Принц из-за моря

Глава 1

Конец августа 613 года. Турнакум (совр. Турне) Нейстрия.

Турнакум, древний римский форт на крайнем севере Галлии, захватил еще дед Хлодвига, легендарный Меровей. В его честь и назвали свой род длинноволосые короли. Турнакум стал первым городом, который отвоевали франки, а потому тут не осталось почти ничего от старого римского наследия. Кроме, пожалуй, крепостных стен и улиц, застроенных заново.

Германцы побогаче возвели привычные длинные дома с соломенными кровлями. Беднота слепила лачуги, прижавшиеся друг к другу, словно пчелиные соты. Город был деревянным, точно таким же, как селения фризов, саксов и данов, только намного больше. Тут не осталось терм и базилик, и даже местную церковь построили из дерева, а потому она нещадно продувалась всеми ветрами.

Одетый как римлянин, доместик из Бургундии коротко поклонился королю Хлотарю. На нем длинное цветное платье до пят и плащ-палудаментум, что как бы подчеркивало торжественность ситуации. Этот плащ надевали нечасто, ведь он длиной до земли, и в обычной жизни знать предпочитала более короткий сагум. Он куда практичней.

Хлотарь принял его по-простому, сидя на коновязи старого дворца своей матери. Король оказался зрелым мужчиной двадцати девяти лет, но выглядел он существенно моложе из-за того, что прямо сейчас с азартным хрустом грыз спелое яблоко. Крепкие белоснежные зубы крошили тугую фруктовую плоть, а доместик чувствовал себя униженным. Те вести, что он привез, казались ему достойными куда большего, чем прием на дворе, где между кучек конских яблок бегали куры и свиньи. Доместик гадливо оглядывался, опасаясь испачкать нарядную одежду. Его опасения оказались не напрасны, и зацепить краем длинного плаща жидкую грязь он все-таки умудрился. Десяток лейдов (1) с лицами отпетых душегубов стояли рядом со своим повелителем и с детской непосредственностью оценивали богатый наряд вельможи. В этих бедных краях такой красивой одежды даже у короля нет. Доместик вспотел, глядя в оловянные глаза этих людей. Им же человека убить, что курицу зарезать. Стоило Хлотарю только мигнуть… Слуги у королей франков были под стать им самим.

— Эй, Дагоберт! — крикнул Хлотарь. — Посмотри, какой нарядный дяденька к нам приехал.

Пятилетний принц, единственный сын короля, побежал к отцу, бросив мучить поросенка, которого только что с упоением таскал за хвост. Наложниц у Хлотаря нет. Он слыл чудаком, потому что безумно любил свою жену Бертетруду, а люди поговаривали, что и она любила его. Свою будущую вторую жену Сихильду король приметит только через пару лет. Вот такое неслыханное дело творилось в этом глухом углу, где малолетний король выглядел хуже, чем сын зажиточного горожанина где-нибудь в Орлеане.

Впрочем, длинные волосенки, лежащие ниже лопаток, настраивали на серьезный лад. Перед доместиком стоял не юный горожанин, а настоящий король франков, на чумазой рожице которого написано нескрываемое любопытство. Мальчик еще не видел дяденьку, не носившего штанов, так как рос в окружении отцовских лейдов. А они как раз штаны носили. Тут, на берегу Шельды, без штанов весьма холодно зимой, и Дагоберт это понимал. Он рос очень неглупым мальчиком. Хотя, наверное, штаны на дяденьке все-такие были, но их не видно под длинным платьем.

— Мой король шлет привет и наилучшие пожелания своему брату, — начал торжественную речь доместик. — Он посылал тебе весть, чтобы ты забрал свое имущество и людей из герцогства Дентелен, потому что считает эту землю принадлежащей ему по праву.

— А если не уберу, то что? — насмешливо спросил Хлотарь, бросая наземь огрызок яблока и вытирая губы нечистым рукавом. — Раз уж мой племянник решил нарушить клятву, что будет дальше?

— В противном случае мой король наводнит твою землю своими воинами! — торжественно заявил доместик. — Он приведет сюда армии двух королевств.

— Смотри, Дагоберт, на этого дядю, — сказал Хлотарь. — Такой красивый, и такой смешной.

— Не понимаю, что смешного я сейчас сказал? — побагровел доместик. — Король с армией уже стоит в Орлеане. Вас всех ждет война.

— Да ни черта меня не ждет, — равнодушно махнул рукой Хлотарь. — Ты откуда ко мне приехал?

— Из Орлеана и приехал, — ответил растерянный придворный.

— И долго ты меня искал? — насмешливо спросил его король.

— Почти месяц, — смущенно ответил тот. — Я сначала в Руан поехал, но мне сказали, что вы здесь.

— Вот видишь, сынок, — показал король пальцем на доместика. — А этот красивый дядя ничего не знает.

— Чего я не знаю? — спросил чиновник, который почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Умер твой король, — сплюнул Хлотарь, — гонец ко мне из Орлеана прискакал, а за ним герцоги и графы. Договариваться хотят. А ты со мной договариваться хочешь?

— Что? — чиновник напоминал рыбу, выброшенную на берег. Но он собрался с силами и мужественно проблеял: — Но королева Брунгильда… Но юный король Сигиберт… И отчего умер мой король? Ведь ему двадцать шесть лет всего!.. Было…

— Рассказываю по порядку, — терпеливо сказал Хлотарь. — Король твой помер в Орлеане от кровавого поноса, который римляне дизентерией называют. А на юного короля Сигиберта и на совсем не юную королеву Брунгильду мне плевать. Им конец, доместик. Особенно старухе, я ее на куски порежу. Ты думаешь, я не помню, кто приказал моего отца убить? Ну что, присягу мне давать будешь? Нет? Ну, как хочешь! Мне ждать некогда, а дураки не требуются, даже такие нарядные. И отпустить тебя я не могу, ты же болтать станешь.

Хлотарь повернулся к своим лейдам и бросил:

— Зарубить его!

Король пошел в свои покои, не обращая внимания на вопли бургундского чиновника, с которого сдирали нарядную одежду. Испачкать кровью такую красоту для слуг короля было сродни кощунству. Хлотарь не врал, у него и правда, сейчас много дел. Он уже битый час договаривался с Пипином из Ландена, герцогами Арнульфом и Ромарихом, патрицием Варнахаром, назначенным недавно майордомом Бургундии, и Радоном, сыном камерария (2) Австразии. Переговоры шли сложно, и знать продавливала свои условия, которые сильно ограничивали власть короля.

— Да черт с тобой! — бросил в сердцах Хлотарь. — Дам я тебе эту клятву! Доволен?

Варнахар был доволен: ведь он останется майордомом Бургундии до конца дней своих, и король не сможет сместить его (3). Арнульф (4) тоже был удовлетворен: его назначат епископом Меца. Оставалось не так много: выучить, как там все эти церковные службы проводятся. Ну, да это дело нехитрое, он справится. Радон становился майордомом Австразии, но ему обещание не смещать с должности король дать отказался. Сказал, что еще не знает его в деле.

— И графами должны назначаться только уроженцы своих округов! — это был последний пункт договоренности, и Хлотарь нехотя согласился (5).

— Все? — спросил он и, получив положительный ответ, сказал: — Тогда пошли пить, стол уже накрыли. Вы еще свое обещание должны выполнить…

***

Два месяца спустя. 10 октября 613 года. Окрестности г. Дурокаталауни (совр. Шалон-сюр-Марн). Австразия.

Две армии расположились в полумиле одна от другой. Между ними раскинулся огромный луг, где и должно все случиться. Вороны привыкли, что если толпы людей стоят друг напротив друга, то скоро у них будет много еды. Они кружили над полем, хриплым карканьем выражая свое нетерпение. Пора бы уж людям начать. Птицы были голодны. Птицы хотели клевать теплое мясо и блестящие глаза. Но люди все никак не хотели убивать тех, кто стоял напротив, и в криках воронов слышалась нешуточная обида. Воинов собралось довольно много, и бой был бы жарким, если бы он случился. Но, он не случился…

Одиннадцатилетний король Сигиберт II, которого Брунгильда поставила командовать армией, сделав таким образом совершеннолетним мужем, растерянно смотрел по сторонам. Он чувствовал, что все идет не так, как задумали. Бабка нарушила все мыслимые обычаи, назначив его единственным правителем и лишив доли троих его братьев. Она не захотела дробить наследство Теодориха, но было уже слишком поздно. Измена пропитала королевство, словно скорпионий яд. Этим ядом были гонцы с загадочными посланиями. Этим ядом стали аристократы Австразии и бургундские фароны, зачастившие вдруг туда, куда совсем недавно и не думали ехать. Майордом Варнахар только делал вид, что собирает армию в лесах Тюрингии. Все уже рухнуло, и королева Брунгильда пыталась наладить оборону из далекого Вормса, прятавшегося на границе со словенами. Она обо всем догадалась и приговорила Варнахара к смерти, но это лишь ускорило развязку, ведь тот совсем не хотел умирать. Вместо этого он приводил под знамена короля Хлотаря все новых и новых аристократов.

Все уже закончилось, и тот договор, что заключила знать обоих королевств с Хлотарем, лишил старую Брунгильду войска. Аристократы сами выбрали себе государя, который будет уважать их права, а не мучить бессудными казнями и конфискациями. Брунгильда, которая правила единолично, подобно римским императорам, заигралась. Она так и не поняла, что старый мир умер, а в новом мире народилась молодая сила, претендующая на власть. Именно здесь, на этом поле незаметно для окружающих окончательно умерла эпоха поздней античности и зародилось раннее средневековье.

Именно с этого времени римские чиновники, графы, постепенно начали становиться наследственными сеньорами, родовая община — все больше и больше терять свою власть и земли, а грань между рабом, колоном и свободным крестьянином — постепенно стираться, пока не исчезнет совсем. Именно король Хлотарь передаст церкви все права на образование и науку, окончательно похоронив этим шагом античное наследие. Именно его указ о том, что королевские свиньи не могут пастись в чужом лесу, впервые ограничит власть монарха. Вот из таких, порой незначительных, а то и просто смехотворных изменений зарождался новый мир.

И для того, чтобы мир изменился, снова потребовалась невинная кровь. По-другому, видимо, мир меняться не хочет. Но в этот раз крови было совсем немного. Столь эпохальное событие, завершившее полторы тысячи лет истории, удовлетворилось скромной жертвой. Двое мальчишек и старуха. Даже удивительно, до чего бог, вращающий колесо истории, оказался милосерден на этот раз. Ведь когда это колесо повернулось снова, то он уже не был так добр. Зажглись костры инквизиции в Голландии, и заработала на полную мощь гильотина во Франции, реками крови расчищая дорогу капитализму, делающему свои первые шаги.

А пока два войска выстроились друг напротив друга, ожидая условного сигнала. И он прозвучал. Войско Сигиберта II развернулось и попятилось назад. Не все бойцы понимали, что происходит, командиры объясняли им это на ходу. Ошалевшие воины, не посвященные в тонкие материи высокой политики, изумленно чесали бороды, внезапно узнав две вещи. Первая: они теперь служат новому королю, которого вскоре, по старому обычаю, поставят на щит. И второе: они останутся живы, потому что драться со своими же братьями им теперь не придется.

Войско Нейстрии отдавливало бургундскую армию к городку Шалон, что в Шампани, и там они стали одним лагерем, теперь уже не опасаясь удара в спину. Знать поскакала в ставку короля Сигиберта, стараясь выслужиться перед новым повелителем, и уже через час трое перепуганных мальчишек стояли подле дальнего родственника, в глазах которого они читали свой приговор.

— А четвертого где потеряли?

Вопрос плетью хлестнул по бургундцам, втянувшим головы в плечи. Принц Хильдеберт сбежал. Дядьки, что на мече поклялись в верности юному королю, скрылись, увезя мальчишку с собой.

— Понятно, — в ярости прошипел Хлотарь. — Если сбежит, будем еще одного Гундовальда (6) ждать. Найти и привести ко мне!

Лейды поклонились, и во все провинции необъятной страны поскакали гонцы, которые несли ее жителям обещание награды за помощь и немыслимые кары, если мальчишку укроют от правосудия короля.

— Ингобад! — рявкнул Хлотарь.

Вперед шагнул граф из Нейстрии, преданно глядя на своего государя.

— Возьми младшего, Меровея, и увези отсюда. Он у тебя жить будет. Меровей крестник мой, позаботься о нем.

Ингобад поклонился, а плачущего пятилетнего мальчика оторвали от братьев и вывели из зала.

— А с нами что будешь делать? — одиннадцатилетний Сигиберт II, отрада сердца многомудрой бабушки Брунгильды, шагнул вперед и гордо выпятил грудь. Он пробыл королем всего-то два месяца. Его младший брат Корб прятался за спину Сигиберта.

— А вас придется убить, дружок, — поморщился Хлотарь. — Мне жаль, но это необходимо.

Он не был безрассудно жесток, как его отец Хильперик, выкалывавший глаза за малейшую провинность, но обстоятельства требовали принятия непростых решений. Если оставить в живых законного короля и даже остричь его, сослав в монастырь, то рано или поздно он выйдет оттуда. Такое потом случится еще не раз. Хлотарь не мог об этом знать, но, будучи умным человеком, не слишком верил в оковы монашества. В конце концов, Гундовальд отращивал волосы раза три, пока смерть не утихомирила его неуемную жажду власти. Хлотарь не мог позволить себе подобной ошибки, да и воспитание хитроумной матери диктовало единственно верную тактику.

— Вывести и зарезать! — дал команду он. — Не мучить, пусть умрут быстро!

Лейды схватили мальчиков, а Сигиберт высокомерно поднял голову и ушел, не проронив ни слезинки. Бабушка гордилась бы им.

***

Двумя неделями позже. Арелат (совр. Арль). Бургундия.

Имперский корабль отчалил от берега. Витоальд с тоской прощался с родной стороной, крепко держа за руку коротко стриженного мальчишку. Тот смотрел на море удивленными глазенками, он никогда его не видел. Рыжеватые волосы обрезали неровно, но он не роптал. Дядька Витоальд сказал, что так нужно, а ведь он единственный, кто остался верен клятве. Когда лейды короля Хлотаря схватили братьев, дядька не растерялся, взял его в охапку и оттащил на конюшню, где забросал сеном.

— Заройся поглубже, мой король (7), — прошептал он. — Во дворце измена. Если тебя найдут, то убьют. Ни звука и ни шагу отсюда. Я приду за тобой.

— Не уходи, дядька! — заплакал мальчишка. — Мне страшно!

— Мы уйдем ночью, мой король. Я знаю, где твоя бабка прячет ларец с золотом. Нам понадобятся деньги.

Витоальд сдержал свое слово, и они ушли на юг, пересаживаясь с одного коня на другого. Они скакали вместе, ведь юный король был еще мал и весил меньше перышка. К вечеру он уставал так, что даже не мог есть, но дядька оказался неумолим, и уже через пару недель они очутились в Арелате, в монастыре святого Иоанна.

— Святой Мартин! — всплеснула руками мать-настоятельница, когда услышала злые вести. — Страсть-то какая! Королей поубивали, грешники! Идите в мою келью, вас сейчас накормят!

— Не боишься, матушка? — испытующе посмотрел на нее Витоальд. — Ведь спросить с тебя могут за это доброе дело.

— Я боюсь только Отца небесного, — перекрестилась аббатиса, младшая дочь знатнейшего бургундского рода. — И только ему отвечу на Страшном Суде за свои поступки. А убьет меня нечестивый король Хлотарь, так, значит, мученицей попаду в царствие небесное. От его матери, Фредегонды, этой ведьмы проклятой, ничего доброго родиться не могло. Сатана ее в аду по правую руку от себя посадил. Истинная дьяволица была, помилуй меня, господи!

Матушка снова перекрестилась, а юный король Хильдеберт так и заснул с краюхой хлеба в руке, едва откусив от нее кусок. Мальчик безумно устал за эти дни. Витоальд устал тоже, но ему не было и тридцати, он крепок как дуб, а потому еще держался.

— Нам уходить нужно, госпожа, — почтительно сказал он, аккуратно отламывая кусок хлеба и макая его в вино. — Убьют молодого короля, если поймают, как пить дать, убьют.

— Он волосы даст остричь? — пристально посмотрела на него монахиня. — Сам понимать должен, пока волосы длинные, он король. На него, как на дикого зверя, охотиться будут. Хлотарь за него золота отсыплет без счета.

— Поговорю с ним, — кивнул Витоальд. — Острижем.

— Завтра корабль уйдет в Равенну, уплывете на нем. Там свой человек, он болтать не станет, — решительно заявила настоятельница. — Я сказала ему, что ты мой родственник дальний, свободного человека убил, а теперь в бега уходишь вместе с сыном. Сказала, что нет у тебя двести солидов, чтобы виру выплатить.

— Век будем Бога за тебя молить, матушка, — склонил голову Витоальд. — Спаси тебя святой Мартин и Дева Мария за доброту твою!

— Храни вас милосердный господь! — перекрестила его настоятельница. — Я тоже за здоровье короля молиться буду.

***

Четырнадцать лет спустя. Февраль 627 года. Ратисбона (совр. Регенсбург). Бавария.

— Ну, вот так вот все и было, — герцог Гарибальд налил себе еще настойки. — Не нашли его нигде. Как в воду канул мальчишка. Может, помер уже, а может, осел где-нибудь, и Брунгильдино золотишко проедает. Они, по слухам, немало его уволокли с собой.

— Интересные ты истории рассказываешь, брат, — ответил ему Самослав. — Да только поеду я, дел много.

— Что ж ты вечно в делах каких-то, — разочарованно ответил баварский герцог. — Ни выпить с тобой как следует, ни поговорить. Как неродной прямо!

— Не мы такие, жизнь такая! — ответил ему князь. — Прости, мне и правда ехать надо.

1 Лейды — слуги короля, новая аристократия, которая стала формироваться на руинах родовой общины. В то время еще служили за еду, подарки и добычу, как древнегерманская дружина. Постепенно стали приобретать землю.

Фаронами называлась старая земельная аристократия Бургундии.

2 Камерарий — главный казначей государства.

3 Договоренность Хлотаря и знатистала той отправной точкой, после которой майордомы постепенно полностью захватили власть в королевстве франков. Это привело к вырождению династии Меровингов, которых позже стали называть «ленивыми королями».

4 Арнульф, святой епископ Меца, и Пипин поженят своих детей. От этого брака произойдет род майордомов, самыми известными представителями которого станут Карл Мартелл и Пипин Короткий. Пипин свергнет последнего Меровинга, и сам станет королем. Уже его сын Карл Великий провозгласит себя императором Запада.

5 Договоренность о назначении графов из местных жителей постепенно превратила их из назначаемых чиновников в наследственную аристократию.

6 Гундовальд — самозванец, который выдавал себя за сына Хлотаря I в конце 6 века (хотя, возможно, он им и был). Выступал эмиссаром Константинополя, и поднял мятеж на деньги ромеев. Был признан аквитанской знатью и два года считался одним из королей франков. Его убили, но интрига Константинополя достигла своей цели. Королева Брунгильда усилилась, и стала враждовать с лангобардами, чего ромеи и добивались.

7 Все потомки рода Меровингов назывались королями и королевами. Они были почти равны по своему статусу и имели равное право на наследство. Эта правовая коллизия создавала огромное количество проблем и часто приводила к междоусобным войнам.

Глава 2

Февраль 627 года. Новгород. Словения.

Новгород встретил Самослава умиротворяющей тишиной. Звенящий мороз, царивший по всей Европе, загнал людей в дома, где они и сидели, глядя на жаркий огонь в очаге. У германцев, обитавших на запад от Новгорода, свою лепту в обогрев жилища вносили лошади и свиньи. Они делили кров со своими хозяевами. К духу «длинного дома» князю не привыкать. Дым, запах еды, скотины и навоза — вот верный знак того, что ты в гостях у сакса, франка, бавара или алемана. Эти люди платили дань новгородскому князю, а потому тот останавливался у них на постой, не чинясь. Родовичи уже вовсю играли в шахматы, шашки и в подкидного дурака, а потому зимовка теперь шла куда веселей, чем раньше.

Новгород тоже сковал ледяной плен, а недостроенные стены заснули до наступления тепла. Класть раствор в такой мороз решительно невозможно. Еще года полтора-два, и каменный пояс будет готов, но за эти два года сюда не должны прийти франки. Сдержать их — весьма непростая задача. Хлотарь дураком отнюдь не был и держал свою страну крепко, несмотря на своеволие знати. Все города на побережье превратились в военные лагеря. Подняли стены, укрепили ворота и даже очистили рвы, которые давным-давно затянуло илом от лени и спокойной жизни. Всех торговцев-данов стали резать на месте, не без основания подозревая в них лазутчиков. Небольшие отряды всадников патрулировали берега, а наказание за уклонение от призыва стало таким, что взвыли все. Так запад королевства избежал участи Руана, ведь франки все еще очень сильны, а даны, напротив, только-только входили в силу. Они регулярно набегали мелкими шайками, грабя предместья городов и отдаленные монастыри, но повторить успех ярла Эйнара не получилось больше ни у кого.

Глупый пьяный разговор заронил в душу князя робкую надежду. Он читал про мятеж Гундовальда, епископ Григорий Турский подробнейше описал его в своей «Истории франков». Это была какая-то невообразимая, дурно пахнущая смесь из предательства, грабежей, убийств, лжи и богохульства, впрочем, как и все, что связано с Меровингами. Несчастный мальчишка, которого мать привела к порогу короля, пребывал в уверенности, что тот и есть его родной отец. Старый негодяй ни за что на свете не вспомнил бы бабу, с которой спал больше недели назад, но в тот день, видимо, его посетил внезапный припадок доброты. Хлотарь I не стал гнать мальчишку и оставил его при дворе, приказав остричь волосы. Ублюдком больше, ублюдком меньше. Король забыл о нем в тот же самый момент.

Много позже Гундовальд потребовал свою часть наследства, но получил ожидаемый отказ. Его снова остригли и выслали из страны, приказав не попадаться больше на глаза. И вновь непонятная доброта наследников Хлотаря спасла его. Это было тем более удивительно, что никакой добротой дети старого живодера не отличались. Наоборот, все четверо его сыновей были под стать ему и выросли отъявленными лжецами, убийцами и разбойниками, выделяясь гнусностью своих деяний даже в то нелегкое время.

Разграбить казну после смерти отца — пожалуйста! Задушить надоевшую жену — нет проблем! Послать убийц к родному брату — запросто! И все это умножалось на неописуемую жадность, пьянство и совершенно дремучее суеверие. По крайней мере, их самые лютые враги могли годами жить на территории какой-нибудь церкви, открыто насмехаясь над королями. Те просто боялись мести бога, которого считали кем-то вроде германского Водана, но куда более могущественного. Поначалу сыновей у старого короля было пятеро, но старшего сына он приказал задушить и сжечь за измену вместе с женой и дочерями, к вящей радости остальных братьев, разделивших наследство. Впрочем, невестку и внучек душить не стали, и они погибли в пламени. Вот такой была семейка, в ряды которой так стремился попасть несчастный юноша.

Изгнанный Гундовальд каким-то немыслимым чудом, в лютый мороз, смог перевалить через Альпы, попав в Италию, а потом уплыл в Константинополь, где был обласкан тамошней разведкой. В столице частенько собиралась беглая варварская знать, живущая на подачки императоров или проедавшая честно уворованное с Родины. Там они и жили годами, а их держали про запас, словно нож в рукаве убийцы.

Прошло несколько лет, и Гундовальд, договорившись с одним из герцогов франков, торжественно прибыл в Марсель, везя с собой на расходы пятьдесят тысяч солидов. Константинопольские евнухи очень хотели склонить франков к столкновению с лангобардами, и в Галлии закрутилась кровавая карусель гражданской войны. Впрочем, наивного бедолагу сначала ограбили, потом предали, а потом зверски убили. Но те за пару лет, что Гундовальд правил в своем куске Галлии, Константинополь изрядно потрепал тогдашнего бургундского короля Гунтрамна, а на небосклоне ярко взошла звезда королевы Брунгильды. В то время она еще не была злобной властолюбивой старухой, а напротив, пленяла окружающих зрелой красотой и недюжинным умом. Именно она, а точнее, ее безвольный сын, и пошли в поход на лангобардов, оттянув их силы от имперских владений. Вот такие долгоиграющие интриги длиной в десятилетия способны были проворачивать лишенные плотских радостей чиновники из столицы мира. И это внушало немалое уважение!

— Ну а мы чем хуже? — говорил себе под нос князь Самослав, покусывая длинный ус, превратившийся в ледяную сосульку. И сам себе ответил: — Ничем мы не хуже, и даже гениталии имеем в комплекте. Такие многоходовочки разыграем, что небу станет жарко! И толковый паренек, по характеру подходящий, у нас имеется. И волосы у него что надо, до самой задницы скоро дорастут. Он, правда, помоложе короля Хильдеберта будет, но да ладно, как-нибудь переживем! Он на редкость здоровый малый, а свидетельства о рождении тут еще не придумали.

— Боярина Звонимира вызовите ко мне! — скомандовал князь, бросив поводья стражнику.

***

Апрель 627 года. Новгород. Словения.

Весна — дрянное время, Самослав не любил весну. Холодная непролазная грязь превращала любое селение в остров, когда и не выйти никуда, и никуда не пойти. Реки, речушки и самые поганые ручейки превращались в неодолимую преграду, разделяя людей на долгие недели. Поневоле сидишь в своей деревне, видя одни и те же, надоевшие до зубовного скрежета лица. Работы у родовичей еще нет, а земляные ямы, где весь хранит жито, начинают показывать дно, заставляя туже затягивать пояса. Слишком длинная зима всегда означала голод, вечный спутник этой жизни.

Местный климат не нравился князю. Непривычно длинная зима почти без разбега переходила в короткое прохладное лето, когда родовичам нужно горбатиться в поле от зари до зари, благодаря богов за то, что дали посеяться вовремя. Пока зреет жито, идет заготовка сена, а как только сено уляжется в огромные стога, то наступает жатва. Все нужно успеть сделать вовремя, убрав до последнего зерна, молясь, чтобы не зарядили холодные дожди, губящие надежду на сытую зиму.

Дети с малых лет собирали в лесу ягоды, а за ними — грибы, что лезли из-под жухлой листвы. Они потом будут бусами сушиться над очагом. Горсть сухих лисичек, луковица и щепоть соли давали вкус опостылевшему вареву из репы и зерна, которым питалось все простонародье от Атлантики до Волги. Словенские земли исключением не были, разве что в случае неурожая голодали тут меньше, чем в Галлии или в имперских землях. Сильно помогала рыба, яйца да проклятущий кабан, которого родовичи били безжалостно. Он и не думал уходить от человеческого жилья, привыкнув лакомиться на полях селян. На озерах водилась тьма птицы, а в глухих углах еще и зверь оставался, на которого охотились с немудреным коротким луком. Множество жизней спасала соль. Та самая соль, которую князь продавал по сходной цене или вовсе раздавал бесплатно в голодный год. Тогда только рыбой и спасались.

Но, раз человек зиму прожил, значит, еще год боги ему отмерили. И весна, которая радовала прирастающим днем и нежными зелеными листиками, ласкала солнышком изможденные за зиму лица. Нелегко выжить в это время, да и боги словно испытывали людей, регулярно посылая то великую сушь ранней весной, то холодные проливные дожди прямо к жатве.

А вот княгиня Людмила весну любила. Любила больше, чем зиму, когда муж уходил в полюдье, и намного больше, чем лето, когда он шел в какой-нибудь поход. Весной он принадлежал только ей и ее детям, не видевших отца месяцами. Она вскакивала с петухами, по заведенной с малых лет привычке, готовила ему еду, а потом ныряла вновь под меховое одеяло, прижимаясь к мерно поднимающейся груди.

— М-м-м, — замычал Самослав просыпаясь. — Пристаешь? Вот прямо так сразу? Без завтрака?

— Я непраздна, — смущено шепнула она ему в ухо.

— О, как! — поднялся на локте муж, проснувшись в тот же миг. — Надо гонцов послать, посмотреть, не идут ли франки! Это ж верная примета! Как ты беременна, жди осаду.

— Шутишь, да? — она обхватила его руками. — Рад?

— Конечно, рад, — кивнул он. — Иди ко мне! Но гонца все равно пошлю. На всякий случай.

Недолгие супружеские радости были прерваны ворвавшимися в спальню детьми, которые бесцеремонно залезли на кровать, наперебой рассказывая что-то свое, очень и очень важное. Впрочем, дочь говорила еще плохо, зато мигом ввинтилась между родителями и замерла там, совершенно счастливая.

Вылезать из постели князю не хотелось совсем, но выбора не оставалось. В это утро он ждал делегацию каменщиков. Нужно планировать строительство Братиславы, ведь ее будущий макет уже стоял в его покоях, притягивая взгляды гостей. Хейно, сын служанки Батильды, оказался необыкновенно талантливым резчиком.

— Если сына родишь, — сказал Самослав жене, поднимаясь с постели, — Святослав в Сиротскую сотню пойдет учиться. Сразу, как восемь лет исполнится. Нечего ему под беличьим одеялом расти.

— Богиня, помоги мне! — побледнела Людмила. — Да зачем это? Может, не надо, Само? Он же малыш совсем!

— Надо, — хмуро ответил он, затягивая пояс. — Иначе конец ему. Не удержит власть, когда я помру. Все, что я делал, прахом пойдет.

— Девочка, пусть будет девочка! Молю тебя, Мокошь! — по щекам Людмилы ручьем потекли слезы. — Даже у рабынь детей не отнимают! Сын в Сотню пойдет, дочь в Баварию уедет! К чему нам власть эта, золото это проклятое, когда не можем просто счастливы быть? За что мне это?

И она зарыдала, прижав к себе притихших детей.

***

Месяцем позже. Жупанство Любуша. Словения.

Князь Самослав объезжал свои новые владения в словацких землях. Огромный край жил так, как жили еще совсем недавно и хорутане. Растили жито и просо на месте сведенных лесов, ставили силки на зайца и за милую душу наворачивали тухлую рыбу. С солью тут пока нездорово. Даже бортничали здесь все еще по-старому, варварски разоряя пчелиные ульи. Голодные глаза родовичей и восковая кожица малых детишек оказались настолько пронзительны, что князь не стал брать дань зерном, заменив ее на мех. Это стало бы ошибкой, ведь даже если десятину забрать от выращенного зерна, то семья месячного запаса еды лишится. А с учетом того, что снег лежал чуть не до мая, то месяц этот могли пережить далеко не все. Именно так тут при аварах и происходило.

Вместо того чтобы брать дань, князь сделал ровно наоборот. Он за серебро выкупил у крепких весей зерно из запасов, а в словацкие земли поехали санные поезда, груженные ячменем и полбой. Все сделали ровно так, как и в Моравии пару лет назад. Сотни жизней это зерно сохранило, и вернется оно потом сторицей, когда дети, пережившие зиму, получат шанс родить своих детей, чтобы те родили своих. Странное это было полюдье, где князь раздавал зерно по мешку на семью, а потом судил суд по своему писаному закону. Он поначалу ошибся и поручил раздать зерно местным жупанам. Кончилось все ожидаемо, и после недолгого следствия виновные в воровстве украсили собой капища Мораны, официальной богини Тайного Приказа. Впрочем, некоторые из словацкой знати оказались умнее остальных и почтительно встречали дорогих гостей из столицы, без пререканий предъявляя для обыска собственные закрома. Уж больно мешки приметные оказались, тут и ребенок не спутает.

В общем и целом, зиму должны были пройти нормально. Самые глупые висели на кольях, превратившись в промерзший насквозь кусок мяса, а самый хитрый из всех, жупан Любуш, ехал рядом с князем, стремя в стремя. Они вели небезынтересный разговор.

— А скажи мне, почтенный Любуш, что люди говорят о новой власти? — задал князь наивный до невозможности вопрос. И одновременно тот вопрос оказался необыкновенно сложным.

— До того рады, что просто сил нет, княже, — с готовностью ответил жупан. — Богам благодарственные жертвы ежедень приносят.

Его глаза светились собачьей преданностью и как бы спрашивали: ну что, молодец я? Ведь как надо ответил! Похвали меня, новый хозяин! Только что язык наружу не вывалил свежеиспеченный жупан, чтобы совсем на собаку не стать похожим.

— Еще раз спрашиваю, — ровно спросил его Самослав. — Вопрос был с подвохом, и ты с ответом не угадал. Впредь тебе урок. Если узнаю, что врать мне пытаешься, то жупаном тебе не бывать. Ни тебе, ни детям твоим, ни внукам.

— Боятся люди, — тут же сориентировался Любуш.

Он был весьма неглуп, но рабские привычки вытравить оказалось непросто. Хочет высокое начальство правду слышать, ну пусть слушает. У него, Любуша, этой самой правды столько, что хоть лопатой грузи.

— Не понимают они тебя. А люди всегда боятся того, чего не понимают.

— Я же зерно им дал, — удивился князь.

— Из-за этого они тебя еще больше бояться стали, — пожал плечами Любуш. — Что это за новый хан такой, что не берет, а дает? Как бы кровью заплакать не пришлось за то зерно проклятое.

— Вот так? — задумался Само. — А если сказать, что-то зерно в долг дадено?

— Так гораздо лучше будет, — уверенно кивнул жупан. — А еще лучше с резами (1). Скажем, третью часть. А потом мы резы до десятой доли снизим, и они тебе ноги целовать будут.

— Ну, будь по-твоему, — согласился князь. — Успокаивай родовичей, как умеешь. Что там с камнем?

— Рубим понемногу, — поморщился жупан. — Непросто это оказалось, даже соль твоя не помогает. Говорят люди, что не против обров эта крепость строиться будет, а чтобы земли наши в рабстве держать. Обров побили, так к чему тут такая твердыня? Чай, у нас не ромейские земли, богатств никаких нет.

— Тьфу ты, пропасть! — не выдержал князь. — Ну и чудной у вас народ! Нигде такого не бывало, как-то попроще всегда обходилось. Ну и чего они хотят?

— Сами по себе жить хотят, — невесело усмехнулся Любуш. — Чтобы господ всадников не было, и чтобы дел твоих многоумных тоже не было. Говорят, что лучше жить по старине, как раньше жили, до обров. Пусть голодно, но зато ты сам себе хозяин. Перестала земля родить, поднялся и ушел куда глаза глядят. Хоть за Карпаты, на восход, как дулебы и радимичи сделали, хоть на юг, как сербы с хорватами, хоть на север дальний, где поморяне нынешние обосновались. Там совсем холодно, куда хуже, чем у нас, и ничего, живут как-то.

— Не будет больше такой жизни, Любуш, — покачал головой князь. — Вам такая роскошь точно не светит. Земли пустой все меньше становится, а значит, и свободе прежней больше не бывать. Я по теплу на север войско двину, вислян примучивать. За вислянами очередь настанет ополян, мазовшан, куявов, лендзян и поморян. К морю по Висле выйти хочу. Отсюда до моря и трех недель пути нет.

— Да зачем тебе это, княже? — непритворно удивился Любуш. — Племена сильные, многолюдные. Там везде болота да леса. Войска положишь без счета, а для чего?

— Путь торговый по Висле пойдет, — туманно объяснил князь. — Большего тебе пока знать не нужно. Земли эти разбогатеют, Любуш. И ты станешь богат, если по моей воле ходить будешь. Тут, вот прямо тут, центр моих земель. Так что никуда твой народ не денется. Уйти он, может быть, и сумеет, да только землю с собой ему не унести. Привыкайте.

— Привыкнем, — хмыкнул жупан. — Только и делаем, что привыкаем. С господами всадниками к нищете привыкли и к твоему богатству как-нибудь привыкнем. Если только доживем до него, княже, до богатства этого.

Жупан давно уже откланялся, а Самослав все смотрел в одну точку, переваривая сказанное им. Прав хитрый мужик. Кругом прав. Надо останавливаться! Не нужны больше новые земли. У него этой земли столько, что девать некуда. И народ собрался разный. И бавары, и лангобарды, и словен без счета, и даже племена кочевников. Двигаться теперь нужно аккуратно, принимая под крыло только тех, кто просится сам. Иначе в клочья разорвет молодую державу, сшитую на живую нитку. Ведь она вся на нем одном держится. И насчет ляхов прав жупан. Покорить те земли ой как непросто будет, а зачем они? Торговый путь пробить до Балтики? Так для этого не нужно племена завоевывать. Пусть живут, как жили. Соль, железо им продавать — все по полной цене, да еще и чужих купцов не пускать туда. И пошлины с них тоже полные брать, не как со своих. Небольшие фактории в тех землях ставить, за крепким частоколом. Ну а для непонятливых — короткие, точечные карательные походы. Не станет он эти земли присоединять, надо сыну что-нибудь оставить.

1 Резы — проценты по кредиту.

Глава 3

Ноябрь 627 года. Провинция Армения первая. Империя.

Патрикий Александр читал донесение из столицы. Евнухи его ведомства, умирающие от зависти к успехам доместика Стефана, все-таки нарыли кое-что интересное. Первый же купеческий караван, который пришел через Фракию, принес новости, переполошившие всю его канцелярию. Оказывается, пропавший наследник короля Теодориха Бургундского жив и здоров. Он вначале прятался со своим слугой в землях мораван, а потом, когда слуга умер, его за немалую мзду, под видом сына от наложницы спрятал у себя один из мелких аварских ханов. Этот самый хан, напившись допьяна, похвалился об этом купцам из Санса. Те своими глазами того парня видели, и золото из королевской казны видели тоже. Тот юноша на короля Теодориха оказался весьма похож. В этом поклялся уважаемый купец из Бургундии, который того короля хорошо помнил.

Парень этот, хоть и вырос в дикой глуши, на латыни и на языке франков говорит свободно. И это оказалось последней каплей, которая убедила патрикия в правдивости этого рассказа. И впрямь, откуда мальчишка из аварского кочевья мог знать эти языки? Он мог их знать только в одном случае — если разговаривал на них со своим слугой. А ведь протоасикрит прекрасно помнил ту историю. Это случилось довольно давно, ну так и беглых королей ищут нечасто. Юный Хильдеберт тогда как сквозь землю провалился, высадившись с корабля в Равенне, и постепенно о нем позабыли. Видимо, верный слуга провел его через всю Италию, раздираемую войнами и грабежами, перевалил через Альпы, а потом прошел через глухие леса в Моравию, где и жил в полной неизвестности, пока не умер.

Патрикий глубоко задумался. История просто невероятная, достойная мифов дотла разоренной склавинами Греции. Но, чем черт не шутит? С Гундовальдом ведь все неплохо получилось! Так почему бы не повторить? Надо напомнить о себе государю, как только представится удобный случай. Ведь его собственная звезда стала тускнеть на фоне побед ничтожного выскочки, обласканного августой. Того засыпали наградами с головы до ног, и даже сам патрикий был вынужден публично объявить ему свое благоволение. У него не осталось выхода, ведь операцию с архонтом Самославом доместик провел просто блестяще. Сам император хохотал до слез, когда читал донесение брата. Надо же! Поставить на кон пятьдесят тысяч солидов и выиграть! На редкость отчаянный парень этот Стефан. А Благочестивая августа, чтоб ее черти драли в аду раскаленными крючьями, ходит теперь довольная, как кошка, укравшая еду с хозяйского стола.

А может быть, все это просто запредельное, отчаянное вранье? Вдруг это какой-то хитрый ход, смысла которого никто пока не может понять? Чутье патрикия Александра било тревогу, но сделать он ничего не мог. Доместик Стефан вышел из этой игры победителем, а значит, он пока неприкасаем.

Протоасикрит склонился над листом папируса. Пусть этого Хильдеберта вытащат в Константинополь. Ему уже должно быть чуть больше двадцати лет. Его точный возраст в архивах не сохранился. По законам франков он совершеннолетний, и имеет право на трон. Пусть обещают ему всё что угодно, но он должен быть в столице, чтобы превратиться в верного слугу Империи. А вдруг удастся посадить его на престол, и он доведет до конца то, что не смог сделать неудачник Гундовальд: вернет Италию, захваченную лангобардами пятьдесят лет назад. Тогда имя патрикия Александра останется в веках, как имена Велизария и Нарсеса.

Господи, помоги! А вдруг все получится? Протоасикрит даже зажмурился от сладостных грез. Императорские евнухи — мастера стравливать варварские народы. Они это делали блестяще, и уже не первое столетие. Так почему бы не попробовать снова?

***

Начало декабря 627 года. Недалеко от развалин Ниневии (совр. г. Мосул, Ирак).

Армия императора шла уже целый месяц, сбивая ноги в кровь на крутых горных тропах. Позади них оставались разоренные земли, где невозможно теперь найти ни зернышка. Огромная армия хотела есть каждый день. С Ираклием остались лишь армяне, даны и наемники с Кавказа — иберы и абасги (1). Из сорока тысяч хазар не осталось никого. Конники не любят горные кручи, особенно те, где в тебя летят подлые стрелы и камни. Воины устали до предела, подгоняемые персидской армией, что шла за ними по пятам, и лишь только император дал команду, все без сил повалились на каменистую землю.

— Государь, воинам отдых надо дать, — стратилат (2) Ваган почтительно склонил голову перед императором. — Да и место для битвы тут просто отличное.

— Ты прав, — император задумчиво повел взглядом по сторонам. — Дальше не пойдем. Мы дадим бой тут, прямо у Львиного логова.

— Да, тут львов хватает, — согласился стратилат. — В этих местах хорошая охота.

— Нет, Ваган, — покачал головой Ираклий. — Помнишь, в книге Бытия написано: «Из сей земли вышел Ассур и построил Ниневию, Реховофир, Калах и Ресен между Ниневиею и между Калахом; это город великий»?

— Э-э… — многозначительно промычал Ваган.

Он не помнил. Он воин из знатнейшего армянского рода, а не священник. Стратилат на всякий случай уточнил.

— Эти развалины — великий город, что ли? Да тут от силы человек сто живет.

— Этот город давно разрушен, — пояснил Ираклий. — Царь Синаххериб из Библии жил тут когда-то.

— Надо же! — Ваган изобразил на лице почтительный интерес. — Я, государь, пойду прослежу, как лагерь обустраивают. Не приведи господь, персы нападут, пока наши воины, как лягушки на песке, разлеглись.

Ираклий качнул головой, отпуская его, и Ваган, легко вскочив на коня, поскакал делать то, что умел делать лучше всего — готовиться к битве. Тысячи людей со стоном и кряхтением поднялись на ноги, и уже через четверть часа они копали рвы, рубили деревья и ставили палатки. Август даст отдых своему войску.

Армия понемногу приходила в себя после тяжелейшего марша. Целая неделя безделья! Давно такого не было. Двадцать пять тысяч человек собрались в одном месте, ожидая врага. Во все стороны уходили разъезды конницы, по три-пять сотен, чтобы не дать персам напасть на войско врасплох. Вскоре один из отрядов вернулся, принеся вести.

— Государь! — Ваган блеснул улыбкой на покрытом пылью лице, подняв в руке отрубленную голову. — Посмотри-ка!

Перед императорским шатром стояло два десятка хмурых пленников, один из которых выделялся роскошью одежд. Поясов и оружия не было ни на ком. Персы стояли, понурив головы, они ничего хорошего от ромеев не ждали.

— Передовой отряд! — похвалился Ваган. — Почти всех порубили, а эти сдались. Вон тот, самый нарядный, оруженосец Рахзада. Говорит, вся армия в дне пути прямо за нами. Но их меньше раза в два. Они по разоренным землям шли, воинов и коней потеряли просто без счета. Голод у них. А еще они подкрепление ждут. Три тысячи отборных бойцов с обозами. Те жратву им везут. Нам бы раньше успеть.

— Поднимай всех, — скомандовал император. — В ту долину пойдем, что мы с тобой присмотрели.

***

День спустя. 12 декабря 627 года. Там же.

Оба войска выстроились друг напротив друга. Центр заняла тяжелая пехота, по бокам от нее — пехота легкая, а на флангах встала конница. Полководец Рахзад выехал вперед, красуясь перед собственным войском. Щит, доспехи, шлем, ножны меча, конская упряжь и даже седло украшены золотом и камнями. Хорошую деревню можно купить на то золото вместе с жителями. Даны завистливо смотрели на скачущее перед ними богатство, мечтая, как бы снять это все с тела хвастливого дурака, превратившего себя в мишень для целого войска.

— Я его хочу! — почти простонал Сигурд, толкая локтем Хакона, который ответил ему одобрительным ворчанием. Тут все хотели этого парня.

— Ожерелье на шее фунтов пять весит, — вздохнул ярл. — Достанется же кому-то.

— Не достанется, — сплюнул Сигурд. — Он нашего конунга на бой зовет.

Август Ираклий, одетый куда менее роскошно, выехал вперед, опустив копье. Лишь пурпурный плащ, недоступный никому из смертных, говорил о его власти. Император закован в железо почти сплошь, и даже лицо его закрывало забрало, сплетенное из железных жил. Многие из персов снаряжены куда богаче, чем он. Полководцы долго не разговаривали. Рахзад, даром, что разодет в золото, воином оказался отменным. Он погнал коня в галоп, подняв над головой копье. Всадники сблизились и обменялись ударами. Пластины доспехов, сделанные лучшими мастерами, не подвели. Сухой стук древка о древко разносился далеко, но крики воинов заглушали их.

— А-а-а!!! Смотри! — заорал Сигурд. — Наш конунг Ираклий ранил его!

Разрезная юбка персидского доспеха пропустила жало копья, и Рахзад взвыл. По его ноге потекла густая кровь, заливая сухую землю под копытами коня.

— Недолго осталось, — со знанием дела сказал Хакон, видя, как слабеет Рахзад. И он оказался прав. Следующий удар в шею стал последним.

Из рядов персов с визгом выскочил еще один всадник, тоже одетый невероятно богато, но и он погиб быстро, разрубленный тяжелым фальшионом, подаренным императору послом из далекого Новгорода. Пластины доспеха жалобно звякнули и полетели на землю, залитые кровью. Войско ромеев орало в восторге, и эти крики не затихли, когда государь сразил и третьего всадника, который оказался хитрее остальных. Он ударил копьем в забрало, ранив Ираклия в губу.

— Ваша царственность, достаточно! — подскакал Ваган. — Дайте и нам кого-нибудь убить.

— Да! — повел Ираклий налитыми кровью глазами. Он устал безумно, а его грудь разрывалась в одышке. — Я немного передохну. Начинайте!

— То-о-ор! — заорал Хакон, и даны, сомкнув щиты, пошли вперед, ускоряя шаг.

Первый удар копейной пехоты всегда страшен, и уже через несколько минут скандинавы рубились на трупах персов. Множество копий застряло в телах, было сломано и порублено мечами.

Сигурд, раскрутив топор, шел по рядам персов, словно какая-то кровавая мельница. Их удары отскакивали от него, а он хохотал, круша тела как глиняные горшки. Ему хватало одного удара, а доспехи никого не спасали. Удар дана превращал кости в крошево, отбрасывая врага, словно поломанную куклу. Огромный топор в его руках порхал, как прутик. Он рубил, колол острием и стаскивал всадников с коней крюком на обухе. Персидский центр смяли меньше, чем за час.

Император Ираклий рубился в самой гуще, окруженный охраной. Не раз и не два он получал удары, но крепкий доспех спасал его. Забрало шлема держало даже удары меча, и гвардия едва успевала прорываться за государем, который пришел в боевое неистовство. Очень скоро персы, вождей которых изрубили, побежали сломя голову. Их вдвое меньше, они устали, они голодны, и им безумно надоела эта война. Армия Хострова II Победоносного побежала. Побежала так, как не бежала никогда, бросая обозы, коней, роскошное оружие и тела товарищей, увешанные золотом. Все это достанется победителю.

***

Дасдагерд, резиденция персидского шаха. Недалеко от современного Багдада.

Не прошло и месяца, как армия персов перестала существовать. Шахиншах Хосров, навьючив верблюдов золотом и собственным гаремом, сбежал в Ктесифон, в город, который ненавидел всей душой. Нестерпимое многолюдство угнетало его. Мыслимо ли, почти четыреста тысяч человек жили на небольшом пятачке земли. А вот Дасдагерд он любил и обустраивал его с великим тщанием, превратив в одно из красивейших мест на земле.

— Глянь, Сигурд! — Хакон ткнул пальцем на высоченную голенастую птицу. — Если это курица, то какие у нее яйца должны быть!

— О! — с детской непосредственностью тыкал пальцем Сигурд. — Полосатая кошка! А здоровая какая!

Они забрели в зоопарк шахиншаха, где тот собрал множество диковинных животных. И если туранские тигры, львы, страусы и дикие ослы водились в персидских землях в изобилии, то бенгальских тигров везли из далекой Индии, и были они редкостью великой.

А из дворца тащили знамена и штандарты с римскими орлами. Тут хранились даже те, что персы взяли в битве при Каррах семьсот лет назад. Великой древностью веяло от них, и войско потрясенно молчало, когда их бережно складывали в телеги, обматывая полотном. Их понесут в триумфе. Еще никогда, ни один император не наносил персам столь позорного поражения.

А из дворца в великом множестве вытаскивали ковры и шелковые занавеси, одежды и специи, драгоценные деревья алоэ и серебряные слитки, забытые в суматохе. Горы этого добра росли каждую минуту, а Ваган негромко сказал:

— Государь! Нам это все не утащить!

— Сжечь все, что не влезет в обоз! — около рта Ираклия залегла горькая складка. Тут лежали десятки тысяч солидов, но Ваган прав. Войску не унести этого всего.

— Ухх! — помотал головой стратилат. — Ну, сжечь так сжечь! А зверье куда девать?

— Воинам в котел! — ответил Ираклий и усмехнулся. -Твои горцы нечасто павлинов едят, правда?

— Мои горцы даже курицу нечасто едят, — улыбнулся Ваган. — Баранину только если. Но раз нет барана, сгодится и павлин. Парни, все зверье в котел!

— И львов? — раздался удивленный голос из толпы. — Мы львов есть не хотим! Мясо — дерьмо! Жилистое и воняет!

— Да? — сказал Ваган после недолгого раздумья. — Тогда львов просто убейте.

***

Февраль 628 года. Ктесифон. Персия.

Хосров II Победоносный, «страшный охотник, лев Востока, от одного рычания которого содрогались дальние народы, а ближние от вида его таяли, как воск», прятался в дворцовом саду, среди цветущих кустов. Он сидел тут уже два дня и очень хотел кушать. Он никогда в жизни не был голоден, и вот теперь узнал это чувство, такое обычное для его подданных.

Последние месяцы его правления стали форменным кошмаром. Он приказал разрушить дамбы в Междуречье, и сотни тысяч людей погибли, лишившись урожая. Он отдал на откуп все недоимки, даже те, что казна простила тридцать лет назад. Он с маниакальным упорством собирал золото и серебро, чтобы нанять на него новую армию, но его бросили все. Четыреста тысяч кошелей золота и серебра (3) он хранил в своем дворце, опустошив ради этого всю Персию, но деньги не спасли его. Они его погубили. Плети откупщиков мучили крестьян, и теперь все проклинали своего шахиншаха. А еще его самого погубил первенец Кавад Шируйе, которого он обошел, назначив наследником Марданшаха, сына от любимой жены Ширин.

Шируйе подкупил воинов и знать, обещая золото налево и направо, и шахиншах бежал, брошенный всеми. Теперь он прятался в собственном саду, словно последний трус, и страдал от голода. Хосров очень давно не был в Ктесифоне, с тех пор как четверть века назад гадалка предсказала ему смерть в этом городе. Он не был тут так давно, что даже дворцовые слуги не знали его лица. И вот теперь повелитель мира ждал, когда придет садовник, которому он дал кусок расшитого драгоценными камнями кушака, чтобы тот купил ему еды.

— Вот тут он прячется, добрый господин! — услышал шах плаксивый голос садовника. — Священным огнем клянусь, я не украл эти камни.

— Вот он! — услышал шах восторженный вопль. — Лови его!

Короткий бросок тучного шаха пересекли быстро и жестко. Его сбили с ног и связали. В сдобную физиономию повелителя мира влетел кулак какого-то ничтожества, который не стоил даже ногтя его мизинца. Хосров был совершенно раздавлен.

— В темницу его! — услышал он короткую команду. — Так молодой шах велел.

***

Пять дней спустя.

— Ну что, отец, ты уже успел пожалеть о своем решении? — старший сын, Шируйе, смотрел на шаха со змеиной улыбкой на тонких губах.

Наследник упивался этим моментом. Его грозный когда-то отец сидел в углу каморки без окон, и в ней ощутимо воняло мочой и дерьмом. Всклокоченные волосы и борода шаха напоминали воронье гнездо, а затравленный взгляд молил сына о пощаде. Сюда приходили многие. Те, кого он возвысил за тридцать восемь лет царствования, плевали в него, били и крыли последними словами. Даже борода, его гордость, потеряла половину своей густоты. Ей тоже пришлось туго.

— Ты не смеешь! — придушенно просипел шах. — Я твой повелитель!

— Конечно! — усмехнулся сын. — Смотри, что я смею, повелитель!

В камеру втолкнули Марданшаха, избитого и оборванного.

— Любуйся! — заорал Шируйе. — Это твоя вина! Это ты его убил!

— Не-е-ет!!! — заплакал шах, когда его любимцу выкололи глаза и отрезали уши. — Не-е-е-т! — рыдал он, когда Марданшах упал перед ним с перерезанным горлом.

— Ты думаешь, это все, старая сволочь? — прошипел Шируйе, поставив ногу на голову мертвого брата. Сафьян сапога измарался в крови, но принца это совершенно не беспокоило. — Это не все! Еще двадцать твоих ублюдков ждут своей очереди, и ты увидишь смерть каждого из них!

Когда через несколько часов в камеру, скользкую от крови, зашли убийцы, они увидели вместо своего шаха, повелителя мира, седого старика с трясущейся головой и безумным взглядом. Он не хотел жить, и даже стрелы, которые вошли в его тело, он принял как избавление.

Лев Востока умер, передав власть над миром императору Ираклию. Но даже Ираклий не сможет держать ее долго, и об этом очень хорошо знал один необычный человек, который прямо сейчас проповедовал новую веру в песках Аравии. Ему было ведомо многое.

1 Иберы и абасги — грузины и абхазы

2 Стратилат — высшее воинское звание

3 Казна Хосрова в конце правления оценивалась в несколько тысяч тонн золота и серебра.

Глава 4

Март 628 года. Константинополь.

Добрята шел по коридору Большого Дворца, вызывая удивление встречных непривычным, диковатым видом. Тут, в столице мира, беглая варварская знать изо всех сил пыталась стать еще большими ромеями, чем сами ромеи, вызывая усмешки у понимающих людей. Они стригли волосы в скобку, а их жены делали укладки из кос. Они надевали на себя далматики и талары, носить которые не умели. Их грубые манеры обсуждались патрикиями и сенаторами, да и простые служащие могли за спиной отпустить колкость-другую, чтобы поднять себе самооценку.

Добрята не стал следовать традициям, и его волосы, густой гривой упавшие на спину, стали вызовом местному болоту. Он не стал надевать одежду знатных ромеев, потому что выглядел в ней на редкость нелепо, и носил, по обычаю франков, штаны, подвязанные веревками к поясу, чулки, перевитые лентами, и зеленый плащ с красной полосой. Дополнял картину нож в роскошных ножнах, длиной в локоть, без которого свободный муж не мог даже выйти из дому. Лишение оружия — немыслимый позор для воина. В общем, Добрята стал эталонным франком. Захочешь найти лучшего и не сыщешь. На улицах на него смотрели с презрением, как на варвара, но, подойдя поближе, умолкали, невольно сглатывая набежавшую слюну. Крепкий парень, щеки которого едва начали обрастать нежным пухом молодой бородки, буквально придавливал прохожего свинцовым взглядом пожившего человека. Человека, который не раз видел смерть, и который не раз дарил ее другим. Несостоявшийся насмешник, который хотел было пошутить на его счет, быстро вспоминал, что у него есть дела поважнее, и ретировался.

Молодой король стал событием месяца в определенных кругах, смутив множество знатных дам, которые просто обмирали при виде этого сгустка животной силы, чувствуя неотчетливое, но весьма приятное томление где-то внизу. Как это обычно и бывает, за показной скромностью уважаемой матроны порой таился такой вулкан страстей, что Добрята только диву давался. Жизнь в целомудренном на вид Константинополе била ключом, нужно было знать лишь, где и когда. А тут объявилось очень много желающих, готовых показать ему изнанку великого города.

Добрята принял новую судьбу, не раздумывая, ведь сам князь тогда сказал ему:

— За то, что ты сделал, парень, белый плащ твой. Можешь остаться в Новгороде, мы тебя всему научим. Лет через десять станешь жупаном или трибуном тагмы. Можешь остаться в степи, заменишь Онура после его смерти. В любом случае ты будешь знатен и богат, а любая невеста из лучшего рода твоя, только помани пальцем.

— Но у тебя есть предложение, княже, — посмотрел Добрята ему прямо в глаза. — Я ведь не ошибся?

— Есть, — серьезно кивнул князь. — И если у тебя получится, то награда будет небывалой. А если не получится, то все, что я тебе перечислил, уже твое. Выбирай!

— Я, пожалуй, рискну, — кивнул парень.

Терять ему все равно нечего. Безродный сирота, который жил чужой жизнью, не хотел лишаться того, к чему уже привык. Власть, золото и страх людей пьянили его больше, чем самое крепкое вино, и он не хотел отказываться от этого чувства. Тут, в новгородских землях, все ходили в хомуте, словно волы. Рука князя тяжела, а большого боярина Горана еще никто не смог подкупить, запугать или разжалобить. Пёс государя не знал сомнений и страха, зато люди вокруг тряслись от мысли, что попадут когда-нибудь в застенок Тайного Приказа. И вроде бы порядок вокруг, и жизнь неплоха, да только скучно там было Добряте. Не хватало того самого чувства, от которого в жилах кровь кипит, словно жидкий огонь. Ощутив его единожды, Добрята понял, что именно это и есть то единственное, ради чего стоит жить. И он согласился, не раздумывая.

— Сиятельный! Вы слышите меня? — участливый голос одного из кастратов, наводнявших императорский дворец, вывел Добряту из задумчивости. Он ненавидел эту мерзкую породу, их слащавые улыбки и лесть.

— А? — спросил он. — Слышу! Чего тебе надо?

— Патрикий Александр просит вас к себе, — с придыханием сказал евнух, вызывающий у Добряты глубочайшее отвращение одним своим видом. — Соблаговолите пройти за мной. Я провожу.

Добрята собрался с духом. Тот, кто позвал его на встречу, очень опасен, но от него зависело многое. Собственно, именно этой встречи и ждал Добрята, ведя разгульную жизнь варвара, дорвавшегося до удовольствий огромного города. Именно этот человек прислал ему приглашение вместе с купеческим обозом, который шел обратно в Новгород, загруженный товарами из столицы.

Евнух вел его бесконечными коридорами, пересекая один зал за другим. Мозаики, слоновая кость, бесценные ковры и парча сменяли друг друга. Тут этого всего столько, что у Добряты разбегались глаза. Рожденный в нищете, он и представить не мог подобного богатства. Теперь-то он понимал кагана, стремившегося разграбить этот город. Одно это обессмертило бы его имя. А ведь уже сейчас оно стало покрываться дымкой забвения. Каган и каган… И, глядя на это, Добрята решил, что у него тоже будет свой дворец. Может, не такой большой и красивый, но свой собственный. И ради этого он готов рискнуть всем, даже жизнью. Жизнь обычного человека не стоит ничего, так почему бы не рискнуть, когда ставка так высока?

— Нам сюда, сиятельный Хильдеберт, — скроил умильную физиономию евнух, подведя его к высоченной резной двери. — Патрикий Александр ждет вас.

Евнух царапнул дверь, не смея постучать, и не дождавшись ответа, с поклоном отворил ее. Огромная створка открылась без малейшего скрипа, и Добрята вошел в помещение, размерами напомнившее ему казарму в Сиротской сотне. Здоровая оказалась комната и очень нарядная. Изукрашенные мозаиками стены притянули внимание парня, считавшего картины каким-то непонятным волшебством. Парчовые занавеси спадали мягкими складками, защищая собой сидевших здесь от промозглого холода улицы. На полу кабинета лежал толстый ковер, в котором сразу же утонули ноги, обутые в мягкие кожаные туфли. Тяжелые драпировки, высоченные светильники из бронзы и резная мебель стоили дорого, очень дорого. Намного больше, чем видел обычный горожанин за всю свою жизнь. Напротив двери стоял резной стол, окруженный тлеющими жаровнями, от которых во все стороны шло приятное тепло.

— Сиятельный Хильдебрант! Прошу вас! — из-за стола встал высокий нескладный мужчина с круглым лицом, на котором выделялись острые, проницательные глаза.

Латынь патрикия Александра отличалась от диалекта бургундцев, которым владел Добрята. Так говорили в римской Италии. Патрикий тоже был евнухом, в этом не оставалось ни малейших сомнений. Перепутать эти существа с обычным человеком совершенно невозможно. Особенно когда они открывали рот и начинали говорить. Лицо Александра тщательно выбрито, в отличие от бородатых сенаторов, подражавших своему повелителю. Волосы патрикия, слегка тронутые серебром, вились локонами, постриженные по местной моде, челкой надо лбом. Изысканная ткань длиннейшего одеяния заткана изображениями львов, так любимыми знатью.

Добрята отметил с легким оттенком зависти, что даже пестрота одежд патрикия не производила впечатления безвкусицы. Напротив, глядя на сидевшего перед ним человека, не оставалось ни малейших сомнений в том, кто он, и какое место занимает в этом дворце. Александр просто источал власть, и Добрята чувствовал ее ауру, как и тогда, когда говорил с великим каганом.

— Я Хильдеберт, — насупился Добрята, заметив ошибку. — Советую запомнить мое имя.

— О, простите меня, сиятельный, — патрикий расплылся в улыбке, которая резко контрастировала с его холодным изучающим взглядом. — У вас, франков, такие трудные имена. Еще раз прошу прощения!

— Не ошибайся так впредь! — Добрята без приглашения сел на стул с высокой спинкой, вытянув вперед ноги. — Я убивал и за меньшее. У тебя есть вино?

— Конечно, — патрикий даже обрадовался, но в его глазах промелькнула тень. Что это было? Опасение? Сомнение? Впрочем, тень исчезла тут же, не оставив и следа. — Сейчас принесут.

— Вино хочу, — пояснил очевидное Добрята. — Тут хорошее вино. Я люблю вино. Оно лучше, чем кумыс. От кумыса у меня пучит брюхо так, что в юрте глаза режет.

Патрикий позвонил в колокольчик, а слуге, который просунул голову в дверь, приказал:

— Кувшин вина из Газы и кубок.

— Слушаюсь, сиятельный патрикий! — голова слуги исчезла.

— Я так рад, что вы нашлись, сиятельный Хильдеберт, — сладким голосом начал было патрикий.

— Раз уж я все-таки нашелся, то король Хильдеберт, — поправил его Добрята. — Всех потомков Меровея называют королями.

— Откуда вы знаете это? — прищурился патрикий Александр. — Ведь вы были так малы, когда вас увезли из Галлии.

— Дядька Витоальд талдычил мне об этом целыми днями, — поморщился Добрята. — Я и рад был бы это забыть, да он не давал. Ну, не смешно ли, мы жили в землянке, я ходил в рваных обносках и босиком, а он звал меня королем.

— Но у вас же было золото! — удивился патрикий. — Почему вы не потратили его малую часть, чтобы купить себе достойную одежду?

— Да его там и в руках не держал никто, золота этого, — поморщился Добрята. — Это же земли вендов! А на торг тащить страшно, зарежут еще или того хуже, пятки подпалят, вызнают все и в Галлию отвезут, чтобы дядюшку Хлотаря порадовать. Сам подумай, откуда возьмется золото у чумазого лесовика? Мы его совсем мало потратили. Негде там его тратить, да и опасно очень. А нарядную одежду в тех землях могут вместе со шкурой снять. Там, знаешь ли, люди на редкость простые живут и с чужаками не слишком церемонятся. В голодный год можешь и на капище оказаться, чтобы их богов умилостивить. Так что лучше быть как все, патрикий, и не злить своим богатством людей, у которых дети умирают от голода.

— Да-а, теперь я, кажется, понимаю, как вам удалось выжить, — задумчиво посмотрел на него Александр. — У вас очень интересная фибула (1), король Хильдеберт. Работа похожа на испанскую. Откуда она у вас?

— Из бабкиного ларца, — хмыкнул Добрята. — Откуда же еще?

— Королева Брунгильда родилась в Толедо, — понимающе произнес патрикий. — Я читал ее письма. Великая была женщина. Какой была ваша прабабушка, король Хильдеберт?

— Я ее почти не помню, — Добрята отхлебнул из кубка. — Только то, что дядька рассказывал. Я тогда совсем мальцом был. Да она все равно меня знать не хотела, все с братом Сигибертом носилась. Одного его королем сделала против всех обычаев. А в тех землях и моя немалая доля.

— А сколько вам лет, король? — неожиданно спросил его Александр. — Если честно, я думал, вы будете постарше.

— А на кой-мне это знать? — удивленно посмотрел на него Добрята. — Наверное, двадцать, но не уверен. В кочевье, если можешь лук натянуть, значит, взрослый муж. Судя по вашим шлюхам, достаточно. Они довольны.

— Не сомневаюсь, король, не сомневаюсь, — задумчиво произнес патрикий. — А как вам удалось сбежать? Вас же искали все кому не лень. Награда, которую объявил король Хлотарь за вашу голову, была просто огромна.

— Монашка какая-то помогла, — вновь отхлебнул из кубка Добрята. Вино было на редкость крепким, но вкусным и сладким. Он еще не пил такого.

— Настоятельница монастыря святой Радегунды? — словно невзначай спросил его патрикий.

— Не знаю я, какой там был монастырь, — парень пожал могучими плечами. — Это в Арелате было. Помню только, что тетка эта покойную королеву Фредегонду костерила почем зря. Прислужницей Сатаны ее называла и еще по-всякому. Это она нас морем отправила. Мы в Равенне сошли с корабля, потом двинулись через горы, а потом прибились к вендам и в лесах долго жили, пока дядька Витоальд не помер. Он на охоте сильно простудился, а как кровью харкать начал, договорился с ханом Онуром. Дядька золота ему дал, а тот меня назвал своим сыном от наложницы. У хана сыновья на войне погибли, а меня сыном ему за честь назвать. Род мой великий, патрикий, не чета его роду. Дядька Витоальд тогда еще говорил, что хоть у диких авар, но я все равно королем стану.

— А можно задать нескромный вопрос, король? — спросил вдруг патрикий. — Я позабыл за давностью лет имя вашей почтенной матери. Кажется, ее звали Эрменберга?

— Какая еще, к демонам, Эрменберга? — изумился Добрята. — При чем тут эта испанская корова? Да отец с ней даже спать не стал! Подержал немного во дворце, приданое отнял и выгнал взашей. Так мне дядька Витоальд рассказывал. А вот мою мать он любил! Понял? Она ему четырех крепких сыновей родила. Минна ее звали. Она целыми ночами ревела, когда отец взял за себя эту готскую суку! Та — королевская дочь, а моя мать — наложница простая. Обидно ей было! Бабка не разрешала отцу жен брать, все боялась, что они, как тетка Билихильда (2), ее слушаться не станут. Дура старая, все мало ей власти было! Я, если честно, дядюшку Хлотаря очень даже понимаю. Кому охота бабе подчиняться.

— Спасибо, король Хильдеберт, за то, что уделили мне время, — расплылся в улыбке патрикий. — Я счастлив был познакомиться с вами. Скажите, а не хотите ли вы вернуться домой?

— Куда-а??? В кочевье? — Добрята даже поперхнулся, залив темно-багровыми каплями вина дорогущий ковер. — Да ни за то! Мне и тут нравится. Тут такие бабы, просто ух! Хотя… Кому я это рассказываю! Тебе, патрикий, это точно без надобности.

— Нет, не в кочевье, король, — терпеливо сказал Александр, который слегка поморщился, видя урон, нанесенный бесценному ковру. — В столицу Бургундии, в Шалон–на-Соне. Ваш истинный дом там.

— Нашел дурака, — фыркнул Добрята, снова прикладываясь к кубку. — Да дядюшка Хлотарь меня на собственных кишках повесит. — Или как бабку, конями на куски порвет. Нет! Не поеду я туда, и не проси!

— А если у вас самого будет возможность повесить короля Хлотаря на собственных кишках? Тогда поедете? — сощурил глаза патрикий, а его лицо стало непривычно жестким, разом потеряв ту мерзкую слащавую улыбку, которая с самого начала разговора так бесила Добряту.

— Тогда я туда по морю пешком пойду! — Добрята буквально выплюнул свой ответ, а его свирепый взгляд убийцы продрал евнуха до костей. — Я ему всё припомню! И как он моих братьев зарезал. И то, что мать моя без следа сгинула. Так купцы мне сказали. И как я от страха трясся, когда зимой голодные волки нашу избу окружали и выли всю ночь. И как я потом жареную волчатину с толчеными желудями жрал. И то, что дядька Витоальд у меня на руках помер. Он простыл, когда в лютый мороз силки проверял. Заботился, чтобы я с голоду не подох. Я дядюшку казнить не буду, патрикий. Я у него каждый день по куску мяса отрезать стану. Сам, вот этим вот ножом! Отрежу кусок и прижгу каленым железом. Отрежу и прижгу… Он у меня год подыхать будет, старая сволочь! А потом выблядки его умрут, один за другим. Я долго их мучениям радоваться буду. Говори, патрикий, как мне в Галлию попасть?

— А как бы вы сами хотели туда попасть, король? — лукаво улыбнулся патрикий. — Представьте, что вы можете все. Что вы сделаете?

— Возьму четыре тысячи всадников и разорю половину Австразии, — не задумываясь, ответил Добрята. — А потом куплю за добычу бургундскую знать и заберу то, что мне принадлежит по праву. Братец Дагоберт, как я от купцов слышал, только бабами и охотой интересуется. Все скучает, зажравшийся кусок дерьма. Ну, так я его развлеку. Эх! Жаль только, денег у меня нет на такой поход.

Молодой варвар ушел, а протоасикрит обдумывал этот разговор, вспоминая каждую деталь, каждую мелочь. Да, парень — неотесанный мужлан, как и все германцы. Да, он показался поначалу самозванцем, который хотел бы прожить до конца своих дней на деньги императорской казны, но он им не был. В этом патрикий совершенно уверен, и с каждой минутой эта уверенность крепла. Ну, откуда, скажите на милость, паренек из аварского кочевья мог знать, что Эрменберга уехала к отцу девственной. О таких вещах не судачат на всех углах. А если и судачат, то не через пятнадцать лет, и не в аварской юрте. Откуда он мог знать имя наложницы Теодориха? Ведь его с огромным трудом нашли в старых архивах. Парень не знал некоторых деталей, так он был тогда очень мал и не мог их знать. Он выглядит довольно молодо, но его точный возраст никому не ведом. Он то ли второй, то ли третий сын Теодориха, и никому нет никакого дела до даты его рождения.

Все похоже на то, что этот громила с тяжелым взглядом убийцы и есть пропавший король. И если у патрикия еще оставались какие-то сомнения, то после последнего вопроса они исчезли совершенно. Ну, какой, скажите на милость, самозванец по доброй воле поедет в Галлию, на верную смерть? Все они хотят сидеть в Константинополе, получая пенсию от щедрот императора и рассказывая, как сильно они мечтают попасть на родину. Этот парень не таков. Его гнусная семейка, захватившая имперскую провинцию полторы сотни лет назад, порождала только таких королей, как он сам. Неотесанных, воинственных и свирепых, словно дикие звери. И спаси, господи, бессмертную душу юного короля Хильдеберта, если он попадет живым в руки своего далекого дяди. Тогда он позавидует покойным братьям.

Да, это дело могло выгореть. И в нем не будет участвовать надоедливый, словно муха, доместик Стефан. Он и так обласкан императрицей, хватит с него. Патрикий позвонил в колокольчик, а когда в дверь с самым почтительным видом зашел слуга, приказал:

— Готовьте корабль, завтра я отплываю в Трапезунд.

1 Фибула — массивная заколка для плаща.

2 Билихильда — королева Австразии, жена Теодеберта II, дяди Хильдеберта. До свадьбы была служанкой (или даже рабыней) Брунгильды, и та выдала ее замуж за внука, чтобы контролировать с ее помощью Австразию. Но Билихильда марионеткой не стала, и стала вести независимую политику. Из-за этого неудачного опыта Брунгильда запретила жениться и второму внуку, Теодориху II Бургундскому. Билихильду забил до смерти собственный муж в припадке ярости.

Глава 5

Июнь 628 года. Земли племени вислян (совр. южная Польша).

Чем дальше шел разговор, тем сильнее Само убеждался в том, что завоевательные войны надо временно прекратить. Пьянка с владыками словен, окопавшихся в верхнем течении Вислы, шла уже третий день, и это надо было заканчивать. Самое скверное, что толку от этого общения нет почти никакого. Места эти оказались редкостной глушью, где и народ жил исключительно простой и незамутненный. Висляне пребывали в каком-то своем мирке, не тревожимые почти никем. Авары до этих мест добирались так давно и ушли так быстро, что здешние ляхи даже испугаться толком не успели. За прошедшие годы страх окончательно притупился, и висляне стали считать себя непобедимыми воинами, как и все мелкие народцы, на которые никто не нападает ввиду полнейшей ненадобности.

И впрямь, лезть в эти земли с войной стало бы неописуемой глупостью. Сотни мелких деревушек, усеявших берега Вислы и ее притоков, окружены густейшими лесами и непроходимыми болотами. Искать в этих дебрях людей, знавших родные места, как свои пять пальцев, дело заведомо гиблое. Будешь вместо правильной войны ловить стрелы и дротики, которые перед этим заботливо воткнут в хорошо подгнивший труп. Можно, конечно, вернуться сюда зимой, конным рейдом пройдя по льду рек, и разорить мелкие селения, но зачем? Война — это деньги, и деньги очень большие. Потому-то впервые за все время в совещаниях военных принял участие глава Денежного Приказа боярин Збыслав. Его вердикт оказался однозначен. Поход регулярного войска в ляшские земли будет заведомо убыточен. Даже ожидаемый полон и будущая дань не покроет затрат. А про добычу и говорить нечего — нет ее там. И потом, после того похода, обозленные ляхи начнут убивать купцов и грабить грузы. Можно, конечно, повторить карательный рейд, но стоит ли оно того? Не стоит.

Самослав интуитивно и сам догадывался об этом, но для Деметрия и трибунов пехотных тагм, превратившихся в драгунские, это стало полнейшим откровением. Тут к войне относились иначе, почти как к священнодействию, где проявляется мужество, зарабатывается авторитет и получается добыча. А тут щуплый парень разложил им по-простому, чего для казны это священнодействие будет стоить. Потому-то и поехал князь Самослав в гости, чтобы договориться, взяв с собой конную полусотню в тяжелой броне, на случай, если в головы вислян невзначай прокрадутся дурные мысли.

Встречу назначили у священного дуба, где все владыки принесли жертвы. Самослав подарил каждому по хорошему шлему и по ножу с клеймом Лотара, и теперь те сидели, разглядывая переливы металла, словно завороженные. Жизнь тут была небогатая, железо все еще считалось ценностью необыкновенной, а кузнецы считались местными колдунами, окруженные страхом и почетом.

Также князь взял с собой бочонок настойки, на которую возлагал немалые надежды. Куда большие, чем на подарки и серьезные разговоры. Впрочем, настойка не помогла, и разговор не задался.

— Не надобно нам тут чужаков, — уставился пьяным взором один из местных вождей. — Мы про тебя, владыка Самослав, слышали. Силен ты, говорят, но и мы тут не пальцем деланные. Любому отпор дадим!

— Да! Да! — закивали лохматыми головами остальные. — Не надобно нам тут факториев твоих. Сами у себя разберемся. Купцы пусть приходят, а селиться в наших землях не позволим никому!

— А если нападет на вас кто? — бросил пробный шар князь, уже заведомо зная ответ. — Я помог бы, по-соседски.

— Да нас тут… Да мы их … О-го-го! — понеслась со всех сторон пьяная похвальба.

На этом они и расстались, а князь повернул назад. Он допускал, что эти переговоры ни к чему не приведут, а потому в землях голеншичей готовили здоровенные лодки, которые потом волоком перетащат к мелким притокам Вислы, благо было до них миль десять, не больше. За эти лодки казна заплатит чистым серебром, а на него потом будет куплен товар, произведенный на княжеских же мануфактурах. Экономика молодого государства работала, как часы, перекачивая потоки серебра туда и обратно с немалой прибылью. Впрочем, тоненькие ручейки его текли мимо, оседая в кошелях пронырливых торговцев, добиравшихся до этой глухомани, и в кошелях иноземных купцов, посещавших Новгород.

Князь ехал домой, жалея потраченного времени и нескольких ведер настойки. Путь на север ему нужен, как воздух, ведь ворота Константинополя теперь открыты для купцов из Новгорода. Но ввязываться ради этого в бессмысленную дорогостоящую войну! Увольте!

— Я, княже, вот что думаю, — Збыслав повернул к государю опухшее от длительных переговоров лицо. — Может, Вышату к поморянам послать? У него неплохо получается с тамошними владыками договариваться.

— Хорошая мысль! — протянул Само. — Они же на побережье живут. Пусть тогда они сами янтарь добывают и нам продают.

— А если напрямую захотят продавать? — задумался Збыслав.

— Не пропустим, — уверенно сказал князь. — Будут нам по твердой цене его сдавать. А умничать станут — конфискуем. Нужен нам тот камень, Збыслав. Марк из Константинополя в каждом письме про него спрашивает. Так что это дело мы до конца доведем. Сам понимаешь, взялся за гуж…

— Не говори, что не дюж! — с готовностью продолжил Збых, который присказки государя выучил наизусть.

— Не угадал, — покачал головой Самослав и познакомил его с новой мудростью. — Взялся за гуж, обосрался и стой. А на ляхов мы аварскую молодежь пустим. Она все равно нам бесплатно обходится. Пусть слегка поучат их жизни, а то расслабились в глухомани своей. Не люблю я дерзких дураков. Дурак — он тихим должен быть и почтительным. На то он и дурак.

От земель ляхов до новой столицы десять дней пути. Строящаяся Братислава встретила их суетливым гомоном и шумом. Сотни людей возводили острог в месте, где когда-то стояла словенская деревушка на пять дворов. Теперь же там бывшие рабы рода Уар тесали лесины, острили частокол и смолили бревна, которые вкопают в землю. Крепость будет пристанищем для первой тагмы, которой командовал Добран, и он же надзирал за строительством, спеша возвести к зиме укрепления и казармы. Острог находился чуть в стороне, за стенами будущего города, но уже сейчас словацкая знать, поставлявшая камень на стройку, с тоской осознала, что новый владыка может похуже обров оказаться. Те перезимовали и ушли. А эти селятся навсегда, а значит, о вольнице придется забыть. Не даст князь у себя под носом забаловать, размещая в новых землях вояк с вислыми усами и бритыми затылками.

Часть бывших рабов послали рубить камень, а другая часть распахала землю, чтобы кормить зерном остальных. В следующем году сюда прибудут каменщики из Новгорода, и работа закипит уже по-настоящему. Княжеский замок велено за три года сложить, даже если у трудившихся тут людей пупы развяжутся.

Две стряпухи, оторвавшиеся от работы, приставив ладонь ко лбу, смотрели на кавалькаду всадников, скачущих к стройке. Воины были в своих землях, а потому бронь и шеломы сняли, подставив легкому ветерку разгоряченные лица. Чудной вид их до сих пор удивлял непривычных людей.

— Ишь ты, — заметила одна из них, пожилая и на редкость некрасивая тетка, — морды бритые. И головы тоже бритые вкруг, и бока, и затылок. Не по-людски как-то.

— Сама удивляюсь, — сказала другая стряпуха. Она помоложе первой, но рано состарилась от непосильной работы. Обе они сдружились в дороге, когда шли сюда. Та, что была некрасива, удивилась тогда, услышав ее имя, когда старосты выкликали их по спискам. Вздрогнула она тогда даже. Видно, имя это ей кого-то близкого напомнило.

— У Берислава моего густая борода была, — горестно вздохнула та, что моложе. — Всадник, что впереди скачет, ну просто вылитый Берислав. Аж сердце зашлось!

— Пойдем, Милица, стряпать, — потянула ее за рукав вторая. — Староста заругает, если увидит, что не работаем. Скоро мужики на обед пойдут, а у нас не готово ничего. Пойдем, родная, пойдем. Вечером поболтаем с тобой.

Все работы закончились сильно засветло. Лето близилось к солнцевороту, а потому день был длинным, куда длиннее, чем выдержит на работе человек. Бывшие невольники, поужинав, полезли в свои лачуги, чтобы прикорнуть до утра, когда старосты снова погонят их на работы. Люди пока не понимали, кто они теперь и надолго ли тут. Рабская жизнь делает слово «завтра» ненужным. Нет у раба «завтра». Есть только «сегодня», а о том, что случится потом, позаботится хозяин. Быстро такое въедается в кровь, отупляя человека, превращая его в бездумную скотину, живущую по привычке и понукаемую к труду кнутом. Вроде бы тут не обижали и не чинили препятствий. Не хочешь здесь жить — уходи на все четыре стороны. Но кормили сытно, обещая после окончания стройки дать землю и инструмент. И остались почти все, потому что некуда им идти, не ждал этих людей никто. А житье в лесной веси ничуть не лучше, и там уж точно нет стряпух, созывающих трижды в день за скромный, но сытный стол.

А двум теткам не спалось. Они сидели на берегу Дуная, разговаривая о чем-то своем, бабском. Могучая река, что несла мимо них свои воды, всегда спокойна и безразлична. Ей нет дела до двух несчастных женщин. Да и никому на всем белом свете нет. Не сложилась у них жизнь, так можно хоть излить горюшко близкой душе. Глядишь, и легче станет…

***

Июль 628 года. Диводурум (совр. Мец). Австразия.

Столица восточного королевства процветала. Сорокалетняя усобица, которая выжгла пламенем войны половину Галлии, не затронула эти места. Буйные орды германцев, что приводил из-за Рейна в свои походы против братьев воинственный Сигиберт I, муж тогда еще молодой и красивой Брунгильды, не смели грабить его окрестности. Да и сам город пережил всего лишь два штурма — сначала его взяли гунны Аттилы, а потом франки. Хоть и повезло римскому Диводуруму, и тут остался гигантский акведук и самый роскошный театр Галлии, но прежних размеров он не достиг и ютился в малой части своих старых границ. Акведук воду больше не подавал, а театр разбирали на камень все кому не лень, потому что не понимали, а зачем он вообще нужен, театр этот. Да и служители церкви, которые сноровисто захватили местные бани, превратив их в храм святого Петра, не одобряли бесовских игрищ. Римляне строили на совесть, и все это простоит до двадцать первого века, но пока город все больше дичал, теряя с каждым годом свое наследие. И его уже редко называли старым именем, превращая в варварский Мец.

Майордом Пипин, самый могущественный человек Австразии, выглядел сильно встревоженным. В воздухе запахло новой войной, да еще какой! Не бывало такого, чтобы король франков нашелся в далеком Константинополе, и это не закончилось кровавой резней длиной. А этот девятнадцатилетний шалопай, король Дагоберт, снова укатил на охоту со своими лейдами. Или загулял со шлюхами… Или, как часто бывало, совместил два этих поистине королевских занятия. Пипин спешно прискакал к епископу Арнульфу, ему срочно нужен был совет.

Большой деревянный дом выглядел таким же грубым и основательным, как и его хозяин. Дуб потолочных балок закопчен дымом очага, а стол, сделанный из досок толщиной в ладонь, выдержал бы на себе упряжку волов. В вырезанные в столешнице углубления служанка бросила кусок хлеба и мяса с подливой, густо приправленного специями. Тут на еде не экономили, а тарелок еще не знали. Та же служанка мясо ела пару раз в год, да и то, если после господ останется. Перед Пипином, словно по мановению ока появился кувшин и кубок, из которого он сделал молодецкий глоток. Епископ был сегодня рассеян, а мысли его витали далеко. Он и не ел почти, макая хлеб в вино не по одному разу, забывая при этом донести его до рта.

— Уйду я скоро, — мрачно сказал Арнульф, слегка пригубив из кубка. — Устал.

— Ты чего это раскис? — удивился Пипин, низкорослый, могучий, почти квадратный франк. Окладистая борода лопатой покоилась на груди и была расчесана так, что волосок лежал к волоску. Они давно дружили, а их огромные владения за Маасом располагались совсем рядом. Даже будущая свадьба их детей уже считалась делом решенным. — И куда это ты собрался?

— В дальний монастырь уйду, грехи замаливать, — пояснил Арнульф. — Живу тут, словно не епископ я, а герцог, как раньше. Надоело, не хочу больше.

— Ну, дела… — протянул Пипин. — К богу поближе решил стать. А мы тут без тебя, значит, крутись как хочешь. Да ты слышал хоть, что творится-то сейчас? Купцы с Большого торга прибыли, гудят, как пчелы.

— А чего случилось? — поднял тяжелый взгляд Арнульф. — Вроде спокойно все в наших землях.

— Мальчишку Хильдеберта помнишь? Сына Теодориха? Того, что сбежал?

— Помню, конечно, — кивнул епископ. — Хоть за него грех на душу не приняли.

— Да? — сжал губы Пипин. — Сейчас, святой отец, грехов столько будет, что замаешься отпускать. Жив он!

— Кто жив? — не понял епископ. — Ты о ком говоришь-то?

— Хильдеберт жив! — торжественно сказал Пипин. — Люди так говорят!

— Врут! — презрительно скривился Арнульф. — Сгинул он давно.

— Да вот тебе крест! — осенил себя крестным знамением Пипин. — Весть из Константинополя пришла. Там он! Его ромеи пригрели, как Гундовальда тогда. Он на нашего королька как две капли воды похож. Пьет, как лошадь, и бабам юбки задирает.

— Тогда да, он это, — качнул головой Арнульф, в глазах которого исчезла пелена грусти. Епископ снова был собран и деловит. — Вот если бы сказали, что он в церковь ходит и причащается каждое воскресенье, то я бы не поверил. Ну и чего ты так насупился? Он же пока за морем сидит, у ромеев. Думаешь, придет сюда? Если не дурак, то не придет. Король Хлотарь прикажет его на колесе изломать и птицам скормить. Думаю, Пипин, не о чем нам волноваться.

— Этот мальчишка — Хильдеберт! — припечатал Пипин. — Не понимаешь, что ли? Уже слухи всякие пошли. Чернь волнуется.

— Ах, вот ты о чем! — задумался епископ, который тут же все понял. Человек он был многоопытный. — Скверно! Ну, надо же, совпадение какое неприятное!

Король Парижа Хильдеберт I, живший сто лет назад, в династии Меровингов считался белой вороной. Пьяница, ненасытный грабитель, жадный до чужого добра, человек, убивший родных племянников из-за наследства, по совершенно необъяснимой причине остался в народной памяти, как добрый король. Да и при Хильдеберте II жизнь была относительно сносной. Единственный сын Брунгильды не интересовался ничем, кроме ловли рыбы, и жить своим подданным не особенно мешал. Потому-то для обитателя тогдашней Галлии фраза «как во времена короля Хильдеберта» означала ту благословенную эпоху, когда куры неслись трижды в день, а зерна было столько, что его не только на подати хватало, но иногда и на то, чтобы поесть досыта. Неужели кто-то решил сыграть на этом? И Пипин, который угадал мысли своего старого друга, утвердительно кивнул.

— Чернь шепчется, — сказал герцог, — что вернется добрый король, и жизнь станет лучше. Графы не будут обижать простолюдинов, налоги уменьшат втрое, а оспа больше не придет в эти земли. Странные люди ходят и смущают умы.

— А может, когда он вернется, все потаскухи нашего короля снова станут невинными?! — возмутился епископ. — Я проповедь произнесу на воскресной службе! Я прокляну этих болтунов! А всем, кто им верит, пообещаю после смерти адское пламя!

— Вот-вот! — Пипин опрокинул в себя еще один кубок. — Давай, святой отец, помогай нам! Пугай их как следует. А то, как бы беды не вышло. Ишь! В отшельники он собрался! Не ко времени, Арнульф, твоя затея. Совсем не ко времени.

Глава 6

Солнышко ушло за горизонт, а великий Дунай стал покоен, словно лесное озеро. Видно, тоже умаялся за день, а воды его текли медленно и лениво, едва заметной рябью напоминая, что это все же могучая река, а не пруд. Изредка тишину нарушал юркий голавль, который лакомился жуком, упавшим с ветки, или беспечной мошкой, подлетевшей слишком близко к безмятежной коварной глади. Лагерь крепко спал, а две стряпухи все еще болтали о своем, о женском, благо накопилось у них в душе за долгие годы столько, что и не вымолвить. Но только лишь теплый летний вечер уступил место ночи, разговор принял совсем другой оборот.

Милица очнулась от того, что ей на голову лилась вода. Голова болела, а руки были стянуты крепко-накрепко. Затылок саднил, видно, туда пришелся удар. Она хотела закричать, но смогла издать только придушенное мычание. В рот ее крепко забили кляп, вытолкнуть который она не смогла, он был перевязан тряпкой. Неизвестный душегуб постарался на совесть. Милица ничего не могла понять. Она вроде бы болтала за жизнь с подругой Станой, с которой сдружилась недавно. Судьбы у них оказались схожи: они обе потеряли и детей, и мужей… Да что же это? Милица со стоном открыла глаза, в которые свет луны плеснул новую порцию боли. Стана? Почему она воду льет? Почему не развяжет?

— Очнулась? — подруга произнесла это таким тоном, что сомнений никаких не осталось. Это именно она ее ударила, и она связала. И голос у нее какой-то другой, жесткий, скрипучий, сочащийся ненавистью.

— М-м-м, — промычала Милица, с испугом глядя на подругу, словно не узнавая ее.

— А ведь я сразу поняла, что это ты, — как-то устало сказала Стана. — Как только староста имя твое назвал. Я нескольких Милиц встречала за эти годы, и все мимо. Боги позволят месть свершить перед смертью. Что смотришь, дура? Не понимаешь ничего? А я тебе сейчас всё расскажу. Не Стана я, а Чеслава. Тот воин, что скакал на коне, сын твой, Самослав. Ты у собственного сына рабыня. Откуда знаю? Так муженек мой непутевый девку от приблудной бабенки нагулял, и та у нас в семье прислугой жила. Муж мой владыкой был, не родович простой. Самослав твой сговорился на дочери его от наложницы жениться, а моими лапушками побрезговал, ту девку за себя взял. Польстился на морду смазливую, сволочь. Так что зятек он мой, подруга. Все я знаю о тебе. Мужа твоего Бериславом звали, сыновья — Само, Ратко и Никша. Сын твой моим дочерям жизнь изломал, посмешищем сделал. Муж мой не стерпел обиды и войной на него пошел. Да только побил его твой сын, и мужа моего, Буривоя, на кол посадил. Я же тебе рассказывала про него, да только кто это сделал, не говорила. С тех пор словно кто проклял семью мою. Одну дочь в могилу к знатному обрину сунули, чтобы она ему после смерти служила. Ей на моих глазах шею свернули. Вторая дочь в родах померла. Понесла незнамо от кого. Наверное, от всадника какого-то. Много их было… Третья дочь прошлой зимой в худой одеже кизяк собирала, обморозилась и сгорела у меня на руках. Второго зятя обры в поход угнали для всяких надобностей, он там и пропал без следа. Одна я теперь осталась. Не берут меня к себе боги, а я и не знала почему. Жить-то мне незачем больше. Не знала, пока тебя не встретила. Так-то вот…

Чеслава сидела, опустив плечи. Взгляд пожилой, на редкость некрасивой женщины потух, как будто путь ее пришел к концу. Она рассеянно смотрела на воду, озаряемую светом луны, и больше ничего не говорила, видно, ушла в себя, вспоминая. Милица лежала, пытаясь крикнуть что-то через кляп. Ее сын жив, да еще и князем стал? Она слышала, что князя Самославом зовут, да мало ли их на свете? В ее глазах появилась мольба, а по щекам потекли слезы. Она порывалась что-то сказать, но кляп не давал, прочно закрывая путь множеству вопросов, накопилившихся в ней.

— Про остальных детей ничего не знаю, — ответила Чеслава, которую привлек стон подруги. — Может, живы, а может, сгинули, как кровиночки мои. Ненавижу тебя, сука поганая! Ненавижу за то, что выродка этого на свет произвела. Жили до него так, как предки наши жили. Пусть небогато, пусть голодно иногда, зато по старым обычаям. А Само твой все с ног на голову поставил. Покарают нас боги за дела его!

— М-м-м! — Милица стала извиваться, пытаясь вытолкнуть кляп. Ей так много нужно было спросить! И даже то, что она была связана по рукам и ногам, беспокоило ее сейчас в последнюю очередь.

— Что? Узнать что-то хочешь? — издевательски спросила ее Чеслава. — Обойдешься! Я и так тебе это рассказала, чтобы ты помучилась перед смертью. Вот оно вроде бы счастье, подруга! Рукой достать можно! Ан, нет! Не про тебя оно!

И Чеслава со всего размаху опустила большой камень на голову Милицы, которая приняла свою судьбу и крепко зажмурила глаза.

***

— Тут такое дело, владыка! — сотенный староста мял шапку перед жупаном Любушем, не зная, как и рассказать о дикой истории. — Тут две стряпухи поссорились, и одна другой камнем голову разбила. Кровищи — страсть! Хорошо, что мужик из их сотни мимо шел и спугнул ее.

— С чего бы это, Мирко? — поднял бровь Любуш. — Они ссорились раньше?

— Нет! — пожал плечами староста. — Стана с Милицей не разлей вода были. В одной хижине жили даже.

— Как ты сказал, их зовут? — впился в него взглядом жупан.

— Милица и Стана, владыка, — немного растерянно ответил староста.

— Кто еще знает? — пробарабанил пальцами по столу Любуш, а лицо его приняло крайне задумчивое выражение.

— Да мужичок один, из моей сотни, — пояснил староста. — Пошел по нужде, а там это… Милица с разбитой головой лежит, и Стана в лес убегает. Я велел тому мужику молчать, как бы не вышло чего. Несчастная баба едва дышит!

— А ты, значит, спал на ходу, когда эстафету от большого боярина Горана зачитывали, — все так же задумчиво произнес Любуш. — Всех Милиц велено в Тайный Приказ представить. Урош!

В горницу вошел старший сын владыки — рослый, неразговорчивый парень.

— Ты, Мирко, к себе иди, — сказал Любуш. — Того мужика бери с собой. Мои сыновья с собаками и на конях скоро подойдут. Бабу ту изловить надо. Упущение это твое! И никому ни слова, ни одной живой душе! Иначе вылетишь из старост мигом. Понял?

— Слушаюсь, владыка! — старосту, как ветром сдуло.

— Бери братьев, коней и собак, — Любуш посмотрел из-под бровей на сына. — Сделаешь вот что…

***

Трибун первой тагмы Добран объезжал стройку. Он делал это регулярно, как только отпускали воинские заботы. Бывших рабов разбили на сотни, и они суетились, словно муравьи, стараясь поспеть к сроку. Хитромудрый жупан Любуш, в чьих землях строился город, сказал пришлому народу, что себе дома они сложат только после того, как поставят острог и казармы для воинов. И Добран не мог не признать, что это оказалось дельным решением. Бывшие рабы старались на совесть. Встречать зимние холода в шалашах из веток не хотелось никому. Он объезжал участок за участком, разговаривая со старостами, пока не доехал до семнадцатой сотни.

— А Мирко где? — удивленно спросил он незнакомого мужика, который распоряжался с самым деловым видом.

— А нет его больше, боярин, — переломился в пояснице новый староста. — Я теперь за него. Меня Ганьша звать.

— А что с ним случилось? — удивленно спросил Добран. Знакомый ему Мирко не болел и неделю назад выглядел здоровее некуда.

— Да тут такое дело приключилось, — почесал затылок мужик. — Две стряпухи поссорились, и одна другой камнем голову разбила, чуть не до смерти. Ну, испугалась, знамо дело, и в бега подалась. Ее Мирко с парнями догнали, а она его самого и еще одного мужика из его сотни зарезала. Еле угомонили ее, боярин. Утопили эту ведьму в болоте, уж больно парни злы на нее были.

— Во, дела! — Добран даже рот раскрыл. — А что, та баба всегда такая бешеная была?

— Да я и не знал ее, боярин, — ответил новый староста. — Меня владыка из седьмой сотни перевел.

— Чудеса! — покачал головой Добран. — Ладно, леший с этими стряпухами. Что тут у нас со стройкой?

***

Июль 628 года. Земли Империи. Равеннский экзархат.

Пузатый хеландий (1) бросил концы в гавани Равенны через две недели после того, как отчалил из Константинополя. Путь был спокоен, и даже словенские пираты, окопавшиеся на южной оконечности Пелопоннеса, не стали лезть, как только увидели баллисты и три десятка лучников на борту. Имперские чиновники учли все прошлые ошибки, и молодого короля сопровождала целая свита из ненавидимых им кастратов. Именно они готовили эту поездку, именно они день и ночь говорили ему, как и с кем себя вести, именно они сидели на сундуке с деньгами, которые выдали на расходы.

Равенна была неприступна. Каменный пояс, окружавший город, защищали кольца болот. Нечастое дело в солнечной Италии! Но именно это обстоятельство и позволило ромеям удержать за собой часть владений на Апеннинах лишних пару сотен лет. Прекрасная гавань, куда приходило зерно, делало осаду города занятием почти безнадежным, и герцоги лангобардов, разбивавшие раз за разом войска императоров, не могли захватить этот лакомый кусок. Удивительно, но Равенна оставалась одним из немногих городов, не знавших ужаса варварского разорения. Именно тут отсиживались императоры, когда готы, гунны и вандалы опустошали цветущие земли Италии. Здесь не строили помпезных дворцов из мрамора. Напротив, город был крепостью. Уютной, чистой и спокойной крепостью. Никаких особенных излишеств тут не водилось. Все здания здесь выстроены из тесаного камня, с небольшими окнами, прорезанными в толстых стенах. Узкие улочки шли от городских ворот и порта к форуму. Там стоял дворец римских императоров, который теперь служил резиденцией местному экзарху.

Добрята с огромным облегчением покинул корабль. Деревянная лохань, которую мотало ветром и волнами из стороны в сторону, не вызывала в нем ни малейшего восторга. Он был сухопутным человеком до мозга костей. Небольшой по сравнению с Константинополем городок, оказался образцом порядка. Экзарх Исаак, который правил тут самовластно, почти как король, был воином из древнего армянского рода и держал власть железной рукой. Он вмешивался в дела соседних герцогов, стравливал их между собой, отводя беду от владений императора, и в целом, был правителем весьма дельным и толковым. Именно к нему и следовали евнухи-асикриты, ведь всю эту операцию патрикий готовил лично, тщательно оттачивая каждую деталь.

— Пойдемте за нами, ваше величество, — евнух с умильной улыбкой показал Добряте путь, как будто он заблудился бы тут. Ведь все улицы из гавани вели в центр города. Крепкие слуги потащили было сундуки с вещами и казной к телегам, но Добрята остановил их.

— Коня! Пусть приведут коня. Я не пойду пешком, как простолюдин.

— Конечно, сиятельный, — евнух даже не изменился в лице. — Сию минуту. Может, желаете носилки? Это больше подобает вашему статусу.

— Я воин, — непонимающе посмотрел на него Добрята. — Какие еще носилки?

Кавалькада всадников прискакала в порт через полчаса. Десяток готов, служивших местному экзарху, с интересом поглядывали на парня, особенно на его волосы. У них самих волосы едва достигали плеч. Они тщательно расчесаны, как и бороды. Готы служили катафрактариями в имперской армии, и конниками были отменными, в отличие от франков. Потому-то, когда незнакомый парень птицей взлетел в седло, они одобрительно закивали головами. Добрята, погладил коня по морде, зашептал в ухо что-то ласковое, а когда тот успокоился, признав всадника, легонько сжал его бока коленями. Конь пошел вперед. Имущество и казну евнухи погрузили на телегу, которая потащилась вслед за ними.

Город был небольшим, и они добрались до места уже через четверть часа. Двухэтажное здание дворца, сложенное из песчаника, после константинопольских красот не впечатляло. Оно представляло из себя серый каменный прямоугольник под черепичной крышей, в котором зияли прорехи окон. Высокие двери казались скорее крепкими и надежными, чем красивыми, а сзади закрывались на толстый брус, вставленный в железные крюки, вбитые в стены. Все-таки Равенна — это глухая провинция, да еще и варварское пограничье, и это накладывало свой отпечаток на местную жизнь. Тут нет праздного плебса, жадного до бесплатных раздач еды, нет скачек, как нет и безумно дорогих праздников с выходами разряженных императорских схолариев.

Небольшие каменные дома, теснившиеся в пределах крепостных стен, крошечный рынок и казармы воинов. Вот и все, пожалуй. В городе жило не больше пяти тысяч человек, что по сравнению с римскими временами казалось просто смехотворным. Но это было давно, а сейчас нужно очень сильно постараться, чтобы даже такое количество горожан обеспечить работой. Тут ее давал порт и стоявшее войско, потому-то в городе еще сохранилось ремесло и торговля. Италия с давних пор рассыпалась на владения варварской знати и магнатов из старинных римских семей, которые превратили свои виллы в крепости и содержали собственные дружины. Такие виллы, дававшие защиту окрестным крестьянам, не нуждались почти ни в чем. Они все производили сами, а потому города приходили в запустение. Население из них разбегалось в деревни, чтобы хоть на земле иметь верный кусок хлеба.

Кавалькада всадников остановилась, и Добрята слез с коня. Слуга у входа с поклоном распахнул перед ним дверь дворца экзарха. Внутри оказалось не так просто, как снаружи. Тут еще сохранились старинные мозаики и статуи, наследие ушедших времен. Именно в этом дворце в 410 году недалекий император Гонорий, сын Феодосия Великого, кормил свою любимую курицу, когда ему сообщили, что готы взяли Рим. Впрочем, ему было плевать на это. Кормление курицы, к горю несчастных подданных, занимало этого недоумка куда больше.

— Король Хильдеберт! — экзарх Исаак, крепкий черноволосый мужчина лет тридцати пяти приветливо кивнул ему. — Прошу за стол. Королева уже ждет вас!

— Королева Теоделинда? — на всякий случай уточнил Добрята, а когда экзарх кивнул, решительно проследовал в обеденные покои.

— Это он? — услышал Добрята голос из сумрака, который с трудом развеивали масляные лампы. — Иди ко мне, мальчик, я посмотрю на тебя!

— Королева! Приветствую вас! — Добрята поклонился немолодой тетке, увешанной золотом и камнями.

Она одета по моде варваров, в длинное платье с узкими рукавами. Впрочем, на его стоимости это никак не сказалось. Платье пошили из константинопольского шелка, с вытканными яркими цветами. Ноги королевы обуты в кожаные туфли, сплошь расшитые золотыми нитями и жемчугом. Впрочем, Добряте плевать на тряпки, его глаза впились в массивное ожерелье на шее королевы. Продав его, можно полгода содержать местный гарнизон.

— Так, значит, это тебе, мальчик, предстоит залить кровью половину Галлии?

Королеве, которая приходилась родной теткой герцогу баварскому Гарибальду, около шестидесяти, и выглядела она довольно скверно. Жить ей оставалось совсем недолго. И как королева смогла проделать столь длинный путь из предместий Милана? Ведь именно там она и жила последние три года, когда ее сумасшедшего сына свергли лангобардские герцоги.

— Я всего лишь хочу забрать то, что принадлежит мне по праву, королева, — упрямо посмотрел на нее Добрята. — Вам ли не знать, каково это — жить в изгнании.

— Все хотят взять свое, — проскрипела Теоделинда, — но все время берут чужое. Ваша жадность ненасытна. Вы убиваете за власть и золото. Вы губите свои бессмертные души из-за призрачной мечты!

— Королева! — поморщился Исаак, который прервал ее брюзжание. — У нас была договоренность! Не забывайте об этом! Вы едете с молодым королем к римскому епископу, а император позаботится о вашем сыне. Он уплывет в Константинополь и не будет ни в чем нуждаться до конца дней своих. Не забывайте, он все еще законный король, а потому его убьют тут же, как только он высунет свой нос за ворота Равенны.

— Я все помню, Исаак, — скривила морщинистое лицо Теоделинда. — Я готова взять этот грех на душу ради сына. Я сделаю все, что нужно.

1 Хеландий — одна из разновидностей византийских кораблей.

Глава 7

Двумя месяцами позже. Сентябрь 628 года. Солеград. Словения.

Муравейник, в который превратился Новгород, напомнил Само давно забытую родину. Местная жизнь не отличалась динамизмом. Скорее наоборот, она была тягучей, как мед, а изменения в ней проходили десятками, а то и сотнями лет. Даже одежда менялась так медленно, что плащ, доставшийся от прабабки, был вполне актуален, если доживал до столь почтенного возраста. Мода существовала лишь в Константинополе, да и то в среде богатых бездельников, выходивших на прогулку в неописуемо пестрых одеждах, которые вызывали неизменный интерес плебса. Нечасто увидишь на ком-нибудь половину Священного Писания, вытканного золотом.

А вот в Новгородском княжестве последним писком моды стала шинель из плотного сукна, которое в прошлой жизни князя называлось сермягой. Ткань была грубой, тяжелой, но довольно ноской и теплой. Шить ее очень тяжело, а потому шинельную мануфактуру завалили заказами на год вперед. Впрочем, летом шинели убирали до зимы, и воины щеголяли в рубахах из холста. Вот и вся мода. Впрочем, князь подумывал о том, чтобы ввести погоны. Рядовой воин не должен выглядеть так же, как сотник. Люди тут были не только простыми, но и очень обидчивыми. Они оказались весьма падки на яркие погремушки, словно дети, а потому белый плащ стал недостижимой мечтой каждого мальчишки из словенской веси.

В Солеграде жизнь текла куда медленнее, чем в столице. Неприступная крепость понемногу превращалась в город, а жупана Горазда очень аккуратно, чтобы не обидеть, от военного командования отодвинули. Тут стояла сотня пехоты, которая менялась раз в год. На Горазде осталось руководство гражданской администрацией и соляные копи, которые и без военных дел забирали все его время без остатка. Старый друг оброс жирком, но могучей стати не растерял. Сытое пузо и оплывшие плечи делали его похожим на медведя, только медведя не по-звериному хитрого и безжалостного. Наличие соляных копей давно уже не было секретом для соседей, но по уговору с герцогом Фриульским местность на день пути оставалась безлюдной, а все, кто имел глупость пройти тут без пропуска, шли рубить соль в шахты. Поголовье короткомордых аланских собак росло, и их щенки разошлись по всем жупанствам парами, словно драгоценность. Тут, в Солеграде, они особенно свирепы, натасканные на кровь и людей. Горазд оказался талантливым заводчиком, пытливым умом вчерашнего дикаря находя единственно верные решения. Собаки стали его истинной страстью, и он платил, не торгуясь, за особенно удачный экземпляр, привезенный ему купцами. Псы его селекции стали куда крупнее, чем те, которых захватили когда-то в разгромленных селениях германцев.

— Хороши! — от души похвалил князь, видя рослых кобелей, охраняющих шахты. Псы проводили его налитым кровью взглядом, но после того, как князя дали обнюхать, успокоились и потеряли к нему всякий интерес. Свой, значит, свой.

— Лучшие алаунты на всем свете, государь! — гордо ответил жупан. — Так мне купцы сказывают. Я по твоему слову все делаю. Вяжу собак от разных родителей. А недавно мне отличного кобеля из Нейстрии привезли, здорового, как теленок. Свежую кровь пущу в породу.

— Добро! — кивнул князь. — Сыновья тебе кланяться велели, Горазд. Письмо вот написали. Они в Сиротской Сотне достойно службу несут.

— Письмо! — благоговейно прошептал жупан. — Неужто сыновья мои осилили эту науку? Вот старухе-то моей радость будет. Сыновья при князе. Дочери за хороших людей замуж вышли, в шелк и золото одеты. Жена до сих пор не верит, что это с нами наяву происходит.

— Стража как себя ведет? — неожиданно спросил Самослав. — Тут же золота горы лежат. Не болтают лишнего?

— Болтают, как не болтать, — хмыкнул Горазд. — Я таких сразу из города высылаю, соляные копи сторожить. Есть те, кто мечтает руку в княжье золото запустить. Не понимают, дурни, что с тем золотом они и недели не проживут. Некуда с ним пойти. К лангобардам? К франкам? К ромеям? Смешно! Если уж экзарх Равенны за деньги фриульского герцога зарезал (1), то простой стражник с мешком золота для него и вовсе законная дичь. Нет, княже! Из моих людей дураков нет, а за остальными я слежу.

Они зашли в корчму, что открыл какой-то ушлый десятник, списанный по ранению вчистую. Князь не оставлял увечных воинов, находя каждому работу по силам. Иногда им и ссуду давали на обзаведение. Два десятка столов оказались заняты, а князь и жупан незаметно сели в закутке, прикрытым от общего шума дощатой перегородкой. Настойка из столичных винокурен добралась и сюда. Ее в опечатанных бочках привозили в эти земли обозом. Князь решил не мучиться с акцизными сборами и объявил государственную монополию на спиртное. Как оказалось, это стало правильным шагом. Тонкий ручеек серебра от оптовой торговли спиртным грозил скоро превратиться в ревущий поток.

Еду подали незатейливую, но вкусную и сытную. На столе вмиг появилась тарелка с дымящейся кабанятиной и деревянные кубки. Настойка тут, конечно, далеко не та, что владыка делал, ну, так что ж теперь. Григорий — мастер с большой буквы, и его творения повторить пока еще никто не смог.

Хозяин — рослый мужик с изуродованным лицом и повязкой на месте выбитого палицей глаза, встал рядом, ударив кулаком в грудь.

— Десятник Негод, княже! Вторая сотня первой тагмы. Корчмарь я здешний. По ранению в отставку вышел.

— Помню тебя, Негод, — кивнул князь, который часто пользовался этим крайне незатейливым приемом. — Ты со мной на ляхов ходил и бился славно. Благодарю за службу, воин! Дай, обниму тебя!

Горазд понимающе сощурился и забросил в себя кусок мяса, сопроводив его кубком настойки. Это он сам князю про местного корчмаря и рассказал. На лице отставного воина расплылась детская улыбка, а в единственном глазу даже слезы показались.

— Ты меня помнишь! Да я за тебя… Да мы все за тебя… — и он ушел в подсобку, чтобы не показать слез радости. Все же недостойно воина такую слабость проявить.

— Внукам теперь рассказывать будет, — со знанием дела заявил Горазд, с хрустом закусывая квашеной капустой. — Как самого князя потчевал, а тот узнал его и за службу поблагодарил. Как пить дать, еще и в корчме каждый вечер хвалиться будет!

— Мне не тяжело, а людям приятно, — пожал плечами князь. — Так что там по выработке соли? План перевыполнять нельзя, я тебе говорил уже.

— Обижаешь! — прогудел Горазд. — Все излишки в складе держим, княже. Ты же сам говорил мне, что цены рухнут, если товара много будет. Это чего там? Что за шум?

— Ты! Образина одноглазая! — раздался рев за перегородкой. — Выпить неси, кривая морда!

— Германец какой-то орет, — немало удивился Горазд. — Пришлый, наверное. Наши порядок блюдут. Жупан Бертахар своих в кулаке держит. Во, дурак! Не знает, что за поносные слова в сторону увечного воина двадцать рублей виры заплатит.

— Пришлый? — пристально посмотрел на Горазда князь, а на лице его заходили желваки от гнева. — А откуда он тут взялся? Город у тебя режимный. Тут что, проходной двор теперь?

— Разберусь, княже, — проглотил слюну Горазд. Жупан допустил серьезный залет, и прекрасно это знал.

А шум за перегородкой все нарастал. Из-за столов поднялся десяток крепышей с вислыми усами и бритыми затылками. Парни, прошедшие не один бой, находились в увольнении и тратили свое серебро так, как тратят его все воины и во все времена. Пропивали с бабами.

— Ты, немчура поганая, не видишь, что у него лицо бритое? — ласково спросили они рослого германца, который непонимающе смотрел на них. — Не видишь, дурья башка, что это княжий воин в отставке?

— Парни, я вас не знаю, — ответил тот. — И я с вами не ссорился.

— Ты нас сейчас узнаешь, — уверили его воины. — И ты с нами уже поссорился. Выходи на двор! Разберемся!

— Ну, пошли! — сплюнул германец.

— Я их сейчас!.. — рванул было за ними Горазд.

— Погоди! — положил на его плечо руку князь. Ему нечасто попадались такие сценки. — Интересно же!

— Да что тут интересного? — удивился Горазд. — С ними десятник, я его знаю. Он сейчас этого мальчишку под орех разделает.

Они подошли к двери, стараясь не показываться воинам. Те встали в круг, а раздетый по пояс германец разминал сухощавое, перевитое тугими узлами мышц тело. Десятник не уступал ему в мускулатуре, но был кряжистым, словно дуб, и существенно тяжелее. А ведь парень красив, отметил про себя Само. Белокурый германец оказался готом из Испании, его выдавал акцент. Внешность молодого воина была вызывающе — диковатой, и он притягивал к себе взоры местных дам, которые разглядывали его без малейшего стеснения. Бабы бросили работу и тоже встали в круг, повизгивая от предвкушения. Тут такое случалось нечасто.

— Ставлю рубль на немца! — крикнул князь в толпу. Ему захотелось пошалить, тем более что он пока еще оставался неузнанным, прячась за спинами людей. — Колени не ломать, по яйцам не бить, глаза не выдавливать!

— Отвечаем! — раздался восторженный рев воинов.

А противники начали осторожное сближение. Воинов учили азам кулачного боя, и для опытного бойца, отслужившего пять лет, не представляло особенной проблемы разобраться с куда более массивным противником, чем он сам. Первый удар был хорош! Германец повел головой, едва успев избежать прямого в челюсть. После этого он бы уже не встал. Удары пошли один за другим, когда-то достигая цели, а когда-то нет. Иногда чужак хлестко отвечал, немыслимо быстро уклоняясь от атак княжеского воина. Иногда он сам атаковал десятника, пушечными ударами выбивая из него утробный рев. Вскоре они оба стали уставать. Мускулистые тела блестели от пота, а под глазами наливались синяки. Губы недавнего красавца оказались разбиты в кровь и расплылись двумя оладьями. Десятник с ревом бросился на гота, обхватив его руками так, что ребра ощутимо захрустели. Немыслимым усилием парень выскользнул из захвата и ударил противника лбом. Тот замер, удерживая кровь из разбитого носа, а потом рухнул наземь, пропустив удар в скулу.

— Порежем суку! — воины потянулись за ножами, а гот отпрыгнул к своему поясу, но тщетно. На его оружие наступил местный корчмарь, выставив вперед наконечник копья.

— Все по-честному было, — затравленно крикнул гот. — Бог накажет вас за такое!

— Тебе на суд идти, парень! — ласково ухмыльнулся щербатым ртом отставной воин. — Руки в гору подними! У тебя двадцать рублей есть? Виру заплатить!

— Что за рубли еще такие? — подозрительно спросил германец. — Это в солидах сколько?

— Шесть солидов и два тремисса, — любезно сообщил ему корчмарь. — Из них половина мне, половина князю.

— Уф, — с облегчением выдохнул гот, — и немного вроде! — но потом неожиданно добавил:

— Нет у меня таких денег.

— Пора, князь! — шепнул Горазд. — Его же убьют сейчас.

— Княжий суд тут будет! — Самослав вышел в центр, а воины стукнули кулаком в грудь и склонили головы. Все, кто стоял вокруг, поклонились тоже. Гот, понимавший словенскую речь с пятого на десятое, удивленно посмотрел на незнакомого воина в богатой одежде.

— Княже, прости, — десятник встал пошатываясь. — Не знали мы, что ты тут. Этот пес увечного воина хулил…

— Я слышал все, — махнул рукой князь и обратился к готу. — Кто таков? Как сюда попал? Зачем в мои земли пришел?

— Я Виттерих, сын Виттериха, — сплюнул кровь германец. — Иду из Павии к Новгородскому князю, на службу проситься.

— Ты закон нарушил, — пояснил князь. — Двадцать рублей с тебя причитается виры.

— Нет у меня таких денег, — хмуро ответил германец.

— Тогда в шахту пойдешь, долг отрабатывать, — пожал плечами князь. — Нам тут буяны не надобны. Тут у нас тишина и порядок.

— Меня нельзя в шахту! — побледнел гот. — Я королевский сын! Я найду деньги! У меня в Равенне золото есть. Я там в катафрактариях служил.

— Ты Виттериха сын? Короля испанских готов? — удивился князь. — Так его зарезали давно, и ни про каких его сыновей я не слышал. Дочь у него была, Эрменберга, у которой франки приданое отобрали и домой отправили.

— Я от служанки сын, — смутился гот. — Воспитывался при дворе в Толедо. Старый хрыч все хотел признать меня, да епископы не позволили. Он же напрочь перессорился со всеми.

— Кто подтвердит твои слова? — впился в него глазами князь. — Кто тебя знает?

— Все меня знают, — загрустил гот. — Потому-то и бежать пришлось.

— Что, убьют? — с интересом спросил князь.

— Хуже! — германец даже вздрогнул от жутких воспоминаний. — Женят!

Окружающие жадно ловили каждое слово, особенно бабы, которые видели этого красавца до драки. В глазах каждой первой читалось неуемное желание оказать ему медицинскую помощь и, желательно, делать это до самого утра.

— Приговор княжьего суда! — произнес Самослав. — Гот Виттерих признан виновным, но поскольку денег у него нет, то его долг я могу выкупить. Ты, Негод, что выбираешь: десять рублей сразу или будешь ждать, пока он их в шахте отработает?

— Сразу, княже! — обрадовался корчмарь. — Он в шахте скорее подохнет, чем отработает. Мы тут эту шахту очень хорошо знаем.

— Тогда зайдешь завтра к жупану, получишь положенное.

***

Угрюмые каменные палаты в цитадели Солеграда служили не только хранилищем золота и серебра, но и резиденцией князя на то время, что он гостил в этих местах. Толстые стены, узкие окна, расширяющиеся веером, и подземный ход в неприметный домик, стоявший у западной башни, делали это здание крепостью не худшей, чем каменный пояс, что окружил крутой холм, царивший над долиной. Мебель тут была простой и добротной, без изысков, а двери из сушеной дубовой доски имели толщину в четыре пальца.

— Как пробрался через секреты? — начал с главного князь.

— По горам прошел, — улыбнулся разбитыми губами гот. — Через скалы лез. Пару раз чуть шею не свернул, но бог отвел.

— От кого бежишь? — продолжил допрос князь.

— От герцога Беневенто Арехиса, — понурился Виттерих. — Я с его младшей дочерью малость развлекся, а теперь ее замуж никто не берет.

— Силой взял? — нахмурился князь.

В княжестве за такое деяние вира была совершенно неподъемная, как, впрочем, и у франков с баварами. За изнасилование свободной женщины больше шестидесяти солидов отдать придется. И это при том, что корова всего три стоила. Да при таких расценках бабы могли голышом ходить, а мужики от них только шарахались.

— Скорее она меня силой взяла, — уныло ответил гот. — Я с отрядом в Беневенто ходил, ну и не утерпел. А эта дура потом отцу призналась во всем. Хочу, говорит, за Виттериха замуж, все равно не дева уже. А там люди услышали… Теперь бегаю вот. Если повезет, женят на корове этой. А если не повезет, герцог меня на куски порежет. И не знаю даже, что хуже.

— Красивая хоть? — сочувственно спросил его князь.

— Да какое там, — уныло махнул рукой гот. — Страшна, как моя жизнь. Темно было, да и выпил я тогда изрядно. Так что, на службу меня возьмешь?

— А ты только кулаками махать можешь или копьем и мечом работать тоже обучен? — уточнил на всякий случай князь.

— Ты удивишься, князь, — многообещающе ответил гот. — Меня с пяти лет лучшие воины учили. У моего отца сыновей не было больше. И в катафрактариях я тоже не из-за отцовского имени служу.

— Чего хочешь за службу? — прямо спросил князь.

— Золота, землю и крестьян-литов, — не стал кривляться Виттерих.

— Тут для тебя службы нет, — покачал головой князь и, видя разочарованное лицо гота, продолжил. — Но есть служба в другом месте. Если получится все, станешь герцогом.

— Годится, — кивнул гот. — Кого за такую награду убить надо? Если экзарха Исаака, то я и бесплатно могу. Это он, сволочь, меня герцогу Арехису продал.

— Охранять, — поправил его князь. — Будешь охранять короля франков.

— Которого из них? — с самым деловым видом спросил Виттерих. — Я только одного знаю. Ох, и здоров он из лука стрелять. Комару на лету яйца отстрелить может. Посольство короля Хлотаря аж в штаны наложило. Я давно так не смеялся!

— Стой! — поднял ладонь Самослав, совершенно сбитый с толку. — Давай по порядку. Ты видел короля Хильдеберта. Где и когда? Что там делали франки? И с какой такой радости они наложили в штаны?

— Это долгий разговор, — намекнул Виттерих, жадно поглядывая на кубок.

— А я никуда и не спешу, — уверил его князь, пододвигая к нему кувшин. — Не налегай, очень крепкая штука. И закуси капусткой, жена сама солила.

— В общем, дело было так… — начал Витерих.

1 Экзарх Равенны Исаак за взятку от короля лангобардов убил герцога фриульского Тасо, сына Ромильды, посаженой на кол Баяном II (см. Князь из будущего, гл.44).

Глава 8

Август 628 года. Рим. Империя.

Бывшая столица мира еще хранила прошлое величие. Готы Алариха почти не тронули город, сохранив его великолепие в целости. Тут изрядно порезвились вандалы две сотни лет назад, а вслед за ними солдаты Велизария, и с тех пор город так и не оправился. В нем когда-то жили сотни тысяч человек, а теперь люди тенями бродили по руинам его форумов, не заселив и малой части огромных пространств. Каменные стены длиной двенадцать миль, построенные императором Аврелианом, все еще неприступны, а форум Траяна стоял во всей красе, показывая, куда подевал великий император колоссальную добычу, полученную после ограбления Дакии.

Но, несмотря на все величие останков Вечного Города, запустение уже прочно поселилось тут. Когда-то здесь стояло тысяча восемьсот домов-усадеб и сорок три тысячи многоэтажек-инсул, в которых жил римский плебс, набившись туда плотно, словно селедка в банки. Город боялся огня и горел не раз. Тот пожар, что устроили вандалы, выжег дотла нищие кварталы, а чернь, лишенная бесплатного хлеба и крыши над головой, разбежалась из города, превратившегося в ловушку, или пошла из него связанная, став рабами у своих бывших рабов. В городе жило теперь не больше двадцати тысяч человек, а римский форум начал превращаться в пастбище, которым он и останется на ближайшие лет восемьсот.

Город держали в своих руках несколько сенаторских семей, а нынешний епископ Рима, Гонорий I, был отпрыском консула Петрония. С одной стороны, его назначил на эту должность Исаак, могущественный экзарх Равенны, а с другой, власть первосвященника к этому времени стала такова, что не считаться с ней было невозможно. Именно поэтому они, мягко говоря, не ладили. Королева Теоделинда, напротив, находилась со Святым Престолом в наилучших отношениях, служа проводником истинной веры в море еретиков–ариан. Именно она стала защитницей римских земель, не дав хищным герцогам лангобардов окончательно разорить их. Именно ее усилиями тут установился шаткий мир. Епископы Рима со времен Льва I назывались папами, и даже императоры признали, что их постановления имеют силу закона. Папы, умирая, передавали свои родовые земли в «Патримоний святого Петра», и эти доходы были чуть ли не единственным, что еще держало на плаву Вечный Город. Частенько епископы, когда в очередной раз наступал голод, распечатывали свои закрома и попросту кормили население Рима. И именно эта деятельность служителей Христа все сильнее укрепляла власть пап в Италии, понемногу отодвигая в тень далеких константинопольских императоров.

Латеранский дворец, где жил римский понтифик, сильно уступал величественным развалинам, что его окружали. Все поздние здания строили так, без вычурных фасадов, портиков и колонн. Не до архитектурных красот стало людям, да и греховной понемногу становилась красота, искушением дьявольским.

Кавалькада всадников, сопровождавших повозку королевы, остановилась у входа. Их уже ждали. Добрята прошел в покои, которые ему выделили. Молодой король пока отдохнет. Римский епископ примет его чуть позже.

А в это самое время пожилой человек с усталым взглядом встречал свою верную сподвижницу, королеву лангобардов. Она принесла ему позолоченный тубус, в котором лежал свиток, подготовленный в канцелярии Августа. Папа должен придать этому документу законную силу, и у него не оставалось другого выбора. Теоделинде он отказать просто не мог.

— Это написано грамматиками (1) императора, — папа Гонорий пристально вчитался в текст, написанный на пергаменте пурпурными чернилами. Драгоценный лист он держал гадливо, словно грязную тряпку. — На что ты меня толкаешь, дочь моя?

— Я прошу восстановить справедливость, святой отец, — почтительно, но твердо сказала Теоделинда. — Ты поставишь свою печать и сделаешь этого юношу королем Бургундии. Ты вернешь ему наследство убитого Хлотарем отца.

— Но ведь это война! — задумчиво ответил папа. — Хлотарь не допустит этого. Он убьет молодого короля, а потом придет в Италию, чтобы отомстить. Он и сюда придет. У нас нет и двух сотен воинов, дочь моя. Мы не удержим франков. Я хорошо помню, как при папе Григории герцог Сполето осаждал город. Тысячи римлян тогда продали в Галлию, словно скот. Ты хочешь, чтобы все повторилось снова?

— Этого не случится. Святой Престол будет в выигрыше в любом случае, — сказала королева. — Если победит Хильдеберт, он пойдет войной на лангобардов. Если победит Хлотарь, он тоже пойдет войной на них. Рим слишком далеко, а Павия, Брешия и Милан гораздо ближе. В любом случае еретики-ариане ослабнут, и свет истинной веры снова озарит Италию. И Хильдеберт добавит земель в Патримоний святого Петра, я это тебе обещаю.

— Хорошо, я согласен, — поморщился папа Гонорий. — Только пусть заберет отсюда гуннов. Эти дикари пришли сюда, когда герцог Само убил кагана. Они разоряют наши земли.

— Я поговорю с молодым королем, — кивнула Теоделинда. — Он жил в аварском кочевье и знает их обычаи. Я думаю, у него все получится. Тем более что с ханом гуннов уже обо всем договорились.

***

Месяц спустя. Павия. Королевство лангобардов.

Гигантский обоз, в который превратился скромный поезд короля Хильдеберта, вызывал ужас у местного населения. Десять конных готов, которые сопровождали короля и королеву, совершенно потерялись на фоне тех всадников, что следовали теперь за ними. Племя хуни, а точнее, то, что от него осталось, шло за королем Хильдебертом. Две тысячи юрт — это весь великий некогда народ, державший в страхе половину Европы. Они ушли в Италию от той бойни, что учинил князь Самослав в их землях, но и здесь не обрели новой родины.

— Тут плохие пастбища, — хан народа хуни Октар ехал рядом с Добрятой. — Эти земли не подходят нам.

— У племени алеманов хорошие травы, — пояснил Добрята. — Когда я возьму власть, то отдам вам эти пастбища. Но у меня есть другое предложение, почтенный Октар.

— Говори, — пристально посмотрел на него хан. — Мы пошли за тобой, потому что главный шаман из Рима сказал, что ты король франков. Но мы помним тебя как Ирхана, сына Онура от славянской наложницы.

— Для Онура было честью назвать меня своим сыном, — пояснил Добрята. — Я потомок Меровея, а не ханов рода кочагир. Я предлагаю тебе вот что. Мы возьмем земли Бургундии, и вы станете там знатью наряду с франками и римлянами. Твоему народу не придется искать новую землю, у вас ее будет много. И на этой земле будут жить рабы, которые дадут зерно, вино и масло. Воины степи станут господами в Бургундии. А ты, Октар, станешь герцогом, вторым человеком королевства.

— Хорошее предложение, — усмехнулся хан. — Но королевство еще нужно завоевать. Не так ли?

— Когда я приду в Бургундию, многие станут под мою руку, — пожал плечами Добрята. — Я предлагаю твоему народу жизнь. Тут вас рано или поздно перебьют. У лангобардов отличная конница.

— Мы пойдем с тобой, Ирхан, или король Хильдеберт, — ответил Октар после раздумья. — Мы возьмем новую землю и станем там господами.

— Да будет так, — важно кивнул Добрята с уверенностью, которой не чувствовал.

Павия показалась на горизонте. Римский Тицинум не сдавался лангобардам три года, но теперь он стал столицей их королевства и сменил прежнее название на германское. Римлян после взятия города перебили и продали в рабство, а потому старые порядки тут прочно забыли.

Авары стали лагерем у ворот. Им нет нужды грабить местное население. Епископ Рима на радостях снабдил их зерном из своих запасов. Впрочем, грабить тут почти некого. Жестокая длань германцев опустошила благодатные некогда земли. Тут сейчас и пятой части не осталось от прежнего населения. Римлян захватчики вообще не считали людьми. И если за убийство чьего-то раба полагалась вира, то за убийство римлян не полагалось и вовсе никакого наказания. Их сгоняли с земли, грабили, убивали по малейшей прихоти и тысячами продавали в Бургундию. Почтенный купец Приск в свое время вывел отсюда немало народу, отбирая мастеров для новгородского князя.

Крепостные стены города, в котором жило когда-то пятьдесят тысяч человек, теперь вмещали тысячи три-четыре. И именно здесь остановится Добрята перед броском на земли франков. Король Ариоальд был зятем Теоделинды, но зятем непутевым. Он сверг ее сына, а потом силой взял за себя ее дочь Гундебергу. В браке они прожили недолго, и молодая королева уже три года томилась в монастыре, обвиненная в государственной измене, и в супружеской измене заодно. Но главным оказалось вовсе не это. В Павию прибыло посольство короля Хлотаря, который был очень недоволен тем, как обошлись с его дальней родственницей. Такое вот совпадение…

***

— Король! Мой государь спрашивает, почему его родственница томится в монастыре, словно она совершила преступление? — граф Ансоальд упрямо выставил вперед бороду.

— Она виновна в измене, — король Ариоальд насмешливо посмотрел на посла. Он прекрасно чувствовал себя, пока законная жена посвящала время молитвам. Тем более что он был арианином, а его супруга фанатично исповедовала православие.

— Кто ее обвинил и чем он доказал свои обвинения? — спросил Ансоальд.

— Адалульф! — хлопнул в ладоши король. — Иди-ка сюда и повтори свои слова!

Один из придворных с готовностью вышел вперед, оправил расшитую тунику и сказал, усмехаясь в усы:

— Королева предлагала мне спать с ней, — глумливо сказал он. — Все слышали, как она расхваливала мою внешность. А когда я отказал ей, как верный слуга короля, предложила убить его и править вместе. Она говорила, что баварский герцог, ее родственник, поможет нам.

— Врет, скотина, — с чувством сказала Теоделинда Добряте.

Они сидели по правую руку от Ариоальда, и если королева большого интереса не вызывала, то на Добряту пялились все без исключения, особенно франки. На их лицах было написано изумление и затаенный страх.

— Моя дочь похвалила его внешность, а он стал домогаться ее, — продолжила королева. — Она отказала ему, а он ее оболгал. А зятек-то и рад. Запер в монастырь и гуляет напропалую. Все вы, мужики, одинаковые.

— Может быть, не все, ваше величество, — осторожно ответил Добрята.

— Все! Все до единого! — забрюзжала королева. — Вон, видишь того гота из нашей охраны? Ублюдок короля Виттериха. Обесчестил невинную девицу, дочь герцога Арехиса. И не знает ведь, что герцог уже сюда скачет по его душу.

— Откуда же герцог узнал, что Виттерих здесь? — поинтересовался Добрята.

— Исаак его продал, — выплюнула королева. — Это жадный шакал удушится за золотой солид. Он не рискнул гота людям герцога в Равенне передать. Его воины на копья подняли бы. А тут все как бы случайно получится. Так ему и надо, кобелю! Несчастной девочке всю жизнь испоганил!

А шум и ругань у королевского трона все нарастали. К спору подключился Ариперт, герцог Асти. Опальная королева приходилась ему двоюродной сестрой.

— Божий суд! — крикнул в запальчивости граф Ансоальд. — Бог нас рассудит в этом споре! Ты согласен, король?

— Как я могу быть не согласен? — изумился Ариоальд. — Я не посмею разгневать Бога, отрицая его волю (2).

— Я выставлю бойца, — шагнул вперед герцог Асти. — Моя сестра невиновна.

— Тогда суд будет прямо сейчас! — улыбнулся король. — Выводи своего бойца!

Все повалили на двор, возбужденно обсуждая происходящее. Нечасто посольство заканчивалось смертоубийством и, по всеобщему мнению, сегодняшний день удался. Всё лучше, чем выслушивать долгие тоскливые речи. Адалульф по праву считался воином не из последних, и он вышел, одетый в доспех, опоясанный мечом, с копьем-фрамеей. Он был уверен в себе, пока не увидел своего противника. Против него вышло настоящее чудовище.

— Питтон! — радостно заревели присутствующие.

Этого воина знали тут все. Его голова возвышалась над остальными почти на локоть, а самые рослые воины едва доставали ему до подбородка. Его плечи входили не в каждый дверной проем, и он на спор поднимал коня. Очертания решения Господа Бога становились все более осязаемы.

Питтон был весьма богат, да и сейчас, судя по довольной морде, он тоже получил немалую сумму в золоте. Он частенько выходил на Божий Суд и до сих пор не проигрывал. Роскошный доспех из железных пластин, стоивший огромных денег, обтягивал мускулистую тушу, словно перчатка. На голове его шлем, украшенный затейливой чеканкой и позолотой, а пояс обошелся в небольшое состояние. Он не взял меч. На этот бой Питтон вышел с копьем и булавой и, судя по всему, наемный боец прекрасно знал, что делает. Ведь он гораздо сильнее своего противника. Борода его доставала почти до пупка, как и у многих из его народа, называемого «длинные бороды», лангобарды.

— Начинай! — крикнул король Ариоальд. — И пусть сам господь рассудит наш спор.

Адалульф начал осторожное движение по кругу, короткими уколами прощупывая оборону противника. Тот отвечал, и сухой стук копий разносился эхом, отражаясь от каменных стен. Опытные воины проводили связку за связкой, целя в лицо и ноги. Адалульф был подвижнее своего врага, и он широким взмахом рассек тому голень. Зрители разразились криками. Питтон взревел, видя, как кровь заливает его стопу, и перехватил рукой копье противника, вырвав его из рук. Размахнувшись, Питтон ударил врага кулаком в грудь. Крепкий доспех смягчил удар, но Адалульф упал, сбитый с ног. Питтон взлетел в немыслимом прыжке и ударом булавы смял шлем придворного, залив утоптанную землю площади кровью. Все было кончено. Господь милосердный высказал свою волю, а королева Гундберга признавалась невиновной судебной инстанцией, высшей из всех возможных.

— Пойди сюда! — Добрята махнул рукой готу из своей охраны, восторженно оравшему рядом с ним. — Беги отсюда со всех ног! Герцог Арехис скоро будет тут, и он очень зол. Экзарх Исаак продал тебя.

— Понял, король, — Виттерих разом растерял все веселье. — Вот ведь крыса ромейская. Должен буду тебе. Досмотрю, чем закончится все, и сразу же уйду.

А франки, получив желаемое, успокаиваться не желали. Они перешептывались, поглядывая на Добряту, а потом граф Ансовальд снова вышел вперед.

— Король, мы хотели спросить тебя. Кто это сидит рядом с королевой? И почему у него волосы, словно у потомка царственного рода?

— Это мой гость, король Хильдеберт, сын Теодориха Бургундского, — с акульей улыбкой ответил правитель лангобардов. — Он приехал ко мне прямо из Константинополя, где жил все эти годы.

— Король Хильдеберт давно пропал, — граф побледнел как полотно. — Это гнусный самозванец.

— Я так не думаю, — пожал плечами Ариоальд. — Сам император считает его королем, а еще у него есть грамота от епископа Рима, которая возвращает ему Бургундию. Всех, кто не примет законного короля, папа отлучит от церкви. Мне, конечно, на этого епископа плевать, у нас тут своя вера, но, согласись, такие грамоты налево и направо не раздают. Как тебе такое, посол?

И Ариоальд захохотал, наслаждаясь унижением высокомерных франков. Еще и десяти лет не прошло, как лангобарды платили им дань, а тут такой повод расквитаться.

— Я хотел бы передать подарок дядюшке Хлотарю, — Добрята встал с кресла. — Принесите мой лук!

Слуги королевы сноровисто метнулись к двери, прибивая к ней кольчугу, а Добрята натянул тетиву здоровенного лука. Виттерих, улыбавшийся во весь рот, поднес ему колчан. Он не мог пропустить такое зрелище. Добрята взял в руку стрелу. Сегодня не до красот, он работает на результат. Каждая стрела была произведением искусства. Длинная, тяжелая, с острым трехгранным наконечником из лучшей новгородской стали. Добрята отошел от двери на двадцать шагов, раздвигая волны любопытных. В пронзительной тишине раздался скрип мощного лука, натянуть который здесь смог бы, пожалуй, только Питтон, а уж попасть из него в цель — и вовсе никто. Германцы луки не любили.

С жалобным звоном кольчуга пропустила удар, а стрела вошла в полотно двери, вызвав восторженный рев присутствующих. Воинское мастерство тут уважали все. В цель одна за одной легли еще четыре стрелы, прибив кольчугу к дереву, а Добрята отдал лук Виттериху, который смотрел на него восторженными глазами.

— Вот мой подарок дядюшке! — показал он на кольчугу насупившимся франкам. — Передайте ему, пусть ждет в гости и готовится вернуть мое наследство.

— Вместе с дверью передайте! — король Ариоальд хохотал, всхлипывая от смеха, и колотил себя ладонями по коленям. — Вот это подарок! Готовьте пир! Будем короля Хильдеберта чествовать!

***

— Вот так все и было, — изрядно хмельной Виттерих отставил от себя кубок. — Так что служить я этому королю буду со всем удовольствием. А за герцогство — и подавно.

— Тогда готовься, — ответил Самослав. — Скоро в Бургундию два десятка воинов пойдет, из баваров и лангобардов. Как морда заживет, примешь командование.

— Да дьявол с ней, с мордой. У меня и так от баб отбою нет, — пробормотал Виттерих, устраиваясь поудобней на столе. Настойка оказалась непривычно крепкой, и он уснул сном праведника.

1 Грамматики — чиновники императорской канцелярии, ответственные за составление официальных документов.

2 Описанное событие произошло в реальной истории в это же время, в 628 году.

Глава 9

Ноябрь 628 года. Новгород. Словения.

Осенняя распутица сменилась холодами. Тут зима наступала рано, заковывая жидкую грязь в ледяной лубок, но это было хорошим временем. Лютая стужа еще не наступила, а непролазная топь на дорогах уже закончилась. Год прошел неплохо, иродовичи забили закрома зерном, рыбой и прочей снедью. Делать в весях совершенно нечего, и люди потянулись в боярские усадьбы и города, где стояли мануфактуры. Отхожие промыслы прижились как-то очень быстро, и за небольшую плату и еду селяне трудились до тепла, вычесывая шерсть или лен, валяя сукно или заготавливая впрок дрова для государевых винокурен. Княжеским указом установили оплату за день работы — две копейки медной монетой, солью или зерном. Так работящая семья могла за зиму на свою корову заработать, а это ж богатство целое! Те, кто вдоль Дуная жил и коня имел, шли в извоз, зарабатывая на купцах, что из Империи возвращались посуху. По льду реки этот путь вдвое быстрее, чем тянуть баржу на бечеве. Так и ходили они от одного постоялого двора до другого, что протянулись цепью от Ратисбоны до самых Золотых Ворот Константинополя. Правда, в словацких землях жупан Любуш этот промысел под себя подмял, платя родовичам те же две копейки в день.

А в Новгороде каменные работы вновь встали до весны. Городским стенам осталось вырасти локтя на три — четыре всего. Потом мастера выложат башни и зубцы, и окончена работа. Соберут они семьи и двинут в Братиславу, чтобы превратить эту глухомань в место, где бьется пульс жизни. А вот князь Самослав и зимой находил себе работу. Или же работа находила его.

Мастер Кирилл, который приехал из Александрии Египетской, бережно раскрыл перед ним полотно. Он завернул в него то, над чем безостановочно трудился последние несколько месяцев. Кубок из мутноватого стекла вырвал из князя восторженный вопль.

— Ай, молодец! Получилось все-таки! Как же ты без соды смог это сделать, а?

— Да сода не главное, ваша светлость, — ответил смущенный мастер. — Песок хороший найти — вот задача!

— Нашел? — жадно спросил князь.

— Не нашел, — честно признался мастер. — Пришлось речной песок взять, самый чистый из того, что попалось, а потом промывать бессчетное число раз, сушить в печи, молоть мелко, а потом снова промывать и сушить. Чтобы ни соринки туда не попало, ни частички глины. А вместо соды известь и буковую золу использовал. Вот, получилось кое-что. Но работа очень грубая, государь. В Александрии надо мной смеяться будут, если узнают, что я такое стекло сварил.

— Пусть смеются, — уверил его князь. — А ты тут у меня будешь, как сыр в масле кататься!

— А как сыр в масле катается, государь? — робко спросил мастер. — Я себе такого даже представить не могу.

— Забудь, — махнул рукой Само. Его идиом по-прежнему не понимали. — Богатым человеком станешь. Если стекло мутное, добавляй красители и женские браслеты делай. Бабы с руками оторвут.

— Так они же хрупкие очень будут, — удивился мастер. — Поломаются быстро (1).

— Так в этом весь смысл, — усмехнулся князь. — Еще купят. Ты мне прозрачное стекло можешь сварить? Чтобы свет пропускало.

— Песок нужен из Финикии и сода из Египта, — уверенно ответил мастер. — А зачем это нужно? Дорого очень выйдет.

— Да плевать! В окно хочу вставить вместо ставней этих проклятых! К госпоже Любаве зайди, пусть заказ купцам на следующий год сделает. Ты даже не представляешь, Кирилл, как я хочу зимой в окошке солнечный свет увидеть.

Мастер ушел, а князь, весело насвистывая, зашел в покои жены, где она кормила грудью младшего сына, Берислава. Малыш рос беспокойным, и спуску матери не давал, бесконечно маясь животом. Сейчас он притих, лениво теребя грудь Людмилы, которая тоже дремала, измученная очередной бессонной ночью. Она исхудала, а под глазами её залегли темные круги.

— Нянькам отдай, — укоризненно посмотрел на нее Самослав. — Мы зачем такой табун их держим?

— Да, — устало ответила жена. — Отдам сейчас. Хоть посплю немного. Он не успокаивается у них, плачет все время. Лекарка приходила, принесла порошок из толченого медвежьего зуба. Говорит, верное средство от живота.

— Как лекарку зовут? — зло прищурился князь.

— Русана, — удивленно посмотрела на него княгиня. — А что такое?

— Бранко! — крикнул князь, а когда начальник охраны вошел в покои, посмотрел на него уничтожающим взглядом. — Почему посторонние в доме?

— Не было тут посторонних, княже! — проглотил слюну воин.

— А лекарка? Русана!

— Так сама княгиня распорядилась…

— На порог не пускать больше! И в Белый город не пускать. Скажи, если поймают ее тут, по уложению наказана будет, как колдунья. В мешок, и в воду!

— Понял, княже, — стукнул кулаком в грудь начальник охраны. — Сполню!

— Да за что ты так ее? — изумленно посмотрела на мужа Людмила. — Она и роды принимала у меня. Знающая лекарка.

— Дура она набитая! — ударил кулаком в стену князь, который разошелся не на шутку. — Я сколько раз говорил! Чтобы детям ничего! Слышишь? Ничего без моего разрешения не давали и ничего не делали! Не приведи боги, уморят мальчишку, твои лекарки на кольях у меня повиснут. Поняла?

— Так она наговоры знает, — растерянно смотрела на мужа Людмила. — Сама Мокошь благословила ее людям помогать.

— Ты-то откуда знаешь? — прорычал Самослав. — Ты сама это слышала?

— Люди так говорят, — вконец растерялась Людмила. — А детей нам боги дают, и они же их забирают. Редко какая семья не хоронит дитя свое, сам ведь знаешь.

— Владыку Григория ко мне! — скомандовал князь и пристально посмотрел на жену. — Людмила, пойми! Ты князя жена. Тебе этих дур из лесной глухомани слушать ни к чему. Тебе свитки по медицине принесут, изучай. И не вздумай всякую дрянь детям давать. Поняла?

— Поняла, — кивнула жена. — На старой латыни свитки, Само?

— А на какой же еще? — удивился князь.

— А может, переведут их? — с надеждой посмотрела на него Людмила. — Она же тяжелая, латынь эта. Просто спасу нет!

— И правда, — задумался князь. — Пусть переведут… Хм-м, а ведь в этом что-то есть.

— Звал, государь? — владыка Григорий вплыл в покои, распространяя впереди себя какой-то новый, совершенно незнакомый аромат.

— Ого! — пошевелил ноздрями князь. — На чем в этот раз настаивал?

— Смесь из лесных ягод и меда! — довольно зажмурился владыка. — Два раза через уголь фильтрую. Завтра на пробу принесу. Случилось чего?

— Собери все свитки по медицине. Цельс, Гален, Гиппократ. Все, что есть. Перевести на словенский язык и мне на стол. Я эти свитки править буду.

— Ты, княже, будешь править свитки древних мудрецов? — выпучил глаза епископ.

— Я, Григорий, — упрямо посмотрел на него Самослав, — в своих землях сам решаю, кто мудрец, а кто нет. Понятно?

Владыка посмотрел на князя долгим взглядом, а потом, прочитав что-то в его глазах, вздохнул и сказал:

— Завтра же и приступим. Все по твоему слову сделаем. Значит, не совсем мудрецами Цельс и Гиппократ оказались. Ну, надо же! А я-то думал…

— Кстати, владыка, — вспомнил вдруг Самослав. — Ты, когда спирт выгоняешь, первые и последние порции отделяй. Голова меньше болеть будет, и крепость не потеряется.

— Да я уже и сам догадался, — самодовольно ответил епископ. — Завтра на пробу принесу. А головы у моих прихожан весьма крепкие, государь. У многих так и вовсе болеть нечему.

***

В то же самое время. Константинополь.

Доместик Стефан с удивлением выслушал указ Августа Ираклия. Он пребывал в замешательстве, как, впрочем, и вся чиновничья братия. Теперь императора следовало именовать на греческий манер — василевс, а все делопроизводство тоже переводилось на греческий язык. После одержанных побед и того потока золота, что пришло из разграбленных городов западной Персии, Ираклий мог делать все, что хотел. Ведь он даже вернул римские штандарты, хранившиеся в храмах Огня со времен Марка Красса. Последнее вызвало припадок патриотизма у плебса, а авторитет власти взлетел до небес. Ведь, несмотря на укоренившееся христианство, императоров по-прежнему считали ставленниками бога. И если они терпели поражения, значит, становились ему неугодны. Как уживалась христианская парадигма с языческой, непонятно, но, тем не менее, это было именно так. Императору простили все, даже кровосмесительный брак, а власть Августы Мартины стала такой, что со Стефаном почтительно раскланивались персоны, занимавшие посты куда более весомые, чем у него самого.

Василевс Ираклий объезжал южные провинции, разоренные войной дотла. Там еще долго нужно будет наводить порядок и восстанавливать местную администрацию. Он скрепя сердце закрыл глаза на Армению, которая стала жить по своим законам, выбирая своего католикоса. Он вернул Дамаск, взяв с его наместника Мансура сто тысяч солидов, чтобы оставить его в прежней должности. Ну, как взяв… Выбив. Кулаками и посохом. Этот удивительный человек сидел на своем месте двадцать лет, договариваясь то с константинопольскими императорами, то с персидским шахом.

Египет, Иудея и Сирия оставались оплотом монофизитов, которые официальной церковью были объявлены еретиками, и местное население с ненавистью смотрело на константинопольских попов, в очередной раз изменивших церковные каноны. Религиозный вопрос расшатывал Империю, но сделать ничего было нельзя. Императоры добивались церковного единства, принимая все новые и новые догматы, которые отрицались значительной частью населения. И они пока не понимали, что далеко на юге, в Аравии, которая неожиданно выиграла от того похолодания, что случилось в Европе, росла и укреплялась новая, понятная и простая вера, пока еще лишенная всех этих противоречий. Пески Аравии покрылись травами, исчезла испепеляющая жара, а дожди шли часто, как никогда раньше. Изобилие воды дало пищу множеству коней и всадникам, что скоро на этих конях поскачут на север под зеленым знаменем Ислама. Потому что тесно стало в Аравии…

А доместик Стефан наслаждался жизнью. Его проект по взаимодействию с архонтом склавинов реализовался блестяще, и он купался в расположении обоих императоров. Сам куропалат Феодор частенько вызывал его к себе, и они играли в шахматы, которые распространились по имперским землям со скоростью степного пожара, дав работу десяткам мастеров. Брат императора сделал эту затею модной, и теперь в шахматы играли и сенаторы, и торговцы на рынке, и даже воины в казарме. Фигурки резали из дерева, слоновой кости и ценных разновидностей камня. Для богачей их делали из золота и серебра, ведь обладатели огромных состояний старались перещеголять друг друга в бездумной роскоши.

А еще армянские отряды принесли в столицу свою любимую забаву, которую переняли от данов. И теперь художники трудились не покладая рук, разрисовывая вручную игральные карты, сделанные из тонких деревянных пластин. Впрочем, для персон, которые могли себе это позволить, карты делали из слоновой кости. Население столицы было невероятно азартным, а потому новые увлечения захватили массы. Священнослужители спохватились поздно, и теперь в их среде шли баталии, объявлять ли все это дьявольским искушением или не объявлять. А пока церковь не выработала внятную позицию, в карты начали резаться даже в монастырях. Новые игры придумывались постоянно, а владельцы харчевен заказывали молебны. Ведь некоторые партии длились долгими часами, и все это время люди ели и пили.

Вот и доместик Стефан сидел в одной из таких харчевен, лучшей из всех в Константинополе, и самой роскошной из них. Даже знать не гнушалась заглядывать сюда, отмечая отменное качество блюд и напитков. А новое, непривычное вино из земель варваров! Это было что-то! И подавали его только здесь. Выкупленный за огромные деньги повар получил волю и долю в прибыли, как, впрочем, и сам доместик, который вложился в это предприятие. Да и почему бы не вложиться, если оно принадлежало Торговому Дому архонта склавинов, и налогов не платило вовсе. А о том, что скромный слуга императоров владеет тут долей, знать никому не обязательно. Один лишь Марк, управляющий делами архонта в Константинополе, посвящен в эту тайну.

— Значит, так! — доместик начал делать заказ смуглому рабу из Месопотамии, которых после войны много нагнали в столицу. Раб почтительно склонился перед уважаемым гостем. — Я хочу сегодня отведать вымя молодой свиньи, дюжину жареных дроздов и яйца с черной икрой из Пантикапея (2). Проследи, чтобы икру подали умеренно соленую. И кувшин вина из кизила ко всему этому. А что будешь ты, Василий? — обратился Стефан к своему спутнику.

— Я… я не знаю, превосходнейший, — смутился тот. — Мне не приходилось бывать здесь. Да мне и не по чину это.

Василий сменил одежду. Теперь он носил тунику из тонкого полотна и расшитый талар, вполне соответствующий его новой должности. Но пока бывший нотарий все еще стеснялся, словно не веря счастливым переменам, произошедшим в его жизни. Он надевал красивую одежду, но носил ее так, словно она была чужой, и ее скоро придется отдать настоящему хозяину. Бедность, в которой Василий жил раньше, граничила с отчаянной нищетой. А теперь он пробовал новую жизнь на вкус, словно пловец, который постепенно входит в холодную воду. Он не знал, что можно заказать в таком заведении, ведь еще совсем недавно каша и жареная рыба были пределом его мечтаний.

— Моему другу варварскую настойку, охлажденную на льду, — сделал за него заказ Стефан. — Соленые рыжики с луком, осетрину в соусе из сливок и базилика, и молочного поросенка, фаршированного мясом пулярки и овощами. Пусть корочка будет хрустящей. Это обязательно!

— Слушаюсь! — склонился раб.

— О!.. — раскрыл рот Василий, а его острая мордочка вытянулась в растерянности. — Это, наверное, очень дорого, превосходнейший. Мне не приходилось еще есть таких блюд. Я слышал, что рыжики из Норика — невероятная редкость!

— Я угощаю, — махнул рукой Стефан, а Василий благодарно посмотрел на него. — Забудь про деньги, сегодня ты мой гость. А рыжики, скажу тебе по секрету, теперь везут в бочонках через Фракию, и они уже не так дороги, как раньше.

— Доместик, вы так щедры к тем, кто служит вам! — умильно посмотрел на него подручный.

— А разве ты знаешь еще кого-то? — неприятно удивился Стефан. Он настаивал на сохранении в тайне отношений со своей свитой. И они не были знакомы друг с другом.

— Нотарий Игнатий как-то хвалился, — потупил взор Василий.

— Я не знаю такого, — изумился Стефан. — Покажешь мне его?

— Конечно, превосходнейший, — кивнул Василий, который удивленно нюхал принесенную в небольшом стаканчике настойку. — Какой странный запах!

— Пей одним глотком и закуси грибочком, — со знанием дела посоветовал Стефан. — Не держи, это лучше пить холодным. Я обещаю, тебе понравится.

— О-о-о! — Василий хватал воздух ртом, а потом мужественно забросил в рот рыжик, вдумчиво пережевывая его. — Тяжеловато на вкус, превосходнейший, но пьянит не в пример сильнее вина.

— Ты что-то хотел мне рассказать, — напомнил ему Стефан, который ел яйца с икрой, запивая их кисловатым вином. Блюда, которые он заказал, еще готовились, а пока им подали закуски, возбуждающие аппетит.

— Ах, да!

Василий вздрогнул, разом потеряв то ощущение приятной истомы, что дарит хороший алкоголь. Его острое лицо вновь стало выражать деловитость и раболепие. Последняя маска и вовсе не сходила с его лица, когда он общался со Стефаном.

— Я слышал кое-что, превосходнейший, и не могу не донести это до вас. Я еще сомневаюсь в своих выводах, но мне кажется, что против вас начинается большая игра. Я думаю, вам грозит серьезная опасность.

1 Обломки стеклянных браслетов — одна из самых частых археологических находок на городищах домонгольской Руси.

2 Пантикапей — Керчь. Именно из Азовского моря в Константинополь возили осетровых.

Глава 10

В то же самое время. Ноябрь 628 года. Окрестности Генавы (совр. Женева). Бургундия.

Земли алеманнов славились хорошей травой. Горные долины между Альпами и Юрским хребтом подходили для выпаса скота как нельзя лучше. Глухое захолустье на востоке Бургундских владений управлялось местными герцогами, а христианство почти не проникло в эти земли, тлея здесь крошечными очагами. Алеманны, будучи невероятно упрямыми, раз за разом поднимали восстания против франков. И если за Юрским хребтом, в Эльзасе, власть Меровингов держалось крепко, то здесь, в горах, мало кто видел королевского графа или священника. Люди тут жили по старым обычаям, большими семьями, в огромных длинных домах, где под одной крышей с ними обитала скотина. Горцы были отважны до безумия, и не раз нападали на равнинные земли Бургундии, получая в ответ опустошительные карательные походы. Впрочем, алеманны необыкновенно быстро забывали об этом и повторяли свои набеги, пытаясь сбросить с себя оковы власти длинноволосых королей. Но в этот раз все пошло по-другому. Новый враг воевал так, как они еще не видели.

***

Ополчение алеманнского герцога выстроилось для битвы. Аварская орда шла по этим землям не спеша, давая возможность собраться армии. Местные деревни почти не разоряли, и всадники даже не особенно зверствовали. И впрямь, зачем разорять свое? Зачем убивать своих же будущих рабов? Эту несложную мысль Добрята донес до вождей хуни, и они приняли ее без рассуждений. Молодой король оказался на редкость мудр. Непонятно только, зачем он держал около себя десяток ромеев с лицами проныр, которые вечно собирались вместе и шептались о чем-то. Частенько и король Хильдеберт шептался с ними, и выходил с таких собраний задумчивый и хмурый. Охраняли его теперь какие-то германцы во главе с удальцом готом, которые недавно нагнали их отряд. Да и остальные парни из охраны короля казались бойцами хоть куда, что и было видно по их движениям, и по тому, как сидела на них воинская сбруя. Они пришли верхом, но с собой привезли десяток телег, в которых, укрытые кожами, лежали связки стрел, наконечники, а то и просто пруты железа.

— Ну, хоть гоняться за ними не придется, — удовлетворенно заметил хан Октар, разглядывая ряды алеманнской пехоты. — Командуй, король!

Добрята поднял руку, и над полем разнесся протяжный звук рога. Он выехал вперед, встав перед войском. Пять стрел за три удара сердца полетело вдаль. Три тела упали, не успев прикрыться щитом.

— Кху! Кху! — восторженно заорали воины. Хан — отменный стрелок. А сражение началось с убитого им врага. Быть победе!

— Алхаа! (1) — заорали сотники. — Алхаа!

С левого фланга сорвалась легкая конница, засыпая противника тучей стрел. Дешевые деревяшки, зачастую с костяным наконечником, а то и вовсе без него, летели в пехоту алеманов, непривычную к такой войне. Восемь тысяч воинов собрал герцог, чуть ли не всех, кто мог держать оружие в этих землях. Договариваться он не стал и решил дать бой. Тем хуже для него. Многоопытные командиры аварского войска маневрировали две недели, позволив собраться всем в этой долине. Это куда лучше, чем гоняться потом за малыми отрядами по огромной территории.

Германцы пробовали наступать, но как только они пытались двинуться вперед, авары просто отходили и снова расстреливали их в упор. Нет шансов у пехоты против легкой конницы. Нигде и никогда до этих пор его не было. Даже непобедимые римские легионы полегли в битве при Каррах, а Марк Красс, самый богатый человек мира, получил в подарок от парфян порцию расплавленного золота, залитого в глотку.

Обстрел длился уже почти час. Авары, которые шли неспешным шагом вдоль рядов вражеской пехоты, методично опустошали колчаны. Отдельные герои не выдерживали и выбегали из строя, чтобы достать врага дротиком, но их убивали еще быстрее, чем если бы они стояли на месте, укрытые щитом. Каждый десятый в войске алеманов уже был убит или ранен, и совсем скоро наступит тот момент, когда войско рассыплется на отдельные отряды и начнет разбегаться по своим деревням, думая, что это их спасет.

Самые бедные воины, стоявшие на флангах, вооружены только длинным ножом, заточенным колом вместо копья или деревянной палицей. И потери среди них просто ужасали. У них и вовсе нет никакой защиты, и поток стрел выкашивал их, словно крестьянин спелую траву.

— Смотри, король, — усмехнулся хан Октар, который прошел множество битв. — Фланги уже потекли. Голодранцы не хотят умирать понапрасну. Сейчас их герцог все поймет и бросится в атаку. Тут-то им и настанет конец.

— У него еще есть тяжелая конница, — Добрята вглядывался в даль. — Сотня копий, не меньше.

— Мы их раздавим, как клопов, — хищно усмехнулся хан. — Германцы не ровня воинам степи. Наши копья сегодня напьются крови.

— Я сам поведу всадников, — ответил Добрята, до боли сжав скулы.

— Ты король! — согласно качнул головой хан народа хуни.

Все случилось именно так, как и предсказал хан Октар. По команде герцога алеманнов пехота с ревом бросилась вперед, пытаясь в отчаянной атаке добраться до всадников. Конечно же, это полнейшая глупость, но всё лучше, чем просто стоять под дождем стрел и видеть, как вокруг падают твои друзья. И уж точно лучше, чем дожидаться, когда разбежится вся бездоспешная пехота, которой здесь девять десятых из всего войска. Не было другого выхода у герцога, который повел конный отряд знати в самоубийственную атаку прямо на отборную кавалерию народа хуни. Триста всадников авар играючи растоптали германскую конницу, а Добрята, сменив седло на то, что привез ему Виттерих, сбил на землю самого герцога, чем вызвал восторг у своих воинов. После этого битва закончилась, и началась рубка бегущих. Пешие алеманы спасали свою жизнь, не зная, что уже потеряли ее. Молодой король приказал в плен никого не брать. Из горцев получаются плохие рабы.

***

Добрята смотрел на огонь, с веселым треском пожирающий сухие до звона дубовые поленья. Узкая полоса земли между Альпами и Юрскими горами покорилась ему быстро. Остатки мужчин перебили, а их семьи стали рабами всадников. Здешним долинам далеко до бескрайних степей Паннонии, но для небольшого племени места оказалось предостаточно, как предостаточно было тех припасов, что предусмотрительно заготовили несчастные алеманны для своих новых господ. Всадники заняли все укрепленные городки, выгнав оттуда германцев. Только молодых женщин оставили для утех и службы. Авары будут зимовать здесь, и отсюда же пойдут вдоль русла реки Рона в самое сердце Бургундии. Ведь отсюда до Лугдунума — чуть больше ста миль, а потом еще столько же — до столицы Бургундии — Шалона-на-Соне. Смешное расстояние для конницы. Ну а раз так, чего теряться? Тысяча всадников выйдет в поход уже завтра. Нужно поспешить, пока не начались морозы. Сто миль — четыре дня пути для конного войска. Добрята решил сделать приятный сюрприз своим подданным.

***

Четыре дня спустя. Лугдунум (в настоящее время — Лион). Бургундия.

Добрята сидел в резиденции архиепископа Тетрика, а мужчина преклонных лет, который эти самым архиепископом и был, читал свиток, шевеля от усердия губами. Тысяча всадников и новый король, которые появились под стенами города, повергли население в ужас. Звероподобные гунны презрительно смотрели на будущих рабов из-под мохнатых шапок, но вели себя почти прилично. Брали зерно и скот для еды, насиловали женщин, но не более того. Деревни не жгли, никого не убивали, а деревья и виноградники не рубили, как делали в таких случаях франки. Ведь все это пригодится им самим.

По старинной традиции, выработанной за десятилетия гражданских войн, города сопротивление оказывали крайне редко. Когда к воротам подходил очередной король, местная знать и епископ предпочитали договариваться, а не показывать чудеса героизма. Король приносил клятву, что город не тронут, а горожане давали присягу новому сюзерену, прекрасно зная, что как только вернется прежний повелитель, они тут же принесут присягу ему (2). Что интересно, короли не обижались на своих подданных. Не смог удержать город — сам виноват. Подспудно все понимали, что это разумно, иначе вся Галлия, наследство предков, уже давно превратилась бы в пепел.

— Римский епископ не имеет власти в этих землях, ему лишь недавно покорилась Италия. Его отлучение снимет собор епископов Галлии, — Тетрик осторожно, словно ядовитую змею, передал свиток Добряте и насмешливо посмотрел на него. — И что ты будешь делать дальше, король Хильдеберт?

— Я снижу налоги вдвое и прощу все недоимки, — ответил Добрята.

— Что-о? — епископ неприлично открыл рот.

— Потом я запрещу все поборы на дорогах для купцов, открою ярмарки в каждом городе, где есть епископ, а доходы с ярмарок передам церкви.

— Что-о-о? — рот священника округлился еще больше.

— И король больше не будет назначать епископов, — добил его Добрята. — Их будут выбирать сами священнослужители, и только из своей среды. Герцог или купец не станет священником, пока не заслужит эту честь в глазах Господа нашего.

— А знать? А горожане? — проблеял архиепископ, который вдруг ощутил, где именно у него находится сердце.

— Горожане и знать смогут откупаться от призыва на войну, — спокойно продолжил король. — Знать станет господами в своих землях. Я отчеканю твердую монету в серебре и золоте, а за ее порчу буду рубить руки. Цены на соль снизятся в два раза.

— Нам всем конец, король Хильдеберт, — прошептал епископ. — Хлотарь разорит наши земли войной, а тебя казнит лютой смертью. Он не станет договариваться с тобой.

— А если я одержу победу? — усмехнулся вдруг Добрята.

— Тогда вся Франкия будет у твоих ног, — честно признал Тетрик. — Чернь давно волнуется. Она ждет доброго короля Хильдеберта, который сделает их жизнь лучше. Слухи ходят по стране, король. И я даже не могу понять, откуда они к нам пришли. Неужели это знамение божье?

— Несомненно, святой отец, — важно кивнул Добрята, передавая Тетрику еще один свиток. — То, что я перечислил тебе, станет моим первым капитулярием (3) и будь так добр, прочти это на воскресной проповеди. И в каждой церкви пусть прочтут.

— Но… э-э-э, — замялся почтенный прелат.

— Разве я не сказал, что когда взойду на трон отца, то каждый епископ получит по пятьдесят мансов (4) лучших виноградников, а архиепископ — целых сто?

— Все будет исполнено в точности, мой король, — склонил голову Тетрик. — Мы будем молиться за тебя. Тем более, если сам Римский папа дал тебе грамоту…

***

Неделю спустя. Шалон–на-Соне. Бургундия.

Тут их уже ждали. Видимо, граф Лугдунума, эта лицемерная крыса, все же послал гонцов в окрестные города. Шалон затворил ворота и готовился к обороне. Виттерих постучал в ворота кулаком, одетым в кольчужную перчатку, а когда открылось окошко, проревел в лицо перепуганному стражнику.

— Пусть твой граф тащит свою задницу к моему королю. Богом клянусь, его не тронут. Если не придет, мы сожжем пригород и все окрестные деревни на день пути. Услышал? Бегом!

Граф оценил угрозу по достоинству и, не прошло и получаса, как он выехал в поле, остановившись в сотне шагов от городских ворот. Добрята поскакал к нему на встречу, надев тяжелый новгородский доспех и приторочив позади седла колчан с натянутым луком. Конь, взбив легкий снежок, остановился в паре шагов от графа.

— Я Альберих, граф Шалона, — сказал седовласый воин с бритым затылком, который пристально вглядывался в своего визави. — А вот ты кто такой, парень?

— Я твой король, деревенщина! — высокомерно ответил Добрята. — У меня грамота от самого Папы, которая возвращает мне королевство отца.

— Засунь ее себе в задницу, сопляк, — презрительно сплюнул граф. — Я служил королю Теодориху и прекрасно помню молодых королей. И очень многие в этом городе их помнят. Королю Хильдеберту сейчас было бы двадцать пять, он родился в один год с моим старшим сыном. А у моего Рольфа борода уже доросла до груди. Так кто ты такой, мальчик? Ты решил устроить мятеж, как Гундовальд? Если так, иди и поговори с умными людьми, они расскажут тебе, чем для него это закончилось. Я вот хорошо об этом знаю, мой дед был в том походе.

И граф, смачно харкнув под копыта коня самозванца, развернулся и поскакал к воротам. Добрята думал недолго. Он вытащил лук, и уже через секунду тяжелая стрела с хрустом пробила затылок старого воина. Граф упал на гриву коня, который шагом зашел в городские ворота, неся на себе тело хозяина.

— Сжечь тут все! — крикнул Добрята хану Октару, пугая окружающих перекошенным от ярости лицом. — Скажи воинам, что эти земли мы берем по праву войны. Пусть их мечи сегодня отведают крови.

— А город? — спросил хан.

— А город мы возьмем немного позже, — многообещающе сказал Добрята. — Собаки живой здесь не оставлю.

***

Два месяца спустя. Январь 629 года. Вилла Клиппиакум (совр. коммуна Клиши-ла-Гаренн, предместье Парижа). Нейстрия.

Король Хлотарь слушал доклад очередного гонца. Они мчали к нему один за другим. Лион, Вьенн, Марсель, Арль, Тулуза… Богатейшие города юга присягнули новому королю. Заюрское герцогство опустошено. Граф Шалона убит, а окрестные земли разграблены аварской конницей. Опять ромеи, это их происки. Они нашли беглого мальчишку-короля, пригрели его, и теперь он служит слепым орудием в их руках. Это они дали ему золото на эту войну. Чудес не бывает, неизвестные босяки не приходят требовать трон с целой армией.

А грамота от епископа Рима? Хлотарь даже представить себе не мог всю мощь этого оружия. Знать юга пишет ему, что боится отлучения, и вынуждена присягнуть тому, на кого указал Бог. Безумие какое-то! Все, что он делал долгие годы, рушится на глазах. Вся система противовесов из знати и церкви, римских горожан и свободных франков, все это сломано в один миг. Он соберет войска Нейстрии и Австразии лишь к концу марта, потом они пойдут пешком на юг Бургундии, где окажутся только к маю. Все земли по дороге будут разорены дотла, ведь франки никогда не жалели имущества римлян. Безусловно, они разобьют новоявленного родственничка, но такая победа станет хуже поражения. Половина страны, причем самая богатая ее половина, будет лежать в руинах. Хлотарь обхватил голову и застонал.

Гундоланд, бессменный майордом Нейстрии, стоял рядом и угрюмо сопел. Он не хуже своего государя представлял, какую опасность несут собой новые установления короля Хильдеберта. Ведь, по старым обычаям, капитулярии королей имели хождение по всем землям франков. Это что же, теперь нужно налоги вдвое снизить и недоимки простить? Епископов больше не назначать? И где взять столько соли, чтобы цена упала вдвое? Мальчишка сошел с ума? Он же разорит казну!

— Мы получим бунт в собственных землях! — Хлотарь словно прочитал его мысли. — Этот безумец разбрасывает королевскую власть горстями, только успевай ее подбирать. Он же разоряет нас. Епископы смотрят на меня так, словно и я им должен подарить виноградники. Купцы требуют сделать свободный проход по всем землям! Чернь хочет снижения налогов!

— Мы должны раздавить его, и как можно скорее, — насупился Гундоланд. — Сейчас зима, люди сидят в своих домах и не выходят за околицы деревень. Вести идут медленно, государь. Но весной нужно выйти в поход прямо с Мартовского поля. Иначе нас поднимут на копья.

— Шли гонцов, — мрачно ответил ему Хлотарь. — Войскам Нейстрии и Австразии собраться у Шалона. Слава Богу, хоть этот город еще верен нам. Послать людей в Аквитанию. Пусть герцоги приведут наемников — басков. Пусть Дагоберт приведет тюрингов и саксов. И к герцогу баварскому тоже пошли посла. Посмотрим, как он отвертится на этот раз, хитрая сволочь. К марту пусть все будут у стен Шалона с запасом еды.

— Слушаюсь, государь, — поклонился Гундоланд. — Я сейчас же займусь этим.

1 Алхаа — «Вперед». Эта команда зафиксирована в грузинских хрониках 14 в.

2 Города сдавались королям без боя. Эту удивительную практику описал Григорий Турский в своей «Истории франков». В том числе это происходило из-за того, что границы еще не устоялись, а все королевство считалось собственностью рода Меровингов. Полный аналог домонгольской Руси.

3 Капитулярий — королевский указ у Меровингов и Каролингов. Имел силу закона, в виде приложения к варварским Правдам.

4 Манс — чуть больше четырех гектаров.

Глава 11

Февраль 629 года. Новгород. Словения.

Тайный Приказ — самое жуткое место в Новгородском княжестве. Сюда редко шли по доброй воле, чаще сюда приводили, а иногда и волокли силком, вывернув руки. Этим местом пугали непослушных детей, да и любого взрослого напугать было легче легкого, ведь Большой Боярин Горан не знал жалости и сомнений. Верный пес государя искал измену с таким старанием, что жупаны с оглядкой разговаривали даже при своих рабах. Уж больно сладкой будет награда, если «Слово и дело» государево правдой окажется. А если облыжно будет то слово, то заплачет доноситель кровавыми слезами. Спустят прилюдно шкуру кнутом, а на щеке выжгут каленым железом буквицу «К» — знак проклятого всеми человека, клеветника. И будут такого сторониться, словно прокаженного. Никто не отдаст своих дочерей за его сыновей, а его дочерей никто и никогда не возьмет замуж. Часто в петле заканчивали клеветники свою жизнь, презираемые всеми. Как только ввели эту похвальную практику, то поток доносителей в Тайный приказ превратился в тоненький ручеек, и боярин Горан с облегчением выдохнул. Дурные бабы, обвиняющие в сглазе своих соседок, уже замучили его до предела.

Но вот сегодня у него вновь появилась работа. Плечистый парень лет восемнадцати, с темно-русыми волосами и широким, открытым лицом, смущенно мял в руках шапку. Горан внимательно посмотрел на него и сильно удивился. Сюда редко заходили вот такие вот молодые мужики с натруженными руками и воловьей шеей. Да на его памяти вообще никогда не заходили. Работяги боялись этого места как подземного мира. Но, раз парень пришел, значит, ему есть, что сказать. Горан прервал молчание.

— Как зовут? Кто родители? Из какой волости родом?

— Зовут Вуйк, из третьей волости жупанства Бертахара. Наш род промеж германцев живет. Мать и отец мои померли, я теперь братьям и сестре кормилец. Работаю на большой кузне господина Лотара. На той, где вода тяжелый молот поднимает.

— Закон знаешь? — спросил Горан, уставившись на парня строгим взглядом. — Ты «Слово и дело» сказал. Если наговор на честного человека будет, то лучше бы не родиться тебе.

— Знаю, — добела сжал пальцы Вуйк. — Мое «Слово и дело» верное.

— Тогда говори, парень, — Горан положил на столешницу пудовые кулаки. — Я тебя слушаю.

— Я, боярин, на большом молоте тружусь, — начал свой рассказ Вуйк. — Заготовки подношу и уношу, шестерни обслуживаю когда нужно. Я два года там, с самого начала почти, и на той кузне каждый гвоздь в лицо знаю. Знаю я и то, что хозяин наш, господин Лотар, раньше простым подмастерьем работал и в бедности жил. А как сам князь приметил его, то сразу богачом стал, и дело свое расширил во много раз. Так вот и я думал об этом все время. Хочется есть сытно, сестру за хорошего человека выдать, дом свой иметь. Ну и сообразил я, как к мельничному колесу большую пилу приспособить. Ночей не спал, боярин, каждую мелочь продумывал. А когда сложилось у меня все в голове, то в Ремесленный Приказ пошел. Знаю, что там новым мастерам помогают. Землю дают, денег на обзаведение. Подошел я, значит, к дьяку Роману. Он по-словенски еще слабо понимает, но выспросил у меня все до последнего слова и даже записал кое-что для памяти. А как выспросил, он меня домой отпустил. Приходи, говорит, через неделю. Прихожу я туда, а меня с порога гонят. Убирайся, говорит, деревенщина глупая. Есть такая заявка уже. Другой мастер до тебя придумал. Так горько мне стало, боярин, что начал я людей выспрашивать. А секрета никакого и нет. Племянник того Романа заявку подал, и уже одобрена она. А он ни дня ни в мельнице, ни в кузне не работал. Обидно мне, боярин. Словно обокрали меня. Справедливости прошу!

— Так тебя и обокрали, — задумчиво проговорил про себя Горан. — Если не врешь, конечно. Тебе, парень, подождать придется. Я этим делом лично займусь. Слышал я про мельницу, что может доски пилить, и сам князь радовался, когда про нее узнал. Иди пока, я тебя сам найду.

***

Неделю спустя.

Князь Самослав медленно наливался яростью. Люди не меняются, это он уже давно понял. А чиновники, которых в княжестве пока еще немного, уже начинают проверять границы дозволенного. А ведь он дьяка Романа похвалил прилюдно и премию выдал за то, что удачную идею раскопал. А теперь вот Горан сидит и рассказывает, что тот мастер и не мастер вовсе, а племянник дьяка, который оказался просто ширмой. Роман планировал того самого Вуйка мастером нанять, поманив хорошим жалованием. Парень на одну зарплату еще четверых малолетних братьев и сестер кормит.

— Обоих на десять лет соль рубить, — отрывисто скомандовал князь. — Семьи выслать назад в Бургундию. Этого парня из Лотаровой кузни — ко мне.

— Думаю я, княже, нужно все последние эти… как их… — замялся Горан, — гранты проверить.

— Проверяй, конечно, — кивнул Самослав. — Кажется мне, у нас дьяки новую золотую жилу раскопали. Мало им взяток, сами теперь хозяевами мануфактур стать хотят. А самородка этого сюда приведи. Хочу посмотреть на него.

Вуйк предстал перед князем уже через час. Его выдернули со смены, в чем был, и он смущенно оглядывал каменные стены, увешанные гобеленами, служанок в аккуратных чепцах и самого князя, который сидел за длинным столом, держа в руке лист бумаги.

— Вуйк?

— Да, княже, — робко сказал парень. — Вуйк я.

— Рисуй! — Самослав протянул ему лист желтоватой бумаги и показал на лавку. — Если мне понравится то, что я услышу, ты никогда не забудешь этот день. Если нет, вернешься в кузню.

— Да я и тогда этот день не забуду, — смущенно пробормотал Вуйк и начал усердно вырисовывать что-то, макая перо в настой из дубовых орешков.

Через четверть часа князь рассматривал несколько узлов, которые изобразил мастер на листе бумаги. Ничего неожиданного там он не увидел. Многое взято из кузни с водяным приводом, только поднимать вода будет не молот, а пилу. Тем не менее, некоторые решения оказались довольно остроумны и просты. Парень был хорош.

— Я тебе вот что посоветую, — ответил князь после некоторого раздумья. — Пил нужно несколько, и чтобы расстояние между ними винтами менялось. Тогда ты целое бревно разом на доски распустишь.

— Точно! Как же я сам не додумался! — стукнул себя по лбу Вуйк и смутился от собственной смелости. — Ой, прости, княже.

— Значит так, иди в Приказ Большого Дворца, к госпоже Любаве. Скажи, что ты новый мастер, который будет лесопилку строить. Она все сделает. Жалование тебе положу пять рублей в месяц, пока не запустишь ее. Как запустишь, десятая доля в прибыли твоя. И пока не разбогател, велю для тебя участок земли в Белом Городе придержать.

— Мне? Там, где сам господин Лотар живет? — хватал воздух Вуйк. — Ох, спасибо! И дом у меня будет! И братья с сестрами теперь поедят досыта! Ушам своим не верю!

— Сколько их у тебя? — поинтересовался князь.

— Четверо, — смущенно ответил парень. — Старшая, Липка, заневестится скоро. А у нее приданого ни гроша. Кто возьмет такую?

— Не отдавай пока, — подмигнул князь. — Если все сделаешь как надо, от женихов палкой отбиваться будешь. И за тебя самого скоро любая красавица пойдет, только помани.

— Как госпожа Эльфрида? — смущенно выдохнул мастер. — Такая же красивая?

— Еще лучше найдем, — усмехнулся князь, не разделявший местных понятий о женской красоте. — Грамотен?

— Нет! — горестно покачал головой Вуйк.

— Госпоже Любаве скажешь, она в школу определит, — сказал князь. — Обучение казна оплатит.

— Да я… Да я ввек вашей доброты не забуду, — мастер смотрел на князя преданным собачьим взглядом. — Да я теперь в лепешку расшибусь!

— Не нужна мне лепешка из тебя, — поморщился Самослав. — Мне лесопилка нужна. Иди, тебе за первый месяц сразу заплатят. А Лотару скажи, что теперь на меня работаешь. И не пей сильно на радостях. Я пьяниц не люблю.

***

Княжич Святослав, высунув от усердия язык, выписывал буквицы. Тут, в Сиротской Сотне, его знали как воина восьмой роты Дражко. Так отец придумал, когда его сюда определял.

— Пойми, сын, так надо! — он крепко взял его за плечи и пристально посмотрел прямо в глаза. — Ты воином должен вырасти, а не бабой у теплой печки. Терпи, и чтобы ни случилось с тобой, ни одна живая душа не должна узнать, кто ты такой на самом деле. Иначе не бывать тебе князем.

Мамка стояла рядом и молчала, и лишь красные глаза говорили о том, что не согласна она. Да только не смела она отцу перечить и горько плакала по ночам в подушку.

— Дети всех жупанов там, и дети ханов степных тоже, — продолжал тогда отец. — Все они учатся читать, писать и оружием владеть. Тут ты воином не станешь, у мамки под юбкой. Это сестра твоя Умила в доме пусть растет, ей можно. И то, как пятнадцать стукнет, замуж пойдет за баварского принца. И еще большой вопрос, кому из вас проще жить будет.

— Я понял все, отец, — не по-детски серьезно ответил мальчишка. — Я же вижу стражу нашу. Они все как один безродные. И словене, и бавары, и даже из франков и обров есть парни. А воины они справные, я тоже так хочу.

— Тогда иди к себе, завтра уедешь из дома. Тебя кружным путем привезут. Скажешь, что сын старосты из земли ляхов — дедошан. Это самый дальний угол в нашем княжестве, там и не бывал никто, кроме Деметрия и воинов первой тагмы.

— Понял, — все так же серьезно кивнул Святослав.

— Не реви так, — ровно сказал отец, когда мамка начала беззвучно глотать слезы и крепко-крепко обняла его. — Его раз в месяц привозить будут в ближнюю усадьбу, на побывку. А в Сотне что-нибудь придумают, чтобы отлучки его оправдать.

— Правда? — залилась слезами мамка, но теперь уже от радости. — Привозить его будут? А я уж думала, что восемь лет не увижу кровиночку свою.

Первый день в Сотне дался княжичу тяжело. Подъем с петухами, потом бег и зарядка, потом завтрак. Святослав ковырял пресную кашу с недовольством, но молчал и кое-как впихнул в себя пару ложек. Невкусно!

— Ты чего? — удивленно посмотрел на него Лаврик, сосед по казарме. Они спали рядом. — До обеда ведь не дадут ничего! Жри давай, тютя балованная. Тут еды от пуза дают, я вот дома никогда и не ел столько.

Лаврика привели издалека, из имперских земель. Его род побили у какого-то неведомого ромейского городка, а всадники-обры продали его княжьим дьякам по хорошей цене, потому что на диво крепок Лаврик и сметлив. Еле-еле арканом изловили его, и то он всадника острой веткой в глаз поранил. И как жив остался тогда? Одни боги о том знают. Наверное, только жадность людская спасла его. Таких вот мальчишек, резвых и злых, в первую очередь покупали. Тут уже без малого тысяча парней от восьми до шестнадцати лет, разбитых на роты и взводы. Святослав с Лавриком первогодки, а потому служили в восьмой роте, а точнее, в третьем взводе восьмой роты. Три десятка горластых, вечно голодных мальчишек — это и есть взвод под командой дядьки-воспитателя с бритым лицом и вислыми усами. У многих на шее серебряная гривна, за храбрость даденная, имеется, и почти у всех дядек то рука порублена, то глаз выбит, то нога гнется плохо.

— Закончить завтрак! — заревели дядьки, а потом засвистели в дудки.

— Построение! — ткнул Лаврик княжича в бок локтем. — Бегом! Меня держись, деревня глухая. Быстрее, на построение нельзя опаздывать! Накажут!

Святослав встал рядом мальчишкой, служившим в Сотне третий месяц и, казалось, уже напрочь позабыл прошлую жизнь. Тут и некогда здесь ее вспоминать. День от подъема и до отбоя расписан поминутно. Лаврику эта жизнь, непривычно сытая, простая и понятная, нравилась.

— Взвод! Равняйсь! Смирно! — скомандовал дядька. — Левое плечо вперед! На занятия, шагом марш!

— Азбука сейчас будет, потом математика, — шепнул Лаврик, который шагал рядом со Святославом. — Потом география и история.

— А потом? — спросил княжич, который ничего еще не понимал в местной жизни.

— Потом обед, сон, а потом физуха, — со знанием дела ответил Лаврик. — Потом ужин, свободное время — час, а потом отбой.

— Ясно, — кивнул Святослав. Он не слабак, с ним занимались дома. И буквы он знал почти все, ему мамка показывала.

— Когда старше станем, там еще языки учат, — рассказал Лаврик. — Латынь и греческий. А греческий я и так знаю, хоть тут облегчение.

— А откуда знаешь? — удивленно раскрыл рот Святослав.

— Так я родился там, — не менее удивленно посмотрел на него Лаврик. — Греков вокруг полно было. Мы с мальчишками из ромейских деревень коз пасли рядом, так и научился. О! Пришли! Со мной садись.

Круглый, словно колобок, учитель Клавдий вкатился в класс, а мальчишки встали, приветствуя его. Римлянин из Бургундии вполне обжился в новгородских землях, женился здесь и родил детей. Он уже и говорил почти без акцента, а затейливую словенскую грамматику и вовсе знал назубок. Школы в землях франков закрывались одна за другой, и центрами учености становились монастыри. Наставник Клавдий в монастырь идти не захотел и приехал на жительство в эти земли.

— Дети, повторим азбуку. Итак, воин Хуги, начинай…

Уроки пролетели быстро, а обед уже пошел в охотку. Скудный завтрак сказывался. Святослав наворачивал за милую душу уху с полбой, хлеб и кашу из овса. Он изрядно проголодался, оказывается. Чуть тарелку не облизал, а кусок судака, попавшийся ему, съел без остатка, обсосав каждую косточку. Разморенные после еды мальчишки пришли в казарму и упали на топчаны, уснув раньше, чем их щеки коснулись подушки. Впереди еще физподготовка, сил понадобится много.

***

Неделю спустя.

— Сильнее мети! Переделывать заставят! — опытный Лаврик заглянул под кровать.- Тут Айсын спит, косоглазая рожа. Он неряха, вечно сор под топчан бросает. Они, обры, все такие. Привыкли за юртой срать. Хотя, чего это я плету? Наши лесовики ничем не лучше. Тащи метлу, Дражко!

— А часто тут эти наряды бывают? — поинтересовался княжич, который до этих пор как-то иначе представлял себе воинскую службу. Но он, сжав зубы, скреб метлой земляной пол, утоптанный мальчишескими пятками до каменной твердости. Неужели на все восемь лет это?

— Не! — махнул рукой Лаврик. — В седмицу раз пока. Старшие роты чаще ходят. И рыбу ловить пошлют, и дрова колоть, и стражу нести. А если господин наставник увидит, что учишься нерадиво, то еще и класс убирать будешь. Перед самым отбоем, когда отдыхают все.

— Во, попал! — расстроено пробормотал Святослав.

— Ась? Чего сказал-то? — не расслышал Лаврик и, не дождавшись ответа, спросил. –Странный ты какой-то. Еда тебе не та, сортир раньше видел, буквицы знаешь. У нас по первости в сортир никто не ходит, все за углом навалить пытаются. А их в наряд за это! Вот смеху-то! Ты, Дражко, из каких будешь-то?

— Из дедошан я, — неохотно ответил княжич. — Отец старостой у меня.

— Богатенький, значит, — завистливо протянул Лаврик. — Не бойся, я никому не скажу.

— А чего мне бояться? — удивился Святослав. — Я не украл ничего.

— Тут богатеньких не жалуют, — пояснил Лаврик. — Могут и бока намять, если нос задирать будешь.

— Не буду я нос задирать, — вздохнул княжич. — Было бы из-за чего. Батя всего-то староста, не жупан даже. Я и корову пас, когда дома жил.

— Видишь! Корова своя есть! — поднял палец Лаврик. — Не простой человек твой отец, я это сразу понял.

Вечером после отбоя, Святославу не спалось. Он пялился в дощатый потолок, пересчитывая сучки на нем. Над ним, он уже знал, были засыпаны для тепла опилки, перемешанные с известью. Казарма восьмой роты в центре имела огромную печь, которую сейчас, зимой топили так, что пальцем не прикоснуться. Она медленно, всю ночь отдавала тепло, пока ребятишки, утомленные за день, спали на топчанах вповалку, прижавшись друг к другу боками. Подушка, набитая соломой, и колючее одеяло из сукна мамкину постель не напоминали ничем. Как там батя говорил: не вырастет воин под беличьим одеялом. Да, долго он еще беличьего одеяла не увидит. Это Святослав уже усвоил крепко. Глаза его стали слипаться, усталость все же брала свое.

Глава 12

Апрель 629 года. Окрестности Шалона-на-Соне.Бургундия.

Король Хлотарь объезжал огромный лагерь, раскинувшийся на тысячи шагов. Армии двух королевств собрали здесь. Двух с половиной, если быть более точным. Аквитания, которая считалась частью Бургундии, пока осталась под его властью и тоже дала свои отряды. Войско нужно срочно уводить отсюда, ведь оно уже обобрало все окрестности дочиста. Диковатые васконы (1) ежились на холодном ветру. В их краях, в предгорьях Пиренеев, куда теплее, чем здесь. Наемникам-саксам холод нипочем. Они горланили свои песни у костров, где ели то, что отобрали у местных селян. Отряды франков привели старосты-центенарии (2), ставшие на время похода сотниками. Зажиточные хуторяне имели доброе оружие и даже железные шлемы. Впрочем, те, кто победнее, обходились кожаной шапкой, под которой волосы на макушке собирали в хвост. Какая-никакая, а защита от удара. Все лучше, чем ничего.

Пришли отряды аквитанской знати, пришли тюринги, замирившись на время с сербами, с которыми резались почти безостановочно. Пришли алеманны из Эльзаса, злые за ту бойню, что учинили над их братьями в Заюрских землях. Пришел и герцог Баварии Гарибальд, удивляя роскошью вооружения своей дружины и простых франков, и обоих королей. Хлотарь долгим задумчивым взглядом окинул это воинство, размышляя, сколько же денег в сундуках у его ненадежного вассала. Тысяча отборных баварских бойцов закована в доспех, все до единого имели шлемы, мечи и щиты. Ну, и копья-фрамеи, как без них. Они уже прошлись по землям Бургундии не без выгоды для себя, и обозы с награбленным добром пошли на восток, к границе Баварии. Короли франков давно смирились с тем, что собственная армия для их земель страшнее любого врага. Там, где проходила орда германцев, умерла бы с голоду даже саранча. Они ведь гвозди из стен вынимали, и это совсем не фигура речи.

Хлотарь поморщился, поясница давала о себе знать. Он ведь немолод, сорок пятый год на свете живет. Борода его стала седой, а длиннейшие волосы, спускающиеся до крупа коня, как будто присыпала соль. Он всё еще крепок, но на охоту теперь ходил с опаской, добивая кабана копьем лишь тогда, когда его брали в оборот рослые алаунты. И по утрам где-то за грудиной начинала сжимать сердце ледяная ладонь, да так сильно, что просыпался король в холодном поту. Он никому не говорил об этом, даже жене Сихильде. Нельзя, чтобы о его слабости начали шептаться за спиной. Это плохо закончится. Немедленно герцоги франков, австразийские лейды и бургундские фароны поднимут головы. А про таких вот баваров, алеманнов и тюрингов и говорить нечего. Тут же отложатся, пользуясь смутой в королевстве. Да и чего бы не отложиться, вон какое оружие у вчерашних дикарей-язычников.

— Ингобад, ты посмотри, как Гарибальд дружину одел, — сквозь зубы сказал Хлотарь своему слуге, вернейшему из верных, графу из Нейстрии.

— Богатеет он от торговли с вендами, государь, — сплюнул Ингобад. — В золоте купается, говорят. Наживается на соли, словно купец, а не герцог. У дружка своего Само научился. Люди рассказывают, тот и деньги в рост дает, словно иудей какой. Нехристи, одно слово. Что венды, что бавары.

— Да знаю я, — скривился Хлотарь, словно от зубной боли. — Все никак руки не дойдут до вендов этих. Купцы рассказывают, города у них богатейшие.

— Так, может, разобьем королька и наведаемся туда? — с надеждой спросил Ингобад. — Ну, чтобы два раза армию не собирать.

— Может быть, может быть… — задумчиво тянул Хлотарь, объезжая свое разномастное войско. — Не знаю, насколько этот поход затянется. Там же конница, лови их по всему югу.

— Государь, — гонец на взмыленной лошади к королю подскакал. — Гунны в дне пути. Они идут прямо на нас.

Хлотарь радостно ощерил зубы. Он и не рассчитывал на такую удачу.

Днем позже два войска выстроились друг напротив друга. Две тысячи конных всадников и почти в десять раз больше германцев и римлян. Давно, очень давно вражеская армия не приходила на эти земли. Ведь даже в те времена, когда беспощадно резались сыновья старого Хлотаря, а потом эстафету перехватили его невестки, Брунгильда и Фредегонда, эти земли не знали разорения и наслаждались спокойствием. Аквитания лежала в руинах, Нейстрию грабили самым жестоким образом, и даже заросшей густыми лесами Австразии очень крепко доставалось порой. Но Шалон-на-Соне и его пригороды процветали.

Хлотарь насмешливо смотрел на конницу врага. И это жуткие авары, которые держали в страхе половину мира? Бедно одетые всадники (2) на маленьких лохматых лошадках. Да только у него пять сотен тяжелой конницы, собранной из знати трех королевств. Он растопчет их и не заметит! А, вот и давно потерянный племянник!

Добрята, опустив на лицо полумаску, выехал из строя, прогарцевав перед франками на жеребце сказочной красоты. Он оделся в железо с ног до головы, а густые длинные волосы спускались почти до края непривычно высокого седла. Сзади, по степному обычаю, приторочен лук, который притягивал взгляды сильнее даже, чем его волосы. Не умели короли франков стрелять из лука, ведь и на охоте они пользовались одним лишь копьем. Недостойно воина разить противника издалека, словно трус. Бросок дротика и сшибка через два удара сердца. Так воевали франки, которые с разбега прыгали на древко застрявшего во вражеском щите ангона. Враг опускал щит, а ему в лицо уже летел топор, брошенный умелой рукой. Редко какое войско могло выдержать сокрушительный удар франкской пехоты. Но сегодня битва пошла совсем не так, как привыкли воевать германцы.

Добрята остановил коня напротив Хлотаря, вытащил меч и прокричал:

— Выходи, если ты не трус! Ты и я! Ну! Решим наш спор!

Хлотарь молчал. Выходить против более молодого и сильного соперника он не собирался. Когда-то, в войне с саксами он рискнул, но сегодня он этого делать не станет. Слишком многое стоит на кону.

— Струсил? — Добрята потянул лук и зажал ладонью пять стрел.

Лейды короля закрыли Хлотаря и Дагоберта своими щитами. А Добрята пустил веером свои стрелы, а потом еще раз и еще. Плотная, густая масса людей оказалась отличной мишенью. Повалились на землю убитые, застонали раненые. А завороженные франки, застыв и открыв рот, смотрели, как с тихим шелестом летит смерть, выискивая тех, кто потерял сегодня милость богов. Добрята развернулся и поскакал к своему войску, которое потрясало оружием, видя, как лук любит их короля. Они радовались, как дети, пока не заревел рог, и сотники на левом фланге не заорали:

— Алхаа! Алхаа!

Всадники закружили привычную степную карусель, поливая пехоту смертоносным дождем. Франки скрипели зубами, укрываясь круглыми щитами. Раненых и убитых среди них было немного, даже на флангах, где стоял всякий нищий сброд. Тут уже знали, с кем придется воевать, а потому щиты, сплетенные из лозы, сделали себе все. Хлотарь поднял руку, и знать трех королевств, ударив пятками коней, припустила вперед. Тут многие еще не знали железных стремян и скакали, обходясь или вовсе без них, или упираясь ногами в веревочные петли, привязанные к седлу. Но, как бы то ни было, пять сотен воинов в доспехе и в шлемах — грозная сила.

Как и следовало ожидать, авары на своих маленьких лошадках не выдержали удара тяжелой конницы и бросились бежать, стреляя по врагу, развернувшись назад. Франки погнались за кочевниками, потеряв из виду свою собственную пехоту. Они еще не знакомы с любимым приемом всех степняков — ложное отступление и фланговый удар отборной конницы, закованной в железо. Ну а пехота, потеряв из виду врага, сильно удивилась, почувствовав пятками дрожь земли. Странный звук шел откуда-то сзади. Воины повернулись и обомлели. Франки, алеманны, саксы и тюринги начали креститься и призывать своих богов. Они еще никогда не видели, как атакует тяжелая кавалерия Новгородского княжества. И только бавары, стоявшие на фланге, повели себя поразительно спокойно. Они подняли над головой какой-то флаг и пошли в сторону, выставив перед собой длиннейшие копья. Впрочем, странной коннице они почему-то были не нужны. Она ударила прямо в центр строя франков, разорвав его пополам.

***

В то же самое время. Константинополь.

Вход василевса Ираклия в столицу был продуман до мелочей. Сам Великий препозит несколько месяцев готовил это торжество, тщательно оттачивая каждую деталь будущего действа. Ведь в столицу возвращается монарх-воин, победитель, которым и должен быть римский император. Двадцать лет сражений завершились победой. Горожане передавали друг другу вести из уст в уста. Ведь шахиншаха Хосрова расстреляли из лука, а перед казнью всех детей от обожаемой им жены Ширин умертвили на его глазах. Теперь в Персии смута, и знать тянет на себя одеяло власти.

В Месопотамии, где отступающие персы разрушили дамбы, погиб урожай. Все сельское хозяйство, основанное на поддержании в порядке каналов, берущих воду из великих рек, пришло в упадок. Слишком хрупка там была жизнь, жестко увязанная на подачу воды к каждому клочку земли. Сотни тысяч ни в чем не повинных людей умерли от голода, эпидемий или просто утонули, когда шла большая вода. Погиб не только урожай, погиб и скот. Даже глиняные лачуги бедняков смыло потоками воды, оставив несчастных людей без крыши над головой. Огромные территории, кормившие еще совсем недавно миллионы людей, превратились в болота. Благочестивые ромеи не могли сдержать слезы радости, слыша такие вести, и шли в церковь, чтобы возблагодарить милосердного господа.

Жители столицы занимали места с ночи. Они, живущие от зрелища до зрелища, пропустить такое просто не могли. Ведь внукам своим рассказывать будут, как прямо перед ними проследовал василевс, одетый в золотую парчу и пурпур. Люди, день деньской зарабатывающие на жизнь торговлей и ремеслом, зрелища считали своей привилегией, отличавшей их от презренных провинциалов. Чиновничий аппарат Империи, который долгими столетиями оттачивал мастерство ублажения плебса, смог удивить и в этот раз.

Золотые ворота распахнулись, и народ разразился приветственными криками. Чернь бесстыдно тыкала пальцами, орала и восторженно улюлюкала, когда блестящая процессия длинной разноцветной змеей вползла в город. Дворцовая стража в ярких туниках и плащах шла первой, за ней шествовали даны, своим диким варварским видом вызвавшие восторг у простых обывателей.

Сам Сигурд Ужас Авар, покрывший себя в той войне бессмертной славой, шел впереди, возвышаясь над толпой на целый локоть. Закованный в железо с головы до ног, он презрительно поглядывал на ромеев из-под маски, пугавшей непривычных людей торчащими клыками. Он надел шкуру медведя, искусно выделанную по приказу императрицы. Она мохнатым плащом падала на спину Сигурда, делая того чудовищно огромным. Башка медведя венчала голову берсерка так, что, всем казалось, будто это его собственная голова и есть. Мастерам пришлось изрядно постараться, но результат того стоил. В толпе раздавались вопли ужаса, а люди особо впечатлительные крестились и в страхе отворачивались. Сигурд, увешанный золотыми цепями и браслетами, шел гордо. Все его немалое жалование и доля в добыче были выставлены напоказ перед взыскательной константинопольской публикой. Свой огромный топор дан нес на плече, не чувствуя веса. Все знали, что именно он охранял цезаря Ираклия-младшего, проводя ночи у его колыбели. И многие из знати, оценивая могучую фигуру, вздыхали и погружались в глубокую задумчивость. Они пересматривали свои планы.

Хакон Кровавая Секира шел рядом с Сигурдом, и золота на нем висело не меньше. Пять сотен данов-варангов, охранявших императорскую чету, взяли в кольцо колесницу василевса, увидев которую, столичный плебс и вовсе сорвал себе глотки, вопя от восторга. Четыре слона тащили ее, а император Ираклий стоял, гордо подняв голову, увенчанную расшитой камнями диадемой. Слонов потом отведут в Большой Цирк. Они будут потешать публику на играх, которые дадут в честь победы.

Процессия растянулась от Золотых ворот и почти до самой площади Августеон. Кого только не увидели в тот день жители Константинополя. Тут были и императорские рабы, несущие в руках тысячи блюд, заполненные серебром и золотом. Шли тут и разряженные персидские пленники из знатнейших родов. Их лишили воинских поясов и связали, словно беглых рабов. Их много, очень много. Кто-то из них вымолит себе прощение и будет отпущен, кто-то заплатит за свою свободу немалый выкуп. А кого-то, особенно ненавистного, искалечат, и он сгниет в ссылке или на рудниках. Император не забыл, как казнили его послов, посланных к шахиншаху Хосрову.

А вот императрица Мартина в триумфе участвовать не стала. Она взвесила все за и против, и осталась в тени великого мужа. Пусть он один искупается в лучах славы. Ей этого будет достаточно. Она слишком умна, чтобы еще и в этот день раздражать люто ненавидящий ее плебс. Ей вполне хватает той тени, в которой она может спрятаться от невзгод, как хватает и власти, которой у нее теперь предостаточно. И, пока простонародье наслаждалось празднествами, раздачей еды и скачками, она оставила своих детей на попечении нянек и стражников из варангов. У нее есть дела поважнее. Она принимала по одному верных ей людей, среди которых был и доместик Стефан.

— Я слышала, что Александр не стал привлекать тебя к своей новой затее в Галлии, — сказала она, когда прошли положенные приветствия и славословия ее красоте и мудрости.

— Да, кирия, — склонил голову Стефан. — Сиятельный патрикий, к моему прискорбию, считает, что скромные успехи вашего слуги умаляют его достоинство.

— Эпарх доложил мне, что торговля Константинополя находится в цветущем состоянии, — задумчиво ответила Мартина, — ремесленники благословляют новый торговый путь.

— Несомненно, госпожа, — подтвердил Стефан. — Они теперь получают куда больше заказов. Да и серебра приходит из тех земель огромное количество.

— Но мне поступают жалобы, — продолжила императрица, — что торговый дом архонта склавинов разоряет кое-кого из наших купцов. Ведь он не платит налог на торговлю, коммеркий, и ввозные пошлины не платит тоже. Это может создать проблемы.

— Кого волнуют вопли лавочников, кирия, — хладнокровно ответил Стефан, — когда наши города во Фракии оживают. Сердика, Адрианополь, Филиппополь избавлены от набега склавинов. Дикари ушли на север и юг, а тех, кто не послушал, всадники угнали на поселение за Дунай. Разве это не чудо? Со времен императора Юстина на дорогах не было так спокойно. В те земли возвращаются крестьяне, и через несколько лет они тоже будут платить подати.

— Да, — усмехнулась Мартина. — Спокойствие наших дорог обеспечивают авары. Кто бы сказал мне об этом лет пять назад, я бы не поверила. Есть еще кое-что, Стефан. Куропалату Феодору доложили о твоих махинациях с землей и домами во время осады. Тебя обвиняют во всех грехах, чуть ли не в колдовстве и сговоре с врагом.

— Каган снял осаду, чтобы я мог заработать пару лишних золотых, кирия? — все так же хладнокровно ответил Стефан. — И он был так любезен, что потом дал отрезать себе голову! Тогда, может быть, мне вступить в сговор еще с кем-нибудь из врагов Империи? Обещаю, я постараюсь заработать совсем немного. Ровно столько, чтобы доносчики захлебнулись слюной от зависти, и ни медным нуммием больше.

— Ну ты и наглец все-таки, — расхохоталась Мартина. — Меня еще никто так не веселил. Я ведь сказала Феодору, что ты выкрутишься. Он давно порывается допросить тебя с пристрастием, его что-то беспокоит в тебе. Особенно тот спор на пятьдесят тысяч солидов. Ему кажется, что ты просто ловкий плут, и обвел его вокруг пальца. А, насколько я знаю брата императора, все, кто имеет наглость ему соврать, долго и вдумчиво беседуют с палачом.

— Так вот почему он играет со мной в шахматы! — горестно вздохнул Стефан. — А я-то, наивный, думал…

— Он изучает тебя, — кивнула императрица. — И если всплывет еще что-нибудь… -она пристально посмотрела на евнуха холодным змеиным взглядом. — Например, у тебя появятся деньги, происхождение которых трудно будет объяснить, или ты будешь замешан в каких-нибудь делах со склавинами… Тут даже мне будет нелегко тебя защитить. Ты оттоптал немало ног, а у сосланных твоими стараниями Косьмы и Анастасия осталось немало родни и друзей. Помни об этом.

— Мне тоже доносят слухи, что под меня копают, и я боюсь, что это бросит тень на ваше царственное имя, — пристально посмотрел на госпожу Стефан. — Может быть, мне уехать из столицы на время, кирия?

— Конечно, — кивнула головой императрица. — Ты присоединишься к посольству, которое поедет к тюркам, к тем из них, которые прозываются хазарами. Как-никак, дочь императора обещана в жены сыну их хана. Ты уезжаешь через три недели, Стефан. Постарайся не умереть за это время, или того хуже, попасть на допрос к куропалату Феодору.

1 Васконы — древний народ, предок современных басков и гасконцев Аквитании. В отличие от басков, гасконцы говорят на одном из диалектов латыни.

2 Центенарий — староста, руководитель округа, выставлявшего в поход сто воинов.

3 Кочевники в поход обычно надевали рванину, в отличие от германцев и кельтов, считавших войну священнодействием.

Глава 13

Днем позже. Апрель 629 года. Шалон-на-Соне. Бургундия.

Шалон-на-Соне, жемчужина Бургундии, окружали процветающие виллы и монастыри. Церкви богатели с каждым годом, а их владения прирастали пашнями, виноградниками и всякими промыслами. Виллы знати не уступали по богатству монастырям, и часто после смерти владельца они отходили церкви по завещанию. Эти места не знали войны почти сотню лет, и плодороднейшие земли напоминали райский сад. Горожане тут зажиточные, не чета какой-нибудь нищей Нейстрии или Тюрингии, глухому словенскому пограничью. Здесь до сегодняшнего дня было спокойно, и только налоги становились неизбежным, привычным злом, точно так же как оспа, чума и заморозки весной, от которых облетали цветы на яблонях.

Город не ждал врага, а потому его взяли штурмом всего за час. Шалон попросту не готовили к обороне, да и оборонять его было почти некому. Когда армия короля Хлотаря разбежалась, рассеянная тяжелой конницей, жители остались один на один с гуннами, о которых они слышали только страшные сказки, рассказанные в далеком детстве. Стражников на стенах перестреляли из луков в мгновение ока, а городские ворота попросту разнесли топорами. Все это случилось так быстро, что несчастные горожане и понять-то ничего не успели, а по улицам уже поскакали жуткие раскосые всадники, которые с хохотом рубили и били булавами всех встречных. Они вламывались в дома, вытаскивая из них все ценное, а над городом разнесся женский плач, который слился в совершенно жуткий тоскливый вой, от которого волосы шевелились на голове.

Молодой король Хильдеберт вместе с охраной подскакал к бывшему дворцу Теодориха, своего отца. Теперь тут останавливался его далекий родственник, Хлотарь II, когда навещал Бургундию. И среди слуг, живших здесь, еще были живы те, кто кормил королевских детей грудью и подавал им еду.

— Убить здесь всех! — заревел король, а его охрана обнажила мечи и саксы, не думая оспаривать приказ. — Собаки живой чтобы тут не осталось!

Король и сам, словно бог войны Циу, прошел по комнатам старого дворца, не оставив в живых никого из тех, кто попался ему на пути. Его охрана из немногословных, крепких германцев, пугавших всех свинцовым взглядом матерых убийц, вторила ему. Через полчаса во дворце не осталось ни души. Даже собаку, что кормилась объедками на местной кухне, походя ткнули копьем. Она посмела зарычать на этих страшных людей, от которых разило свежей кровью. Последнего из слуг король взял за ворот и приподнял, приблизив к себе его лицо. Ноги того едва касались пола босыми пальцами.

— Ты давно служишь тут? — выдохнул он ему в лицо.

Паренек, у которого от ужаса тряслись побелевшие губы, только невразумительно мычал. Он смотрел на убийц и тела тех, с кем еще вчера сплетничал на кухне. Добрята встряхнул его, и голова бедняги начала бессильно мотаться из стороны в сторону.

— Жить хочешь? — услышал слуга.

— Хочу! — прошептал он. — Третий год служу.

— Где остальные слуги? — спросил его Добрята.

— Так… это… на вилле же, за городом, — бессмысленно моргая глазами, ответил слуга. — На той, где покойный король Гунтрамн охотиться любил. Нас мало сейчас, его величество нечасто приезжает.

— Виттерих, — повернулся Добрята. — Возьми десяток парней и этого с собой, он дорогу покажет. Скачи на эту виллу. Всех слуг перебить, добро, какое приглянется, везите в лагерь.

— А с городом что будем делать? — поинтересовался гот, на лице которого засыхали капли чужой крови.

— Сожжем, — хищно улыбнулся Добрята, в жилах которого бушевал огонь. — Пусть вся Галлия знает, что будет с теми, кто закрывает передо мной ворота.

Он вышел на улицу, где воины хуни и мораванские полукровки, на время забывшие о том, как они ненавидят друг друга, с хохотом тащили чужое добро, насиловали женщин и поджигали дома.

— Не щадить никого! — орал Добрята, который скакал по городу и рубил горожан, который имели несчастье попасть ему на глаза. — Под нож бунтовщиков! Вся добыча ваша!

— Кху! Кху! — восторженно орали воины.

— Останови это, король! — епископ Дезидерий, босой и с крестом в руке, шел по улице, и никто не смел остановить его. Даже авары не любили убивать чужеземных шаманов. На лице старика была написана решимость и смирение. Наказание господне сошло на город, и он принял его, как подобает христианину.

— Вы мятежники, — выплюнул Добрята. — И вы будете наказаны.

— Ты так молод! — изумился епископ. Он даже забыл то, что хотел сказать, а на его лице отразилось понимание и ужас. — Святой Мартин, помилуй нас!

— Получи, старая сволочь! — Добрята махнул мечом, разрубив епископу ключицу.

— Проклинаю тебя, отродье Сатаны, — прошептал епископ и упал, заливая темно-вишневой кровью сухую, словно камень, землю. — Самозванец проклятый!

Добрята поскакал в лагерь. Его разбили в монастыре, стоявшем неподалеку от городских ворот. Туда тащили добычу, которую потом разделят по жребию. Туда же снесли горы оружия и доспехов, снятых с убитых франков. Там пленные римляне, которых нагнали из окрестных деревень, готовили пир, на который резали всю скотину, что была в округе. Тысячи всадников изрядно проголодались. Из монастырских подвалов выкатывали бочки с вином. Оттуда же тащили окорока, сало и связки лука. В огромных котлах варили мясо и каши, а воины черпали вино из бочонков, днище которых безжалостно выломали топорами. Авары, привычные больше к кумысу, пили жадно, заливая вином грудь. Они черпали его кубками, мисками и даже шлемами, если поблизости не находилось ничего подходящего. Многие и падали тут же, упившись до потери сознания.

Добрята отрезал ножом большой кусок свинины и проглотил его, почти не жуя. Горячее, полусырое мясо он запил вином, влив в себя два кубка. В голове его зашумело и, поведя по двору голодным взглядом, он высмотрел какую-то симпатичную бабенку, которая, обмирая от ужаса, таскала на стол снедь из монастырских подвалов.

— Ты! — ткнул в нее изрядно пьяный Добрята. — Пошли со мной! Сам король сейчас окажет тебе честь!

***

В то же самое время. Новгород. Словения.

Конь князя шел по улицам города, осторожно перебирая копытами. Тут, в непрерывной стройке легко можно пораниться, наступив на какую-нибудь дрянь. Конь был умен, а потому не спешил. Впрочем, сегодня беспокоиться нечего. Как только сошел снег, боярин Лют приказал всем, кто уже живет в столице, очистить улицы от грязи и мусора перед своими домами. Ну а если в соседях у тебя только пустырь, не имеющий хозяина, то и его ты должен убрать дочиста. И даже траву на нем косить будешь, пока там новый хозяин не появится. Таково было распоряжение самого князя, и никто из горожан оспорить его не смел. Не согласен — переезжай в посад, где селятся ремесленники и подмастерья. За счастье жить в Белом городе приходится платить, а потому слуги небедных, состоятельных, а то и вовсе неприлично богатых горожан вышли на улицы в один день. Поскольку была суббота (никто в городе, кроме князя не понимал значения этого слова), то и уборку тоже назвали субботником. Неожиданно результат понравился всем. Оказывается, приятно видеть прямые, словно стрела улицы и однообразные фасады домов, выстроенных по ниточке. Да и чистота понравилась горожанам. Не как раньше, когда телега не могла проехать из-за потерянного какой-нибудь деревенщиной мешка. Или бревна из лесов, окружавших недостроенные стены. Они и сейчас еще не доведены до конца, но и каждого каменщика заставили убрать свой участок работы, спалив в печках ненужные ветки и жерди.

Только лишь солнышко начало греть как следует, на стены полезли мастера из Бургундии и из новой школы, что увечный мастер открыл. Полсотни крепких словенских парней, пришедших из ближних весей, он обучил за зиму. Да и читать кое-как их тоже там научили. Вчерашние лесовики корябали записки на кусках бересты и поглядывали свысока на подсобников-соседей, такой премудрости не обученных. Бургундцы скрипели зубами от злости, но сделать ничего не могли. Приходилось терпеть конкурентов, благо больше мастеров-каменщиков из франкских земель сюда не звали, своих хватает.

— Смотри, Лют, хорошо-то как стало! — князь довольно разглядывал улицы.

Там где когда-нибудь построят дома, еще виднелись проплешины. Самослав не спешил заселять город кем попало, и каждый участок выделял лично, не обращая внимания на злость дьяков. Тем даже снилось, какие взятки они могли бы брать, распределяя столичную землю.

— И правда, государь, — кивнул Лют, который не удивлялся уже ничему, слепо и беспрекословно исполняя волю князя. Он уже давно перестал сомневаться в его словах. — С грязью бы как-нибудь разобраться. Ведь по колено после дождя.

— Камнем замостим улицы, — ответил ему Само. — Только не сейчас. Сейчас не до того. Еще Братиславу построить нужно, Белград и пару крепостей в Карпатах.

— Где? — раскрыл рот Лют, который не смог удержаться от вопроса. — Чего мы там забыли-то? Там же горы и леса! Там и людей-то почти нет!

— Перевалы перекрыть нужно, — пояснил Само. — Иначе степь так и будет лезть сюда. Сметут нас, Лют. Представь, что будет, если еще какие-нибудь авары или болгары опять захотят пограбить. Тысяч пятьдесят всадников сдержим? Нет! А даже если и сдержим, то они разорят тут все подчистую. Крепостями по Дунаю и в горах закроем удобные для них пути. Только тогда уцелеть сможем. Земли у нас достаточно, нужно обустроить ту, что есть.

— Дорого встанет, княже, — почесал затылок Лют.

— Не дороже денег, — отрезал князь, когда они подъехали к главным и единственным городским воротам.

— Ох! Велес, помоги мне! — раскрыл вдруг рот боярин. — Да неужто получилось у Максима-кузнеца? А я и не верил!

Мат-перемат на нескольких языках во всех временах и культурах знаменовал собой кульминацию строительных работ и высший пик интеллектуального и физического напряжения человека труда. Десятки потных мужиков с помощью огромных блоков и воротов ладили на место решетку, которая запрёт город во время осады. Ругань шла столь плотным потоком, что ее можно было резать ножом и мазать на хлеб вместо масла. Она оказалась до того разнообразна и затейлива, что даже князь заслушался. Та смесь языков, которая превратилась в столичный диалект, словенский говор напоминала только слегка. В нем полно германских, латинских и греческих слов, и все это породило крайне причудливые формы общения, которые, впрочем, владыка Григорий очень порицал в своих проповедях.

— Баллисты еще поставим на башнях, и пусть только сунутся, — хищно улыбнулся князь. Крепость по этим временам была совершенно неприступна.

— А сунутся разве? — осторожно спросил Лют. — Там вроде король этот новый, что из-за моря приехал, шороху навел. Чую я, им еще долго не до нас будет.

— Придут, Лют, — грустно выдохнул князь, — они обязательно придут. И поверь, нам очень тяжко придется. У нас населения в десять, а то и в пятнадцать раз меньше, чем у королей франков. Они не могут не прийти, у них другого выбора нет. Не сейчас придут, так потом. Не к нам, так к нашим детям. А мы готовы должны быть.

— Кстати, государь, тут Вышата пишет…

— Что там у него? — вскинулся Самослав, который давно ждал вестей из Гамбурга.

***

За месяц до этих событий. Гамбург.

Небольшая крепость, выросшая в землях саксов за два лета, получилась ровно такой же, как и старый новгородский острог. Стены двести на двести шагов, четыре башни по углам и две у ворот. Стены стояли на валу, в который насыпали землю изо рва, опоясывающего Гамбург. Город стал торговым форпостом в этих местах, откуда расходилась соль и столичные товары, а взамен приходил мех и награбленное в Австразии и Нейстрии золото.

Оружие тут продавалось первоклассное, и для друзей Вышаты, местного головы, стоило оно совсем недорого. Надо лишь сказать, что ты ярл Хескульд из норвежского фьорда Эустгуль, и собираешься в поход на Франкию, как цена тут же падала вдвое. Можно было и корабли в лизинг приобрести, поклявшись именами Тора, Одина и собственной жизнью вместо заключения длинных и запутанных договоров.

Надо сказать, скандинавы не были идиотами, а потому покупку драккара в рассрочку под проценты приняли сразу и прониклись этой идеей всей душой. Особенно когда один особенно умный вождь решил, что платить по долгам для такого серьезного парня, как он, унизительно, и умер, казненный «кровавым орлом». Соседние ярлы, которым заплатили за кару святотатца, получили в награду по драккару, нагруженному солью, а остальной флот пригнали в Гамбург, где его снова выставили на продажу.

Строительство корабля в нищих землях Дании и Норвегии оказалось делом крайне хлопотным. Один только парус, на который шли сотни фунтов бараньей шерсти, ткали чуть ли не год. Так разве не проще взять готовый корабль в долг под будущую добычу и пойти в поход прямо сейчас? Ответ оказался очевиден, и верфи на реке Влтава, что в землях чехов, работали в три смены. А словенская деревушка, что стояла на правом ее берегу, разрослась и превратилась в городок под названием Прага. Именно там стояли княжеские верфи и мануфактуры, где ткали паруса из аварской шерсти. Степняки получали за это чистое серебро в княжеской монете и оставались весьма довольны. Выращивая скот, они зарабатывали куда больше, чем складывая головы в бесчисленных войнах. Впрочем, и в датских землях находились умельцы, которые пытались строить такие же корабли, да только не выдерживали они конкуренции с товаром из Гамбурга, который был лучше и дешевле. Да еще и платить можно было за те драккары после того, как вернешься из похода. А посему даны строили лишь лодки для рыбаков, оставив мечту сотворить что-то более серьезное.

Мех, мед, воск, серебро и золото Вышата копил до осени, а потом грузил все это добро на княжьи насады, которые под охраной воинов шли на склады в Прагу, откуда расходились потом во все концы государства. Вышата, сидя на денежных потоках, разбогател неимоверно, но, будучи человеком дальновидным, смог умерить свои аппетиты. Вести из столицы, где обнаглевшие дьяки иногда шли добывать соль, отрезвили Гамбургского градоначальника. Вышата щипал понемногу и старался не выделяться богатством больше, чем мог себе позволить. Удержаться он не мог. Закопанные в подвале ларцы, полные золота и серебра, согревали душу вчерашнего нищего торговца из словенской деревушки. Ни внуки, ни правнуки точно не умрут с голоду.

Недавно Вышата сходил в земли поморян, и теперь писал отчет самому князю, от усилия даже слегка взопрев. Он нечасто писал так много. Гонец в Новгород уйдет завтра. Паренек-обрин служил в Приказе Большого Дворца, он прискакал сюда на двух конях. Теперь гонец терпеливо ждал, когда ему отдадут письмо, и бессовестно дрыхнул в людской. А когда этот гонец не спал, то уж непременно ел, изумляя стряпух Вышаты совершено нечеловеческим аппетитом. Его нужно было спровадить отсюда как можно быстрее, иначе зимой в Гамбурге наступит голод.

— «Государь, — начал выводить буквицы Вышата, — по слову твоему сходил я в земли поморян. Земли те холодные и бедные. Люди там в лесах живут, и мало их очень. Сеют рожь, ловят рыбу и бьют зверя. Зверя разного в Поморье бесчисленно, не как у нас. Владыки местные заносчивы, глуповаты и к соблюдению договора неспособны. Чтобы в тех землях делать что-то, их нужно для начала войной смирить. Они все как один, себя королями почитают и между собой собачатся непрерывно. Прямо как в наших землях раньше. Я с одним из владык сдружился. Думается мне, понемногу добычу камня наладим. Но тут, княже, другое началось. Камень тот охочие люди добывать стали и мне на продажу несут. Я у двух братьев из земель ляхов-бобрян, где Гостун жупаном поставлен, здоровенный горшок того камня по сходной цене выкупил…

Вышата задумался и посмотрел в потолок. Он произнес было:

— Заплатил им солью ценою сорок… Нет!.. пятьдесят рублей. Да нет же! — Он тут же поправился и написал: «Шестьдесят рублей серебром им отдал в новгородской монете. Тот горшок моей печатью опечатан и с подателем этого письма передан. А за сим челом тебе бьет Вышата, голова города Гамбурга.»

Вышата довольно сощурился, откинувшись на спинку кресла. Дело было беспроигрышное, потому что цен на тот камень и не знал никто, редкость ведь великая. Братьям он заплатил солью из излишков, накопленных на обвесе окрестных германцев. А шестьдесят рублей серебром — это ж почти семь коров купить можно! Нет, положительно, день был хорош.

Глава 14

Май 629 года. Бургундия.

Добрята, в полном согласии с древним обычаем, объезжал свои владения. Короли франков не сидели на месте, кочуя со свитой по стране, словно аварский род. Они ели и пили за чужой счет, разбирали склоки знати и правили суд, лишь на зиму уходя в свои виллы, куда свозили загодя съестные припасы и вино. Так длилось уже не первую сотню лет, с тех самых времен, когда короли франков еще правили десятком хуторов, и было их, как блох на хромой собаке. Впрочем, великий Хлодвиг, прапрадед короля Хильдеберта, перебил всех мелких вождей, оставив Франкию своему потомству. А когда это потомство разрасталось, оно беспощадно резало друг друга, потому что по славным германским обычаям каждый сын имел равную долю в наследстве. Ведь бескрайняя Франкия, раскинувшаяся от Океана до глухих словенских лесов, оказалась слишком мала, чтобы делить ее на всех!

И лишь король Хлотарь II немыслимыми ухищрениями собрал в одном кулаке земли предков, балансируя между могущественными силами, словно ярмарочный плясун на канате. Очень хрупка была его власть, а потому Бургундия отложилась от него после первого же поражения. Нейстрия и Австразия остались верны ему и Дагоберту, но взять реванш он сможет только через год, когда соберет новые армии.

Добрята, по совету ромеев, сидевших в его обозе, не стал идти дальше. Беспощадная резня, устроенная в Шалоне, накрыла Галлию черным облаком ужаса. Не бывало еще такого. Грабеж и насилие — дело привычное. Но пустить под нож целый город, столицу своего отца! Такого варварства здесь никто не оценил, тем более что богатейшие церкви и монастыри в его окрестностях всадниками тоже ограбили подчистую, а священнослужителей перебили. Впрочем, для молодых и красивых монашек сделали исключение, и они стали младшими женами в аварских родах, поселившихся на этих землях.

Новый король казнил тех из бургундской знати, кто выступил против него, а также тех, на кого показали другие. Десятки аристократических родов вырезали под корень, а их места заняли жуткие люди с изуродованными головами. Остальные бургундские фароны поспешили припасть к ногам нового повелителя, гоня от себя подальше смутные догадки, висевшие в воздухе. Уж больно молод оказался король Хильдеберт. О таком шептались немногие из тех, кто еще помнил его отца Теодриха и остался в живых. Остальные же замолчали в страхе. Государь Хильдеберт не жаловал слуг отца и казнил всех, кого смог поймать, объявив их предателями. На площадях во всех городах и селениях зачитывали имена уважаемых когда-то людей, объявляя их вне закона. Их теперь должно убить на месте, а за их головы объявили награду. Как в таких случаях и бывало, друзья внезапно оказывались совсем не друзьями, слуги теряли верность, и даже родные братья порой резали друг друга за золото, что платил новый король.

Город за городом объезжал Добрята, получая везде потоки податей, лести и самого низкого раболепия. Впрочем, он уже выбросил из головы то, что говорил ему когда-то князь Самослав, и упивался своей властью, словно вином, позабыв об осторожности и теряя голову. Он читал страх в глазах подданных, он читал желание в глазах женщин, он читал задумчивость в глазах своих чиновников — ромеев, которые понимали все меньше и меньше из того, что же творил этот варвар. Их советы он отметал один за другим, пока, наконец, не состоялся последний разговор:

— Ваше величество, — почтительно сказал круглолицый евнух, которого он назначил камерарием, чиновником, отвечавшим за казну. — Денег остается все меньше. Пиры и подарки поглощают золото, словно сухой песок воду. Подати пока не могут возместить ваших трат.

— Я король! — упрямо выдвинул челюсть Добрята. — Найди деньги, где хочешь, кастрат! Или убирайся назад в Константинополь!

— Конечно же, вы король, ваше величество, — терпеливо, словно ребенку, объяснял камерарий. — Но от этого денег больше не становится, поверьте мне. И если я уеду, то их станет у вас только меньше. Ведь вы изволили снизить подати вдвое. Чернь благословляет вас за вашу доброту, но казна почти пуста.

— Говори, — насупился Добрята, которому из всей королевской жизни больше всего нравились пиры и те моменты, когда он раздавал подарки своим новым подданным.

— Ваша власть — не в длинных волосах, ваше величество, — все так же терпеливо продолжил евнух. — Ваша власть — от Бога. Вот вы христианин, но когда вы в последний раз были у причастия? Когда исповедовались? Пока не все это понимают, но скоро, очень скоро начнется ропот. Вы истребили множество родов местной знати и отдали их земли язычникам аварам. Ваш магистр Виттерих собрал дружину в пятьсот мечей, и она тоже обходится весьма недешево. И слава господу, что новгородские наемники убрались, наконец, в свои земли. Они были просто ненасытны!

— Всадники умирали за меня, — хмуро ответил Добрята. — И я приказал казнить предателей.

— Иногда нужно проявить милосердие, ваше величество, иначе вас будут считать тираном и убьют. Тираны редко доживают до старости. Хотите, я расскажу вам о деяниях императора Фоки, которого сверг наш благословенный август. Вы идете тем же путем.

— Ты смеешь поучать меня? — лицо Добряты пошло красными пятнами. — Я король, а ты мой слуга. Забыл?

— Не забыл, ваше величество, — с каменным лицом ответил евнух. — Но мой долг слуги говорить правду, даже если она вам не нравится. Вам нужно стать хорошим христианином, принять местные обычаи и опереться на бургундскую знать. Иначе вам конец.

— Что ты предлагаешь? — спросил Добрята, который нехотя сознавал его правоту. Князь Самослав говорил похожие вещи.

— Свадьба, мой король, — улыбнулся камерарий. — Женитесь на девице из самого знатного и богатого рода, и ее родня станет нашей опорой в этих землях. Вы можете назначить своего тестя майордомом и жить, как подобает королю. Пиры, охота и война. Вы великий воин, ваше величество, а короли Хлотарь и Дагоберт не забудут позорного поражения. Они придут снова, и это случится очень скоро.

— И у тебя уже есть невеста на примете, — уставил Добрята палец на камерария. — Верно?

— И не одна, ваше величество, — не стал ломаться тот. — Но я настоятельно рекомендую присмотреться к дочерям патриция (1) Флавиана. Это знатнейший род Бургундии… Из тех, что остался… Его предки были римскими сенаторами. Трое епископов приходятся ему близкой родней. Он должен был стать майордомом после смерти Варнахара, но король Хлотарь никого не назначил и правит Бургундией сам. Патриций весьма зол на него из-за этого. Он очень опытный и влиятельный человек, и его назначение только укрепит вашу власть в королевстве.

— А сколько у этого Флавиана дочерей? — спросил Добрята. — Красивые есть?

— У него две дочери, и я их никогда не видел, — ответил шокированный придворный. — Да разве это так важно, когда речь идет о власти?

— Тебе неважно, а мне с ней спать, — недовольно проворчал Добрята. — Ладно, уговорил, я согласен. Но возьму за себя самую красивую. Если они все уродины, ищи мне другого майордома.

— Конечно, ваше величество, — склонился камерарий. — Я немедленно все устрою. Вилла патриция Флавиана в двух днях пути. Я пошлю ему гонца, и он сочтет за честь принять вас.

Евнух не подвел. Дочерей патриция писаными красавицами никто еще не называл, но они оказались довольно миленькими, неглупыми и получили хорошее воспитание. До того хорошее, что Добрята даже заробел, смущенно разглядывая свои черные от грязи ногти. Он как-то и не задумывался раньше о таких мелочах и теперь сжимал ладони в кулаки, смущенно поглядывая на мягкие, ухоженные руки девушек, которые улыбались ему с благожелательным интересом. Сестрам было пятнадцать и девятнадцать лет, и они уже приятно округлились в нужных местах, войдя в лучшую женскую пору.

Девчонки напомнили Добряте женщин Константинополя, но они казались намного чище и проще, чем продуманные столичные стервы, скрывавшие свои черные души за шелком роскошных одеяний. Девушки понравились ему безумно, и он беспрестанно пялился на них, вгоняя сестер в густую краску. Они даже ели не так, как привык видеть Добрята, живя в кочевье и в словенских весях. Они аккуратно брали пальчиками кусок мяса из общего блюда, медленно прожевывали его, а потом макали испачканные руки в специальную чашу с водой, стоявшую рядом. Видя это, Добрята даже перестал облизывать пальцы, хотя соус был весьма хорош. Для него не пожалели специй.

Сам патриций рассыпался в славословиях, которые навевали на Добряту немыслимую скуку. Он презирал пустые разговоры, как и все воины. Но, не отнять, будущий тесть оказался человеком неглупым и весьма сведущим в местных делах. Тем не менее, терпеть бесконечные словесные излияния Добрята больше не мог и перешел к делу, как только закончился обед, а девушки ушли к себе.

— Патриций, — начал он. — Я король, а королю нужен наследник. У тебя есть две дочери. Отдашь их за меня?

— Которая из них вам понравилась, ваше величество? — хладнокровно спросил патриций, который прекрасно обо всем знал и уже подарил камерарию тяжелый кошель золота за этот визит.

— Не смог выбрать, — честно признался Добрята. — Поэтому возьму обеих.

— Как обеих? — совершенно растерялся патриций и неприлично раскрыл в удивлении рот. — Хотя… Брат вашего деда, король Хариберт, был женат на сестрах… У вашего великого отца было три жены… Но он не венчался с ними…

— Это бабка не разрешала, ты же знаешь, — пожал плечами Добрята. — Ее уже нет, поэтому с одной я повенчаюсь точно. Пусть попы говорят что угодно, но я признаю детей от обеих. Все будет по старому обычаю.

— Тогда… конечно… — проблеял патриций, который гнал от себя дурацкие мысли о возрасте Хильдеберта. Он почему-то считал, что тот будет постарше. Но какое это имело значение, когда за его спиной стояла толпа лейдов, набранных из звероподобных германцев, и гунны, сокрушившие войско законного короля.

— Назначай свадьбу, — прервал его Добрята, — и не затягивай. Камерарий все устроит. А ты будешь моим майордомом. Твои внуки станут королями франков, Флавиан.

***

Месяцем позже. Новгород.

— Ну, надо же! — несказанно удивился Самослав, читая донесение из Бургундии, которое привез ему гонец из Санса. Почтенный купец Приск, княжеский компаньон, прислал зятя Астульфа, до того вести были важны. В углу покоев сидел боярин Звонимир, который в разговор не вмешивался и лишь внимательно слушал. — Сразу двоих! Силен!

— Молодойкороль свадьбу играть будет, — плотный бородатый франк, муж старшей дочери Приска, смотрел на Самослава прямо и открыто. — Двух дочерей патриция Флавиана за себя берет. А сам Флавиан майордомом Бургундии станет. Люди думают, что король так сделал, чтобы вторая дочь в другую семью не ушла. Ведь тогда еще родня появится, до золота жадная. Говорят, хитер молодой король не по годам.

— Тесть твой не пострадал в той войне? — спросил Само у гонца, который это все уже узнал из письма.

— Сначала воины из Нейстрии через наши места прошли и всех до нитки ограбили, — поморщился тот. — Я с женой в городе отсиделся. А вот до тестевой виллы гунны добрались. Тесть вашей деревянной пластиной махал так, что чуть руки не отвалились. Но, хвала святому Мартину, он на моравских всадников нарвался. Те знак звезды знают, потому и грабить не стали. Даже охрану выставили. Соседям вот куда хуже пришлось. Мы бога благодарили, что деньги у вашей светлости храним. Уже по миру пошли бы.

— Что люди про нового короля говорят? — спросил гонца Само.

— Те, кто под аварский набег не попал, молятся за него, — хмыкнул франк, — он же подати вдвое снизил. Священники тоже за него горой стоят, он им землицы прирезал из той, что у казненных фаронов отобрал. Вроде как ярмарки собирается открывать, и поборы на дорогах отменил.

— То есть, он хороший король? — с веселым недоумением спросил его Само.

— Он король! — непонимающе посмотрел на него франк. — Он рода великого и в бою свое право отстоял.Значит, от самого господа власть ему дадена. Не нам судить его дела. Ежели казнил кого, значит, было за что. Хотя… опасаются люди. Язычники ему служат, нехристи поганые. Епископ Тетрик крестить их собрался, да они упираются пока что.

— Это ненадолго, — задумчиво махнул рукой князь. — До следующей весны все как один крещение примут, вот увидишь. Ладно, Астульф, не буду задерживать тебя. Возьми в подарок кошель за труды. И кувшинчик этот тоже возьми. У вас в Бургундии такого не найти. Сам владыка Григорий благословил его.

— Премного благодарен, ваша светлость, — не стал ломаться франк, который скакал сюда три недели, сбив задницу в кровь.

— И еще вот этот платок стряпухе Венеранде передай. Чистый шелк. Скажи, из самого Константинополя специально для нее везли.

— Это рабыне, что ли, передать? — раскрыл рот Астульф, глядя на платок так, словно это была ядовитая змея. — Старухе, которая на кухне у тестя работает?

— Ей самой, — усмехнулся в усы князь. — Скажи, Само привет свой шлет и помнит все ее колотушки до сих пор. И доброту ее тоже помнит.

— Передам, ваша светлость, — просипел удивленный донельзя франк, который в эти подробности посвящен не был. — Непременно передам.

Франк уже ушел, а князь повернулся к боярину Звонимиру, по ведомству которого проходила эта сложнейшая, многослойная операция, результатом которой и стало воцарение в Бургундии нового короля. Звонимиру было уже лет тридцать пять, и он давно не напоминал того простого улыбчивого парня, каким был когда-то. Он заматерел, а в глазах появилось то выражение, которое бывает у тех, кто решает людские судьбы. Впрочем, он мог и пошутить, и поулыбаться, и сплясать на свадьбе так, что все только диву давались. И он по-прежнему мог влезть человеку в душу, только делал это теперь куда искусней, чем раньше. Школа князя сказывалась.

— А ведь паренек, пожалуй, еще пару лет нам выиграет, — сказал князь после раздумий. — Что думаешь, Зван?

— Сам поражаюсь, княже, — развел руками тот. — И не думал я, что так удачно все сложится. Упрямый он невыносимо, и власть полюбил без меры. Не понимает пока, что власть как огонь. Не только греет, но и жжет больно.

— Может, взрослеть начал наш парнишка? — задумчиво сказал Самослав. — Или советника хорошего нашел. Удивительно, конечно. Если жена мальчика родит, это весь расклад сил на Западе перевернет. Наследник рода Меровея, да еще и от знатной венчанной жены, а не от потаскухи подзаборной, как это обычно у королей франков водится, это же ого-го! Огромная сила в умелых руках.

— Слухи из Нейстрии доходят, государь, что король Хлотарь сдал сильно, — ответил Звонимир. — Постарел после того поражения сразу лет на десять. Волос седой весь, и зубов уже половины нет. Как есть, старик.

— А Дагоберт что? — полюбопытствовал князь. — Все так же охотится и бабам юбки задирает?

— За ум взялся, государь, — поморщился Зван. — Как епископ Арнульф в дальний монастырь ушел (2), так он в дела вникать начал. Весьма неглупый король оказался. Хочет большую ярмарку около Парижа открыть. Вот! — Зван протянул свиток.

— «Дагоберт, король франков… Леутону, Вульфиону, Раукону, графам, викариям, центенариям и остальным должностным лицам нашего государства… Желаем и постановляем во славу господа и славнейшего патрона нашего Дионисия открыть рынок [который должен быть]… в седьмые иды октября один раз в год и туда должны приезжать все купцы нашего королевства и из-за моря… по той дороге, которая ведет к Парижу у моста святого Мартина …Приказываем также, чтобы этот рынок продолжался четыре недели, туда могут прибыть купцы из Лангобардии или Испании, Прованса и других областей…», — прочитал Самослав.

— Да, и впрямь не дурак, — удивленно протянул князь. — Быстро учится. Ну, так нам это даже на руку. Будем туда свои товары возить.

— А позволят? — поднял на него глаза Зван. — Что-то говорит мне, что станут палки в колеса вставлять. Не ко двору мы у франков, государь. Они точно знают, что это наши всадники им тогда у Шалона в спину ударили.

— А мы через Бургундию товар повезем, — усмехнулся Самослав. — У нас там теперь хорошие связи появились.

— Есть и плохие новости, государь, — сказал Звонимир. — Жупан Любуш исчез.

— Как исчез? Почему? — изумился князь.

— Там кое-какие ниточки к нему потянулись, — пояснил Зван. — Какие-то подозрительные у него дела с ромейскими купцами все это время были. Приходят купцы с обозом, а уходят на ладье, кожами закрытой. Ладья та из каких-то мелких притоков Моравы выплывала. А там, в тех местах, и нет ничего. Глушь несусветная. Торг ведь у реки, где острог Братиславы поставлен. Начали мы копать, а он и исчез. И не только он, но и сыновья, и их семьи. Как сквозь землю провалились.

— Найти! — князь пошел красными пятнами. — Найти его, чего бы это ни стоило!

1 Патриций — при Меровингах в Бургундском королевстве должность, примерно равная министру. Патриций обладал военной, административной и судебной властью.

2 В реальной истории епископ Арнульф ушел в дальний монастырь в 628 году. После смерти был канонизирован и стал покровителем пивоваров.