томмен.

Сир Генри посмотрел на него с удивлением.

— После стрелы в нашего человека?

— Если сложат оружие, мы узнаем покупателей краденого и очистим проход без боя.

— И покажем всем разбойникам, что в лорда Тайвина можно стрелять, а потом торговаться, — сказал один рыцарь.

Тайвин решил иначе.

— Предложение будет. До заката они могут явиться без оружия и назвать сообщников. Простые люди получат суд местного лорда. Главари ответят за убийства и рабство. После заката всякий, кто приблизится к лагерю с оружием, считается врагом.

Гонцом выбрали не рыцаря и не безоружного мальчика, а местного пастуха, согласившегося за серебро. Ему дали белую тряпицу и два часа. Он вернулся до темноты с разбитой губой и ответом: Красный Ворон потребовал десять тысяч драконов, половину лошадей и «золотого щенка» в заложники.

Тайвин выслушал без гнева.

— Теперь все знают условия, — сказал он. — И наши, и их.

Военный совет собрался в большом шатре. На столе лежала карта прохода, дополненная рассказами разведчиков. Сир Генри предложил ночью отправить двадцать пеших воинов по козьей тропе, занять высоту и на рассвете снять завал сверху.

— Тропа узкая, — предупредил разведчик. — Один человек пройдет. В броне — медленно. Если их заметят, отрежут от нас.

Другой капитан хотел оставить обоз под охраной и взять сотню людей в обход на два дня.

— За два дня разбойники уйдут, — сказал Тайвин. — Или ударят по ослабленному лагерю.

Томмен стоял у края стола, не на скамье и не поверх карты.

— В лоб через завал конницу вести нельзя, — сказал он. — Но нам не обязательно брать проход этой ночью. У нас пища, вода и два сотни солдат. У них, вероятно, меньше припасов. Мы заняли открытое место. Можно ждать, пока разведчики найдут путь для пехоты или пока разбойники уйдут.

— Они могут не уйти, — возразил сир Генри. — В лесу спрятаны запасы.

— Тогда местные покажут, где. За деньги или защиту.

— А если они нападут ночью? — спросил Тайвин.

— Для этого телеги, дозоры и рогатки. Не нужно делать вид, что мы испугались, и заманивать их. Просто быть готовыми.

Один из молодых рыцарей постучал по карте.

— Шесть десятков оборванцев против двух сотен Запада. Почему не раздавить сразу?

Сир Генри ответил прежде Томмена:

— Потому что в теснине один камень может убить рыцаря дешевле любого меча. Мы не отказываемся от боя. Мы выбираем землю.

Капитан уже не нуждался в семилетнем мальчике, чтобы понять очевидное. Он сам видел ущелья и мертвых лошадей.

Тайвин подвел решение:

— Ночью держим лагерь. Две группы разведают козью тропу с разных концов, не вступая в бой. На рассвете пешие займут гребень, если путь свободен. Обоз остаётся здесь, пока высота и завал не окажутся в наших руках. Если Красный Ворон придёт за заложником, получит стрелы.

— Прицелы использовать? — спросил капитан арбалетчиков.

— Только три проверенные трубки, — сказал Тайвин. — По целям, которые можно уверенно различить. Никаких выстрелов в тень.

— Колючки отмечены, чистые проходы знают десятники, — доложил Берк. — Но в темноте свои могут забыть.

— Перед каждой полосой поставить щитоносца. Отступая, люди идут только к белым камням.

— А если враг узнает проход?

— Пусть идет туда, — ответил сир Генри. — Там его встретят копья.

Совет закончился. Костры уменьшили, но не погасили полностью: людям требовалось видеть оружие и не замерзнуть. Дозоры сменялись каждый час. Лошадям закрыли глаза полотном, чтобы внезапный огонь не вызвал давку.

За два часа до полуночи на северном краю лагеря тихо свистнули. Щиты поднялись, арбалеты легли на борта. Из темноты донесся голос:

— Сдаемся! Не стреляйте! Клянусь Семерыми, без оружия!

Сир Генри не позволил неизвестным подойти. Им велели раздеться до рубах, положить оружие на землю и выйти по одному с поднятыми руками. Первый был худым мужчиной лет двадцати с обмороженными пальцами на левой ноге. Второй — седым, с порезом через щеку. Между ними нашли два ножа, хотя оба уверяли, что безоружны.

— Нож нужен хлеб резать, — сказал молодой.

— Ложь началась прежде, чем ты вошел, — ответил десятник.

Их связали, осмотрели и посадили отдельно. Тайвин приказал допрашивать каждого в разных шатрах. Не каленым железом и не палачом: сначала требовалось понять, совпадут ли рассказы.

Томмен попросился присутствовать. Тайвин разрешил слушать первого допроса из-за спины писца, но запретил задавать вопросы без дозволения.

Молодого звали Оливер. Он служил копейщиком у речного рыцаря, бежал после обвинения в краже, затем примкнул к Красному Ворону. Говорил быстро, спотыкаясь. У разбойников пятьдесят три человека, не считая двух раненых. В проходе ждут меньше половины; остальные должны ударить по лагерю перед рассветом с северного леса, пока люди сонны. Главарь рассчитывает поджечь одну телегу, вспугнуть лошадей и в давке взять Томмена.

— Почему именно принца? — спросил Тайвин.

— За него заплатят. Ворон говорит, леди-мать отдаст гору золота.

— Откуда он знает о мальчике?

— Купец рассказал. Толстый, с лесом. Мы видели, как вы его вытащили с моста. Он потом остановился у корчмы и болтал, что с лордом Тайвином едет принц-мастер.

Томмен вспомнил спасенный товар и расписку. Одно действие помогло купцу, освободило дорогу и одновременно разнесло весть о ценном заложнике. Последствия снова расходились дальше видимого.

— Кто покупает краденое? — спросил Тайвин.

Оливер назвал хозяина корчмы и торговца лошадьми из ближайшего городка. Писец записал имена, места и приметы.

— Ты убивал? — спросил сир Генри.

— В бою всякое было.

— На тракте не бывает боя, когда десять человек режут купеческого возницу. Ты убивал?

Оливер опустил голову.

— Одного. Он схватился за топор.

— Рабов продавал?

— Нет. Ворон продал двоих, я лишь сторожил.

— Сторожил людей, которых вели продавать, — уточнил Тайвин.

— Да, милорд.

Второй пленный назвался Гартом из Кейса. Его рассказ совпал в числах, направлении атаки и именах скупщиков. Отличалась одна деталь: людей было не пятьдесят три, а сорок восемь. Пятеро, которых Оливер считал живыми, ушли два дня назад с добычей.

— Почему сдался? — спросил Тайвин.

— Ворон избил пастуха, который принес ваши слова. Потом велел взять мальца живым, а прочих резать. Я служил вашему знаменосцу десять лет, милорд. Не для того, чтобы красть королевского сына.

— Но купцов красть было можно?

Гарт выдержал взгляд.

— Есть хотелось. Сперва брали еду. Потом стало легче брать все.

— Голод объясняет первый хлеб. Не двадцатую лошадь.

— Знаю.

Их сведения позволили исправить оборону. Северный лес, до того считавшийся лишь одним из направлений, стал главным. Туда перенесли вторую пятерку арбалетчиков и шесть щитоносцев. Рогатки не двигали: шум мог подсказать врагу, что замысел раскрыт. Вместо этого за чистым проходом поставили копейщиков и подвели две пустые телеги, готовые закрыть брешь.

— Если они хотят огонь, принесут горшки с маслом или смоляные факелы, — сказал Берк. — Нужны вода и мокрые шкуры.

Возле крайних повозок расставили бочки. Плотники сняли с запасных щитов промасленные чехлы и заменили их мокрыми воловьими шкурами. Мешки с зерном убрали от внешнего борта: сухая солома в швах могла вспыхнуть.

Осмунд возразил против одной бочки.

— Это запас питья для раненых.

— Возьми воду из ручья, — сказал квартирмейстер.

— Ночью? Ниже лагеря? Нет. Питье остается. Для огня наберите отдельно.

Люди образовали цепь до ручья и наполнили еще четыре кадки. Работа заняла время, но не лишила лекарей чистой воды.

Тайвин приказал пленным оставаться связанными в центре лагеря под охраной. Сир Генри предлагал повесить обоих до боя, чтобы исключить предательство.

— Они пришли после моего предложения о сдаче, — сказал Тайвин. — Если я повешу первых, кто поверил слову, остальные будут драться до смерти. Суд после.

— Они убийцы.

— Возможно. Поэтому и будет суд, а не награда.

Томмен слушал и вспоминал Джона Аррена. Тайвин не был милосерден. Он просто понимал цену обещания лучше семилетнего мальчика, решившего, что опасность отменяет порядок.

— Что будет с Оливером? — спросил Томмен, когда капитаны разошлись.

— Если подтвердится убийство и участие в продаже людей — петля или Стена, решит судья. Гарт назовет тайники и скупщиков. Это может смягчить приговор, но не стереть грабеж.

— Вы знали, что они заслуживают суда, до допроса. Почему не велели казнить сразу?

— Потому что «заслуживает смерти» часто означает лишь «я достаточно зол». Закон существует, чтобы заставить власть назвать поступок, свидетелей и меру. Он несовершенен. Но без него всякий лорд становится собственным ядом.

— Вы казнили Рейнов без суда.

Тишина легла между ними.

Джейме рассказал Томмену об этом много раньше, а книги подтвердили. Рейны и Тарбеки восстали против Утёса; Тайвин затопил шахты Кастамере вместе со всеми, кто укрылся внутри.

— Они подняли мятеж, — сказал лорд.

— Среди затопленных были дети.

— Были.

— Какой закон судил их?

Тайвин мог выгнать его, ударить или приказать больше не задавать таких вопросов. Вместо этого долго смотрел на темный лес.

— Никакой, — ответил он. — Я решил, что исчезновение всего дома положит конец мятежам Запада. И был прав в одном: лорды подчинились. Из этого не следует, что каждый мертвец заслужил воду в легких.

— Вы жалеете?

— Сожаление не поднимет Кастамере. Оно лишь мешает лгать себе о цене. Не ищи во мне септона, Томмен.

— Я ищу меру, по которой вы судите меня.

— Тогда запомни: я не осуждаю тебя за то, что твои руки чисты хуже моих. Я осуждаю, если ты называешь грязь чистотой.

Ответ не оправдывал ни Тайвина, ни Томмена. Возможно, именно поэтому звучал правдивее многих нравоучений.

Перед тем как разойтись, Тайвин изменил место внука. Лекарская телега стояла слишком близко к северному краю, куда ждали главный удар. Томмена перевели за вторую линию повозок, в небольшой шатер рядом с Осмундом. Двое щитоносцев получили единственную задачу: при прорыве вывести принца к южному гребню.

— А раненые? — спросил Томмен.

— Их понесут лекарские слуги, — сказал Осмунд. — Ты не герой и не носильщик.

— Я могу держать повязку.

— Будешь, если раненого принесут к нам. Не раньше.

Около полуночи прошел короткий дождь. Он намочил траву и мог помешать огню, но также скрыл шаги. Дозорные на гребне стали перекликаться чаще. Один принял лису за ползущего человека и едва не выпустил болт; десятник отвел его назад, дал воды и поставил другого.

— Страх устает так же, как рука, — объяснил Осмунд. — Долго держишь натянутым — начинает дрожать.

Томмен хотел ответить метафорой о тетиве, но промолчал. Некоторые мысли не становились лучше от сравнения с механизмом.

Под утро Лью перенесли из лекарской телеги в соседний шатер, ближе к Осмунду. Разведчик оставался бледным после извлечения стрелы, но был в сознании. Лекарь проверял повязку и заставлял раненого пить понемногу.

— Если начнется бой, остаешься здесь, — сказал лекарь. — Поможешь подавать воду и лен. Не оружие.

— Понял.

Снаружи шелестел лес. Иногда трещала ветка, перекликались дозорные, лошадь била копытом. Каждый звук казался началом нападения, затем стихал.

Томмен держал на коленях закрытую тетрадь. В ней лежали схемы, расходы и образцы мысли, привыкшей искать решение. Ночью решение состояло в том, чтобы ничего не делать прежде времени.

Это было труднее любой работы молотком.

Глава 29

Нападение началось в предрассветный час, когда ночь кажется самой долгой.

Северный дозор услышал не крик, а плеск. Кто-то переходил ручей выше лагеря, стараясь заглушить шаги водой. Десятник послал одного человека к рогу, другого — к ближайшей телеге. Сам остался у гребня и ждал, пока в темноте проявится движение.

Первая стрела ударила ему в щит.

Рог протрубил два коротких сигнала. По лагерю покатились команды. Возницы хватали поводья, копейщики занимали проходы, арбалетчики поднимались за бортами. Люди спали одетыми, оружие лежало рядом, и все равно порядок не возник мгновенно. Кто-то опрокинул фонарь, кто-то побежал не туда, один мул сорвался с привязи и едва не сбил лекарского слугу.

Томмен проснулся от рога. Осмунд уже стоял у входа в шатер и затягивал пояс с ножами и щипцами.

— За второй ряд, — приказал лекарь. — Воду сюда. Лен разложить по три свертка. Маковый отвар не трогать без меня.

Двое щитоносцев опустили перед входом большие щиты. Томмен нащупал сапоги, не сразу попал ногой в один и понял, что руки дрожат.

Снаружи раздался треск. Горшок со смолой разбился о крайнюю повозку. Пламя взметнулось по борту, встретило мокрую шкуру и расползлось низко, не находя сухого дерева. Люди с кадками залили огонь. Второй горшок перелетел через телеги и упал возле лошадей. Одна кобыла заржала, забила копытом, но повязка на глазах не дала ей увидеть пламя.

Из леса закричали. Нападающие рассчитывали, что огонь и шум поднимут давку. Вместо этого увидели готовые щиты и копья.

— Первая пятерка, по огням! — крикнул капитан арбалетчиков. — В темноту не бить!

Три фигуры несли факелы, прикрывая людей с горшками. Арбалеты щелкнули не одновременно. Один болт ушел над головой, другой ударил в щит, третий свалил факелоносца. Огонь упал в мокрую траву и погас.

Ответные стрелы застучали по телегам. Железо пробивало холст, но вязло в дубовых бортах и мешках. Один гвардеец вскрикнул, схватившись за лицо: наконечник вошел под глаз. Его оттащили к лекарям.

— Сюда! — позвал Осмунд.

Раненого уложили перед Томменом. Стрела торчала из щеки, крови было много, человек пытался говорить и захлебывался.

— Не вытаскивать, — сказал лекарь. — Держи голову набок. Вот здесь прижимай лен, не на древко.

Томмен прижал ткань к шее и челюсти. Кровь быстро пропитала первый слой. Солдат вцепился пальцами в рукав принца.

— Дыши ртом, — сказал Томмен. — Не глотай кровь. Сплевывай.

Он не знал, слышит ли тот. Осмунд уже принимал второго — с рассеченным предплечьем.

На северном краю лагеря раздался тяжелый удар. Пятеро конных разбойников попытались ворваться по чистому проходу. Они знали о железных колючках или просто увидели примятую траву. Копейщики встретили их за белыми камнями.

Первый конь остановился перед остриями и встал на дыбы. Всадник перелетел через шею, упал между копьями и исчез под щитами. Второй свернул, налетел на скрытый чеснок и рухнул, ломая ногу. Остальные смешались. Один успел метнуть топор; лезвие ударило гвардейца в плечо и пробило кольчугу.

Люди Красного Ворона шли не плотной толпой. Они ползли между кустами, стреляли из-за деревьев, искали промежутки. Некоторые были бывшими солдатами и знали, что на колья не бегут грудью. Двое подползли к телеге и начали рубить колесо, надеясь опрокинуть борт.

Сир Генри держал резерв в центре. Услышав топоры, отправил шестерых мечников вдоль внутренней стороны овала. Они не раскрыли проход: пролезли под сцепленными дышлами и ударили сверху через борт. Один нападавший погиб, второй бросил топор и попытался уйти, но получил копье в спину.

— Не преследовать! — кричал капитан. — Строй держать!

С другой стороны враг нашел слабое место у промоины. Там земля уходила вниз, и рогатка стояла неровно. Три человека выдернули крайний кол, еще двое навалились на бревно. Западные щитоносцы заметили поздно.

Рогатка опрокинулась внутрь. В брешь ворвались четверо.

Один был в старой рыцарской кольчуге и красном плаще с черной птицей. Красный Ворон. Он размахивал длинным мечом, расчищая место для остальных. Первый удар рассек деревянный край щита, второй свалил молодого копейщика.

— Брешь у промоины! — закричал гонец.

Тайвин находился в центре верхом на запасном коне. Не ради красивой неподвижности — с седла он видел знамена и мог быстро добраться до любой стороны. Он послал резерв: десять пеших гвардейцев во главе с сиром Генри. Конницу внутрь тесного лагеря не пустил.

Бой у промоины превратился в давку. Длинные копья мешали, мечи цеплялись за борта. Красный Ворон ударил еще раз, поскользнулся на мокром камне и получил щитом в лицо. Нос хрустнул, кровь залила бороду. Он отступил, но двое его людей уже лежали, третий пытался перелезть обратно.

На гребне вспыхнул новый факел. В его свете капитан арбалетчиков увидел человека, который махал остальным и направлял стрельбу. Одна из трех зрительных трубок стояла на проверенном оружии. Стрелок опер арбалет о мешок, нашел цель и выстрелил.

Болт ударил не в горло и не в глаз. Попал в верх груди, развернул человека и свалил за камень. Был ли это второй главарь или простой факелоносец, никто не знал. Но огонь исчез, а стрелы с гребня стали реже.

Красный Ворон снова бросился к бреши. Сир Генри встретил его мечом. Длинный клинок разбойника скользнул по щиту, ланнистерский капитан ударил рукоятью в разбитый нос. Ворон качнулся. Гвардеец подсек ему ногу копьем без наконечника, и двое навалились сверху.

— Живым! — приказал Генри. — Если не убьет никого еще — живым!

Предводителя связали прямо в грязи. Он кусался, плевал кровь и обещал вырезать весь дом Ланнистеров. Один солдат хотел заткнуть ему рот обломком ремня, но капитан велел оставить возможность дышать и отвечать после боя.

Лишившись человека в красном плаще, нападающие не исчезли. Часть вообще не видела его падения. Они продолжали стрелять и пытались поджечь северную телегу. Один горшок разбился внутри кузова, где лежали запасные веревки. Смола схватилась быстро.

Возница бросился тушить и загорелся сам. Его плащ вспыхнул на спине. Сосед сбил человека на землю и накрыл мокрой шкурой. Другие выкидывали горящие мотки баграми. Телега почернела, одна веревка сгорела, но огонь не добрался до соседней бочки с маслом.

В лекарский шатер принесли обожженного. Кожа на плече и шее вздулась, от одежды шел дым.

— Снимайте пряжки, ткань не отрывать там, где прилипла, — велел Осмунд. — Холодную воду, не лед. Томмен, держи чашу.

Принц держал. Запах горелой шерсти и кожи оказался хуже крови. Желудок сжался, во рту появилась слюна. Он отвернулся лишь на миг и вырвал у края шатра. Осмунд подал ему полотенце.

— Закончил?

— Да.

— Тогда вернись. Стыдиться нечего, но раненому от твоего стыда не легче.

Томмен вернулся к чаше.

Через холст прошла стрела. Наконечник пробил ткань над головой, ударился о внутренний шест и упал возле корзины с повязками. Один щитоносец выругался и придвинул щит к стенке шатра.

— Не стойте в проеме, — велел Осмунд. — Если стрела войдет снова, у меня прибавится работы.

Лекарские слуги натянули второй полог из свернутых одеял. Он не остановил бы тяжелый болт, но обычную стрелу мог замедлить. Томмен помог передвинуть воду туда, где ее не опрокинут ногами.

Принесли гвардейца с топором в плече. Лезвие вошло через кольчугу и застряло в кости. Рукоять обломили снаружи, но железо оставалось. Мужчина был в сознании и требовал вытащить немедленно.

— Выдернем здесь — кровь может не остановиться, — сказал Осмунд. — Сначала перетянем, приготовим щипцы и железо.

— Не жги, — прохрипел раненый. — Матерь милосердная, только не жги.

— Если сосуд цел, не стану. Если нет, выбирай между огнем и могилой.

Томмен держал лампу, пока кольчугу разрезали кусачками. От каждого движения мужчина стонал. Под металлом показалась широкая рана и край топора. Железо не вошло глубоко, но зацепилось зубцом.

Осмунд дал макового отвара, дождался нескольких минут и медленно расшатал лезвие. Кровь пошла толчками. Лекарь зажал сосуд пальцами, нашел конец и перетянул его проваренной нитью. Томмен видел лишь красное, руки и узел, но понимал: одна ошибка — и человек истечет кровью на соломе.

Горячее железо снова не понадобилось.

— Имя? — спросил писец у входа.

— Меррет… Меррет Крейкхолл, — ответил раненый.

Позже это имя окажется среди умерших. Пока он был жив, и Осмунд продолжал работу.

Следом принесли нападавшего. Молодой парень получил болт в бедро и лежал возле рогатки, пока один из западных солдат не заметил, что тот еще дышит. Щитоносец хотел оставить врага снаружи.

— Если он с оружием, связать, — сказал Осмунд. — Если ранен, кладите.

— Он стрелял в нас.

— Теперь у него нет лука. Кладите.

Парень был почти одного роста с Миком, только старше на несколько лет. Штаны вокруг древка пропитались кровью. Болт прошел через мягкую часть бедра и вышел с другой стороны, не задев кость.

— Повезло, — сказал Осмунд.

— Повезло? — парень засмеялся и тут же застонал.

— Мог получить в живот.

Томмен обрезал оперение по указанию лекаря. Древко протолкнули вперед, а не тянули наконечник обратно через рану. Пленного держали двое людей. Он кричал о матери, богах и каком-то Эмме, пока болт не вышел.

— Ты принц, — выдохнул он, увидев Томмена. — Ворон велел взять тебя.

— Зачем ты пошел?

— Он сказал, леди даст золото. Нам всем хватит.

— А если не даст?

— Тогда продадим тебя за море.

Щитоносец ударил пленного тыльной стороной ладони.

— Не бей его в лекарском шатре, — сказал Томмен.

— Он хотел продать вас.

— Суду это пригодится, если он останется способен говорить.

Довод был холодным, но остановил новую пощечину. Осмунд промыл рану и перевязал. Ногу пленного связали со здоровой лишь после лечения, чтобы он не убежал.

За стеной шатра снова закричали. Топот приблизился, затем раздался звон мечей. Двое щитоносцев встали в проход. Томмен оказался между ранеными, без оружия и без возможности увидеть, что происходит.

Он впервые понял, насколько страшно не знать. На верстаке можно остановиться, разобрать устройство, осмотреть трещину. В бою решение принимали другие, а к нему долетали обрывки звука.

В шатер ворвался гвардеец.

— Прорыв у промоины! Лекаря ближе к южному выходу!

— Раненых не понесем, пока враг не вошел во второй ряд, — ответил Осмунд. — Подготовьте носилки. Томмен, плащ и книгу в мешок. Если стража скажет идти — идешь сразу.

— А Лью?

— Его понесет Дунк. Ты не поднимешь взрослого.

Томмен подчинился. Щитоносец надел ему на голову простой железный колпак без герба. Он был велик, сползал на глаза и пах чужим потом. Мир сузился до края металла, красного света лампы и тяжелого дыхания раненых.

Прорыв остановили прежде, чем понадобилась эвакуация. Но в эти минуты Томмен не знал исхода и не мог притвориться, что расчет держит все под контролем.

Бой продолжался меньше часа, хотя внутри лагеря казалось, что прошла вся ночь. Когда небо начало сереть, разведчики Тайвина ударили по северному лесу с фланга. Это были те группы, что ночью искали козью тропу. Они услышали рог, вернулись не тем путем и оказались за спиной у нападающих.

Сломанные люди поняли, что их обходят. Сначала отступили лучники на гребне, затем остальные. Отход быстро превратился в бегство.

— Конницу? — спросил один рыцарь у Тайвина.

— Двадцать всадников до края леса. Не глубже. Пленных брать, не рубить всякого, кто бросил оружие.

Рыцарь явно хотел более кровавого приказа, но подчинился. Ворота между телегами открыли только после того, как собрали железный чеснок на проходе. Даже так один конь наступил на пропущенную колючку и захромал.

Кавалерия догнала отставших на открытом месте. Семеро бросили оружие, трое погибли, остальные ушли среди деревьев, куда тяжелые кони не последовали. Лес вернул тишину так быстро, будто никого там не было.

Сир Генри дважды протрубил сбор. Гвардейцы не бросились праздновать. Сначала пересчитали посты, закрыли брешь, проверили лес и потушили тлеющую телегу. Только потом начался учет людей.

Запад потерял троих убитыми. Молодой копейщик у промоины умер от раны в горле. Стрелок с наконечником под глазом захлебнулся кровью прежде, чем Осмунд смог извлечь железо. Третий, щитоносец, получил топор в грудь и не дожил до рассвета.

Двенадцать были ранены. У двоих раны считались тяжелыми: ожог у возницы и раздробленное плечо. Еще пятеро могли идти, но не держать оружие. Лошади: одна со сломанной ногой, одна с проколотым копытом, три с порезами.

Разбойников насчитали двадцать один мертвый возле лагеря и четверых на поле погони. Десять сдались или были взяты. В лес ушло не меньше десятка. Числа не сходились идеально с рассказами пленных — кто-то мог остаться у завала или уйти до нападения.

Томмен записывал имена своих погибших под диктовку десятника. Рукопись расплывалась: пальцы были в воде, крови и лекарской мази.

— Элдон Хилл, — сказал десятник. — Копейщик. Двадцать три года. Жалованье выдать брату в Ланниспорте.

— Брат записан?

— В полковой книге.

— Следующий.

— Патрик из Краке…

Томмен поднял голову. Патрик, которого он поправлял на стрельбище за палец на спуске, лежал под плащом у лекарской телеги. Трубки на его арбалете не было; смерть пришла не из-за плохой настройки и не из-за недостатка обучения. Стрела нашла щель между щитом и бортом.

В книге появилась еще одна строка.

Когда раненых перевязали, Осмунд позволил Томмену выйти. На траве лежали тела, разбитые горшки, обгоревшие канаты. Рогатка у промоины была сломана, белые камни растоптаны. Земля вокруг колючек потемнела от крови лошади и человека.

Никакой совершенной машины смерти не получилось. Подготовка спасла многих, но одна неровно поставленная рогатка дала брешь, одна стрела убила опытного солдата, один пропущенный железный шип ранил собственного коня.

Тайвин стоял возле пленного Красного Ворона. У главаря были связаны руки, нос распух, правая нога не держала вес. Рядом сидели Оливер и Гарт, сдавшиеся ночью.

— Они предали тебя, — сказал Тайвин Ворону.

— Они падаль, — прохрипел тот. — Как и твои львы. Только на брюхе герб дороже.

— Кто покупал краденое?

— Пошел ты.

Тайвин не стал бить.

— Его осмотрит лекарь. Потом зададим вопросы отдельно от остальных. Писец запишет каждое имя. Если не заговорит, заговорят люди, которых он кормил хуже себя.

Сир Генри указал на лес.

— Дозвольте прочесать. Добьем остатки до полудня.

— Нет. Двадцать пеших займут проход и снимут завал. Остальные охраняют лагерь и пленных. В лесу они рассыплются, а мы потеряем людей ради нескольких голодных беглецов.

— Они нападут снова.

— Местный лорд получит имена и приказ собрать погоню. Мы не оставим обоз и раненых.

Томмен подошел ближе.

— Вы назовете это победой?

Тайвин посмотрел на три тела под западными плащами.

— Мы удержали лагерь, взяли главаря и откроем дорогу. Да.

— Трое погибли.

— Победа не означает, что цена равна нулю. Она означает, что цель достигнута за цену, которую мы можем вынести.

— Элдон, Патрик и Меррет не могут.

— Мертвые ничего не могут. Потому живые обязаны не тратить их смерть на красивую ложь. Запишем, где оборона подвела, выплатим семьям, вылечим раненых и не станем уверять, будто боги сделали нас неуязвимыми.

Томмен хотел спросить, не так ли Тайвин оправдывал всякую войну. Но рядом лежали люди, которым требовалась работа, а не спор.

К полудню пешие вернулись из прохода. Завал оказался укреплен веревками и кольями, но без защитников его разобрали за три часа. В оставленном лагере нашли награбленное: два купеческих сундука, шесть седел, рулоны ткани, мешки соли и цепи, которыми связывали пленников.

Нашли и тела — троих путников, брошенных в неглубокую яму. Их имен никто не знал. Писец описал одежду и вещи, чтобы родственники могли узнать позже.

Красного Ворона и остальных пленных поместили в две телеги под охраной. Раненым дали повязки и воду наравне с солдатами. Это вызвало ропот.

— Они убили наших, — сказал один гвардеец Осмунду.

— А я давал клятву лечить рану, не герб, — ответил лекарь. — Судья решит, куда их вести после.

Оливер смотрел на тела товарищей и не поднимал глаз. Гарт назвал еще один тайник с зерном, где могли находиться двое пленников. Разведчики нашли там старого возницу и подростка, обоих живыми.

К лагерю приехал управляющий ближайшего замка с девятью людьми. Он опоздал к сражению и слишком усердно объяснял, что собирал ополчение, когда услышал рога. Тайвин принял его возле разбитой рогатки.

— Эти люди грабили тракт на землях твоего господина, — сказал лорд. — Пастухи знали их имена, корчмарь покупал добычу, а ты узнал последним.

— Милорд, после смерти сира Льюиса в округе смута. Леди-мать и дядя наследника шлют разные приказы. У меня сорок копий на три деревни…

— Тогда сорок копий должны охранять дорогу, а не двери двух спорящих опекунов. Получишь пятерых пленных, список ушедших и имена скупщиков. Красного Ворона я везу к Леффорду. Он ответит перед судом сюзерена.

Управляющий побледнел.

— Пятерых, милорд? Где я стану держать?

— В клети, амбаре или под охраной во дворе. Если сбегут, взыскание ляжет на тебя. Если повесишь без допроса, я решу, что боялся их слов.

Писец вручил ему копию показаний. Передача каждого пленного произошла при свидетелях: имя, рана, оружие, место захвата. Даже у двоих безымянных записали приметы.

— Зачем столько письма ради разбойников? — спросил Мик, наблюдая за печатями.

— Чтобы через неделю управляющий не сказал, будто получил трех, а двое исчезли до него, — ответил Томмен. — И чтобы родственники наших погибших знали, кого взяли.

— Бумага не удержит пленника.

— Нет. Она удерживает ложь в более узком проходе.

Тайвин отправил три письма. Леффорду — о пленниках и необходимости суда. Матери юного местного лорда — о провале охраны. Сборщику пошлин в Ланниспорте — об именах людей, покупавших краденое. Ни склад, ни кузню не велели немедленно отбирать: сперва счета, свидетели и осмотр товара.

— Они успеют сжечь книги, — заметил Томмен.

— Поэтому письмо везет человек, который прибудет раньше слуха о нашем бое, — сказал Тайвин. — А второй гонец едет к городской страже другим путем. Быстрота нужна там, где цель ясна. Не вместо ясности.

Спасенный возница назвал владельца одного сундука и узнал два седла. Ему не отдали вещи сразу: писец записал заявление, нашел метки мастеров, а возврат должен был подтвердить судья. Мужчина возмутился.

— Это мое! Я вижу собственными глазами!

— И другой человек может сказать то же, — ответил сир Генри. — После суда получишь, если докажешь.

Томмен подумал о пузырьке в ларце Джейме. Вещь, которую все хотели спрятать или уничтожить, тоже требовала цепочки рук и записей. Иначе правда о ней станет такой, какую выгоднее рассказать последнему владельцу.

Пока лагерь собирали, арбалетчики осматривали оружие. Не под строевым надзором Томмена — каждый проверял свое, десятник сверял. Одна тетива надорвалась, два спусковых паза забились грязью, у зрительной трубки сбилась риска. Ее сняли до нового пристреливания.

Томмен попросил показать болт, которым свалили человека на гребне. Найти именно его не удалось. В траве лежали десятки стрел и болтов, многие без меток. Измерять глубину ран на трупах никто не стал. Для улучшения оружия хватало щитов, досок и испытательных пластин; мертвые люди не были мишенями, а раны зависели от угла, ткани, кости и десятка неизвестных величин.

Он записал другое: в темноте трубка почти бесполезна без факела возле цели; крепеж после боя проверять; стрелку нужен обычный прицел; масло и мокрая земля забивают винты. Эти сведения достались дорогой ценой, но не превращали цену в цель.

Берк принес один целый железный чеснок.

— Нашел у лошадей. Четвертое острие погнулось.

— Пометь место и отложи. Проверим металл на Утёсе.

— Не в ране проверять?

— На наковальне. Погнем одинаковые образцы и посмотрим, когда ломаются.

Кузнец кивнул.

Перед выступлением павших похоронили на сухом склоне. Земля была каменистой, могилы копали долго. Септон западной дружины произнес молитву Воину, Матери и Неведомому. На каждый холм положили по камню, имена вырезали на общей доске, которую родные позже заменят надгробиями.

Разбойников не бросили воронам у дороги. Их сложили в общую яму ниже по склону и засыпали известью из обозного запаса. Не из жалости — из-за воды, зверей и болезни. Красный Ворон наблюдал с телеги, не говоря ни слова.

После полудня колонна двинулась. Раненых разместили в самых мягких телегах, груз перераспределили. Обгоревшую повозку оставили местному управляющему вместе со счетом на ремонт; ее содержимое перенесли.

Томмен ехал в лекарской телеге рядом с Лью и обожженным возницей. Никто не требовал от него садиться на пони после бессонной ночи. Напарник устроился в ногах и впервые за все утро перестал шипеть.

Когда лагерь исчез за поворотом, Томмен открыл дорожную книгу. На странице стояли три имени и двенадцать ран. Ниже он написал: «Причины прорыва: неровная опора рогатки; недостаточный дозор промоины; враг знал о чистом проходе; горючие веревки хранились у внешнего борта».

Рядом добавил: «Что помогло: раннее предупреждение; вода и мокрые шкуры; резерв внутри; запрет беспорядочной погони; показания сдавшихся».

Не «безупречная победа». Не «новая армия». Просто перечень того, что следует исправить прежде, чем другой человек заплатит за ту же ошибку.

Впереди, за очищенным проходом, поднимались стены Золотого Зуба.

Глава 30

К Золотому Зубу колонна подошла после заката.

Дозорные на стенах увидели факелы и сперва приняли обоз за военный отряд. Над воротами затрубили, на башнях зажглись сигнальные жаровни. Лишь когда герольд Тайвина назвал знамена и показал печать, подъемный мост опустили.

Во двор въехали не победители из песни. Лошади едва переставляли ноги, на двух телегах лежали раненые, третья везла связанных пленников. Обгоревшая повозка осталась позади, часть груза была перевязана прямо на седлах. Люди Запада держали строй, но усталость не скрывали ни доспехи, ни дисциплина.

Лорд Лео Леффорд встретил сюзерена у лестницы. Это был полный мужчина с рыжеватыми усами и хромотой после старой раны. Он приготовил приветственную речь, однако Тайвин остановил ее первым вопросом:

— Где лекарня?

— В восточной башне, милорд.

— Освободить весь нижний этаж. Наш Осмунд распоряжается вместе с твоим мейстером. Горячая вода, чистый лен, восемь крепких людей для носилок. Пленных — в отдельную караульню. Красного Ворона не бить и ни с кем не оставлять наедине.

Леффорд взглянул на телегу с главарем.

— Так это он держал перевал?

— Он и люди, которым твои вассалы позволяли покупать краденое. Суд утром. Сегодня спасаем тех, кто еще может жить.

Пир отложили. Кухни отправили в казармы котлы с похлебкой, хлеб и слабый эль. Тайвин поел в малом солярии вместе с капитанами, не снимая дорожного камзола. Томмен получил миску каши в лекарне и помогал писцу записывать раненых.

Меррет Крейкхолл умер через час после прибытия. Перетянутый сосуд держал, но внутри плеча продолжалось кровотечение, которого Осмунд не мог увидеть. Мужчина побледнел, начал задыхаться и затих, прежде чем позвали септона.

Обожженный возница выжил. На плечо положили чистый лен с прохладной водой, затем мазь из меда и жира. Осмунд предупредил, что худшие дни еще впереди: ожог мог загнить, кожа — стянуть руку.

Пленный с болтом в бедре тоже был жив. Его разместили у отдельной стены под охраной. Солдаты Леффорда ворчали, что разбойнику досталась та же постель, что людям Тайвина.

— Постель не оправдание, — сказал Томмен одному. — Утром его будут судить. До утра он должен дожить.

— А если повесит лорд?

— Тогда умрет по приговору, а не от грязной повязки.

Слова звучали уверенно. Внутри Томмен еще видел стрелу в лице Патрика и кровь на собственных руках. Он понимал желание оставить врага умирать в траве. Именно поэтому порядок требовался особенно.

Ночевал Томмен в комнате над лекарней. Напарник долго обнюхивал незнакомую кровать, затем устроился у ног. Сон не пришел. В тишине замка рогатка снова падала внутрь, пламя бежало по чужому плащу, Меррет называл свое имя.

Томмен зажег свечу и переписал дневной отчет. В первый раз он пропустил одно число, во второй дважды записал одного раненого. Лишь третья копия сошлась с полковой книгой. Усталость была еще одной причиной, по которой учет требовал проверки другим человеком.

Утром в большом зале поставили не пиршественные столы, а три длинные скамьи. На возвышении сидели Тайвин, лорд Леффорд и его мейстер. Писец разложил показания. У дверей стояли свидетели: Оливер, Гарт, освобожденный возница, пастух и трое гвардейцев.

Томмену позволили присутствовать, но не рядом с судьями. Джейме был уже на северной дороге. Возле принца стояли Мик и западный стражник; Тайвин не делал вид, будто суд — семейная беседа.

Первым привели Красного Ворона. Лекарь перевязал ему ногу и разбитый нос. Руки оставались скованы.

— Назови имя и дом, — велел Леффорд.

— Келлам Рут, — ответил пленник. — Дома нет.

— Ты носил красный плащ с черной птицей.

— Был знаменосцем сира Доннела Рута. Он погиб на Трезубце. Землю отдали другому, людей распустили.

— После чего ты стал грабить тракт.

— После чего я три года просил службу. Лорды брали молодых и родовитых. Моим людям нужно было есть.

Писец зачитал обвинения: нападения на купцов, убийства, похищение людей, продажа пленников, ранение разведчика, попытка захватить королевского сына. Келлам признал пошлину с проезжих и нападение на обоз Тайвина. Продажу людей отрицал.

Гарт назвал место, где двоих держали в цепях. Спасенный возница подтвердил. Пастух рассказал о третьем пленнике, которого увели к побережью и который не вернулся.

— Кто покупал? — спросил Тайвин.

Келлам усмехнулся разбитыми губами.

— Если скажу, повесишь ниже?

— Если назовешь имена и они подтвердятся, твои люди, не участвовавшие в убийствах и рабстве, получат выбор между Стеной и службой на тяжелых работах по приговору. Если промолчишь, судить будут по уже известному.

— А мне?

— Тебе обещания нет. Ты велел взять ребенка и продать за море.

— Значит, слова не получишь.

Тайвин не достал нож и не позвал палача.

— Тогда слушай показания своих людей.

Оливера привели отдельно. Он назвал корчмаря у развилки, конокрада по имени Пейт Длинный и склад Маллери у соляных причалов. Гарт подтвердил первые два имени, о Маллери знал лишь со слов Келлама. Другой пленник назвал кузнеца, перебивавшего клейма на доспехах.

Келлам слушал, и лицо его постепенно менялось. Его тайны уже не принадлежали ему одному.

— Маллери платил серебром, — сказал он наконец. — Не глава дома. Его племянник Харлин. Склад держит через подставного купца. Пейт берет лошадей. Кузнец Пик снимает гербы.

— Писец, запиши точные места, — приказал Тайвин.

Допрос продолжался. Каждое имя отмечали как подтвержденное одним, двумя или тремя свидетелями. Не всякая догадка превращалась в обвинение. Гонцы, посланные накануне, должны были опечатать склады до прибытия Тайвина.

После Келлама судили остальных. Разбирательство заняло большую часть дня. Пятерых уличили в убийствах показаниями нескольких людей; двое признались сами. Трое были бывшими пленниками банды, которым дали оружие только перед нападением. Еще четверо грабили, но не участвовали в продаже людей. Оливер признал убийство возницы и охрану пленников. Гарт не назвал человека, которого убил, однако свидетели видели его в двух налетах.

Приговоры были разными. Келлама и шестерых доказанных убийц повесили за стенами после заката. Оливеру дали выбор между петлей и Стеной; он выбрал черное. Гарт и четверо других отправлялись на рудничные работы на определенный срок под надзором Леффорда, с отметкой преступления в книге. Троих бывших пленников освободили после клятвы явиться на повторный допрос.

— Почему рудники? — спросил Томмен после суда. — Это почти рабство.

— В Вестеросе нет установленного срока каторги, — ответил Леффорд. — Обычно вора калечат, вешают или отправляют на Стену. Работа сохраняет руки и возвращает часть ущерба.

— А если надсмотрщик забьет их насмерть?

— Тогда виноват надсмотрщик, — сказал Тайвин. — Но ты прав в одном: срок и пай должны быть записаны. Иначе «работа до выплаты» станет жизнью, потому что счет будет расти быстрее заработка.

Писец добавил к приговору: пять лет, питание и одежда за счет лорда, запрет продавать труд другому владельцу, ежегодный осмотр судьей. Для Вестероса это не было мягкостью. Это была попытка придать меру наказанию, которое прежде зависело от настроения управляющего.

Оливер должен был ехать под охраной на Север позже, с очередной партией новобранцев Ночного Дозора. До отправки его держали в замке. Томмен не знал, доживет ли он до Стены и станет ли там иным человеком. Но хотя бы судьба не решилась одним движением руки у дороги.

Келлама повели к виселице последним. Он не просил милости. Остановился возле Томмена и сказал:

— Твой дед вешает по книге, мальчик. Веревка от этого не мягче.

— Нет, — ответил Томмен.

— Запомни, когда начнешь писать свои книги для целого края.

Стражник дернул пленника дальше.

Томмен не пошел смотреть казнь. Остался в зале и перечитал показания. Он не жалел человека, велевшего продать его и убивавшего путников. Но замечание о веревке осталось.

Только вечером Леффорд устроил ужин для гостей. Столы не ломились от дичи: большая часть приготовленного мяса ушла солдатам и раненым. Подали тушеного кабана, репу, хлеб, сыр и темный эль. Музыканты играли негромко.

Горные рыцари смотрели на Томмена с любопытством. Слух успел превратить ночной бой в легенду, где принц будто бы сам заметил засаду, расставил каждое копье и пятью волшебными стрелами убил пять главарей.

Первый тост лорда Леффорда начал повторять эту сказку.

— За юного льва, чья мудрость провела войско сквозь коварный капкан…

— За дозорного Лью, который привез предупреждение со стрелой в плече, — перебил Томмен. — За сира Генри и людей, удержавших лагерь. Я провел бой возле лекарей.

В зале стало тише. Леффорд поколебался, затем поднял кубок выше.

— За Лью, сира Генри и павших Запада. И за принца, который помнит их имена.

Тост приняли.

За едой Тайвин спросил Леффорда о дороге и шахтах. Не передал разговор семилетнему внуку как допрос начальника. Томмен слушал и задавал вопросы, когда получал место.

— Сколько людей работают под землей? — спросил он.

— В трех выработках — около двух сотен, — ответил Леффорд. — Не все каждый день. Одни рубят, другие поднимают корзины, третьи держат лес.

— Что добываете?

— Железную руду, немного свинца и серебра. Главная жила ушла ниже старого водного горизонта. Летом черпаем, осенью вода прибывает быстрее.

— Чем поднимаете?

— Два ворота с бадьями. Один вращают люди, другой — мулы. Есть цепь малых ведер, но она часто рвется.

— Где ближайший постоянный поток выше устья шахты?

Леффорд позвал своего мастера рудников. Тот объяснил расположение ручьев и старых штолен. Один поток шел достаточно высоко, чтобы привести колесо, но находился в четверти лиги и зимой слабел. Другой был мощнее, зато ниже места, откуда нужно поднимать воду.

— Прежде чем рисовать насос, нужно измерить высоту и расход, — сказал Томмен. — Посмотреть цепь ведер, веревки, места поломок. Возможно, дешевле улучшить ворот, а не вести воду через склон.

Мастер удивился.

— Мне говорили, Ваше Высочество привезли чудесное колесо, которое выпьет шахту за ночь.

— Не привез. Есть только идея. Ночь она не выпьет.

— Боги милостивы, — пробормотал мастер. — А то я боялся, придется ломать половину крепи ради чуда.

Томмен спросил об угле. В предгорьях жгли и сосну, и дуб, смотря какой лес ближе. Сосновый уголь был легче, разгорался быстрее; дубовый горел дольше и выдерживал нагрузку в высокой печи. Качество зависело не только от породы, но и от влажности, размера кусков, доступа воздуха при обжиге.

— Печи закрываете глиной? — спросил Томмен.

— Землей и дерном, — ответил углежог, приглашенный к столу по приказу Леффорда. — Если закрыть слишком плотно, огонь задохнется. Откроешь много — лес станет золой.

— Сколько угля из одного воза дерева?

— Кто же считает одинаково? Сухой дуб даст одно, сырая сосна — другое. Ветер переменится — третье.

— Тогда начнем считать отдельными кучами. Весов для целого воза нет, но можно мерить одинаковыми корзинами: сколько дерева вошло, сколько угля вышло, сколько дней жгли.

— А платить за эти записи кто будет? — спросил углежог.

— Лорд Леффорд, если решит, что знание экономит лес, — ответил Томмен и посмотрел на хозяина, не приказывая за него.

Леффорд потер усы.

— Проведем три обжига за мой счет. Один сосновый, один дубовый, один смешанный. Если писарь докажет пользу, продолжим.

— И платить людям за отдельную работу, — добавил Тайвин. — Не требовать цифры после обычной смены даром.

Углежог поклонился. Сделка не меняла все горные леса одним детским указом. Она давала три сравнимых опыта.

Позднее Томмен показал образцы красной глины из каменоломни. Мастер печей покрутил один кусок.

— На глаз хороша для кирпича. Но может повести в сильном жару.

— Испытаем вместе с местной и обычной речной. Одинаковые бруски, одна печь, разные места внутри. После измерим трещины и потерю веса.

— Весы у нас есть малые, для серебра. Кирпич на них не положишь.

— Сделаем рычажные побольше и проверим известными гирями.

Мастер кивнул не из благоговения, а потому что задача звучала выполнимо.

После ужина Тайвин вывел Томмена на крытую стену. Ночной ветер проходил между зубцами, внизу горели караульные огни. За западным перевалом тучи разошлись, и над темными горами появились звезды.

— Ты исправил тост Леффорда, — сказал Тайвин.

— Он приписал мне чужую работу.

— Лорды любят простую историю. Ребенок-гений, спасший обоз, лучше продается, чем десятник, поставивший дозоры, и лекарь, который вымыл щипцы.

— Но простая история заставит людей ждать от меня невозможного.

— А иногда заставит повиноваться прежде, чем ты докажешь возможное.

— Вы советуете оставить ложь?

— Советую знать её цену. Слава — тоже долг: берёшь сейчас, платишь после. Если откажешься от всякой, другие расскажут твою историю вместо тебя.

Томмен оперся ладонями о холодный камень.

— Тогда пусть говорят, что я предложил ждать на открытом месте и вел учет. Не что один выиграл бой.

— Это менее звонко.

— Зато можно повторить.

Тайвин смотрел на огни внизу.

— Ты назвал по именам павших. Хорошо. Но не позволяй каждому имени остановить решение. Лорд, который не может послать человека на смерть, отдаст землю тому, кто может.

— А лорд, который видит только число, пошлет слишком многих.

— Поэтому у тебя есть книга.

— Книга не чувствует.

— Для чувства есть ты. Пока оно не мешает считать.

Они не пришли к согласию. Тайвин, вероятно, и не ожидал. Он положил на парапет свиток с предварительными сведениями о шахтах Золотого Зуба.

— Возьми. На Утёсе сравнишь с отчетами моих управляющих. Не обещай Леффорду насос до осмотра.

— Не обещал.

— Хорошо. Завтра выступаем после первого колокола. Раненые останутся здесь с Осмундом и двадцатью людьми. Красного Ворона похоронят после казни. Остальных пленных распределят по приговору.

— Я хочу оставить Мерретовой семье письмо.

— Напишет его капитан. Ты добавишь строку о том, где он ранен и кто был рядом. Не делай себя главным человеком в чужой смерти.

Томмен понял, что это тоже мера.

До выступления оставалось несколько часов. Леффорд предложил показать гостям верхнюю рудную выработку, вход в которую находился ниже крепости. Тайвин согласился при условии, что никто не станет задерживать колонну ради церемоний.

К шахте спустились Томмен, Мик, мастер рудников Гелвин, двое стражников и писец. Тайвин остался разбирать дела с вассалами. Его отсутствие понравилось Томмену: люди отвечали свободнее, когда над плечом не стоял Хранитель Запада.

Вход был широким, укрепленным дубовыми рамами. Внутри пахло мокрым камнем, маслом ламп и человеческим потом. По настилу тянулись две колеи от рудных тележек. Томмену выдали кожаный колпак с железной полосой и лампу в закрытом роговом фонаре.

— До нижнего горизонта не пойдете, — предупредил Гелвин. — Лестницы скользкие, крепь там меняют. Посмотрите водный ворот на первом уступе.

— Согласен.

У входа висела доска с зарубками. Мастер объяснил: одна сторона — люди под землей, другая — вышедшие. Каждый начальник десятка переставлял деревянную метку при смене.

— Если обвал? — спросил Томмен.

— По доске знаем, сколько искать. Имена — в книге у писца.

Простой учет существовал задолго до прибытия принца. Он провел пальцем по зарубкам и попросил сделать такую же доску на каждом входе Утёса, если там еще нет.

— Есть, — сказал Гелвин. — На больших шахтах лучше этой.

Первый уступ находился неглубоко. Там четыре человека вращали горизонтальный ворот, поднимая из колодца две бадьи по очереди. Пока одна шла вверх, другая опускалась. Вода выплескивалась в желоб и уходила наружу.

Люди работали сменами по четверть часа. Даже так плечи у них были мокры, дыхание тяжелым.

— Почему не мулы? — спросил Томмен.

— Здесь тесно, — ответил Гелвин. — Животное не развернется. Муловый ворот стоит ниже в старой камере.

— А цепь ведер?

— Во второй выработке. Ее делал мирийский мастер. Хороша, пока звено не лопнет. Тогда вся цепь летит вниз и разбивает половину сосудов.

Томмен осмотрел деревянный барабан. Ось сидела в каменных гнездах, смазанных салом. На одном конце древесина потемнела и начала крошиться. Рукояти были разной длины: одну заменили после поломки тем, что нашлось.

— Из-за короткой двое работают тяжелее, — сказал Мик.

— Верно, — подтвердил мастер. — Новую рукоять заказали три недели назад. Плотник занят крепью.

— Сделаем сегодня из обозного запаса, — предложил Мик. — До отъезда успею подогнать.

Гелвин посмотрел на Томмена.

— Если лорд Леффорд оплатит дерево и работу, — сказал принц. — Наш запас принадлежит обозу, я не могу раздавать.

Послали человека за разрешением. Леффорд согласился, а в счет внесли одну ясеневую заготовку и два часа труда Мика. Исправление было малым, зато настоящим и завершенным.

Чтобы измерить работу ворота, Томмен попросил наполнить одну бадью доверху, перелить в мерные ведра и посчитать объем. Потом песочными часами засекли, сколько подъемов делают за четверть часа. Первый замер сбился: один работник поскользнулся, и ворот остановили. Второй получился точнее. Третий отличался от него почти на шестую часть из-за усталости людей.

— Какое число писать? — спросил писец.

— Все три, с причиной остановки. Среднее без причины соврет.

Затем измерили приток. На пять минут закрыли выходной желоб в малом отстойнике и отметили подъем воды на стене. Гелвин позволил только один опыт: дольше задерживать воду было опасно.

Получившиеся числа показали, что ворот едва опережает приток при полной смене. Если один человек заболеет или порвется канат, вода начнет подниматься.

— Поэтому нижнюю жилу бросили, — сказал мастер. — Там приток вдвое сильнее.

— Для нового насоса нужно хотя бы втрое больше нынешней подачи, с запасом на поломку, — решил Томмен. — И второй независимый способ подъема, иначе одна ось остановит всю шахту.

— Где взять силу?

— Пока не знаю. Ручей выше можно отвести только после промера. Возможно, колесо будет слишком далеко. Можно поставить конный привод наверху и передать движение вниз валом или канатами, но потери и износ будут велики. Нужно сравнить.

Гелвин ожидал приказа строить чудо. Услышал перечень неизвестных и, кажется, впервые поверил, что от мальчика может быть польза.

Один из водочерпальщиков попросил слова.

— Милорд принц, если станете делать машину, не убирайте старый ворот сразу. Мирийская цепь стояла день, потом лопнула. Мы неделю черпали вдвое больше, пока ее чинили.

— Старое оставим, пока новое не пройдет полную луну без остановки, — сказал Томмен. — И даже после сохраним как запас, если место позволит.

— Тогда стройте что хотите, — ответил человек.

Томмен спросил о жалованье, еде и сменах. Гелвин напрягся, но ответил. Водочерпальщики получали меньше рудокопов, хотя работа была постоянной; часть платы выдавали хлебом и элем. При аварии их заставляли трудиться дольше за обычную ставку.

— Почему? — спросил Томмен.

— Потому что вода не ждет, пока счетовод откроет сундук, — сказал мастер.

— За аварийные часы платить отдельно. Иначе люди будут скрывать усталость, пока не упадут на ворот.

— Это решает лорд Леффорд.

— Запишем предложение, не приказ.

Писец внес строку. Позже Леффорд согласился на доплату только после подтверждения начальника шахты. Условие могло породить злоупотребления, но создавало хотя бы основание платить.

На обратном пути Гелвин показал склад крепежного леса. Бревна лежали прямо на земле, нижние венцы отсырели. Томмен предложил поднять штабель на камни и оставлять промежутки для воздуха. Мастер немедленно согласился: это не требовало ни золота, ни редких материалов, только перестановки.

— Вот с этого и начинайте на Утёсе, — сказал он. — Не с великого колеса. С дерева, которое не сгниет до установки.

Мик вернулся к вороту и подогнал новую рукоять. Томмен стоял рядом, но не брал инструмент ради красивого жеста: подмастерье работал быстрее и точнее. После замены четыре человека сделали пробный подъем. Нагрузка распределилась ровнее.

Перед уходом Томмен поставил свое имя не под всей работой, а под строкой: «Присутствовал при трех замерах и предложил сохранить запасной ворот». Мик подписал рукоять, Гелвин — данные, водочерпальщик — число подъемов.

Так выглядел первый настоящий осмотр производства. Он не удвоил добычу и не заставил гору повиноваться. Он дал несколько чисел, одну новую рукоять, предложение о плате и штабель, который предстояло перенести.

Для начала этого было достаточно.

Утром колонна покинула Золотой Зуб меньшей, чем вошла. С ней не было раненых, части охраны и пяти телег, оставленных для местных работ. Зато дорога за перевалом шла вниз, воздух становился мягче, а среди ветра появилась соль.

Сначала Томмен услышал море. Низкий гул поднимался из-за холмов, не похожий ни на реку, ни на грозу. Потом увидел свет над западным краем — серый, широкий, без преграды.

К полудню тракт вышел на гребень.

Внизу лежало Закатное море. Волны били о скалы, над пеной кружили птицы. У побережья раскинулся Ланниспорт: черепичные крыши, стены, причалы, лес мачт и дым мастерских. За городом поднималась гора, настолько огромная, что человеческие башни на ее склонах казались зарубками.

Утёс Кастерли не был обычным замком. Он был каменной громадой, прорезанной воротами, галереями, шахтами и окнами. Часть стен строили люди, остальное дала сама гора. Высота сбивала масштаб: Томмен долго не мог понять, где кончается нижний двор и начинается скала.

Он почувствовал благоговение. Отрицать его было бы той же ложью, против которой он спорил накануне.

В этой горе жили тысячи людей. Внутри проходили старые выработки, водные жилы, склады, конюшни, кузни и палаты. Ее нельзя было перестроить несколькими чертежами. Любая перемена коснется людей, чьи имена Томмен еще не знал, и камня, о котором не знал почти ничего.

— Ну? — спросил Тайвин, подъехав рядом. — Уже видишь, куда поставить свои колеса?

— Нет, милорд.

— Нет?

— Слишком далеко. Сперва нужны карты, высоты, вода и люди, которые обслуживают нынешние механизмы.

Тайвин посмотрел на внука, затем на Утёс.

— Значит, дорога была не напрасной.

Колонна начала спуск к Львиной Пасти. Томмен держал гаррона шагом и смотрел не только на дым кузен. Он видел дороги для руды, водоотводы, очереди телег у ворот, уставших коней, сторожевые посты и людей, подметавших грязь перед прибытием лорда.

Работа ждала повсюду.

Но первым делом предстояло узнать, какая из нее уже делается без него.

Глава 31

Утёс Кастерли сперва показался Томмену не замком, а частью самого берега. Скала поднималась над Закатным морем, и волны били в пещеры у её подножия с таким гулом, что дрожали доски повозок. Чем ближе обоз подходил к Львиной Пасти, тем меньше в горе оставалось природного: среди серого камня проступали бойницы, зубчатые стены, подъёмные ворота и вырубленные в склоне дороги.

У входа их встретили сир Киван Ланнистер, кастелян Утёса сир Харрис Престер, мейстер Крейлен и старшие слуги. Людей было не меньше полусотни, но никто не кричал приветствий. Знамёна с золотыми львами шевелились на морском ветру, копья стояли ровно, а трубы отзвучали прежде, чем лорд Тайвин сошёл с коня.

Томмен спешился с помощью стремянного. Ноги после дороги затекли, и на первых шагах ему пришлось удержаться за луку седла. Он заметил, как один из молодых пажей усмехнулся, но ничего не сказал. Восьмилетнему мальчику незачем было притворяться взрослым воином. Гораздо полезнее было смотреть.

По внутреннему пандусу тянули две нагруженные телеги. Копыта лошадей скользили по отполированному камню, возчики подсовывали под колёса деревянные клинья, а шестеро слуг налегали на верёвки. На повороте одна телега встала поперёк проезда и задержала весь обоз.

— Выше голову, Томмен, — негромко произнёс лорд Тайвин. — Ты прибыл не в гости к купцу. Это дом твоей матери и твой дом по крови.

— Я помню, милорд.

— Тогда смотри, слушай и не спеши приказывать. В Утёсе есть люди, которые служили нашему дому дольше, чем ты живёшь.

Последнее замечание было сказано как будто между прочим, но Томмен понял его смысл. Дед знал, что он уже разглядывает подъём и мысленно переделывает его.

— Камень гладкий, — всё же сказал мальчик. — После дождя телеги здесь, должно быть, срываются.

Кастелян обернулся к нему.

— Бывает, ваше высочество. Потому у нас стоят клинщики и тягловая команда.

— А поперечные насечки не помогут?

— Помогут копытам, но станут разбивать ободья и задерживать воду, — ответил сир Харрис. — На верхнем витке такие делали при моём деде. Через две зимы пришлось стёсывать.

Томмен кивнул. Первая мысль оказалась не решением, а лишь началом вопроса. В прежней жизни он привык к тому, что чертёж спорит с мастером до испытания, а не после него.

— Тогда я попрошу показать мне тот участок, когда вы сочтёте удобным.

Взгляд Тайвина скользнул по нему и ушёл дальше. Одобрения в нём не было, но не было и недовольства.

Внутри Утёс пах солью, мокрым камнем, лошадьми и угольным дымом. Широкие переходы сменялись узкими лестницами; одни залы были вырублены в скале, другие сложены из тесаного камня. Воздух шёл по старым шахтам и вентиляционным колодцам, поэтому где-то гулял холодный сквозняк, а где-то стояла тяжёлая неподвижная сырость.

Томмену отвели комнаты в Золотой башне: спальню, малый солар, помещение для слуги и комнату для двух гвардейцев. Покои оказались богатыми, но не нарядными. На стенах висели шерстяные ковры, у кровати стоял сундук с львиной головой на крышке, а в очаге уже горели дубовые поленья.

Слуги начали распаковывать дорожные сундуки. Мик, вошедший последним, осторожно поставил на стол ящик с линзами и инструментами.

— Целы? — спросил Томмен.

— Две оправы разболтались, ваше высочество. Стекло цело. Я проложил их шерстью, как вы велели.

— Хорошо. Сегодня ничего не открывай. Пусть сначала принесут опись всего, что прибыло с нами, и пусть один экземпляр подпишет управляющий кладовыми.

Мик покосился на чужих слуг и понизил голос:

— Думаете, утащат?

— Думаю, что в большом замке вещи теряются даже без воров. А потом каждый клянётся, будто никогда их не видел.

Он не стал проверять засовы и дымоходы собственными руками. Вместо этого спросил старшего камердинера, когда в последний раз чистили трубу, кто отвечает за ключи и где держат воду на случай пожара. Камердинер ответил без запинки: трубу чистили перед их приездом, ключи были у него и у кастеляна, а за стеной находилась цистерна, откуда воду подавали вёдрами.

— В соларе тянет от окна, — заметил Томмен.

— Морской ветер, ваше высочество. Велеть завесить вторым ковром?

— Сначала пусть плотник посмотрит раму. Если там щель, ковёр её не исправит.

Камердинер поклонился. Просьба была достаточно обычной, чтобы не вызвать ни страха, ни смеха. Это тоже имело значение.

На полуденную трапезу собрался только тесный круг: лорд Тайвин, сир Киван, кастелян, мейстер, несколько родственников и старшие замковые чины. Томмена посадили справа от деда. Ему подали разбавленный сидр, густую похлёбку с кореньями и ломоть копчёной форели.

Лансель, сидевший ниже по столу, успел вернуться с учебного двора. Он был старше Томмена, красив и слишком хорошо знал об этом.

— Дорога не утомила ваше высочество? — спросил он с учтивостью, которой не хватило бы обмануть и конюшего. — Говорят, столичным принцам тяжело без мягких перин.

— Мне было легче, чем нашим лошадям на последнем подъёме, — ответил Томмен. — Я сидел в повозке, а они тянули её.

За столом негромко усмехнулись. Лансель, не получив желанной вспышки, пожал плечами.

— На Западе мальчиков раньше сажают в седло.

— Значит, кузен, вы сможете завтра показать мне дорогу к нижним воротам и не отстанете.

— Если сир Киван отпустит меня от упражнений.

— Не отпущу, — сказал Киван. — И его высочество тоже не отпущу, пока мастер над оружием не увидит, чему его учили в столице.

— Я не против, дядя. Только прошу дать мне клинок по росту.

— Разумная просьба, — заметил Киван. — Редкая за этим столом.

Лансель вспыхнул, но промолчал. Тайвин продолжал есть, будто разговор его не касался.

После второй перемены главный стюард начал докладывать о расходах на приём обоза. Он говорил быстро, перечисляя овёс, сено, масло для ламп, новые тюфяки и плату подёнщикам. Когда прозвучала цена фуража, Томмен поднял взгляд.

— Серебряный олень за мешок?

Стюард запнулся.

— Горные дороги размыты, ваше высочество. Пришлось брать у ланниспортских торговцев без торга.

— В Королевской Гавани за такой мешок давали меньше.

— В Королевской Гавани иные меры, — вмешался седой человек с чернильными пятнами на пальцах. До этого он не произнёс ни слова. — Столичный мешок меньше нашего почти на треть. К тому же здесь в цену входит подъём от порта.

— Это мастер Харвин, хранитель счетов Утёса, — сказал сир Киван. — Он умеет находить медяк, потерянный в год, когда твой отец ещё носил короткие штаны.

Томмен почувствовал, как жар приливает к щекам. Он едва не обвинил стюарда в краже, сравнив две разные меры.

— Тогда я поспешил с подозрением, — признал он. — Прошу простить меня.

Стюард торопливо заверил, что не оскорблён, однако Томмен смотрел на хранителя счетов.

— Мастер Харвин, можно ли после трапезы увидеть обе меры и книги закупок? Я хочу понять разницу.

— Можно, ваше высочество. Если лорд Тайвин дозволит.

— Дозволяю, — сказал Тайвин. — И ты покажешь принцу не только цену мешка. Покажи, сколько из неё приходится на зерно, сколько на провоз, сколько на пошлины и сколько теряется от сырости.

— Будет исполнено, милорд.

Томмен ожидал насмешки, но дед не стал унижать его за ошибку. Оттого она запомнилась сильнее.

После еды Киван увёл его на учебный двор. Там не случилось чуда. Деревянный меч был тяжёл, щит тянул плечо вниз, а мальчик-наставник, младший сын одного из рыцарей, трижды коснулся его нагрудника прежде, чем Томмен успел ответить. На четвёртый раз он слишком широко шагнул, поскользнулся и сел в песок.

Лансель рассмеялся. Киван нет.

— Поднимайся, — велел он. — Голова у тебя быстрая, а ноги медленные. В бою враг не станет ждать, пока ты всё обдумаешь.

Томмен поднялся, стиснув зубы.

— Ещё раз.

К концу занятия у него дрожали руки и горело левое плечо. Он сумел отбить несколько ударов, но ни разу не победил. Киван забрал у него меч прежде, чем усталость испортила движения окончательно.

— Завтра снова. По половине часа утром, пока тело не привыкнет. И верховая езда через день.

— Я рассчитывал осмотреть нижние ярусы.

— Рассчитывай лучше. У суток много часов.

Томмен хотел возразить, но вспомнил слова Тайвина у ворот. В Утёсе жили люди, которые знали здешние порядки дольше, чем он жил на свете. Киван знал ещё и цену слабому телу.

В счётной комнате пахло пылью, воском и сухими травами, которыми перекладывали пергаменты от насекомых. Мастер Харвин показал ему две деревянные мерки: столичную и западную. Потом разложил книги закупок за нынешний год и два предыдущих.

Строки в них вели трое писцов. Рядом с каждой поставкой стояли знак поставщика, вес, плата возчикам, расход на хранение и отметка кладовщика. Никаких удобных итогов не было; числа приходилось складывать на отдельной дощечке.

— Почему цена выросла этой весной? — спросил Томмен, когда разница мер была учтена.

— Два амбара в предместье отсырели после зимнего шторма, — ответил Харвин. — Часть овса пошла плесенью. Ещё три обоза задержали камнепады. Стюард не солгал, но сказал лишь то, что оправдывало его поспешность.

— А торговцы знали, что обоз лорда Тайвина уже в дороге.

— Разумеется. Поэтому и подняли цену.

Томмен провёл пальцем по строкам. Одна и та же купеческая метка повторялась чаще других.

— Дом Брумвелл получил почти половину заказов.

— У них самые большие склады у западных ворот.

— И они родня помощнику стюарда, — добавил Томмен, вспомнив утренние представления.

Харвин впервые посмотрел на него с интересом.

— Двоюродная сестра его жены замужем за младшим Брумвеллом.

— Это не доказывает воровства.

— Нет.

— Но доказывает, что в следующий раз нужно спрашивать цену хотя бы у двух других торговцев.

— Вот это уже можно написать в распоряжении, — сказал Харвин. — Если лорд Тайвин его подпишет.

Они просидели над книгами до вечернего колокола. Томмен обнаружил несколько неверных сумм, но две из них оказались ошибками его собственного счёта. Настоящая недостача нашлась в ведомости лампового масла: кладовая приняла на шесть кувшинов меньше, чем было оплачено. Харвин велел позвать писца и кладовщика, однако не позволил принцу сразу решить, кто виновен.

— Сперва сверим печати на расписках, — сказал он. — Может статься, кувшины разбились в дороге и возчик возместил серебром. Если так, деньги должны лежать в другой книге.

— А если не лежат?

— Тогда будем задавать вопросы по одному. Виновный любит прятаться в общем крике.

Эта фраза Томмену понравилась больше любой придворной мудрости.

Перед ужином он попросил разрешения осмотреть старые помещения у подземного потока. Тайвин отправил с ним сира Харриса, мейстера, мастера горных работ по имени Бенедикт и четверых стражников. Один из людей нёс связку ключей; другой — две закрытые масляные лампы.

— Смоляные факелы в старых выработках запрещены, — объяснил Бенедикт. Это был коренастый мужчина лет пятидесяти с обломанным мизинцем. — Где угольная пыль, там открытый огонь дурнее пьяного шахтёра.

Томмен мысленно вычеркнул собственную мысль о факелах, хотя вслух её не высказывал.

Они спускались долго. Парадный камень уступил место грубо вытесанным ступеням. С потолка капала вода, в боковых ходах слышались удары молотов и скрип воротов. Несколько раз им приходилось прижиматься к стене, пропуская носильщиков с корзинами руды.

— Сколько людей работает внизу? — спросил Томмен.

— В Утёсе и ближних копях — около двух тысяч, если считать промывальщиков, плотников, канатчиков и тех, кто возит уголь, — ответил Бенедикт. — Под землёй одновременно не больше шестой части. Иначе задохнёмся.

— А нижние золотые забои действительно стоят из-за воды?

— Некоторые. Другие иссякли, третьи держим в запасе. В книгах всё это часто зовут одним словом: «затоплено». Так короче для писцов.

— Значит, по отчётам нельзя понять, где ещё есть руда.

— По отчётам — нет. По пробам и старым зарубкам — можно.

Бенедикт не льстил и не упрощал ответы. Томмен решил, что такого человека лучше слушать, чем поражать замыслами.

У решётки, за которой шумел подземный поток, стражник нашёл нужный ключ лишь с третьей попытки. Замок заржавел, но его не стали ломать: залили маслом, простучали и терпеливо разработали.

За решёткой открылся просторный грот. В каменном желобе шла вода, а высоко под сводом темнела естественная трещина. Пламя лампы заметно наклонилось к ней.

Томмен оглядел мокрый пол, осыпавшиеся края желоба и старые деревянные опоры.

— Здесь можно поставить колесо.

— Можно, — согласился Бенедикт. — Стояло прежде. Видите гнёзда под ось?

В стенах действительно темнели два квадратных углубления.

— Куда оно подавало силу?

— К мехам старой кузни. Потом поток сменил русло, весной вода поднялась и сорвала колесо. Троих унесло. Кузню перенесли выше.

Томмен приблизился к краю, но кастелян удержал его за плечо.

— Дальше не подходите, ваше высочество. Камень под мхом скользкий.

Мальчик отступил. Гул воды, прежде казавшийся обещанием силы, теперь звучал предупреждением.

— Русло можно укрепить?

— Можно почти всё, если заплатить достаточно людей и серебра, — сказал Бенедикт. — Вопрос в том, окупится ли работа.

— Если колесо вращало мехи, оно сможет двигать и насос.

— Смотря какой насос и на какую высоту поднимать воду. Кожаные клапаны текут, железные ржавеют, деревянные трубы коробятся. Чем глубже забой, тем больше потери.

Томмен опустился на корточки у безопасного края и попросил лампу. На сырой каменной пыли он набросал цепь ковшей, перекинутую через два колеса.

— Не труба. Черпаки на бесконечной цепи. Нижнее колесо идёт в воду, верхнее опрокидывает её в желоб.

Бенедикт присел рядом.

— Для неглубокой шахты сгодится. На большой глубине цепь станет весить больше воды. И как её чинить, если порвётся внизу?

— Разделить подъём на несколько ступеней.

— Тогда на каждой понадобится человек или передача от общего вала.

— Передача сложнее, но людей можно оставить только для надзора.

— А если поток летом мелеет?

Вопросы сыпались один за другим, и на каждый готового ответа не находилось. Томмен не сердился. Именно для этого и нужен был мастер.

— Какая из затопленных выработок ближе всего и не слишком глубока?

— Старая Серебряная жила. Там теперь почти нет серебра, но остался свинец. Вода стоит на шесть саженей ниже штольни. Если сделать малый образец, потеряем немного.

— И узнаем, что ломается первым.

Бенедикт усмехнулся.

— Обычно первым ломается то, чему мастер доверял больше всего.

На обратном пути Томмен осмотрел пустую кузню рядом с гротом. Она была меньше, чем представлялось ему издалека, а свод покрывала старая копоть. Здесь можно было поставить верстак, токарный ворот с ножным приводом и небольшую плавильную печь, но для большого производства не хватало ни сухого склада, ни удобного подъезда.

— Мне нужна мастерская для опытов, — сказал он кастеляну. — Не тайная. С замком, описью и человеком, который отвечает за огонь.

— В старой кузне можно работать после ремонта, — ответил сир Харрис. — Но ни один мастер не войдёт сюда без приказа лорда Тайвина. И ни один ребёнок, пусть даже королевский сын, не останется здесь без стражи.

— Я и не прошу оставлять меня одного.

Он попросил составить перечень необходимых работ: проверить свод, расчистить сток, заменить сгнившие балки, устроить вытяжку и поставить песчаный ящик рядом с печью. Бенедикт добавил водоотводный порог и второй выход. Мейстер потребовал хранить кислоты, масла и порошки отдельно. Кастелян велел оценить стоимость прежде, чем кто-либо возьмётся за молот.

Получился не приказ, а список вопросов. Томмену это нравилось меньше, зато такой список имел шанс пережить первую неделю.

Вечерний пир был многолюднее полуденной трапезы. Лорды-знаменосцы, рыцари и ланниспортская родня желали увидеть королевского внука Хранителя Запада. На серебряных блюдах подали кабаньи рёбра, форель, мясные пироги и фазанов с травами. Музыканты играли негромко: в присутствии Тайвина даже веселье знало меру.

Томмен отвечал на приветствия, запоминал имена и ел осторожно. После истории с Джоном Арреном он видел угрозу в каждом кубке, но здесь за его столом блюда пробовал назначенный слуга, а кувшины стояли на виду у гвардейца. Полной безопасности не существовало; существовали только привычки, уменьшающие риск.

Лансель, выпивший больше, чем следовало, снова попытался задеть его.

— Говорят, ваше высочество уже спустились в шахты. Не нашли там дракона или клад Ланна Умного?

— Нашёл старое водяное колесо, которого там больше нет.

— Великая находка.

— Для начала достаточно. Пустое место иногда рассказывает, какую ошибку уже совершили до тебя.

Сир Киван хмыкнул в кубок.

— А ещё оно учит не лезть вперёд, не спросив, почему прежняя работа остановилась.

— Этому я сегодня тоже научился, — сказал Томмен.

Лансель ждал колкости и не нашёл, к чему прицепиться. Разговор ушёл к морским пошлинам и разбойникам на дороге. Томмен слушал. На Западе почти каждый спор возвращался к трём вещам: дороге, руде и цене охраны. Богатство Утёса не лежало бесконечными грудами золота. Его ежедневно вырубали из камня, везли по опасным тропам, взвешивали, теряли, крали и защищали.

После пира слуга проводил его в солар лорда Тайвина. За окнами ревело море. На столе лежали три предмета: книга расходов, свёрнутый пергамент и бронзовый ключ.

— Садись, — велел Тайвин.

Томмен сел. Усталость от дороги, учебного двора и лестниц тянула веки, но он держал спину прямо.

— Что ты увидел сегодня?

— Я увидел, что столичная и западная меры различаются, — начал Томмен. — И едва не назвал вором человека, не проверив этого. Ещё увидел пропажу шести кувшинов масла, но мастер Харвин пока не знает, пропали они или были оплачены в другой книге. Подземный поток уже вращал колесо, однако паводок его уничтожил и убил трёх людей. Старая кузня годится для малых опытов, если укрепить свод, осушить пол и устроить второй выход.

— А чего ты не увидел?

Томмен задумался.

— Не увидел саму Серебряную жилу. Не знаю, сколько воды туда прибывает за день, как меняется поток летом и сколько будет стоить дерево, железо и работа. Не знаю, выдержит ли цепь вес черпаков. И не знаю, есть ли смысл откачивать воду ради свинца.

Тайвин постучал пальцем по книге.

— Утром ты вошёл в мой дом с готовыми ответами. К вечеру у тебя появились вопросы. Это полезнее.

Он развернул пергамент. На нём стояла печать Хранителя Запада.

— Ты хотел власть над нижними ярусами. Ты её не получишь.

Томмен промолчал.

— Не потому, что ты ребёнок, хотя и этого довольно. Нижние копи кормят тысячи людей и платят за треть моих мечей. Я не отдам их тому, кто провёл под землёй один час. Даже если он мой внук и королевский сын.

— Что тогда означает этот пергамент?

— Право провести один опыт на Старой Серебряной жиле. Под надзором Бенедикта, сира Харриса и мастера Харвина. Сначала вы измерите приток воды и составите смету. Потом изготовите малую цепь и испытаете её наверху. Лишь если она выдержит, вам позволят спустить механизм в шахту.

— Кто будет выбирать мастеров?

— Бенедикт назовёт троих. Ты выслушаешь каждого. Харвин запишет цену. Сир Харрис решит, кому можно доверить ключи. Расходы выше ста серебряных оленей утверждаю я или Киван.

Томмен посмотрел на бронзовый ключ.

— А это?

— Ключ от старой кузни. Второй останется у кастеляна. Ты можешь устроить там мастерскую, когда помещение признают безопасным. Всё, что войдёт и выйдет, будет внесено в опись. Порохов, ядов и иных смертоносных игрушек там не будет.

Последние слова прозвучали без нажима, но Томмен понял: дед помнил, отчего он покинул столицу.

— Я согласен.

— Не спеши. Если опыт не удастся, ты напишешь, почему. Если мастер предупредит тебя об опасности, а ты заставишь его продолжить ради собственной гордости, право будет отнято. Если кто-то погибнет из-за твоего пренебрежения, одной неудачной машиной дело не кончится.

— Я понял, милорд.

— И ещё. Ты продолжишь занятия с сиром Киваном, будешь присутствовать на утренней службе и дважды в неделю заниматься с мейстером. Умение считать не освобождает принца от иных обязанностей.

Томмен взял пергамент и прочёл его от начала до конца. В нём не было ни слова о власти над рудниками. Ему дозволялось запрашивать записи, присутствовать при замерах и предлагать устройство опытного водоподъёмника. Любое распоряжение шло через назначенных взрослых.

В прежней жизни такое назвали бы ничтожным пилотным проектом. Здесь же за ним стояли настоящая шахта, настоящие деньги и люди, которые могли погибнуть от неверной линии на бумаге.

— Завтра на рассвете я начну с книг и замеров, — сказал он.

— Завтра на рассвете ты будешь на учебном дворе, — поправил Тайвин. — В шахту пойдёшь после завтрака.

Томмен невольно улыбнулся.

— После завтрака, милорд.

Он протянул руку к ключу, но Тайвин накрыл его ладонью.

— Скажи мне прежде, для чего он тебе.

Томмен посмотрел на потемневшую бронзу, на выбитого льва и следы старого масла в бороздках.

— Не для того, чтобы запереть тайну. Чтобы было с кого спросить, если дверь останется открытой.

Тайвин убрал руку.

— Теперь бери.

Ключ оказался тяжёлым и холодным. Томмен спрятал его за пояс рядом с печатью на пергаменте. Это не была власть над Утёсом, о которой он успел помечтать утром. Это было гораздо меньше — и потому гораздо правдивее.

Когда он вышел из солара, у двери ждал Мик.

— Ну что, ваше высочество? — шёпотом спросил оружейничий ученик. — Нам дали кузню?

— Дадут, если свод не рухнет нам на головы и смета не разорит деда.

— Значит, почти дали.

— Нет, — ответил Томмен, направляясь к лестнице. — Значит, завтра мы начнём доказывать, что она нам нужна.

Глава 32

На рассвете Томмен стоял на учебном дворе с деревянным мечом в руке и сожалел о каждом шаге, сделанном накануне. Болели плечи, ныли бёдра, ладони саднило под перчатками. Мальчик напротив него был всего на два года старше, но успевал ударить прежде, чем Томмен решал, куда поставить ногу.

— Не гляди на его клинок, — сказал сир Киван. — Гляди на грудь. Рука может солгать, плечи — реже.

Томмен попробовал. Первый удар он всё равно пропустил, второй отвёл краем щита, а от третьего едва успел отступить.

— Уже лучше, — признал Киван. — На сегодня довольно.

— Половина часа ещё не прошла.

— Я сказал: довольно. Усталый ученик учится ошибаться. Ступай завтракать, пока твой рудник не уплыл в море.

После вчерашнего разговора с Тайвином Томмен не стал отвечать колкостью. Он поклонился наставнику, отдал меч оруженосцу и пошёл переодеваться.

К нижней подъёмной клети его сопровождали сир Харрис, мастер Бенедикт, мейстер Крейлен, двое опытных рудокопов и четверо стражников. Мик остался наверху. Он просился с ними, но кастелян запретил: пока путь не осмотрен, внизу незачем собирать лишних детей.

Томмен облачился в плотную шерстяную куртку под кожаным колетом, старые сапоги и железный шлем без украшений. Шлем был ему велик, поэтому под него подложили свёрнутый льняной платок. Выглядело нелепо, зато край не съезжал на глаза.

Перед спуском Бенедикт проверил каждого. Никаких развевающихся плащей, длинных ремней и открытых факелов. Лампы были закрыты тонкими роговыми пластинами. Один шахтёр нёс клетку с двумя зябликами.

— Птицы зачем? — спросил Томмен, хотя догадывался.

— Когда воздух дурной, они слабеют прежде человека, — ответил Бенедикт. — Лампа тоже скажет, но иной дух гасит её слишком поздно.

— А если птица притихнет?

— Поворачиваем назад. Не спорим с ней, не молимся над ней и не делаем ещё десять шагов из любопытства.

Клеть опускалась медленно. Цепь скрежетала по барабану, сверху доносились мерные команды воротчиков. Стены шахты то приближались, то отступали; в боковых галереях мелькали огни.

— Здесь добывают золото? — спросил Томмен.

— Выше, — сказал Бенедикт. — Старая Серебряная жила лежит в западной части скалы. Золота там почти не находили. Серебро ушло лет сорок назад, но свинцовой руды осталось достаточно для кровель, труб и грузов.

— Почему её затопило?

— Пробили водяную трещину. Поначалу ручей был с палец, через две луны стал с руку. Ставили людей с вёдрами, потом конный ворот. Выработка давала меньше, чем съедали кони и работники, — её закрыли.

— Значит, цепь ведёр уже пробовали.

— Пробовали цепь кожаных мешков. Она вытягивалась, швы расходились, а ворот ломал спины лошадям. Ваша мысль не новая, ваше высочество. Новым должно быть то, как вы заставите её работать лучше.

Это было сказано без злобы. Томмен принял замечание. В прежнем мире нория была древнее многих королевств; глупо было ждать, что жители Вестероса никогда не додумались привязать ведро к верёвке.

Клеть остановилась у сухой площадки. Дальше шли пешком. У развилки Бенедикт поднял ладонь, и все замерли. Один из рудокопов осмотрел свод, простучал крепи коротким молотком и провёл пальцами по трещине в боковой стойке.

— Вчера её не было, — сказал он.

— Была, только уже, — возразил второй.

Они отметили трещину мелом и поставили рядом короткую дощечку с зарубкой.

— Не замените стойку? — спросил Томмен.

— Если вытащить её без подпорки, можно обрушить свод, — ответил Бенедикт. — Сперва поставим две рядом. Сегодня сюда никто с грузом не пойдёт.

Старая жила начиналась за двумя запертыми дверями. В первом помещении ещё хранились ржавые цепи, обломки ворота и сгнившие желоба. За вторым ход постепенно уходил вниз и исчезал под тёмной водой. Поверхность казалась неподвижной, но у стены плавали щепки и медленно кружились в едва заметном течении.

Томмен не подошёл к самому краю. Сир Харрис натянул поперёк прохода верёвку и велел всем, кто не занят замерами, оставаться за ней.

— Вода поднялась выше, чем в прошлом месяце, — сказал старший рудокоп. — На две ладони, не меньше.

— Откуда знаете? — спросил Томмен.

Тот указал на бурый след на стене.

— По камню.

— След мог остаться после зимы.

— Мог, ваше высочество. Потому и пришли мерить, а не гадать.

Бенедикт велел закрепить в стене размеченную рейку. Один человек зачерпнул воду медной кружкой, чтобы мейстер осмотрел осадок. Другой опустил лот и промерил глубину у входа. Записи делал писец, прибывший с Харвином; сам хранитель счетов под землю не спускался из-за больного колена.

— Нам надо знать, сколько прибывает за час, — сказал Томмен. — И сколько можно вынести обычными вёдрами за то же время.

— Сегодня узнаем лишь первое, — ответил Бенедикт. — Я не пошлю людей в воду, пока не проверены стены под ней.

— Можно черпать с площадки.

— Можно, но тогда мы измерим только силу рук у входа. Это и без опыта известно.

Томмен раздражённо поджал губы. Он хотел числа, а каждый шаг к ним упирался в предосторожность. Но смерть трёх работников под прежним колесом была доводом крепче его нетерпения.

Они пробыли у воды два оборота песочных часов. Уровень поднялся меньше чем на толщину ногтя. Этого было недостаточно для надёжного вывода.

— Оставим двух наблюдателей до вечера, — предложил Томмен.

— Одного у первой двери, второго у подъёмника, — решил Бенедикт. — В самой выработке никто сидеть не станет. Рейка никуда не убежит.

На обратном пути зяблики вдруг заметались в клетке. Почти одновременно пламя одной лампы вытянулось и стало слабее.

— Назад, — коротко сказал Бенедикт.

Они отступили к развилке. Томмен хотел спросить, откуда идёт дурной воздух, но мастер приложил палец к губам. Только когда птицы успокоились, он велел одному человеку пройти к ближайшему сигнальному колоколу и вызвать вентиляционную команду.

— Там сквозной колодец, — объяснил он позже. — Видимо, упала заслонка или птица свила гнездо в выходе. Пока не проверим, западный ход закроют.

— Значит, до Серебряной жилы сегодня больше не пройти.

— Значит.

Томмен взглянул на него снизу вверх.

— Если бы я приказал идти дальше?

— Сир Харрис увёл бы вас силой, а я написал бы лорду Тайвину, что опыт окончен.

Кастелян подтвердил это кивком.

Томмен промолчал. Бронзовый ключ от кузни за поясом вдруг показался не знаком власти, а испытанием на способность терпеть чужое «нет».

Они почти дошли до клети, когда впереди раздался глухой удар. Потом ещё один — громче. Из бокового штрека выбежал мальчишка с пустой корзиной, белый от пыли.

— Крепь пошла! — крикнул он. — У старого поворота! Двое под камнем!

Бенедикт сорвался с места первым. Стражники сомкнулись вокруг Томмена, не давая ему последовать.

— Ваше высочество, к клети, — приказал сир Харрис.

— Там люди.

— Именно потому мастер идёт туда, а вы — наверх.

— Я могу помочь.

— Вы можете погибнуть и превратить несчастье в измену Утёсу. Идём.

Тон кастеляна не оставлял места для спора. Томмен позволил увести себя, но у подъёмника остановился. Оттуда был виден вход в боковой ход. Работники уже тащили подпорные брёвна, верёвки, лопаты и носилки. Никто не метался и не кричал. Начальник смены называл имена, распределяя людей по двое.

Через несколько минут вынесли первого пострадавшего. Он был в сознании и держался обеими руками за окровавленное бедро. Следом пронесли второго, неподвижного, с серым лицом. Мейстер Крейлен опустился рядом с ними прямо на камень.

Томмен шагнул ближе.

— Что с ними?

— У этого сломана нога, возможно в двух местах. Второй не дышит, — ответил мейстер, не поднимая головы. — Не мешайте мне, принц.

Один из стражников уже собирался возмутиться, но сир Харрис остановил его взглядом.

Томмен стоял в стороне, пока Крейлен разрезал штанину, наложил лубки и дал раненому маковое молоко. Второго спасти не удалось. Его накрыли плащом.

Бенедикт вернулся весь в пыли, с рассечённой бровью.

— Остальных вывели. Штрек закрыт.

— Почему упало? — спросил Томмен.

— Пока знаю только, что сломалась верхняя перекладина. Причину посмотрим, когда свод закрепят. Не сегодня.

— Это тот ход, где вы отметили трещину?

— Нет. Соседний, который считался крепким.

Вот это напугало сильнее. Опасность пришла не там, где её ждали.

Наверх Томмена подняли вместе с раненым. Всю дорогу мужчина стонал сквозь стиснутые зубы. Его звали Освелл; у него были жена и две дочери в посёлке у подножия Утёса. Погибшего звали Гарет, и он был младшим братом Освелла.

В лазарете мейстер осмотрел ногу при хорошем свете. Кость раздробило ниже колена, ступня уже холодела. Крейлен сказал, что придётся отнять ногу, иначе гниль убьёт человека через несколько дней.

— Он выживет? — спросил Томмен.

— Может выжить. Может умереть от крови, жара или испуга. Я не стану обещать того, чего не знаю.

Томмен приказал было выплатить семье золотой дракон, но мастер Харвин, прибывший с книгами, тихо поправил:

— За гибель в шахте положены восемь серебряных оленей вдове и хлеб на год. За увечье — шесть оленей самому работнику и место при наземных складах, если сможет служить.

— Этого мало.

— Возможно. Но если вы измените плату одному, нужно будет решить, меняете ли её всем. За прошлый год в копях погибло двадцать семь человек, ещё сорок один остался калекой.

Число ударило Томмена сильнее вида крови. Двадцать семь семей, о которых он не знал. Сорок один человек, чьи имена спрятались в строке расходов.

— Сколько будет стоить удвоить выплату всем впредь?

— Посчитаю по пяти годам. Но большее возмещение не удержит свод. Оно лишь сделает смерть дороже.

— Тогда считайте и выплаты, и цену проверок крепи.

Харвин поклонился.

Томмен остался у дверей лазарета до конца операции. Внутрь его не пустили. Он слышал приглушённый крик, потом тишину, потом голос мейстера, требующий ещё горячей воды. Когда Крейлен вышел, рукава его были тёмными от крови.

— Жив, — сказал он. — На эту ночь большего не скажу.

Тайвин вызвал внука сразу после вечерней трапезы. В соларе уже находились Киван, кастелян, Бенедикт и мастер Харвин. На столе лежал кусок сломанной балки.

— Рассказывай, — приказал лорд Утёса.

Томмен изложил события без украшений: замеры, дурной воздух, прекращённый осмотр, обвал, один погибший и один раненый. Он не приписал себе ни спасения людей, ни обнаружения опасности.

— Что ты приказал? — спросил Тайвин.

— Ничего внизу. Сир Харрис вывел меня, мастер Бенедикт руководил спасением. Наверху я попросил мастера Харвина посчитать удвоенные выплаты и цену осмотров.

— Попросил или приказал?

— Попросил. Моё разрешение касается только Серебряной жилы.

Тайвин обратился к Бенедикту:

— Причина?

— Верхняя перекладина сгнила изнутри. Снаружи дерево было крепким. Её поставили три года назад вместо старого дуба. Это ель, да ещё невыдержанная.

— Кто принял?

— На зарубке знак помощника Ренника. Сам Ренник говорит, что лес пришёл уже с печатью склада.

Харвин открыл книгу.

— По счёту оплачен дуб. Поставщик — братья Брумвеллы. Те же, у кого брали овёс к приезду обоза.

В комнате стало тихо.

— Теперь у нас есть доказательство воровства? — спросил Томмен.

— У нас есть доказательство, что в шахте стоит ель, а Утёс заплатил за дуб, — ответил Тайвин. — Ещё нужно узнать, кто подменил лес: купец, кладовщик, возчик или надсмотрщик. Сир Харрис, закрыть склады Брумвеллов в пределах замка. Книги и печати изъять при двух свидетелях. Людей не бить и не пугать признанием.

— Будет исполнено.

— Бенедикт, сколько выработок крепили из той поставки?

— По зарубкам может быть семь. Завтра проверим все. До проверки работу там остановлю.

— Остановишь нынче ночью.

— Да, милорд.

Тайвин посмотрел на внука.

— Вот цена дешёвого решения, Томмен. Ты вчера хотел заменить сосну дубом во всех копях. Сегодня видишь: на пергаменте и так был дуб.

— Значит, одна новая строка ничего не исправит.

— Исправит, если за строкой стоят проверка и наказание. Но даже тогда найдётся тот, кто попробует украсть.

Киван перевернул обломок балки.

— И не всякая сосна плоха, — заметил он. — На сухом верхнем ярусе она служит долго и стоит втрое дешевле. Если велеть ставить дуб повсюду, мы разорим леса и всё равно не избавимся от гнили.

— Нужно выбирать дерево по месту и отмечать год установки, — сказал Томмен. — И оставлять образец каждой партии наверху, чтобы потом можно было сравнить.

Бенедикт кивнул.

— Ещё нужен человек, который не принимал лес и не ставил крепь. Пусть проверяет отдельно.

— Составьте порядок вместе, — решил Тайвин. — Завтра принесёте мне. Смерть Гарета не должна стать поводом для красивых речей и забыться через луну.

На следующий день Освелл пришёл в сознание. Томмен навестил его вместе с мейстером. Палата была маленькой, белёные стены пахли уксусом и травами. Раненый лежал бледный, мокрый от пота. Под одеялом одна нога заканчивалась ниже колена.

— Вашему брату отнесут погребальное серебро, — сказал Томмен. — Его вдова получит хлеб. Ваше место в шахте останется за вами, но работа будет наверху.

Освелл долго смотрел на него.

— Милорд принц, — выговорил он наконец, — Гарету серебро уже не нужно.

Томмен не нашёл ответа.

— Нужно его детям, — сказал мейстер Крейлен.

— У него не было детей. Только старая мать.

— Тогда получит мать, — пообещал Томмен.

— А балка? — спросил Освелл. — Её тоже похоронят и поставят новую, пока следующий не ляжет?

В его голосе не было дерзости, лишь усталость человека, который слишком часто видел один и тот же исход.

— Семь ходов закрыты, — ответил Томмен. — Все крепи из той партии проверят. Поставщика и надсмотрщиков допрашивают. На каждой новой балке будут знаки лесного двора, кладовой и мастера, который её принял.

— Знаки не держат камень.

— Нет. Но помогут найти того, кто подсунул гнилое дерево.

Освелл отвернулся к стене.

— Если найдёте, скажите его имя.

— Скажу.

Следующие четыре дня Томмен не спускался под землю. Этого не позволял ни Тайвин, ни здравый смысл. Утром он занимался мечом и верховой ездой, потом сидел в счётной комнате, а после полудня работал с мастерами в дворе старой кузни.

Замеры у Серебряной жилы делали взрослые рудокопы. Отметки снимали утром, в полдень и вечером. Дождь наверху почти не влиял на приток; вода прибывала равномерно, примерно по двадцать две большие бадьи за час. Чтобы опустить уровень хотя бы на ладонь, требовалось поднимать больше тридцати.

Первый малый образец собрали из двух деревянных колёс, пеньковой верёвки и двенадцати кожаных черпаков. Его поставили над старой цистерной во дворе. Мик крутил рукоять, Томмен считал обороты, Бенедикт отмечал количество воды.

На третьем обороте два черпака перевернулись. На пятом верёвка сошла с обода и шлёпнула Мика мокрой петлёй по лицу.

Ученик выругался так, что даже старый плотник рассмеялся.

— Ваше мейстерское колесо умывает лучше служанки, — сказал Мик, вытираясь рукавом.

— Зато служанка не потребовала двух дней работы и восьми оленей, — проворчал Харвин.

Томмен осмотрел канавку на ободе. Она была слишком мелкой, а кожаные сосуды подвешены в одной точке, поэтому качались и цеплялись друг за друга.

— Нужны две верёвки, — сказал он. — Черпаки между ними, как ступени лестницы.

— Две верёвки растянутся по-разному, — возразил канатчик.

— Тогда не верёвки. Деревянные звенья на железных пальцах.

— В воде дерево разбухнет.

— Сделаем одно звено и вымочим.

Так и поступили. Дубовое звено продержали в цистерне ночь; утром железный палец заело. Ослабили посадку — звено стало болтаться. Мастер предложил втулку из промасленной кожи. Она служила лучше, но быстро истиралась.

— Для образца хватит, — сказал Томмен.

— Для шахты нет, — напомнил Бенедикт. — А мы строим не игрушку.

Второй образец получил две параллельные цепи из коротких деревянных планок. Черпаки заменили небольшими клёпаными ковшами из тонкого железа. Механизм стал тяжелее, зато вода больше не выплёскивалась на подъёме.

Тогда сломалась рукоять.

На третий день передаточное колесо вырвало два зуба. На четвёртый кожаный ремень намок и начал проскальзывать. Каждый отказ заносили в книгу рядом с потраченным временем и материалом. Харвин особенно тщательно считал испорченные гвозди, будто они стоили золота.

— Ваш дед велел мне следить за сотней оленей, — объяснил он. — Иногда состояние утекает не через сундук, а по одному гвоздю в день.

К концу недели устройство подняло из цистерны сорок бадей за час, если рукоять крутили двое взрослых мужчин. Этого хватало для притока Серебряной жилы, но не оставляло запаса. При износе или замедлении вода снова стала бы побеждать.

— Подземный поток даст больше силы, чем двое людей, — сказал Томмен.

— Даст, — согласился Бенедикт. — А при паводке даст столько, что разнесёт цепь и убьёт стоящего рядом. Нужен затвор, чтобы отвести лишнюю воду, и слабое звено, которое сломается прежде основного вала.

Томмен поднял голову.

— Предохранительный штифт.

— Зови как хочешь. Главное, чтобы его можно было быстро заменить.

Они выбрали мягкий железный палец на соединении малого колеса. В испытании Бенедикт намеренно заклинил цепь деревянным бруском. Штифт срезало; рукоять дёрнулась, но вал и зубья уцелели.

— Вот теперь механизм сломался как следует, — сказал мастер.

Томмен засмеялся. Впервые за несколько дней — искренне, по-детски. Мик поднял сломанный палец, словно турнирный трофей.

Расследование о гнилых крепях шло тем временем своим чередом. Поставщики Брумвеллы показали расписки: на замковый склад они действительно привезли дуб. На складе сохранилось несколько брёвен с их клеймом, и дерево было добрым. Подмена случилась позже.

Помощник Ренника признался, что продавал дубовые стволы корабельщикам Ланниспорта, а в шахты отправлял дешёвую ель. Кладовщик ставил печать за долю прибыли. Сам Ренник, вероятно, не участвовал, но годами не задавал вопросов, пока отчёты сходились.

Тайвин судил их в малом зале. Томмен присутствовал, но не сидел рядом с дедом и не задавал обвиняемым вопросов. Кладовщик и помощник надсмотрщика лишились имущества и были приговорены к годам принудительной работы на каменоломне наверху, под стражей. Ренника сняли с должности и взыскали с него часть жалованья в пользу семей погибших. Его не казнили: доказать участие в краже не удалось.

— Вы обещали назвать имя, — напомнил Томмен после суда.

Тайвин позволил ему самому передать решение Освеллу.

Раненый выслушал молча. Потом спросил:

— Их повесят?

— Нет. Будут работать в каменоломне и возмещать украденное.

— Гарет от этого не встанет.

— Нет.

— Но хоть внизу их не будет.

Это оказалось единственным одобрением, которое Томмен от него получил.

Через десять дней Бенедикт принёс в солар Тайвина окончательную смету. Малое водяное колесо, цепной подъёмник, два отводных желоба, запасные звенья, укрепление площадки и жалованье мастерам обходились в девяносто четыре серебряных оленя. Ещё двенадцать требовались на непредвиденные работы.

— Больше дозволенного, — сказал Тайвин, глядя на итог.

— Если убрать запас, уложимся, — предложил Харвин.

— Тогда первая поломка остановит всё, — возразил Томмен. — Лучше сократить длину первого подъёма и поставить устройство на верхней ступени. Мы осушим лишь часть жилы, но проверим его в настоящей воде.

Бенедикт одобрил это. Новая смета составила восемьдесят семь оленей вместе с запасом.

— Какую прибыль принесёт свинец? — спросил Тайвин.

Харвин назвал сумму за год, если проба руды подтвердится. Она была скромнее, чем мечталось Томмену, но в несколько раз превышала цену механизма.

— А если проба окажется бедной?

— Тогда мы потеряем часть расходов, — ответил Томмен. — Но получим рабочий образец и записи об износе. Его можно будет переделать для другой шахты.

— Можно будет попытаться, — поправил Бенедикт.

— Да, милорд. Попытаться.

Тайвин поставил печать на смете.

— Стройте. Но Серебряная жила остаётся закрытой для добычи, пока Бенедикт не примет каждую крепь. И ни один человек не войдёт под воду ради твоих измерений.

— Я понял.

— Через две недели мне понадобится отчёт, а не хвалебная песнь. Напишешь, что получилось, что сломалось и сколько это стоило.

— Да, милорд.

У двери Тайвин остановил его.

— Завтра ты едешь в Ланниспорт с Киваном. Если хочешь строить машины, тебе понадобятся железо, уголь и мастера. Тамошние гильдии ревнивы к своим правам. Не вздумай обращаться с городом как с ещё одной мастерской.

— А если они откажутся делать детали по нашим меркам?

— Тогда сперва узнай, почему. У человека, который говорит «нет», иногда есть причина. А иногда — цена. Твоя задача состоит в том, чтобы различить одно и другое.

Ночью Томмен долго не мог уснуть. В ушах стоял треск балки, хотя при самом обвале он находился далеко. Он думал о Гарете, которого утром не знал и к вечеру уже не мог спасти; об Освелле, проснувшемся без ноги; о гнилой ели, оплаченной как дуб.

В прежней жизни каждая строка в правилах безопасности тоже была написана чьей-то кровью. Здесь кровь высыхала быстрее чернил, а память о погибших редко переживала следующий расчёт жалованья.

Томмен достал из-под подушки бронзовый ключ. Днём он открывал им кузню. Ночью металл был холоден, как камень в шахте.

Наутро ему предстояло говорить с людьми, которые продавали Утёсу железо. Теперь он знал: добрый металл начинался не с высокой печи и не с хитрого чертежа. Он начинался с того, что кто-то проверял балку, считал цену и не позволял чужой жадности спрятаться за печатью.

Глава 33

Ланниспорт объявлял о себе прежде, чем показывались его стены. Сначала с тракта стало видно дым — не единое чёрное облако, а десятки сизых столбов, которые морской ветер пригибал к крышам. Потом донёсся звон молотов. Ещё ниже дорога наполнилась запахами дубильных ям, рыбного рынка, горячего железа и древесного угля.

Томмен ехал на смирном гнедом мерине рядом с сиром Киваном. За ними следовали восемь гвардейцев, мастер Бенедикт, хранитель счетов Харвин, Мик и двое слуг с ящиками образцов. Никаких двух десятков арбалетчиков и парадного строя Киван брать не позволил.

— Мы едем торговаться, а не брать город приступом, — сказал он утром. — Если введёшь в ратушу маленькое войско, люди услышат угрозу прежде твоих слов.

У южных ворот их встретили городские стражники и представитель магистрата. Сир Киван предъявил письмо Тайвина, после чего отряд пропустили без задержки. На рыночной площади горожане узнавали золотые волосы и коронованного оленя на плаще Томмена, кланялись, но не падали на колени. Здесь королевский сын был важным гостем, а не хозяином каждой двери.

Первой остановкой стала кузня мастера Ормона. Её выбрали по совету Бенедикта: Ормон поставлял в Утёс цепи и железные скобы, не состоял в родстве с хранителями замковых складов и славился скверным нравом.

Мастер оказался широкоплечим мужчиной с обожжённой щекой. Он поклонился Кивану, затем Томмену, но горн не погасил и работу не остановил.

— Крица остынет — потеряю половину дня, милорды, — объяснил он. — Можете смотреть, только за красную черту не ступайте.

Черта была проведена кирпичной пылью вокруг горна и наковальни. Томмен спешился, передал повод слуге и подошёл настолько близко, насколько разрешалось.

Два подмастерья поочерёдно нажимали на мехи. Третий подсыпал в невысокую шахту горна толчёную руду и уголь. Огонь вырывался из верхнего отверстия, но большая часть дыма уходила под широкий вытяжной колпак. Воздух всё равно был тяжёлым; по стенам лежала сажа.

— Вы берёте руду из Утёса? — спросил Томмен.

— Часть. Для цепей беру ещё болотную, она дешевле и мягче. Добрую руду незачем переводить там, где железо должно гнуться прежде, чем лопнет.

Это противоречило уверенности Томмена, будто «кровавый камень» лучше для всего. Он промолчал и смотрел, как мастер длинными клещами вытаскивает губчатую раскалённую крицу.

Ормон и двое молотобойцев принялись выгонять из неё шлак. Чёрная окалина летела на пол, однако не половина металла, как представлялось Томмену по книгам. Отходов было много, но движения мастеров отличались точностью. Они знали, когда повернуть заготовку, где ударить и сколько раз вернуть её в огонь.

— Сколько руды уходит на один такой брус? — спросил Харвин.

Ормон назвал вес. Бенедикт переспросил о сорте камня и влажности угля. Писец занёс ответ в дощечку.

— Почему жжёте сосну? — спросил Томмен, указав на мешки в углу.

— Это ольха, ваше высочество.

Томмен присмотрелся. По чёрным кускам было трудно узнать дерево.

— Я думал, для сильного жара нужен дуб.

— Для долгого — дуб хорош, — ответил Ормон. — Но он дорог, тяжёл и не всякому горну полезен. Ольховый уголь даёт ровный огонь и меньше серы. Сосновый берём редко, для быстрого нагрева. Елового не беру вовсе: искрит и крошится.

— Значит, общий запрет на мягкое дерево был бы ошибкой.

Мастер впервые улыбнулся.

— Общие запреты любят те, кто не платит за уголь.

Киван бросил на Томмена быстрый взгляд, проверяя, не заденет ли его насмешка. Мальчик лишь спросил:

— Можно испытать три сорта на одной руде и одинаковых мехах?

— Можно. Только одинакового огня не бывает. Ветер переменится, руда попадётся сырее, подмастерье качнёт слабее.

— Тогда повторить несколько раз и взвешивать результат.

— Если оплатите уголь, руду и дни работы.

Харвин сразу попросил назвать цену. Ормон назвал. Они поторговались, и хранитель счетов сбил её почти на четверть, пообещав оставить мастеру всё годное железо после испытаний.

— Вот так начинают новый горн, — сказал Киван, когда они вышли. — Не с оскорбления человека, который умеет держать клещи.

— Я понял, дядя.

— Посмотрим, помнишь ли ты это к полудню.

Дорога к ратуше шла через ремесленные улицы. На одной ковали подковы, на другой отливали бронзовые котлы, дальше работали оружейники. Мик вертел головой так быстро, что едва не столкнулся с тележкой красильщика.

— Здесь мастеров больше, чем у нас в столичном квартале, — сказал он.

— И каждый связан клятвами цеху, — напомнил Харвин. — Нельзя просто выбрать сорок лучших и увести их на стройку. Магистры назначают сроки ученичества, цену работы и то, кому дозволено держать собственную печь.

— Тайвин может отменить их хартии, — сказал Томмен.

— Может попытаться, — ответил Киван. — А потом получить город, где никто не знает, кто отвечает за плохой клинок, где десятки самозваных мастеров продают железную дрянь и где каждая обиженная семья шлёт жалобу в Королевскую Гавань. Старые права бывают помехой. Бывают и стеной, которая держит дом.

Ратуша стояла на возвышении над гаванью. В зале гильдий уже ждали пятеро магистров, городской казначей, септон и двое писцов. Глава кузнецов Морек был грузен, краснолиц и носил на шее тяжёлую золотую цепь. Старшина углежогов Вайман оказался сухим лысеющим человеком с пальцами, навеки почерневшими от сажи.

Они приветствовали сира Кивана как представителя Хранителя Запада, а Томмена — как королевского принца. Разница была едва заметна, но важна. Письмо о переговорах поручало руководство именно Кивану.

Перед гостями поставили вино, сидр, хлеб, сыр и сладкие сливы. Томмен взял кусок хлеба. Отказываться от угощения ради показной суровости значило начать встречу с мелкого оскорбления.

— Лорд Тайвин желает расширить поставки железных частей для работ в Утёсе, — начал Киван. — Речь идёт о водоподъёмном устройстве и опытной плавильной печи. Мой племянник представит замысел. Мастер Бенедикт скажет, чего требуют копи. Мастер Харвин — сколько мы готовы заплатить.

Морек приподнял бровь.

— Разумно. Мы слышали немало рассказов о юном принце, но предпочитаем договоры рассказам.

Томмен развернул первый чертёж. Он не показывал огромную башню в три человеческих роста. После разговоров с Бенедиктом и Ормоном проект уменьшили до опытной печи высотой в две сажени, с утолщённым основанием и сменной внутренней футеровкой.

— Мы хотим проверить, можно ли при непрерывном дутье получить из руды жидкий металл, — сказал Томмен. — Если можно, из него будут отливать грузы, ядра для метательных машин, печные плиты и простые детали, которые не требуют клинковой стали.

Морек провёл пальцем по рисунку.

— Железо не льётся как бронза.

— При обычном жаре — нет.

— А при таком, какой вы нарисовали, может расплавиться и сама стенка.

— Поэтому мы испытаем несколько смесей для внутреннего кирпича.

— Из чего?

— Огневая глина, толчёный старый кирпич, чистый песок. Пропорции выберем после обжига образцов.

Томмен не упомянул костную муку. Чем больше он обдумывал исходный рецепт из памяти, тем меньше был уверен, что здесь она вообще поможет. В прежнем мире огнеупорность зависела от состава глины и примесей, а не от красивой уверенности человека, помнившего лишь общие принципы.

Вайман взял второй лист — схему водяного колеса и мехов.

— Вы хотите поставить это у южного рукава? Там земля принадлежит городу.

— Полоса у старой мельницы принадлежит Утёсу, — возразил Харвин.

— Мельница — Утёсу. Подъездная дорога и берег ниже большой ивы — городу. Если загородите путь телегами, рыбаки не пройдут к пристани.

Сир Киван подозвал писца и велел принести план земель. Спор не решился угрозой; пришлось сверять старые межевые описания. Выяснилось, что участок действительно разделён нелепой границей: вода и мельница принадлежали Ланнистерам, а узкая дорога между ними — городу.

— Можно провести новую дорогу выше, — предложил Томмен.

— Через огороды двадцати семей, — сказал городской казначей.

— Тогда временно пропускать телеги через стройку по часам.

— Рыба не ждёт часов, ваше высочество, — заметил септон. — Улов должен попасть на рынок до жары.

После долгого обсуждения выбрали другой участок, в полумиле выше по течению. Колесо там получалось слабее, зато земля целиком принадлежала Утёсу, а рядом проходила дорога. Бенедикт потребовал сначала промерить течение весной и летом.

Затем дошли до мастеров. Томмену требовались каменщики, плотники, кузнецы, канатчики, шорники и печники. Он назвал сорок человек на первое время.

— Сорок лучших? — переспросил Морек. — Лучшие уже связаны заказами до конца лета. Если сорвать их, кто возместит купцам неустойку?

— Утёс оплатит время, — сказал Харвин. — По обычной цеховой ставке.

— Обычная ставка для обычной работы. Вы предлагаете строить печь, какой никто не видел. Если она рухнет, погибнут наши люди, а виновной объявят гильдию.

— За устройство отвечает заказчик, — сказал Томмен. — За качество кладки — мастер, который её принял.

— В красивых словах вина делится легко, — ответил Морек. — На похоронах всё иначе.

После гибели Гарета Томмен не мог назвать это трусостью.

— Что вы предлагаете?

— Двадцать четыре человека, не сорок. Каждый вправе отказаться после осмотра чертежей. Утёс платит им полуторное жалованье, лечит за свой счёт и выплачивает семье годовой заработок, если человек погибнет на стройке. Наши мастера ведут собственную книгу замечаний. Если вы отвергнете предупреждение, они ставят знак, и ответственность ваша.

Харвин тихо присвистнул. Сумма была немалой.

— А если ваш мастер ошибётся и прикроется знаком? — спросил он.

— Разбирает совет из трёх: один от Утёса, один от гильдии, один городской каменщик, не занятый в работе.

Киван откинулся на спинку кресла.

— Уже похоже на договор. Продолжайте.

Они спорили до тех пор, пока свечи не пришлось заменить. Вайман не соглашался поставлять один только дубовый уголь и оказался прав: подходящий дуб рос не в таком изобилии, а его бесконтрольная вырубка ударила бы по корабельным верфям и зимним запасам. Решили купить небольшие партии дубового, ольхового и букового угля и сравнить их на одинаковой руде. Сосновый тоже включили — не как предпочтительный, а как образец для честного испытания.

Томмен вынул деревянные калибры для пальцев цепи и отверстий в звеньях.

— По этим меркам нам нужно двести одинаковых деталей.

Морек примерил один калибр к другому.

— Дерево разбухнет, и мера уйдёт.

— Хранить в сухом ящике.

— А кузнец нагреет железо, даст ему остыть, и оно сядет. Вы допускаете отклонение?

Томмен показал второй паз, чуть шире первого.

— Между ними. Уже малого — переделать. Шире большого — тоже.

— Для пальцев годится, — признал Морек. — Но не вздумайте мерить так всякий гвоздь в городе. Кровельный и подковный служат разному делу.

— Я требую единый размер только для деталей нашего устройства. Если опыт удастся, можно будет заключить новые договоры.

Это условие сняло часть напряжения. Гильдии боялись не одного заказа, а того, что королевский ребёнок одним росчерком объявит их прежнюю работу негодной и лишит заработка тысячи семей.

К концу встречи на столе лежал черновик соглашения. Утёс предоставлял землю, руду, дерево и охрану. Гильдии направляли мастеров и получали плату. Все открытия, сделанные на стройке, могли использовать обе стороны, но никто не имел права строить вторую такую печь до окончания испытаний. Работу начинали с кирпичей и малого колеса; к самой печи переходили только после утверждения сметы.

— Подписывать будет лорд Тайвин, — сказал Киван. — Вы получите чистовой список условий завтра.

— А пока? — спросил Вайман.

— Пока покажите нам угольные дворы и кирпичные мастерские. Мы не станем покупать кота в мешке.

Вайман скривился, но повёл гостей сам.

За городскими стенами уголь жгли в земляных кучах, укрытых дёрном. Томмен ожидал увидеть беспорядок, однако углежоги следили за дымом по цвету и запаху, закрывали одни отверстия и открывали другие. Один неверный порыв ветра мог обратить недельный труд в золу.

— Сколько дерева теряется? — спросил он.

— Смотря кто жжёт и какая древесина, — ответил Вайман. — Из десяти возов получим два-три воза угля. Если пойдёт дождь или куча треснет — меньше.

— Можно построить закрытые печи и собирать дымные масла.

— Можно, — неожиданно согласился старшина. — В Мире такие есть. Стоят дорого, кирпич лопается, а масло смердит так, что ни один сосед не терпит. Покажете, кому его продать, — поговорим.

Даже здесь идея уже существовала, просто не была выгодна при местных ценах и дорогах. Томмен всё чаще ловил себя на том, что память давала ему направление, но не готовый путь.

У кирпичников они выбрали шесть сортов глины. Из каждой велели сделать по десять плиток с разными примесями: толчёным старым горшком, песком, золой и мелким кварцем. Плитки пометили знаками, чтобы никто не подменил результат красивой историей.

— Их надо сушить не меньше двух недель, — сказал печник.

— Мы можем ускорить возле огня.

— Тогда снаружи высохнут, внутри останутся сырыми и лопнут в обжиге.

— Значит, две недели, — согласился Томмен.

Он сказал это спокойно, хотя внутри всё сопротивлялось. Две недели на плитку, месяцы на печь, годы на мастерство. В его голове уже стояли механизмы куда сложнее, но реальность требовала ждать, пока сохнет грязь.

Строительный двор разбили на выбранном участке через три дня, когда Тайвин утвердил соглашение. Никакой башни пока не было. Появились ограда, два навеса, запираемый склад, сторожка, яма для извести и длинные полки с сохнущими образцами кирпича. На берегу плотники размечали детали малого водяного колеса.

Охрану выставил сир Киван: двенадцать солдат днём, шестнадцать ночью. Он не ждал нападения армии, но стройка хранила дорогие инструменты и материалы, которые легко было украсть.

— И никакого железного чеснока в траве, — предупредил он капитана. — Утром по ней пройдут наши же рабочие. Два дозора, собаки и фонари дадут больше пользы.

Томмен проводил на дворе послеобеденные часы. Утром его удерживали занятия и книги. Он проверял метки на плитках, сравнивал мерки и слушал споры мастеров. Некоторые шли охотно; другие ждали, когда затея провалится.

Морек прислал своего племянника Доннела — молчаливого кузнеца с обожжёнными руками. Вайман назначил старого углежога Пейта. Оба записывали каждую трату и каждую перемену в чертеже, словно готовились однажды доказать, что предупреждали обо всём.

На шестую ночь после начала работ Томмена разбудил колокол. За окном было темно. В коридоре уже слышались шаги гвардейцев.

Он вскочил, но камердинер не позволил ему выйти из комнаты.

— Сир Киван велел держать вас здесь, пока не придёт весть.

— Что случилось?

— Не знаю, ваше высочество.

Мик спал в соседней комнате. Его тоже привели в солар, растрёпанного и босого. Они ждали почти час. Томмен мерил шагами ковёр, представляя пожар, обвал колеса, бегство рабочих. Наконец вошёл Киван. На его плаще блестели капли дождя.

— Стройку пытались поджечь, — сказал он. — Ничего не сгорело, кроме одного навеса и связки камыша.

— Кто?

— Дюжина людей с факелами. Дозорные заметили их у склада. Двое убежали, троих убили в драке, семерых взяли. Один наш солдат ранен ножом, ещё одному разбили голову.

— Рабочие?

— В ночных бараках были четверо сторожей. Все живы.

Томмен выдохнул.

— Они сказали, кто заплатил?

— Один называет хозяина таверны у медных ворот. Другой клянётся, что их нанял безымянный человек в сером плаще. Они пьяны, напуганы и готовы назвать самого Неведомого, если пообещать им жизнь.

— Нужно допросить порознь и проверить серебро.

— Уже делают.

— Морек и Вайман могут быть причастны.

— Могут. А может, кто-то хочет, чтобы мы так подумали. Пока они остаются свободны и не знают, что говорят пленные.

— Почему троих убили?

— Потому что они пришли с топорами, ранили стражника и не пожелали бросить оружие. Это была короткая, грязная драка, не сражение из песни.

Киван налил себе воды. Томмен заметил кровь на его манжете.

— Вы были там?

— Прибыл, когда всё кончилось. Кровь не моя.

— Я хочу увидеть пленных.

— Утром. В присутствии судейского писца. Ты не будешь пытать их и не станешь обещать помилование от имени деда.

— Я не собирался.

Киван посмотрел на него так долго, что Томмен вспомнил Джона Аррена и замолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Утром, при писце.

На строительный двор они прибыли после рассвета. Дождь прибил дым к земле. Обгоревший навес ещё шипел, но главный склад уцелел. У входа лежали две разбитые масляные бутыли, принесённые налётчиками. Если бы огонь дошёл до смолы и сухого леса, потери были бы серьёзными.

Раненого стражника уже увёз мейстер. Второй сидел под навесом с перевязанной головой и ругал собак: одна вцепилась ему в плащ во время суматохи.

Пленных держали в пустом сарае, связав руки. Киван не позволил Томмену говорить с ними первым. Городской судья задал каждому одинаковые вопросы: имя, занятие, место ночлега, кто позвал, где получили деньги, что им велели сделать.

Ответы не совпадали в мелочах, но сходились в главном. Их собрал портовый вышибала по имени Рыжий Ломм. Он выдал по три серебряных оленя вперёд и обещал ещё семь после пожара. Ломм сказал, что заказ пришёл от «тех, кому мальчишка хочет отнять горны». Имен он не называл.

У двоих нашли новые серебряные монеты одинаковой чеканки. Харвин записал год и клеймо менялы.

— Этого мало, чтобы обвинить магистров, — сказал Томмен, когда допрос закончился.

— Да, — ответил Киван. — Но достаточно, чтобы искать Рыжего Ломма и спросить менялу, кто взял такую сумму.

У края обгоревшего навеса Томмен поднял одну из испытательных плиток. Жар повёл её, по поверхности прошла трещина. Эта плитка погибла не в печи, а в чужом огне, прежде чем успела что-либо доказать.

— Они придут снова?

— Если заказчик достаточно богат или достаточно глуп.

— Что делать со стройкой?

— Работать. Усилить дозоры. Унести масло в каменный склад. Не бросать дело и не карать весь город за вину дюжины людей.

Томмен положил треснувшую плитку на стол образцов, отдельно от целых. На её обороте писец сделал помету: «Повреждена при поджоге; в испытание не считать».

Даже неудаче требовалось точное имя. Иначе она становилась удобной ложью.

У ворот появился всадник с золотым львом на плаще. Он привёз приказ Тайвина: задержать Рыжего Ломма, опечатать книги менялы и созвать на следующий день совместное заседание городского суда и представителей Утёса. Ни одной гильдейской хартии не отменяли. Ни одного магистра не объявляли изменником без свидетельств.

Томмен перечитал приказ дважды.

— Дед думает, что я захотел бы поступить иначе?

— Твой дед думает, что власть любит торопливых, — сказал Киван. — Они дают ей повод делать то, чего она давно желала.

— А чего желает власть?

— Чтобы никто не мог сказать ей «нет».

На другом конце двора снова застучали плотницкие молотки. Рабочие поднимали новый навес на месте сгоревшего. За оградой собирались любопытные горожане, обсуждая ночное нападение. Одни обвиняли гильдии, другие — портовых разбойников, третьи шептали, будто пожар устроил сам Утёс, чтобы получить повод отнять старые права.

Томмен услышал этот слух и понял: даже правда, подкреплённая семью пленными, не уничтожала подозрений. Если завтра он повесит Морека и Ваймана без суда, половина города испугается, а другая половина решит, что поджог был подстроен.

— Пусть писцы снимут копии показаний, — сказал он. — Одну для Тайвина, одну городскому судье, одну гильдиям после заседания. И запишите, какие вещи нашли у каждого пленного.

Киван кивнул.

— Это приказ в пределах твоей власти. Исполнят.

— Раненым стражникам заплатят из казны Утёса?

— Лечение — да. Возмещение потребуем с виновных, когда суд назовёт их.

Томмен посмотрел на обгоревшие стойки навеса.

— А подёнщики? Сегодня они потеряли день не по своей вине.

Харвин недовольно поджал губы: в его книгах уже теснились лишние расходы.

— Если платить всякий раз, когда дождь, пожар или драка останавливают работу, казна быстро опустеет.

— За дождь не платим. Но сюда люди пришли под охрану Утёса, и охрана не уберегла двор от нападения. Половину дневной платы тем, кто явился и помог разобрать пожарище.

Киван подумал и согласился.

— Половину. И только по вчерашним жетонам, иначе к вечеру весь Ланниспорт объявит себя погорельцем.

Решение записали рядом с перечнем испорченного имущества. Оно стоило меньше нового навеса, зато утром на двор вернулись все двадцать четыре мастера и почти каждый подёнщик. Ни один договор не держался одной только печатью; иногда его скрепляла уверенность, что за чужую ошибку человеку не придётся голодать.

Томмен посмотрел на уцелевшие ящики, мокрый лес, плитки с метками и медленно вращающееся на пробе малое колесо. Высокого Горна пока не существовало. Были только договор, двадцать четыре мастера, несколько десятков образцов и люди, которые уже попытались сжечь всё это за ночь.

Значит, строить предстояло не одну печь. Нужно было выстроить доверие между Утёсом и городом — материал куда более хрупкий, чем непросушенный кирпич.

Глава 34

Рыжего Ломма нашли до полудня. Он прятался не в порту и не за городскими стенами, а в винном погребе таверны, где нанимал людей. Хозяин заведения сам послал за стражей, когда понял, что укрывает человека, разыскиваемого Утёсом.

Ломма доставили в городскую тюрьму живым. На допросе присутствовали судья, сир Киван, представитель гильдий и два писца. Томмен сидел у стены и не задавал вопросов. Киван заранее предупредил: королевский принц может слушать, но не будет превращать суд в личную месть.

Портовый вышибала сперва отрицал всё. Потом ему показали семь одинаковых показаний, найденное серебро и расписку менялы. После этого он признал, что собрал людей и велел сжечь строительный двор. Деньги, по его словам, передал приказчик угольной гильдии по имени Косс. Косс уверял, будто действует с ведома старшины Ваймана.

— Вы видели самого Ваймана? — спросил судья.

— Нет.

— Слышали его приказ?

— Нет.

— Значит, вы знаете лишь то, что сказал Косс.

— Он носит гильдейскую цепь и печать. Чьё ещё это могло быть дело?

— В городе много людей носят чужие цвета, когда хотят спрятать свои, — заметил Киван.

Ломм потребовал помилования за признание. Судья отказал: он мог учесть помощь при вынесении приговора, но не имел права заранее простить нападение, в котором погибли трое и были ранены двое стражников.

Томмен слушал и вспоминал собственное преступление в Королевской Гавани. Тогда он тоже решил, что цель оправдывает тайный яд, а чужая жизнь — лишь мешающий расчёту остаток. Разница была в том, что Джон Аррен действительно угрожал его семье, а строители у реки не угрожали никому. Но для мёртвого эта разница уже ничего не значила.

Косса задержали в тот же день. В его доме нашли долговые расписки, два пустых мешочка из-под монет и письмо без подписи: «Когда башня сгорит, старые условия сохранятся. Плати людям через Ломма». Почерк принадлежал одному из писцов угольной гильдии. Сам писец исчез.

Вайман явился в суд добровольно, сопровождаемый двумя мастерами и септоном. Свою печать он принёс на шее. Киван велел сравнить её с оттиском на письме: знаки различались. Косс пользовался малой печатью приказчика, которой дозволялось подтверждать поставки, но не распоряжаться серебром гильдии.

— Он не мог взять такую сумму без вашей книги, — сказал Харвин.

Вайман побледнел.

— Мог, если записал её как покупку леса.

Книги принесли. На нужной странице значились двадцать возов бука из северных рощ. Возы не прибыли, но рядом стояли подпись Косса и знак пропавшего писца. Вайман утверждал, что проверку должен был провести через неделю, когда закроют месячный счёт.

— Удобная беспечность, — сказал Киван. — Ваш приказчик крадёт у вас под носом и нанимает убийц, а вы замечаете лишь к концу луны.

— Я отвечу серебром за недосмотр, — процедил Вайман. — Но не приму петлю за чужую измену.

— Никто не предлагает вам петлю без доказательств.

Суд тянулся три дня. Пропавшего писца поймали у брода на дороге в Простор. Он признался, что Косс боялся нового горна. Если Утёс научится плавить железо сам и потребует уголь по новым меркам, приказчик лишится выгодных поставок низкого сорта, которые годами выдавал за лучшие. Вайман знал, что в книгах бывают недостачи, но не знал о поджоге. Морек к заговору не имел отношения вовсе.

Приговор вынес не Томмен. Ломма и двух зачинщиков нападения признали виновными в убийстве и поджоге; их ждала казнь по городскому праву после подтверждения лордом Тайвином. Тем, кто бросил оружие и дал показания, назначили годы работ на укреплении гавани. Косс лишился имущества и должен был предстать перед судом Утёса за хищение и нападение на людей Хранителя Запада. Пропавшему писцу сохранили жизнь за полное признание, но навсегда запретили служить в гильдии и приговорили к семи годам принудительных работ.

Вайман сохранил свободу, однако совет углежогов снял его с должности за неспособность уследить за книгами. Гильдия выплачивала семьям погибших стражников и раненым возмещение, а также возвращала украденное серебро. Её хартия оставалась в силе.

— После всего они сохраняют права? — спросил Томмен у Кивана, когда зал опустел.

— Права принадлежат не одному Вайману и не одному Коссу. В гильдии сотни семей.

— Но их печатью оплатили нападение.

— А королевской печатью порой подписывали неправедные приговоры. Разве из-за этого следует сжечь все законы короны?

Томмен не ответил.

— Хартия дозволяет им выбирать старшину и устанавливать правила ремесла, — продолжил Киван. — Она не дозволяет убивать. За убийство мы судим виновных, не само ремесло.

— Вайман всё равно годами позволял продавать плохой уголь как хороший.

— Это предстоит доказать отдельной проверкой. Харвин уже запросил книги. Если найдёт обман, будет штраф. Власть, которая смешивает все обвинения в одно, легко получает любой желаемый приговор.

На следующий день новым старшиной углежогов избрали Пейта — того самого старика, которого Вайман отправил на строительный двор. Он пришёл к Кивану в простой шерстяной одежде, без золотой цепи, и первым делом попросил двух дополнительных стражников для складов.

— Косс работал не один, — сказал он. — После ареста на меня глядят так, будто я украл у них хлеб. Лучше перестраховаться.

— Получите людей на две недели, — решил Киван. — Потом городская стража возьмёт охрану на себя.

Пейт повернулся к Томмену.

— И ещё, ваше высочество. Не зовите наш уголь дрянью, пока не сожгли его в своей печи. Люди слышат такие слова и думают, что вы хотите лишить их чести прежде заработка.

— Я сказал это в первой кузне?

— Город разносит слова быстрее огня. Особенно дурные.

— Тогда я был неправ. Мы испытаем всё, что вы поставите, и запишем результат.

Старик поклонился. Прощения он не просил и благодарности не высказал, но после этого углежоги стали привозить образцы без задержек.

Строительство Высокого Горна началось не с пяти сотен согнанных работников, а с двадцати четырёх мастеров, тридцати подёнщиков и шести десятников. Каждое утро им выдавали жетоны; вечером жетоны обменивали на плату. Если человек заболевал или уходил, его имя оставалось в книге. Это не мешало воровству полностью, но не позволяло надсмотрщику получать жалованье за десяток несуществующих рук.

Первую неделю заняли испытания кирпича. Высушенные плитки обжигали в обычном горне, затем клали в более жаркую часть и держали до следующего утра. Два состава растрескались. Один оплавился по краям. Плитки с избытком кварцевого песка выдержали жар, но стали ломкими при ударе.

Лучше всего показала себя местная огневая глина с толчёным старым кирпичом и небольшой долей чистого песка. Даже она меняла размер после обжига, поэтому деревянные формы пришлось увеличить.

— Если сложить стену из сырых кирпичей по вашей первой мерке, после обжига между ними появятся щели, — сказал главный печник Льюис.

— Значит, сначала обжигать каждый кирпич отдельно.

— Дорого. И раствор между ними всё равно поведёт.

— Что предлагаете?

— Наружную стену из обычного камня. Внутри — сменная огневая рубашка. Между ними набить сухой толчёный кирпич. Если внутренний слой треснет, разберём его, не руша всю башню.

Томмен посмотрел на чертёж. Такая конструкция уменьшала полезный объём, зато позволяла ремонт. Он согласился.

— И никакой костяной муки? — поддразнил Мик. Томмен рассказывал ему о первой мысли.

— Если хочешь неделю дышать жжёными костями, сделаем отдельную плитку.

— Я передумал.

Фундамент оказался следующей трудностью. Участок лежал у реки, грунт под верхним слоем был мягким. Томмен предложил забить дубовые сваи, но каменщики потребовали выкопать пробные ямы. В одной под илом нашли плотный песок, в другой — старое русло, полное чёрной жижи.

Пришлось сдвинуть печь на тридцать шагов и заново размечать водовод. Пять дней работы над первой площадкой пропали. Харвин записал стоимость потерянного труда отдельной строкой.

— Можно было сразу забить длинные сваи и не копать, — сказал Томмен.

— Можно, — ответил каменщик. — А потом узнать, что половина вошла в песок на две сажени, а половина провалилась на шесть. Башня села бы набок.

На новом месте сваи всё же понадобились. Их забивали тяжёлой деревянной бабой, которую поднимали воротом. Томмен предложил систему из нескольких блоков, но грузчики быстро указали на цену: тянуть стало легче, зато каната требовалось выбирать втрое больше. Для быстрых ударов простой ворот оказался удобнее. Блоки оставили для подъёма тяжёлых камней, где скорость не имела значения.

— Механизм не делает труд исчезнувшим, — объяснил Мик, старательно повторяя слова мастера. — Он меняет силу на путь.

— Я знаю.

— А вчера вы велели поставить ещё два колеса.

— Я хотел проверить.

— Проверили. Теперь у меня плечи отваливаются от беготни с канатом.

Томмен рассмеялся и велел выдать команде лишний кувшин эля к ужину. Харвин записал и это.

Пока каменщики закладывали основание, плотники строили малое водяное колесо. Течение на новом месте было слабее, чем у старой мельницы. Первый пробный вал едва вращал нагруженную рукоять.

— Лопасти слишком мелко сидят, — сказал Томмен.

— Если опустить ниже, весенний поток их сломает, — возразил плотник.

Бенедикт предложил отвести узкий рукав и подать воду сверху на колесо. Для этого требовалась плотина с затвором и сливной канал. Работа подорожала почти на треть, зато становилось возможно управлять напором.

Киван отказался утверждать новый расход без осмотра. Он приехал на следующий день вместе с двумя мельниками, не связанными с проектом. Те промерили перепад, проверили берег и подтвердили, что верхнебойное колесо даст нужную силу, если не экономить на водоотводе.

— А если река разольётся? — спросил Киван.

— Откроем боковой затвор, — ответил старший мельник. — Вода уйдёт мимо колеса.

— А если затвор заклинит?

— Тогда срежет деревянный палец на главной заслонке и поток сбросит её. Потеряем доски, не всю плотину.

Томмен узнал в этом ту же мысль, что спасала цепь водоподъёмника: лучше заранее выбрать дешёвую часть, которая сломается первой.

Новая смета получила печать. Рукав копали две недели. В жаркие дни подёнщики работали на рассвете и после полудня, отдыхая в самый зной. Томмен поначалу счёл это леностью, пока сам не провёл час на открытом берегу и не вернулся под навес с головной болью.

Мейстер Крейлен заставил его пить воду с щепотью соли и запретил выходить до вечера.

— Я не могу руководить из постели.

— Вы не руководите, вы мешаете, когда падаете в обморок, — ответил мейстер. — Работой заведуют мастера. Ваше дело — задавать вопросы и не умирать от солнца.

После этого на дворе появились бочки с питьевой водой под навесами. Пейт заметил, что раньше люди ходили к реке и часто заболевали животом. Воду стали брать выше стройки, кипятить в больших котлах и остужать. Болезней стало меньше, хотя Харвин ворчал на расход топлива.

Два огромных меха из первоначального чертежа также пришлось изменить. Кожа на первом образце пропускала воздух по швам, а тяжёлая верхняя створка падала слишком резко и рвала крепления. Шорник предложил сделать четыре меньших меха и соединить их попарно. Пока одна пара сжималась, другая наполнялась, и поток воздуха становился ровнее.

— Четыре меха стоят дороже двух, — сказал Харвин.

— Но один человек сможет остановить любую пару на ремонт, не гася печь сразу, — ответил шорник.

— Если остальные дадут достаточно ветра, — добавил Томмен.

Они испытали устройство на холодном горне. Кулачковый вал сперва бил по рычагам так сильно, что дуб трещал. Пришлось уменьшить высоту выступов и обить места удара сыромятной кожей. Потом ремень соскочил со шкива. Затем один мех втянулся неровно и зажал складку кожи.

Каждый раз колесо останавливали, воду отводили и мастера спорили. К концу третьего дня механизм отработал четыре часа без поломки. Это ещё не означало, что он выдержит трое суток у раскалённой печи.

— Дайте ему имя, — предложил Мик. — Тогда ломаться будет совестнее.

— Назовём его Ланселем, — сказал молодой плотник. — Красив снаружи и всё время сбивается с шага.

Рабочие засмеялись. Томмен тоже улыбнулся, но велел не повторять шутку при кузене.

Лансель приехал через несколько дней вместе с отцом. Он был в зелёном охотничьем колете, с мечом у седла и двумя оруженосцами. Томмен ожидал насмешек, однако Киван заставил сына сперва обойти стройку с главным каменщиком.

— Дядя велел мне посмотреть, куда уходят деньги Утёса, — сказал Лансель. — Пока вижу яму, грязь и мальчишек, которым платят за вращение колеса.

— Ты видишь фундамент, канал и испытательный привод, — ответил Томмен. — Но можешь называть их как хочешь, если запишешь расходы верно.

Лансель поднялся на леса. Там он действительно оказался полезен: рост позволял ему видеть верх внутренней кладки без подставки, а обучение оруженосца приучило считать запасы и людей. Он заметил, что один воз обожжённого кирпича стоит под дождём без покрытия.

— Если это доброе огневое каменье, почему с ним обращаются хуже, чем с навозом? — спросил он десятника.

Кирпичи перенесли под навес. Томмен поблагодарил кузена.

— Не думал, что сумеешь, — признался Лансель.

— Что именно?

— Признать, что другой увидел раньше тебя.

— Я уже дорого заплатил за обратное.

Лансель не знал, о чём речь, и Томмен не объяснил.

У водяного колеса серый жеребец Ланселя испугался внезапного удара заслонки и рванулся в сторону. Юноша удержался в седле, но конь чуть не сбил Мика. Лансель спрыгнул, поймал повод у самой ограды и первым спросил, не задело ли ученика.

— Не задело, — сказал Мик, отползая из грязи. — Но следующий раз привязывайте свою благородную скотину подальше от шестерён.

Оруженосцы побледнели от такой дерзости. Лансель посмотрел на чумазого мальчишку и неожиданно рассмеялся.

— Справедливо. Отведи его, Гарил, — приказал он слуге. — И дай этому механику серебряный грош за испорченные штаны.

Мик принял монету без поклона, за что потом получил от Томмена выговор.

Высокий Горн рос медленно. Наружная оболочка из камня поднялась выше человеческого роста, затем выше двух. Внутри печники выкладывали огневой кирпич, оставляя узкие швы. Между слоями засыпали толчёный обожжённый камень. Снаружи установили железные обручи, которые должны были удержать кладку при нагреве.

Название «Высокий» сперва было шуткой: печь превосходила обычные городские горны, но не выглядела исполинской башней. Потом имя закрепилось в книгах, и даже Харвин стал писать его с большой буквы.

К верхней площадке вёл наклонный деревянный помост. По нему поднимали корзины руды, угля и известняка. Томмен хотел устроить ворот с противовесом, однако расчёт показал, что для одной опытной печи проще нанять четырёх грузчиков. Механизм отложили до тех пор, когда станет ясно, понадобится ли второй горн.

Известняк вызвал новый спор. Печники добавляли его в некоторые плавки цветных металлов, но не верили, что он поможет железу. Томмен объяснял, что расплавленный камень должен связать часть примесей и образовать шлак. Бенедикт потребовал проверить состав руды: слишком много извести тоже могло испортить результат.

Мейстер Крейлен провёл простые пробы с уксусом и огнём, кузнецы сравнили несколько смесей в малых тиглях. Итоговые доли записали не как вечную истину, а как первую попытку.

— Если металл не потечёт, — спросил Лансель, — что вы получите?

— Спёкшийся ком руды, шлак и дорогой урок, — ответил Томмен.

— А если печь лопнет?

— Поэтому вокруг неё земляной вал, водяные бочки и запрет подходить к стене без дела. При первом разрыве прекращаем дутьё и отводим воду от колеса.

— Ты не побежишь затыкать трещину мокрой тряпкой?

— Нет. Раскалённую печь не лечат руками.

Бенедикт, стоявший рядом, одобрительно кивнул.

Перед первым розжигом устроили осмотр. Каменщик проверил кладку и обручи. Шорник — мехи и запасные кожи. Мельник — затворы и срезные пальцы. Печник — сушку внутренней стены. Харвин сверил склад: руды и угля хватало на двое суток, но не на трое. Пейт обещал подвезти ещё к вечеру.

Тайвин получил письменный отчёт. В ответ он дозволил розжиг, но велел Кивану находиться на месте, а Томмену — покидать двор на ночь.

Перед тем как принять печь, Киван потребовал провести тревогу без огня. Один из стражников ударил в подвешенную железную полосу, будто на внутренней стене появилась трещина.

Двор немедленно пришёл в движение — и столь же немедленно выяснилось, что половина приготовлений годится лишь на пергаменте.

Двое подёнщиков бросились к водяному затвору одновременно и застряли в узком проходе. Мельник побежал к колесу, не взяв топора для срезного пальца. Грузчики потащили бочку с водой к выпускному отверстию, хотя плеснуть воду на расплавленный металл означало получить облако обжигающего пара и брызги железа. Один десятник не услышал тревоги из-за стука мехов и продолжал командовать подачей угля.

— Стойте! — крикнул Киван.

Он велел всем вернуться на исходные места и по очереди назвать свои обязанности. Ответы снова разошлись.

— В книге всё было ясно, — оправдывался главный печник.

— Книга не побежит к затвору, когда стена покраснеет, — сказал Киван. — И читать её в дыму будет некогда.

Томмен взял мел и нарисовал на дощатой перегородке четыре крупных знака. Колесо означало остановить воду и разомкнуть привод. Мех — поднять кулачковый вал, чтобы прекратить дутьё. Чёрная куча — засыпать опасное место сухим песком. Ведро — тушить только дерево, леса и одежду, но не лить воду в выпускную канаву.

— На каждом посту будет свой знак, — сказал он. — Человек делает одно дело, не четыре. У затвора — мельник с помощником. У мехов — шорник и плотник. Печник решает, вскрывать ли выпуск. Десятники уводят остальных за вал.

— А кто спасает инструменты? — спросил Харвин.

— Никто, пока люди не вышли, — ответил Киван. — Железный лом дешевле каменщика.

Харвин поморщился, но записал.

Во время второй тревоги колесо остановили быстро, зато один мех продолжал качать воздух по инерции. Рабочий полез удерживать рычаг руками, и шорник едва успел оттащить его прежде, чем дубовая балка опустилась. На вал добавили простую деревянную защёлку, которую можно было сбить длинным шестом из-за ограды.

Третья тревога прошла без давки. Воду отвели, мехи остановили, люди ушли за вал, а печник остался у смотрового отверстия со щитом и длинным ломом. На всё ушло меньше времени, чем требовалось корзине угля подняться по помосту.

Томмен велел повторять такую тревогу при каждой смене людей. Пейт возразил, что подёнщики станут требовать плату за пустую беготню.

— Получат, — сказал принц. — Но тот, кто пропустит учение без причины, к печи не выйдет.

— Дорогая осторожность, — пробормотал Харвин.

Киван посмотрел на высокую кладку, леса и сухие навесы.

— Дешевле одной общей могилы.

После учения бочки с водой отодвинули от выпускной канавы и поставили у лесов. Возле металла оставили ящики с сухим песком, железные щиты и длинные крючья. Две дороги через вал обозначили белыми камнями, чтобы бегущие в дыму не столкнулись в одном проходе.

Печь ещё не дала ни унции железа, но уже заставила людей изменить привычки. Томмену это казалось не менее важным испытанием, чем состав кирпича.

— Он думает, я усну, когда печь заработает? — спросил Томмен.

— Он думает, что восьмилетний мальчик без сна станет глупее пьяного грузчика, — сказал Киван. — И прав.

— Но если что-то случится...

— Случится с мастерами, которые знают свои обязанности. Тебя разбудят, если понадобится решение, а не лишняя пара рук.

Вечером перед розжигом рабочие разошлись раньше обычного. На дворе осталась только первая смена. Высокий Горн темнел на фоне реки, окружённый лесами и земляным валом. Печь была не чудовищем и не обещанием империи. Пока это была дорогая, непробованная кладка, которая могла треснуть от первого настоящего жара.

Томмен обошёл её один раз вместе с Киваном. У основания лежали длинные железные ломы для вскрытия выпускного отверстия, сухой песок для форм и толстые щиты, за которыми люди должны были укрыться при разливе.

— Боишься? — спросил Киван.

— Да.

— Хорошо. Человек, который не боится огня, либо лжёт, либо уже обгорел так часто, что ничего не чувствует.

Томмен положил ладонь на холодный наружный камень.

В его памяти железо текло свободно, печи работали годами, а мастера знали сотни вещей, названий которых он уже не помнил. Здесь всё начиналось с догадок, чужого опыта и ошибок, за которые платили настоящим серебром.

— Разжигать будем на рассвете, — сказал Киван. — А сейчас в Утёс.

Томмен подчинился. Уезжая, он оглянулся. На верхней площадке печник раскладывал первые корзины сухого угля для медленного прогрева.

До жидкого металла оставалось ещё много огня. И никто на берегу не мог поклясться, что они вообще его увидят.

Глава 35

Высокий Горн разжигали медленно.

В первый день в его основании горел только сухой хворост и небольшие корзины древесного угля. Печники держали затворы приоткрытыми, чтобы слабый жар прошёл по внутренней кладке и выгнал остатки влаги. Из верхней пасти тянулся белёсый пар. В нескольких местах наружный камень стал мокрым, словно печь вспотела.

— Если дать сильный огонь сейчас, вода внутри кирпича станет паром и расколет стену, — объяснил мастер Льюис. — Будем кормить понемногу до завтрашнего полудня.

Томмену хотелось возразить. Каждая лишняя корзина угля без руды казалась напрасной тратой, но результаты первых плиток были достаточно наглядны. Он велел Харвину записать топливо на просушку отдельной строкой.

К полудню один из железных обручей ослаб. Камень и раствор нагрелись неравномерно, наружная оболочка едва заметно расширилась. Кузнецы подтянули клинья, однако Доннел Морек предупредил, что при полном жаре обруч может растянуться ещё сильнее.

— Поставим рядом человека с молотом, — предложил Томмен.

— Рядом с раскалённой стеной человек долго не простоит, — сказал Доннел. — Лучше добавить второй клин на холодном конце и сделать длинный рычаг. Тогда подтянем из-за щита.

Так и сделали. Первый чертёж менялся ещё до того, как в печь попала руда.

На ночь Томмен вернулся в Утёс по приказу Кивана. Спал он скверно. Ему мерещился треск кирпича, и дважды он просыпался, уверенный, что слышит сигнальный колокол. На рассвете выяснилось: ничего не произошло. Печники лишь добавили угля и проверили тягу.

На второй день запустили водяное колесо без соединения с мехами. Поток ударил в лопасти, вал сделал несколько оборотов и остановился. Между новой деревянной втулкой и железной осью попала щепка. Её вытащили, смазали подшипник жиром с графитовой пылью и попробовали снова.

Колесо вращалось ровно, но боковой затвор пропускал воду. Мельник счёл утечку терпимой; Харвин спросил, сколько труда понадобится, чтобы она стала нетерпимой. Спор закончился тем, что у места течи установили мерное ведро. За час набралось меньше половины. Ремонт отложили до остановки.

Затем вал соединили с четырьмя мехами. Они задышали попарно: два сжимались, два раскрывались. Кожаные створки ухали, воздух шёл по глиняным трубам к основанию печи. На третьем десятке оборотов одна труба засвистела. В стыке открылась щель.

— Останавливать? — спросил Томмен.

— Пока огонь слабый, можно замазать снаружи, — сказал Льюис. — При полном жаре не полезем.

Рабочий на длинной лопатке нанёс глину. Свист исчез.

— Отметьте стык красной краской, — велел Бенедикт. — После остывания разберём и посмотрим, почему повело.

Только к вечеру второго дня печник дозволил начать загрузку. На верхнюю площадку поднимали не огромные бадьи, а небольшие плетёные корзины одинакового объёма. Вес содержимого различался, поэтому каждую рудную корзину взвешивали на рычажных весах. Уголь считали по объёму и породе дерева.

Первый слой состоял из угля, затем шла раздробленная руда, затем немного известняка. Томмен хотел засыпать всё по расчётной пропорции сразу, но Льюис настоял на малых порциях.

— Если печь подавится, мы должны знать, на какой загрузке, — сказал он. — А не гадать, какая из двадцати корзин виновата.

У колошника дежурили по трое. Один принимал корзины, другой распределял материал длинным шестом, третий ставил отметки. Белая пыль извести всё равно летела в лицо, поэтому люди обматывали рот влажной тканью и сменялись чаще.

Томмен поднялся на площадку лишь один раз. Ветер там был резким, настил дрожал от работы механизмов. Сир Киван позволил ему осмотреть загрузку, но запретил оставаться. Внизу принц стоял за земляным валом вместе с Харвином и писцом.

— Скучнее, чем в твоих мечтах? — спросил Киван.

— Гораздо.

— Хороший знак. Самые опасные дела редко бывают скучными достаточно долго.

Лансель приехал после полудня. Он больше не красовался у самого колеса и привязал коня у дальней ограды. В руках у него была дощечка с поручением от отца: сверить число рабочих каждой смены.

— Значит, меня сделали младшим писцом, — пожаловался он Томмену.

— Я начинал сегодня с подсчёта корзин.

— Ты хотя бы сам придумал эту печь.

— Я помню принцип. Строят её другие.

Лансель недоверчиво посмотрел на него.

— Вчера за столом ты говорил иначе.

— Вчера я был глупее.

— На один день?

— Иногда хватает одного обруча, который едва не соскочил.

Кузен фыркнул, но пошёл считать людей. К вечеру он обнаружил, что в ведомости числятся два подёнщика, не явившихся на смену. Десятник объяснил: один заболел, второй ухаживал за ним, однако писец перенёс имена с предыдущего дня. Харвин снял оплату за пропущенные часы, но не объявил никого вором.

— Вот и вся моя великая победа, — сказал Лансель. — Сберёг твоему горну четыре медяка.

— Если каждый день терять по четыре, за год получится больше золотого дракона.

— Ты правда считаешь такие вещи перед сном?

— Иногда перед сном я считаю трещины в стене.

— Тогда мне жаль тебя, кузен.

Томмен не был уверен, шутка это или нет.

Вторая ночь прошла без происшествий. Работали три смены. Томмен снова спал в замке, а Киван оставался в лагере до полуночи, после чего его сменил сир Харрис. У печи постоянно находились мастер Льюис, кузнец Доннел и мельник; они отдыхали по очереди в ближайшем шатре.

На третье утро дым над колошником стал темнее, а из нижнего отверстия пошёл жидкий шлак. Его выпустили в небольшую песчаную яму. Масса была вязкой, чёрной с зелёным блеском.

Бенедикт разбил остывший кусок молотком.

— Много камня, — сказал он. — Металлических крупинок почти нет. Значит, часть грязи действительно вышла сюда.

— Или железо осталось наверху и ещё не дошло, — возразил Доннел.

Оба могли быть правы. В печь добавили новую порцию руды, не меняя смесь.

К полудню жар усилился. Подходить к стене ближе чем на десять шагов запретили. У людей, дежуривших у выпусков, были кожаные фартуки, деревянные щиты и сухие пути отступления. Бочки с водой держали далеко от расплавленного металла: Томмен помнил, что вода, попав в такую массу, может вскипеть мгновенно и разметать её вокруг. Для тушения дерева стояли отдельные вёдра; песок лежал у печи.

— Почему не поставить бочку ближе? — спросил Лансель.

— Потому что пар ударит хуже копья, — ответил Томмен. — На горящий настил вода годится. В расплав — нет.

— Ты видел такое?

— Читал.

Это было удобнее, чем объяснять прежнюю жизнь. Лансель принял ответ.

После полудня один из мехов стал наполняться медленнее остальных. Шорник нашёл разрыв в кожаной складке. По плану повреждённую пару отключили, а три оставшихся продолжили работу. Поток воздуха ослаб, цвет пламени в смотровом отверстии потемнел.

Запасную кожу пришили за два часа. Шов промазали жиром и смолой, однако включать мех сразу не стали: дали составу схватиться. Только к вечеру дутьё вернулось к прежней силе.

— Если бы были два огромных меха, пришлось бы гасить всю печь, — напомнил шорник Харвину.

— Я уже записал, что ваши четыре меха сберегли уголь, — сухо ответил тот. — Не заставляйте меня ещё и хвалить вас вслух.

Мастера засмеялись. Напряжение немного ослабло.

Первую настоящую трещину заметили на рассвете четвёртого дня. Она прошла по наружному раствору между двумя камнями, чуть выше железного обруча. Из неё не бил огонь, только сочился тонкий дым.

Льюис приложил к щели длинную железную полосу с каплей воска на конце. Воск размягчился, но не вспыхнул.

— Наружный шов, — решил мастер. — Внутренняя рубашка пока цела.

— Замазать? — спросил Томмен.

— Нет. Если закрыть сейчас, не увидим, растёт ли она. Поставим метки по краям и будем смотреть.

Мик провёл две белые черты. Через час расстояние между ними не изменилось. Через три тоже.

— Оставляем, — сказал Льюис.

Томмену было трудно смотреть на видимую трещину и ничего не делать. Но попытка чинить раскалённую печь могла оказаться опаснее самой щели.

К вечеру должен был прибыть Тайвин. До его появления рабочие дважды выпустили шлак, сменили срезной палец на затворе и обнаружили износ на одном кулачке вала. Мягкая кожаная накладка спасла рычаг, но сама протёрлась. Её заменили, не останавливая остальных мехов.

Лорд Утёса приехал без пышной процессии — с сиром Харрисом, двумя рыцарями и мейстером. Он спешился у ограды, выслушал Кивана и только потом подошёл к смотровому месту.

Томмен ожидал вопроса о металле. Тайвин спросил другое:

— Сколько потрачено?

Харвин назвал сумму строительства, стоимость четырёх дней топлива и жалованье. Она уже превысила первую смету почти на пятую часть.

— Почему?

— Перенос площадки, новый водовод, четыре меха вместо двух и дополнительные огневые кирпичи, милорд, — ответил Харвин. — Все перемены утверждены сиром Киваном. Без них мастера не гарантировали безопасный розжиг.

— А прибыль?

— Пока только шлак, — честно сказал Томмен.

Тайвин посмотрел на печь. Она не выглядела волшебной: закопчённая каменная башня, леса, кожаные мехи и усталые люди вокруг.

— Когда узнаем, получился ли металл?

— По расчёту — сегодня ночью или утром, — сказал Льюис. — Но это первая плавка. Может не получиться вовсе.

— Тогда почему вы продолжаете?

— Температура держится, шлак выходит, кладка стоит. Пока нет причины гасить.

Тайвин кивнул. Он остался наблюдать.

Ближе к полуночи у нижнего выпуска появилось свечение. Доннел расчистил пробку длинным прутом и увидел за ней жидкую массу.

— Готовьте желоба! — крикнул он.

Песчаные формы были устроены заранее: центральный канал и несколько боковых углублений для пробных слитков. Людей отвели за щиты. У отверстия остались Доннел и двое помощников в кожаных фартуках и закрытых шлемах.

Тайвину предложили отступить дальше. Он отказался, но встал за земляным валом рядом с Киваном. Томмен находился там же. Ближе его не пустили.

Доннел ударил ломом по запёкшейся глине. С первого раза пробка не поддалась. Второй удар выбил кусок, и из щели потекла яркая струя.

Это не было ослепительно-белое море, которое представлял Томмен. Металл светился жёлто-оранжевым и шёл неровно, то утолщаясь, то почти исчезая. Вместе с ним вырывались искры и тёмные комья шлака. Доннел расширил отверстие, после чего поток наполнил главный канал и растёкся по боковым формам.

Даже за валом жар ударил в лицо. Никто не кричал от восторга. Люди следили за желобами, готовые бежать, если стенка песка размоется.

Один боковой канал всё же прорвало. Небольшой язык металла выплеснулся на голую землю, поджёг щепки и остановился в заранее выкопанной яме. Рабочие забросали огонь песком. Никто не пострадал.

Когда поток иссяк, выпуск снова закрыли глиной. Печь продолжила работать на слабом дутье: в ней оставалась часть загрузки.

— Это железо? — спросил Тайвин.

— Похоже на него, — ответил Доннел. — Но пока не остынет и не расколем, не скажу, что за дрянь вышла.

Томмен был благодарен ему за эту осторожность. Назвать победой светящуюся лужу было бы легко. Гораздо труднее дождаться утра.

Первый слиток остывал до рассвета. Его поверхность стала тёмно-серой, неровной, с пузырями. Доннел отбил кусок кувалдой. Металл раскололся с сухим звоном, обнажив крупнозернистый излом.

— Хрупкий, — сказал кузнец. — На меч не годится. На цепь тоже. Ударит молот — разлетится.

Лансель, простоявший рядом половину ночи, невольно усмехнулся.

— Значит, четыре дня жгли уголь ради каменной лепёшки.

Томмен взял остывший осколок щипцами. Он ожидал чугуна и всё равно почувствовал разочарование. Память обещала жидкий металл; не обещала, что первая плавка даст хороший состав.

— Он льётся, — сказал Томмен.

— И ломается, — ответил Доннел.

— Для клинка это плохо. Для тяжёлого груза, печной плиты или стойки, которая не принимает удара, может быть достаточно.

— Может. А может лопнуть при остывании.

— Поэтому отольём пробные бруски разной толщины и разобьём часть. Другие нагрузим и оставим под дождём.

Тайвин поднял один осколок в перчатке.

— Ты обещал железо, которое можно лить в формы.

— Мы получили его, милорд. Но не знаем, насколько оно надёжно. И оно взяло слишком много угля.

— Что дальше?

— Сначала измерить выход. Сколько руды вошло, сколько металла и шлака вышло. Потом повторить с другой долей угля и известняка. Часть расплава попробовать переделать в обычном горне — выжечь лишний уголь воздухом и проковать.

— Ты умеешь это делать?

— Нет. Я знаю лишь, что это возможно.

Доннел посмотрел на него с неожиданным уважением.

— Тогда пробовать будем мы, — сказал кузнец. — Малую порцию. Если пережжём, потеряем не весь металл.

Лансель ткнул носком сапога серый слиток.

— А ваши трубы, которые будут ломать стены?

Томмен вспомнил, как в прежних чертежах легко рисовал будущие пушки. Теперь перед ним лежал пористый хрупкий чугун неизвестного состава.

— Из первой плавки я не отолью ничего, что должно держать взрыв, — ответил он. — Такая труба убьёт собственную прислугу прежде врага. Сперва научимся получать одинаковый металл и испытывать его.

Тайвин бросил осколок обратно в песок.

— Наконец-то разумная осторожность.

Он велел продолжить плавку до исчерпания подготовленной загрузки, но не начинать новую без отчёта. Киван должен был проследить за остановкой и медленным охлаждением. Печь нельзя было просто залить водой: кладка растрескалась бы, а пар обварил людей.

На рассвете воздух над рекой был густ от дыма. Рабочие сидели у навесов, ели кашу и почти не разговаривали. Ночная смена уходила спать; утренняя принимала мехи и желоба.

Томмен тоже едва держался на ногах, хотя провёл в лагере лишь одну ночь. Мейстер Крейлен осмотрел его покрасневшие глаза и приказал немедленно возвращаться в Утёс.

— Я должен увидеть вторую выпускаемую порцию.

— Вы увидите её в виде слитка, когда проснётесь.

— Мейстер...

— Если упадёте лицом в желоб, даже ваш дед не заставит меня признать это полезным опытом.

Киван поддержал мейстера. Томмен уехал, оставив Бенедикту список замеров. На половине подъёма он заснул в седле, и слуга придерживал его до ворот.

Проснулся он после полудня в собственной постели. На столе лежали три серых образца с бирками. Рядом — первая сводка Харвина.

Выход металла оказался ниже ожиданий. Часть железа ушла в шлак, часть, вероятно, осталась в печи. Расход угля был огромен. Один слиток треснул сам при остывании; два других уцелели. Тонкая пробная пластина прогнулась под грузом и лопнула. Толстая выдержала.

Это была не победа и не поражение. Это были первые данные.

Следующие два дня ушли не на новую плавку, а на то, чтобы сломать полученное железо честным способом.

Доннел отобрал по два образца из каждой формы. Один оставляли целым, второй испытывали. Тонкие полосы зажимали одним концом в дубовой колоде и подвешивали к другому мешки с песком. Круглые бруски укладывали на две каменные опоры и били падающим грузом с одной высоты. Толстые плиты нагревали у края горна и оставляли остывать на воздухе, чтобы увидеть, не поведёт ли их.

Первый брус выдержал три мешка, на четвёртом лопнул без заметного изгиба. Кованая полоса того же веса прогнулась почти до земли, но осталась цела. Вторая отливка оказалась хуже первой: внутри открылся пузырь величиной с орех, которого не было видно снаружи.

— Воздух или пар в форме, — сказал Доннел.

Формовщик возмутился:

— Песок был сухим.

— Сверху — да. А под коркой?

Песок из глубины сжали в кулаке. Он сохранил комок и оставил на ладони тёмный влажный след.

— Формы сушить дольше, — решил Томмен. — И ставить возле них дощечки с часом приготовления. Кто не знает времени, тот не льёт.

— Часы есть только в Утёсе, — напомнил Харвин.

— Тогда зарубки по сменам. Утро, полдень, вечер. Нам нужна не минута, а порядок.

Одну толстую плиту бросили с высоты человеческого роста на камень. Она пережила первый удар и раскололась на втором. Зато литой груз для противовеса выдержал десять падений: простая тяжёлая глыба не нуждалась ни в гибкости, ни в остром крае.

— Для водоподъёмных устройств сгодится, — сказал Бенедикт. — Сейчас мы вешаем корзины с камнем. Такой груз займёт меньше места и не рассыплется.

— Если внутри нет большой пустоты, — добавил Доннел.

— Значит, каждый груз отливать с пробным ушком и испытывать двойным весом прежде установки, — предложил Томмен.

Кузнец покачал головой.

— Ушко как раз может отломиться. Лучше ковать железную скобу и заливать её в середину. Тогда груз упадёт лишь после двух поломок сразу.

Так первый полезный предмет Высокого Горна оказался не мечом и не пушкой, а скучным противовесом с кованой скобой внутри. Харвин посчитал его стоимость. Пока он обходился втрое дороже каменной корзины, но занимал меньше места и не требовал регулярной замены прутьев.

Испытали и печную плиту. Её положили над малым очагом, разводили огонь утром и гасили вечером. На третий цикл по одному углу пошла трещина. Плита продолжала держаться, но для жилого помещения её признали ненадёжной.

— Если треснет ночью, угли выпадут на пол, — сказал Льюис. — Не продавать.

Томмен не спорил. Плиту оставили на дворе с красной меткой и надписью «только для испытаний». Он велел выставить рядом целый образец, чтобы мастера видели не только удачи.

Лансель наблюдал, как очередной брус раскалывается под грузом.

— Город будет смеяться, если узнает, сколько вашего нового железа вы сами разбили.

— Пусть смеётся здесь, а не на похоронах людей, которым лопнувшая деталь упала на голову.

— Рыцарский меч никто не бросает с башни десять раз.

— Рыцарский меч кует мастер, который видит каждую складку металла. Отливка скрывает пустоту внутри. Значит, ей доверяют лишь после более тяжёлого испытания, чем ждёт на службе.

Киван велел дописать это условие в договор с литейщиками. Гильдия Морека согласилась не сразу: если заказчик ломает вещь намеренно, кто оплачивает образец? В конце концов решили, что цена испытательных деталей заранее входит в смету, а способ проверки утверждают обе стороны до отливки. Утёс не мог разбить весь заказ и отказаться платить; мастер не мог объявить пористую глыбу добрым железом только потому, что снаружи она гладкая.

Когда Харвин свёл результаты, из всей первой партии без оговорок приняли лишь два противовеса и несколько толстых подставок под печные котлы. Остальное пошло на дальнейшие опыты либо в передельный горн.

Это было немного. Но впервые слово «годно» появилось рядом не с надеждой, а с описанием проверки, которую мог повторить другой человек.

Вечером в старой кузне Доннел разогрел небольшой кусок чугуна в сильном окислительном пламени. Металл сперва крошился под молотом. После нескольких нагревов края стали мягче, но большая часть массы сгорела или ушла со шлаком.

— Получилось немного ковкого железа, — сказал кузнец, показывая Томмену плоскую полоску. — Дрянного и дорогого. Но получилось.

— Значит, можно улучшать само дело.

— Можно. Только не обещайте деду сталь лучше валирийской к следующей луне.

— Не обещаю.

Они решили построить малый передельный горн рядом с основной печью и испытать несколько способов продувки. Пейт предложил изменить сорт угля. Льюис хотел увеличить толщину внутренней рубашки у нижней зоны. Мельник требовал починить затвор до нового запуска.

Харвин принёс окончательный счёт первой плавки и положил его перед Томменом.

— За эти деньги можно купить больше обычного железа, чем мы получили здесь в десять раз.

— Пока да.

— Сколько плавок понадобится, чтобы стало дешевле?

— Не знаю.

— Это тоже запишем.

Томмен подписал отчёт. В графе «итог» он не написал ни «успех», ни «неудача». Он перечислил: печь дала жидкий хрупкий металл; кладка выдержала с одной наружной трещиной; четыре меха позволили ремонт без полной остановки; расход угля слишком высок; выход низок; требуется повторное испытание.

Тайвин прочёл документ в соларе. Рядом стояли Киван, Харвин, Бенедикт и два городских мастера. Никто не называл Томмена чудом или новым Ланном Умным.

— Продолжать стоит? — спросил Хранитель Запада у Доннела.

— Один раз — недостаточно, чтобы судить, милорд. Печь работает. Металл льётся. Но если после трёх-четырёх плавок расход не снизится, для обычного железа она невыгодна.

— А для отливок?

— Для некоторых может стать выгодной, если перестанут трескаться. Нужны испытания.

Тайвин повернулся к Харвину.

— Выделить средства на две новые плавки. Каждая — по отдельной смете. После второй принести промежуточный отчёт.

Потом он посмотрел на Томмена.

— Ты получил не то, что обещал городу.

— Я обещал опыт, милорд. Но говорил так, будто заранее знаю исход. Это было ошибкой.

— Город запомнит не твоё уточнение, а похвальбу.

— Тогда мне придётся показать результат прежде новых обещаний.

— Именно.

Уходя, Томмен взял один серый осколок. Он был тяжёлым, холодным и некрасивым. Никакой грядущей империи в нём не сияло. При сильном ударе он мог расколоться.

Но четыре дня назад в Утёсе никто не умел получать железо, которое текло по песчаному желобу. Теперь умели — плохо, дорого и с опасностью, но умели.

Первый оборот нового механизма редко бывает ровным. Важно было не принять скрежет за музыку и не забыть смазать ось прежде второго.

Глава 36

В Малом чертоге Утёса пахло жареным мясом, печёным чесноком и арборским вином. За окнами шумело море, а в каминах потрескивали дубовые поленья. После четырёх дней дыма, мокрой земли и лагерной каши даже простая оленина казалась Томмену праздничной.

Он сидел по правую руку от Тайвина. По другую сторону стола разместились сир Киван, леди Дженна, Давен Ланнистер, Лансель и несколько ближних родичей. Пир был семейным лишь по меркам Утёса: у стен стояли гвардейцы, за спинами гостей ждали слуги, а всякая фраза могла попасть в уши десятку людей прежде, чем остынет блюдо.

— Говорят, твоя печь всё-таки родила железо, — сказала Дженна. — Только дитя вышло уродливым и трескается от удара.

Томмен отрезал кусок мяса.

— Первая плавка дала хрупкий металл, тётушка. Его можно лить, но нельзя доверять ему клинок или цепь.

— Какая жалость. Я уже надеялась заказать себе корсет из твоего чудесного железа.

— Если хотите корсет, который весит как седло и ломается при поклоне, кузнецы будут рады.

Дженна рассмеялась.

— Значит, язык огонь не испортил. А что скажет наш маленький мастер о делах, которые не помещаются в горн?

Тайвин продолжал есть, но Томмен заметил: дед слушает.

— О каких делах?

— Лорд Бракс и лорд Редфорт спорят из-за Кедровой рощи на границе владений. Оба прислали жалобы. Люди одного рубят там лес, люди другого пасут свиней и клянутся, будто так было при дедах. В прошлую неделю двоим проломили головы. Кому ты отдашь рощу?

Томмен вытер пальцы салфеткой.

— Сначала посмотрю грамоты и старые межевые камни.

— У каждого своя грамота, — сказала Дженна. — И каждая скреплена честной печатью давно умершего Ланнистера.

— Тогда опрошу стариков из соседних деревень.

— Старики помнят то, за что им платят их лорды.

— Нужно послать землемера, не связанного ни с одним домом. Он отметит, кто пользовался рощей последние годы, где проходят ручьи и дороги. До решения запретить рубку, но позволить собирать валежник и пасти свиней под охраной обеих сторон.

— А если они откажутся ждать?

— Взять заложников из обеих семей в Утёс до окончания разбора. Не детей, если можно обойтись взрослыми наследниками или братьями. За новую драку — штраф обоим, пока не доказан зачинщик.

Дженна прищурилась.

— Ты так и не сказал, кому отдашь лес.

— Потому что не знаю, чей он.

— Удобный ответ.

— Честный. Если отдать рощу сейчас, я выберу не владельца, а того, кто громче жалуется.

Сир Киван одобрительно кивнул.

— Можно ещё разделить права, — добавил Томмен. — Один дом получает строевой лес по определённой вырубке, другой сохраняет выпас и сбор желудей. Но только если землемер решит, что роща выдержит и то и другое. Иначе через десять лет спорить будет не о чем.

— А твоему Горну не нужен кедровый уголь? — спросила Дженна. — Проще забрать рощу Утёсу. Ни один из двух лордов не посмеет перечить Тайвину.

Томмен вспомнил, как в исходных мыслях действительно отнял бы спорную кость у обоих.

— Проще сегодня. Завтра всякий западный лорд будет знать, что спорить опасно: Утёс заберёт сам предмет спора. Тогда они начнут решать всё мечами и прятать распри от деда.

Улыбка Дженны стала шире.

— Вот теперь мне нравится твой ответ, мальчик. Ты понял, что ободрать двух баранов легко, а заставить всё стадо добровольно идти в загон труднее.

— Довольно загадок, — сказал Тайвин. — Киван, пошли землемера и двух рыцарей. До их возвращения рубку остановить. Стороны дадут по одному взрослому заложнику.

Так спор, придуманный Дженной как испытание, превратился в настоящее распоряжение.

Лансель сидел напротив Томмена. За вечер он выпил несколько кубков и теперь вертел в руке серый осколок первой плавки. Томмен не знал, зачем кузен принёс его к столу.

— Все хвалят твою осмотрительность, — сказал Лансель. — А внизу мастера шепчут, что за золото, ушедшее в реку и дым, можно было вооружить сотню рыцарей.

Киван положил ладонь на стол.

— Лансель.

— Я лишь спрашиваю, отец. Разве счета теперь считаются дерзостью?

— Счета считает Харвин. Ты пьёшь и ищешь ссоры.

Лансель поднялся. Он ещё не шатался, но говорил громче, чем требовалось.

— Тогда пусть его высочество объяснит. Вот металл. — Он положил осколок перед Томменом. — Вот мой меч. — Ножны легли рядом, без прежнего театрального грохота. — Меч служит годами. Этот камень ломается под кувалдой. Какая из двух вещей сильнее?

— Для чего? — спросил Томмен.

— Для войны.

— Если нужно пронзить человека, меч. Если нужен противовес для ворота, чугун. Если печная плита — возможно, тоже чугун. Если мостовая скоба — ни то ни другое, пока не испытано.

Лансель нахмурился.

— Ты уходишь от ответа.

— Нет. Ты спрашиваешь, что сильнее: молот или колесо. Молот лучше бьёт, колесо лучше катится.

Давен засмеялся в бороду.

— А если привязать молот к колесу, можно разбить телегу вместе с возницей.

— Можно, — сказал Томмен. — Но прежде нужно убедиться, что ось не сломается.

Лансель толкнул рукоять меча к нему.

— Подними.

Киван встал.

— Хватит. Ты бросаешь вызов восьмилетнему мальчику за семейным столом и позоришь не его, а меня.

— Я не вызываю на бой.

— Тогда убери оружие и сядь.

Лансель замер. Взгляд его метнулся к Тайвину, но Хранитель Запада не собирался спасать племянника от отца.

— Прошу прощения, — выговорил Лансель.

— У кого?

— У вас, отец. И у его высочества.

— Я принимаю, — сказал Томмен.

Лансель сел. В зале не раздалось смеха. От этого его лицо казалось ещё более бледным.

Дженна взяла чугунный осколок и повертела между пальцами.

— Всё же любопытная вещь. Страшно тяжёлая для размера.

— Тяжёлая, потому что в ней мало пустот, — сказал Томмен. — Но первый металл неодинаков. Один слиток вышел плотнее другого.

— Значит, прежде чем продавать печные плиты, ты будешь разбивать половину товара?

— Сначала — да. Потом, если плавки станут повторяться, будем брать пробу из каждой. Удар, изгиб, нагрузка. Мастер поставит знак только после испытания.

— И кто поручится за мастера?

— Его имя и кошель. Если знак стоит на плохой вещи, он возмещает цену. Если вещь убила человека из-за скрытого изъяна, решает суд, мог ли мастер обнаружить его обычной пробой.

— Восемь лет, — пробормотал Давен. — А уже придумал, как разорить кузнеца за треснувший горшок.

— Кузнецы сами предложили свои книги замечаний, — ответил Томмен. — Они не хотят отвечать за чужие приказы.

— Разумные люди.

Давен сидел ниже по столу, обгладывая баранью кость. Он был груб, громок и пах конюшней даже после бани, но на дороге замечал то, что пропускали более учтивые рыцари. Тайвин спросил его о пути от угольных дворов к реке.

— Северный тракт весной размыло у двух мостов, — сказал Давен. — Одна телега уже ушла колесом в овраг. Южный путь длиннее, зато суше. Разбойники нынче притихли после суда у Золотого Зуба, но возчики крадут время в тавернах.

— Сколько обозов нужно на следующую плавку? — спросил Тайвин.

Харвин назвал число телег с углём, рудой и известняком. Давен присвистнул.

— Если гнать всё разом, забьёте спуск к городу. Лучше три малых обоза с разницей в день. И склады нужны под крышей. Намокший уголь повезёте наполовину водой.

— Возьмёшься? — спросил Тайвин.

— За людей и право наказывать возчиков — да.

— Право штрафовать по установленной мере, — поправил Киван. — Не ломать пальцы за опоздание.

— Тогда они будут опаздывать.

— Если обоз задержан без причины, десятник теряет часть платы, — предложил Харвин. — Если приходит вовремя с сухим грузом, получает добавку.

Давен задумался.

— Платить за доставленный вес, а не за число телег. Иначе набьют возы хворостом и назовут углём.

— Взвешивать каждый воз долго, — сказал Томмен.

— Тогда взвешивать один из пяти наугад, — предложил Давен. — Если недостача, проверять весь обоз за счёт поставщика.

Это было лучше детской мысли отдать ему монету за каждую сотню телег. Такой наградой можно было заставить человека гнать лошадей до падежа и закрывать глаза на качество груза.

— Ты станешь смотрителем снабжения Высокого Горна на три луны, — решил Тайвин. — Подчиняться будешь Кивану. Получишь пятьдесят копейщиков для застав и десяток писцов и весовщиков. Жалованье — по обычной ставке капитана с добавкой за грузы, принятые без недостачи. Условия составит Харвин.

Давен вытер руку о салфетку и поклонился.

— Служу, милорд.

— Если начнёшь брать долю у возчиков, узнаю прежде, чем ты успеешь её пропить.

— Тогда буду пить на жалованье.

Дженна закатила глаза.

После десерта слуги принесли не сладости, а доску с образцами первой плавки. Тайвин хотел, чтобы семья видела не только рассказы. Доннел Морек показал толстую плиту, выдержавшую груз, тонкий брус, лопнувший при изгибе, и небольшую полоску ковкого железа, полученную после передела.

— Эта полоска обошлась дороже серебра, — сказал Харвин.

— Потому что мы потеряли почти весь исходный вес, — объяснил Доннел. — Но теперь знаем: хрупкость можно уменьшить новым нагревом и проковкой.

— Можно ли делать мечи? — спросила Дженна.

— Не сейчас, миледи. Обычная кричная сталь лучше и дешевле.

— А доспехи?

— Тем более нет.

— Тогда что полезного?

Доннел перечислил: печные дверцы, грузы, некоторые формы, тяжёлые плиты, возможно водопроводные части, если металл не окажется слишком ломким. Для колёс, оружия, цепей и мостовых скоб он пока не годился.

Тайвин не выглядел разочарованным, но Томмен знал: дед мерил всякое дело властью, которую оно давало. Печная дверца не заставляла лордов склонять головы.

Когда пир завершился, Киван приказал Ланселю остаться. Томмен уже вышел в коридор, когда услышал за закрывающейся дверью голос дяди:

— С завтрашнего дня месяц без вина. И будешь вести книги Давена на дороге. Раз ты так печёшься о расходах, увидишь их собственными глазами.

Лансель не ответил.

У стрельчатого окна Томмена догнал Давен.

— Ты мог выставить мальчишку дураком, — сказал он. — Почему не выставил?

— Потому что он задал правильный вопрос.

— Пьяным языком и при всём столе.

— От этого металл не стал крепче.

Давен почесал бороду.

— Может, из тебя и вправду выйдет лорд. Только не говори Ланселю, что я это сказал.

— Не скажу, если ваши обозы не будут «летать как соколы». Телеги, которые летят, обычно плохо кончают.

Давен расхохотался и ушёл искать Харвина.

Поздно вечером Томмена вызвали в солар Тайвина. На столе лежало письмо с печатью лютоволка. Ворон принёс известие с Севера: король Роберт прибыл в Винтерфелл, а лорд Эддард Старк согласился принять цепь Десницы. Королевский обоз повернёт на юг после короткого пребывания.

— Твой отец выбрал Старка, — сказал Тайвин. — Как ты и ожидал.

— Он доверяет ему больше прочих.

— Доверие короля редко переживает двор. Старк честен, упрям и не знает, сколько стоит мешок зерна в столице. Люди называют такие качества добродетелью, пока не приходит счёт.

Томмен перечитал письмо. Там не было ни слова о расследовании смерти Аррена. Всё же приезд Неда мог вскрыть то, что Томмен сделал.

— Вы боитесь, что он найдёт доказательства?

— Я боюсь лишь людей, которые уверены в собственной праведности. Они способны на поступки, на какие осторожный лжец не решится. Но сейчас речь не о Старке.

Тайвин положил рядом серый чугунный брусок.

— Скажи, какое оружие даст нам твоя печь.

Томмен не стал рассказывать о гигантских щипцах, перемалывающих рыцарей. Такие слова нравились толпе и плохо служили решениям.

— Первая плавка не даст надёжного оружия, милорд. Из чугуна можно отлить тяжёлые ядра для требушетов, если цена окажется ниже каменной обработки. Можно делать противовесы, формы и части станков. Для клинков и доспехов металл слишком хрупок.

— А трубы, которые метают каменные или железные шары огнём?

Томмен поднял взгляд. Он упоминал деду такие орудия в общих чертах ещё в дороге, но тогда всё было безопасной мечтой.

— Они возможны. В Эссосе знают огненные смеси, а в старых книгах Цитадели упоминается чёрный порошок из селитры, серы и древесного угля. Но труба должна выдерживать удар изнутри. Наш чугун сейчас треснет и убьёт расчёт.

— Бронза?

— Бронза прочнее при литье и уже знакома мастерам колоколов. Но нужна хорошая медь и олово, а большие отливки дают скрытые пустоты. Каждую придётся проверять водой, мерой и испытательным зарядом из-за укрытия.

— Сколько времени?

— Не знаю. Сначала найти людей, которые отливали большие колокола или трубы. Потом сделать малый ствол. Отдельно вывести устойчивый состав порошка. Хранить его сухо, вдали от огня. Испытать десятки раз. Возможно, уйдут годы.

Тайвин медленно прошёл к окну.

— Через годы Джоффри станет мужчиной, Старк укрепится в столице, а каждый великий дом будет продолжать считать Запад сундуком, который можно открыть браком или войной. Мне нужен перевес раньше.

— Если торопиться, первое орудие разорвёт людей с нашим львом на груди. Враги получат перевес бесплатно.

Дед повернулся. Его взгляд был тяжёлым, но Томмен не отступил.

— Что ты просишь?

— Разрешение нанять двух или трёх опытных колокольных литейщиков, одного мастера по селитре и пиротехника, если найдётся человек с поручителями. Не всех мастеров города и не сотни золотых драконов вперёд. Договоры на год, половина платы после испытаний. И отдельный двор в каменоломне, далеко от домов.

— Киван скажет, что ты снова просишь золото.

— Пусть Харвин считает каждую трату. Если через год мы не получим малый безопасный образец, остановим работу.

— А если получим?

— Тогда будем знать, какой металл, сколько порошка и какая толщина нужны. И всё равно не станем отливать большие трубы, пока малые не выдержат многократного заряда.

Тайвин долго молчал.

— Напиши предложение. Не сказку о сокрушённых стенах, а имена нужных ремёсел, расходы, опасности и признаки неудачи. Киван и Харвин прочтут прежде меня.

— Да, милорд.

— И ни крупицы чёрного порошка в Утёсе. Опытный двор будет у старой каменоломни, под стражей. Если узнаю, что ты принёс смесь в свою кузню, работа закончится.

— Я понял.

Тайвин коснулся письма Неда Старка.

— Пока северяне едут на юг, мы будем учиться. Медленно, если иначе нельзя. Но не бесконечно.

Томмен поклонился и вышел.

В его покоях Мик уже спал, уронив голову на раскрытую книгу. На столе лежали чертежи водоподъёмника, отчёт первой плавки и деревянный калибр для цепи. Томмен убрал книгу из-под локтя ученика, накрыл его плащом и сел писать.

Первой строкой он вывел не название будущего оружия, а предупреждение: «Главная опасность — разрыв ствола и воспламенение запаса. Любое испытание проводить за земляным валом; людей держать на расстоянии».

Потом перечислил то, чего они не знали.

Список оказался длиннее перечня знаний. Они не знали чистоты местной селитры, не знали, одинаково ли горит уголь из ивы и ольхи, не знали, выдержит ли бронзовая труба десятый заряд после девяти удачных. Даже мерить силу взрыва предстояло не красивым числом, а тем, насколько далеко он бросит одинаковый камень и что останется на стенке ствола.

Томмен разделил предложение на пять частей: люди, материалы, место, испытания и причины остановить работу. Последняя заняла больше всего места.

Проект следовало прекратить, если две трубы подряд разорвутся при обычном заряде; если за одну луну не удастся получить порошок, который горит одинаково в сухую погоду; если расходы превысят утверждённую сумму вдвое; если мастер скроет трещину или подменит металл. Продолжать после гибели человека дозволялось лишь после суда мастеров и нового разрешения Тайвина.

Он уже дописывал строку о каменном складе, когда в дверь постучали. На пороге стоял Лансель — трезвый, злой и с двумя толстыми книгами под мышкой.

— Отец велел отнести тебе дорожные счета, — сказал он. — И сообщить, что завтра я еду с Давеном считать телеги.

— Положи книги на край стола. Спасибо.

Лансель не ушёл. Он заметил заголовок и прочёл несколько строк через плечо Томмена.

— «Признаки неудачи», — произнёс он. — Странное начало для просьбы о золоте.

— Если назвать только выгоду, это будет просьба ростовщика, а не план.

— Дед всё равно захочет услышать, сколько стен ты разрушишь.

— Тогда пусть Киван и Харвин сперва услышат, сколько наших людей может убить разорванная труба.

Лансель поставил книги, но продолжал стоять.

— Я не собирался вызывать тебя на бой.

— Знаю.

— Я хотел, чтобы хоть кто-то сказал при деде: твоя печь пока не окупилась.

— Харвин говорит это каждый день.

— Харвину дозволено. Он старый счётчик. А если скажу я, отец видит только выпитое вино.

Томмен закрыл чернильницу.

— Ты был пьян.

— Был.

— И положил меч перед ребёнком за столом.

Лансель стиснул челюсть.

— Поэтому месяц буду нюхать чужой уголь и писать, сколько навоза оставила каждая лошадь.

— Если хочешь, принеси оттуда числа, которых нет у Харвина. Сколько возов приходит мокрыми. Где ломаются колёса. Сколько времени теряют у ворот. Тогда в следующий раз дед услышит не обиду, а сведения.

— А если сведения покажут, что твой горн пожирает больше, чем даёт?

— Мы остановим его или изменим.

Лансель будто ждал другого ответа.

— Ты правда это сделаешь?

— Если несколько плавок подтвердят. Я не обещаю жечь золото вечно ради гордости.

— Посмотрим, — сказал Лансель. Но ушёл уже без прежней злости.

Наутро черновик разбирали в соларии Кивана. Кроме Томмена и Харвина пришли Доннел Морек, мейстер Крейлен и старый колокольный литейщик из Ланниспорта по имени Гаррис. Последний держал мастерскую у септы Моряка и отлил два больших колокола, не треснувших после зимы. Это не делало его пушечником, но он знал, как ведёт себя бронза в крупной форме.

Гаррис прочёл описание малого ствола и ткнул ногтем в рисунок.

— Здесь стенка толще к заднему концу. Верно. Но если лить трубу лёжа, грязь соберётся вдоль одного бока. Если ставить стоймя, нужна яма глубже роста человека и подъёмный ворот.

— Что безопаснее? — спросил Киван.

— Ничто из этого не безопасно. Для первого малого образца я бы лил стоймя. И сделал бы форму для трёх одинаковых пробных брусков из того же металла. Если бруски покажут пустоты, трубу даже не заряжать.

— Разбить её? — спросил Томмен.

— Переплавить. Бронза дорога.

Харвин сразу отметил, что медь и олово надо выдавать по весу под двумя печатями. Гаррис потребовал право отказаться от литья, если заказчик заставит его использовать грязный лом или торопить сушку формы.

— Получите, — сказал Киван. — Но каждую задержку запишете с причиной. «Мастер не в духе» причиной не считается.

Мейстер Крейлен перешёл к чёрному порошку. Селитру продавали красильщики, кожевники, аптекари и люди, собиравшие белый налёт в подвалах и старых навозных ямах. Она отличалась от партии к партии и часто содержала соль, землю и известь. Сера приходила морем и стоила дорого. Древесный уголь впитывал сырость.

— Можно купить готовые составы у пиротехников, — сказал он. — Но они хранят свои способы как семейную тайну и преувеличивают силу товара.

— Найдём мастера с поручителем от гильдии, — решил Томмен. — Он не обязан открыть все свои приёмы. Но каждая партия для испытаний получит отдельную метку и будет проверена одинаковым способом.

— Каким? — спросил Киван.

— Малое количество сжигать в открытой каменной чаше за стеной. Смотреть, остаётся ли осадок и одинаково ли быстро проходит огонь по мерной дорожке. Плохую смесь не класть в ствол.

— Никаких чаш в городе, — напомнил Киван.

— Только в каменоломне.

Доннел потребовал, чтобы порошок и готовые стволы хранились в разных строениях. Гаррис добавил: при испытании возле трубы не должен стоять литейщик только потому, что её отлил. Если заказчик хочет доказать доверие, пусть доверяет длинному запалу и земляному валу, а не чужой шкуре.

— Сколько людей потребуется для начала? — спросил Харвин.

Они посчитали: Гаррис и два его подмастерья для формы и литья; пиротехник с одним помощником; Доннел или другой кузнец для креплений; четверо землекопов; два плотника; писец; восемь стражников, сменяющихся попарно. Не сотни мастеров. В первое время — меньше двух десятков человек, и большинство работало бы лишь несколько дней.

— А тайна? — спросил Киван. — Через месяц весь Ланниспорт будет знать, что мы льём огненную трубу.

— Скрыть саму работу невозможно, — ответил Томмен. — Можно скрывать количество порошка, место склада и время испытания. Стражу проверять, мастеров связать клятвой и платой. Но не брать в заложники их семьи и не запирать людей навсегда. Иначе первым делом они станут думать о побеге.

Киван посмотрел на него внимательно.

— Ещё год назад ты предложил бы приставить нож к горлу каждому.

Томмен вспомнил Джона Аррена.

— Год назад я не понимал, сколько бед рождает один удобный нож.

Харвин подвёл итоговую сумму. Она всё равно была тяжёлой, но уже не бездонной. Половина уходила на бронзу, четверть — на укрепление двора и склады, остальное — на жалованье и закупку малых партий материалов.

— Предлагаю выделять серебро по ступеням, — сказал он. — Сначала двор, форма и пробные бруски. Затем, если металл принят мастерами, малый ствол. Порошок покупать лишь после того, как ствол пройдёт осмотр водой и мерными стержнями. Не всё сразу.

— И каждый новый расход утверждает Киван, — добавил Тайвин, вошедший незаметно для писцов.

Все поднялись. Хранитель Запада взял черновик и прочёл последние страницы стоя.

— Один год вы не получите, — сказал он. — Получите три луны и серебро на первую ступень. После отливки пробных брусков я решу, продолжать ли. Ни одного испытания без Кивана или назначенного им рыцаря.

— Да, милорд, — ответил Томмен.

— И ещё. Если труба разорвётся, мне принесут не оправдания, а каждый найденный обломок. По ним мастера скажут, ошиблась форма, металл или расчёт.

Гаррис поклонился.

— Разумное условие.

Когда совет закончился, Томмен вернулся к своему списку. Теперь рядом с каждым незнанием стоял человек, который мог помочь найти ответ, цена первой попытки и предел, после которого попытку следовало остановить.

Это было неприятно, зато честно. С таких списков начинались вещи, которым однажды предстояло изменить войну — если их создатели переживут собственное нетерпение.

Глава 37

В соларе сира Кивана пахло горячим воском и чернилами. Перед ним лежало предложение Томмена об опытном огнебойном дворе, а рядом — три сметы, составленные Харвином.

— Ты просишь золото так, словно мы черпаем его из Закатного моря, — сказал Киван. — Два колокольных мастера из Староместа требуют по сорок драконов вперёд. Мириец хочет шестьдесят, дом у гавани и право увезти все свои инструменты, даже купленные за наш счёт. Ещё нужны медь, олово, сера, селитра, охрана и каменоломня.

Томмен сидел напротив, не доставая ногами до пола.

— Не нанимайте всех троих. Пусть каждый пришлёт образец прежней работы и список условий.

— Мириец прислал колокольчик и письмо на шёлке. Колокольчик звенит, письмо льстит. Это не доказывает, что он отольёт толстую трубу без скрытой раковины.

— Тогда договор на малую отливку. Половина платы после того, как она выдержит испытание водой и ударом.

— Он откажется.

— Значит, возьмём того, кто согласится отвечать за работу.

Киван отодвинул сметы.

— Ты говоришь так, будто мастера стоят в очереди у ворот. Добрый колокольный литейщик может всю жизнь работать при одной септе и не нуждаться в нашем серебре.

— Что им нужно кроме серебра?

— Право на тайну сплава. Защита от местной гильдии. Уверенность, что их не повесят за твою ошибку. Иногда — имя на готовом колоколе.

— На оружии имя ставить нельзя.

— Почему?

— Если оно попадёт врагу, он узнает, кого искать. И мастера начнут хвалиться.

— Тогда предложи иной знак чести. Дом у гавани, место в гильдии, учеников. Люди не становятся преданнее оттого, что ты притворяешься, будто им довольно еды.

Томмен посмотрел на сметы. В прежней жизни инженеров удерживали платой, интересной работой и возможностью поставить подпись под удачным проектом. Здесь тщеславие называли честью и скрепляли печатью.

— Пусть каждый мастер ставит личный знак на внутренних записях и испытательных образцах. Если работа удастся, Тайвин выдаст грамоту, где его имя будет названо. Но устройство двора и состав порошка останутся тайной Утёса.

— Уже лучше.

Киван открыл следующий лист.

— Теперь доходы. Ты написал, что печные плиты, грузы и трубы возместят часть расходов Высокого Горна. Харвин говорит, что пока продано три плиты, две вернули с трещинами, а заказ на грузы не покрывает даже угля второй плавки.

— После второй плавки металл стал ровнее.

— Но всё ещё дороже кричного железа там, где требуется ковка.

— Потому мы не будем заменять им всё железо. Только вещи, которые легче отлить, чем долго ковать.

— Какие?

Томмен перечислил формы для ремесленников, тяжёлые противовесы, печные дверцы, простые ступицы для медленных механизмов, гири, плиты. Киван задавал цену каждой. Для половины обычный камень или кованое железо оставались выгоднее.

— Твоя печь ещё не выросла в толстую свинью, которую можно выгодно продать, — сказал дядя. — Пока это поросёнок, пожирающий жёлуди.

— Тогда не будем считать будущую прибыль уже лежащей в сундуке.

— Именно. Тайвин даст деньги на год опытов, но не потому, что поверил в горы золота. Он покупает возможность. Через год мы решим, стоит ли она дальнейших расходов.

Они сократили смету. Вместо трёх иноземных мастеров приглашали одного колокольного литейщика из Староместа и одного мирийца на пробный срок. Местная гильдия назначала двух помощников, чтобы знания не уехали вместе с чужеземцами. Опытный двор строили в старой каменоломне, а не в пещере: открытый воздух и земляные валы давали больше безопасности. Пороховые материалы хранили в трёх разных сухих помещениях. Смешивать дозволялось только малые порции для одного опыта.

— Немых рабов тебе не дадут, — сказал Киван.

— Я не просил.

— В твоём первом списке было «работники, неспособные разгласить тайну».

— Я имел в виду людей под клятвой.

— Тогда так и пиши. Рабство в Вестеросе запрещено, а вырезанный язык не делает человека честнее. Он лишь заставляет его ненавидеть хозяина молча.

Томмен вычеркнул двусмысленную строку.

— Возьмём мастеров с семьями в городе и хорошими поручителями, — предложил он. — Им будет что терять.

— И что защищать. Это крепче страха.

После полудня они отправились в нижнюю кузню, где ожидали кандидаты. Мирийца звали Белихо Нахарис. Он носил синюю бороду, завитую кольцами, но прибыл не в шёлках, а в рабочем кожаном фартуке. Староместский мастер Армен Уик был худ, сед и привёз с собой два набора бронзовых пробных брусков.

На столе между ними лежал чугунный образец и короткая бронзовая втулка, отлитая местными мастерами. Томмен попросил каждого объяснить, как он станет искать пустоты в большой отливке.

— По звону, весу и поверхности излома пробных ушек, — ответил Армен. — На форме отливаются малые выступы. Один ломаем после охлаждения и смотрим зерно. Ещё сравниваем вес с объёмом.

Белихо добавил:

— И льём лишний металл в верхнюю чашу. Когда бронза остывает, она садится и тянет пустоту кверху. Пусть раковина останется в чаше, которую потом отрежем, а не в теле.

— Можно ли наполнить готовую трубу водой и поднять давление? — спросил Томмен.

Оба посмотрели на него с интересом.

— Можно забить концы и давить поршнем, — сказал Армен. — Но если заглушка вылетит, убьёт стоящего напротив.

— Ставить за земляным валом и тянуть поршень верёвкой.

— Для малой трубы сгодится. Для большой понадобится крепкий насос.

Белихо поднял чугунный кусок.

— А это не бронза. Твёрдый, хрупкий, сверло скользит. Что вы хотите с ним делать?

— Пока ничего, что требует глубокого отверстия. Но нам нужно понять, чем обрабатывать отливки и как удерживать инструмент ровно.

Местный кузнец принёс три сверла: простое железное, стальное после поверхностного науглероживания и маленькое кохорское, купленное по высокой цене. Их испытали на бронзе и чугуне ручным воротом.

Железное сверло быстро затупилось даже в бронзе. Местное стальное справилось с бронзой, но почти не взяло чугун. Кохорское оставило в чугуне неглубокую выемку, после чего режущая кромка выкрошилась.

— Значит, купить больше кохорской стали недостаточно, — сказал Томмен.

— Инструмент перегрели, — предположил Армен. — И угол заточки слишком острый для такой дряни.

Белихо потребовал масло вместо воды и более тупую кромку. Доннел Морек предложил сначала медленно отжечь чугунный образец в золе, чтобы смягчить поверхность.

Они спорили, не обращая внимания на возраст Томмена. Это было именно то, чего он добивался.

Новый образец отжигали до следующего утра. Сверло с иной заточкой вошло глубже, но работа шла медленно: один человек сделал отверстие толщиной в палец почти за час. Для будущего ствола длиной в несколько локтей потребовались бы месяцы, а малейший перекос испортил бы отливку.

— Река может вращать ворот, — сказал Томмен.

— Может, — согласился Армен. — Но река не почувствует, когда сверло закусило. Она сломает его внутри и оставит нам бронзовое бревно с дорогим обломком в брюхе.

— Нужна передача, которая проскользнёт при перегрузке. Или мягкий палец, который срежет.

— И направляющие, чтобы ствол шёл строго на инструмент, — добавил Белихо. — Лучше вращать саму отливку, а сверло подавать медленно. Тогда отверстие меньше уйдёт в сторону.

Это было сложнее первой красивой схемы, где водяное колесо одним рывком прогрызало бронзу. Потребовались вал, опоры, шестерни, салазки, винтовая подача и возможность быстро остановить механизм.

— Сколько времени на малый станок? — спросил Киван.

Армен назвал три месяца. Белихо — два, если гильдия даст лучших плотников. Доннел сказал четыре: чужеземцы не учитывали, сколько дуба уйдёт на сушку и сколько раз придётся переделывать зубчатые колёса.

— В договоре напишем четыре, — решил Киван. — Если закончите раньше и станок пройдёт испытание, получите добавку. Если позже по вашей вине, потеряете часть платы.

Мириец попытался возразить, но староместский мастер уже кивнул.

Лансель присутствовал при переговорах как помощник Харвина. Он был трезв, в простой шерстяной одежде и записывал условия. После семейного пира Киван действительно лишил его вина и отправил считать расходы на дорогу. За несколько дней в седле юноша стал молчаливее.

— Мириец требует два пуховых тюфяка, — сообщил он отцу.

— Один ему, второй жене, которая прибудет позже, — объяснил Белихо. — И комнату с сухой крышей.

— Запиши как часть платы, — велел Киван. — Если уйдёт прежде срока без причины, стоимость удержать.

Никакой драки не случилось. Лансель не любил чужеземца, но выполнил работу. Томмен понял, что прежние публичные насмешки могли превратить раздражение кузена в настоящую ненависть. Месяц скучных обязанностей делал больше для его взросления, чем сотня унижений.

В гавань их позвали в середине дня. С башни подали сигнал: к порту приближается длинный корабль с кракеном на чёрном полотнище и белым торговым флагом ниже.

После восстания Бейлона Грейджоя любое железнорождённое судно у западного берега встречали настороженно. Городские стражники закрыли цепь у внутренней гавани. Два скорпиона на башнях развернули к воде, но тетивы не натянули.

— Кто дозволил им войти? — спросил Томмен.

— У них письмо с печатью Бейлона и ответная грамота лорда Тайвина, — сказал Киван. — Посол идёт под безопасной охраной. Это не значит, что мы оставим ворота открытыми.

На причале выстроились двадцать гвардейцев. Железнорождённым разрешили сойти только десятерым и велели оставить копья и луки на корабле. Их предводитель подчинился, хотя топор с пояса не снял.

Виктарион Грейджой был ещё крупнее, чем запомнился Томмену по короткой встрече в столице. Тогда принц видел его издали на одном из королевских приёмов, а сделку по мирийским линзам вёл через купца-посредника. Теперь Железный Капитан стоял в нескольких шагах, пах морем, кожей и корабельной смолой.

Он поклонился Кивану ровно настолько, насколько требовал статус посла.

— Я привёз слово моего брата и груз, заказанный вашим юным принцем.

— Заказа без печати Хранителя Запада не существует, — ответил Киван. — Покажите накладные.

Виктарион хмыкнул и передал свиток своему писцу. На корабле находились небольшие партии мирийского стекла, жёлтой серы из-за Узкого моря, селитряной соли, корабельных канатов и несколько бронзовых изделий. Оплаты ещё не было: это были образцы и товар для торга.

— Значит, вы не подарок привезли, — сказал Томмен.

— Подарки дарят детям на именины, — ответил Грейджой. — Я привёз то, за что разумный человек заплатит серебром.

Он махнул рукой. Двое моряков вынесли узкий дубовый ящик, окованный потемневшей бронзой. Киван велел поставить его на камень и открыть длинными крюками. Внутри лежала короткая толстая трубка, позеленевшая от соли, с деревянной рукоятью и чашкой у закрытого конца. Рядом были мешочек чёрных гранул и три бесформенных свинцовых шарика.

— Взяли у купца из Волантиса, — сказал Виктарион. — Его охрана пыталась напугать нас громом. Трубка плюнула огнём, прожгла парус и убила одного гребца. Потом лопнула у края и оторвала руку тому, кто держал.

Томмен не прикоснулся к вещи.

— Порошок сухой?

— Был сухим. Потом я велел намочить мешок морской водой. Не люблю, когда подарки взрываются в трюме.

Киван одобрительно кивнул.

— Унести ящик на каменоломный двор. Никаких опытов в городе.

Армен осмотрел трубку, не вынимая её. Отливка была грубой, канал неровным, у чашки виднелась трещина.

— Сделана как дешёвый колокол, — сказал он. — Стенка у устья тонкая, у дна толстая. Неудивительно, что разорвало.

— Но она выстрелила, — заметил Томмен.

— Один раз, — сказал Киван. — Человек тоже может пережить один удар булавой. Это не делает его неуязвимым.

Виктарион рассмеялся.

— Мне нравится ваш осторожный лев. А маленький, стало быть, хочет сделать такую трубу, что не откусит руку?

— Хочу понять, можно ли сделать её предсказуемой, — ответил Томмен.

— Предсказуемо убивать?

— Предсказуемо не убивать тех, кто стоит сзади.

Грейджой оскалился.

— Для сухопутного лорда ты говоришь разумно.

Переговоры перенесли в портовую палату. Виктарион сообщил, что корабли Железных островов могут привозить серу и селитру из Вольных городов дешевле сухопутных купцов, если получат право покупать в Ланниспорте зерно, железные скобы, канат и корабельный лес по оговорённым ценам.

— Бейлон просит дерево у Запада? — удивился Киван.

— На островах растёт ветер и камень, — сказал Виктарион. — Из них мачту не вырубишь.

— После его восстания корона ограничила строительство военных кораблей на Пайке.

— Торговому судну тоже нужна мачта.

— Ваши торговые суда часто имеют сорок вёсел и таран.

Грейджой не стал спорить.

Томмен слушал. Сделка могла дать сырьё, но одновременно помогала железнорождённым восстанавливать флот. Тайвин не одобрил бы её без условий.

— Зерно и готовые железные изделия можно продавать, — сказал он. — Строевой лес — только по разрешению короны и в объёме, указанном в каждой накладной. Никаких мечей, доспехов и деталей таранов. Сера и селитра принимаются после проверки веса и чистоты. Оплата за каждую партию отдельно.

— Ты торгуешься как старый меняла, — сказал Виктарион.

— Меняла доживает до старости, потому что считает.

— А воин доживает, потому что топор у него острее.

— Вашему топору всё равно нужна рукоять из дерева, которое вы хотите у нас купить.

На мгновение в палате стало тихо. Потом Грейджой громко расхохотался.

— Хорошо. Леса мало, зерна больше. Но я хочу увидеть, как вы заставите эту бронзовую жабу плюнуть второй раз.

— Если опытный двор будет готов и лорд Тайвин дозволит, вы увидите испытание из-за вала, — сказал Киван. — Не раньше.

Условия записали как предложение, не договор. Окончательное решение оставалось за Тайвином. Виктариону выделили комнаты в гостевом доме у гавани, а его людям запретили входить в город вооружёнными. Железнорождённые ворчали, но безопасная грамота защищала их от нападения и одновременно связывала правилами.

Вечером Томмен осматривал содержимое ящика на каменоломном дворе. Порошок промыли морской водой и разложили тонким слоем вдали от огня; использовать его без нового состава не собирались. Бронзовую трубку измеряли бечёвкой, калибрами и весами. Канал оказался заметно косым. У задней части металл был пористым.

— Это не образец, который надо копировать, — сказал Армен. — Это перечень ошибок.

— Тем полезнее, — ответил Томмен.

В трещине нашли следы чёрного нагара. Мейстер взял соскоб для сравнения с будущими смесями. Свинцовые шарики различались по размеру, а один вовсе не входил в канал.

— Купец, видимо, заряжал любой, который попадался под руку, — сказал Доннел.

— Или ядра отливал другой мастер без общей меры, — заметил Томмен. — Для наших проб нужны калибр ствола и форма для одинаковых шаров.

Белихо предложил сначала отлить несколько бронзовых трубок длиной в ладонь и толщиной с запястье. Их можно было разрушить без огромной потери меди. Армен хотел сравнить сплошную отливку с последующим сверлением и отливку вокруг глиняного сердечника.

— Сделаем обе, — решил Томмен. — И третью, кованую из железных полос с обручами, если Доннел согласится.

— Соглашусь, если не будете держать её у лица, — сказал кузнец.

Харвин записал три серии опытов и спросил, сколько экземпляров каждой.

— По одному, — предложил Томмен.

— По одному ничего не докажет, — возразил Армен. — Удачный ствол может скрыть плохой способ. Не меньше трёх.

Медь стоила дорого. Они сошлись на двух для первой серии и третьем только после удачного водяного испытания.

На закате Виктарион прибыл взглянуть на двор. Стража провела его без топора, чем он был недоволен. Железный Капитан обошёл земляные валы, укрытия и раздельные склады.

— Слишком много рвов ради одной хлопушки, — сказал он.

— Ваш хлопок уже оторвал человеку руку.

— Он был глуп.

— Рвы полезны именно потому, что глупость встречается чаще хорошей бронзы.

Виктарион посмотрел на Томмена сверху вниз.

— Когда твоя мать отослала тебя на Запад, я думал, здесь из тебя сделают книжного червя.

— Вы почти не знали меня в столице.

— Я знал, что твой брат стреляет в свиную голову через мирийское стекло, а ты задаёшь купцу вопросы о цене линз. Этого хватило.

— Джоффри учился меткости. Я учился не платить втрое.

— И чему научился?

— Купец всё равно взял с нас больше, чем стекло стоило в Мире. Просто не втрое.

Грейджой снова засмеялся. Перед уходом он бросил на стол небольшой кусок жёлтой серы.

— Это образец с Летних островов. Горит чище лиснийской, если мои люди не врут. Проверь. Если годится, в следующий раз привезу полный трюм.

— Полный трюм серы рядом с огнём — дурная мысль.

— Я не держу огонь в трюме.

— Матросы держат лампы, курят травы, точат железо.

Лицо Виктариона помрачнело. Он явно представил собственный корабль, исчезающий в пламени.

— Тогда повезём в закрытых бочках и разнесём по трюмам, — сказал он. — Ты купишь всё, что довезу?

— Куплю только то, что примет мастер Харвин по договору. И только если Тайвин поставит печать.

— Маленький меняла.

— Живой меняла.

Виктарион ушёл к гавани. Томмен остался у стола с треснувшей трубкой, серой и тремя неровными ядрами.

На следующий день мейстер Крейлен устроил проверку привезённых образцов. Никакого готового пороха не смешивали. Сначала требовалось понять, что именно продают железнорождённые.

Серу раскололи на равные куски. Один был чисто-жёлтым внутри, другой скрывал серые прожилки камня. Их взвесили, поочерёдно сожгли в малой чаше под вытяжным колпаком и снова взвесили оставшийся пепел. Летнеостровский образец действительно дал меньше остатка, чем дешёвая лиснийская сера со склада, однако партия с корабля была неодинаковой.

— Если купим по цвету верхнего куска, — сказал Харвин, — внизу бочек найдём половину каменоломни.

— Тогда из каждой бочки берём пробу сверху, из середины и снизу, — предложил Томмен.

— Чтобы взять снизу, придётся высыпать всё содержимое.

— Пусть поставщик сам выбирает: высыпает или принимает цену по худшей пробе.

Армен покачал головой.

— Для десяти бочек можно. Для полного трюма вы остановите гавань на неделю.

Пейт, приглашённый как человек, привыкший оценивать уголь, предложил проверять случайно выбранные бочки. Если две из десяти окажутся хуже запечатанного образца, осматривать всю партию за счёт продавца. Такой порядок уже собирались применять к обозам Давена и понимали все стороны.

Селитряная соль выглядела ещё хуже. Белые комья были смешаны с землёй, соломой и обычной морской солью. Крейлен растворил малую меру в тёплой воде, отфильтровал грязь через плотное полотно и оставил жидкость в плоских чашах. После испарения на дне выросли разные кристаллы. Часть впитала влагу из воздуха и расплылась.

— Из трёх фунтов сырого товара чистого вещества останется заметно меньше, — сказал мейстер. — Сколько именно, узнаем после полной сушки.

— Значит, платить надо не за вес грязи, — решил Харвин. — Цена зависит от выхода после очистки.

— Купец не станет ждать несколько дней у каждой бочки, — возразил Белихо.

— Не станет. Мы запечатаем при нём пробу, выдадим предварительную плату, остальное — после проверки. Если не доверяет Утёсу, пусть оставит своего писца наблюдать.

Томмен велел сохранить по одному принятому образцу в отдельных глиняных сосудах под печатями продавца и покупателя. Если позже партия окажется хуже, спорили бы не о памяти и цвете порошка, а сравнивали с тем, что обе стороны признали при сделке.

— Всё это годится для торговли красителями, — сказал Виктарион, когда ему сообщили условия. — Но мои корабли не будут стоять у причала, пока ваши мейстеры выращивают соль в чашках.

— И не должны, — ответил Киван. — Выгрузили товар, взяли предварительное серебро и можете уходить. Остаток получите в следующем заходе либо через доверенного купца.

— А если ваши люди солгут после моего ухода?

— Одна проба останется у вас под нашей печатью. Отнесите её любому мастеру в Староместе или Мире.

Железный Капитан долго вертел в пальцах маленький запечатанный сосуд. Такой порядок был ему непривычен: на Железных островах спор о товаре чаще решали топором или отказом торговать. Но он понимал заложенный в двух пробах смысл.

— Если ваши весы обманут, — сказал он, — в следующий раз привезу не серу.

— Тогда в следующий раз цепь гавани останется поднятой, — спокойно ответил Киван. — Безопасная грамота защищает посла, а не угрозу городу.

Виктарион посмотрел на Томмена, ожидая, что мальчик смягчит слова родственника ради желанного товара. Томмен лишь подвинул ему вторую запечатанную пробу.

— Лучше привезите добрую серу. За неё заплатят добрым серебром.

Грейджой забрал сосуд.

— Вы, львы, умеете сделать поединок даже из мешка белой соли.

— Поединок оставляет одного победителя, — сказал Томмен. — Торг должен оставить двоих, иначе второго не будет.

Первые условия поставки вписали в черновой договор. Они не превращали железнорождённых в надёжных союзников и не снимали запреты короны на корабельный лес. Зато теперь каждая бочка имела меру, пробу и цену, а спор не начинался с обнажённого оружия.

До надёжного оружия было далеко. Требовались договоры, материалы, специалисты, инструменты, меры и сотни осторожных проб. Железнорождённый привёз не чудо с края света. Он привёз свидетельство того, что кто-то уже пытался — и заплатил рукой за плохо сделанный металл.

На обороте чертежа Томмен написал: «Первый образец считать предупреждением. Не заряжать. Не чинить. Хранить для сравнения разрушения».

Под этой строкой поставили знаки Армен, Белихо и Доннел.

Три мастера из разных земель впервые согласились хотя бы в одном: гром следовало учиться удерживать, прежде чем выпускать его в мир.

Глава 38

В оружейном дворе Ланниспорта пахло дубовой стружкой, горячим воском, льняным маслом и сталью. Здесь не было сотен одинаковых самострелов, рождавшихся без участия мастера. Пока на длинных столах лежали только детали первой опытной партии: пятьдесят лож, пятьдесят спусковых орехов, стальные дуги и связки тетив.

Томмен сидел рядом с мастером Торхеном и пытался вставить один спусковой орех в чужое ложе. Деталь вошла наполовину и застряла.

— Не взаимозаменяемы, — сказал он.

— А я предупреждал, — ответил старый оружейник. — Дерево живёт. Это ложе сушилось у стены, другое — у окна. Одно повело вправо, другое сжалось. Хотите, чтобы всё подходило без напильника, делайте оружие из золота. Оно хотя бы не коробится от морского ветра.

Мик принёс два деревянных калибра и проверил паз. Первый был шире дозволенного, второй уже.

— Плотники пользовались разными мерками, — сказал он.

— Пользовались одной, — возразил десятник. — Только мерка была из свежего бука и усохла.

Томмен закрыл глаза. Они изготовили шаблоны, но не подумали, что сам шаблон меняется.

— Нужна главная мера из бронзы, — сказал он. — Её держать в запертом ящике. По ней каждую неделю проверять рабочие деревянные.

Торхен кивнул.

— И всё равно каждое ложе придётся немного доводить. Для военного оружия можно оставить зазор и подложить тонкую кожу. Тогда орехи будут меняться в пределах одной партии.

— Не во всех пятидесяти?

— Если повезёт — во всех. Если нет, разделим на три размера и поставим знаки. Малая ладонь, средняя, большая. Солдат возьмёт деталь с тем же знаком.

Это было хуже мечты об идеальном подобии и лучше прежней полной уникальности.

— Согласен. Но оружие с разными знаками хранить отдельно.

Торхен повертел заготовку в руках.

— И ещё. Вы велели не тратить время на резьбу и серебро — тут я не спорю. Но приклад нужно строгать под плечо, края снимать, дерево пропитывать. Иначе солдат обдерёт ладонь и бросит самострел после первого дня дождя.

— Делайте всё, что влияет на службу. Украшения — только если заказчик платит отдельно.

Старик усмехнулся.

— Вы наконец отличили простоту от небрежности, ваше высочество.

Томмен принял укол. За последние недели он привык, что мастера поправляют его чаще, чем хвалят.

Опытные самострелы не были многозарядными чудесами. Томмен помнил восточные коробчатые устройства, но первые попытки подавать несколько коротких болтов подряд оказались ненадёжными. Болты перекашивались, рычаг тяжело ходил, а дальность падала. Торхен настоял, чтобы для начала они улучшили обычный поясной арбалет: одинаковые тетивы, размеченные болты, сменные орехи и простой козий рычаг для взвода.

На стрельбище пять образцов показали разный бой. Один бил левее из-за поведённого ложа. У второго после десятого выстрела лопнула тетива. Третий выдержал пятьдесят, но спуск стал тугим.

— И это мы делали по меркам, — сказал Томмен.

— Мерка не умеет выбирать плохую жилу в дереве, — ответил Торхен. — И не чувствует трещину в роге. Для того у мастера глаза и пальцы.

Они ввели проверку каждой дуги под грузом, осмотр ложа после пропитки и пробные выстрелы. Стоимость выросла. Зато отказов стало меньше.

Сир Киван явился в оружейный двор с Харвином и спросил, сколько времени потребуется на сотню годных самострелов.

— Три луны, если не отнимать кузнецов для других заказов, — сказал Торхен.

— В исходной смете было две.

— В исходной смете его высочество считал, будто половину работы можно отдать людям без обучения. Оказалось, нельзя.

Томмен подтвердил это.

— Тогда три луны, — решил Киван. — После первой сотни проверим цену и число брака. Никаких тысяч, пока не узнаем, что солдаты смогут ими пользоваться.

Для обучения выбрали двадцать гвардейцев. Они стреляли с упора и стоя, в перчатках и под дождём. Один сломал козий рычаг, другой потерял сменный орех, третий попытался вставить деталь большим знаком в малое ложе и расколол край.

— Солдаты портят оружие быстрее испытателей, — заметил Мик.

— Поэтому оружие испытывают солдаты, — сказал Торхен.

В книгах появилась новая графа: «ошибка пользования». Томмен настоял, чтобы после каждой такой ошибки меняли не только наставление, но по возможности и устройство. На мешках с запасными частями вывели крупные знаки. Козьи рычаги снабдили ремнями, чтобы не терялись. На ложах вырезали короткую последовательность заряжания для неграмотных: крюк, тетива, болт, спуск.

Даже так арбалетчик не становился мастером за день. Ему требовались недели, чтобы держать строй, не пускать болт в спину товарищу и не забывать ослаблять тетиву после караула.

— Люди не придатки к оружию, — сказал Киван, наблюдая за тренировкой. — Если забудешь это, получишь склад прекрасных железок и толпу, которая не умеет ими пользоваться.

Томмен записал стоимость обучения рядом со стоимостью производства.

Через десять дней двадцать гвардейцев вывели из двора на полевое испытание. Киван настоял, чтобы они прошли две мили под дождём, переночевали у старой сторожевой башни и стреляли утром тем оружием, которое сами несли и чистили. Сухой плац слишком охотно прощал ошибки.

Каждому выдали самострел, козий рычаг, две запасные тетивы, два ореха его размерного знака, крючок для очистки паза и колчан с двадцатью болтами. Один общий ящик деталей ехал на муле. Торхен заранее предупредил: если солдат сложит мокрую тетиву внутрь ложа, дерево разбухнет и спуск заклинит.

К утру выяснилось, что предупреждение услышали не все. Трое натянули тетивы ещё вечером и оставили оружие у костра. Ночная сырость ослабила жилу, жар повёл одно ложе, а на металлической дуге появилась рыжая точка. Двое других завернули самострелы в плащи так плотно, что внутри собрался конденсат.

— Значит, просто чехол не спасает, — сказал Томмен.

— Спасает навощённый чехол с открытым низом, — ответил Торхен. — Вода скатится, воздух пройдёт. И тетиву натягивать только перед боем.

Гвардейский сержант возразил:

— Если враг выскочит из леса, пока мы цепляем тетивы, первый залп будет его.

— Тогда в опасном месте держите одну смену натянутой, — решил Киван. — Через час меняйте оружие и сушите снятое. Нельзя держать весь отряд готовым вечно.

На рассвете поставили мишени из соломенных тюков и старых щитов. Расстояние отмерили верёвкой. Первый залп оказался хуже плацового: люди устали, перчатки намокли, ветер шёл сбоку. Из двадцати болтов лишь двенадцать попали в щиты.

— В кузнице этот самострел бил прямо, — пожаловался один стрелок.

Торхен осмотрел его болты. Древки были одной длины, но два повело, а оперение на третьем приклеили под иным углом.

— Одинаковая мера не делает дерево одинаковым, — сказал оружейник. — Болты надо катить по ровной доске. Кривой сам себя покажет.

Мик устроил простой желоб из двух строганых реек. Каждый болт прокатывали перед выдачей: прямой шёл ровно, кривой начинал качаться. Из четырёх сотен заготовок выбраковали почти шестую часть. Харвин, узнав об этом, потребовал вернуть их поставщику.

— На учебные сгодятся, — сказал Торхен. — Только поставить чёрную метку и не смешивать с боевыми.

— Поставщик получил серебро за боевые.

В договор добавили проверку прямизны и удержание части платы до приёмки партии. Выбракованные болты мастер забрал обратно, чтобы перестрогать или использовать короткие участки на другие детали.

Во втором залпе один самострел выстрелил раньше команды. Спуск оказался слишком лёгким после того, как солдат сам подпилил орех.

Болт прошёл в двух шагах от десятника.

Сержант сбил стрелка с ног и уже потянулся за плетью, но Киван остановил его.

— Сначала выяснить, почему.

Торхен нашёл свежие следы напильника.

— Хотел, чтобы спуск был мягче, милорд, — признался гвардеец. — На плацу палец устаёт.

— Ты изменил оружие без мастера и едва не убил человека, — сказал Киван. — Десять дней без жалованья и месяц работ в оружейном дворе после караула. Научишься, что дозволено трогать, а что нет.

— За такое полагается плеть, — заметил сержант.

— Плеть научит его скрывать напильник. Работа у Торхена научит не брать его.

Самострел с подпиленным орехом пометили и оставили для испытания. После ещё семи выстрелов он сорвался сам при лёгком ударе прикладом о землю. Томмен велел увеличить минимальное усилие спуска и добавить к приёмке проверку встряхиванием ненатянутого механизма, а затем — удалённым ударом по заряженному оружию, направленному в земляной вал.

К концу дня отряд выпустил все учебные болты. Два ложа разбухли настолько, что сменные орехи не входили без ножа. Одна тетива лопнула. Три козьих рычага потеряли крючья, хотя ремни остались на месте. Зато шестнадцать самострелов продолжали работать, а третий залп лёг заметно плотнее первого.

Возвращаясь в Ланниспорт, сержант передал Кивану список необходимого: навощённые чехлы, сухой мешок для тетив, маленькая склянка масла на десяток, запасные крючья и один обученный оружейный слуга на сотню стрелков.

— Ещё один человек, который не держит оружия, — проворчал Харвин.

— Зато не даст сотне держать поломанное, — ответил Киван.

Цена сотни самострелов выросла снова — теперь из-за чехлов, запасов и обучения. Томмен не вычеркнул расходы. Оружие без сухой тетивы, прямого болта и солдата, знающего запреты, существовало только в красивой ведомости.

Через неделю на оружейный двор прибыл обоз Давена. Углём он не был нагружен: на телегах лежали полосы доброй кричной стали для арбалетных дуг. Лансель сопровождал книги и приёмные расписки.

Ворота уже открывали, когда молодой Ланнистер заметил знакомое клеймо на металле. Сталь пришла из кузни, где он прежде заказал себе части турнирного доспеха. Заказ был оплачен из его личного содержания, но из-за срочного договора Утёса мастер отложил работу.

— Эту партию обещали мне, — сказал Лансель вознице.

— Приказ сира Кивана, милорд. Всё на оружейный двор.

— У меня есть расписка.

Он действительно показал пергамент. Дата на нём была раньше приказа о самострелах.

Возник спор. В исходной книге кузни значился задаток Ланселя, однако сталь принадлежала мастеру, пока заказ не завершён. Новый договор Кивана выкупал весь запас по более высокой цене, но о прежнем заказе в нём не упоминалось.

— Значит, кузнец продал один металл дважды, — сказал Томмен, когда его позвали.

— Нет, — возразил Харвин. — Он вернёт Ланселю задаток и неустойку. Это дозволено условиями первой расписки.

Лансель сжал челюсти.

— Мне нужен доспех к турниру в Ланниспорте.

— Когда турнир? — спросил Томмен.

— Через две луны.

Торхен осмотрел полосы.

— Для наплечников они всё равно слишком узкие. На дуги годятся, на панцирь пришлось бы сваривать.

— Мастер говорил иначе.

— Мастер хотел ваш задаток.

Лансель вспыхнул. На миг Томмен ожидал прежнего крика, но кузен лишь протянул расписку Харвину.

— Взыщите неустойку. И найдите другого бронника.

— Найдём, — сказал Киван, появившийся во дворе. — Но турнирный доспех оплатишь сам. Дом не обязан платить за золочёные наплечники.

— Да, отец.

Никакой попытки украсть казённую сталь не было. И всё же вечером Киван вызвал сына в солар. Томмена пригласили как свидетеля разговора, хотя он счёл это лишним.

— Королева просит прислать в столицу одного из молодых родичей, — сказал Киван. — Королю нужен оруженосец из её семьи. Я решил отправить тебя.

Лансель побледнел.

— Из-за сегодняшнего спора?

— Нет. Письмо пришло до него. Но сегодняшний день показал, что ты способен исполнить распоряжение, которое тебе не нравится, не опозорив дом. В столице это понадобится.

— Вы хотите удалить меня из Утёса.

— Я хочу, чтобы ты служил королю и научился видеть людей за пределами собственной семьи. Роберт тяжёлый господин. Он пьёт, бывает груб и не любит медлительных. Но ты станешь оруженосцем короля Семи Королевств, а не изгнанником.

— Когда ехать?

— Через десять дней, морем до Королевской Гавани. Давен даст охрану, мать пришлёт письма.

Лансель посмотрел на Томмена.

— Это ты попросил?

— Нет. Я узнал сейчас.

— Ты рад?

Томмен подумал.

— Нет. В столице опаснее, чем здесь. Но Роберт может многому научить о войне, если поймать его трезвым.

Киван усмехнулся без веселья.

— Это самая трудная часть службы.

После разговора Лансель догнал Томмена в коридоре.

— Если твои самострелы окажутся дрянью, я напишу отцу.

— Пиши. Только укажи, после скольких выстрелов и что именно сломалось.

— Ты невозможен.

— А ты обещал считать расходы.

Они расстались без дружбы, но и без ненависти.

Тем временем в старой каменоломне строили огнебойный двор. Три склада стояли на расстоянии друг от друга: один для серы, второй для очищенной селитры, третий для древесного угля. Смешанную массу не хранили вовсе. Её готовили малыми порциями перед опытом.

Работой заведовал не Томмен, а мастер Галло — пиротехник из Лиса, много лет делавший сигнальные огни для кораблей. У него не было языка, вырезанного ради тайны; напротив, говорил он так много, что Харвин мечтал платить ему за молчание. За мастера поручились два купеческих дома. Его жена и сын жили в Ланниспорте, а договор обещал семье содержание, если Галло погибнет на службе.

— Сухие порошки вместе не толочь, — повторял он каждому работнику. — Уголь отдельно, сера отдельно, белая соль отдельно. Соединяем влажными и деревянным орудием. Кто принесёт железный гвоздь, тот уходит со двора навсегда.

Пряжки заменили деревянными, подошвы проверяли на торчащие гвозди, лампы держали за внешней стеной. На участке смешивания работали только трое. Остальные не знали точных долей и не имели доступа ко всем складам.

Селитра оказалась главной трудностью. В привезённой соли было много обычной морской примеси. При сушке она тянула влагу из воздуха, и смесь отсыревала. Галло растворял её в горячей воде, фильтровал через ткань и золу, затем осторожно выпаривал в отдельном доме без открытого огня в рабочем помещении. Тепло шло по каменному каналу от внешней печи.

Первая очищенная партия оставила на дне жёлтый осадок. Вторая дала белые кристаллы, но выход был почти вдвое меньше ожидаемого. Харвин записал потерю и потребовал проверить весы.

— Грязь тоже весила, — сказал Галло. — Вы платили за бочку соли, а получили полбочки соли и полбочки моря.

Образцы Виктариона сравнили с лиснийским товаром. Железнорождённая поставка была дешевле, но грязнее. После очистки разница в цене почти исчезла.

— Значит, договор следует заключать по весу чистого остатка, — сказал Томмен.

— Купец не позволит варить весь товар до оплаты, — заметил Харвин.

— Берём пробу из каждой десятой бочки. Если она ниже меры, снижаем цену всей партии или проверяем каждую.

Такое условие вошло в черновик для Виктариона.

Первую смесь приготовили влажной и протёрли через бронзовое сито, получив неровные крупинки. Их сушили на отдельных подносах за земляным валом. Томмен не присутствовал при работе внутри смешивального домика. Он наблюдал из-за ограды и записывал температуру воздуха, время сушки и вес до и после.

— Почему крупинки, а не пыль? — спросил Давен, приставленный к охране.

— Пыль разделяется при перевозке и горит неровно, — объяснил Галло. — Крупинка хранит состав вместе. Но слишком большая сгорает медленно, слишком мелкая снова пылит.

— А зачем мочить, если потом сушить?

— Чтобы не вспыхнула под руками и чтобы всё смешалось. Мокрый зверь не кусает так быстро.

Давен держался дальше от домика, чем требовали правила.

Для первых проб не использовали труб. Небольшие порции сжигали в открытом глиняном желобе, поджигая длинным шнуром из-за вала. Одна смесь лишь шипела и оставляла много серого остатка. Другая вспыхнула быстрее, но рассыпала горящие крупицы. Третья сгорела ровно.

— Ни одна не доказывает, что будет внутри закрытого сосуда, — напомнил Галло. — Там давление растёт, и добрый порошок может стать убийцей.

Следующим шагом стали бумажные трубки с глиняными пробками, уложенные в ямы. Массу порошка увеличивали понемногу. Пробки вылетали на разное расстояние. Две трубки разорвало. Никто не пострадал, потому что людей держали за валом.

— Уже достаточно, чтобы напугать лошадь, — сказал Давен.

— Нам нужно не пугать, а измерять, — ответил Томмен.

Они ставили перед ямой лёгкие деревянные щиты и отмечали глубину вмятин от глиняной пробки. Точность была грубой, но позволяла сравнивать смеси.

Параллельно шла работа над малыми металлическими трубками. Армен отливал бронзу вокруг глиняного сердечника; Белихо — сплошные заготовки для сверления; Доннел ковал железные полосы вокруг стержня и стягивал обручами.

Первая бронзовая отливка с сердечником получила длинную раковину у задней части. Вторая выглядела лучше, но при водяной пробе из стенки выступили капли. Сплошная заготовка была плотнее, однако вручную просверлить её ровно не удалось: канал ушёл к краю. Железная трубка протекала по сварному шву.

— Четыре изделия и ни одного годного, — сказал Харвин.

— Четыре способа испортить металл, которые мы больше не повторим, — ответил Армен.

— Серебро от этого не вернётся.

— Зато руки целы.

Киван утвердил следующую серию только после письменного разбора каждого брака.

Водяной сверлильный станок строили дольше обещанных четырёх месяцев. Сначала плотники не сумели удержать длинный вал без биения. Потом шестерни съедали зубья друг друга. Передача, которая должна была проскальзывать при заклинивании, либо проскальзывала постоянно, либо не отпускала вовсе.

Томмен предложил кожаный ремень на двух гладких колёсах. Армен добавил винт для натяжения. При перегрузке ремень начинал скользить и дымиться, предупреждая мастера прежде поломки сверла.

Подачу отливки сделали винтовой, но большой железный винт оказался кривым. Его выправляли нагревом, после чего шаг резьбы всё равно различался. Тогда мастер-мельник предложил не доверять винту меру: рядом поставили размеченную рейку, а подачу проверяли после каждого оборота.

— Не идеально, — сказал Томмен.

— Идеальный винт сможете заказать у богов, — ответил мельник. — Этот сделан людьми.

Первое холодное испытание провели на дубовом бревне. Отливка крепилась к салазкам, вращалась медленно, сверло стояло на направляющих. Канал вышел почти по центру, но на середине бревна инструмент начал дрожать. Дополнительная опора уменьшила биение.

Затем взяли мягкую бронзовую заготовку длиной в две ладони. Вода пошла на колесо. Вал застонал, ремень натянулся, отливка начала вращаться. Армен подавал сверло настолько медленно, что движение почти не замечалось.

Через несколько минут кромка заскрипела. Белихо велел остановить механизм. Сверло перегрелось, хотя на него лили масло. Угол снова изменили, скорость колеса уменьшили, поставив иной шкив.

Со второй попытки работа пошла ровнее. Из канала выходила короткая бронзовая стружка. За час сверло прошло меньше пальца.

— До конца будем идти неделю, — сказал Давен.

— Если не сломаем инструмент, — ответил Армен. — Ручным воротом шли бы месяц и всё равно увели канал.

На третьем часу ремень задымился. Внутри заготовки оказалась твёрдая включённая крупица, и сверло закусило. Механизм остановили, отливку сняли. Инструмент уцелел, но на кромке появился скол.

— Выбраковать заготовку? — спросил Томмен.

— Разрежем и посмотрим включение, — сказал Белихо. — Может, в тигель попал кусок старого железа. Если поймём откуда, спасём следующую.

Бронзу распиливали вручную два дня. Внутри нашли обломок железной скобы, которой литейщик мешал расплав. Отныне мешалки делали из сухого дерева и использовали один раз.

Следующая заготовка была чище. Станок просверлил её за девять дней, считая остановки на заточку и осмотр. Канал вышел с небольшим отклонением, но оставался внутри достаточной толщины стены.

Армен заполнил трубку водой, поставил заглушки и подсоединил ручной насос. Все отошли за вал. Давление поднимали ступенями. На третьей ступени одна заглушка дала течь, сам металл остался цел.

— Это ещё не огонь, — сказал мастер. — Но уже не бесполезное бронзовое бревно.

Томмен провёл рукой по станине. Дуб был тёмным от масла, зубья разнились, вал едва заметно бил. Машина не грызла металл как сыр и не заменяла мастера. Она требовала постоянного слуха, заточки, смазки и остановок.

И всё же река девять дней вращала заготовку с равной мерой. Человек задавал подачу, чувствовал звук и принимал решения, а вода несла основную тяжесть.

— Запишите имена всех, кто менял устройство, — сказал Томмен. — Армена, Белихо, мельника, кузнеца винта, плотников опор. Не только моё.

Харвин поднял бровь.

— Для внутренней грамоты?

— Для отчёта и платы за удачное испытание. Если следующий станок будут строить без них, мы повторим старые ошибки.

Мастера услышали. Никто не поклонился и не назвал принца гением. Но на следующий день они пришли раньше колокола.

До первого выстрела оставалось ещё несколько месяцев. Нужно было изготовить хотя бы три одинаковых малых ствола, испытать их водой, подобрать заряд и провести десятки удалённых проб. Потом — разрезать один ствол и изучить металл.

Работа перестала походить на внезапное озарение. Она стала ремеслом: медленным, дорогим и общим.

Глава 39

Первый гром прогремел в Красном ущелье за земляным валом, когда осень уже тронула виноградники Запада красным.

От начала работ прошло почти девять месяцев. За это время три малых бронзовых ствола разорвало, один железный раскрылся по сварному шву, а два выдержали по двадцать слабых зарядов. Пороховой двор пережил пожар в сушильном сарае: вспыхнула пыль на подоконнике, но каменная перегородка и малое количество смеси не дали огню добраться до складов. Один работник обжёг руки. После этого подносы стали сушить в отдельных нишах, а полы каждый вечер протирали влажной шерстью.

Водяной станок просверлил семь заготовок. Две пришлось выбросить из-за ушедшего в сторону канала. В одной нашли скрытую раковину при водяном испытании. Из четырёх оставшихся одну разрезали вдоль, чтобы мастера увидели толщину стен и следы инструмента. Только три допустили к пороховым пробам.

Каждый ствол укладывали в земляную яму, накрывали тяжёлыми брёвнами и поджигали заряд длинным шнуром. После выстрела ждали, пока уляжется дым, затем осматривали бронзу через зеркало на шесте. Если трещин не было, ствол промывали, сушили и заряжали снова.

Томмен присутствовал не на всех опытах. У него оставались занятия, служба в септе, книги и уроки с оружием. Киван разрешал приезжать в каменоломню дважды в неделю, а при опасных пробах держал за внешним валом.

Гром перестал казаться чудом после десятого раза. Он всё ещё бил в грудь, пугал лошадей и оставлял звон в ушах, но мастера уже слушали его иначе. По звуку они пытались понять, вышла ли пробка, не дал ли утечку запальный канал, не слишком ли быстро сгорела смесь.

К зиме выбрали один бронзовый ствол с более толстой задней частью. Он выдержал пятьдесят постепенно усиленных зарядов без видимой трещины. Потом в него заложили полуторный испытательный заряд, поставили в яму и подожгли из-за двух валов. Ствол уцелел, но задняя заглушка смялась, а на бронзе появилась едва заметная выпуклость.

— Он уже начал сдаваться, — сказал Армен.

— Но не лопнул, — возразил Белихо.

— Если использовать его дальше, лопнет. Выпуклость означает, что металл поплыл.

Этот ствол разрезали. Внутри обнаружилась сеть мелких трещин, невидимых снаружи. Томмен долго смотрел на них.

— Значит, одного успешного выстрела недостаточно, — сказал он.

— И пятидесяти недостаточно, если каждый следующий приближает разрыв, — ответил Армен.

Для настоящего опытного орудия увеличили толщину стен, уменьшили канал и взяли иной бронзовый сплав. В отливке оставили верхнюю питающую чашу, которую срезали после охлаждения. Заготовку держали в форме дольше, затем медленно остужали под песком. Сверлильный станок работал над ней почти месяц.

Готовый ствол был короче взрослого человека и метал ядро не больше кулака. Лафет сделали из сухого дуба с двумя небольшими колёсами. Никто не называл его «большой птичкой». В книгах он проходил как «опытная бронзовая труба, образец восьмой».

Перед тем как допустить людей рядом, образец выдержал водяную пробу и тридцать удалённых выстрелов. Заряд оставался умеренным. Каменное ядро летело недалеко и неточно; железное давало лучший вес, но стоило дороже. Литые чугунные шары различались по размеру и иногда трескались, поэтому их пропускали через два кольцевых калибра и осматривали.

Томмен хотел использовать одинаковые ядра, но даже одна форма давала небольшую разницу после охлаждения. Пришлось сортировать их на два размера и подбирать к стволам.

— Почему не сделать канал шире и брать любое? — спросил Давен.

— Тогда газы уйдут вокруг ядра, и сила пропадёт, — объяснил Галло. — Слишком тесно — ядро застрянет. Слишком свободно — порошок потратится на дым.

— Значит, опять нужны ваши деревянные дырочки.

— Бронзовые калибры, — поправил Томмен.

— Дырочки из дорогой бронзы.

Для показательного испытания выбрали день без дождя. В Красном ущелье выстроили не исполинскую стену толщиной в три фута, а участок крепкой кладки высотой в два человеческих роста и толщиной чуть больше локтя. Камни скреплял известковый раствор, сушившийся всё лето. Рядом стояли дубовые щиты, старые кольчуги и несколько чучел.

Отдельно подготовили стрельбище для опытной роты арбалетчиков. За девять месяцев из двадцати портовых работников осталось пятнадцать. Двое ушли к семьям, один сломал руку на пристани, двоих отчислили за пьянство на карауле. На их место взяли пятерых новых, но они отставали от старших.

Самострелы первой партии тоже изменились. От коробчатого многозарядного замысла отказались: он был слаб, тяжёл и слишком часто заедал. В строю остались обычные арбалеты с поясным крюком и козьим рычагом, зато детали внутри каждой размерной группы можно было менять без поездки к оружейнику. Тетивы, болты и орехи хранились в подписанных мешках.

Сержант разбил людей на две шеренги. Пока первая стреляла, вторая взводила. По команде они менялись местами. На учебном дворе это давало три-четыре залпа за минуту, если никто не путался. В грязи, при ветре и под криком результат падал вдвое.

— Всё равно быстрее одного рыцарского арбалетчика, — сказал Томмен.

— Но противник не будет стоять чучелом, — ответил сир Аддам Марбранд, приехавший проверить людей. — И конница пройдёт сорок шагов прежде, чем вторая шеренга закончит взвод.

— Потому впереди нужны колья и копейщики.

— А по бокам — собственная конница, иначе обойдут. Никакое оружие не отменяет остальную армию.

Марбранд не презирал простолюдинов и не считал рыцарей бессмертными. Он командовал людьми достаточно долго, чтобы знать цену строю. По его совету арбалетчики тренировались за переносными щитами-павезами и рядом с десятком копейщиков. На флангах ставили барабаны и флажки: в дыму голос сержанта терялся.

— За неделю тысячу таких не обучить, — сказал Томмен после первой общей тренировки.

— За неделю можно выдать тысяче оружие, — ответил Марбранд. — Обучить — за месяцы. Сделать надёжными под стрелами — возможно, после первого боя. Если они переживут его.

Киван включил расходы на постоянные учения в военную смету. Небольшую роту оставили при Ланниспорте как ядро для будущих наборов, но никто не отменял рыцарское ополчение и не распускал копейщиков.

В день испытания лорд Тайвин прибыл с Киваном, Марбрандом, Дженной, Харвином и несколькими мастерами. Зрителей держали у внешнего вала. Лошадей оставили далеко, привязав мордами от ущелья.

Первой выступила арбалетная рота. На расстоянии пятидесяти шагов стояли десять щитов и чучела в старых доспехах. Ветер шёл слева.

Сержант поднял красный флажок. Первая шеренга выстрелила. Из десяти болтов в щиты попали семь; два ушли вправо, один ударил в землю. Стрелки отступили, вторая шеренга вышла вперёд и дала свой залп. Один человек замешкался с тетивой и пропустил команду.

За минуту прозвучали три полных залпа и один неполный. Кольчуги на чучелах пробили не все болты. Там, где под кольцами лежала толстая стёганка, некоторые наконечники застряли.

— До «прошивают всё» далеко, — сказал Дженна.

— На сорока шагах сильнее, — ответил Торхен. — На семидесяти ещё слабее. Стрелку надо знать дальность, а командиру — не тратить болты зря.

Марбранд приказал повторить с павезами. На этот раз смена шеренг шла медленнее, зато люди были укрыты. Потом к ним выпустили двух всадников на спокойных лошадях, которые скакали вдоль линии, не прямо на неё. Попаданий оказалось мало.

— По движущейся цели трудно, — сказал Тайвин.

— Зато конный строй занимает больше места, — ответил Марбранд. — В бою стрелять будут в массу, не в одного человека. Но без кольев и копий всадники всё равно доберутся.

— Сколько стоит рота?

Харвин назвал оружие, жалованье, болты, павезы и обучение. Сумма была заметной, но меньше содержания двадцати тяжёлых всадников с конями.

— Увеличить до пятидесяти человек, — решил Тайвин. — Не больше, пока не пройдут зимние учения. Сир Аддам, составите порядок действий с копейщиками. Торхен, каждую поломку записывать.

— Да, милорд.

Никто не преклонил колени перед новой эпохой. Мастера собрали болты, солдаты отнесли оружие под навес, а зрители перешли к орудию.

Образец восьмой стоял за внутренним валом. Ствол привязали к лафету толстыми канатами. Позади оставили свободный путь отката. Перед ним на земле были вбиты мерные колья через каждые десять шагов.

Заряжали только Армен, Галло и двое обученных помощников. Порох принесли в закрытой медной мерке ровно на один выстрел; основной запас оставался в отдельном каменном погребе за изгибом ущелья. Железное ядро проверили калибром, обернули тонкой промасленной тканью и опустили в канал после пыжа.

— Почему ткань? — спросила Дженна.

— Уменьшает прорыв воздуха и держит ядро ровнее, — ответил Галло. — Но если завернуть толсто, застрянет.

Запальный шнур тянулся за вал. У ствола не оставалось ни одного человека.

Армен проверил направление по деревянному угольнику и клиньям под задней частью лафета. Целились в середину стены с расстояния около ста двадцати шагов.

— Открыть рот, закрыть уши, — приказал Киван зрителям. — После выстрела никто не выходит, пока мастер не даст знак.

Галло поджёг конец длинного шнура. Огонёк пополз по земле. Все пригнулись за валом.

Томмен почувствовал, как сердце колотится в горле. Девять месяцев труда должны были решиться в нескольких ударах.

Огонёк исчез за внутренним укрытием.

Ничего не произошло.

Прошёл один вдох, второй, десятый. В ущелье слышался только ветер.

— Осечка, — сказал Галло. — Ждём.

— Сколько? — спросил Тайвин.

— Не меньше четверти часа. Может тлеть внутри.

Они ждали. Никто не подходил к стволу. Через несколько минут Томмен начал сомневаться, не отсырел ли запальный состав. Только когда песочные часы истекли, Галло отправил одного помощника с длинным зеркалом. Канал оказался погасшим у самого входа.

Затравку заменили, шнур проложили заново. Второй огонёк дошёл.

Грохот ударил по скалам. Не небеса раскололись и не дракон проснулся — но звук был сильнее любого кузнечного молота. Земля дрогнула, над валом поднялся бело-серый дым. Лафет отскочил назад почти на два шага; один канат натянулся, второй лопнул. Правое колесо треснуло у ступицы.

Ядро не попало в стену. Оно ударило в землю левее, вырвало борозду и скрылось в осыпи.

Тайвин кашлянул от дыма.

— Девять месяцев, чтобы промахнуться по стене.

— Зато ствол цел, — сказал Армен.

— И лафет сломан, — добавил Харвин.

— Запишите откат и направление, — велел Томмен. — До осмотра второй раз не заряжать.

Люди подождали, пока дым рассеется. Армен приблизился к орудию с зеркалом, затем осмотрел бронзу, обручи и ложе. Видимой трещины не было. Колесо разбилось из-за слабой древесины вокруг спицы. Канат перерезало острым краем железной скобы.

— Поправить сегодня можно, — сказал плотник. — Но стрелять до замены ступицы не стану.

Испытание отложили до следующего утра. Тайвин остался недоволен, однако не потребовал немедленного чуда. Он велел всем вернуться.

Ночью мастера поставили сплошные колёса без спиц и обили места крепления канатов кожей. Направление ствола проверили бечёвкой от центра канала к мишени. Выяснилось, что лафет стоял на едва заметном боковом уклоне.

На второй день ветер был слабее. Первый выстрел снова ушёл влево, но ударил в край кладки. Несколько камней выбило, раствор осыпался. Второй попал ниже и оставил глубокую вмятину. После каждого выстрела ствол осматривали и давали ему остыть.

Третий заряд сделали немного сильнее, но не вышли за предел, испытанный удалённо. Ядро угодило рядом с прежним повреждением. Участок стены шириной в шаг обрушился.

Дженна подошла к пролому только после разрешения мастера. Камни не превратились в пыль. Часть раскололась, часть просто вытолкнуло из кладки.

— Три попадания в одно место, — сказала она. — Враг за стеной будет отвечать стрелами, а не ждать.

— Поэтому нужны щиты, земляные насыпи и расстояние, — сказал Марбранд. — И десятки выстрелов, если стена толще.

— Орудие трудно везти, оно неточно и ломает собственный лафет, — добавил Киван.

— Но оно пробило кладку, — сказал Тайвин.

— Да, милорд.

Хранитель Запада осмотрел ствол. На бронзе у запального отверстия появилась тонкая царапина. Армен не был уверен, поверхностная ли она. Орудие отвезли на водяную пробу, прежде чем разрешить новый выстрел.

Пока лафет разбирали, люди Давена искали ядра. Первое нашли в осыпи далеко левее стены. Оно сплющилось с одного бока и получило глубокую борозду. Второе раскололось на две части после удара о камень. Третье застряло в куче обломков почти целым.

— Значит, их можно собирать и использовать снова, — сказал Харвин.

— Некоторые, — ответил Армен. — Сплющенное не пройдёт калибр. Треснувшее может рассыпаться в канале. Целое надо очистить и проверить.

Каждое найденное ядро пропустили через два бронзовых кольца. Только третье прошло между ними без усилия. На нём поставили отметину зубилом и вернули в ящик для следующей удалённой пробы. Остальные отправили на переплавку.

Марбранд тем временем измерил борозды и места ударов. Из трёх последних выстрелов два легли в пределах нескольких шагов друг от друга, первый ушёл заметно в сторону. Причина могла быть в боковом уклоне лафета, разной обмотке ядра, ветре или неодинаковом заряде.

— На сто двадцать шагов мы попали в стену дважды из трёх после пристрелки, — сказал он. — В бою первый выстрел покажет направление, если враг позволит сделать второй.

— Крепость не скачет с места, — заметила Дженна.

— Зато её люди стреляют в ответ и чинят пролом. Для осады нужны несколько орудий, запасные лафеты, землекопы и дни работы. Одна труба полезна, но не открывает ворота по королевскому слову.

Харвин подсчитал цену трёх боевых зарядов, ядер, лопнувшего каната и ночной замены колеса. Даже без учёта самого ствола сумма равнялась недельному жалованью десятка копейщиков.

— Камни требушета дешевле, — сказал он.

— Требушет строят на месте и собирают много дней, — ответил Киван. — Эту трубу можно привезти готовой, если дорога выдержит. Нам нужны оба счёта, а не любимое оружие.

Томмен велел приложить к отчёту четыре рисунка: положение орудия при каждом выстреле, место падения ядра, повреждение стены и трещину на лафете. Писец сначала пытался изобразить красивый пролом с летящими камнями, но Марбранд заставил его заменить картинку видом сверху с мерными кольями.

— Летописец может рисовать славу, — сказал рыцарь. — Пушкарю нужен промах.

В конце отчёта появился вывод: образец способен повреждать сухую кладку на испытанной дальности; точность недостаточна без нескольких пристрелочных выстрелов; лафет требует усиления; после каждого выстрела нужен осмотр; пригодность против настоящей крепостной стены не доказана.

Пролом остался на месте, однако рядом с ним теперь лежал список причин, по которым повторить успех будет труднее, чем рассказать о нём за пиром.

— Сколько таких труб можно сделать до следующего года? — спросил Тайвин.

— Если этот образец выдержит дальнейшие испытания — две или три, — ответил Томмен. — Не двенадцать. Каждая требует много меди, олова и месяцы сверления. И нам нужен лучший лафет.

— А порох?

— Нынешний двор сможет снабдить испытания и небольшой запас. Для войны нужны отдельные селитряные хозяйства, сухие погреба и обученные люди. Массовое производство сейчас опаснее врага.

Тайвин обратился к Кивану:

— Продолжить. Ещё два ствола после того, как образец восьмой выдержит сотню зарядов. Никаких колоколов из септ не снимать. Медь покупать через три разных дома, чтобы один не поднял цену. Огнебойную роту держать под началом Марбранда.

— А дворянский сбор? — спросил сир Аддам.

— Остаётся. Пятьдесят арбалетчиков не заменят копья, коней и вассальные обязательства. Но на следующем смотре каждый крупный знаменосец пришлёт по двух людей изучать новый строй.

Решение было скромнее мечты о новой армии и потому могло исполниться.

Тайвин дождался, когда остальные отошли, и сказал Томмену:

— Ты показал мне оружие, способное сломать стену. И показал, сколько раз оно промахивается.

— Я не хотел скрывать неудачи.

— Скрытая неудача убивает позже и дороже. Помни это, когда станешь старше и вокруг появятся люди, которым платят за приятные вести.

Он не опустился перед внуком на колено и не назвал его создателем империи. Лишь положил ладонь на плечо на краткий миг.

— Продолжай учиться.

В Королевской Гавани тем временем начиналось лето, а вместе с ним — долгое ожидание возвращения короля с Севера.

Лансель прибыл морем, измученный качкой и собственной тревогой. Серсея приняла его в Твердыне Мейгора. Он опустился на одно колено, как полагалось, и ждал, пока королева дозволит встать.

— Дядя Киван пишет, что ты будешь служить Роберту, — сказала она. — Умеешь чистить доспех и держать язык за зубами?

— Да, ваша милость.

— В Утёсе ты говорил не так почтительно.

Лансель покраснел.

— Отец рассказал?

— Он написал, что ты спорил из-за стали и в конце подчинился. Это не худший проступок. Я ожидала пьяной драки, судя по слухам.

— Я не пил. Отец запретил на месяц.

— Значит, запрет пошёл на пользу.

Серсея налила себе вина и предложила ему разбавленный кубок. Лансель отказался.

— Расскажи о Томмене, — сказала она.

— Он строит печи и водяные машины. Учит простых людей стрелять строем. В каменоломне у него бронзовые трубы с чёрным порошком.

— Детские опыты под присмотром моего отца.

— Нет, ваша милость. Я видел отливки и книги расходов. Люди погибли при поджоге, один шахтёр лишился ноги, несколько стволов разорвало. Это не игра.

Серсея перестала улыбаться.

— Отец подвергает моего восьмилетнего сына взрывам?

— Его держат за валом. Сир Киван строг. Но Томмен сам просит присутствовать.

— Разумеется просит. Он ребёнок и не понимает смерти.

Лансель вспомнил, как Томмен ждал у лазарета после обвала.

— Думаю, понимает больше, чем прежде.

Королева посмотрела на кузена холодно.

— Не смей говорить со мной так, будто знаешь моего сына лучше меня.

— Простите, ваша милость.

Она расспросила о гильдиях, чужеземных мастерах, Виктарионе Грейджое и поставках серы. Лансель отвечал только то, что видел. Он не заявлял, будто Томмен получил власть над всем Западом, и не рассказывал сказок о трубах, стирающих замки в пыль.

— Отец всегда ищет перевес, — сказала Серсея. — Если эти орудия полезны, он сохранит их для нашего дома. Ты будешь служить Роберту, слушать его и писать мне. Но не болтай о западных кузнях при дворе. Ни Старку, ни Ренли, ни своим новым приятелям.

— Да, ваша милость.

— И не напивайся вместе с королём. Подливать ему — не значит пить самому.

Лансель поклонился и вышел.

Оставшись одна, Серсея подошла к окну. Она отослала Томмена к отцу, надеясь уберечь мальчика от столичной опасности и одновременно убрать его из тени Джоффри. Теперь выяснялось, что в Утёсе возникла другая опасность — огонь, металл и замыслы Тайвина.

Она велела принести бумагу и написала отцу. Письмо не требовало вернуть сына. Серсея знала: Тайвин воспримет приказ как оскорбление, а просьбу — как слабость. Она потребовала подробный отчёт об условиях, в которых Томмен присутствует на испытаниях, и напомнила, что он королевский принц, а не подмастерье.

Потом написала Томмену отдельно — коротко, без упрёков. Спросила, здоров ли он, что читает и помнит ли сестру. О печах не упомянула. Мальчик должен был сам решить, что рассказать матери.

Почти в ту же ночь в подземной комнате Красного Замка Варис читал донесение из Ланниспорта.

Его пташка не знала устройства бронзовой трубы. Она слышала гром в ущелье, видела телеги с медью и серой, считала стражников у каменоломни. Слухи утверждали, будто Тайвин отменил рыцарское ополчение и вооружает десять тысяч нищих. Внизу донесения разведчик приписал: «Проверить не удалось. На смотре замечено около двух десятков арбалетчиков».

Варис задержал взгляд на этой строке. Люди охотно увеличивали число врагов, особенно когда не видели их за стеной.

В другом письме говорилось о гильдейском поджоге. Третье сообщало о прибытии Виктариона под торговым флагом. Четвёрто — о найме колокольных мастеров.

По отдельности ни одна весть не пугала. Вместе они складывались в узор: Тайвин тратил золото на новые ремёсла и позволял младшему внуку присутствовать при работе. Не командовать Западом — это было бы нелепо, — но задавать направление.

— Томмен Баратеон, — тихо произнёс Варис.

Он помнил пухлого мальчика, державшего котёнка и старавшегося не попадаться Джоффри на глаза. Тихих детей при дворе часто считали пустыми. Это была ошибка взрослых, привыкших слышать только тех, кто кричит.

Варис не приказывал подсыпать яд в молоко. Убийство королевского сына на земле Тайвина могло зажечь войну, а смерть ребёнка не уничтожила бы уже построенные горны. Он приказал узнать другое: кто поставляет медь, кто ведёт книги, какие мастера знают устройство, каковы настоящие расходы и сколько опытов провалилось.

Сила редко пряталась в одном гениальном мальчике. Она жила в сети людей, дорог, денег и привычек. Чтобы понять угрозу, следовало увидеть сеть.

Варис поднёс донесение к свече. Пергамент почернел и свернулся.

Ветер подземелья унёс пепел. На Западе тем временем остывала бронзовая труба, а мастера готовились к следующему выстрелу — не потому, что верили в чудо, а потому, что первый пролом в стене оказался достаточно настоящим.

Глава 40

Утренний ветер гнал с моря низкие тучи. Томмен стоял на закрытой галерее над плацем Ланниспорта и смотрел, как пятьдесят арбалетчиков строятся рядом с копейщиками.

Не полторы тысячи. Даже сотня оказалась бы пока слишком дорогой и слишком плохо обученной. Первая постоянная рота насчитывала пять десятков, включая сержантов, оружейника и двух возчиков с запасными тетивами и болтами.

Они были одеты не одинаково. У одних стёганки были серыми, у других коричневыми; шлемы пришли из трёх старых партий. Едиными оставались красные перевязи на плечах и знаки размерных групп на оружии.

Сир Аддам Марбранд поднял флажок. Арбалетчики закрылись за павезами. Впереди копейщики поставили древки под углом. По плацу к ним двигались шесть всадников на учебных лошадях, не набирая полной скорости.

Первый залп прошёл слишком рано. Большинство болтов упало перед конями. Вторая шеренга задержалась, потому что один стрелок не смог отцепить козий рычаг от пояса. Всадники уже приблизились к линии кольев, когда прозвучал второй залп.

Две лошади шарахнулись от свиста, хотя болты были тупыми. Строй разорвался. Один всадник объехал фланг и коснулся учебным копьём спины арбалетчика прежде, чем резервные копейщики успели повернуться.

— Убиты трое стрелков и один копейщик, — объявил Марбранд. — Конница потеряла бы, возможно, двух лошадей. Начать снова.

Томмен спустился на плац. Ему почти исполнилось девять; он стал выше, но рядом со взрослыми всё ещё казался ребёнком, нарядившимся в строгий чёрный дублет.

— Почему стреляли до красного флажка? — спросил Марбранд у сержанта.

— Левый край решил, что жёлтый означает готовность к залпу, милорд.

— Жёлтый означает держать. Красный — стрелять. Если человек не различает цвета?

— Тогда нужны разные формы, — сказал Томмен. — Круг для готовности, длинный флажок для залпа.

— Или рог, — предложил сержант.

— В бою рогов будет много, — возразил Марбранд. — Но форму флажков изменить стоит.

Писец записал. На следующем упражнении вместо жёлтого квадрата подняли круглый щиток, а красный флаг оставили прежним. Залпы совпали лучше. Всадник всё равно обошёл правый край.

— Нужен ров или больше людей, — сказал Томмен.

— На поле не всегда есть ров, — ответил Марбранд. — А больше людей значит длиннее строй и труднее команда. Потому фланг держат конница, местность или телеги. Ты всё ещё ищешь одно устройство, которое решит всю битву.

— Уже реже.

— Реже — не значит никогда.

В конце учения проверили оружие. У двух арбалетов разболтались спусковые орехи, у одного треснуло ложе, три тетивы намокли. Оружейник собрал неисправности, выдал замены с теми же знаками и велел стрелкам расписаться зарубками на ведомости.

— Через год можно увеличить роту до сотни? — спросил Томмен.

— Если эта переживёт зиму, — сказал Марбранд. — И если Тайвин найдёт серебро. Солдат ест каждый день, даже когда не воюет.

С моря протрубили три раза.

На сигнальной башне поднялись чёрный кракен и белый торговый флаг. Из тумана показались девять длинных кораблей. Они шли не боевым строем, а растянутой колонной, с убранными большей частью вёслами. На мачтах висели мокрые паруса.

Виктарион Грейджой вернулся, как обещал.

Городская цепь оставалась поднятой, пока передовая ладья не остановилась у внешнего причала. Киван и портовый судья проверили печати. Только после этого судну дозволили войти в торговую гавань, а остальным велели ждать на рейде.

На берег сошли Виктарион, его писец, два капитана и шестеро безоружных моряков. Топор Железного Капитана остался на корабле. Он был недоволен, но соблюдал прошлое соглашение.

— Девять ладей ради образцов? — спросил Киван.

— Три с серой и селитрой, две с хорошим корабельным канатом, остальные хотят купить зерно, железо и вино, — ответил Виктарион. — Я не вожу пустой трюм ради вашей красивой печати.

— Сколько пороховой соли?

Писец назвал вес. Харвин поморщился.

— Мы заказывали вдвое меньше.

— Заказали мало. Я взял больше, пока цена была добрая.

— Лишнее купите обратно сами, если проба окажется грязной, — сказал Томмен.

Виктарион посмотрел на него.

— Подрос, золотой меняла.

— А вы всё ещё пытаетесь продать полный трюм прежде, чем его взвесили.

— Значит, не настолько подрос.

Они пожали руки — не как друзья, а как люди, уже знавшие цену друг друга.

Разгружать опасный товар начали после осмотра. Бочки с серой не ставили рядом с селитрой. Каждую десятую вскрывали. Пробы брали сверху, из середины и снизу длинным бронзовым совком. Две бочки оказались подмочены, одна была наполовину наполнена дешёвым жёлтым песком.

— Не мои люди, — сказал Виктарион, увидев песок. — Лиснийский купец.

— Но везли вы, — ответил Харвин. — Эта бочка в оплату не войдёт. Подмоченные — по сниженной цене после очистки.

Грейджой призвал своего писца и велел вычесть стоимость из доли капитана, принимавшего груз. Капитан начал спорить. Виктарион не ударил его, но пообещал удержать ещё и цену места в трюме, если тот не замолчит.

— На островах за обман платят железом, — сказал он Томмену.

— На Западе достаточно весов и договора.

— Железо быстрее.

— Зато убитый капитан не возместит песок.

Проверка заняла весь день. Из девяти судов в гавань впускали по одному. Товары разделяли между городскими и замковыми складами. Основную серу не хранили у опытного двора: её отвозили в каменные кладовые вдали от жилья, малыми партиями.

Виктарион привёз и письмо Бейлона. Лорд Пайка соглашался на ограниченную торговлю зерном, канатом и хозяйственным железом, но требовал больше корабельного леса. Тайвин отказал. После восстания корона запретила островам свободно восстанавливать большой военный флот; Хранитель Запада не собирался помогать Бейлону обходить запрет.

— Ваш брат просит слишком много, — сказал Киван.

— Мой брат всегда просит корону мира и получает цепь, — мрачно ответил Виктарион. — Но зерно он примет.

— Зерно получит по рыночной цене. И готовые мачты для трёх торговых судов, если корона одобрит каждую.

Грейджой скривился, однако письмо взял.

Томмен заметил: Виктарион говорил о Бейлоне без обычной почтительности младшего брата. Там, где следовало сказать «мой лорд», он чаще говорил просто «брат».

После разгрузки Железный Капитан потребовал обещанный показ огнебойного орудия. Образец восьмой всё ещё находился в каменоломне и к тому времени выдержал восемьдесят семь зарядов. На девяностом вокруг запального отверстия пошла трещина, поэтому ствол вывели из службы. Новый, девятый образец был короче и имел усиленную заднюю часть.

Для корабельной пробы соорудили небольшой бронзовый вертлюжный ствол. Он метал свинцовый шар размером с голубиное яйцо. Орудие крепилось на поворотной вилке к борту старого грузового хула, который поставили на якорь в закрытой части залива.

— Эта игрушка не потопит драккар, — сказал Виктарион.

— Нет, — согласился Томмен. — Она может пробить щит, дверь или человека на палубе. Большой ствол пока слишком тяжёл и медленно заряжается.

— Тогда покажи честно.

На корабле находились только обученный мастер, два помощника, Киван, Виктарион и капитан порта. Томмена оставили на наблюдательной барже в стороне. Он спорил, но Тайвин лично запретил ребёнку находиться рядом с порохом на качающейся палубе.

В качестве цели поставили старую лодку с двойным дощатым щитом. Расстояние было меньше пятидесяти шагов. Ветер и слабая зыбь постоянно меняли направление ствола.

Первый выстрел ушёл в воду. Брызги поднялись далеко справа от цели.

— На море земля под ногами врёт, — сказал Виктарион.

Расчёт перезаряжал почти три минуты. Нужно было протереть канал влажной ветошью, потом сухой, отмерить порох, вложить пыж и шар, вновь навести. За это время хороший лучник выпустил бы десяток стрел, а вражеский корабль изменил курс.

Второй шар попал в край щита и расколол две доски. Третий прошёл через внешний слой, застрял во внутреннем и разметал щепу. На четвёртом выстреле лопнул крепёжный болт вертлюга. Ствол дёрнулся вверх и едва не вырвал вилку из борта.

Испытание остановили.

Один из помощников по привычке потянулся за следующей меркой пороха. Капитан порта ударил ладонью по крышке ящика прежде, чем тот успел её открыть.

— Приказ был остановить.

— Ствол не треснул, только болт, — возразил помощник.

— А куда уйдёт труба без болта при пятом выстреле? В тебя или в парус?

Виктарион сам заглянул в канал с безопасного угла. Изнутри ещё тянулась тонкая струйка дыма. В складке старого пыжа тлел уголёк. Если бы следующую мерку высыпали сразу, вспышка ударила бы помощнику в лицо и могла добраться до открытого ящика.

— На моих ладьях после выстрела ждут, пока дым уйдёт, — сказал Железный Капитан.

— Дым может уйти раньше угля, — ответил Армен. — Канал надо прочищать мокрой ветошью, потом сухой. И смотреть зеркалом, если есть сомнение.

Качка усложняла даже это. Длинный шомпол норовил выскользнуть, мокрая ветошь застревала у дна, вода стекала по каналу и могла испортить новый заряд. Помощникам пришлось привязать инструменты короткими ремнями к борту и работать вдвоём.

Киван велел вынести ящик с порохом на корму и оставить возле ствола только одну закрытую мерку. Основной запас для следующих опытов держали на другой лодке, стоявшей под ветром.

— В бою вторая лодка не поплывёт следом, — заметил Виктарион.

— В бою запас будет ниже палубы за двумя дверями, — сказал портовый капитан. — Наверх подают по одному заряду в закрытом сосуде. Если держать бочку возле расчёта, первая горящая стрела закончит бой за врага.

— Двери задержат людей.

— Пожар задержит сильнее.

Грейджой провёл рукой по смолёной обшивке. На ладье вокруг находились канаты, парусина, жир для блоков и сухое дерево — всё то, чего избегали на каменоломном дворе.

— На носу нужно сбить железный лист под вилкой, — сказал он. — И держать рядом мокрые шкуры, чтобы накрыть огонь. Не ведро: при качке расплескается.

Капитан порта добавил это в ведомость. Ещё туда вошли ремни на инструменты, закрытый сосуд для одного заряда, отдельный человек у воды и запрет открывать порох прежде осмотра канала.

Когда тлеющий пыж вытащили, он прожёг мокрую ветошь насквозь. Виктарион раздавил его сапогом на голой дощечке.

— Такая малость, — сказал он.

— Корабли часто гибнут от малостей, — ответил Киван. — Большая пробоина хотя бы не притворяется безобидной.

Испытание дало не только три промаха и один пробитый щит. Оно показало, что каждое орудие на палубе требовало нового порядка для всего корабля — от погреба до человека с мокрой шкурой. Поставить бронзовую трубу на борт было легче, чем научить судно переживать её огонь.

— Четыре выстрела, один добрый, один сломанный болт, — подвёл итог Виктарион. — На близкой воде мой лучник сделает больше.

— Пока да, — ответил Томмен, когда они вернулись к пристани.

— Но шар прошёл через дуб, — добавил Грейджой. — Лучник так не сможет.

— Ствол годится против щитов и тесного строя. Если увеличить, сможет бить по борту. Но отдача растёт вместе с зарядом, а корабль качается.

— И огонь на палубе любит парус и смолу.

— Поэтому порох держать в закрытых зарядах, фитиль — в кадке, основной запас — ниже ватерлинии в сухом ящике. Но одна искра всё равно может погубить корабль.

Виктарион задумчиво потёр бороду.

— На носу драккара нет места большой трубе. На тяжёлом торговом когге — есть. Только он медленный.

— Значит, нужны корабли, построенные под орудия, а не просто поставившие их на старую палубу.

— Ты уже хочешь переделать море.

— Я хочу понять цену.

— Море цену берёт само.

Позже они осмотрели повреждённый вертлюг. Болт был из мягкого железа и имел старую трещину у резьбы. Новые болты решили делать толще и испытывать ударом до установки. Саму вилку усиливали боковыми накладками.

Виктарион попросил один ствол на Пайк. Киван отказал.

— Мы не продаём опытное оружие.

— Я привёз вам серу.

— За неё вы получите серебро и товары по договору.

— Тогда дайте мастера.

— Нет.

Грейджой посмотрел на Томмена.

— А ты что скажешь?

— То же. Пока стволы ломаются у нас в руках, отдавать их другому дому глупо. Когда устройство станет надёжным, условия будет решать Тайвин и корона.

— Корона, — повторил Виктарион с презрением. — Роберт запретил нам строить флот, посадил Теона в волчье логово и называет это миром.

— Вы подняли восстание и проиграли.

Тяжёлый взгляд Грейджоя остановился на лице ребёнка. Стражники рядом напряглись.

— У тебя язык смелее рук, — сказал он.

— Потому я и учусь держать меч.

— У кого? У рыцарей, которые в кольчуге тонут быстрее якоря?

— У сира Кивана и мастера над оружием.

— Они учат драться на сухом песке, где слуга подметёт кровь. На палубе доски скользят, ветер рвёт плащ, а рядом нет места для красивого замаха.

— Научите лучше.

Киван вмешался прежде, чем Виктарион ответил.

— На территории Утёса, деревянным оружием и при моём человеке. Не на корабле.

— Я не просил вашего дозволения, — сказал Грейджой.

— А принц не получит вашего урока без него.

Виктарион усмехнулся.

— Хорошо. Завтра на рассвете. Посмотрим, умеет ли маленький меняла падать.

Первый урок прошёл во дворе у нижних ворот. Камень полили водой и посыпали песком в нескольких местах, чтобы поверхность была неровной, но не превращалась в ловушку. Томмен надел стёганый колет, кожаный шлем и защиту на локти. Виктарион взял короткую дубовую палку; принцу дали такую же, только легче.

Киван, мастер над оружием и мейстер Крейлен стояли рядом.

— На палубе длинный меч мешает, — сказал Виктарион. — Щит цепляет снасти. Смотри на ноги и держись ближе, чем хочется.

Томмен встал в привычную стойку. Грейджой сразу ударил его палкой по запястью. Оружие выпало.

— Слишком крепко держишь. Рука стала деревянной.

Во второй попытке Виктарион толкнул его плечом. Томмен отступил на мокрый камень, поскользнулся и сел.

— На море ты уже за бортом.

В третий раз Томмен не отступил, но получил лёгкий удар в стёганку под рёбра. Воздух вышел из груди.

— Довольно, — сказал мейстер.

— Я могу продолжать, — выдохнул Томмен.

— Можешь. Учиться уже не будешь.

Урок закончился через четверть часа. Виктарион не ломал ему кости и не вбивал лицом в грязь. На следующий день синяк всё равно расплылся под рёбрами.

Занятия повторялись, пока корабли стояли в гавани. Грейджой учил не побеждать взрослого воина, а сохранять равновесие, освобождаться от захвата, работать коротким клинком и не поворачиваться к краю спиной. Томмен падал десятки раз. Иногда успевал коснуться наставника палкой, но ни разу не выиграл.

— Через несколько лет станешь быстрее, — сказал Виктарион. — Если не решишь, будто ум заменяет ноги.

— Сир Киван говорит то же.

— Значит, сухопутный лев не совсем глуп.

В последний день Томмен сумел удержаться после толчка и ткнуть Виктариона в живот. Грейджой перехватил его руку, развернул и прижал к земле, но после поднял без насмешки.

— Уже не мешок с мукой.

Он подарил принцу короткий морской нож в простых кожаных ножнах. Клинок был добрым, но без золота и драгоценных камней.

— Это не игрушка, — предупредил Виктарион. — Не носи без дозволения наставника.

Киван осмотрел нож, проверил баланс и разрешил хранить его в оружейной комнате до тех пор, пока Томмен не станет старше.

— Подарок принят, — сказал он. — Но клинок не даёт вам прав на принца.

— Права берут, — ответил Грейджой. — Их не дарят.

Вечером перед отплытием Виктарион ужинал с Тайвином, Киваном и Томменом в портовой башне. За столом не было музыкантов. Обсуждали зерно, мачты, серу, пошлины и охрану торговых судов.

Бейлон соглашался прислать ещё две партии сырья в следующем году, если Запад даст зерно по фиксированной цене. Харвин отказался фиксировать цену дольше одной луны: урожай мог быть плохим. Сошлись на коридоре цены и праве отменить поставку при голоде.

— Мой брат назовёт это торгашеской удавкой, — сказал Виктарион.

— Ваш брат может покупать в другом месте, — ответил Тайвин.

— Простор не любит нас, Речные земли боятся, Север держит Теона. Потому я здесь.

— Потому вы умеете считать не хуже, чем притворяетесь.

Виктарион усмехнулся.

После еды Тайвин ушёл к капитанам, а Киван — проверять печати на грузах. Томмен и Виктарион остались у узкого окна, откуда было видно рейд.

— Вы ненавидите Бейлона? — спросил Томмен.

Железный Капитан повернул голову медленно.

— За такой вопрос на островах мальчику выбили бы зубы.

— Значит, ответ важен.

— Он мой старший брат и лорд.

— Это не ответ.

— Другого не получишь.

Томмен не настаивал. Некоторое время они смотрели на корабли.

— Если огненные трубы станут надёжными, — сказал Виктарион, — Бейлон потребует их для всего флота.

— Тайвин не отдаст.

— А ты?

— Я королевский принц и внук Хранителя Запада. Оружие нельзя раздавать по дружбе. Тем более мы не друзья.

— Хорошо. Друзья слабеют, когда надо торговаться.

— Но союз возможен, если обе стороны знают цену.

— Какую цену ты назначишь островам?

Томмен подумал о проигранном восстании, о Теоне в Винтерфелле, о Бейлоне и скрытом гневе Виктариона.

— Пока — честные грузы, безопасный проход купцам и отказ от набегов на западные берега. Взамен зерно, хозяйственное железо и серебро. Больше я обещать не вправе.

— А когда вырастешь?

— Тогда буду вправе обещать больше и буду осторожнее.

Грейджой коротко рассмеялся.

На рассвете корабли начали выходить из гавани. В трюмах лежали зерно, вино, канат, железные скобы и три одобренные короной мачты. Ни одного огнебойного ствола Виктарион не получил.

Перед посадкой он коснулся кулаком груди.

— Не забывай держать ноги шире на мокрой доске.

— А вы не забывайте проверять бочки на песок.

— Маленький меняла.

— Старый пират.

На этот раз в словах было почти тепло.

Виктарион поднялся на борт. Девять ладей одна за другой вышли в серое море.

Томмен вернулся в Утёс к вечеру. На высокой галерее он остановился перед окном. Внизу горели огни Ланниспорта. Высокий Горн работал лишь несколько дней в месяц: между плавками его ремонтировали, сушили новую футеровку и копили уголь. Водяные колёса вращались на оружейном и сверлильном дворах. На плацу пятьдесят арбалетчиков заканчивали вечернее упражнение.

Никакого бесспящего железного города не существовало. Были несколько мастерских, одна капризная печь, опытная рота и оружие, которое всё ещё чаще промахивалось, чем поражало цель. Но за каждым стояли книги, договоры, люди и накопленные ошибки.

В своих покоях Томмен нашёл два письма. Первое было от Серсеи. Мать спрашивала о здоровье и учёбе, просила не рисковать собой у огня и напоминала, что Мирцелла скучает. Второе написал Лансель. Он сообщил, что Роберт вернулся с Севера вместе с лордом Старком, что служба у короля тяжела, а двор полон слухов. В конце добавил: «Если ваши трубы однажды станут надёжными, не присылайте их Джоффри. Он направит первую в людей ради смеха».

Томмен перечитал последнюю строку.

Он ответил обоим. Матери написал о занятиях, шахтёре Освелле и новой роте, но не стал хвалиться громом. Ланселю пообещал не отдавать опасное оружие человеку, который не подчиняется расчёту и закону.

Потом открыл журнал опытного двора. Образец девятый выдержал тридцать два заряда. Вертлюжный ствол после морской пробы получил новый болт. Пороховая партия Виктариона после очистки дала меньше полезной соли, чем заявлено. Всё это нужно было учесть в следующем договоре.

За окном волны били в камень. Томмен положил рядом короткий морской нож, который пока не имел права носить, и вернулся к цифрам.

Ему было почти девять. Впереди лежали годы, прежде чем печи, оружие и люди станут тем, что он видел в памяти. Годы были не пустым ожиданием. Их предстояло заполнить работой — медленной, упрямой и достаточно осторожной, чтобы дожить до результата.

В открытом море Виктарион стоял у кормы своей ладьи. Перед ним лежали договор, мешок западного серебра и маленькая свинцовая пуля, извлечённая из щита после испытания.

Он бросил в воду серебряный олень — плату Утонувшему Богу за спокойный переход. Пуля осталась в ладони.

Бейлон хотел вернуть славу островам прежними средствами: быстрыми ладьями, внезапными набегами и гордыми речами о Старом Законе. Виктарион видел, чем закончилась такая гордость в прошлый раз. Королевские корабли загнали их флот, стены Пайка пали, Теона увезли заложником.

Западный мальчик не обещал ему корону и не преклонялся перед топором. Он показал трубу, которая промахивалась, ломала крепления и всё-таки пробивала дуб. Опасность была не в чуде, а в том, что Ланнистеры записывали каждую поломку и пробовали снова.

Виктарион сжал пулю.

Если однажды Бейлон снова поведёт острова к гибели, Железный Капитан хотел иметь рядом силу, способную изменить исход. Не бога в теле ребёнка и не повелителя мира — такие мысли годились красным жрецам. Ему нужен был союзник с золотом, мастерскими и терпением.

Впереди лежал Пайк. За кормой медленно гасли огни Ланниспорта.

Виктарион спрятал пулю за пояс и приказал поднять больше паруса.

Глава 41

За семь лет Высокий Горн успели трижды перестроить.

Первая внутренняя рубашка прогорела после шестой плавки. Вторая дала трещину от слишком быстрого охлаждения. Третья служила уже два года, но каждую луну требовала ремонта. Рядом поднялись ещё две печи, меньше и надёжнее. Водяные станки научились сверлить бронзовые стволы, хотя каждый всё равно занимал недели. Арбалетная рота выросла в несколько полков, а огнебойные пищали перестали разрывать стрелкам руки чаще, чем поражали врага.

Ничто из этого не произошло за одну ночь. За каждой пушкой стояли книги неудач, могилы погибших при авариях, леса, обращённые в уголь, и мастера, которые семь зим передавали ученикам то, что прежде знали лишь сами.

Теперь результат этих лет гремел над Пайком.

Западный флот держался за пределами прибрежных скал, где прилив и подводные зубья могли разорвать днище. Тяжёлые когги и две низкобортные артиллерийские галеи встали на якоря напротив главной гавани. Их орудия били редко. После каждого выстрела расчёты откатывали ствол, чистили канал, проверяли крепления и вновь наводили по флажкам наблюдателей.

Ядра не обращали башни в пыль. Они выбивали камни из парапетов, разбивали ворота и заставляли защитников покидать открытые площадки. Иногда попадали в голую скалу. Одно орудие замолчало после треснувшей цапфы; другое сорвало с лафета, убив заряжающего и раздробив ноги двум матросам.

Пайк отвечал камнями и тяжёлыми стрелами. С высоты попадать было легче. На палубе «Красной Джоанны» уже лежали накрытые парусиной мертвецы.

Томмен Баратеон наблюдал за боем из-за деревянного щита на кормовой надстройке. В пятнадцать лет он стал выше большинства ровесников, но ещё не дорос до тяжёлой фигуры Роберта. Под кольчужной рубахой и стёганкой плечи казались шире; лицо утратило детскую округлость. Светлые волосы были коротко острижены, чтобы ветер не лез в глаза.

На поясе висел простой эсток, а не украшенный королевский меч. В оружейной каюте лежала короткая фитильная пищаль. Томмен не носил её на палубе: рядом хранили порох, а промокший фитиль был бесполезен.

— Северная башня снова подаёт белый знак, — сказал капитан Марбранд, племянник сира Аддама. — Просят говорить.

— Бейлон уже дважды просил перемирия, чтобы стянуть людей к воротам, — ответил Томмен.

— На этот раз знак держат люди Виктариона.

Томмен поднял зрительную трубу. На разбитом парапете действительно стояли трое с мокрым белым полотнищем. Рядом развевался кракен с красной перевязью — знак Железного Капитана.

— Прекратить огонь. Послать шлюпку к условленному месту. Никого из наших на берег не высаживать, пока не получим его печать.

Капитан передал команду флажками. Последний ствол выстрелил прежде, чем сигнал дошёл; ядро ушло в стену ниже башни. Потом над морем остался только гул прибоя.

Осада началась двенадцать дней назад. Бейлон Грейджой нарушил торговый договор, захватив три западных судна и повесив их капитанов как «воров моря». Затем объявил новый сбор ладей, хотя корона по-прежнему ограничивала военный флот островов после прежнего восстания. Джоффри, занятый свадьбой и распрями при дворе, прислал Тайвину разрешение «наказать кракенов так, чтобы больше не пищали». Формулировка была детской, но печать — королевской.

Виктарион выступил против брата не из любви к короне. Бейлон обвинил его в чрезмерной близости с Западом и потребовал выдать людей, торговавших с Ланниспортом. Среди них были капитаны Виктариона. Железный Капитан отказал. Часть флота последовала за ним, часть сохранила верность Бейлону, остальные ждали победителя.

Тайвин дал внуку место при походе не как полному военачальнику. Общим флотом командовал адмирал Лестер Фарман, сухопутным отрядом — сир Аддам Марбранд, а политические условия утверждал лично Хранитель Запада через запечатанные приказы. Томмен отвечал за огнебойные части и переговоры с Виктарионом. Этого было достаточно, чтобы ошибка стоила сотен жизней.

Шлюпка вернулась через час. Посланник привёз окровавленную перчатку Виктариона, его малую печать и короткую записку: «Морская башня наша. Бейлон отступил к тронному залу. Нужны люди у западного моста. Не бейте по башне».

— Он открыл боковые ворота? — спросил Марбранд.

— Пишет только о мосте.

— Может вести нас в ловушку.

— Может.

Томмен развернул карту Пайка. Она была составлена по рассказам железнорождённых и промерам с моря, поэтому половина проходов оставалась приблизительной.

— Высадить первую роту у нижней пристани под щитами. Строевые мастера проверят ворота и настил. Пищали держать сухими. Если мост цел и люди Виктариона показывают условный знак, переходить по двадцать человек. Пушкарям не стрелять без нового приказа.

— Вы пойдёте? — спросил Марбранд.

— После того как закрепят пристань.

— Сир Аддам велел держать вас на корабле.

— Он велел до прорыва. Прорыв есть.

— Он также велел мне не позволять пятнадцатилетнему принцу доказывать храбрость там, где достаточно капитана.

Томмен раздражённо посмотрел на него.

— Тогда пошлите ворона с вопросом. К вечеру он, возможно, долетит до Ланниспорта.

— Или дождёмся сигнала с берега.

Спор решил сам сир Аддам. Его лодка подошла от командной галеи. Старый рыцарь поднялся на борт, выслушал доклад и разрешил Томмену высадиться только после второй роты, в кольчуге и с десятью телохранителями.

— Вы нужны при переговорах, — сказал он. — Не в первом ряду у ворот. Если это оскорбляет вашу честь, можете пожаловаться деду после победы.

— Не оскорбляет. Злит.

— Гнев проходит. Арбалетный болт иногда нет.

Нижнюю пристань заняли без боя. Железнорождённые Бейлона отступили наверх, перерезав один из канатов подвесного моста. Инженеры укрепили настил запасными тросами. Только тогда на берег сошёл Томмен.

Пайк пах солью, мокрой шерстью, пороховым дымом и кровью. Под ногами скользили водоросли. На лестницах лежали мёртвые обеих сторон, и служители ещё не успели убрать тела.

Западные стрелки были вооружены фитильными пищалями, но ветер и морось делали их капризными. Каждый нёс сухой запас фитиля под плащом; половина всё равно гасла. После залпа стрелкам требовалось отступать за щиты и долго перезаряжать. Арбалеты работали надёжнее, особенно в узких проходах.

У западного моста защитники держали баррикаду из бочек и перевёрнутых столов. Первая попытка взять её огнебойным залпом провалилась: три пищали дали осечку, дым закрыл цель, а железнорождённые ответили стрелами. Двое западников упали. Тогда Марбранд приказал подтащить павезы, а арбалетчикам — бить по щелям. Под их прикрытием сапёры зацепили баррикаду крюками и стащили часть в пропасть.

Бой длился больше часа. Не было механического шествия непобедимой стали. Люди кричали, тетивы рвались, фитили тухли, щиты раскалывались. На последних шагах всё решил обычный натиск копий и коротких мечей.

Томмен оставался за третьей линией. Он видел, как раненый солдат пытался удержать кишки обеими руками, как железнорождённый подросток с топором бросился из боковой двери и получил болт в шею, как мейстерские помощники тащили носилки по мокрому камню. Семь лет опытов не сделали смерть чище.

К закату путь к Морской башне был открыт. Виктарион встретил их у разбитой двери. Его шлем исчез, левая щека была рассечена, кольчуга залита чужой кровью. В руке он держал топор, на лезвии которого застрял обрывок серого плаща.

— Медленно идёте, — сказал он.

— Ваш мост едва не упал в море.

— Но не упал.

— Потому наши канатчики укрепили его.

Виктарион оскалился. За семь лет он постарел, в бороде прибавилось седины, но сила не ушла.

— Бейлон в тронном зале. С ним сотня людей и жрецы. Говорит, что Утонувший Бог смоет нас бурей.

— Буря уже здесь, — сказал сир Аддам. — Штурмовать ночью не станем.

— Дадите ему время собрать остальных.

— В темноте ваши люди зарежут наших, наши — ваших. Перекроем выходы, предложим сдачу и дождёмся рассвета.

Виктарион хотел спорить, но Томмен поддержал Марбранда.

— Бейлону выгодна наша поспешность. У него мало еды и нет пути к кораблям. У нас есть время.

— Железнорождённые не любят ждать.

— Потому вы проиграли прошлое восстание.

Топор Виктариона дёрнулся в руке. Потом он коротко кивнул.

Ночь прошла под дождём. Западники укрепляли занятые башни, считали заряды и разводили огонь только в закрытых помещениях. Люди Виктариона держали внутренние лестницы. Между союзниками случились две драки из-за добычи; виновных связали до окончания штурма.

Бейлону трижды предлагали сложить оружие. В ответ он прислал голову первого посланца и отказался принимать следующих.

— Теперь говорить не с кем, — сказал Виктарион.

— Говорить можно с теми, кто стоит рядом с ним, — ответил Томмен.

По приказу сира Аддама к залу поднесли щиты с прибитыми грамотами. Защитникам обещали жизнь и суд, если они откроют двери и выдадут Бейлона; тем, кто продолжит бой после третьего сигнала, милости не обещали.

К утру из бокового прохода вышли двадцать семь человек без оружия. Ещё десятеро попытались спуститься по скале и сорвались или попали в плен.

Оставшиеся держались.

Главные двери были толстыми, но петли находились внутри. Пушку в узкий двор не протащить. Сапёры заложили небольшой заряд у нижнего угла, прикрыв его мешками с мокрым песком, чтобы направить силу в дверь. Людей отвели за поворот.

Первый взрыв лишь расщепил доски. Второй выбил угол и сорвал одну железную полосу. Через пролом защитники метнули копья. Сапёры потеряли человека.

Третий заряд не понадобился. Виктарион с десятком бойцов ворвался через расширенный топорами проход. Марбранд послал следом щитоносцев. Томмен вошёл только после того, как внутри прозвучал сигнал занятого зала.

Морской Трон возвышался среди дыма и разбитых скамей. Бейлон лежал у нижней ступени. Его меч был сломан, пальцы правой руки рассечены. На груди темнела широкая рана от топора. Рядом сидел Виктарион, тяжело дыша.

— Он отказался сдаться? — спросил сир Аддам.

— Назвал меня цепным псом Ланнистеров и ударил первым, — ответил Виктарион. — Теперь пусть объясняет Утонувшему Богу, почему проиграл дважды.

Живых свидетелей поединка было шестеро, трое с каждой стороны. Их показания записали отдельно. Томмен не хотел, чтобы смерть Бейлона позднее превратилась в удобную легенду, которую каждый рассказывал по-своему.

К полудню капитаны и жрецы, оставшиеся на Пайке, собрались в тронном зале. Не все признавали Виктариона. Несколько требовали веча королей, другие напоминали о правах Эурона, находившегося в изгнании, и Аши, дочери Бейлона. Томмен не имел права сам посадить союзника на Морской Трон, будто назначал смотрителя склада.

— Корона признает временное управление Виктариона до собрания законных представителей островов, — сказал он. — За это он возобновляет присягу Железному Трону, освобождает западных пленников, возвращает уцелевшие суда и соблюдает прежние ограничения флота. Спор о наследовании решится по вашим законам, если они не противоречат королевскому миру.

Виктарион нахмурился.

— Временное?

— Хотите назвать себя королём прежде, чем ваши капитаны скажут слово, — и получите новое восстание завтра.

— Бейлон называл себя королём.

— И лежит у ваших ног.

Жрецы зашептались. Старейшие капитаны приняли условие: оно сохраняло их право на вече и не отдавало острова прямо Ланнистерам. Виктарион поставил печать под присягой как лорд-протектор Пайка, не король.

Потом начался настоящий труд победителей: не речи, а подсчёт мёртвых, перевязка раненых, тушение пожаров и распределение хлеба. Западные командиры запретили грабить дома союзников Виктариона. Троих солдат поймали с серебром из септриального сундука; их судили перед строем и лишили жалованья. Один оказался повторным вором и получил клеймо.

В нижних темницах нашли западных моряков с захваченных судов. Вода уже доходила им до колен: один из взрывов расколол сточную кладку, а тюремщик бежал вместе с ключами. Сапёры выбивали замок молотами, пока люди внутри передавали наверх тех, кто ещё мог стоять. Из сорока семи пленников живыми оказались тридцать один. Двое ослепли, у нескольких загноились старые раны.

Среди мёртвых нашли капитана «Золотой чайки», повешенного Бейлоном. Его тело завернули в западный плащ и отправили семье вместе с судовыми книгами. Всё, что уцелело из груза, опечатали до разбора: победа не превращала чужое добро в бесхозную добычу.

С пленными защитниками Пайка вышел спор. Виктарион хотел отпустить тех, кто сложил оружие после грамот, и утопить зачинщиков казни купцов. Сир Аддам требовал общего суда: среди пленных могли оказаться люди, исполнявшие приказ под угрозой.

— На островах капитан отвечает за палубу, — сказал Виктарион. — Если он позволил повесить пленника, море спросит с него.

— А если капитана держали под стражей Бейлона? — спросил Томмен.

— Тогда пусть докажет.

— Именно для этого нужен суд, а не бочка с камнями.

В конце пленных разделили не по знамёнам, а по поступкам. Тех, кто сдался после обещания жизни, разоружили и отпустили по домам под поручительство родичей. Людей, которых видели при казнях и захвате торговых судов, оставили под стражей до разбора показаний. Раненых лечили вместе с остальными. Ни один человек не получал петлю только за то, что стоял на проигравшей стене.

Виктарион согласился неохотно, но поставил свою печать рядом с печатью Марбранда. Для его будущей власти это было полезнее расправы: капитаны увидели, что данное им слово пережило победу.

Потери были тяжелее, чем обещали первые планы. Запад лишился восьмидесяти трёх убитых и более двух сотен раненых. Людей Виктариона погибло ещё больше. Из двенадцати привезённых орудий два были разбиты, одно пришлось сбросить за борт при пожаре, четыре нуждались в ремонте.

— Певцы всё равно скажут, что мы взяли Пайк одним залпом, — сказал Томмен, читая список.

— Певцы не платят вдовам, — ответил Харвин-младший, сын старого хранителя счетов. — По какой мере платить союзным островитянам?

— По договору Виктариона. Западным — как на королевской службе. Имена без вести пропавших держать отдельно, пока море не отдаст тела или не найдутся пленные.

Вечером прилетел ворон из Ланниспорта. Птица принесла свиток Тайвина, запечатанный золотым львом. В нём сообщалось: Джоффри умер на собственном свадебном пиру, задохнувшись после кубка вина. Тирион арестован по обвинению Серсеи. Малый Совет признал Томмена законным королём и требует его немедленного возвращения в столицу.

Томмен прочёл письмо дважды.

В зале вокруг продолжали работать. Кто-то выносил тела, плотники заколачивали выбитые окна, мейстер кипятил инструменты. Мир не остановился из-за смерти короля.

— Джоффри мёртв, — сказал он.

Виктарион, сидевший на нижней ступени Морского Трона, поднял голову.

— Несчастный случай?

— Пишут о яде. Тириона обвиняет мать.

— Карлик убил его?

— Не знаю. Тирион ненавидел жестокость Джоффри, но яд на свадьбе слишком очевиден. Обвинение не доказательство.

Он вспомнил брата не чудовищем из поздних писем, а мальчиком в Красном Замке — злым, испуганным, жаждущим внимания. Томмен когда-то пытался сделать его управляемее. Потом уехал и оставил среди людей, которые поощряли худшее.

Сожаление не отменяло того, что Джоффри мучил слабых. Облегчение не отменяло того, что он был братом.

— Мне жаль его, — сказал Томмен. — И я не стану притворяться, будто любил всё, чем он стал.

Виктарион скрестил руки.

— Теперь ты король.

— По закону — с той минуты, когда умер Джоффри. Коронация не создаёт короля, а показывает его королевству. Но мне пятнадцать. До совершеннолетия мать потребует сохранить регентство, а Малый Совет — подтверждать грамоты.

— Что прикажешь? Вести флот к столице?

— Нет.

— В Гавани у твоей матери Тиреллы, Золотые Плащи и сотня пауков Вариса. Если явишься с десятком слуг, они наденут тебе корону и поводок вместе с ней.

— Если явлюсь с захватным флотом, столица решит, что новый король начинает правление осадой собственного города.

— Пусть боятся.

— Страх полезен, пока не объединяет всех против тебя.

Виктарион поднялся со ступени.

— Значит, позволишь матери править вместо себя?

— Позволю закону действовать до моего шестнадцатилетия. Это не то же самое, что отдать ей всякое решение. Регентша хранит власть несовершеннолетнего короля, а не получает новую корону.

— Красивые слова. У кого печать, тот и приказывает.

— Поэтому моя печать останется при моём хранителе, а каждая большая грамота получит два знака: мой и регентши либо Десницы, когда он будет назначен. Казну и назначения проверит совет. Если мать потребует казнить Тириона одним своим словом, я откажу.

Сир Аддам, стоявший у карты, вмешался:

— В столице это прозвучит иначе, государь. Королева потеряла сына и обвиняет брата. Если первым письмом вы станете защищать подсудимого, она увидит предательство.

— Я защищаю не Тириона от суда, а суд от поспешной казни. Пусть соберут свидетелей, сохранят кубок, пищу, показания слуг и имена тех, кто подходил к столу. Тириона держать под стражей, но не пытать и не лишать защитника.

Харвин-младший уже искал чистый пергамент.

— Кому адресовать грамоту? Малому Совету или королеве-регентше?

— Обоим. И отдельную копию Тайвину. Если одна исчезнет, останутся две.

Виктарион хмыкнул.

— Ты ещё не сел на трон, а уже не доверяешь тем, кто у него стоит.

— Я не доверяю одному письму в городе, где умер король.

Сир Аддам указал на приказы из столицы.

— Здесь печать Джоффри дозволяет поход против Бейлона. После его смерти полномочия не исчезли, но вы обязаны завершить войну и передать острова законной власти. Мы не можем увезти всех людей завтра.

— И не увезём, — сказал Томмен. — Вы останетесь до принятия присяги и освобождения западных пленников. Адмирал Фарман — пока гавань не станет безопасной. Я возьму только пять сотен охраны и исправные суда для перехода в Ланниспорт.

— Пять сотен едят как маленький город, — заметил Харвин. — На Золотой дороге придётся заранее готовить ночлег и корм.

— Тогда разделим на две колонны с расстоянием в день. Никаких постоев без платы и никаких изъятий у деревень именем нового короля. Пусть первый слух обо мне будет не о разграбленном амбаре.

— Первый слух уже будет о пушках на Пайке, — сказал Виктарион.

— Тем важнее, чтобы второй был лучше.

Томмен развернул карту. До Ланниспорта было несколько дней морем, до Королевской Гавани — гораздо дольше вокруг Дорна либо сушей через Запад и Простор. Часть кораблей нуждалась в ремонте, армия — в отдыхе.

— Я вернусь в Ланниспорт с западной эскадрой и оттуда поеду в столицу по Золотой дороге. Возьму королевскую охрану, не армию: пяти сотен довольно, чтобы уберечь меня в пути, и слишком мало для осады. Тяжёлые орудия останутся здесь и на Западе. В гавань войдут только корабли, которым даст разрешение порт.

— А я? — спросил Виктарион.

— Вы останетесь на островах до веча. Дадите новую присягу короне после моей коронации. Если понадобится свидетель смерти Бейлона или представитель Пайка, пришлёте послов.

— Ты не доверяешь мне рядом с троном.

— Доверяю настолько, чтобы оставить вам Пайк. Это больше, чем разумно дать человеку с топором в столичном совете.

Виктарион хрипло рассмеялся.

— Уже говоришь как король.

— Надеюсь, лучше.

Томмен приказал отправить три ворона: Тайвину — подтверждение возвращения и просьбу сохранить Тириону жизнь до законного суда; Серсее — соболезнование и требование не проводить казнь без него; Малому Совету — согласие принять корону и распоряжение поддерживать порядок именем некоронованного короля.

Отдельно он написал Мирцелле. Не о власти и не о суде — только о том, что скоро будет рядом.

Перед рассветом Томмен вышел на разрушенную галерею. Внизу свинцовое море било в скалы. На рейде стояли повреждённые корабли, между ними ходили лодки с ранеными и припасами. Над башнями висели одновременно золотой лев, коронованный олень и кракен Виктариона.

Он не чувствовал торжества. Корона пришла не как награда за семь лет труда. Она пришла вместе с вестью о мёртвом брате, обвинённом дяде и столице, где каждый уже пытался решить, каким будет новый король.

Томмен Баратеон положил ладонь на холодный камень парапета.

— Я приму корону, — сказал он Виктариону, подошедшему сзади. — Но сперва закончу здесь то, что начал. Пленные должны быть освобождены, присяга записана, раненые вывезены. Король, который бросает незавершённую войну ради красивого кресла, скоро получит вторую.

— Трон никуда не денется.

— Люди на нём умирают часто.

Виктарион посмотрел на него искоса.

— Значит, боишься?

— Да.

— Хорошо. Бейлон перестал бояться после первого восстания. Решил, будто поражение было ошибкой богов, а не его собственной.

На востоке серело небо. По двору Пайка уже ходили писцы с дощечками, хирурги звали носильщиков, плотники мерили разбитые мосты. Новая власть начиналась с тех же вещей, что любая большая машина: с проверки повреждений, счёта материалов и людей, которых ещё можно спасти.

Томмен повернулся к лестнице.

— Через три дня отплываем на Запад. И никаких залпов в честь нового короля. Порох понадобится живым.

НА БУСТИ УЖЕ ВСЕ 60 ГЛАВ

Глава 42

Рассвет над Королевской Гаванью был серым и сырым. На западной дороге тянулся туман, и дозорные у Врат Богов долго видели только верхушки копий и знамёна.

Первым показался коронованный олень на золотом поле. Рядом шёл лев Ланнистеров. За ними двигалась колонна всадников, крытых повозок и пешей стражи.

Не армия, способная осадить столицу. Томмен привёл пять сотен: свою охрану, два отряда западных копейщиков, сотню арбалетчиков и людей сира Аддама. Пищали оставались в обозе разряженными. Порох везли в двух отдельных повозках под охраной и не собирались проносить в Красный Замок.

У ворот ждали лорд-командующий Золотых Плащей, двое рыцарей Королевской Гвардии, септон и представители Малого Совета. За ними теснились горожане. Одни хотели увидеть нового короля, другие пришли из любопытства, третьи надеялись, что раздача милостыни начнётся сразу.

Томмен ехал на вороном мерине. На нём был чёрный шерстяной камзол, дорожный плащ и простая кольчуга под одеждой. Короны не было. Он уже был королём по закону, но ещё не принял помазания, и потому всякий его приказ напоминал двору о незавершённом обряде.

Сир Осмунд Кеттлблэк поклонился.

— Ваша милость. Королева-мать и совет ожидают вас в Красном Замке.

— Как город? — спросил Томмен.

— Спокоен. Были драки у хлебных лавок и попытка разграбить дом одного из обвинённых в убийстве короля. Стража пресекла.

— Потери?

— Двое горожан убиты, пятеро ранены. Трое плащей получили камнями.

— Арестованные?

— Двадцать один человек.

— До разбора не бить и не отпускать за серебро. И хлебные цены представить совету сегодня.

Кеттлблэк снова поклонился, чуть менее уверенно. Он ожидал церемониальных слов, не вопросов.

К воротам подвели белого коня с расшитой золотом попоной, приготовленного для торжественного въезда. Томмен отказался пересаживаться.

— Этот мерин нёс меня от Запада и не шарахается от толпы. Красивого коня оставьте для коронации.

Процессия вошла в город. Стража сдерживала людей, но Томмен запретил бить древками тех, кто просто тянулся посмотреть. На перекрёстках стояли септоны и выкрикивали благословения. Несколько женщин плакали по Джоффри; другие молча провожали нового, ещё не помазанного короля.

Город изменился и почти не изменился. На Грязном пути стало больше каменных домов, но сточные канавы по-прежнему воняли. Над ремесленными кварталами висел дым. Телеги застревали в узких поворотах. После Ланниспорта Томмен видел десятки возможных работ — водостоки, пожарные цистерны, расширение ворот, мостовую, — но не отдавал приказов на ходу.

Столица была не пустой мастерской. В ней жили сотни тысяч людей, имелись старые права, долги, владельцы домов и привычки. Прежде чем снести стену ради проезда, следовало узнать, кому она принадлежит и куда денутся жильцы.

— Ты молчишь, — заметил сир Аддам, ехавший рядом.

— Считаю вопросы.

— Не приказы?

— Приказы стоят денег. Вопросы пока дешевле.

У подножия холма Эйегона западный обоз остановился. В Красный Замок поднимались только сто гвардейцев, личные слуги, мейстер и несколько советников. Остальные размещались в казармах у ворот и на нанятом дворе. Томмен не хотел заполнять замок чужими солдатами прежде, чем принял присягу его гарнизона.

У внешних ворот Красного Замка стояли Красные плащи королевского дома и белые рыцари. Командир предъявил список людей, которым дозволялось войти с оружием. Сир Аддам сверил имена. Виктариона среди них не было: Железный Капитан остался на Пайке, как и было решено.

— Ваши арбалетчики должны оставить оружие в караульной, — сказал сир Бейлон Сванн.

— Оставят, — ответил Томмен. — Мои десять телохранителей сохранят мечи. Как сохраняют ваши белые братья.

Сванн согласился. Вход прошёл без столкновения.

Во внутреннем дворе Томмена встретила Серсея.

Она была в чёрном трауре, с золотой сеткой на волосах. За восемь лет лицо матери стало жёстче, а глаза — усталее. На мгновение ни королевы, ни короля не существовало. Серсея быстро пересекла двор и обняла сына.

Томмен замер от неожиданности, потом ответил.

— Ты вырос, — сказала она, отступив и коснувшись его щеки. — И приехал в кольчуге.

— Дорога небезопасна.

— Я велела послать тебе тысячу людей.

— Пять сотен хватило. Большой отряд съел бы запасы деревень и напугал столицу.

Серсея оглядела сира Аддама и западных телохранителей.

— Отец не приехал?

— Он остался на Западе собирать войско после Пайка и выедет, когда получит мой ответ. Сир Киван уже в пути с меньшим отрядом.

— А кракен?

— Виктарион удерживает острова до веча. Он принёс новую присягу короне.

Она хотела спросить ещё, но двор был полон глаз.

— Совет ждёт, — сказала Серсея. — И Тиреллы. Все ждут тебя.

— Прежде я хочу увидеть тело Джоффри и поговорить с тобой наедине.

— Тело приготовлено к погребению. Ты увидишь. Но совет...

— Подождёт четверть часа. Восемь лет я не видел брата. Теперь он не может ждать меня вовсе.

Серсея не возразила.

Джоффри лежал в септе Красного Замка, окружённый свечами и запахом благовоний. Искусные сёстры скрыли синий цвет лица и следы удушья под пудрой. На нём была корона, руки сложены на груди.

Томмен смотрел долго. Он пытался найти мальчика, с которым когда-то стрелял по мишеням и спорил за столом. Видел лишь застывшее лицо человека, которого почти не знал последние годы.

— Кто был рядом, когда он умер? — спросил он.

— Я, Маргери, лорд Мейс, леди Оленна, Тирион, его жена Санса, десятки гостей, — ответила Серсея. — Тирион подал ему кубок. Я видела.

— Подал по приказу Джоффри?

— Брат унижал его. Карлик ненавидел короля.

— Это причина подозревать. Не доказательство яда.

Серсея отступила от гроба.

— Ты защищаешь убийцу своего брата?

— Я защищаю законный суд. Где кубок, кувшин, остатки вина и еды?

— Пицель собрал кое-что. Остальное слуги успели убрать в суматохе.

— Кто приказал убрать?

— Никто. Люди паниковали.

— Значит, половина следов потеряна.

— Я видела его лицо! Это был яд.

— Я верю, что яд. Не знаю, кто его положил.

Серсея сжала губы.

— Ты говоришь как отец.

— Дед учил меня не казнить поставщика за гнилую балку, пока не узнаешь, где подменили дерево.

— Джоффри не балка.

— Потому ошибка будет дороже.

В малом соларе они поговорили о регентстве. Томмену было пятнадцать; по обычаю Семи Королевств совершеннолетие наступало в шестнадцать. До ближайшего именинного дня власть формально осуществляла регентша с советом.

— Я останусь королевой-регентшей, — сказала Серсея. — Таково право матери.

— До моего совершеннолетия — да. Но важные указы будут обсуждаться на совете в моём присутствии. Казни за измену, новые налоги, война и назначения верховных лордов — только с моей печатью и печатью регентши либо большинства совета.

— Ты требуешь власти прежде срока.

— Я уже командовал людьми на Пайке и семь лет надзирал за работами Запада. Делать вид, будто я ребёнок без голоса, опасно для нас обоих.

— А отец? Он будет Десницей?

— Если согласится. До его приезда сир Киван может исполнять обязанности, но совет должен подтвердить. Я не раздам должности в семейной комнате.

Серсея холодно рассмеялась.

— Семь лет в Утёсе, и ты уже прячешься за писаным порядком.

— Писаный порядок не даёт людям утверждать, будто решение придумали за закрытой дверью. Тебе это тоже полезно.

— И что ты сделаешь с Тиреллами?

— Выслушаю. Обручение Джоффри с Маргери закончилось его смертью. Дом Тиреллов привёл в столицу войско и хлеб, но это не даёт им права на новый брак автоматически.

— Они потребуют его.

— Тогда назовут условия.

Серсея налила себе вина, но не выпила.

— Ты говоришь о браке так, будто закупаешь уголь.

— Брак государя и есть договор между домами. Только цена в нём выше, потому что люди называют её любовью, честью и кровью.

— Маргери старше тебя и умеет нравиться толпе. Оленна будет нашёптывать ей каждое слово. Если заключишь этот брак, Тиреллы захотят править через родство с короной.

— Мне пятнадцать. До совершеннолетия никакой свадьбы не будет. Если обручение окажется выгодно короне, условия запишут заранее: приданое, хлебные поставки, число людей Тиреллов в столице, права будущей королевы и порядок наследования. Если нет — мы откажем, не унижая Маргери.

Серсея всмотрелась в сына, словно искала в нём мальчика, которого отослала восемь лет назад.

— Отец научил тебя подозревать даже улыбку.

— Красный Замок научил раньше.

Эти слова задели её. Томмен увидел и пожалел, но не отступил.

— Что с Мирцеллой? — спросил он мягче.

— В Солнечном Копье. Письма приходят. Мартеллы обращаются с ней учтиво, насколько можно верить их собственным словам.

— Её обручение с Тристаном сохраняется?

— Пока да. После смерти Джоффри Дорн может решить, что наша корона слаба.

— Тогда напишем Дорану вместе. Спросим, невредима ли Мирцелла, и потребуем, чтобы её люди могли посылать донесения без чужой печати. Но не станем угрожать войной прежде ответа.

— Ты доверяешь Мартеллам?

— Нет. Потому и хочу сведения от двух сторон.

Серсея поставила кубок.

— А мне ты доверяешь?

Томмен ответил не сразу.

— Я доверяю, что ты любишь своих детей и уничтожишь любого, кого сочтёшь угрозой. Боюсь лишь, что иногда ты называешь угрозой человека раньше, чем узнаёшь правду.

— Тирион всегда был угрозой.

— Тогда тем легче должно быть доказать его вину по правилам, которые никто не назовёт местью.

— Ты не видел, как Джоффри умирал у меня на руках.

— Нет. И не стану притворяться, будто моё горе такое же. Но я видел людей, погибших из-за приказа, который отдал слишком быстро. После этого поспешность уже не похожа на силу.

Серсея отвернулась к окну. За стеклом по внутреннему двору ходили слуги в траурных цветах.

— Он был трудным мальчиком, — сказала она так тихо, что Томмен едва услышал. — Но был моим.

— И моим братом.

Некоторое время они молчали.

Потом Томмен подозвал писца, ожидавшего за дверью. Основные условия регентства записали в памятной записке — пока не в грамоте, а в перечне того, с чем мать и сын были согласны начать. Серсея сохраняла текущие полномочия до шестнадцатилетия сына. Томмен присутствовал на совете и получал копии всех указов. Война, новые налоги, отчуждение коронных земель, смертные приговоры за измену и назначения великих должностных лиц требовали двух печатей либо решения большинства Малого Совета при разногласии. Обычные распоряжения двора, снабжение и текущий суд оставались за регентшей и советом.

— Большинство совета можно купить, — сказала Серсея.

— Одного короля тоже. Но для покупки большинства потребуется больше свидетелей и серебра.

— И кто хранит грамоты?

— Один список у тебя, один у королевского судьи. Копию отправим Тайвину прежде окончательного утверждения.

Серсея приложила малую личную печать не сразу. Этот знак подтверждал лишь, что писец верно записал разговор; великой печатью регентши предстояло скрепить чистовую грамоту после поправок совета.

— До твоих именин, — сказала она.

— До моих именин. После них ты останешься королевой-матерью и первым советником, если пожелаешь.

— А если не пожелаю?

— Тогда всё равно останешься моей матерью. Эту должность совет отменить не может.

Впервые за весь разговор её лицо смягчилось.

В Великом чертоге собрались Малый Совет, представители великих домов, Королевская Гвардия и множество придворных. Западных стрелков внутри не было. У дверей стояли обычные замковые стражники и десять телохранителей Томмена с мечами в ножнах.

Железный Трон пустовал. Перед ним поставили два кресла: для регентши и некоронованного короля. Это напоминало всем, что коронация ещё впереди.

Томмен вошёл вместе с Серсеей. Они остановились перед собравшимися. Верховный септон произнёс молитву по Джоффри, после чего Варис зачитал постановление совета о законном преемстве Томмена.

— Томмен из дома Баратеонов, первый этого имени, — произнёс он, — законный сын короля Роберта и королевы Серсеи, наследует Железный Трон после смерти брата.

Томмен принял документ, прочёл и поставил малую королевскую печать, которой надлежало служить до помазания.

— Я принимаю долг перед королевством, — сказал он. — Коронация состоится после погребения Джоффри и установленного траура. До того управление продолжают королева-регентша и Малый Совет, но ни один смертный приговор по делу о смерти короля не будет исполнен без моего рассмотрения.

В зале прошёл шёпот.

Серсея не улыбнулась, однако не возразила публично. Условие они уже обсудили.

— Лорд Тирион остаётся под стражей, — продолжил Томмен. — Ему дадут защитника, доступ к записям обвинения и возможность вызвать свидетелей. Великий мейстер представит полный отчёт о признаках отравления. Все, кто касался кубка, кувшинов и блюд, будут допрошены отдельно. Ни один дом не объявляется виновным по слуху.

Оленна Тирелл сидела рядом с Мейсом и Маргери. Её лицо оставалось спокойным. Томмен не смотрел на неё как на уже разоблачённую отравительницу. Пока у него не было доказательств.

— Городская стража сохранит порядок, — сказал он. — Солдатам Запада запрещено реквизировать жильё и пищу без платы. Цены на хлеб замораживать не станем, но казённые амбары начнут продажу по установленной мере, чтобы перекупщики не наживались на страхе. Подробности представит казначей завтра.

— А война на островах? — крикнул кто-то из задних рядов.

— Бейлон Грейджой погиб после отказа сложить оружие. Виктарион принёс присягу Железному Трону как временный хранитель Пайка. Вече островов решит наследование под наблюдением короны. Западные пленные освобождены, захваченные суда возвращаются владельцам. Большая часть войска уже распущена по гарнизонам.

— Вы привели огнебойных людей к столице! — произнёс лорд Мейс.

— Пять сотен охраны стоят за стенами замка. Их пищали разряжены. Я не привёл ни одной тяжёлой пушки. Если лорд Тирелл желает, его капитан может осмотреть обоз вместе с командиром городской стражи.

Мейс не ожидал предложения и замолчал.

Томмен повернулся к Маргери.

— Миледи, вы были женой моего брата лишь несколько часов. Я выражаю соболезнование. Сегодня я не стану говорить о новом браке. Это было бы непочтительно к мёртвому и к вам.

Маргери склонила голову.

— Благодарю, ваша милость.

Оленна прищурилась. Отсрочка не означала отказа, но лишала Тиреллов возможности навязать решение в первый же день.

Затем начались присяги. Сначала совет, потом Королевская Гвардия, командиры Золотых Плащей и представители домов. Они клялись законному государю, который ещё не принял венца и помазания. Томмен слушал имена и запоминал, кто колебался, кто говорил слишком громко, кто смотрел на Серсею прежде него.

Варис поклонился мягко и безупречно.

— Королевство радуется вашему возвращению.

— Королевство ещё не знает, как я буду править, лорд Варис.

— Народ всегда надеется.

— Тогда ваши люди помогут узнать, на что именно. Завтра принесите сведения о хлебе, гарнизоне и слухах вокруг смерти Джоффри. Отделите проверенное от услышанного.

— Разумеется.

Петир Бейлиш отсутствовал в столице по делам, что Томмен отметил отдельно. Пицель выглядел старше, чем в памяти, и старательно избегал его взгляда. Долг прошлого связывал их обоих.

После присяг Верховный септон предложил Томмену подняться к трону и коснуться его как знак принятого наследия. Садиться до помазания не требовалось.

Ступени были крутыми, клинки — острыми. Томмен поднимался медленно. Вблизи Железный Трон не казался грудой бесполезного лома. Он был памятником завоеванию, страху и цене власти. Многие короли резались о его края; некоторые считали это судом трона, другие — небрежностью кузнецов.

Томмен положил ладонь на холодный подлокотник.

В зале ждали красивого жеста или угрозы. Он не дал ни того ни другого.

— Мой брат умер среди мира и праздника, — сказал он. — Это доказывает, что стены и белые плащи не спасают короля, если закон и служба стали пустыми словами. Мы найдём виновных доказательствами, а не удобной ненавистью. Мы сохраним мир между домами, пока никто не поднимет меч против короны. И мы приведём счета, гарнизоны и суды в порядок прежде, чем обещать народу новый век.

Он спустился обратно.

Первое заседание совета длилось до темноты. Томмен не сменил всех чиновников. Он подтвердил должности временно, до проверки. Казначей должен был представить книги за три года. Начальник стражи — численность людей, долги по жалованью и список командиров. Пицель — отчёт о смерти Джоффри. Варис — сведения о беспорядках. Серсея согласилась на большинство запросов, но потребовала, чтобы её люди присутствовали при допросах.

Первые книги принесли ещё до ужина. Они не давали полного ответа, зато разрушали несколько удобных слухов.

В коронных амбарах оставалось зерна примерно на двенадцать дней, если кормить весь город, и на несколько месяцев, если выдавать только гарнизону и двору. Однако корона никогда не кормила всю столицу одна. Основные запасы лежали у купцов, пекарей, монастырей и в частных кладовых. После смерти Джоффри владельцы закрыли часть складов, ожидая беспорядков и роста цены.

— Велеть открыть всё и продавать по прежней цене, — сказала Серсея. — Кто откажется, лишится товара.

— Тогда завтра купцы спрячут мешки за городом, а послезавтра сюда не придёт ни один обоз, — возразил Томмен.

— И позволить им наживаться на смерти короля?

— Нет. Казённое зерно продавать малыми мерами через пять площадей. По одному жетону на дом в день, чтобы перекупщик не выкупил всё утром. Пекарням выдавать отдельно по числу печей и прошлому расходу. Частным торговцам разрешить цену выше прежней, но обязать вывешивать её и платить обычную пошлину. Тайные склады найдёт стража, если есть свидетельство сокрытия от сборщика, а не просто слух соседа.

Начальник Золотых Плащей кашлянул.

— Для пяти площадей нужны люди. Сейчас большая часть стражи у замка и ворот.

— Сколько у вас людей на службе, не в книге?

В ведомости значилось почти шесть тысяч. Утренний переклик собрал меньше четырёх с половиной. Несколько сотен стояли на дальних воротах и пристанях, часть болела, но около тысячи имён не удалось объяснить вовсе.

— Жалованье получали? — спросил Томмен.

Казначей кивнул неохотно.

— По спискам — да, ваша милость.

— Значит, либо люди существуют и не пришли, либо серебро получает кто-то вместо них. Завтра переклик по сотням. Каждого командира — со своей ведомостью. Не увольнять всех сразу: сначала выяснить, кто на карауле, кто болен и кто умер, но остался в книге. До проверки выдавать жалованье лично под отметку.

— Это займёт дни, — сказал Варис.

— Потому начнём с сотен, поставленных на хлебные площади. Человек, которого нет при переклике, не сможет охранять зерно.

Выяснилась и задолженность: стража не получила полной платы за две луны. Серсея хотела погасить всё из коронного резерва. Казначей признался, что свободного серебра не хватит одновременно на стражу, погребение Джоффри, коронацию и содержание придворных.

— Погребение будет достойным, но без нового золотого убранства, — решил Томмен. — Коронационные помосты использовать старые и чинить, а не строить заново. Жалованье рядовым плащам выплатить прежде расходов на пир.

— Народ ждёт великолепия, — сказал лорд Мейс.

— Народ ждёт хлеба. Великолепие хорошо смотрится только на сытый желудок.

Мейс выпрямился.

— Простор может доставить в столицу зерно. Мои обозы уже стоят к югу от города.

— Сколько, по какой цене и кому принадлежит товар? — спросил Томмен.

— Дом Тиреллов готов проявить щедрость.

Оленна едва заметно усмехнулась: щедрость её сына неизменно имела счёт, просто не всегда написанный чернилами.

— Корона примет дар, если это дар без условия брака или должности, — сказал Томмен. — Если товар продаётся, казначей заключит договор по рыночной мере. Если вы даёте в долг, срок и плата будут записаны. Выберите одно из трёх.

Мейс покраснел.

— Дом Тиреллов не торгуется с королём как лавочник.

— Тогда назовите это помощью и не требуйте ничего взамен.

Оленна коснулась рукава сына.

— Тридцать возов — дар в память о короле Джоффри, — сказала она. — Остальные продадим городу по цене, которую установят наши и коронные весовщики вместе. Обсуждение иных союзов отложим до окончания траура.

— Корона благодарит Простор, — ответил Томмен.

Писцы сразу занесли число возов, меру зерна и место разгрузки. Дар без записи слишком легко превращался позднее в сотню возов, за которые требовали замок.

Западную охрану Томмена также внесли в расход. Сир Аддам подтвердил, что люди привезли провиант лишь на пять дней. Дальше его пришлось бы покупать в городе.

— Пусть стоят на нанятом дворе и платят по обычной военной ставке, — сказал Томмен. — Каждую покупку записывать. Если солдат возьмёт еду без платы, судить его по городскому праву, а не прятать за западным плащом.

— Это ваши люди, — заметила Серсея.

— Потому первый пример должен быть их.

К концу разбора совет не накормил столицу и не очистил стражу. Он лишь назначил пять мест продажи, утвердил переклик, нашёл зерно Тиреллов и передвинул серебро с коронационного пира на жалованье. Малые решения рядом с Железным Троном выглядели бедно. Но утром именно от них зависело, полетят ли камни в хлебные лавки.

— Пусть присутствует королевский судья и по одному писцу от обвинения и защиты, — решил Томмен. — Не твой человек и не мой, а запись, которую смогут сравнить.

— Ты не доверяешь собственной матери.

— В суде недостаточно доверия. Нужен порядок.

После совета он наконец остался один в прежних покоях. Комнаты подготовили поспешно: на столе стояли свежие цветы, на кровати лежало новое золотое покрывало, в углу ждал серебряный ночной горшок. Ни одного знакомого предмета из детства.

Мик, теперь высокий молодой мастер с обожжёнными пальцами, расставлял дорожные ящики.

— С чего начнём? — спросил он.

— С замков на дверях, пожарной воды и списка тех, у кого есть ключи.

— Как когда-то в Утёсе.

— Именно. Только теперь дверь ведёт не в мастерскую.

На столе лежали три печати: малая королевская, королевы-регентши и Малого Совета. Завтра к ним добавятся десятки прошений, обвинений и предложений брака.

Томмен подошёл к окну. Внизу горели огни города. Его пять сотен людей размещались за стенами, не наводя оружия на собственных подданных. В гавани стояли обычные купеческие суда и королевские галеи. Никакие стальные чудовища не заставили столицу склониться.

Власть пришла через закон наследования, присяги, печати и согласие людей, каждый из которых надеялся использовать молодого короля.

Завтра начнётся борьба за то, чьи надежды станут приказами.

Глава 43

Черные камеры пахли сыростью, плесенью и нечистотами. Томмен спустился туда после полуденного заседания совета в сопровождении сира Бейлона Сванна, королевского судьи лорда Роуэна, великого мейстера Пицеля и двух писцов. Серсея хотела пойти с ними; Томмен убедил её, что обвинительница не должна присутствовать при первом допросе.

— Он очарует тебя ложью, — сказала мать.

— Тогда запись покажет, где именно я позволил себя обмануть.

Виктариона в столице не было. Он оставался на Пайке. Ни один свирепый наставник с топором не стоял за плечом пятнадцатилетнего некоронованного короля, чтобы превращать вопросы в угрозы.

Тюремщик открыл последнюю дверь. Тирион сидел на соломе, прикованный за лодыжку к кольцу. Борода свалялась, одежда пропахла камерой, но разноцветные глаза оставались живыми.

— Племянник, — сказал он, щурясь от фонаря. — Я бы поднялся для поклона, однако гостеприимство твоей матушки ограничило мне выбор движений.

Томмен обернулся к тюремщику.

— Почему узник в цепи?

— Обвинён в цареубийстве, ваша милость. Может напасть или покончить с собой.

— Цепь натирает рану. Когда осматривал мейстер?

Тюремщик замялся.

— В первый день.

Пицель кашлянул.

— Мне не докладывали об ухудшении.

— Теперь докладываю. После допроса осмотрите. Цепь заменить длиннее, камеру вычистить, дать чистую воду и одежду. Это не милость, а сохранение обвиняемого для суда.

Тирион приподнял бровь.

— Ты умеешь произносить доброе дело так, будто взыскиваешь недоимку.

— Добрые намерения без записи быстро исчезают.

В камеру внесли два табурета и узкий стол. Писцы сели у двери. Лорд Роуэн объявил цель допроса, дату и имена присутствующих. Тириону разъяснили: он вправе не отвечать, но всё сказанное войдёт в дело.

— Защитника выбрали? — спросил Томмен.

— Мне предлагали сира Меррина Транта, — ответил Тирион. — Он знает о праве примерно столько же, сколько рыба о верховой езде.

Сванн поморщился.

— Сир Меррин назначен охранять, не защищать.

— Тогда, вероятно, я неправильно понял его желание стоять рядом с мечом.

— Вы получите человека, знакомого с судом, — сказал Роуэн. — Можете назвать троих, совет выберет доступного.

Тирион назвал Оберина Мартелла, Бронна и одного старого западного рыцаря. Первый находился при дворе, но имел собственные притязания к Ланнистерам; второй был наёмником и исчез; третий — в Утёсе. Идеального выбора не было.

— Отправим запросы всем, — решил Томмен. — До ответа допрос ведётся без признания вины.

Он открыл список вопросов.

— Начните с утра свадебного дня. Где были, что ели, с кем говорили. Не перескакивайте к смерти Джоффри.

Тирион усмехнулся.

— Ты хочешь услышать о моём несчастливом браке, прежде чем о цареубийстве?

— Я хочу последовательность. Яд не возникает в кубке из воздуха.

Рассказ занял больше двух часов. Тирион вспоминал приготовление пира, разговоры с Сансой, приезд гостей, карликовое представление, унижения Джоффри. Писцы отмечали имена. Лорд Роуэн возвращал его к времени и месту, когда сарказм уводил в сторону.

— Король приказал вам стать виночерпием? — спросил судья.

— Приказал наполнить кубок и опуститься на колени. Я подал вино. Он выпил.

— Из какого кувшина?

— С ближайшего стола. Золотой с виноградными листьями, кажется.

— Кто наливал до вас?

— Слуга. Молодой, светловолосый. Половина слуг была молодой и светловолосой.

— Вы касались внутренней части кубка?

— Нет.

— Где кубок стоял перед этим?

Тирион задумался.

— На столе у Джоффри. Потом он держал его, ставил, снова брал. Маргери пила из того же кубка раньше. После представления он оказался возле меня — не помню, кто поставил.

— Король ел пирог после вина?

— Да. Голубиный. Кашлянул почти сразу после куска, потом выпил ещё.

Пицель вмешался:

— Яд мог быть и в пироге.

— Тогда почему не пострадали другие? — спросил Томмен.

— Отравлена могла быть отдельная часть, ваша милость.

— Которую подали именно королю. Кто разрезал пирог?

Тирион не видел. Список свидетелей пополнился поварами, резчиками и слугами.

— Где была Санса в момент смерти? — спросил Роуэн.

— Рядом со мной. Потом началась давка. Когда меня схватили, она исчезла.

— Вы помогли ей бежать?

— Если бы помог, не сидел бы здесь. Я поехал бы с ней.

— Она знала о заговоре?

— Не знаю. Она ненавидела Джоффри и имела на то причины, но ненависть — дешёвый товар при дворе.

Томмен посмотрел на него.

— Как и у вас.

— Именно.

— Вы угрожали Джоффри на глазах свидетелей.

— Не раз. Хотел ударить, унизить, иногда задушить собственными руками. Я не отравлял его на пиру, где вся родня ждала повода обвинить меня.

— Невыгодность преступления не доказывает невиновности, — сказал Томмен. — Люди делают невыгодные вещи из ярости.

Тирион перестал улыбаться.

— Тогда зачем пришёл?

— Чтобы проверить рассказ, а не объявить вас умнее убийцы.

Они обсудили кубок. После смерти Джоффри Серсея указала на Тириона, стража схватила его, гости бросились к выходам. Кубок поднял один из гвардейцев, потом передал Пицелю. К этому времени часть вина пролилась на пол.

— Где он сейчас? — спросил Томмен.

Пицель ответил:

— В запертом шкафу моей лаборатории.

— Сколько людей имели доступ?

— Я, два помощника и стражник у двери.

— Записано, кто и когда входил?

— Нет. Я не ожидал, что предмет оспорят.

— Теперь ожидайте. До осмотра поставить две печати: вашу и судьи.

Пицель заметно вспотел.

Последним вопросом Томмен спросил Тириона, кому была выгодна смерть Джоффри.

— Половине этого города, — ответил карлик. — Тиреллам нужен был супруг, которого легче вести. Твоей матери нужен был сын, которого легче любить. Варису — мир, каким он его понимает. Бейлишу — хаос и Санса. Дорнийцам — месть. Мне — тишина. Даже тебе досталась корона.

— Вы обвиняете всех?

— Я перечисляю выгоды. Ты сам любишь счета.

— Петир Бейлиш отсутствует. Когда вы видели его в последний раз?

Тирион назвал день. Бейлиш покинул столицу до свадьбы по поручению короны и не вернулся. Исчезновение Сансы делало его интереснее прочих, но всё ещё не связывало с ядом.

Допрос закончили. Писцы перечитали записи вслух; Тирион исправил две детали. Потом поставил знак под каждой страницей.

Пицель осмотрел его лодыжку. Рана воспалена, но гниль не пошла. Цепь сняли на время обработки и заменили длинной с кожаной прокладкой.

— Я не остаюсь здесь? — спросил Тирион.

— Сегодня — да, — ответил Томмен. — После осмотра доказательств совет решит, можно ли перевести под домашний арест.

— Значит, пока не предлагаешь мне ключи от казны?

— Обвиняемого в цареубийстве казначеем не назначают.

— Отец всё-таки оставил в тебе частицу здравого смысла.

— И вы получите чистую одежду прежде следующей шутки. Она дурно пахнет.

Томмен поднялся.

— Племянник, — окликнул Тирион. — Джоффри был чудовищем. Но в последние годы временами пытался быть королём. Кто-то из его советников научил его читать счета и спрашивать о зерне. Это был не я.

— Я писал ему.

— Значит, часть твоих писем дошла.

— А часть?

— Твоя мать решала, что показывать. Иногда Джоффри смеялся над советами, иногда следовал. Он оставался жестоким. Но не совсем безнадёжным.

Томмен кивнул и вышел.

Из темницы они направились не к совету, а в малую лабораторию Пицеля. Дверь опечатали при них. В шкафу хранились золотой свадебный кубок, остатки вина в стеклянном сосуде, салфетка с пятнами и несколько кусочков пирога, собранных со стола.

— Как установили яд? — спросил лорд Роуэн.

— По признакам: удушье, синее лицо, быстрый исход. Возможно, душитель — кристаллы, которые растворяются в вине.

— Возможно? — переспросил Томмен.

— Без полной пробы я не могу назвать вещество наверняка.

— Вы писали совету «отравлен душителем».

— Королева требовала ответа. Признаки соответствуют.

Томмен вспомнил, как восемь лет назад вынудил Пицеля отдать Слёзы Лиса для Джона Аррена. Старик всё ещё мог выдать желаемую уверенность за знание, особенно под давлением Серсеи.

— Проведёте повторные пробы при двух помощниках, которых выберет судья. Все остатки разделить и сохранить часть нетронутой.

— Яд опасен.

— Потому никто не пробует ртом. Пользуйтесь известными пробами, а животными — лишь если без этого нельзя. Запишите, как проверяли и в чём остаётся сомнение.

Пицель поклонился.

Кубок осмотрели при хорошем свете. В углублениях драгоценных камней сохранились засохшие следы вина. На ножке были царапины от множества рук. Он ничего не доказывал сам по себе.

Лорд Роуэн назначил помощниками не людей Серсеи и не слуг Тиреллов, а старого аптекаря из города и младшего мейстера, служившего при королевском суде. Перед ними остатки вина разделили на три малых сосуда. Один предназначался для проб Пицеля, второй — для проверки аптекарем, третий запечатали нетронутым на случай нового спора.

— Этого слишком мало, — пожаловался Пицель. — Вино пролилось, в сосуд попала пыль со стола.

— Тогда в отчёте будет написано, что пробы ограничены, — сказал Роуэн. — Не превращайте малую каплю в полную уверенность.

Проверка заняла несколько дней. Вино сравнивали с чистым из той же бочки, осаждали примеси и рассматривали остаток через мирийскую линзу. В пробе из кубка нашли крошечные бесцветные крупинки, которых не было в чистом вине, но определить их наверняка не сумели. Они могли быть остатком яда, сахаром из сладкого блюда или пылью с украшенного стола.

Аптекарь подтвердил лишь одно: быстрое удушье без долгой горячки соответствовало нескольким известным ядам, в том числе душителю. Оно не соответствовало обычной порче вина или куску кости, застрявшему в горле. Пицель вынужден был исправить формулировку: не «король несомненно отравлен душителем», а «смерть с большой вероятностью вызвана быстро действующим ядом; душитель возможен».

Томмен велел приложить к заключению первоначальное письмо Пицеля, исправленный вывод и причины перемены. Серсея восприняла это как попытку ослабить обвинение.

— Ты заставил великого мейстера сомневаться в том, что он видел, — сказала она.

— Я заставил его отделить увиденное от названия, — ответил Томмен. — Яд убил Джоффри. Но слово «душитель» само не назовёт руку.

Заодно опечатали шкаф Пицеля с опасными снадобьями и сверили его записи. Несколько сосудов были старше нынешнего мейстерского помощника, у двух стёрлись надписи, одна мера не сходилась с книгой. Пицель объяснил потерю прежними лечениями и испарением, однако назвать даты не смог.

Судья не объявил это доказательством заговора. Он приказал переписать остатки, уничтожить неопознаваемое только после отбора запечатанных проб и впредь выдавать сильные яды под двумя подписями. Старый порядок был слишком плох, чтобы по нему уверенно доказать как вину, так и невиновность.

Свадебный зал сохранился хуже. Столы убрали, пол вымыли, остатки еды выбросили. Томмен вызвал старшего распорядителя, главного повара, виночерпия и слугу, который убирал после смерти.

Выяснилось, что золотых кувшинов с виноградными листьями было шесть. Их наполняли из одной большой бочки, но носили между столами. Тирион мог взять любой. Двое слуг вспоминали, что кубок Джоффри стоял рядом с блюдом Маргери; третий утверждал, будто король держал его всё время.

— Люди видят то, чего ждут, — сказал Роуэн после допроса.

— Или лгут, — ответил Томмен.

— И это. Но несходство памяти не всегда заговор.

Главный повар перечислил тех, кто имел доступ к голубиному пирогу. Их было больше тридцати. Птиц готовили отдельно, оболочку пекли отдельно, сборка происходила перед выносом. Кусок Джоффри отрезал королевский резчик. Сам резчик исчез в ночь после свадьбы.

— Почему об этом нет в первом отчёте? — спросил Томмен.

Распорядитель побледнел.

— Мы думали, он сбежал от страха. В городе хаос, ваша милость.

— Имя?

— Аллард, сын мясника с Шёлковой улицы.

Золотым Плащам приказали найти семью и проверить ворота, гавань и трактиры. Варис получил тот же вопрос через отдельное письмо. Томмен хотел сравнить ответы.

Вечером Малый Совет собрался снова. Серсея требовала немедленного суда. Оленна соглашалась, но просила не обвинять дом Тиреллов по исчезнувшей Сансе. Мейс говорил много и мало по существу.

Лорд Роуэн представил факты: Тирион публично угрожал Джоффри, подал кубок и имел мотив ненависти; прямого свидетельства внесения яда не существовало; цепь хранения предметов нарушена; пропали Санса и королевский резчик; природа яда не подтверждена повторной пробой.

— Этого достаточно для суда, — сказала Серсея.

— Для обвинения — да. Не для заранее решённого приговора, — ответил Томмен.

— Он останется в Чёрных камерах?

— Нет. Его переведут в комнату Башни Десницы и будут стеречь днём и ночью. Окно закроют решёткой, посетителей запишут, пищу станут проверять. Так его труднее убить до суда и труднее бежать.

— Ты награждаешь убийцу покоями!

— Я сохраняю обвиняемого. Если он умрёт в сырой яме, половина королевства решит, что мы боялись его показаний.

Оберин Мартелл согласился выступить советником защиты, но поставил условие: дело об убийстве Элии и её детей не будет забыто. Томмен принял его участие в суде, не обещая решения по другому делу.

— Вы любите связывать верёвки, юный король, — сказал Оберин.

— Иначе каждая потянет суд в свою сторону.

До завершения процесса Тирион не получал должности. Однако Томмен предложил ему просмотреть копии старых казначейских книг в присутствии писца.

— Зачем? — спросила Серсея.

— Он ведал казной и знает, где прежние записи расходятся с настоящими долгами. Мы не дадим ему нынешние книги и печати. Только списки со старых счетов, уже находящихся у совета.

— Он может солгать.

— Потому его замечания проверит независимый счётчик.

Совет разделился. Решил голос регентши — против. Тогда Томмен попросил записать отказ и причины. Серсея поняла: если казна позже окажется разграблена, запись станет оружием против неё.

— Пусть смотрит копии, — сказала она. — Но ни одной монеты и ни одного письма наружу.

Варис встретил Томмена в галерее после заседания.

— Ваша милость, мои пташки уже ищут резчика и леди Сансу.

— Когда получили приказ?

— Час назад.

— Кто знал об исчезновении Алларда до сегодня?

— Несколько слуг, распорядитель, возможно, ваша матушка.

— И вы не знали?

Варис мягко развёл руками.

— Даже у пташек есть слепые пятна.

— Тогда представьте карту этих пятен. Сколько людей у вас в городе, какие районы покрыты, сколько донесений оказалось ложными за прошлую луну.

Улыбка евнуха чуть дрогнула.

— Сеть соглядатаев не похожа на полк, ваша милость. Имена должны оставаться тайной.

— Имена оставьте у себя. Мне нужны число источников по каждой вести, степень надёжности и затраты. Казна не будет платить за слух, выданный за факт.

— Государственные тайны трудно оценить серебром.

— Но вы годами получали серебро. Значит, оценивали.

Варис поклонился.

— Подготовлю сводку.

— Ещё одно. Никаких угроз свидетелям и никакого исчезновения людей ради удобного ответа. Если найдёте Алларда, приведите живым.

— Разумеется.

Томмен не называл Вариса бесполезным и не угрожал расколоть ему череп. Паук знал больше, чем любой человек в городе. Опасность состояла не в его бесполезности, а в том, что никто не понимал, какие сведения он выбирает и кому служит.

На следующее утро вскрыли внешнюю дверь королевской казны. Присутствовали Серсея, Томмен, казначей, лорд Роуэн, два представителя совета и четверо писцов. Печати на замках оказались целы. Внутри стояли сундуки с монетой, долговые расписки, залоги и книги.

— Казна не пуста, — сказала Серсея.

— Сундук может быть полон серебра и всё равно принадлежать заимодавцу, — ответил Томмен.

Они начали с долгов. Корона была должна Железному Банку, дому Ланнистеров, Тиреллам, нескольким купеческим домам и храмам. Часть обязательств дублировалась в разных книгах; некоторые проценты считались по разным мерам года.

— За неделю не разберём, — сказал главный счётчик.

— За месяц? — спросил Томмен.

— Если книги полные и нам дадут двадцать писцов — возможно составить общий список. Проверка займёт дольше.

— Начните с обязательств, срок которых наступает в ближайшие полгода. Отдельно — жалованье армии, стражи и слуг. Люди без платы продают службу тому, кто заплатит.

К полудню нашли первую странность: корона продолжала оплачивать содержание двух десятков судов, которых не было в гавани. По книгам они патрулировали Ступени. Портовый список утверждал, что половина сгнила или продана ещё при Джоффри.

— Кто получал деньги? — спросил Томмен.

Казначей назвал подрядчика, связанного с Петиром Бейлишем.

— Не арестовывать, пока не проверим расписки и корабельные журналы. Опечатать счета, уведомить судью. Варису дать отдельный запрос.

На следующий день портовый капитан принёс журналы. Из двадцати судов пять действительно находились в море, но служили не у Ступеней, а сопровождали купеческие караваны за отдельную плату. Три стояли на дальнем ремонте. Четыре были проданы частным владельцам, два сгорели у причала, одно разбилось в шторм и пять не удалось найти вовсе.

При этом кормовые деньги, жалованье и стоимость парусов выдавались на все двадцать каждый месяц.

— Кто расписывался за погибшие суда? — спросил лорд Роуэн.

Казначей показал одинаковые знаки капитанов. На двух книгах подпись человека выглядела по-разному. На третьей умерший кормчий якобы получил плату через полгода после собственной гибели.

Томмен поехал в гавань без парадной свиты. С ним были Роуэн, городской счётчик, сир Бейлон Сванн и шесть стражников. На месте сгоревшего корабля торчали из ила два обугленных ребра. Проданный «Морской дрозд» нашли у купеческого причала под новым именем и свежей краской. Владелец предъявил законную купчую с королевской печатью.

— Я заплатил за корпус и право переименовать, — сказал он. — Не знал, что корона продолжает кормить его прежнюю команду.

— Команда существует? — спросил Томмен.

— Половина служит у меня. Остальные разошлись.

Моряков вызвали по именам. Двое признали, что получали часть старого жалованья от писца подрядчика и возвращали ему половину. Они считали это подарком за прежнюю службу. Трое поклялись, что не видели коронного серебра много месяцев, хотя в книге стояли их отметины.

— Значит, одни знаки куплены, другие подделаны, — сказал Роуэн. — Но пока не знаем, где сходится серебро.

Подрядчик явился сам, окружённый писцами и двумя защитниками. Он утверждал, что сведения из дальних портов приходили поздно, а выплаты продолжались, чтобы команды не разбежались. Продажу четырёх судов будто бы не внесли из-за ошибки младшего служащего.

— Ошибка длилась две луны? — спросил Томмен.

— При прежнем казначее книги велись беспорядочно, ваша милость.

— А пять несуществующих кораблей?

— Они могли сменить название или пристань.

— Тогда найдите их. До тех пор дальнейшие выплаты по всем двадцати заморожены. Действующим пяти выдадим жалованье напрямую после письма адмирала; ремонтным — по предъявленным работам. Остальное серебро останется в казне под двумя печатями.

Защитник подрядчика потребовал не объявлять его доверителя вором без суда. Томмен согласился.

— Счета опечатаны, человек свободен в пределах города и обязан являться по вызову. Если попытается уйти, стража задержит. Это проверка, не приговор.

Письма Петира Бейлиша нашли среди приложений. В них мастер над монетой утверждал общие суммы, но ежедневные выплаты подписывали его помощники. Это связывало его ведомство с расходами, однако ещё не доказывало, что сам Бейлиш знал о каждом мёртвом судне.

— Удобно держать руки чистыми, когда десяток писцов пачкает их за тебя, — сказала Серсея, прочитав копии.

— Удобно, — согласился Томмен. — Потому нам нужны показания писцов и путь серебра, а не удобство обвинения.

По его приказу проверку распространили только на сходные морские договоры, а не на всю торговлю разом. Если опечатать каждую выплату, настоящие корабли остались бы без снабжения. Живой флот нельзя было спасать от воровства, уморив его голодом.

К вечеру нашли семь сундуков, выданных на несуществующие команды за последний год. Часть монеты ушла подрядчику, часть — портовым писцам, часть исчезла после переводов между тремя меняльными лавками. Установить остаток предстояло позднее.

Впервые казначейская странность обрела не только число, но и обугленные рёбра в иле, поддельные знаки и людей, которым не заплатили. Томмен велел приложить к каждой строке имя свидетеля. Иначе через месяц все снова стали бы спорить лишь о цифрах.

Серсея смотрела на сына с раздражением и невольным вниманием.

— Ты превращаешь правление в бесконечную проверку.

— Проверка закончится. Долг останется, если его не найти.

В башне Тирион получил первую копию казначейской книги. Его вымыли, побрили и одели в простую шерсть. Лодыжка была перевязана. У двери стояли два гвардейца, у окна — решётка.

— Всё-таки счёты, — сказал он, увидев бумаги.

— Не должность. Работа под надзором до суда.

— А плата?

— Сохранение головы, если окажетесь полезны, не считается платой. Получите обычное содержание узника благородной крови.

— Ты научился торговаться хуже ростовщика.

— Найдите, куда ушло серебро на несуществующие корабли.

Тирион пролистал первые страницы.

— Это почерк людей Бейлиша. Он любит прятать одну дыру за тремя доходами. Дайте мне портовые сборы, списки пошлин и займы за те же годы.

— Получите копии.

— И вино.

— Разбавленное, один кувшин к ужину. Мейстер сказал, после темницы больше опасно.

— Тиран.

Томмен уже шёл к двери, когда Тирион спросил:

— Что будет, если я докажу, что не убивал Джоффри?

— Суд оправдает. Потом поговорим о должности.

— А если настоящий убийца — тот, с кем тебе выгодно заключить союз?

Томмен остановился.

— Тогда союз станет дороже. Но доказательство не исчезнет.

— Хороший ответ. Посмотрим, выдержит ли он цену.

В коридоре ждали новые книги. У одной печать была сорвана, у другой не хватало страниц. Писцы спорили, кто видел их последним. Варис прислал первую записку: Сансу, вероятно, вывезли из города морем в ночь свадьбы; у берега видели лодку шута Донтоса. Алларда пока не нашли.

Дело о яде и дело о казне начинали сходиться вокруг отсутствующего Петира Бейлиша. Это всё ещё была только линия, не доказанный узел.

Томмен велел записать именно так.

Глава 44

Серсея проснулась до рассвета и несколько мгновений не помнила, что Джоффри мёртв.

Потом увидела чёрное платье, приготовленное у ширмы, и память вернулась. Не одним ударом, а множеством: синее лицо сына, его руки у горла, опрокинутый кубок, крик Маргери, Тирион, стоящий рядом.

На столе ждали три донесения. В первом сообщалось, что Тириона перевели из Чёрных камер в Башню Десницы. Во втором — что Томмен потребовал копии казначейских книг. В третьем — что западная стража разместилась за стенами Красного Замка и платит за провиант серебром.

Серсея смяла второй лист.

Томмен вернулся не тем ребёнком, которого она отправила к отцу. Это не удивляло — восемь лет меняют всякого. Пугало другое: он говорил с ней как с должностным лицом, чьи права следует записать и ограничить печатями.

В дверь постучали. Сир Мерин Трант сообщил, что король просит принять его до заседания совета.

— Просит? — переспросила Серсея.

— Так передал слуга, ваша милость.

— Пусть войдёт. Один.

Томмен явился без вооружённой свиты. У двери остались его телохранитель и белый рыцарь Серсеи. На нём был траурный чёрный камзол и цепь с коронованным оленем, пока без королевских знаков.

— Ты освободил Тириона, — сказала Серсея вместо приветствия.

— Перевёл под домашний арест. Он в запертой комнате, с решёткой и двумя караулами.

— Из темницы — в покои Десницы. Для карлика это освобождение.

— В темнице его рана воспалялась. Мёртвого не судят.

— Его следовало казнить сразу.

— Тогда мы никогда не узнаем, кто ещё участвовал.

Серсея налила вино. Было слишком рано, но руки дрожали.

— «Кто ещё»? Ты уже считаешь его невиновным.

— Нет. Его рассказ проверяют. Пропал резчик королевского пирога, исчезла Санса, цепь хранения кубка нарушена. Пицель не подтвердил яд повторной пробой.

— Я видела смерть сына.

— И была в ужасе. Это не упрёк. Но в ужасе человек хватается за ближайшее объяснение.

— Ближайшим был Тирион с кубком.

— Поэтому он обвиняемый. Не поэтому виновный.

Серсея сделала глоток.

— Ты приехал читать мне урок права?

— Я приехал закончить грамоту о регентстве прежде, чем наши поправки станут придворным зрелищем.

— Поправки? Я твоя мать и королева-регентша. До шестнадцати лет ты правишь через меня.

— Я не отрицаю титул. Прошу записать пределы.

— Пределы моей власти устанавливаешь ты?

— Совет, обычай и мы вместе. Если ничего не записать, твои люди будут исполнять только твои приказы, западники — мои, Тиреллы — свои. Первое столкновение случится у двери или казначейского сундука.

Он положил на стол чистовую копию вчерашней памятной записки. На полях уже стояли замечания королевского судьи. Серсея не прикоснулась.

— Читай.

Томмен прочёл. До его шестнадцатого именинного дня Серсея сохраняла руководство советом и право текущих назначений. Томмен присутствовал на всех заседаниях. Объявление войны, новые общие налоги, казни за государственную измену, раздача земель великих домов и брачные договоры короля требовали двух печатей — регентши и самого короля — либо решения большинства расширенного совета с участием Верховного септона и Десницы. При равенстве решение откладывалось, если столица не находилась под прямой угрозой.

— Ты хочешь наложить руку на каждый мой указ.

— Только на те, которые нельзя легко отменить. Назначить портового смотрителя можешь сама. Объявить Тиреллов предателями — нет.

— А если ты откажешься поставить печать из мальчишеского упрямства?

— Тогда вынесешь вопрос на расширенный совет. И запись покажет причины.

— Совет купят, запугают или опутают ложью.

— Именно поэтому не отдаю всё ему. Две стороны должны согласиться либо публично объяснить разногласие.

Серсея взяла черновик.

— Здесь отец назван Десницей.

— «Если примет должность и совет утвердит». Я не получил его согласия.

— Он примет.

— Вероятно.

— А сир Киван?

— Может исполнять обязанности до приезда Тайвина. Он умеет вести снабжение и не любит двор.

Серсея читала. Томмен не пытался отобрать её покои, окружить молчаливыми стражниками или запретить выходить в город. Но каждая строка отнимала возможность решить судьбу королевства одним материнским приказом.

— Ты мне не доверяешь.

— Я доверяю, что ты будешь защищать семью. Не доверяю твоей уверенности, будто всякий, кого ты ненавидишь, непременно виновен.

— Ты говоришь о Тирионе.

— О нём и о многих других.

Серсея бросила пергамент на стол.

— Отец настроил тебя против меня.

— Дед редко говорил о тебе. Он учил, что любовь не делает счёт верным.

— А что ты знаешь о любви? Семь лет провёл среди дыма и пиратов.

— Знаю, что ты любила Джоффри и часто защищала его от последствий. Это помогло ему поверить, будто последствия не существуют.

Серсея ударила ладонью по столу.

— Ты не был здесь! Ты не видел, как на него смотрели Баратеоны, как Роберт пугал его, как Тирион унижал, как лорды ждали слабости! Если бы я не защищала его, они разорвали бы ребёнка.

— Возможно. Но защита стала дозволением. Джоффри писал мне. Иногда хотел учиться, иногда хвастался, кого наказал. Я отвечал. Часть писем до него не дошла.

Серсея отвела взгляд.

— Некоторые твои советы были неуместны.

— Ты решала за него, что читать.

— Я была матерью.

— И остаёшься. Но теперь я должен отвечать за королевство, а не только за наши чувства.

Молчание затянулось. За окном трубил смену караул.

Серсея снова подняла черновик.

— Добавь, что начальник Королевской Гвардии назначается с согласия регентши. И моя личная стража остаётся под моим начальством, пока не покидает замок.

— Начальник Белых плащей служит королю, не регентше. Согласие совета — да. Личная стража в пределах твоих покоев и выездов — да, но не более пятидесяти людей и без права арестовывать вне двора.

— Сто.

— Шестьдесят.

— Семьдесят пять.

— Семьдесят пять, если список имён представят коменданту замка.

Серсея почти улыбнулась.

— Ты торгуешься со мной за стражников.

— Лучше за столом, чем у дверей.

Они внесли поправки. Грамоту предстояло утвердить советом и провозгласить после коронации. Это не делало мать и сына союзниками. Зато превращало их борьбу в порядок, который труднее было нарушить незаметно.

Уходя, Томмен остановился.

— Я не освободил Тириона, чтобы причинить тебе боль.

— Но причинил.

— Знаю.

— Если суд оправдает его, я всё равно не прощу.

— Суд не требует прощения.

Через час чистовую грамоту вынесли на Малый Совет. Серсея и Томмен сидели рядом, но печати пока лежали в отдельных ларцах перед ними. Лорд Роуэн зачитал текст вслух, строку за строкой, чтобы никто позднее не утверждал, будто ему показали иной список.

Первым возразил Мейс Тирелл.

— Расширенный совет при разногласии должен включать представителя Простора. Мы привели к столице крупнейшее войско короны.

— Он включает всех действующих членов Малого Совета, — ответил Роуэн. — Если ваше место подтверждено, вы уже входите.

— А если вопрос касается самого подтверждения?

— Тогда вы не голосуете о собственной должности, как и Ланнистер не должен единолично утверждать Ланнистера Десницей, — сказал Томмен.

Мейс нахмурился, но спорить с правилом, одинаковым для всех домов, было трудно.

Варис указал на пункт об отложенном решении при равенстве голосов.

— Иногда враг стоит у ворот, а ждать нового заседания нельзя. Кто отдаёт приказ в час немедленной опасности?

— Комендант замка защищает стены, начальник стражи — город, лорд-адмирал — гавань, — ответил Томмен. — Регентша вправе распорядиться имеющимися силами. Но объявить вслед за этим новый налог, конфисковать земли или казнить предполагаемого изменника без второй печати не может.

— А если комендант сам изменник? — спросила Серсея.

— Тогда его можно отстранить до совета при совместном приказе регентши и начальника Королевской Гвардии. Приказ, причина и имена свидетелей записываются в тот же день.

Пицель потребовал уточнить дату совершеннолетия. В разных книгах именинный день Томмена отмечали по-разному: в одной — день рождения, в другой — день наречения в септе. Мейстер принёс запись повитухи и храмовую книгу. Разница составляла два дня.

— Власть не должна зависеть от ошибки старого писца, — сказал Роуэн.

Выбрали более позднюю дату. До её заката действовало регентство; на следующее утро Томмен принимал полную печать при свидетелях совета и Верховного септона. Серсея получила два лишних дня, однако никто не мог обвинить сына в том, что он укоротил её срок.

Потом спорили о хранении печатей. Малая королевская печать находилась у Томменова хранителя, печать регентши — у её канцлера. На ночь оба ларца должны были стоять в разных запертых помещениях. Ни один чистый лист не дозволялось скреплять заранее. Каждую выданную грамоту вносили в общий реестр с кратким содержанием и именами двух писцов.

— Если реестр украдут? — спросил сир Бейлон Сванн.

— Две копии, — ответил Томмен. — Одна у королевского судьи, другая в архиве септы. Сверять раз в семь дней.

— Ещё писцы, ещё книги, — проворчала Серсея.

— Дешевле войны между двумя приказами с настоящими печатями.

Совет принял грамоту большинством. Против не проголосовал никто; Мейс воздержался, желая сперва получить подтверждение своего места. Верховный септон поставил знак свидетеля, но не благословение на вечную власть: документ действовал лишь до совершеннолетия Томмена.

Великую печать Серсея всё ещё не приложила. Она хотела сперва прочитать черновик соглашения с Тиреллами и убедиться, что регентство не станет путами только для неё. Совет дал ей срок до вечера.

Так спор матери и сына перестал быть тайной семейной ссорой. Теперь у него появились свидетели, срок и строки, которые обе стороны могли нарушить лишь открыто.

В саду Маргери Тирелл гуляла с Оленной и четырьмя фрейлинами. Её траурное платье было строгим, а встреча заранее объявлена политической. Вдову Джоффри окружали слуги и стража; каждый взгляд двора оценивал, как быстро её дом потребует нового союза с короной.

Томмен пришёл вместе с лордом Роуэном и двумя писцами. Оленна встретила это насмешкой.

— При свидетелях? Значит, вы боитесь, что две беспомощные женщины похитят вас в розовых кустах.

— Боюсь, что завтра у разговора появятся шесть разных версий. Писцы останутся у беседки и не услышат личных слов, если мы отойдём.

— В пятнадцать лет вы уже лишаете двор его любимого развлечения.

— Сплетни переживут.

Маргери сделала реверанс.

— Соболезную вашей утрате, ваша милость.

— И я вашей. Вы были рядом с Джоффри. Следовало спросить вчера: не пострадали ли вы от того же вина?

— Нет. Я пила из кубка раньше, но незадолго до его смерти — нет.

— Кто держал кубок между вашими глотками?

Оленна подняла бровь.

— Это собеседование о браке или допрос?

— Сейчас — вопрос свидетелю. Леди Маргери может ответить при защитнике дома.

Маргери подумала.

— Джоффри держал. Потом поставил на стол. Слуги меняли блюда, карлики выступали, люди вставали. Я не следила.

— Вы видели, как Тирион добавлял что-либо?

— Нет. Видела только, как подал кубок по приказу короля.

— Это войдёт в письменные показания позже. Благодарю.

Оленна постучала клюкой по дорожке.

— Теперь о том, ради чего мы собрались. Мой сын привёл хлеб и мечи Простора, чтобы посадить Джоффри на трон рядом с Маргери. Джоффри умер. Союз не должен умереть вместе с ним.

— Не должен, если остаётся выгоден обеим сторонам.

— Выгоден? Простор кормит столицу. Наши армии удерживают дороги. Маргери любима народом и уже признана королевой в глазах половины города.

— Она не была коронована и брак не был завершён, — сказал лорд Роуэн. — Юридически титул спорен.

— Народ не читает ваши скучные свитки, — ответила Оленна.

Маргери вмешалась мягче:

— Я не стану требовать корону в дни траура. Но дом Тиреллов должен знать, есть ли у него место в будущем правлении.

Томмен оценил прямоту.

— Есть. Я готов обсудить обручение. Брак — после завершения следствия, периода траура и моего шестнадцатого именинного дня. До того вы сохраняете собственный двор и вдовье содержание по договору Джоффри.

— Вы хотите ждать почти год, — сказала Маргери.

— Несколько месяцев до именин. Я не намерен проводить свадьбу ради слухов и спешки, пока сам несовершеннолетний. Церемонию можно назначить заранее после согласия совета и Верховного септона.

Оленна внимательно посмотрела на него.

— Разумнее большинства взрослых женихов. Но Простор не станет держать войско у столицы в ожидании.

— И не должен. Основные силы вернутся домой после погребения Джоффри. В городе останется согласованный гарнизон — не более двух тысяч, под совместным командованием короны и Тиреллов. Остальные охранят дороги и сбор урожая.

— Две тысячи мало, если Станнис двинется с Драконьего Камня.

— По последним сведениям, у него нет сил для осады. Но флот и береговые башни будут готовы.

— Ваши громовые трубы? — спросила Маргери.

— В том числе. Они не заменяют корабли, людей и стены.

Оленна усмехнулась.

— Слухи утверждают, будто одной пушкой вы сносите замок за выстрел.

— Слухи не чистят ствол после осечки. На Пайке двенадцать орудий за двенадцать дней не разрушили и одной главной башни. Они помогли выбить ворота и держать стены пустыми. Мы потеряли три.

— Значит, вы не собираетесь угрожать Хайгардену огнём, если мы не подпишем вашу цену на зерно?

— Нет. Угроза собственному вассалу за торговый спор называется не правлением, а вымогательством.

Оленна перевела взгляд на Роуэна, словно проверяя, записал ли он.

— А цена на зерно?

— Не назначенная короной навечно. Предлагаю договор: казна покупает установленный объём по цене, связанной с урожаем в трёх главных рынках Простора. При неурожае объём уменьшается, чтобы не вызвать голод у вас. При избытке корона получает право первой покупки. Доставка оплачивается отдельно по фактическому пути.

— Кто считает рынки?

— По одному счётчику от короны, Хайгардена и городских купцов. Расхождение выносится арбитру.

— Вы привезли Утёс в каждую буханку, — сказала Оленна.

— Я видел, что происходит, когда один стюард называет цену и никто не проверяет меру.

Маргери спросила:

— Какое место вы предлагаете моему дому в совете?

— Мейс сохранит место, согласованное при союзе с Джоффри, если совет подтвердит. Один представитель Простора войдёт в совет, ведающий снабжением столицы. Ваш брат Лорас остаётся в Королевской Гвардии, если сам желает и не связан иными обязанностями.

— А мне?

— До брака — право присутствовать на открытых советах по благотворительности, городским запасам и делам своего двора. После брака — собственная малая канцелярия королевы с расходами, утверждаемыми общей казной. Вы не становитесь заложницей в моих покоях и не получаете тайного права назначать должности.

Маргери улыбнулась едва заметно.

— Значит, от меня ждут работы, а не только улыбок.

— Улыбки дешевле канцелярии. Но народ действительно вас любит. Это полезно, если любовь не покупается раздачей хлеба, которого нет в книгах.

Оленна рассмеялась.

— Он вам подходит, внучка. Достаточно недоверчив, чтобы не наскучить.

Разговор продолжился за столом в беседке. Писцы записывали условия, но документ назывался «основаниями для переговоров», а не брачным договором. Подписывать его должны были Томмен и Серсея как регентша, Мейс как глава дома Тиреллов, Маргери как будущая невеста, Верховный септон и Десница.

Самым тяжёлым стал пункт о расследовании. Тиреллы обязались предоставить слуг, книги расходов свадьбы и доступ к своим кухням и покоям. Взамен корона гарантировала, что никто не будет арестован только по принадлежности к дому.

— Вы подозреваете нас, — сказала Маргери.

— Подозреваю всех, кто имел доступ. Включая мою семью.

— Себя тоже? — спросила Оленна.

— Я был на Пайке. Но корона досталась мне. Выгода существует, возможность — нет.

Старуха смотрела так остро, будто пыталась прорезать кожу.

— Ваш брат был опасен для Маргери.

— Знаю.

— Если бы я считала, что он её убьёт, вы осудили бы меня за защиту внучки?

— Я осудил бы убийство короля без суда и попытку обвинить невиновного. Мотив мог бы изменить меру наказания, не сам факт.

Оленна отвела взгляд к розам.

Ответ ничего не доказывал, но напряжение осталось.

После полудня делегация осмотрела новую береговую батарею у устья Черноводной. Инициатива исходила от Мейса: Тиреллы хотели понять, на что идут средства союзной короны и как защищать суда с зерном.

На позиции стояли четыре бронзовых орудия разного размера. Ни одно не было направлено на гостей или город. Целью служил старый участок кладки на пустом берегу, заранее проверенный на отсутствие людей.

Мастер объяснил порядок. Порох принесли на один выстрел, зрители находились за земляным валом, запал поджигали длинным шнуром. Томмен не командовал расчётом; батареей заведовал взрослый капитан.

Первый выстрел дал осечку. Они ждали положенное время, прочистили канал и заменили затравку. Оленна дрожать не стала, Маргери не вскрикнула. Обе закрыли уши, как велели.

Второй выстрел попал в нижнюю часть стены. Камень раскололся, несколько блоков выпало. Стена не исчезла в туче пыли.

— Сколько выстрелов потребуется на настоящую крепость? — спросил Мейс.

— Смотря какая кладка, дальность и насколько хорошо защищены орудия, — ответил капитан. — Десятки, иногда сотни. На Пайке ветер уносил ядра, а ответный огонь разбил лафеты.

— И сколько стоит один выстрел? — спросила Оленна.

Хранитель батарей назвал стоимость пороха, ядра и долю износа. Старуха присвистнула.

— За десять залпов можно кормить деревню месяц.

— Поэтому пушки стреляют не ради представления, — сказал Томмен.

— Сегодня стреляли ради нас.

— По вашей просьбе и за счёт военной сметы, что будет записано.

Оленна усмехнулась.

Осмотр показал не только силу. Тиреллы увидели медленную зарядку, зависимость от сухого пороха, тяжесть лафета и необходимость обученных людей. Это успокаивало и тревожило одновременно: оружие не было магией, значит, его можно было понять и однажды скопировать.

— Вы запретите другим домам строить такие орудия? — спросила Маргери на обратном пути.

— Запрет без возможности исполнить лишь научит их скрываться. Корона выдаст разрешения на литейные дворы, проверит мастеров и обложит продажу. Союзные крепости смогут получать ограниченные батареи с королевскими инструкторами.

— Включая Хайгарден?

— После договора — да. Но пороховые склады должны быть под совместной печатью. Одна искра опаснее измены.

— И королевские люди окажутся в наших стенах.

— Ваши люди будут в столице. Союз всегда открывает двери в обе стороны.

К вечеру черновик переговоров насчитывал двенадцать страниц. Ни одна сторона не получила всего желаемого. Тиреллы сохраняли путь Маргери к короне, влияние в совете и выгодный, но проверяемый зерновой договор. Томмен получал хлеб, ограниченный гарнизон, поддержку Простора и доступ к свидетелям свадьбы. Серсея ещё должна была поставить печать, Мейс — согласовать детали с Хайгарденом.

Маргери остановилась у ворот сада.

— Вы совсем не спрашивали, хочу ли я этого брака.

Томмен почувствовал укол стыда.

— Хотите?

— Я хочу быть королевой и помочь своему дому. Это не то же самое, что хотеть незнакомого мужа.

— Мы можем отказаться до подписания. Без обвинений и удержания в столице.

— Тогда мой дом потеряет союз, а я — положение. Свобода выбора у людей нашего рождения редко бывает полной.

— Знаю. Но договор может хотя бы назвать права: отдельные покои, собственные слуги, доход, доступ к совету, запрет принуждения до моего совершеннолетия.

— И право писать семье без проверки?

— Письма о государственных тайнах всё равно проверяют. Личные — под вашей печатью, если курьер внесён в список.

Маргери покачала головой.

— Вы превращаете даже доверие в ведомость.

— Ведомость не заменяет доверия. Она показывает, когда его нарушили.

— Посмотрим, можно ли жить рядом с человеком, который так думает.

— До свадьбы у нас будет время решить.

Они поклонились друг другу. Никакой любви не возникло. Возникло соглашение двух молодых людей, которых семьи с детства учили превращать личную жизнь в государственный мост.

Вечером Томмен вернулся к Серсее. Мать прочитала черновик регентства и условия с Тиреллами.

— Ты отдаёшь Маргери место в совете и отдельную канцелярию.

— После брака и в пределах названных дел.

— Она будет собирать вокруг себя двор против меня.

— И ты будешь собирать свой. Лучше определить расходы и полномочия, чем притворяться, будто этого не случится.

— Ты не знаешь женщин.

— Вероятно. Но знаю дворы.

Серсея поставила печать на грамоту о регентстве после ещё двух поправок. На брачном черновике печать не поставила.

— Сначала суд Тириона, — сказала она. — И доказательство, что Тиреллы не отравили Джоффри.

— Следствие идёт.

— Если Оленна виновна, никакого брака не будет.

— Если доказано — согласен.

Серсея пристально посмотрела на сына.

— А если доказано не будет, но мы оба будем знать?

— Тогда придётся решать, сколько стоит сомнение. Но не сегодня.

Это был не триумф. Ни Серсея, ни Тиреллы не склонились перед пушками. Все сохранили силу, страхи и тайные намерения.

Зато к ночи в Красном Замке существовали два документа, которых утром не было: порядок регентства и основа союза. Оба могли рухнуть. Но пока они удерживали людей от того, чтобы проверять свои права мечом.

Глава 45

Колонна западных рыцарей вступила в Королевскую Гавань через Железные ворота за два часа до полудня. Подковы гулко били по камню, знамена львов висели в сыром воздухе тяжелыми складками, а люди у стен провожали всадников теми настороженными взглядами, какими провожают не спасителей и не врагов, но силу, способную стать и тем и другим.

Лорд Тайвин Ланнистер почти полгода провел в седле. Сперва пришлось усмирять лордов, решивших, что смерть Роберта освободила их от старых клятв, потом — возвращать короне обозы и крепости, которые каждый сосед поспешил объявить своими. Поход не был великой войной, однако стоил людей, коней и золота. Тайвин возвращался в столицу с уверенностью человека, который прибыл чинить дом после пожара.

Он ожидал смуты. Джоффри умер за свадебным столом; обвинённый в цареубийстве Тирион сидел под стражей; Серсея спорила с Тиреллами; Томмен после почти восьмилетнего отсутствия явился с Железных островов во главе вооружённой свиты. Этого хватило бы, чтобы иной город поднял ворота на засов и начал выбирать, чьё имя выгоднее выкрикивать.

Ворота были открыты.

Город не сделался чище по волшебству. Возле рыбного рынка по-прежнему смердело тухлой чешуей, в сточных канавах стояла черная вода, а на Блошином Конце двое оборванцев дрались за луковицу. Но вдоль главной улицы уже шли телеги с мусором. На каждой мелом был выведен знак округа, а у десятников висели дощечки с зарубками: сколько дворов очищено, сколько людей явилось на работу, сколько медяков выдано.

— Платят им за то, что они выгребают собственное дерьмо? — спросил сир Аддам Марбранд, ехавший справа от Тайвина.

— Платят за то, чтобы оно не лежало под копытами наших коней, — ответил Тайвин.

На перекрестках стояли Золотые Плащи, но не те сонные сборщики взяток, которых он помнил. Рядом с каждым городским стражником дежурил воин в темно-красном плаще без герба. У одних были арбалеты, у других — короткие пищали старого западного образца. Оружие выглядело добротным, однако не новым: на прикладах темнели выбоины, на стволах — следы многократной чистки.

Тайвин заметил и другое. У хлебных лавок стояли очереди. На стенах висели прибитые гвоздями таблицы цен, а возле двух из них спорили торговки. За чистыми мостовыми скрывался голодный город, который пока удавалось удерживать от бунта хлебом Простора и страхом перед стражей.

Это было не чудо. Это был счет, порядок и ежедневное принуждение. Именно потому увиденное тревожило сильнее.

У подножия холма Эйегона колонну встретил сир Харис Свифт с двумя писцами и сотней копейщиков.

— Милорд, — произнес он, поклонившись настолько низко, насколько позволяла седая шея. — Совет ожидает вас. По распоряжению королевы-регентши во внутренний двор пропускают не более пятидесяти вооруженных людей от одного лорда. Остальные могут разместиться в казармах у Львиных ворот. За корм и постой заплатит корона.

Аддам тихо выругался.

— Нас встречают как наемников.

— Нет, — сказал Тайвин. — Наемникам сперва показывают серебро.

Он посмотрел на Хариса.

— Чей приказ?

— Скреплен печатями королевы Серсеи и короля Томмена. После того как люди лорда Тирелла и железнорожденные едва не сошлись во дворе, милорд.

Тайвин протянул руку. Писец подал копию указа. Печати были подлинными, формулировки — осторожными: оружие не отнимали, людей не унижали, одинаковое число дозволялось каждому великому дому. Внизу стояла приписка, что рыцари Королевской Гвардии и действующий Десница не подлежат ограничению.

— Пятьдесят, — решил Тайвин. — Сир Аддам, разместите остальных. Ни с кем не ссориться. Кто обнажит меч без моего дозволения, останется без меча и руки, которая за него схватилась.

— Милорд.

Они поднялись к Красному Замку без музыки и приветственных криков. На стенах не было тяжелых пушек, готовых испепелить собственный двор. Тайвин увидел лишь две бронзовые кулеврины у надвратной башни и бочки с песком рядом. Расчеты держали фитили погашенными. Так и следовало в мирное время: оружие, которое не умеют хранить, чаще убивает хозяина, чем врага.

У дверей палаты совета его ожидал сир Киван.

— Ты долго добирался, — сказал младший брат после короткого объятия.

— А ты слишком многое позволил совершить без меня.

— Позволил? — Киван устало потер переносицу. — Джоффри умер у меня на глазах. Серсея велела схватить Тириона прежде, чем тело остыло. Тиреллы привели в замок две сотни копий, Виктарион — три сотни железнорожденных. Томмен потребовал опечатать кухни, допросить слуг порознь и записать каждый приказ. Из всего, что случилось в те три дня, последнее было самым разумным.

— Где мой сын?

— Под стражей. В комнате с окном, пером и счетными книгами. Он еще обвиняемый, но пока обвинение не сумело доказать даже то, в каком кубке был яд.

— А Серсея?

— Внутри. И лучше тебе войти прежде, чем она снова решит, что громкость заменяет доводы.

За овальным столом сидели королева-регентша, великий мейстер Пицель, лорд Мейс Тирелл, сир Киван и верховный судья. Томмен занимал кресло справа от матери — не место полноправного государя, но и не детскую скамью у стены. Перед ним лежали не чертежи мортир, а три стопки грамот, каждая перевязана шнуром своего цвета.

Тирион сидел в стороне, под охраной двух рыцарей. На нем был простой серый кафтан без пояса и оружия. Перед ним лежала копия казначейской книги и лист с выписанными цифрами.

Виктарион Грейджой стоял возле окна. Топора при нем не было, зато лицо выражало такую обиду, словно у него отняли законную добычу.

Серсея поднялась первой.

— Отец.

Она держалась прямо, однако за пудрой виднелась усталость. Потеря Джоффри истончила ее, как слишком долго натянутую тетиву.

Томмен встал следом и склонил голову.

— Милорд. Мы ждали вас.

Не «дедушка». Не «спаситель». И не вызов.

Тайвин прошел к столу и остановился напротив внука.

За семь лет мальчик вытянулся, в плечах еще не раздался, но уже избавился от детской округлости. На левой щеке белел тонкий шрам. Руки были в чернильных пятнах и мелких ожогах, какие бывают у тех, кто слишком близко подходит к горну. В пятнадцать лет он не мог стать старым полководцем или мудрым королем, сколько бы моря ни увидел. Но взгляд его был внимательным, и он не отвел глаз.

— Я вижу, вы не скучали, — сказал Тайвин.

— Нам было чем заняться, — ответил Томмен.

— Сядьте, отец, — потребовала Серсея. — Мы теряем время. Тирион морочит всем голову, Тиреллы требуют свадьбы, а этот… — она метнула взгляд на Виктариона, — этот ходит по моему замку так, будто уже ограбил его.

— Я еще ничего здесь не ограбил, женщина, — отозвался Виктарион. — Оттого и хмур.

Мейс Тирелл поперхнулся вином. Тайвин сел.

— Начнем с цареубийства.

Верховный судья разложил показания. Кто подал кубок, кто резал свадебный пирог, кто стоял за спиной короля, кто видел Сансу Старк у стола. Свидетели противоречили друг другу. Один клялся, что Джоффри пил из золотого кубка, другой — из серебряного. Пицель подтвердил действие яда, но признал, что не исследовал ни остатки вина, ни пищу: в суматохе все унесли слуги.

— Вы позволили вымыть кубок? — спросил Тайвин.

Пицель побледнел.

— В зале царил прискорбный беспорядок, милорд. Ее Величество приказала немедленно спасать короля…

— Мой сын умирал! — бросила Серсея.

— Именно поэтому следовало сохранить то, чем его убили.

Серсея стиснула губы. Томмен не вмешался.

Тайвин перелистал показания и посмотрел на Тириона.

— Ты угрожал Джоффри при свидетелях.

— Не раз, — ответил Тирион. — Как и половина двора, только у второй половины хватило ума говорить шепотом.

— Ты поднял его кубок.

— Потому что он велел мне прислуживать. На пиру это видели сотни глаз.

— Твоя жена исчезла в тот же миг.

— И если ты найдешь ее, непременно спроси, почему. Я бы тоже хотел услышать ответ.

Тайвин повернулся к судье.

— Обвиняемого оставить под охраной. Не в темнице. Никому не позволять говорить с ним без писца и свидетеля. Проверить путь вина от бочки до стола, кухонных слуг, музыкантов и тех, кто покинул пир прежде смерти короля. Найти королевского резчика и женщину, уводившую Сансу.

— Отец! — Серсея ударила ладонью по столу. — Ты знаешь, что это сделал он.

— Я знаю, что ты этого хочешь. Суду требуется больше.

Тирион улыбнулся, но Тайвин не дал ему насладиться победой.

— Пока ты под обвинением, ни одна монета казны не пройдет через твои руки. Ты можешь читать копии книг и отвечать на вопросы писцов. Не более.

— Наконец-то семейная милость, которую я способен оценить, — сказал Тирион.

— Еще одна острота — и копии у тебя отберут.

Улыбка исчезла.

После этого Тайвин потребовал рассказать, что случилось со столицей. Отвечал преимущественно Киван. По распоряжению Серсеи усилили ворота и караулы. По настоянию Томмена оружейные склады пересчитали и разделили: порох больше не хранили рядом с маслом, а ключи находились у двух разных людей. Тиреллы согласились отпустить зерно по установленной цене, получив обещание первыми вести переговоры о браке после окончания траура и дознания. Городские уборщики получали часть платы хлебом, часть медью. Дорого, медленно и далеко не в каждом квартале.

— Кто оплатил красные плащи и пищали? — спросил Тайвин.

— Я, — сказал Томмен. — Из тех средств, что привез с островов. Но люди служат короне, не мне. Списки присяги лежат в синей стопке.

— Сколько средств?

Томмен назвал сумму.

Тайвин поднял бровь.

— И где ты добыл столько серебра?

— Доля с законно захваченных пиратских судов. Плата за охрану трех купеческих караванов. Прибыль от железа и насосов, проданных через ланниспортских купцов. Все расписки сохранены.

— А тайные подворья от Браавоса до Волантиса? Половина Узкого моря, которую ты будто бы держишь за горло?

Томмен едва заметно поморщился.

— Песни растут быстрее кораблей, милорд. У меня есть доли в четырех торговых товариществах, два надежных склада и больше долгов, чем хотелось бы. В Узком море мне принадлежит не половина, а ровно столько воды, сколько видно с палубы под охраной пушек.

Виктарион одобрительно хмыкнул.

Этот ответ понравился Тайвину больше, чем хвастовство могло бы понравиться когда-либо.

— Значит, город содержится не на чуде, а на зерне Тиреллов и твоем серебре. Что будет, когда серебро иссякнет?

— Тогда придется собирать налоги, возвращать украденное и тратить меньше, чем желает двор, — сказал Томмен. — Потому я и велел дяде Тириону искать ложные записи. Он знает уловки Бейлиша и не может уничтожить книги, не будучи пойманным стражей.

— Меня избрали за безупречную честность, — заметил Тирион.

— Тебя избрали потому, что ты под замком и зол на человека, который подставил тебя.

Тирион подумал и кивнул.

— Это звучит убедительнее.

Тайвин не улыбнулся. Он раскрыл зеленую стопку — казначейские выписки. В расходах значились суда, давно сгнившие в гавани, удвоенные поставки овса и жалованье людям, которых не было в списках гарнизона. Найти вора было мало. Нужно было понять, кому тот платил.

— Петир Бейлиш где?

— Исчез за день до свадьбы, — ответил Киван. — Сказался больным. Его люди говорят, будто он отбыл в Харренхолл, но на Королевском тракте его не видели.

— Тогда Тирион остается жив, пока не найдут Бейлиша, — сказал Тайвин. — Живой обвиняемый может вывести на сообщника. Мертвый лишь порадует настоящего убийцу.

Серсея отвернулась к окну.

— А я полагала, что ты приехал защитить свою дочь.

— Я приехал защитить дом. Иногда это одно и то же. Иногда — нет.

В комнате повисла тишина.

Томмен развязал красный шнур на последней стопке.

— Остался вопрос о власти.

— Власть не вопрос, — сказала Серсея. — Я королева-регентша до твоего совершеннолетия.

— И останешься ею до моего шестнадцатого именинного дня, как постановил совет. Но приказы о войне, новых налогах, браках королевского дома и расходах сверх десяти тысяч драконов требуют двух печатей. Твоей и моей. Если мы не согласны — решает большинство совета, а решение заносится в книгу.

— Ты заставил ее принять это? — спросил Тайвин.

— Я согласилась, — отрезала Серсея. — Тиреллы хотели получить его руку и половину совета прежде, чем Джоффри предали огню. Мне требовалось время.

— А мне требовалось, чтобы никто не мог объявить войну от моего имени, пока я сплю, — добавил Томмен.

Тайвин прочел грамоту. Она не лишала Серсею регентства и не вручала пятнадцатилетнему мальчику ничем не ограниченную власть. Это был неловкий, но рабочий замок, надетый сразу на две двери. Его можно будет изменить позднее. Пока же он не позволял Тиреллам или Грейджою овладеть короной одним быстрым ударом.

— Совету нужен Десница, — сказал Киван.

Все взгляды обратились к Тайвину.

— Я приму цепь, — произнес он. — Но не для того, чтобы ставить печать под решениями, принятыми до моего прихода. Все большие назначения и договоры будут представлены мне заново. Королевская стража останется королевской, а не красной, зеленой или черной. Железнорожденные покинут замок и станут лагерем у гавани. Люди Тиреллов — также.

Мейс открыл рот, но Тайвин посмотрел на него, и тот передумал говорить.

— Тирион остаётся под судом, — продолжил Тайвин. — Серсея сохраняет регентство. Томмен присутствует на каждом совете и знакомится со всеми грамотами, которые будут скреплены его именем. По закону он король с часа смерти брата; помазание объявит это перед богами и народом, а шестнадцатый именинный день завершит регентство. Не смешивайте три разных вещи, если не желаете получить три разных мятежа.

— Я уже король, — спокойно возразил Томмен.

— Тогда научись терпеть слова, которые тебе не нравятся. Коронация и возраст не сделают тебя сильнее, если за твоим указом не стоят лорды, суды и люди, способные его исполнить.

Томмен некоторое время молчал.

— Согласен, — сказал он наконец. — При одном условии: расследование смерти Джоффри не будет закрыто ради удобного приговора.

— При двух, — добавила Серсея. — Переговоры с Тиреллами веду я.

— При трех, — сказал Тайвин. — Грейджой не объявляет войну никому без решения совета.

Виктарион нахмурился.

— А если кто-нибудь нападет первым?

— Тогда топи его, — разрешил Тайвин. — Но потрудись оставить хоть одного живого, чтобы он мог это подтвердить.

Виктарион расхохотался, и впервые за весь день даже Киван позволил себе улыбнуться.

Совет заседал до тех пор, пока свечи не укоротились вдвое. Когда Тирелл, Пицель и судья разошлись, Тайвин задержал Томмена, Кивана и начальника оружейного двора. Серсея осталась сама — никто не осмелился предложить регентше удалиться.

На стол легли планы западных литейных дворов.

Тайвин не нуждался в восторженных речах о новом веке. Он видел первые домны возле Утёса еще семь лет назад. Помнил, как одна печь треснула после дождя, как другая пожрала месячный запас угля и дала ломкий чугун, годный разве что на грузила. Он знал цену каждой удаче Томмена, потому что счета за неудачи приходили ему.

— В твоем письме было сказано о пятидесяти мортирах, — произнес он. — Пятьдесят мы не отольем и за год.

— Мне нужны не пятьдесят, а двенадцать одинаковых стволов, — ответил Томмен. — Пятьдесят написал Виктарион. Он считает лишь суда и врагов.

— Двенадцать тоже много. Хорошая глина есть у Ланниспорта, но формы сохнут долго. Старший мастер обещает шесть тяжелых стволов к весне, если не придется переливать брак. Я обещаю четыре.

— А малые поворотные пушки?

— Восемь. Из бронзы, пока не научимся получать ровный чугун. И ты не станешь снимать колокола с септ.

— Не стану. Медь закупим в Эссосе, если казна выдержит.

Тайвин указал на смету.

— Казна не выдержит всего сразу. Выбирай: пушки, городские пищали или твоя сухопутная машина.

Томмен вынул свернутый лист и разложил его поверх карт. На пергаменте был изображен приземистый паровой тягач на двух широких поясах из отдельных стальных траков. За ним тянулись низкие грузовые телеги. Броня прикрывала котел спереди и с боков, но не превращала машину в подвижный замок.

В углу стояло название: «Лев Кастерли».

— Это не осадное орудие, — сказал Томмен. — По крайней мере, не сперва. Тягач должен везти уголь, воду и ядра по разбитой дороге. Если он сумеет провести обоз через мокрое поле, мы перестанем терять половину лошадей на подвозе.

Начальник оружейного двора почесал щеку.

— Котел высокого давления разорвет людей, государь. А если обшить его толстой сталью, машина провалится в первую же мягкую землю.

— Давление будет ниже, — ответил Томмен. — Скорость тоже. Широкие траки распределят тяжесть. Их придется менять по одному, потому я разделил ленту на звенья.

Тайвин провел пальцем по чертежу.

— Здесь грязь войдет между колесом и траками.

— Войдет.

— Здесь цепь соскочит на косогоре.

— Скорее всего.

— А этот мост рухнет под машиной прежде, чем она увидит врага.

— Значит, сперва нужны мосты и дороги, а не четыре мортиры на крыше.

Тайвин поднял взгляд. Семь лет назад мальчик спорил бы до хрипоты, доказывая, что рисунок сильнее земли. Теперь он заранее отметил слабые места красной тушью.

— Что уже построено?

— Короткая ходовая рама в Утёсе. Без котла. Ее тянули волами по камню и глине. На повороте порвало три трака, но по мягкой земле она шла лучше узких колес. В столице собирают малый котел и передачу. Если они выдержат сто часов на стенде, поставим их на раму.

— И только тогда дадим серебро на полный тягач, — решил Тайвин. — Ни пушек, ни башни. Груз и люди, способные его починить. Если он пройдет от Ланниспорта до Утёса и обратно, не убив никого и не сожрав лес угля, обсудим второй.

Томмен медленно кивнул.

— Справедливо.

— Это не справедливость. Это цена ошибки.

Тайвин забрал чертеж. Не как трофей — как работу, которую предстояло проверить.

Затем заговорили о флоте.

Виктарион хотел немедленно идти на Ступени, вешать пиратов на реях и брать мыто со всякого судна, которое мог догнать. Томмен предлагал королевскую каперскую грамоту. Тайвин отверг оба замысла в том виде, в каком они были принесены.

— Каперская грамота не превращает грабеж в торговлю, — сказал он. — Если ты возьмешь браавосский корабль без доказанного пиратства, Железный Банк заплатит твоим врагам. Если потопишь мирийский, Мир даст гавани корсарам. А если объявишь королевским морем воды, которые короне не принадлежат, все Вольные города на один день забудут распри и вспомнят о нас.

— Пусть вспоминают, — проворчал Виктарион.

— Лучше, когда купцы вспоминают о нас, доставая серебро, а не мечи, — сказал Томмен. — Что вы предлагаете, милорд?

Тайвин развернул морскую карту.

— Сопровождать наши караваны. Брать только тех, кто напал первым либо уже объявлен пиратом тремя портами. Захваченные суда приводить в гавань на суд, а не делить в море. На Ступенях занять одну стоянку по договору с местным владельцем или с Дорном. Один форт, не королевство. Мыто брать за охрану лишь с тех, кто подписал договор.

Виктарион смотрел так, будто его заставляли есть вареную репу.

— А добыча?

— Треть после суда и уплаты жалованья семьям погибших, — ответил Томмен.

— Половина.

— Треть.

— Две пятых.

Тайвин бросил на внука взгляд.

— Две пятых с пиратского имущества, треть с груза. Корабль отходит короне.