Приносящие дождь

Пролог

Пролог

Рассвет был прекрасен. Яркие лучи солнца, восходящего над бесконечной гладью океана уже начали пронзать его пока темную поверхность, постепенно проявляя спрятанную изумрудную зелень. Ночью над островом прошел сильный дождь, почти ураган, и сейчас его единственный обитатель, глядя на как всегда порадовавшее его величественное зрелище восхода, полной грудью вдыхал наполненный влагой воздух. Ему здесь нравилось. Совет Альянса подобрал для него прекрасное место, где после очередной войны он мог отдохнуть и собрать в подобие единого целого беспокойные, вечно мечущиеся мысли и памяти. Памяти тех людей и не принадлежащих к роду человеческому существ живших почти собственной жизнью в его удивительном, уникальном разуме. Он еще мог успешно сопротивляться и не дать им захватить свое сознание полностью, хотя это становилось все труднее и труднее, но он знал, что когда-нибудь просто сойдет с ума от бесконечного гула в голове и обитающий в ней сонм призраков окончательно уничтожит его рассудок. Но сейчас они молчали, потрясенно наблюдая его глазами, за великим таинством, дающим начало новому дню.

Откинув капюшон потрепанного черного плаща, мужчина подставил теплым лучам изборожденное шрамами, некогда красивое с правильными чертами лицо, обрамленное длинными седыми волосами и бородой. Они были заплетены в косицы согласно обычаям, его исчезнувших в пропасти времени предков. Неподалеку он услышал конское ржание и кажущее таким грозным, но на деле добродушное собачье рычание. Это двое из трех его спутников, разделивших здесь его одиночество, вновь затеяли очередную игру. Черный могучий жеребец и покрытый короткой темной шерстью пес, превосходивший размерами теленка, резвились на зеленом лугу в тени высокой башни, служившей жилищем обитающему на острове отшельнику. Здесь это было единственное строение. Впрочем, как и на всем этом почти полностью покрытом водой безлюдной мире.

Некоторое время, понаблюдав за игрой своих четвероногих друзей, высокий седовласый человек вновь обратил взор голубых глаз к океану. Он знал, что сегодня покой, и уединение будут прерваны, и его вновь призовут. Благодаря своим способностям он мог пронзать время и пространство и уже смутно различал силуэты воинов армии, против которой в ближайшем будущем возглавит очередной поход сил Альянса.

- «Когда же все это закончиться?» - спросил он себя, испытывая печаль и усталость – «Может быть Кашин`балль прав и тот владыка абсолютного зла, о котором говорят все без исключения монотеистические религии, действительно существует? Как иначе объяснить, что из века в век откуда-то из недр Паутины вновь и вновь приходят все новые армии жестоких воинов считающих своим долгом порабощение или полное уничтожение целых народов и миров?»

В глубине разума человека заворочалось нечто тошнотворно отвратительное. Мерзкое шевеление отозвалось болезненным спазмом не только в сознании отшельника, но и во всем теле, скрутив низ живота. Это самый ужасный из его «соседей» (так он сам называл живущие в нем памяти) претендовавший на роль этого самого гипотетического владыки зла очнулся и попытался «расшатать стены» своей «камеры» в которую его заключили много сотен лет назад. Монстр подумал, что его вновь позвали, как уже случилось однажды. Но в тот раз седовласый заплатил за «помощь» кошмарного призрака слишком большую цену и не собирался повторять ошибку.

- Убирайся прочь! – громко и зло сказал мужчина вслух – ты просто чудовище, порожденное отчаянием и болью великого человека, а не всесильный бог зла коим себя мнишь! Может быть, ты и вправду одно из его воплощений, но уж точно никак не он сам!

Тварь, чей истинный физический облик мог легко повергнуть в безумие обычного смертного, разочарованно свернула свое некогда исполинское, а ныне призрачное состоящее из одних лишь воспоминаний тело в тугие кольца и вновь начала погружаться в сон в глубинах разума отшельника, надеясь, что ее час все же придет. Как тогда на Граане, где объятый гневом и болью страшной утраты человек, призвал монстра себе на помощь, и тот едва не стал безраздельным владыкой его сознания. С этой утешительной для себя мыслью древний исполин погрузился в забытье.

Горестно покачав головой седовласый вспомнил сколько раз, он просил саат`тари после очередной своей физической смерти избавить его разум от присутствия хотя бы этого самого настоящего демона. Он не вкладывал в это слово ни капли метафизики, но по-другому назвать обитающего внутри него монстра не мог. Но те всегда отказывались, ссылаясь на то, что попавшие внутрь его разума памяти составляют с ним тончайший сложный симбиоз и удаление одной из них может привести к непредвиденным последствиям, даже к полному разрушению его личности. И если тело островного отшельника саат`тари могли восстановить с потрясающей рассудок легкостью, то сознание, тем более его уникальное многосоставное, являлось гораздо более сложной материей, правильную работу которой в случае какого-либо серьезного дефекта не смог бы воссоздать никто во вселенной. Так, во всяком случае, говорили ему представители расы, существовавшей вот уже миллионы лет.

- «Они лгут мне» - думал человек, чувствуя, как утренний морской бриз, треплет его седые волосы и бороду – «это обычная банальная месть. Впрочем, им есть, за что меня ненавидеть, как и мне их самих. Между нами так много несдержанных обещаний и не оправдавшихся надежд.… Хотя утверждать что-то об их эмоциях…. Все же они слишком сильно отличаются от нас людей. Я знаю их целые века, но так и не понял причин многих их поступков и мотивы, которыми они руководствуются. Но как бы я к ним не относился, они скорее добры, чем злы. Может статься, я еще смогу их уговорить после очередного восстановления тела убрать из разума это проклятое, столетия мучающее меня чудовище».

Сам он уже не помнил, каким по счету было вот это его тело. Он умирал в бою бессчетное количество раз, но методичные саат`тари вновь и вновь из сохранившихся останков полностью восстанавливали его исходный облик и возвращали ненавистную память. Его разрывали клыками и когтями, пулями и осколками, сжигали огнем, кислотой, электричеством… Он погибал от холода и жары, голода и жажды, ядовитых газов и отсутствия воздуха. Это происходило так много раз.… Так много. Но биоинженеры древней расы вновь и вновь его воссоздавали.

Его память они хранили отдельно, дабы не потерять даже в случае полного уничтожения головного мозга. Зная, как выглядят живые приборы саат`тари седоголовый почувствовал приступ тошноты представляя себе вместилище копии своего сознания. Они возвращали его к жизни снова и снова, не обращая внимания на его проклятья и мольбы этого больше не делать. Он так устал… Но все же глубокая вера в необходимость дела, ради которого собственно и был создан Альянс, удерживала его от попытки уйти самостоятельно. Если бы захотел он смог бы это сделать, причем, так что от него ничего бы и не осталось. При желании он нашел бы и хранилище дубликата своей памяти. Многие из тех, кто был ему столь дорог, в итоге поступили именно так. А он остался. Практически один.

От невеселых, сводящих с ума мыслей, свидетельствовавших о том, что ему действительно пора возвращаться к исполнению добровольно взятых на себя обязанностей отшельника отвлекло что-то ярко белое, краешком выступающее из песка. Вначале он подумал, что это кость одного из морских обитателей, иногда обладающих весьма впечатляющими размерами, но присмотревшись, понял, что предмет имеет слишком правильную форму, созданную скорее человеческими руками, чем природой. Видимо бушевавшая ночью непогода принесла его на берег или обнажила то, что веками там и лежало. Охваченный любопытством обладающий весьма высоким ростом отшельник широко зашагал по песку длинными ногами, обутыми в высокие сапоги, предназначенные для верховой езды.

Так и есть. Стихия извлекла из пучин времени еще один материальный след того что в этом почти полностью покрытом водой мире вся суша которого состояла из россыпи таких вот хаотично разбросанных на расстояниях тысяч километров друг от друга островков когда-то жили подобные ему самому люди. Он уже находил на берегу покрытые затейливой резьбой осколки амфор. А когда с помощью своих многогранных способностей поднимал землю из котлована, в который заложил фундамент своего жилища, он обнаружил в рассыпавшихся комьях чернозема ржавые инструменты, назначение которых не смог распознать из-за покрывавшей их сильной коррозии. Присев на корточки, седовласый стал рассматривать новый артефакт, лежащий среди разноцветных сияющих на солнце раковин морских моллюсков.

Это был осколок статуи, сохранивший левую половину красивого женского лица, из оставшегося единственного глаза которой текла по щеке дорожка слезы. Его догадка оказалась верна. Когда-то здесь существовала высокоразвитая цивилизация, которую погубила либо некая катастрофа, либо очередная бессмысленная война.

Длинные пальцы отшельника, одинаково умело управлявшиеся и с оружием, и с кистью художника, извлекли осколок из песка, и аккуратно смахнув его остатки, с благоговением прикоснулись к камню похожему на белый мрамор. Сам он плохо работал с резцом и давно перестал пытаться воплощать чувства и образы в камне, предпочитая использовать холст, но видел, что статую создал подлинный мастер. Положив осколок на ладонь, седовласый подушечками пальцев осторожно прошелся по все еще гладкой поверхности, созданной неведомым давно почившим скульптором. Он ощутил сожаление от того что не сможет увидеть статую или бюст целиком. Кого хотел изобразить художник неведомой расы? Богиню? Возлюбленную? На краткий миг мелькнувшее в толпе лицо незнакомки, поразившее сердце и наполнившее его неизбывной печалью от осознания малой вероятности следующей встречи?

Но тут высокий отшельник, позабыв про вопросы и желание получить на них ответы, испуганно дернул рукой, и осколок вновь упал в песок. Он совсем позабыл о своем даре, давно ставшим для него подлинным проклятьем. Как бы много он дал за возможность выбирать из, к его глубокой скорби совершенно случайно попадающих внутрь его сознания личностей те, что хотел бы сохранить там сам. Сколько утраченных друзей он смог бы навеки поселить в своем разуме! Но его «дар» увы, был, им не управляем, и работал со своей логикой кажущейся человеку довольно извращенной и издевательской.

Резко вскочив на ноги, изрыгая грязные ругательства, седовласый с помощью кавалерийских сапог стал закидывать осколок статуи песком. Это продиктованное страхом действие было безотчетным. Человек понимал невозможность с помощью подобного примитивного способа отгородить себя от потихоньку заползающей в разум памяти древнего скульптора.

И после того как последний белый кусочек прекрасного лица исчез под толщей песка, человек продолжал ощущать чье-то незримое присутствие. Эманация века назад погибшей личности жаждала поведать ему свою историю. Но отшельник не имел желания ее слушать. Все он уже видел и знал, что увидит еще не раз. События повторялись с ужасающим циклическим постоянством. Появление зачатков цивилизации. Первые спотыкающиеся шаги недавно рожденного разума и первые примитивные по структуре города-государства, выросшие на берегах великой реки. Их расцвет, разрастание в пространстве и становление странами. Войны с внешними врагами и гражданские и… неизбежное падение. Все это происходило бесконечное количество раз в разных, и то же время таких похожих местах, и историю этого мира он знать не хотел совершенно, понимая, что иначе никогда больше не захочет сюда вернуться.

Но было уже поздно. Поток чуждой памяти, словно раскаленная игла вонзился в его рассудок. Седовласый успел подготовится и к такому повороту событий. Он привык к подобным битвам и знал, как попытаться избежать появления внутри себя очередного «соседа». Отшельник ушел в глубины своего разума сосредоточившись на воспоминаниях первой в него попавшей, такой сильной личности, чей отпечаток, навеки оказался заперт в его сознании, а затем пошел дальше, вспоминая начало пути, в итоге приведшего его сюда, на этот безлюдный остров. Иногда это помогало…

Книга 1, Глава 1

Книга 1

Вечное Пламя

Глава 1

Новая религия

На древний город опустилась ночь. Длинные широкие улицы опустели, а утомленные дневными заботами жители многоэтажных домов погрузились в сон. Они открыли на ночь окна, дабы прохладный, долетающий с моря бриз имел возможность остудить прогретый дневным жаром воздух их жилищ. Лишь охранявшие покой горожан патрули царских стражников, нарушали тишину топотом покрытых металлическими заклепками сандалий и звоном оружия, да со стороны морского порта, являвшегося сердцем города, доносились звуки, сопровождающие ночную погрузку и выгрузку кораблей. В отличие от остальных жителей работники порта и моряки не могли позволить себе роскошь ночного сна. Многочисленные корабли постоянно прибывали в раскинувшийся на морском побережье город изо всех расположенных на континентах Онару и Хемам, имеющих выход к морям стран. А Фориам, так назывался приморский город, практически существовал за счет морской торговли и рыбного промысла.

Так было всегда с тех пор как три сотни лет назад смуглокожие предки фориамцев, гарранов, мотегальмов, и сонфаров – вальку́ски из-за наступления пустынь покинули свою прародину континент Конорам, и постепенно заселили полуостров Монкальмо. Когда корабли навсегда оставивших свои поселения вальку́сков достигли берега полуострова, их взорам открылось потрясающее зрелище на многие километры усеявших полосу прибоя руин огромного города, тысячелетия назад покинутого былыми обитателями. Новоприбывшие не знали, как раньше назывался этот циклопический город, или как звали его неведомых строителей. Да, в общем, их это и не интересовало, на данный момент перед ними стояли совсем другие задачи. Предки фориамцев просто заселили до сих пор невероятно высящиеся вверх полуразрушенные многоэтажные дома, изгнав из них многочисленных зверей облюбовавших их в качестве жилищ. Или же построили на древних фундаментах собственные хоть и не такие высокие, но все же достаточно прочные дома, положив, начало созданию города Фориама и одноименного государства, население которого сейчас превышало треть миллиона человек.

Но не только стражники и портовые грузчики не спали этой ночью. Сегодня, впрочем, как уже много месяцев подряд до этого первый официальный глава церкви бога Вечного Пламени, при жизни признанный святым, Энфаро Фомар, тоже не мог уснуть. Каждую ночь он выходил на балкон дворца, подаренного ему и его пастве фориамским царем Долмаром I-м, и всматривался в темное небо. Все его внимание занимала звезда, находящаяся далеко на севере. Ее яркий свет был виден из любой точки континента Онару, но привлекала экзарха, как его именовали теперь уже очень многочисленные последователи, отнюдь не сама звезда Оламм, а только, то странное и удивительное место направление, к которому она указывала. «Святой» Энфаро обладал уникальной способностью ненадолго приподнимать завесу будущего и видеть события, которые только должны будут произойти. Он являлся провидцем. Его удивительному внутреннему взору открывались картины недалекого будущего, в большинстве случаев касавшиеся либо его самого, либо кого-то, из его ближайшего окружения. Но иногда, он знал о решениях, принятых царями вальку́сков и королями конмаров (воинственного народа вслед за его предками покинувшего гибнущий Кономар и переселившегося на Онару), еще до того, как планы этих решений только-только начинали зарождаться в их венценосных головах. А в моменты самых сильных откровений провидец мог проследить судьбу целых государств на десятилетие вперед. Хотя его самого интересовали только события, связанные с утверждением исповедуемой им религии во всем остальном мире. То неотвратимое торжество великой истины, ради победы которой он так много сделал.

Лишь на далеком севере, там, где свет звезды Оллам был всего ярче, находилась земля, на которой должные там произойти события он не мог увидеть своим могучим провидческим оком. Энфаро словно натыкался на невидимый барьер, поставленный кем-то равным ему по силе магических способностей, а может быть, и более сильным. Экзарх наводил многочисленные справки, желая узнать, что скрывается за этим «барьером». Скоро ему стало известно, что на далеком севере располагается большой малонаселенный остров, отделенный от остального континента нешироким морем Килмар. Этот, едва начавший заселятся конмарами остров, они назвали Тонаурр. Вначале он подумал, что его неспособность проследить за событиями на этой дикой земле связаны с ее малонаселенностью (ведь что-то важное происходит там, где обитают люди), но вскоре понял, что все дело в странном «барьере». Именно эта загадка не давала всемогущему старцу заснуть уже много месяцев.

Энфаро усмехнулся - «старец», ну надо же, как далеко зашло преклонение перед ним его паствы. Экзарх, который давно пересек черту пятидесятилетнего возраста, до сих пор мог одолеть почти любого из стражников церкви - элитного отряда созданного и обученного им самим и, по сути, являвшегося его собственной маленькой армией. В коренастом широкоплечем и поджаром, и, несмотря на возраст, все еще мускулистом теле Энфаро таилась удивительная физическая сила. Помимо магии «святой старец» в совершенстве владел большинством видов существующего оружия, а в его иссиня черных волосах и бороде не имелось и намека на седину. Взгляд черных глаз был ясен как у двадцатилетнего, только что вступившего в пору рассвета, юноши.

Именно манящая тайна далекого острова, а не ломота, в костях, ставшая следствием многих проведенных в пещерах Строгальма лет, как экзарх объяснял причины бессонницы обеспокоенным близким, мешала ему сомкнуть глаза. Он знал, каким-то шестым чувством угадывал, что там, на севере, лежит скрытый от его внутреннего взора путь к неизвестной великой силе. Иначе, зачем ставить такой сильный барьер? Значит, тому, кто его создал, есть что скрывать, и наверняка это что-то невероятно ценное. А еще «святой» сомневался, что этот барьер был поставлен человеком, он знал, что является самым сильным и что самое важное разносторонне развитым магом за всю историю вальку́сков. Подобный ему человек никогда не рождался ранее, а если и рождался, то память об этом не сохранилась в анналах истории. Энфаро подозревал в происходящем происки мерзких отродий бога зла Ромару, являющегося главным противником великого бога Ломазара. Но ничего, завтра он начнет путь к познанию истины, все необходимые распоряжения отданы, и возглавляемый лично им небольшой отряд на рассвете отправится на север.

Взгляд Энфаро оторвался от созерцания звезды и устремился через площадь, отделявшую его дворец от грандиозного строительства, начало которому он положил совместно с царем Фориама Долмаром I-м. Там, на широком поле, возвышались недостроенные, но уже превышавшие высоту многих дворцов стены будущего первого в Фориаме официального храма новой религии, ставшей государственной. Строящееся здание поражало размерами, да и суммы, потраченные царской казной на его возведение, были не менее впечатляющими. Казалось, так молодой царь пытается замолить перед Ломазаром грехи своего отца Луциано III-го «прославившегося» гонениями на верующих в Подателя Тепла. Энфаро вздохнул и прикрыл глаза. Воспоминания о прошлом как часто случалось в последнее время, вновь подобно набегающей морской волне накрыли его разум и потащили за собой назад в минувшее.

***

Когда почти шестьдесят лет назад Эмарусу Ромаззо было дано великое откровение, и явившийся к нему в Строгальмских пещерах Ломазар открыл юноше грандиозную правду, изложенную в написанной самим богом Книге Пламени, данное эпохальное событие оказалось жителями Фориама попросту незамеченным. Происходивший из знатного торгового рода, не брезговавшего помимо прочего и морским разбоем Эмарус всегда слыл чудаком. Имеющий благодаря родителям великолепные перспективы юноша, отказался от предложенных ему стилоса и меча, и не стал продолжать семейное дело. Вместо этого он удалился в расположенные под горой Строгальм пещеры, где стал жить как отшельник, совсем не общаясь с людьми. Юноша объяснил родителям свое более чем странное решение, тем, что с самого детства ему во сне является некий могущественный бог, живущий в пламени, горящем в центре вселенной. Именно этот бог приказал ему отправиться в пещеры и ждать там некоего знака. Потрясенные родители отпустили, как им показалось потерявшего рассудок сына, тем более что у него имелось еще двое вполне нормальных братьев стремившихся заниматься семейным делом.

Спустя три года проснувшиеся поутру жители окраины Фориама стали свидетелями необычного зрелища. Со стороны Строгальмских пещер в город вошел заросший волосами и бородой, грязный оборванный человек. Он нес в руках большую черную книгу, которую, по его словам, ему даровал бог, который един и вечен. Так великий пророк принес истинную веру в Фориам.

Сначала собравшиеся на площади уличные зеваки, остановившиеся для того чтобы послушать странного жреца нового странного бога смеялись над Эмарусом, но затем их становилось все больше и больше, и они уже не насмехались, а внимательно слушали. Обросший и донельзя исхудавший молодой человек поведал им удивительную историю единственно истинного бога, частичка которого, являющаяся искоркой вселенского пламени, из которого появилось все живое, тлеет внутри каждого человека. Этот бог был одновременно суров и милосерден, он даровал верующим в него после прекращения жизни земной жизнь вечную подле себя в негасимом Пламени, огонь которого поддерживает жизнь во вселенной. Это Пламя было создано самим богом имя, которому было Ломазар. Умершие истинно верующие после физической смерти должны будут помогать богу, поддерживать вечный огонь и наслаждаться его теплом и светом. Тем же, кто не уверует в него и будет продолжать, поклонятся ложным богам, коими, например, являлись, древние боги вальку́сков, предстояло томиться в вечном холоде и мраке, хозяином коих является извечный враг Ломазара - злой демон Ромару, еще называемый Великим Червем, поскольку он извечно подтачивает охраняемый светозарным божеством стройный миропорядок. Но суровый к врагам, Владыка Вечного Пламени был милосерден и добр ко всем остальным живущим на свете существам будь то люди или животные. Например, ему не требовались никакие жертвоприношения в отличие от богов вальку́сков и других народов. Требовал он от своих созданий лишь искренней в него веры и соблюдения обрядов.

Постепенно число поверивших страстным речам нового жреца увеличивалось. Услышанное ими от Эмаруса сильно отличалось от верований вальку́сков. Согласно религии их предков, после смерти, умершие должны вечно скитаться в темных бесплодных пустошах, не зная сна и покоя, и эти страдания будут одинаковыми для всех, независимо от того праведно человек прожил жизнь или нет. А новая религия обещала после смерти наслаждение и покой в теплых объятиях Ломазара, стоило только ее принять. Поверившие новому пророку пришивали к одежде лоскуты красной ткани, должные по их глубокому убеждению символизировать Пламя, о котором им рассказывал Эмарус. Новообращенные так и назвали себя - носители Вечного Пламени.

Сначала новости о внезапно появившейся религии не взволновали жрецов То́спорама - бога морей и небесного покровителя города Фориама. Веру, в каких только богов не привозили с собой в городской порт прибывающие со всех концов света корабли! Были и шестирукие, и многоголовые божества жителей древних стран, расположенных на соседнем континенте Хемам, и звероподобные боги могучих конмаров. Но все эти «приехавшие в гости» боги долго не задерживались. Послушав прибывших из-за моря экзотически выглядевших миссионеров далеких и диковинно выглядевших небожителей, жители Фориама отправлялись дальше по своим делам. Но, в отличие от божеств других народов, бог Эмаруса Ромаззо претендовал на то, чтобы стать единственным, отодвинув древних богов вальку́сков и их жрецов в глубокую тень. Ряды носителей Вечного Пламени все ширились, что не могло не вызывать беспокойства у священнослужителей То́спорама. Новая вера притягивала к себе не только беднейших обитателей Фориама, но и ремесленников, торговцев, капитанов кораблей, а позже в их рядах стали появляться и представители древнейших городских родов.

Именно тогда молодой царь Луциано III-й совсем недавно севший на трон своих предков из рода Соллано правившего Фориамом со дня прибытия кораблей вальку́сков на берега Монкальмо, начал настоящие гонения на недавно возникшую религию. В народе говорили, что это связано отнюдь не с тем что, новый царь за что-то невзлюбил носителей Вечного Пламени, а с тем, что он был женат на дочери верховного жреца То́спорама красавице Эналии, и голос ее отца становился все весомее на государственном совете. Царские воины стали разгонять собиравшихся на площадях носителей Вечного Пламени. Открытое поклонение новому богу оказалось под запретом. Сначала Эмаруса Ромаззо и наиболее приближенных к нему учеников посадили в темницу царского дворца. К ним не применяли каких-либо пыток, (царь боялся волны народного гнева), а пытались склонить к отказу от своей веры с помощью всевозможных посулов и заманчивых обещаний. Но Эмарус и его последователи остались непреклонными. Они крепко держались за своего бога. Поняв, что избранный путь является тупиковым и приводит лишь к усилению популярности проповедников новой веры среди горожан, молодой, но не глупый царь отпустил носителей Вечного Пламени на свободу. Но пророку Ломазара недолго пришлось наслаждаться воздухом свободы. Спустя четыре дня после того как его отпустили, он был убит на центральной городской площади прямо во время запрещенного царем публичного чтения Книги Пламени своим последователям. Находившиеся среди носителей Вечного Пламени убийцы, организованной группой налетели на Эмаруса, оттеснив его ближайших учеников в сторону. Они начали колоть Ромаззо короткими мечами, проклиная его и плюя ему в лицо. Пророк, молча, принимал смертельные удары и оскорбления, сомкнув уста и закрыв глаза. Также молча, он рухнул к ногам своих убийц. Подбежавшие верующие разорвали их на куски. Умирая, убийцы выкрикивали имена древних богов вальку́сков и кричали о том, что казнили лжепророка и богохульника.

Толпа разгневанных носителей Вечного Пламени направились в сторону царского дворца. Луциано вопреки советам своих министров, не стал разгонять толпу с помощью царской стражи, а вышел на балкон дворца, представ перед рассвирепевшими из-за смерти пророка верующими, несущими его покрытое глубокими ранами окровавленное тело на поднятых вверх руках. Они кричали и оскорбляли царя, обвиняя его в убийстве Ромаззо. Помрачневший Луциано Соллано, перекрикивая рев толпы, заявил, что он не причастен к его гибели, и что уважал и его и исповедуемую им религию. А если бы на самом деле хотел его смерти, то казнил бы пророка еще в темнице, а не стал выпускать на волю. Царь клятвенно обещал провести расследование и найти тех, кто подослал к Ромаззо убийц, если последние действовали не по своей воле, а были кем-то направлены для совершения гнусного злодеяния. Затем Луциано удалился во дворец. Разгневанные носители Вечного Пламени весь вечер и ночь стояли на площади перед дворцом, крича, что они не верят царю и, требуя, чтобы он снова к ним вышел. Царская стража пресекала все попытки верующих проникнуть внутрь дворца, но по приказу Луциано не применяя оружие. Постепенно верующие немного успокоились. Они разложили на площади огромный костер, на котором и сожгли тело своего пророка. После чего устроили всеобщий молебен по усопшему, прося Ломазара принять Эмаруса в свои огненные, но не обжигающие, а дарующие покой объятья. Молодой царь наблюдал за всем этим из окон дворца. В его серых глазах застыла печаль, но он знал, что поступает правильно.

Наутро носители Вечного Пламени покинули площадь, расстроенные и подавленные. Они мало верили обещаниям Луциано, но ничего не могли поделать.

Спустя два дня на всех площадях Фориама было объявлено, что убийцами Эмаруса являются фанатично верующие в древних богов их приверженцы. За действиями этих фанатиков якобы никто не стоял, и они действовали самостоятельно и были вполне справедливо все убиты самими носителями Вечного Пламени. Царь даже мягко упрекал сторонников новой веры в горячности и сожалел, что все убийцы погибли от их рук, и не осталось никого, кого можно было бы с пристрастием допросить. На площадях появились внезапно активизировавшиеся жрецы богов вальку́сков, выступавшие с миролюбивыми проповедями и призывавшие к религиозной веротерпимости. Постепенно произошедшее убийство стало забываться. На место Эмаруса в качестве духовных лидеров встали его ближайшие ученики. Вот тут-то Луциано III-й и приступил к заключительной части своего плана. Все новые лидеры носителей Вечного Пламени или как их называли приверженцы веры в старых богов «огнепоклонников» были в течение одной ночи выдворены из города с предупреждением о том, что в случае своего повторного появления в Фориаме они будут убиты, как до этого их пророк.

Стоящий на балконе «святой» Энфаро усмехнулся про себя. Сейчас его более молодые последователи любят говорить, что во время правления Луциано-гонителя убили сотни и даже тысячи истинно верующих. Он не пресекал подобные разговоры - они служили благой цели усиления возглавляемой им церкви. Это была ложь во благо, сейчас как никогда нужны мученики, погибшие во имя веры. Сам он знал правду. Никаких сотен и тысяч убитых до самого момента битвы при Строгальме конечно же не было.

Паства последовала за своими духовными лидерами, прежде всего за самым любимым учеником святого Эмаруса - Канниусом Фоллиано. Не имеющий возможности вернутся в Фориам, Канниус обосновался со своей паствой в Строгальмских пещерах, являвшихся для носителей Вечного Пламени священными. Именно там они основали свое тогда еще маленькое поселение.

В расположенные в тридцати километрах от города пещеры решили переселиться наиболее бедные последователи Ломазара. Им и так особо нечего было терять в Фориаме. Среди переселенцев находился и отец будущего всесильного экзарха, бывший простым рыбаком. Все имущество отца Энфаро - Атуцио Фомара, состояло из покосившейся хибары, драных рыбацких снастей и лодки, которую из-за крайней ветхости постоянно приходилось ремонтировать. Мать Энфаро умерла, когда ему было всего четыре года. Он не помнил ее лица и иногда, особенно по таким вот ночам, сильно жалел о том, что может заглядывать только в будущее, а прошлое недоступно его внутреннему взору. Могущественный маг, гнева которого боялся каждый фориамец, начиная от раба, следящего за выгребными ямами, и заканчивая самим царем Долмаром, просто хотел увидеть лицо матери, хотя бы на одну лишь минуту. Он совсем не помнил, ни как она выглядела, ни как звучал ее голос, а когда подрос и спрашивал о ней отца, тот нахмурившись, отворачивался, говоря лишь, что она была простой, очень доброй женщиной.

Оставшийся с ребенком на руках бедный рыбак, которому уже нечего терять, примкнул к сторонникам новой веры, живущим общиной в которой все хоть и совсем небогатое имущество было общим.

С самого раннего детства растущий в пещерах и прилегающему к ним лесу Энфаро отличался любопытством и неуемной энергией. Мальчик постоянно приставал с расспросами к ученикам Эмаруса, а больше всего изводил развитой не по возрасту любознательностью самого Канниуса Фоллиано. Тот, однако, отнюдь не возражал против общества малолетнего сорванца и охотно пытался найти ответы на все его вопросы. Не имеющий собственных детей, происходивший из известного на весь Фориам рода ювелиров Канниус мог проводить целые вечера, сидя у костра с сыном безродного рыбака и другими детьми. Им он пытался втолковать основы веры в Ломазара или Владыки Вечного Пламени как еще называли своего бога члены новой общины. Канниус быстро выделил Энфаро среди других детей и подолгу разбирал с ним трудные для понимания ребенка строки священной книги. К возрасту десяти лет, отличавшийся прекрасной памятью, мальчик знал Книгу Пламени наизусть.

Но Энфаро интересовался не только вопросами религии. Ему очень нравилось слушать рассказы о былых сражениях, которые подле разожженных в пещерах или лесу костров так любили пересказывать друг другу находящиеся в рядах верующих бывшие воины армии фориамского царя. Видя эту его тягу, Канниус быстро нашел среди солдат тех, кто начал учить подобных Энфаро детей военному делу. Именно от них мальчик получил первые уроки по владению оружием и усвоил азы тактики. Постепенно черноволосый сын рыбака стал превращаться в среднего роста коренастого невероятно от природы сильного юношу достигшего немалого искусства во владении коротким мечом.

Полученные навыки скоро ему понадобились. Царь и жрецы отнюдь не забыли о существовании неподконтрольной им общины верующих, ряды которой постоянно увеличивались. Бедняки, привлеченные рассказами о чудесной общине, где все сообща трудились и были равны, несмотря на происхождение и место, ранее занимаемое в социальной структуре Фориама, группами покидали город и заселялись в Строгальмские пещеры. Но больше всего бежало рабов, которых там принимали как свободных. Луциано III-й с все возрастающей тревогой стал понимать, что такими темпами население пещер лет так через двадцать превысит население самого города. Царь стал насильственно пресекать поток желающих навсегда покинуть город. Вначале ему это успешно удавалось, но вместо жителей города в общину стали стекаться жители окрестных деревень и окружавших город отпочковавшихся от него небольших городков. А позже в рядах носителей Вечного Пламени стали появляться и жители соседних с Фориамом государств Гаррана и Сонфара. Строгальм уподобился воронке, затягивавшей всех, кто хотел поломать устоявшийся веками порядок и вырваться из тенет строгой давно сложившейся иерархии.

Осознав, что людской поток перекрыть не удастся, Луциано приступил к планомерному подобию осады Строгальмских еретиков, как сам он называл носителей Вечного Пламени. Все ведущие к пещерам пути были перекрыты царскими солдатами, которые старались не только не допустить уплотнения рядов «огнепоклонников», за счет ново прибывающих, но и пытались перекрыть доставку продовольствия населению Строгальма. С этой целью в расположенных рядом с горой деревнях, стали на постой отряды царской стражи, жестоко пресекавшие попытки местных жителей помочь еретикам, а дороги, ведущие от пещер к морю, перекрыли постами, не дававшими носителям Вечного Пламени заниматься рыбным промыслом. По приказу царя его воины применяли оружие лишь в самых крайних случаях. Находившееся среди солдат доверенные царские люди, беседовали с пытавшимся пройти к морю или в одну из деревень «заблудшими огнепоклонниками», уговаривая отречься от «ложной веры» и вернуться в Фориам.

Но все эти меры оказались малоэффективными. Трудолюбивые носители Вечного Пламени давно перешли на ведение собственного хозяйства. Окружавшие гору Строгальм земли использовались верующими в качестве огородов и небольших пастбищ, на которых они пасли немногочисленный скот. Тогда разозленный и раздосадованный царь приказал нанятым для этих целей наемникам, объявившим себя «поборниками веры в истинных богов вальку́сков», уничтожать посевы и скот «еретиков». Луциано надеялся лишить осажденных, последних источников получения пищи, и заставить хотя бы часть из них отказаться от своей веры и вернуться в город.

В стычках с этими вооруженными отрядами, среди которых помимо наемников находились и настоящие истово ненавидящие носителей Вечного Пламени и верящие в древних божеств фанатики, Энфаро Фомар прославился как истинный воин новой веры. Духовные лидеры общины оказались отнюдь не глупцами или бесхребетными миролюбцами. Их религия изначально предполагала борьбу за окончательное торжество ее постулатов, борьбу вооруженную. Канниус Фоллиано понимал, что населению Строгальма рано или поздно придется сражаться за свою веру, и сражаться именно с фориамским царем и его обученными стражниками. Для этого он давно начал создавать собственную армию, в которой ранее служившие в царском войске, и имеющие боевой опыт члены общины становились инструкторами военного дела для подобных Энфаро молодых людей, с которыми добрый старец так любил проводить свободное время, терпеливо вкладывая постулаты веры в их юные головы.

Бывших солдат в рядах носителей новой веры находилось довольно много, и это было напрямую связанно с политикой фориамских царей из рода Со́ллано бравших в ряды шеститысячного корпуса царских стражников только коренных жителей города Фориама, а из представителей зажиточных и самых обеспеченных слоев набиравших немногочисленную конницу. Царские стражники, для большинства которых служба являлась наследственной, доставшейся от отцов, помимо охраны царской особы так же следили за порядком на улицах города, а в случае частых войн, случавшихся между фориамскими царями и их соседями, становились ядром армии. Стражники жили в казармах, расположенных неподалеку от дворца, хорошо питались и получали солидное жалование.

Но основная масса воинов сражавшихся в междоусобных войнах царей вальку́сков призывалась из числа городской бедноты и жителей, окружавших город Фориам быстро множившихся деревень. Эти поселения были подобны молодым побегам дерева пущенных им вокруг себя. Со временем эти «побеги» должны были стать малыми городами или большими деревнями. Но пока фориамские граждане, которым не повезло родиться на территории центральной части города, несли различные повинности, в число которых входило участие в войнах, которые вело государство. Цари платили им мизерное жалование, плохо кормили в походах и обеспечивали самым простым оружием. В случае удачного исхода войны львиную долю взятой у врага добычи забирала царская стража, а этим обычным воинам доставались лишь ее жалкие остатки. А если война с соседом оказывалась проигранной, то бедняки приносили с собой домой только плохо зажившие следы колотых и резаных ран.

Подобное положение дел не могло устраивать этих бесправных солдат, многим из которых приходилось возвращаться в хибары, где их ждали их голодные семьи. Один-два раза сходившие в поход несправедливо обиженные горемыки, забирали домашних и присоединялись к жителям Строгальмских пещер. Именно они стали ядром небольшой армии носителей Вечного Пламени, ее командирами и наставниками, а молодое поколение, родившееся уже в пещерах, и выросшее на проповедях жрецов Ломазара и тренировках с оружием, их солдатами готовыми идти за своими воинскими и духовными наставниками и в огонь, и в воду. Юный Энфаро являлся самым рьяным последователем идей и решений Канниуса Фоллиано.

Однажды ночью к спящему прямо на полу одной из пещер юноше во сне явился его великий бог. Могучую фигуру Ломазара окутывали языки ярко-красного пламени, так что Энфаро не удавалось рассмотреть лицо всесильного божества. Бог сказал ему, что юному воину веры предстоит совершить немало деяний, направленных на познание света истины еретиками, обманутыми Ромару. Также Ломазар сделал предсказание будущему главе церкви своего имени о том, что путь, ведущий к окончательной победе истинной веры, начнется для Энфаро сегодняшней ночью. После чего могучая фигура исчезла в пламени.

Потрясенный юноша проснулся и с удивлением обнаружил царящую в пещере суматоху. Носители Вечного Пламени кричали, хватали в руки оружие и все, что можно использовать в его качестве, а затем выбегали наружу. Энфаро тоже схватил меч и побежал вслед за остальными.

Оказавшись снаружи, юноша стал свидетелем разгневавшего его зрелища. Какие-то люди с обмотанными тканью и скрытыми капюшонами плащей лицами с помощью факелов поджигали прилегающие вплотную к горе хозяйственные постройки жителей Строгальма. Из объятых пламенем хлевов доносились вопли погибающих в муках животных. Энфаро и другие верующие, размахивая оружием, набросились на незнакомцев.

Объятый яростью юноша одним из первых врубился в ряды нападавших. Резко отбив выпад меча направленный ему в живот собственным, он пронзил противнику грудь, после чего отразил направленную на него с правой стороны атаку другого наемника. Не пытаясь парировать, он отрубил замотанному в плащ воину кисть держащую меч, а после того, как тот с воплем ухватился за фонтанирующее кровью предплечье, мощным ударом снес голову с плеч. Затем молодой воитель подхватил с земли меч первого нападавшего. Огромная физическая сила и навыки одинаково хорошего владения оружием обеими руками обеспечили Энфаро явное превосходство над нападавшими. Подобно сцепившемуся с группой небольших охотничьих псов вальку́сков огромному северному волку, стаи, которых населяли леса земель, на коих ныне обживались конмары, могучий молодой воин новой веры сеял вокруг себя боль и смерть. Случайно возглавленный им натиск членов общины на поджигателей оказался для врагов слишком сильным, и они, побросав факелы, бежали с поля боя. Обрадованные победой жители Строгальмских пещер громкими криками поздравляли друг друга с победой, и каждый посчитал своим долгом подойти к Энфаро и дружески похлопать его по плечу. Все выражали юноше восхищение перед проявленной им доблестью.

В последующие ночи нападения царских наемников продолжились. В ходе их отражения слава Энфаро как непобедимого воина только возрастала. Духовные лидеры населения Строгальма ставили его остальным в пример, и призывали верующих столь же храбро и умело сражаться за своего бога. Нападения продолжались около трех месяцев. Для их отражения военные лидеры носителей Вечного Пламени выставляли замаскированные дальние посты, которые своевременно сигнализировали остальным воинам Строгальма о приближении наемников, а те устраивали засады на пути их следования. Энфаро несмотря на молодость уже получил под командование один из отрядов верующих. Он и его люди, устраивая хитроумные ловушки, перебили множество посланных из города наемников.

Но по истечении трехмесячного срока нападения неожиданно прекратились. Скоро жители Строгальма узнали, что причиной внезапной потери к ним интереса со стороны властей, являются не высокие потери среди «поборников веры в истинных богов вальку́сков», а изменение семейных обстоятельств в жизни фориамского царя. Жена царя Эналия умерла, родив ему третью по счету дочь. Луциано искренне горевал о потере, но озабоченный дальнейшей судьбой рода Со́ллано женился во второй раз. Его избранницей стала девушка из знатного фориамского рода. Уже немолодому царю был необходим наследник мужского пола. Отец Эналии, всесильный при ее жизни верховный жрец То́спорама, быстро лишился решающего голоса в царском совете. Все его влияние на Луциано исчезло со смертью красавицы дочери. Он покинул царский дворец, в который переехал в день свадьбы Луциано III-го и Эналии, и вернулся в храм То́спорама. С царем они стали видеться только во время совместного отправления немногочисленных религиозных церемоний.

Эти события, неожиданно благоприятным образом сказались на жизни населения Строгальмских пещер. Ночные нападения прекратились, а спустя год, когда новая жена родила фориамскому царю долгожданного наследника престола, посты, перекрывавшие осажденным доступ к морю, были сняты, а отряды царской стражи покинули деревни, расположенные вблизи горы. Лишь в самом городе продолжал действовать запрет на присоединение его жителей к обитателям Строгальмских пещер. Если человека ловили при попытке сбежать из города с целью присоединения к общине, его ждало суровое наказание. В зависимости от социального положения такого «преступника» могли и казнить.

Отношения между лидерами носителей Вечного Пламени и фориамским царем вышли на уровень некоего вооруженного паритета. Канниус Фоллиано не имел армии, способной взять штурмом огромный город, защищаемый корпусом царской стражи. А Луциано имея армию, способную уничтожить население пещер в короткий срок не хотел подобного исхода. Когда его советники спрашивали, почему он за столько лет не покончил с еретиками одним решительным ударом, царь отвечал, что не желает использовать стражников против части собственного народа, даже если эта часть оказалась обманута и сильно заблуждалась относительно действительного положения дел. Луциано надеялся с помощью блокады и других подобных мер сделать жизнь обитателей Строгальма невыносимой и вынудить хотя бы часть из них бросить своих наставников и вернутся назад в город. Осознав, что его план не удался, царь так и не решился на следующий логический шаг с применением открытой военной силы, а решил позволить событиям идти своим чередом. Такое положение дел продлилось несколько лет. Пока в жизни носителей Вечного Пламени не произошли новые кардинальные перемены.

Для Канниуса Фоллиано пришло время стать частичкой Вечного Пламени. Искра его жизни стремительно гасла и вот-вот должна была устремиться ввысь, в объятия Ломазара. Осознав это, признанный духовный лидер Строгальмской общины собрал остальных жрецов и военных предводителей носителей Вечного Пламени в своих покоях, которые уже не мог покинуть из-за стремительно развивающейся болезни. Собравшиеся вокруг кровати умирающего люди ждали что он объявит свою последнюю волю и назначит себе преемника. Лежащий с раскрытой Книгой Пламени в руках обросший седыми волосами и бородой старец произнес:

- После долгих размышлений, о том каким путем должна идти дальше наша церковь, я пришел, как мне кажется, к единственно правильному решению. Все здесь присутствующие мои старые соратники, с которыми я сидел в ногах великого пророка и слушал изрекаемые им слова истины, изменившей мою жизнь и наполнившей ее смыслом, как и я, уже состарились. Скоро мы станем частью Вечного Пламени, и как я надеюсь, истории, – Канниус грустно улыбнулся. – Братья, мы с вами проделали большой труд и продолжили нести слова пророка людям после его гнусного и подлого убийства. Истина была произнесена, и ее пламя ярко разгорелось в человеческих душах. Его уже никому не погасить. Я думаю, будущие поколения оценят наш вклад в торжество победы истинной веры, которая, я уверен в этом, принесет людям счастье и гармонию. Но для окончательного утверждения в человеческих сердцах несущего мир и справедливость Ломазара, нам придется сражаться, да, сражаться и проливать кровь тех, кто, будучи обманутым Червем, попытается противиться свету Вечного Пламени, который мы им понесем. И для этого нам нужен меч! Слово Правды изречено, и роль подобных нам проповедников на время должна стать второстепенной. На первый план должен выйти Несущий Меч, который с помощью оружия понесет это слово дальше. И подобный человек, слава Ломазару среди нас есть! Энфаро, подойди!

Молодой воин подошел к постели наставника и опустился на колени для получения благословления. Умирающий дрожащей рукой начертил над его головой знак Вечного Пламени, и из последних сил возвысив голос, произнес:

- Да у нас есть так нужный нам носитель меча веры. Я прошу здесь собравшихся признать Энфаро Фомара наследником моей духовной власти. Я считаю, что лучше него никто не справится с тяжким и благородным трудом несения света Вечного Пламени дальше народу Фориама и остальным вальку́скам. Они должны познать истину. Их ложных богов, кои являются демонами, подосланными Ромару, чтобы смущать умы и сердца вальку́сков, да и других народов, необходимо повергнуть в прах! Все народы, населяющие Онару и Хемам, должны поклоняться только истинному и единственному богу! Я верю, что именно ты, Энфаро, сможешь начать славный путь, который в итоге приведет к победе нашей великой веры! А те, кто здесь собрался всеми силами помогут тебе в этом!

Собравшиеся лидеры общины единогласно признали Энфаро своим новым вождем, несмотря на разногласия, которые не могли не возникнуть. Они, в общем и целом, были согласны с волей и мнением Канниуса Фоллиано. Так двадцатишестилетний Энфаро Фомар стал новым военным и духовным лидером носителей Вечного Пламени. Через неделю Канниус покинул этот мир и отправился в объятия Ломазара. Молодой и энергичный вождь немедленно приступил к кипучей деятельности.

Осознав, что увеличить число сторонников веры в Ломазара за счет числа жителей Фориама из-за предпринятых Луциано мер противодействия, не удастся, Энфаро усилил проповедческую деятельность среди жителей поселений окружающих город. Он поставил перед собой задачу не переселять их в Строгальм, а сразу обращать в истинную веру всех до одного обитателей подобных поселений. Они должны остаться жить в своих домах, но уже под протекторатом жрецов Ломазара, оставленных в качестве духовных отцов новообращенных и наблюдателей. Так, Энфаро пытался осуществить собственный грандиозный план по созданию по сути нового государства в противовес власти царя. Когда большинство населения той или иной деревни добровольно обращалось в истинную веру, не желавшее вступать в ряды носителей Вечного Пламени меньшинство, обращали к правде насильственно, а особо сопротивлявшихся убивали. Все это делалось с помощью сил ополчения Строгальмской общины, к этому моменту превратившейся в небольшую вполне профессиональную армию. Из особо преданных и умелых воинов Энфаро создал нечто вроде личной дружины, подобной тем, что имели конмарские короли и вожди. Именно с ней он часто наведывался к самым упрямым старостам фориамских селений не хотевшим принять власть его бога. После «бесед» с ним лично или с кем-то из его ближайших помощников, подобные строптивцы меняли свою позицию либо умирали... Подобные методы возмутили некоторых старых соратников Фоллиано бывших в курсе решений нового вождя общины, но Энфаро убедил их в необходимости подобных мер.

- Мы должны обращать как можно больше людей. – Говорил он собравшимся старикам, ранее стоявшим на площадях Фориама подле произносящего первые проповеди Эмаруса Ромаззо. - Пусть они сейчас и не добровольно принимают Ломазара в себя, позже все равно осознают, всю благодать нами им дарованную!

- Благодать? – переспросил Ларио Синкаро – к горлу малолетнего сына старосты деревни Пардола ты приставил меч и угрожал убить его на глазах отца, если тот не признает нашу власть! Наш бог хоть и суров, но и милосерден! По-твоему, он одобряет подобные методы?

- Великая цель требует жестких и даже жестоких решений – мрачно проговорил Энфаро, тщательно пряча презрение к Синкаро. Все было ему противно в этом облысевшем старике с трясущимися от немощи и возмущения вислыми губами. Злило и то, что ему приходилось обсуждать свои планы с людьми подобными Ларио. - Сидя здесь в пещерах и ничего не делая, мы дождемся только того, что царь вновь вспомнит о нас и возьмется уже всерьез. Мы, как можно скорее должны стать силой, которую он не сможет сломить.

- Энфаро, ты подобен человеку, дергающему за хвост сыто дремлющего саблезубого тигра. Своими действиями ты только злишь Луциано - недовольно проворчал Синкаро.

С губ Энфаро готов был сорваться гневный возглас, но к счастью большинство присутствующих поддерживало его.

- Не будем ссориться братья – выступил вперед Туциал Фоллиано младший брат почившего Канниуса – лучше давайте вместе помолимся за победу нашей веры и попросим Ломазара не дать нам совершить неугодных ему поступков.

Собравшиеся склонили головы в молитве. Энфаро просил Владыку Пламени приблизить момент, когда ему придется согласовывать свои решения только лишь с ним одним.

Но Синкаро оказался прав. Когда слухи о методах подчинения «огнепоклонниками» жителей фориамских поселений дошли до царя, он послал чиновников в сопровождении стражи в наиболее крупные поселки с целью проверки. Но пришедшие царские люди застали лишь мирно работающих крестьян, которые, по их словам, ни о каких якобы захвативших их деревню жрецах и воинах новой веры, и слыхом не слыхали. Они являются верными подданными царя, исправно платят подати и верят в древних богов. Когда чиновники и солдаты уходили, маскарад заканчивался. Многочисленные воины и жрецы Строгальмской общины, переодетые крестьянами и стоящие между ними с целью проследить за тем, чтобы никто из поселян не сболтнул лишнего и говорил то, что было приказано ранее, покидали поселение. Напоследок оставив небольшой отряд и жреца, который теперь управлял поселением и подчинялся напрямую самому Энфаро.

Но вести подобную миссионерскую деятельность только в фориамском царстве показалось новому вождю слишком малым. Он обратил свой взор на юг, где располагался другой город-государство вальку́сков - Сонфар. Молодой вождь Строгальмской общины, сам отправился туда, взяв с собой обладающих хорошими ораторскими способностями и наиболее продвинувшихся в проповедческой деятельности жрецов. За год, втайне от сонфарского царя в его столице была создана небольшая община носителей Вечного Пламени.

Несмотря на все это Энфаро казалось, что обращение людей к свету истины идет слишком медленно. С тех пор как он стал вождем общины, прошло несколько лет, а окончательная победа Ломазара над еретиками приблизилось едва на шаг. При этом он знал, что на самом деле делает все возможное, просто время для открытого оспаривания власти царя над городом-государством еще не пришло. Луциано до сих пор обладал силой, способной сокрушить Строгальмскую общину. Хотя Канниус и Энфаро значительно продвинулись в деле создании из числа верующих собственной армии, ей по количеству, вооружению и обучению было еще очень далеко до корпуса царских стражников.

За эти годы и в жизни самого Энфаро произошли изменения. Умер его отец-рыбак. Умер, гордый сыном, ставшим главой общины. Сам молодой воин женился и растил троих детей. Но по ночам, несмотря на объятия жены, сделанные днем бесконечные дела, решенные вопросы и изнурительные тренировки с оружием, Энфаро снедало грызущее его изнутри и не дающее заснуть беспокойство. Ему казалось, что великая миссия, возложенная на него самим Ломазаром и Канниусом Фоллиано, выполняется им недостаточно хорошо и результативно. Он начинал думать, что за срок своей жизни не успеет сделать ничего, что значительно приблизит час окончательной победы бога Вечного Пламени над мраком и ложными божествами.

Энфаро исполнилось тридцать пять, когда случилось событие не только круто изменившее его жизнь, но и историю города-государства Фориам. Все началось со случившейся в семье сильно постаревшего Луциано III-го трагедии. Его единственный сын и наследник юный Долмар, на охоте упал с коня и ударился головой о лежащий ствол поваленного дерева. После чего впал в бессознательное состояние. Когда через несколько дней юный царевич очнулся, выяснилось, что он не способен пошевелить ни рукой, ни ногой. Он с трудом разговаривал, и жаловался на сильные боли в области шеи. Царский лекарь каким-то образом облегчал его боль. Но поставить Долмара на ноги, несмотря на все старания не мог. Он жался под злым взглядом Луциано, просил его простить и указывал на то, что справится с недугом царевича, может лишь маг, умеющий лечить раны, а люди с подобным даром рождались один раз в век, и о существовании сейчас подобного целителя никому не было известно.

Его слова подтвердили призванные царем для лечения сына со всех сторон света многочисленные шаманы, знахари и лекари. Тогда царь обратился с просьбой о помощи к своим боевым магам, и тогда главный из них Торасмус многие годы сопровождавший царя в военных походах и прославившийся применением в бою разрушительных молний, уничтожавших несколько человек разом, прямо сказал царю, что прекрасно умеет калечить человеческие тела, но лечить их не способен. Вскоре придворный лекарь сообщил Луциано, что Долмар скорее всего умрет в ближайшее время.

Престарелого царя охватило горе. Он знал, что в силу возраста не способен зачать нового наследника, и с его и Долмара смертью многовековое правление Фориамом родом Соллано прервется навсегда. По законам вальку́сков трон мог наследовать только мужчина. Женщины ни в какой форме к власти не допускались, и даже если бы Луциано удалось выдать одну из дочерей замуж за одного из представителей древних знатных фориамских родов, то сама она никогда бы не получила всей полноты власти в свои руки, и бразды правления городом перешли бы к другой семье.

Из-за произошедшего у обычно сдержанного и прославившегося образованностью и начитанностью царя, стали происходить приступы неконтролируемого гнева. Он орал на придворных, швырял в них все, что попадется под руку, и осыпал ударами посоха, который использовал как опору при ходьбе. Последовал ряд казней. Здоровье, крепостью которого Луциано III-й и так никогда не отличался, сильно пошатнулось, и в последнее время он стал проводить почти весь день либо у постели сына, либо в своей обширной библиотеке, сидя в кресле и перечитывая любимые манускрипты и книги. Зачастую он выбирал наиболее ему понравившееся, а затем читал их вслух умирающему сыну, которому день ото дня становилось все труднее дышать. Чиновники, опасаясь приступов царского гнева, боялись нарушать библиотечный покой Луциано, даже если требовалось решить вопрос государственной важности.

Однажды, когда окончательно выяснилось каким образом носители Вечного Пламени ставят под безраздельный контроль население целых поселков, и насильственно обращают их в свою веру, один из царских советников дрожа от страха и стараясь соблюдать, ныне столь любимую монархом тишину осторожно прошел в библиотеку. Он сообщил царю малоприятную новость, о том, что «еретики» много лет водят государя и его слуг за нос, добиваясь осуществления своих коварных планов. Вопреки ожиданию царского советника приступа гнева не последовало. Престарелый Луциано оторвался от чтения и вперил в чиновника испытующий взор, после чего выслушав полный доклад, спокойно приказал вызвать к нему командира царской стражи. Когда одетый в кожаные усиленные нашитыми сверху железными пластинами доспехи, покрытый шрамами ветеран предстал перед Луциано, тот спокойно произнес:

- Эмгонд готовь воинов к недалекому походу. Пора вытащить загноившуюся занозу из тела моего царства.

Когда до Энфаро на следующий день дошли сведения о подготовке стражи к войне, полученные им от многочисленных засланных в город лазутчиков, он подумал, что царь опять решил повоевать с кем-нибудь из соседей из-за спорных земель, расположенных на одной из границ, разделяющих города-государства вальку́сков. Но многочисленные странности, сопровождавшие подготовку выступления фориамской армии в поход, посеяли в его душе тревогу. Выступал лишь корпус царской стражи, призыв ополчения не проводился. Настораживала и спешка, с которой все происходило. Солдаты не брали с собой ничего, кроме оружия, никаких запасов продовольствия, никаких рабов-носильщиков и вьючных животных. Когда он узнал, что царские стражники выступят из города утром следующего дня, подозрения Энфаро превратились в полную уверенность. Он созвал военных командиров и сказал, что им следует подготовить всех к завтрашнему сражению. Следовало раздать оружие всем мужчинам способным держать его в руках, а женщин, стариков и детей укрыть в глубине Строгальмских пещер.

Ночью Энфаро не мог заснуть, и ему удалось сомкнуть глаза только под утро. Во сне к нему во второй раз явился сам Ломазар. Пламя, окружающее бога на миг, отступило, и он узрел его суровый лик. Владыка Вечного Пламени произнес лишь одно слово:

- Завтра.

Когда утром Энфаро сообщили о приближении царских стражников к горе Строгальм, он был уже готов. Он расположил своих воинов на самом краю плато примыкавшего к горе. Здесь полого опускающийся вниз склон надвое рассекала широкая дорога, ведущая вверх к расположенным в пещерах и возле них поселениям носителей Вечного Пламени. Возглавляемая Энфаро небольшая армия, таким образом, перекрывала царским воинам путь к общине истинно верующих. Вождь жителей Строгальма выстроил их ряды на возвышенности так, чтобы стражникам предстояло сначала под градом метательных снарядов подняться по склону наверх, а потом на вершине с ними бы столкнулись, занявшие оборону ополчены.

Через некоторое время Энфаро увидел на дороге, ведущей к горе клубы пыли, сигнализирующие о приближении царской армии. Скоро в свете ярко светившего солнца стал, виден лес копий, возвышавшийся над рядами длинной марширующей колонны воинов. Спустя час стражники подошли к началу подъема на возвышенность.

Теперь Энфаро смог рассмотреть знаменитых царских солдат с расстояния полета стрелы. Воинов Луциано покрывали кожаные доспехи, лишь командиры имели нашитые на них железные или бронзовые пластины. Но Энфаро знал, что эта кожа благодаря особой выделке и обработке стала невероятно прочной, и выдерживала большинство колющих и режущих ударов. Доспех полностью покрывал тела воинов, не оставляя открытых мест. Весь надетый на солдат комплект, состоявший из наголенников, набедренников, кирасы, наплечников и наручей заканчивался ничем не украшенным круглым шлемом. Он представлял собой, сделанный из полос металла каркас, обтянутый все той же темно коричневой кожей и имел бронзовый наносник и откидные блестящие нащечники. В левой руке царские воины сжимали небольшие круглые щиты, а в правой длинное копье, оканчивающееся крепким железным наконечником. На бедре в ножнах у каждого царского солдата висел короткий прямой меч. Воинов фориамского царя было почти пять тысяч. Луциано послал для уничтожения общины почти всю свою армию, оставив в городе лишь тысячу для охраны дворца и поддержания порядка на улицах.

Этому грозному воинству, Энфаро мог противопоставить лишь три тысячи ополченцев общины, и то только тысяча из них была более или менее хорошо обучена и вооружена, а остальные представляли собой мужское население Строгальма в срочном порядке призванное на защиту своей веры и жизни. Воины носителей Вечного Пламени практически не имели доспехов, и лишь его избранная тысяча держала в руках щиты, копья, и бронзовые или железные мечи. Хотя еще Канниус Фоллиано построил возле пещер несколько кузниц с целью обеспечить оружием защитников разрастающейся общины, самих обладающих необходимыми навыками кузнецов было очень мало, как и невероятно дорогих металлов. Самые лучшие фориамские оружейники предпочитали работать на царя, создавая доспехи и оружие для его стражников. Поэтому сейчас большинство воинов общины держало в руках простые деревянные палицы, топоры и молоты, ударная часть которых была изготовлена из камня. Самым распространенным видом оружия были естественно копья. Но далеко не все они имели металлический наконечник, большинство представляло собой заостренные колья, конец которых для крепости обожжен на костре. В рядах защитников веры имелось много метателей дротиков, пращников и лучников. Ими, как правило, становились самые молодые обитатели Строгальмских пещер.

Осмотрев стройные ряды царской стражи, и сравнив их со своей неравномерно стоявшей по краю возвышенности «армией», Энфаро потерял последнюю надежду на победу. Ему нечего было противопоставить отлаженной военной машине фориамского царя. Да он составил несколько планов способных помочь носителям Вечного Пламени подороже продать свои жизни, но о победе речи и не шло.

Энфаро видел, как побледнели лица многих ополченцев. Как они до боли сжали пальцы на древках копий, смотря на стоящих внизу стражников, построенных в пятьдесят отрядов, имеющих в своем составе ровно по сто человек, десять по фронту и десять в его глубину. Подле каждого живого квадрата стоял возглавлявший его командир, которого легко можно было отличить от простых воинов по шлему, украшенному роскошным продольным красным гребнем. Офицеры быстро составили из этих отрядов, огромную фалангу, которая ощетинившись копьями, начала медленный, но неумолимый подъем по склону.

Пятитысячная имеющая десять шеренг фаланга растянулась внизу склона настолько широко, что взгляд Энфаро не мог охватить ее строй целиком. С флангов ровный строй прикрывали несколько сотен метателей дротиков и пращников, набранных из самых бедных слоев города.

Высокая выучка помогла солдатам сохранить строй фаланги даже при подъеме вверх, хотя Энфаро втайне надеялся, что склон сможет поломать ряды царских воинов. Но стражники, стиснув зубы, покрепче ухватившись за древки копий, зло, сверкая глазами из-под шлемов, упрямо шли вперед. Над фалангой гордо возвышался штандарт фориамского царя, с изображением серой акулы. Ужасный морской хищник прекрасно отражал сущность политики рода Соллано. Ведь помимо флота торгового, семья правителей города имела и собственный пиратский флот, который якобы не подчинялся царю, но на самом деле каждый житель города прекрасно знал, что большая часть доходов, полученных пиратами при грабеже кораблей и побережий других стран оседала в сундуках фориамских царей. Морской разбой являлся неотъемлемой частью государственности всех вальку́сков. Они промышляли им еще в то время, когда жили на континенте Конорам. И сейчас акула Соллано решила попробовать крепость своих клыков, на жителях Строгальмской общины.

Когда фаланга поднялась на середину склона, отделявшего ее от приготовившегося к бою ополчения, Энфаро решил использовать заготовленный для командира царской стражи сюрприз. Он отдал команду. Ряды его воинов расступились, и вниз покатились огромные валуны, заранее доставленные со склонов горы Строгальм. Царские стражники видели стремительно приближающуюся к ним опасность. Их офицеры даже успели отдать команду воинам поднять копья вверх, и расступится, но те не успели до конца выполнить сложный для использованного ими построения маневр. Огромные камни сминали тела солдат и катились вниз прямо по ним. Строй фаланги сломался, этим воспользовались метатели дротиков, лучники и пращники носителей Вечного Пламени. Они стали метать вниз стрелы, камни и короткие копья. Большинство снарядов отскакивало от щитов и доспехов, но некоторые нашли своих жертв. Снизу послышались вопли и грязные ругательства. Однако командиры стражи быстро восстановили порядок. Фаланга, несмотря на град снарядов, сомкнула щиты, опустила копья и снова пошла вперед. Энфаро, уже готовый отдать своим воинам приказ напасть на царских воинов, пользуясь возникшим в их рядах замешательством, отменил его, поняв, что его выполнение обернется бойней. Высокая выучка стражников опять не дала воплотиться в жизнь одной из его задумок.

Энфаро, оценивший длину вражеской фаланги, тоже насколько возможно растянул свою небольшую армию вдоль края возвышенности. Но строй царских воинов все равно оказался заметно длиннее, и грозил охватить воинство общины с флангов. Спустя некоторое время передние шеренги стражников достигли рядов ожидающих их ополченцев. Армии противников столкнулись друг с другом. Послышался треск и грохот, сопровождаемый яростными воплями. Воины противоборствующих сторон старались поразить врага копьями, одновременно давя вперед всей массой строя. Стоящая в центре избранная тысяча воинов Энфаро, тоже выстроенная им в подобие фаланги и соответствующе вооруженная, достойно встретила напор царских солдат, чего нельзя было сказать о стоящих на флангах ополченцах. Энфаро знавший, что так и будет, сам находился среди них стоя на левом крыле своей маленькой армии. Он доверил командование избранной тысячей опытным воинам, ранее служившим в царской армии и обучившим военному делу и его самого.

Когда стражники с длинными копьями наперевес навалились на простых ополченцев, державших в руках самодельные щиты и копья, вся защита которых состояла из драных рубах и штанов, они дрогнули и начали подаваться назад. Тогда Энфаро, сам имевший лишь кожаную кирасу, подавая личный пример, ринулся навстречу царским воинам, сжимая два клинка. Он прыгнул вперед и перекатился прямо под копьями стражников. Используя этот маневр, он оказался под щитами вражеских воинов, и, привстав на колено, колющим ударом меча снизу-вверх поразил одного из воинов прямо под состоящую из полос прочной кожи защищающую таз юбку, края которой налегали на набедренники. Стражник, выпучив глаза, вскрикнул и рухнул на землю, ломая строй копейщиков. Энфаро вскочил и, не давая щитам, находящихся слева и справа от раненого воинов сомкнутся и заткнуть брешь, проскользнул между ними и древками копий вперед и оказался среди царских стражников. Пользуясь, их скученностью и тем, что руки солдат заняты оружием, он стал своими мечами наносить короткие колющие, похожие на тычки удары, стараясь поразить не закрытые шлемом части лиц. Ему удалось сильно ранить несколько человек.

Его пример воодушевил часть ополченцев, которые подавались назад под напором фаланги и вот-вот должны были обратиться в бегство. Несколько человек ринулись в прорубленную Энфаро в рядах стражников небольшую брешь. Огромный бородатый мужик, держащий в руках деревянную палицу, крякнув от приложенного усилия, разбил ею голову царского стражника, находящегося рядом с Энфаро. Солдату не помог шлем. Удар оказался настолько силен, что смял и его и череп воина, в стороны брызнули капли крови и полетели осколки кости вперемешку с зубами. Вождь общины ощутил укол сожаления от того, что раньше не заметил среди Строгальмских поселенцев настолько физически сильного человека и не взял его в ряды своей обученной тысячи.

Но стражники быстро опомнились. Спасая жизни, они отпустили древка копий и выхватили из ножен короткие прямые мечи, стараясь поразить ими Энфаро и других воинов общины, прорвавшихся внутрь их строя. Понимая бесполезность попыток отражения сыпавшихся со всех сторон многочисленных уколов, Энфаро резко подался назад. Только ему и тоже быстро сообразившему вооруженному дубиной детине, удалось спастись. Остальные зашедшие внутрь вражеского строя воины общины пали под ударами стражников.

Оказавшийся вне досягаемости вражеских копий и мечей, вождь Строгальмской общины быстро осмотрелся по сторонам. Увиденное его мало обрадовало. По всему фронту фаланга теснила ряды носителей Вечного Пламени. Состоящий из ополченцев правый фланг, был разбит и начал отступать, левый держался, чуть ли не на усилиях самого Энфаро. В центре его отборная стойкая тысяча тоже отходила назад, неся потери. Путь отхода воинов истинной веры устилали тела убитых и раненых членов общины. Даже его тысяче было далеко до стражи фориамского царя.

Впрочем, Энфаро знал, что так будет. Он дал сигнал находившемуся неподалеку сигнальщику трубить запланированное всеобщее отступление. Рев боевого рога перекрыл крики, стоны раненых и треск копий. Услышав условленный сигнал, ополченцы стали быстро отходить к лесу, расположенному за их спинами. Сразу за ним начинались поселения носителей Вечного Пламени. За десятки лет истинно верующие построили перед входами в пещеры настоящий маленький город, состоящий из деревянных хибар и грубо сложенных каменных строений. Благодаря лесным деревьям и близкому расположению горы камня и дерева для строительства было более чем достаточно.

Не все воины Энфаро смогли быстро выполнить приказ об отступлении, на краях фаланги кипело свое не большое, но ожесточенное сражение. Здесь сошлись отряды стрелков. Они побросали бесполезные в ближнем бою пращи и луки, и теперь яростно кололи друг друга дротиками, кинжалами и ножами. Но все же скоро, и они присоединились к основной массе воинов Энфаро, укрывшихся среди лесных деревьев. Царские стрелки азартно последовали в лес за бегущим, как они думали, от них противником. Их неопытные командиры проигнорировали крики, и громкие приказы остановится, доносившиеся со стороны фаланги царских стражников. Скоро они оказались между деревьев, и здесь на них навалилась вся масса армии носителей Вечного Пламени. Вражеские воины оказались быстро изрублены на куски. Плохо вооруженные, не имеющие доспехов и малочисленные, они стали легкой добычей для воинов Энфаро. Но командир царской стражи был неглуп. И без зрелища гибели стрелков он знал, что фалангу нельзя загонять в лес. Это была явная ловушка, рассчитанная на то, что его увлеченные преследованием воины, с разгона ворвутся в лес и потеряют строй среди деревьев. Длинные копья будут им мешать, и пока они избавятся от них и вновь восстановят строй, «еретики» смогут нанести им ощутимые потери.

Эмгонд остановил стражников перед стеной леса и приказал им положить копья на землю. Солдаты достали короткие мечи, и, вновь разбившись на отряды по сто человек, ранее составлявшие части фаланги, стали наступать на укрытых среди деревьев ополченцев, сомкнув щиты и сохраняя завидный порядок. Живые правильные квадраты миновали лесные деревья подобно потокам воды, которые обойдя препятствие, тут же смыкались снова.

Энфаро осмотрел ряды воинов общины. За время схватки с фалангой он потерял почти половину своей и так отнюдь не большой армии. Большинство просто убежало, но было много и убитых, и раненых. Лишь его тысяча еще сохранила боевой дух и порядок, но люди были сильно измотаны и понесли большие потери. Ведь именно им пришлось сдерживать наиболее сильный напор царской стражи. При этом сами воины Луциано потеряли едва пару сотен человек. Правда, и они устали. Пеший переход под ярким солнцем от города к горе, трудный подъем вверх и сражение, проведенное в доспехах, и с тяжелыми копьями в руках, утомило и этих, казавшихся железными солдат. Энфаро понял, что община доживает последние часы. После того, как его воинов выбьют из леса, а затем из расположенного за ним поселения, им придется отступать вглубь пещер, где царские стражники перебьют как крыс сначала их, а затем и защищаемых ими неспособных сражаться женщин, стариков и детей. Во всяком случае, сам вождь общины полагал, что Луциано отдал своим солдатам именно такой приказ.

Но понимание дальнейшего развития событий, для Энфаро не означало необходимости смириться с судьбой и сдаться на милость победителей. Он лишь гневно сжал губы и громко сказал окружающим его командирам ополчения, вопросительно смотревшим на своего лидера:

- Пока сердце бьется и в нем пылает частичка Вечного Пламени, разожженная Ломазаром, сражение еще не закончено. Мы дорого продадим свои жизни! Пусть все запомнят этот день, когда мы погибли, но не отреклись от истинной веры!

С радостью он увидел, что слова его нашли поддержку и понимание в душах носителей Вечного Пламени. Оставшиеся воины его «тысячи» крепче сжали оружие и приготовились к последнему бою. Среди ближайших деревьев показались небольшие круглые щиты стражников, и скоро сражение закипело с прежней силой.

Энфаро, а также здоровенный поселенец с палицей, которого он не потерял в суматохе сражения и придержал подле себя, две сотни ветеранов, среди которых находились люди, научившие его владению оружием, и составили костяк обороны носителей Вечного Пламени. В тот день они и Энфаро показали чудеса храбрости. Им даже удалось полностью разгромить два отряда стражников, ранив и убив множество вражеских воинов. Но двести человек, из которых вскоре на ногах стояли всего несколько десятков не могли изменить ход сражения.

По всему периметру леса стражники оттесняли в его глубь воинов ополчения Строгальмской общины, толкая их перед собой щитами и коля остриями мечей. Скоро та же участь постигла и сильно сократившийся отряд Энфаро. Его воинов выдавили из леса на край поселения. Он, яростно рубившийся двумя мечами в первых рядах воинства общины, даже сначала не понял, что уперся спиной в стену ближайшего к лесу строения. Это был конец. Из всей трехтысячной армии носителей Вечного Пламени в строю осталось несколько сотен израненных и обессилевших воинов. Остальные остались на поле перед лесом и полегли между его деревьев.

Внезапно неумолимое движение стражников вперед было остановлено их офицерами. Сначала Энфаро не понял, причин их странных действий. Вражеским воинам осталось одолеть несколько десятков метров и уничтожить стоящих между домами на узких улицах поселения его защитников. Но скоро все выяснилось. Из леса послышался мерный перестук копыт и, обтекая фланги стражников, оттуда на пространство перед поселением медленно выехала фориамская кавалерия, посланная царем для помощи своей пехоте. Луциано, ежечасно получавшему донесения о ходе сражения, показалось, что его стражники слишком долго возятся с «огнепоклонниками», и он решил отправить к горе свою немногочисленную кавалерию. Всадники не имели доспехов и шлемов, и все их вооружение состояло из недлинного копья, пучка дротиков или лука. Но именно метательное оружие и представляло сейчас для ополченцев наибольшую опасность, поскольку остатки армии носителей Вечного Пламени не имели не то что доспехов, но и даже щитов, почти все они были разбиты ударами вражеских мечей, а свои стрелки истинно верующих практически все погибли в схватке в лесу. Конники верхом должны были приблизиться к ополченцам Строгальмской общины и с безопасного расстояния закидать их дротиками и расстрелять из луков, дабы уставшая царская стража не понесла ненужных и уже бессмысленных потерь.

Сердце Энфаро запылало от бессильного гнева. Его и воинов общины ждала бессмысленная смерть, когда ты даже не имеешь возможности вонзить клинок во врага, а можешь только умереть стоя и сохраняя достоинство. Сил для последнего рывка на врага не осталось даже у него. Да они и не добежали бы, полегши под градом стрел и метательных копий. Разум вождя общины мгновенно рассмотрел и отверг несколько вариантов возможных действий. Если ополченцы покинут улицу и укроются от стрелков в домах подошедшие пехотинцы подожгут строения и примут на мечи людей, выбегающих из охваченных пламенем зданий, а в случае попытки отступления вглубь пещер, всадники сначала закидают спины удаляющихся воинов дротиками, а потом ударят на них всей массой, используя копья и топча копытами коней. И бежать, и остаться означало неминуемо погибнуть. Воспаленный мозг Энфаро искал решение и не находил его, ситуация казалась безвыходной. Он видел в обращенных на него взглядах воинов надежду на то, что их храбрый и мудрый лидер найдет для них способ, конечно, не победить, но хотя бы достойно умереть, сцепившись с врагом в последнем неистовом рывке. Но Энфаро не мог им сказать, что первый раз в своей жизни не знает, что делать.

В отчаянии он обратился с мысленной молитвой к своему богу:

- «О великий Ломазар, вся моя жизнь была посвящена служению Тебе, и несению света веры в Тебя людям! Неужели в этот час ты отдашь своих верных последователей на растерзание неразумным заблудшим еретикам? Дашь ноге твоего смертельного врага, подлого Ромару, затоптать разожженный Тобой на нашей земле костер истинной веры! Ведь когда он потухнет и мы, твои верные слуги, погибнем, кто сможет зажечь его вновь и поддерживать в нем пламя? Нас уже не будет, а наши враги, после нашей смерти постараются вычеркнуть память о Тебе и твоих верных последователях из человеческого разума и сердца! О Дающий Тепло, не оставь нас в этот роковой час! Помоги своим детям!»

И вдруг, словно в ответ на молитву, Энфаро ощутил внутри присутствие могучей силы, которая, подобно громадной волне, прорвалась откуда-то из его сердца и понеслась к разуму, сметая на своем пути плотину страха, отчаяния и безысходности, которая возникла отнюдь не в этот день, а строилась внутри него многие годы. Вождь Строгальмской общины уронил на землю короткие мечи и, согнувшись, прижал руки к груди так, что сжатые кулаки оказались возле его подбородка. Этот спазматический жест вызвал прилив переполнявшей его незримой мощи. Он чувствовал себя натянутым рычагом онагра вот-вот готовым освободить рвущийся изнутри разрушительный смертоносный снаряд. Энфаро понял, что может все. Переполнявшая его сила казалась безграничной.

Повинуясь интуитивному желанию, он вытянул руки вперед и направил раскрытые ладони на фориамских всадников. Перед ним возник большой огненный шар, который Энфаро не задумываясь, запустил в кавалеристов. Снаряд ударился о землю под ногами всадников, раздался страшный взрыв, вверх полетели комья земли вперемешку с трупами людей и лошадей. Пораженный так неожиданно открывшейся способностью к магии, Энфаро сформировал в воздухе еще один огненный снаряд и отправил его в стройные ряды царских стражников. Шар разметал покрытых доспехами воинов в стороны, словно они были не живыми людьми, а сделанными из дерева игрушечными солдатиками, которых для сына любил выстругивать из дерева отец Энфаро. Среди царских воинов раздались крики о том, что у проклятых «еретиков» есть боевой маг. Энфаро продолжал убеждать их в этом, запуская в них огненные снаряды один за другим. Первой не выдержала кавалерия, являвшаяся самой крупной и уязвимой для огня мишенью. Глядя, как их охваченные пламенем товарищи с воплями катаются по земле, и, слыша невыносимое ржание, издаваемое обезумевшими от боли и страха лошадьми, знатные фориамские юноши, из которых и состояла конница, повернули коней и поскакали по направлению к Фориаму. Но царская стража не побежала. Даже неся ощутимые потери, воины отступали, сохраняя порядок.

Внезапно Энфаро почувствовал приближение направленной на него грозной опасности. Его сознание как будто раздвоилось, и он, пораженный, увидел в собственном разуме события, которые будут происходить через несколько минут. Видение ушло, и он приготовился свершить то, чему стал свидетелем благодаря открывшийся способности к предвидению. Когда стражники отвели щиты в стороны, расступились и образовали проход в своих рядах, Энфаро уже знал, кто выйдет к нему навстречу. Спустя минуту, на пространство, отделяющее лес от строений общины, вышли двое высоких мужчин. Один из них был облачен в доспехи, это был командир царской стражи Эмгонд. Вторым оказался одетый в великолепное расшитое золотом одеяние благообразный старец - личный боевой маг фориамского царя Торасмус.

Но Энфаро знал, что нужно делать. Опережая царского мага, который спустя секунду должен был уничтожить его с помощью молнии, сам он с помощью силы, природы которой и сам не понимал, словно невидимыми руками сжал мозг Торасмуса, воздействуя на болевые центры. Глаза старца расширились сначала от удивления и страха, а затем от боли. Он обхватил седую голову, рухнул на колени и закричал. Энфаро увеличил силу воздействия и раздавил мозг мага, используя свою необычную способность во всю доступную мощь. Торасмус уже не кричал, он завалился на бок, и из его глаз, носа и рта потоками хлынула кровь. Эмгонд спокойно посмотрел на сжавшуюся, словно изломанную фигуру некогда непобедимого царского мага. Он сделал шаг вперед, а затем с завидной реакцией подхватил с земли оброненный одним из фориамских конников дротик, и мощным коротким слитным движением метнул его в Энфаро. Бледно-голубые глаза царского полководца яростно мигнули в этот миг из-под железного шлема, украшенного алым поперечным гребнем. Знавший, что так и будет, лидер общины истинно верующих одновременно с броском отступил в сторону, пропуская дротик слева от себя, и запустил в Эмгонда огненный шар, который смял его и швырнул охваченную огнем фигуру командира стражников прямо на их щиты. Несколько воинов рухнули на землю. Сам Эмгонд отличался массивностью, а доспехи только увеличили вес. Его тело упало на оказавшихся, на земле воинов, и пламя от горящей фигуры перекинулось и на них. Все это стало последней каплей, для солдат, итак деморализованных понесенными от огня Энфаро потерями и гибелью царского мага. Смерть командира они перенести не смогли. Воины Луциано повернулись спиной к недавним противникам и бросились бежать через лес к ведущей в город дороге. Приобретшие в лице своего вождя невиданного доселе по могуществу мага, ополченцы с криками бросились было преследовать царских воинов, но Энфаро приказал им остановиться. Он уже знал из посетивших его видений, что корпус стражников скоро понадобиться всему Фориаму, включая и носителей Вечного Пламени.

Но огонь продолжал гореть внутри Энфаро, сила требовала выхода. Он посмотрел на стоящего рядом с ним силача с палицей, имени которого так и не спросил. Грудь великана покрывали раны, а руки, держащие дубину, иссечены, он явно потерял много крови. Энфаро подошел к нему и, повинуясь внутреннему голосу, приложил ладонь к израненной груди. Сила, в природе которой он так и не разобрался, закипела внутри, и раны могучего бородача стали заживать на глазах. Здоровяк без сил опустился на землю. Покончив с лечением великана, вождь общины стал обходить многочисленных раненых, исцеляя тех, кто еще не окончательно стал на путь, ведущий в объятия Вечного Пламени. Он залечил раны почти всех своих воинов, когда могучая сила покинула его тело. Когда покрытый коркой засохшей крови Энфаро наконец, посмотрел по сторонам, он увидел обращенные на него обожающие благоговеющие взгляды жителей общины. Обрадованные воины забежали внутрь пещер и сообщили прятавшимся там женщинам и детям весть о великой победе, и теперь они стояли в стороне, с раболепием смотря на своего вождя. Энфаро обернулся и увидел воинов, среди которых было много тех, чьи раны он только что исцелил. Спустя мгновение они упали перед ним на колени, а затем так поступили и остальные члены общины верующих. Энфаро запрокинул голову и обратил взор на небеса, откуда, он точно это знал, на него смотрит сам Ломазар. Он поднял окровавленные руки к небу и обратился к своему владыке с благодарственной молитвой, к которой присоединились все носители Вечного Пламени.

Весть о великой победе жителей Строгальма и о невероятной магической силе их вождя облетела весь Фориам и достигла пределов других городов-государств вальку́сков. Фориамцы сотнями стали сбегать из города и присоединятся к общине. Царь им в этом не препятствовал, видимо, его уже не заботила судьба города, он так и сидел возле постели сына или в библиотеке. Лекарь сказал Луциано, что жить Долмару осталось считанные дни.

Но помимо желающих присоединится к общине, со всех сторон полуострова Монкальмо к горе Строгальм стали стекаться люди, прослышавшие об удивительном даре исцеления Энфаро Фомара. Последний не отказывал никому в помощи. Целыми днями, насколько хватало сил, он лечил переломы, болезни, избавлял людей от различных болей и недугов. Он мысленно поздравил себя с тем, что не сказал никому, даже самым близким, о своей способности видеть будущие события. Поступи он по-иному огромная очередь из страждущих, тянувшаяся от дороги в город до Строгальмских пещер могла стать вдвое толще за счет тех, кто желал знать свою дальнейшую судьбу. Хотя Энфаро вряд ли смог бы им в этом помочь. Эта часть его силы была неконтролируемой, видения сами приходили к нему. Неожиданно, в любое время дня и ночи, и касались в основном событий, которые должны произойти в недалеком будущем самого вождя Строгальмской общины.

Он в ежечасных молитвах благодарил своего бога за дарованную силу, позволившую ему не только спасти носителей Вечного Пламени, но и заметно увеличившую их ряды. Сам он так и не разобрался в принципах действия и всех возможностях этой силы. Он слышал о магах, могущих запускать во врагов молнии, огненные шары, ледяные шипы, исцелять раны и даже умеющих видеть будущее. Но он никогда не слышал о людях, способных воздействовать на разум другого человека, и тем более о тех, кто сочетал бы в себе все магические таланты разом.

Спустя пять дней после битвы, поздно ночью кто-то отодвинул полог, прикрывающий вход в небольшую пещеру, в которой Энфаро жил со своей семьей, и шепотом позвал его. Мгновенно проснувшийся вождь общины, стараясь не разбудить жену и детей, тихо встал с постели и бесшумно проследовал к входу. Выйдя из пещеры, он увидел воина, сообщившего ему, что из города прибыл новый командир царской стражи, который заявил о своих мирных намерениях и просит Энфаро о немедленной встрече. Маг проследовал в пещеру, в которой его люди временно поместили высокопоставленного офицера. Войдя, он увидел коренастого широкоплечего молодого воина, носившего кожаные доспехи и железный шлем, украшенный поперечным гребнем из окрашенного в красный цвет конского волоса. Командир в окружении четверых своих солдат стоял в центре пещеры, а вдоль ее стен расположились десятки воинов общины, держащих руки на рукоятках мечей и древках копий. Они сверлили недавнего противника ненавидящими взглядами. Завидев вошедшего вождя «еретиков», офицер произнес:

- Я Мо́скато, командир царской стражи, сын Эмгонда, – последние слова он произнес на тон тише, – я должен доставить тебя безоружным к царю.

Среди носителей Вечного Пламени послышался гневный ропот, а некоторые даже обнажили оружие. Энфаро жестом приказал всем успокоиться. Он знал, зачем к нему прибыл новый командир стражников и для чего он срочно понадобился Луциано. Своим воинам он сказал:

- Товарищи, вам не стоит опасаться за мою жизнь. Время сражений между нами и царем минуло. Я знаю, что он просто хочет со мной поговорить, и наверняка о мире. Мо́скато царь дает общине истинно верующих гарантии сохранения моей жизни и свободы?

Офицер твердо посмотрел в глаза Энфаро, и произнес:

- Я ручался своей головой перед царем о том, что доставлю тебя к нему живым и невредимым. А он просил меня, передать тебе и твоим воинам, что дает вам слово, слово царя из рода Соллано, о том, что тебе не грозит никакая опасность. Оружие тебе не понадобится, да ты в нем вряд ли и нуждаешься, я был на поле битвы и видел, на что ты способен. Скорее, мне нужно беспокоиться за жизнь моего царя. Если бы не приказ, я никогда не позволил бы тебе к нему приблизиться. Итак, жрец, ты готов следовать за мной?

- Да, я готов, - сказал Энфаро, после чего обратился к членам общины:

- Вот видите, мои преданные воины, мне не угрожает никакая опасность. Царь дает слово, да и вы знаете, что я вполне могу за себя постоять. Так что не стоит волноваться, я скоро вернусь.

Воины, отнюдь не успокоенные словами Энфаро, ворчали, но, тем не менее, позволили ему покинуть пределы общины в сопровождении недавних врагов. Выйдя на свежий ночной воздух, Энфаро вдохнул его полной грудью и улыбнулся. Он знал, что с сегодняшней ночи жизнь носителей Вечного Пламени должна круто повернуться в лучшую сторону. И с завтрашнего утра начнется новая эра, эра окончательной победы Ломазара.

Возле входа в пещерные обиталища их уже ждали двое воинов Мо́скато с лошадьми. За ними настороженно наблюдало несколько людей Энфаро. Один из них подвел к своему вождю великолепного белого жеребца. Москато указал на коня рукой:

- Его зовут Тиро, это царский дар тебе. Его привезли с Хемама, из конюшен хотрумского падишаха для царевича Долмара. Именно с него он упал на той злосчастной охоте. Царь хотел убить коня, но очнувшийся Долмар отговорил его. Теперь он твой. Вряд ли он когда-нибудь пригодится царевичу - добавил Москато с горечью.

Энфаро уверенно подошел к жеребцу и погладил его по морде, тот вначале подозрительно покосился на своего нового хозяина, но затем успокоился и позволил на себя сесть. Оказавшись в седле Энфаро улыбнувшись, повернулся к командиру царских стражников и громко, так чтобы услышали стоящие рядом воины общины сказал:

- Это первый, но не последний дар Долмара мне.

Мо́скато непонимающе посмотрел на него, затем нахмурившись и сжав губы отвернулся чтобы ловко вскочить на собственного коня, значительно уступавшего статью Тиро. Остальные стражники сели в седла, и все отправились по дороге, ведущей в Фориам. Новый командир стражников всю дорогу молчал, стараясь не смотреть на Энфаро. Вождь общины истинно верующих понимал его - трудно смотреть в глаза убийце твоего отца. Но он не опасался мести командира стражи, и дело тут было даже не в видениях. Просто у людей подобных Мо́скато, воля и разум давно взяли верх над эмоциями, и главным для него сейчас являлось неукоснительное выполнение царского приказа.

Когда на востоке заалели признаки приближающегося восхода, небольшой отряд преодолел половину расстояния, отделяющего гору Строгальм от города. Из видений Энфаро знал, что в будущем его судьба и жизнь Мо́скато будут тесно связаны в течение многих лет. Он решил попытатся разрушить образовавшуюся между ними стену молчания:

- Я хотел бы тебе сказать, что сожалею о гибели твоего отца, но правда заключается в том, что, если бы обстоятельства снова сложились подобным образом, я, не раздумывая, поступил бы так же. Из города никто не пришел, чтобы забрать тела ваших погибших, и мы похоронили их согласно обычаю нашей веры. Я сжег останки Эмгонда на огромном костре в окружении его воинов. Я не знаю, нарушил ли я при этом похоронные обряды, предписанные вашей еретической верой в ложных божеств. Я их не знаю, поскольку вырос в окружении людей познавших истинного бога. Я посчитал, что такие храбрые воины имеют право присоединится к Вечному Пламени, несмотря на то, что они, выполняя приказы вашего одержимого Ромару царя, пытались нас уничтожить и погасить зажженные в нас Ломазаром искорки.

Мо́скато не ответив, продолжал ехать. Он словно не услышал слов, произнесенных Энфаро. Затем, не поворачивая головы, все же сказал:

- Наверное, ты забыл, что сначала сжег моего отца живьем, а уж только потом его останки. Впрочем, я не испытываю к тебе ненависти по поводу его гибели. Он был воином и погиб как воин, выполняя приказ. Я даже благодарен тебе за способ погребения избранный тобой для него и наших павших братьев. На самом деле наши обычаи не так уж сильно и отличаются. Насколько я знал отца, смерть в битве и сожжение тела во главе павших храбрецов он посчитал бы для себя наилучшим окончанием земного пути. Но если ты жрец, – с этими словами Мо́скато повернулся к Энфаро и посмотрел ему в глаза, – еще раз назовешь моего царя одержимым, я воткну меч в твое сердце. Я не боюсь ни тебя, ни твоей магии, поэтому больше меня не искушай. Ты ничего не знаешь о Луциано. Это мудрейший человек и великий правитель, ради которого я и мои воины, не задумываясь, отдадут жизни.

После этого оба замолчали, и проделали дальнейший путь, более не сказав друг другу ни слова.

Вскоре вдали, постепенно приближаясь, показались высокие городские стены, достигавшие трех десятков метров в высоту. Их использовав неведомый валькускам идеально ровный серый камень возвели еще древние строители города, а предки фориамцев лишь заделали зияющие в них странные искусственные широкие проемы и вновь отстроили обвалившиеся участки. Эти неровные «заплаты», сложенные из глыб разных размеров, выделялись на фоне работы неведомых зодчих подобно кускам неровно пришитой грубой ткани наскоро приделанных косорукой рабыней к царскому облачению. За высокими стенами возвышались циклопические строения, также доставшиеся вальку́скам от исчезнувших в бездне времени строителей. Спустя некоторое время Энфаро и сопровождавшие его царские стражники достигли городских ворот, на створках которых была, едва ли не в натуральную величину нарисована серая акула. Искусному художнику удалось придать изображению сходство с реальным ужасным морским чудовищем, ставшим геральдическим зверем рода Соллано. Энфаро вспомнил рассказы рыбаков о живущем в море хищнике. Согласно их сказаниям, акула могла переворачивать лодки и рыбацкие баркасы, чтобы добраться до находящихся в них людей, хотя основной рацион чудовища составляли киты, дельфины и другие крупные морские животные. Энфаро как сейчас помнил, хотя тогда ему было совсем мало лет, как блестели от страха глаза рассказчиков в свете костра. Когда он подрос, он спросил у отца, правда ли, что серая акула так огромна, как о ней говорят. Атуцио поведал ему, что, когда ему было столько же лет, как сейчас Энфаро, сильный шторм вынес на берег серую акулу потерявшую направление из-за разбушевавшейся стихии. Она быстро издохла, и после шторма осмелевшие рыбаки подошли к морскому хищнику. По словам отца, его длина, превышала восемнадцать метров. А когда природа и морские чайки оставили от акулы огромный костяк, то в раскрытые челюсти чудовища, как в ворота, мог спокойно пройти взрослый мужчина. Воспоминания породили в голове Энфаро непрошенные ассоциации. Сейчас он тоже заходил в пасть акуле, но она уже не могла причинить ему зла. Соллано позвали его не для этого.

Стоящие возле огромных створок стражники отсалютовали своему командиру, сурово посмотрев на лидера «еретиков», и открыли ворота. На уши Энфаро сразу обрушилась лавина разнообразных звуков. Его привыкшего к спокойному размеренному ритму жизни общины поразила стоявшая на улицах огромного города суета. Последний раз он был здесь совсем маленьким, и все что запомнил, это громкие крики торговцев и очень спешащие по своим делам жители. За прошедшие годы ничего не изменилось. Несмотря на раннее утро, вокруг царила деловая суматоха. Кони стражников, расталкивая прохожих стали прокладывать путь к царскому дворцу. Проезжая по улицам Энфаро с удивлением понял, что количество домов и различных строений в городе значительно увеличилось. Куда бы ни уперся его взгляд, повсюду шло строительство. Громадные полуразрушенные многоэтажные дома, доставшиеся приплывшим вальку́скам от древних строителей города, ремонтировались. Над ними надстраивались новые этажи. Заметивший его интерес Мо́скато сказал:

- Царь очень любит ремонтировать и строить, он сам создает..., – командир стражников осекся, – вернее, раньше создавал макеты самых значимых зданий. Приглашенные со всех сторон света архитекторы до сих пор воплощают их в дереве и камне.

Энфаро решил не поддерживать разговор о достижениях царя. Он с любопытством осматривался вокруг. Его находящиеся в Фориаме шпионы докладывали ему о градостроительной деятельности Луциано III-го. Но слышать одно, а видеть совсем другое. Особенно ему не понравилось увеличившееся количество храмов ложных божеств. Царь подобными мерами явно пытался разжечь в горожанах стремительно гаснувший в их душах интерес к древней религии предков и отвлечь от света истинной веры. Из докладов лазутчиков Энфаро знал, что за последние годы количество различных религиозных торжеств и их размах значительно увеличились. На их проведение из царской казны выделялись большие суммы денег.

Вскоре путники достигли дворца. Они пересекли площадь, на которой носители Вечного Пламени сожгли тело невинно убиенного Эмаруса Ромаззо. Энфаро тихо молился. Он твердо решил, что, когда истинная вера победит, он построит на месте сожжения великого пророка храм Ломазара. Наконец Энфаро и сопровождавшие его стражники достигли цели своего путешествия. Перед ними находились двери, ведущие внутрь царского дворца.

Все спешились, и подбежавшие слуги увели коней. Энфаро в сопровождении Мо́скато прошел внутрь обиталища царской семьи. Они долго шли по коридорам и галереям куда-то в заднюю часть дворцового комплекса. Энфаро поражался царившей вокруг него роскоши. Да, это тебе не пещеры носителей Вечного Пламени! В глаза бросалась золотая посуда, дорогая мебель. Стены покоев украшали роскошные ковры, привезенные с континента Хемам. На них висело разнообразное оружие, подобного которому Энфаро никогда не видел. Если бы не Мо́скато, он бы с удовольствием остановился и подержал в руках эти смертоносные игрушки. Но командир царской стражи целеустремленно вел его вперед, не давая, как следует рассмотреть окружающее убранство.

Они миновали зал, подле стен, которого на специальных манекенах висели собранные комплекты разнообразных доспехов, привезенных со всего света из торговых и грабительских экспедиций подчинявшимися роду Соллано моряками и пиратами. Войдя в следующее помещение, Энфаро и Мо́скато оказались в полутемной библиотеке. Энфаро поразило количество лежащих на столах глиняных, восковых, деревянных табличек, бумажных свитков и книг, сделанных из скрепленных между собой листов папируса. На отдельной полке стояли книги, текст которых был написан на привезенной из древнего Узмара безумно дорогой бумаге. Сам Энфаро за всю свою жизнь держал в руках только одну подобную книгу – Книгу Пламени. Благодаря Канниусу Фоллиано, занимавшемуся образованием юных жителей Строгальмских пещер, Энфаро мог читать и даже писать на языке вальку́сков. В первую очередь предыдущий духовный лидер истинно верующих, учил детей читать. Это умение Канниус считал необходимым для каждого жителя общины. Иначе как бы они смогли узнать, что написано в великой книге, в которой изложено откровение самого бога Пламени! Учил Фоллиано своих юных воспитанников так же и тому, что в будущем им придется с помощью грамотно подобранных слов нести содержащуюся в написанном самим Ломазаром тексте правду своим менее грамотным и более туго думающим согражданам.

Присмотревшись к причудливым закорючкам и странным знакам, испещряющим таблички и корешки книг, Энфаро понял, что большинство из них сделано не на языке его предков. Он не взялся бы оценить, сколько стоит содержимое библиотеки. Бумажные и даже написанные на папирусе книги стоили очень дорого, и за все годы существования общины, верующим удалось сделать всего три книжных папирусных копии великой реликвии дарованной пророку самим Ломазаром. Узмарскую бумагу, на которой написана сама Книга, община достать не могла, у них бы просто не хватило на подобное средств. Поэтому великое откровение приходилось перелагать на скрепленные между собой глиняные или деревянные таблички.

После того как Энфаро возглавил общину он запретил давать в руки рядовым членам бесценную реликвию, которую Эмарус Ромаззо принес в Фориам из Строгальмских пещер. Теперь помимо его самого к Книге могли прикасаться лишь старые ученики пророка, читающие ее вслух на ежевечерних собраниях верующих. Прекратил Энфаро и практику Фоллиано поголовного обучения всех общинников грамоте. Теперь чтению и письму учили только тех, кто, по его мнению, не задает глупых и лишних вопросов и беспрекословно предан вере. Тех, кто мог пригодиться ему в будущем.

Пройдя меж столов, заваленных бесценными для их обладателя текстами, Энфаро и Мо́скато оказались в следующей комнате обширной библиотеки. Она оказалась погруженной во мрак, поскольку ее окна плотно прикрывали деревянные ставни, и свет ярко светившего над городом утреннего солнца почти не проникал внутрь. В глубине помещения горела одинокая свеча, в свете пламени которой можно было рассмотреть читающего сидя в широком кресле старика, ноги которого заботливо укрывало меховое одеяло. Его лица не получалось рассмотреть из-за того, что он, по-видимому, плохо видел, и от того низко склонился над лежащей на столе раскрытой большой книгой. Взорам вошедших предстал только лысый, покрытый пятнами старческий череп. Старик не заметил приближающихся к нему командира своих стражников и Энфаро, лишь, когда Мо́скато подошел к читающему и сильно ударил себя по левой стороне кожаной кирасы сжатым кулаком, отдавая принятое среди вальку́сков воинское приветствие, увлеченный книгой пожилой мужчина поднял на него рассеянный взгляд. Его синие глаза, в глубине которых светился немалый ум, прояснились и он произнес:

- Ах! Это ты, мой верный Мо́скато, я опять так зачитался, что потерял счет времени и не замечаю, что происходит вокруг!

Командир стражников склонился в церемониальном поклоне и произнес:

- Мой царь, я выполнил твой приказ. Вождь еретиков доставлен к тебе.

С этими словами он отступил в сторону, давая Луциано возможность рассмотреть Энфаро Фомара. Мо́скато зло сжал рот, поняв, что жрец «еретической» веры не собирается поклониться царю, но сам Луциано казалось, совсем не обратил на это внимания. Он окинул вождя Строгальмской общины цепким взглядом и произнес:

- Да, я вижу, наш… э-э… гость все же решил принять приглашение. А теперь ступай, оставь нас.

- Но царь, – попытался возразить Мо́скато – он…

- Опасен? Да, я знаю, на что он способен. Но все же не волнуйся, он не причинит мне вреда, а уж я ему тем более. – После этих слов царь улыбнулся, показывая удивительно целые для его возраста зубы. – Наш гость пришел безоружным, доверился нам, должны доверять ему и мы. Ступай, я вызову тебя, если будет нужно.

Когда командир стражников вышел, давние враги остались наедине. Они никогда не видели друг друга, и теперь пользовались представившейся возможностью. Энфаро смотрел на самого страшного и непримиримого гонителя своей веры и не видел в этом полностью облысевшем, улыбчивом гладко выбритом старике с ясным взглядом того кровожадного тирана, на рассказах о жестокости и вероломности которого вырос. Энфаро смутно видел Луциано III-го в своем видении, но находиться от него на расстоянии метра оказалось совсем иным. Впрочем, он знал, что внешность бывает жестоко обманчивой и притворная улыбка порой скрывает акулий оскал. Царь, тоже некоторое время молча смотрел на человека, обратившего в свою веру множество его подданных и разгромившего корпус царских стражников, затем произнес:

- Да, ты точно таков, каким тебя описывают - могучий, аскетичный жрец-воин новой веры. Знаешь ли ты, зачем я тебя позвал?

- Да, мне это ведомо.

Взгляд Луциано стал задумчивым, он откинулся на спинку кресла.

- Даже так. Впрочем, я догадался по факту твоего здесь появления, что ты знаешь, о причине, побудившей меня, тебя позвать. И как я понимаю, ты согласен, иначе бы не пришел. Я просто не знал, что и эта часть той силы, которую большинство людей, называют магией, стала тебе доступной, хотя и предполагал подобное развитие событий. Ну, что ж, так даже проще. Но пока давай на потом оставим причины, заставившие меня, тебя призвать, а тебя в свою очередь побудившие явится, и просто побеседуем. Ты ведь знаешь, мы старики так болтливы! – с этими словами царь снова, но очень холодно улыбнулся. – Я так много лет хотел поговорить с кем-нибудь из лидеров вашей «новой», - царь сделал ударение на этом слове, – веры, но, как ты понимаешь, это было, вряд ли возможным. Впрочем, я разговаривал с человеком, которого вы зовете пророком, когда он пребывал в моей темнице. Очень интересный был молодой человек, в ходе общения с которым я быстро понял, что под маской фанатичного проповедника скрывается такой вполне себе на уме, довольно прагматичный…э-э.… деятель…да, подходящее слово, деятель.

Энфаро понял, что Луцано говорит, об Эмарусе Ромаззо.

- К сожалению, в отличие от тебя я не имел возможности общаться с пророком убитым по твоему приказу, – Энфаро увидел, как недовольно скривилось лицо царя при этих его словах, - а что касается твоей оценки его как личности, то известно, что каждый судит о других по самому себе.

- Ну да, ну да, я же такой коварный, подлый, жестокий и хитрый. Как вы там меня называете в своих пещерах? Луциано-гонитель? Кажется, так?

- Ты заслужил такое имя своими поступками.

- Ну, это целиком твое мнение и мнение оболваненных тебе подобными, моих несчастных подданных, поменявших возможность жить и работать в развивающемся городе на пещерную сырость и промывающие мозги проповеди. И это только начало. Когда ваша религия окончательно победит, – заметив удивление в глазах Энфаро, в видении которого разговор с царем ограничился лишь парой финальных фраз, Луциано продолжил, – о, не стоит удивляться. Я всегда знал, что религия, несущая в себе такие мощные возможности и инструменты по полному подчинению принявших ее рядовых новообращенных своим духовным наставникам, безусловно, победит. Так вот, когда вы придете к власти, – взгляд Луциано при этом сделался грустным в контрасте с игравшей на губах ироничной улыбкой – «гонитель» станет наименее обидным прозвищем, которым вы будете называть меня в последующие века. Ведь вам так нужны враги, с которыми необходимо доблестно сражаться. Нужны тираны и деспоты всеми силами желающие погубить «истинную веру» громоздящие гекатомбы мучеников, не предавших свое божество даже перед угрозой жуткой смерти. Борьба с подобными мне «негодяями» — это тот фундамент, на котором Канниус Фоллиано и построил вашу общину. Впрочем, оставим пока настоящее и повернемся к прошлому. Что ты знаешь о народе, который оставил после себя циклопические руины своих городов по всему Онару? Как ты знаешь, одни из них послужили основанием и нашему городу.

Удивленный таким поворотом разговора Энфаро ответил:

- Я знаю, то же, что и остальные - они исчезли, не оставив после себя даже имени. Столмарами их нарекли наши приплывшие на континент предки.

- Это, правда, но не полная. В последние века в среде историков и философов нашего народа появилось много тех, кого загадка возникновения и исчезновения этой великой расы подвигла на ее разностороннее изучение. Многие посвятили этому всю жизнь. Жаль, что ты, наверное, не читал ничего кроме своей священной книги – с этими словами Луциано приподнял вверх раскрытую книгу, лежавшую на столе. Бросив взгляд на текст, пораженный Энфаро, понял, что царь держит сделанную на бумаге копию Книги Пламени. Как она оказалась в руках царя, являлось для него настоящей загадкой. Существовал лишь один бумажный вариант великого откровения – тот, что пророк вынес из Строгальмских пещер.

Не дождавшись от озадаченного Энфаро ни отрицательного, ни утвердительного ответа, Луциано продолжил:

- Зря не читаешь, в книгах можно найти много важного и интересного. Вот, например, Эмарус Ромаззо об этом знал. Он в отличие от тебя прочел множество книг и свитков. Но вернемся к изучению столмаров. Одним из людей, посвятивших себя исследованию культуры исчезнувшего народа, был жрец по имени Утрамио. Он объездил не только руины столмаров, разбросанные по всему Монкальмо, но и осмелился проникнуть в земли, кои ныне занимают конмары. Утрамио зашел внутрь разрушенных городов, покинутых своими создателями расположенных на территориях, ныне полностью контролируемых нашими старыми врагами. Сами конмары никогда там не селятся, и настолько их боятся, что строят свои поселения, как можно дальше от столмарских руин. Утрамио знал, что древний народ унес с собой в бездну времен значение и смысл символов, которыми они покрыли каменные плиты и колонны своих покинутых городов. Сам он нашел множество огромных уходящих на много десятков вверх пилонов, стоящих в местах отправления религиозных обрядов или народных собраний. Текст, на них высеченный, наверняка являлся повествованием об истории столмаров, только вот прочитать его оказалось невозможно. Тем не менее, в подвалах древних домов Утрамио нашел до сих пор сохранившиеся фрески, из которых многое выяснил. Жрец открыл для себя ответы на некоторые загадки, оставленные удивительным народом. Столмары создали единое государство и построили свои города на Онару в то время, когда дикие предки вальку́сков и конмаров еще жили в пещерах на континенте Конорам, и только учились пользоваться каменными орудиями. Все это нарисовано и высечено на древних камнях. В это самое время сами столмары освоили выплавку металлов, создали письменность и многое другое. Их невероятно быстроходные, не имеющие парусов корабли плавали на Хемам и Кономар. Создали они и множество хитроумных механических устройств, от невероятно огромных до совсем крохотных применявшихся ими в быту и для различных целей. Религией этого высокоразвитого народа была вера в единого бога – бога Пламени! – Луциано с наслаждением пронаблюдал, как при этих его словах лицо Энфаро дрогнуло, – Да, жрец, вера, которой ты так самозабвенно служишь, никакая не новая, ей много тысяч лет! Так вот, все у столмаров шло хорошо, они заселили весь Онару, понастроили городов, пока однажды просто не исчезли. Многие оставшиеся на древних стенах картины, словно специально созданные чтобы сохранить в себе историю великой расы, проникнуты духом борьбы со стихиями. С самого начала своего становления этот народ боролся с климатом, который тогда на Онару был гораздо, гораздо холоднее, чем сейчас. Для того чтобы выжить столмары создали удивительные приспособления, но видимо это их не спасло. Кто знает, может быть, катастрофа, прогнавшая с Конорама наших предков, является лишь отголоском той, что сгубила великий народ? Кто знает? Утрамио так и не нашел ответа на этот вопрос. В подземельях одного из лежащих за рекой Талрам, древних городов, посещенных жрецом несмотря на риск оказаться в руках конмаров, он нашел еще кое-что. Короткий не до конца нарисованный рассказ о том, как в самом главном, правившим всеми другими городе столмаров, возникло новое религиозное течение. Некий невероятно жестокий культ, возникший прямо из существующей религии. Его последователи начали против официальных властей войну. Неизвестно погибли столмары из-за нее, или из-за чего-то еще. На одном из рисунков было показано, как еретики применили против своих противников какое-то оружие, магию или болезнь, страшно менявшую людей. Не раз в записях жреца можно встретить предупреждения о том, что в некоторые города, находящиеся на землях конмаров нельзя заходить. В отличие от руин, устилающих Монкальмо в них все еще, кто-то живет, и конмары не зря опасаются этих древних обитателей. И это не создания подобные тем, что породило Лиловое Свечение многие века мучающее сонфаров.

Даже выросший в пещерах Строгальма Энфаро знал, что имеет в виду Луциано. Когда он был маленьким отец взял его с собой в одно из своих редких посещений Фориама. В тот день из Фарана столицы царства сонфаров прибыл цирк. Энфаро до сих пор помнил жутких источавших зловоние существ, сидевших в его клетках. Некоторые из них раньше были домашними и дикими животными, а некоторые людьми... В бухте Фарана в той, части древних руин, что давно опустилась под воду, между торчащими из-под воды зданиями разливалось яркое свечение. Днем оно особо не бросалось в глаза, но по ночам, если верить рассказам сонфаров появлялось такое ощущение, будто в воды бухты упала луна, поменявшая излучаемый ею нормальный свет на колдовской лиловый. Вначале приплывшие и едва сошедшие на берег вальку́ски любовались необычным явлением. Но они быстро поняли, что именно оно является причиной появления невероятно огромных и свирепых хищников, обитающих в прибрежных водах и прилегающей к ней полосе. Они слишком сильно отличались от зверей, живших на Конораме или в других частях полуострова, на который прибыли вальку́ски. Но свечение меняло не только животных. Когда у обустроившихся среди развалин переселенцев стали рождаться младенцы, имеющие всевозможные уродства, будущие сонфары, оставили прилегающую к бухте часть города. Ныне она стояла покинутой, там рисковали селиться лишь беглые рабы.

Видимо прочитавший по глазам Энфаро о чем тот думает, Луциано отрицательно покачал лысой головой:

- Нет, говорю тебе это не клыкастые и многолапые порождения древней магии, испугали Утрамио. Насколько я знаю, они водятся лишь в Фаране. Тут нечто иное. Что-то еще более ужасное, ставшее причиной того что он не стал исследовать места пользующееся наиболее дурной славой. Суеверный страх пересилил в нем любопытство ученого. Жрец писал, что в некоторых северных руинах он видел скульптуры, изображающие бога столмаров – созданные из неведомого не подвластного времени и стихиям железа статуи могучей, окутанной языками пламени фигуры. Почти все они несут на себе разрушительные следы, оставленные человеческими руками. Видимо последние представители великого народа винили в собственной гибели своего бога.

Луциано замолчал. Длинный рассказ потребовал от старика много сил. Отдышавшись, он продолжил:

- Ты спросишь меня, какое отношение имеет рассказ об истории исчезнувшего народа к нашему времени, помимо получения тобой знания о невероятной древности твоей веры? Так вот, самое прямое! Дело в том, что фамилия Утрамио была Ромаззо, он был родным дядей твоего обожаемого пророка! И помимо обсуждения своих открытий в среде немногочисленных знатоков вопроса, он рассказывал любимому племяннику о древнем народе и брал его на раскопки. Жрец смог расшифровать часть священных текстов столмаров. Те словно специально оставили к ним ключи. Я не так давно сам в этом убедился. После смерти Утрамио эти записи остались в семье. Кроме Эмаруса они оказались никому не нужны и не интересны. Не имевший детей и последователей Утрамио любил любознательного племянника, но все, что он смог оставить ему в наследство, были исследования древнего народа, записанные на узмарской бумаге. После гибели Эмаруса я выкупил эти записи у его отца, этот почтенный торговец, был рад избавиться от бесполезных, по его мнению, бумаг.

Долго слушавший царя Энфаро наконец произнес:

- Ну и что? Дядя открыл пророку правду о древней великой вере, подготовил его душу к великому откровению, затем дарованному ему Ломазаром в Строгальмских пещерах, что с того?

- Итак, мы подошли к сути вопроса, к «великому откровению». А ты знаешь, что Эмарус очень хорошо подготовился к этому «откровению»? Я узнал у его отца, что будущий «пророк» попросил у него заказать много узмарской бумаги, прежде чем удалился в пещеру. Интересно?! Зачем всемогущему божеству нужна бумага и письменные принадлежности? Если верить самому Ромаззо, ваш бог просто отдал ему книгу!

- Не стоит понимать слова пророка буквально. Наверное, он имел в виду, что при написании Книги Пламени его рукой управлял сам Ломазар.

На лице Луциано появилось выражение, будто он хочет покрыть Энфаро площадной бранью, но от возмущения не может подыскать нужных слов и выражений. Через время, справившись с собой, он воскликнул, передразнивая вождя Строгальмской общины:

- «Не стоит понимать буквально», «, наверное,», «имел в виду»! За что вас жрецов люблю! Что бы вам ни говори и какие бы доводы ни приводи, вы повернете все в свою пользу! Ты правильно в самом начале разговора отметил, что не знал и не слышал своего пророка, а я слышал - на всех площадях этот хитрый малый вещал о том, что Книгу ему вручил сам Ломазар, а теперь, видишь ли, не стоит понимать его слова буквально. Как интересно! – Царь все больше и больше расходился, – пойми те, кто использует веру, изначально полагаясь на подлог и обман, вряд ли могут и хотят принести счастье людям, – Луциано тяжело вздохнул и произнес более спокойно: – Твоя религия, по всей видимости, уже погубила один великий народ, и я боюсь, что сначала она возвысит и даст могущество нам, фориамцам, а затем принесет всем неисчислимые беды.

- Ты заблуждаешься, вера в Ломазара несет не беду, а свет душам людей. Просто в древности какие-то еретики видимо исказили суть нашей религии, погубили себя и других, а благодаря пророку у нас есть шанс! Мы снова вернем людям истину, откроем им великую правду, которую от них так долго скрывали! Скорее всего, столмары оказались недостойны Владыки Вечного Пламени и не прошли устроенного им богом испытания. А у нас есть возможность пройти это испытание! Мы должны быть более стойкими в нашей вере, чем столмары и победить Ромару! А что касается твоих слов о том, что пророк сам написал Книгу Пламени, то это ничего не меняет, какая разница каким путем истина дошла до людей. Пути и помыслы бога не доступны нам, простым смертным!

Луциано исподлобья посмотрел на Энфаро, улыбка давно покинула его лицо.

- Ты знаешь, я уже пожалел о том, что тебе все рассказал. Я думал, ты похож на тех своих предшественников, которые решили использовать силу новой религии для получения вполне конкретной власти и влияния. В первую очередь я имею в виду твоего «пророка» и его любимого ученика Фоллиано. Когда Ромаззо сидел в моей темнице я спустился к нему и, отослав охрану, прочь, остался с ним наедине. Когда я спросил, зачем он все это устроил, он начал вещать всю эту чушь о «великой вере» и тому подобное. Но по его глазам я видел, что он лжет. Ни во что он не верил. Хотя и умел казаться искренне верующим, иначе никогда бы не приобрел столько сторонников. В конце концов, он перестал отпираться и расхохотавшись мне в лицо. Мне! Своему царю! Сказал, что благодаря Книге скоро будет обладать властью над людьми гораздо большей, чем обладаю я.

- Ты лжешь мне – сказал Энфаро севшим голосом, видя, что царь говорит правду.

- Нет. Зачем мне это? Твой «пророк» был обычным мерзавцем. Поэтому я и приказал его убить. По твоему лицу я вижу, что ты доволен. Да я признаюсь в этом и жалею. Нет не о том, что избавил мир от негодяя, обманывающего людей прикрываясь религией, а о том, что был молод и глуп и не попытался с ним договориться. Ведь с такими как Ромаззо или Фоллиано всегда можно прийти к взаимовыгодному соглашению. Например, разделить с ними власть. Жрецы богов вальку́сков ничем от них не отличаются в этом вопросе. Из-за моей несдержанности произошло другое - ни во что не верящие, играющие с человеческими душами циники породили религиозного фанатика. Так уже бывало и будет еще много раз. С тобой конечно тоже можно договориться, и это почти произошло. Но я знаю, что ради победы своей веры ты прольешь реки крови. Ты и вправду к несчастью для всех нас в отличие от своих наставников, действительно глубоко верующий человек. Прошу тебя скажи, на чем основана твоя настолько сильная уверенность в том, что твой бог действительно существует и направляет тебя?

И Энфаро повинуясь внезапному импульсу, возможно желая доказать ему всю ошибочность его суждений, решился поведать царю то, о чем никогда никому не рассказывал. О том, как во сне его дважды посещал бог Пламени, а также о том, как во время битвы в ответ на его молитву бог даровал ему великую силу. Он не знал, почему решил доверить тщательно скрываемую от всех тайну именно главному врагу своей веры. Просто посчитал, что поступить следует именно так, а не иначе. Во время рассказа Луциано молчал, и лишь когда Энфаро закончил, произнес:

- Да, ты сильно отличаешься от своих учителей. Если бы с ними случилось нечто подобное, они бы рассказывали об этом каждому встречному и вещали о собственной богоизбранности на каждом углу, а ты много лет молчал. И все же, как мне не хотелось бы тебя разочаровывать, даже эти события, принимаемые тобою за безусловное особое расположение к тебе твоего бога, имеют вполне логическое объяснение. Ведь ты же способен видеть будущее, не так ли?

- Да, я способен видеть картины недалекого будущего, касающегося меня или судьбы моей веры.

- Вот видишь, ты можешь чувствовать приближение наступления событий, которые могут причинить вред тебе или тем, кто для тебя важен. Ты на самом деле всегда мог это делать. Просто сейчас твой дар окончательно сформировался. А раньше твой спящий разум воспроизводил неясные не оформившиеся видения в форму наиболее приемлемую для твоего сознания. Вначале ночное нападение моих наемников на ваши запасы пищи. Да это я их послал и теперь не считаю нужным это скрывать! А затем выступление из города моей армии оформились в твоем обладающем даром предвидения разуме в «явление» к тебе твоего бога, предвещающего наступление значительных перемен в твоей жизни.

- Хорошо, – негодующе вскричал Энфаро, – явление ко мне бога ты пытаешься объяснить некими «естественными» процессами. А как же дарованная им мне великая сила? Ведь общеизвестно, что магические способности проявляются еще в детском возрасте, а мне уже скоро стукнет сорок! Как же ко мне именно в нужный момент пришла столь значительная мощь? Я даже сам не знаю пределов и возможностей своей силы!

- Как все же жаль, что ты не читаешь книг, – со вздохом произнес царь, – магические способности в раннем возрасте проявляются только у магов способных овладеть лишь одной стороной силы. Вот убитый тобой Торасмус, рассказывал мне, что овладел умением запускать во врагов молнии, когда ему было девять лет. Соседские мальчишки решили над ним поиздеваться, а он оставил от них обугленные костяки. И все известные мне случаи внезапного проявления магических способностей являлись ответом на внешнюю угрозу. Это словно некая сила, заложенная природой в подобных тебе людей направленная на защиту ее носителя. И проявляется она именно тогда, когда ее обладателю грозит явная смертельная опасность, или он посчитает так сам. Но так получается не со всеми. У подобных тебе людей, уникальный многосторонний дар может спать внутри десятки лет. Такие как ты маги весьма редки. Но все же исторические хроники содержат сведения и о них! Если тебя не затруднит, передай мне, пожалуйста, вон тот свиток.

Заинтересованный рассказом Луциано, Энфаро взял со стола свернутый папирус. Царь взял его в руки, развернул и, подслеповато щурясь, всмотрелся в его содержимое. Затем, подняв глаза на духовного лидера Строгальмской общины, произнес:

- Это сделанный мною самим перевод древней конмарской легенды. Я не буду тебя утомлять чтением, изобилующим многократным упоминанием богов этого народа и их занимающими половину текста многословными велеречивыми восхвалениями. Изложу суть своими словами. Ты вряд ли знаешь, но войны между вальку́сками и последовавшими за нами вслед на Онару конмарами, начались еще на континенте, бывшем нашей общей прародиной. Наши народы враждуют очень много веков. И подобно тому, как сейчас начинается дележка территорий этого материка, ты знаешь, что конмары весьма недовольны тем, что мы заселили наиболее теплые и благоприятные его районы, а им пришлось довольствоваться населенными дикими зверями северными лесами и пустошами. Так вот, еще на Конораме наши предки и предки конмаров, которые в данный момент стремительно создают собственные королевства на новых землях, не могли его поделить. Наши предки, как и здесь, жили на теплом юге, а их на более суровом севере. Они постоянно воевали между собой, и эта легенда рассказывает об одной из бесчисленных битв, ранее случавшихся между ними на Конораме. Однажды одно из племен вальку́сков напало на селение конмаров. Наши предки хорошо подготовились и быстро начали одолевать врагов. Тогда вождь конмарского племени, у которого никогда раньше не было магических способностей и которому к этому моменту исполнилось сорок лет, начал разить нападавших с помощью молний. Возглавляемым им северянам благодаря внезапно открывшейся в нем силе удалось отбить нападение вальку́сков. Вождь долго успешно правил своим племенем, а затем подчинил себе еще множество соседних. Помимо использования разрушительной магии, он мог видеть будущее и силой мысли передвигать предметы. Мне кажется или недавно я уже слышал подобную историю? Только ее герой пока не может двигать глыбы камня с помощью магии. Может только пока. Но зато умеет лечить людей.

Энфаро некоторое время молчал, переваривая услышанное, затем произнес:

- Царь, что бы ты мне ни говорил, я твердо знаю одно - мой бог избрал меня для того чтобы я возвысил его имя и принес людям истину. Ты можешь до утра следующего дня порочить имена пророка и его последователей, говоря, что они были подлецами использовавшими древнюю веру погибшего народа для достижения своих, по твоим, словам низменных целей. Ты можешь долго читать мне древние легенды, доказывая, что сила, дарованная мне богом, есть просто плод эволюции человека. Я знаю, что Ломазар существует и прямо сейчас смотрит на меня из Вечного Пламени. Сам ты ни во что не веришь, от этого мучаясь и метаясь, думая, что твоя жизнь конечна и уже поэтому лишена смысла, а вот в моем сердце до конца моих дней будет пылать негасимый огонь веры. Веры в то, что у всего происходящего с нами есть глубокий смысл. Веры в мудрый замысел нашего творца. Веры в мое особое место в этом замысле.

Луциано долго задумчиво смотрел на Энфаро, затем сказал:

- Да, ты совершенно прав. Сам я, уже давно не верю ни в каких богов, я совершенно уверен, что их нет, а люди просто их придумали. Человеку постоянно нужна чья-то поддержка, люди ждут ее от родных или от своих вождей, они все время на что-то надеются и ищут чьего-то одобрения, им нужен смысл жизни, ответы. А религия все это им дает. Встречая зло и равнодушие, непонимание со стороны даже самых дорогих и близких тебе людей, ты можешь, в ночной тишине обратится к богу с молитвой и даже почувствовать, что ее кто-то слышит. Почувствовать, что кто-то там наверху понимает тебя и заботится о тебе. Ты начинаешь верить, что все происходящее с тобой это не просто набор случайных событий и поступков, а часть чьего-то грандиозного замысла. Это придает тебе надежду, и силы смело смотреть в завтрашний день. Есть и такие кому не нужна чья-либо поддержка ни со стороны окружающих, ни со стороны небесных покровителей, они сами ломают этот мир под себя. Таких меньшинство. Но даже подобных людей можно заставить служить чужим задачам, нужно лишь уловить момент, направить их на что-то, дать цель. Я говорю сейчас о тебе. Ты просто состоящая из плоти машина, созданная твоими духовными наставниками для выполнения их задач, и я верю, что задачи эти ты выполнишь. Они нашли прекрасный материал!

Царь резко махнул рукой прерывая готового спорить Энфаро:

- Довольно! Я знаю все, что ты мне можешь сказать! – затем продолжил более тихим тоном. Взгляд его при этом стал задумчивым и погруженным в себя: – В былые годы мы с отцом Эналии верховным жрецом То́спорама Стропа́рсом любили вести беседы на разные темы. В основном они касались вопросов религии. Я однажды спросил его, верит ли он в наших древних богов, они ведь, по сути, славные ребята, живут себе на вершине горы Кунбар, ссорятся друг с другом, словно малые дети, охотятся и пируют, ведут войны, нашими тут делами и проблемами особо и не интересуются. Вот посмотри на статую То́спорама работы великого Фумкато, стоящую в городском порту - мускулистый мужчина в самом расцвете сил и физической мощи. В левой руке кубок с вином, а в правой острога, которой он готов поразить своего врага морского змея Бираззо. Ему, на мой взгляд, вообще до нас дела нет. Приноси ему раз в год в жертву черного быка с белым пятном на лбу, перережь несчастному животному горло так, чтобы кровь пролилась в теплые воды моря Ско́марас, а затем проследи за тем, чтобы волны прибоя унесли его останки в море и все! Жертва принята, следующий год будет удачным! Будет куча рыбы и прибыльная торговля. То́спорам не претендует на власть над нашими помыслами, и он не заставляет наш народ нести другим веру в него на кончиках копий и мечей! Как заставите Фориам нести ВЫ! Жрецы бога Пламени!

Последнюю фразу, Луциано прокричал в лицо Энфаро. Взгляд его полыхнул ненавистью. Энфаро начал опасаться, что у царя сейчас начнется один из его знаменитых припадков гнева. А еще он понял, что царь давно балансирует на тонкой грани между реальностью и безумием, и со смертью сына эта грань будет им окончательно пройдена. Луциано заставил себя успокоиться почти видимым физическим усилием.

– Кстати, я уверен, что первым делом после победы вашей веры в Фориаме вы, жрецы нового бога, разрушите статую нашего беззаботного божества работы великого скульптора. Ладно! Вернемся к моим посиделкам со Стропа́рсом. Так вот мой замечательный бывший тесть ответил на мой вопрос с хитрой улыбкой на устах. Он сказал, что верит в богов тогда, когда ему это кажется выгодным. Он был мил моему сердцу. Жаль, что со смертью Эналии наши беседы прекратились. А вот тебя жрец, и твоего бога я просто боюсь! Книга что я держу в руках это мой собственный перевод записок Утрамио. Я все же гораздо грамотнее твоего «пророка», и знаю почти все существующие языки, читаю и пишу на них. Думаю, мой перевод будет лучше, чем искаженные тексты, на которых ты вырос. Возьми, это мой тебе подарок. – Царь протянул Энфаро тяжелую книгу и тот ее с опаской принял. Но первый же брошенный на строки взгляд заворожил его. Слова были почти теми же, что он знал наизусть, но Луциаро или правильно перевел мертвый язык либо сам придал ему необычайное поэтическое звучание. Он благодарно кивнул царю, но тот, не обратив на это внимания, продолжил:

- Да, в этой книге содержаться замечательные, правильные слова. Слова утешения и поддержки. Их сила велика. Но много в ней и нетерпимости и призывов к насилию. И сила этих слов тоже велика. Все эти требования поднять Пламенный Клинок против тех, кто осмелиться отказаться от истинной веры. Боюсь, лишь их слышат подобные тебе люди, попросту игнорируя всю остальную содержащуюся в книге мудрость. Я всегда знал, что эта новая религия принесет нашему народу одни беды. Прочитав, только в этом убедился. Я, знаешь ли, не люблю перемен, и те изменения, которые принесет победа твоего бога, пугают меня. Я сделал все, чтобы, пролив как можно меньше крови моих подданных, остановить победное шествие твоего божества по нашей земле. Но не преуспел в этом. И крови пролилось немало, да и твой Ломазар все равно восторжествует. Нашим старым добрым богам не справиться с этой силой, которая столь удобна для строительства сначала монолитных объединенных общей верой и целью общин, а затем и для целых государств, созданных на основе подобных объединений. Это действительно могучая сила. И возглавишь ее ты жрец.

Царь замолчал. Он сильно устал. Много лет он хотел высказать все своему противнику, который, по его мнению, направлял часть его народа по ложному несущему беды пути, и, наконец, для него этот день настал. Луциано отнюдь не чувствовал облегчения или надежды. Он итак знал, что не сможет переубедить или разуверить человека подобного Энфаро. Просто смог высказать свои мысли, которыми не мог поделиться с близкими, но мог изложить врагу.

- Что ж, хватит экскурсов в прошлое, обратимся к настоящему. Я позвал тебя для того, чтобы заключить сделку. Ты с помощью своей силы вернешь здоровье моему сыну, а взамен после моей смерти ты и твоя община можете вернуться в город, где с официального разрешения будете поклоняться своему богу. Вы можете строить храмы Ломазара по всей подвластной роду Соллано территории, и открыто проповедовать свою религию среди моих подданных. Мой сын не будет вам ни в чем препятствовать. Ваши жрецы получат те же права, что и жрецы исконных богов вальку́сков. Хотя если бы на кону стояло только здоровье Долмара, я бы никогда не пошел на подобное. Просто знаю, что после моей смерти вы все равно так или иначе вернетесь в город, лишь крови прольется еще больше. А я, как и мои предки, все же торговец, и хочу получить хоть что-то хорошее для себя и своей семьи даже из этих таких трагических для нашего народа событий. Ты согласен?

- Ты правильно в начале нашего разговора заметил, что, если бы я не был согласен я бы не пришел. Отведи меня к своему сыну.

Царь слабой морщинистой рукой дернул за шнурок для вызова. Через минуту вошел Мо́скато, сначала посмотревший на царя, взгляд его при этом выражал искреннюю заботу, а затем строго оглядевший Энфаро. Убедившись, что с Луциано все в порядке, он сделал знак рукой, и вошли двое дюжих слуг. Они помогли царю подняться с кресла. Луциано с огромным трудом давались самые простые движения, однако он пошел сам, опираясь на посох, слуги лишь аккуратно поддерживали его под руки. Идти пришлось недалеко, покои Долмара находились рядом с библиотекой. Войдя, Энфаро увидел лежащего на постели бледного юношу. Дыхание его было затрудненными, затуманенный взгляд выражал тоску и боль. Увидев отца, он сделал попытку слабо улыбнуться. Луциано присел подле его постели и бережно взял за руку, с участием глядя в глаза.

- Долмар, я, как и обещал, привел человека, который может тебя вылечить, – он сделал Энфаро приглашающий жест. Тот подошел к юноше и положил руки ему на шею. Мо́скато при этом бросил на царя предостерегающе вопрошающий взгляд и сделал шаг вперед, но Луциано успокаивающе поднял руку, и командир стражников отступил. Прикоснувшись к царевичу, Энфаро ощутил в себе прилив силы, но исцеление на этот раз далось ему тяжело. Долмару осталось жить считанные дни, царь вовремя позвал жреца нового бога. Обессилевший Энфаро убрал руки с шеи Долмара и отошел в сторону. Сначала юноша не шевелился, но затем под изумленными взглядами окружающих сначала подвигал рукой, а затем попытался сесть. Энфаро аккуратно удержал его от этой попытки.

- Вставать надо постепенно и медленно. Сначала надо просто подниматься и недолго стоять, а затем уже начинать короткие прогулки. И как можно больше спать.

Обернувшись к Луциано, он хотел его предупредить, что полное выздоровление придет к царевичу приблизительно через месяц. Но промолчал - в глазах Луциано «гонителя» стояли слезы. Взгляды царя и Энфаро встретились, и повелитель Фориама произнес:

- Я благодарен тебе жрец, и будь ты проклят. Теперь ступай! Скоро придет время твоего триумфального возвращения в город. Слава богам, что я этого уже не увижу.

Произнеся это, он повернулся к сыну. Все его внимание было приковано к Долмару. Последний сначала радостно посмотрел на отца, а потом перевел благодарный взгляд на Энфаро. Мо́скато потянул вождя Строгальмской общины за рукав, уводя из покоев. Они покинули дворец и вновь не сказали друг другу ни слова на всем протяжении пути до горы Строгальм, где начальник царской стражи лично передал Энфаро его воинам.

Через месяц в общину пришла весть о кончине Луциано Ордаро Соллано III-го, прозванного ими гонителем. На фориамский престол вступил Долмар. Не прошло и дня, как к Энфаро снова прибыл Мо́скато, теперь с приглашением уже от нового царя. Долмар тепло встретил своего спасителя и сказал ему, что выполняет последнюю волю отца. Он приглашает Энфаро и возглавляемую им паству вернуться в город почти через сорок лет изгнания и изоляции. Жрецы новой веры вольны строить храмы своего бога, где им захочется. Более того, сам Долмар стал интересоваться верой в Ломазара. Постепенно Энфаро стал частым посетителем царского дворца, и они вместе с молодым государем проводили много времени за беседами. Вскоре их отношения стали почти дружескими. Новый царь даже подарил жрецу и его пастве один из своих дворцов. Вначале медленно, а потом все настойчивее Энфаро стал убеждать царя в мысли, что фориамскому народу стоит отказаться от своих древних богов. Дескать, они отжили свое и в них по- настоящему уже никто и не верит. Тем более, есть новый могучий бог, вера в которого сплотит весь Фориам подобно тому, как ранее она сплотила жителей Строгальмской общины.

- Смотри сам, – говорил он Долмару, – за сорок лет мы фактически создали собственное государство в противовес державе твоего отца и смогли победить его армию на поле боя. А ведь наша община состояла из нескольких тысяч рыбаков, обездоленных крестьян и бывших солдат. Представляешь, на что способно государство с мощной армией и флотом, в котором восторжествует истинная вера! Какую ты сам получишь власть, став во главе подобного царства! Тебе всего лишь стоит объявить, что единственной религией, которую разрешается исповедовать является вера в Ломазара, все остальное мы сделаем сами!

Молодой государь долго сопротивлялся, в нем еще жили заветы отца. Но видя, как наиболее обеспеченные граждане Фориама охотно принимают новую веру, и большая часть народа и вправду почти готова отказаться от старых богов, он, наконец, решился. Сыграли на руку и внешние события. Конмары, последний век успешно завоевывавшие города вальку́сков расположенные на соседнем полуострове Мидрос, обратили воинственные взоры на Монкальмо. Цари живущих на нем вальку́сков решили забыть обо всех прошлых разногласиях и территориальных претензиях и объединиться перед лицом надвигающейся угрозы. Во всех городах-государствах шло усиленное увеличение армий. Энфаро обещал царю в случае войны свою помощь лично и помощь всей своей уже многочисленной паствы.

И вот однажды утром на всех площадях города Фориама было объявлено, что храмы древних богов вальку́сков закрываются навсегда, а публичное им поклонение будет караться. Сначала лишь денежными штрафами. Официальной государственной религией становится вера в Ломазара. Некоторые граждане и особенно жрецы старых богов стали возмущаться царским произволом, но солдаты Долмара и созданные Энфаро стражники церкви быстро заткнули им рты. Особенно говорливых отправляли в темницу. Пару высших жрецов То́спорама нашли мертвыми. Их объявили погибшими в результате несчастных случаев. Постепенно волнения улеглись. Народ Фориама смирился с царской волей.

Последним актом поставленной Энфаро пьесы стал торжественный обряд, проведенный на площади перед царским дворцом, той самой, на которой истинно верующие сожгли тело Эмаруса Ромаззо. Долмар I-й и все высшие государственные сановники собрались на площади, чтобы официально принять веру в бога, живущего в Вечном Пламени. Все действо проходило с грандиозным размахом.

Площадь по периметру охраняли царские стражники, а сам высокий постамент, на котором происходил обряд стражники церкви. Последние, благодаря заботам Энфаро, представляли собой внушительное зрелище. Стражников набрали из числа оставшихся в живых воинов его избранной тысячи понесшей самые тяжелые потери в ходе Строгальмской битвы. Энфаро выбрал самых лучших, получилось около трех сотен человек. Но это были уже не плохо вооруженные ополченцы, безуспешно пытавшиеся отразить натиск царской стражи, а лично ему преданные великолепно вооруженные и обученные солдаты. Во главе их духовный вождь общины поставил Постумо, того самого великана с палицей, бок о бок, с которым сражался в ходе битвы под горой. Для экипировки своих воинов Энфаро Фомар официально принявший титул экзарха церкви Ломазара, не жалел ни каких средств, мощным потоком устремившихся в казну новой церкви из карманов новообращенных, среди которых числился сам фориамский царь. И сейчас окружавшие постамент воины представляли собой яркое и внушительное зрелище. Алая длинная туника покрывала черные эмалированные кольчуги, наплечники и наголенники. В правой руке воины церкви сжимали копья, а в левой небольшие круглые щиты с тщательно прорисованными на черном фоне языками священного огня. Все это великолепие венчали железные шлемы, сконструированные оружейниками Фориама по личному заказу Энфаро. Шлем имел опускавшееся забрало, а поверху шел поперечный гребень, представлявший собой, выполненный из железных полос орнамент в виде языков пламени для усиления сходства по случаю праздника окрашенный багряным пурпуром.

Стражники сквозь прорези забрал бдительно следили за тем, чтобы ничто не могло помешать происходившему на помосте действу. После продолжавшегося почти час громогласного чтения Книги Пламени, Энфаро с помощью магии разжег на помосте костер, сквозь который должен пройти желающий принять истинную веру. Прохождение через огонь символизировало отказ новообращенного от старой еретической веры и его духовное очищение, а также готовность принять в себя Ломазара. Ритуал разработал сам Энфаро. Он полностью контролировал пламя так, чтобы оно не могло обжечь посвященных. Помимо царя, сквозь пламя должны были пройти и несколько высших придворных сановников, один из которых являлся упорным приверженцем идей Луциано III-го. Он постоянно советовал молодому царю идти по стопам отца и не укреплять позиции «огнепоклонников», а, наоборот бороться с ними. Новую веру он, конечно, принять согласился, поскольку это собирался сделать и сам Долмар но экзарх знал, что, даже пройдя сквозь магическое пламя, сановник все равно не откажется от своих взглядов. Одно время в голове Энфаро витала мысль спалить несговорчивого придворного в огне костра, сказав, что им не доволен сам Ломазар, но, поразмыслив, он решил не портить собравшимся праздник дикими воплями и запахом горелой человеческой плоти. Экзарх знал, что после событий сегодняшнего дня, в стране и так не останется тех, кто будет ему перечить. Все недовольные замолчат.

Первым через «священное» пламя прошествовал сам Долмар. Когда он прошел сквозь костер, не обжегшись, и невредимым вышел из огня, на его лице засияла довольная улыбка, а в глазах стояло радостное удивление. Собравшаяся на площади огромная толпа озарилась приветственными и восторженными криками. Экзарх взял лежащую на протянутой ему помощником подушке, корону, ярко блистающую в свете солнца золотом и рубинами. Этот шедевр лучших фориамских ювелиров так и назвали - Корона Пламени. Экзарх торжественно водрузил ее на голову монарха. Затем Энфаро, раскинул руки в широком объятии, заключая в них ново обретенного брата по вере и самого могущественного члена своей паствы. После объятий под удивленные выкрики толпы он прочертил над увенчанной головой фориамского царя знак Вечного Пламени. Казалось между выполненными в виде языков огня покрытыми рубинами зубцами короны, зажегся небольшой костер, чье пламя горело, не причиняя государю никаких неудобств.

Затем пришла очередь чиновников. В отличие от своего царя, они не удостоились братских объятий Энфаро, а благословение им пришлось принимать стоя на коленях и глядя на экзарха снизу-вверх. Впрочем, им тоже досталось по маленькому магическому костерку над головой, чье пламя не обжигало плоть.

Когда с торжественной частью было покончено, царь отправился во дворец, а Энфаро в сопровождении толпы носителей Вечного Пламени направился в городской порт, где у него осталось одно незаконченное дело. Выйдя к началу огромного портового волнолома, он сурово оглядел возвышавшуюся здесь огромную статую То́спорама. За спиной десятиметрового изваяния работы Фумкато простиралось море. Самая известная скульптура покойного великого мастера резца и молота народа вальку́сков прославилась по всему Монкальмо. Энфаро долго думал над словами Луциано. Особенно ему запомнился рассказ о конмарском вожде, способном с помощью магии двигать огромные камни. Немного поэкспериментировав, он убедился, что обладает подобной силой. Энфаро подошел к статуе и протянул к ней руки ладонями вперед. На лбу экзарха вспухли жилы, глаза выпучились в неимоверном усилии, и в них лопнуло несколько сосудов, на коже выступили градины пота. Присутствовавшие сначала не поняли, что происходит. Никто не знал, о новой грани магической силы Энфаро. Но постепенно под удивленными взглядами верующих невидимые усилия экзарха увенчались успехом. Статуя, заскрипев под тяжестью своего веса, со страшным треском оторвалась от невысокого постамента и рухнула с обрыва в море, подняв вверх целую волну. Толпа носителей Вечного Пламени закричала от радости при виде этого зрелища. Так наступала новая эра, эра Ломазара.

***

Энфаро отошел от перил балкона. Воспоминания отпустили его. На востоке виднелись первые признаки рассвета. Теперь ему совсем не удастся поспать, пора собираться в путь. Предстояло долгое и трудное путешествие в направлении, указанном светом звезды Оламм. Даже могущественный экзарх не «видел» всех возможных опасностей этого странствия. Его немалых провидческих сил оказалось недостаточно, чтобы проследить в будущем свой и сопровождающих его воинов путь сквозь земли, населенные воинственными конмарами и ужасными хищными зверями, давно исчезнувшими на Монкальмо, но до сих пор оспаривавших на севере континента власть над этой землей у пришедших на нее людей. Но другого выхода не было. Он знал, что нужно ехать, и ехать самому. Никому другому он бы не доверил это трудное дело. Энфаро встав на балконе на колени, помолился Ломазару и стал собираться в поход.

Книга 1, Глава 2

Глава 2

Путешествие экзарха

Войдя внутрь своих покоев, Энфаро Фомар подошел к деревянному манекену, на котором висела кольчуга. Он скинул просторные одеяния, сочетающие в себе черный и красный цвета и украшенные стилизованными изображениями языков Вечного Пламени, оставшись в холщовой рубашке и штанах. Затем надел на себя кольчугу, доходившую ему до бедер и имевшую короткие до локтей рукава. Экзарх немного попрыгал, так чтобы ее вес равномерно распределился, и она плотнее прилегла к телу. Потом снял с манекена, широкий покрытый металлическими пластинами пояс с ножнами, с вложенным в них мечом. Но это был не короткий прямой меч вальку́сков, а оружие, привезенное из далекого Хотрума. Лезвие изгибалось вовнутрь под углом, расширялось в верхней части и имело одностороннюю заточку внутренней грани, позволявшую наносить мощные рубящие удары. Хотрумы называли такой клинок махайрой в честь длинных кривых клыков свирепого хищника, некогда обитавшего на широких степных просторах их родины. Энфаро и стражников церкви вооружил подобным оружием, посчитав его лучшей заменой короткому прямому мечу.

Экзарх не просто так взял меч с собой, не понадеявшись лишь на свою магию, в овладении которой с каждым годом достигал все больших успехов. Энфаро знал, что в опасном путешествии будут востребованы все его навыки, и обычное оружие станет необходимым подспорьем для выживания на севере континента, куда он решил отправиться.

Надев пояс, экзарх подхватил с пола наплечную суму с вещами необходимыми в походе. А затем подошел к стене, на которой висело различное экзотическое оружие. Его коллекционирование являлось для Энфаро одной из редких житейских радостей которую он еще себе позволял. Зная об этом его увлечении, члены паствы, а также люди, желающие заручится поддержкой всемогущего мага, со всех сторон света привозили ему различные смертоносные предметы. Энфаро подошел к своему любимому оружию, подаренному экзарху богатым понараским торговцем за избавление от язвы желудка. Она мучила понара долгие годы и вот-вот должна была отправить его в Вечное Пламя или куда там чернокожие высокорослые узкоглазые обитатели душных джунглей отправлялись после смерти.

Широкое тяжелое лезвие, заточенное с одной стороны, занимало одну треть длины оружия, а остальные две трети отводились под его рукоять или древко. Энфаро так и не понял, считали понары это странное оружие мечом или копьем. Зато быстро оценил ее смертоносность. Оружие, названное понарским торговцем со́гатой, могло не только разрубить пополам обычного пешего воина, но и остановить наездника. Энфаро с его помощью не только сумел бы подрубить лошади ноги, но и снести животному голову.

Экзарх, благодаря своей целительной магии, смог продлить молодость в немолодом уже теле, сохраняя силу и энергию двадцатилетнего юноши. Впрочем, он знал, что за это придется скоро заплатить. Ломазар создал мир справедливым, и сила мага имела ограничения. Жить ему осталось не более десяти-пятнадцати лет. А необходимо столько еще сделать! Подумав об этом, Энфаро снял со стены со́гату и вышел из покоев.

В коридоре его ждал верный Постумо. Командир стражников сначала отдал экзарху воинское приветствие, а уже затем опустил голову, чтобы принять благословление от своего пастыря. Преданный последователь Энфаро, он видел в экзархе, прежде всего военного, а только потом духовного лидера. Вместе стремительным шагом они отправились во двор. Отряду стражников под командованием экзарха и Постумо надлежало до рассвета покинуть пределы города. По возможности не привлекая внимания. Отряд кавалеристов должен был по частям, используя разные ворота, выехать за пределы города, а затем собраться в заранее оговоренной точке.

Энфаро сразу отверг морской путь казавшийся обманчиво безопасным и быстрым. В последние годы, военные корабли конмаров все чаще стали заплывать в теплые моря, омывающие полуостров Монкальмо, которые вальку́ски всегда считали своими. Только могучие боевые флотилии городов-государств пока не давали варварам возможности напасть на свои побережья. Но конмары не способные жечь и грабить города на самом полуострове, начали мешать морской торговле Фориама с другими царствами. Пираты варваров топили торговые корабли гарранов, мотегальмов, сонфаров, и вальку́сков живущих на полуострове Мидрус. Сначала они составили прямую конкуренцию пиратам-вальку́скам, а затем развернули против них настоящую войну. Конмары захватывали расположенные на островах пиратские базы, поголовно уничтожая их обитателей, а затем начинали использовать их сами. Сейчас морское путешествие в воды западных, а тем более северных морей являлось чистым самоубийством. Ни один капитан, ни за какие деньги, не согласился бы, отправится в воды, находящиеся под контролем пиратов-конмаров. По подсказке экзарха Долмар строил новые военные корабли, усиливая фориамский флот в преддверии предстоящей неизбежной схватки, но Энфаро зная, что ее время еще не пришло, не стал просить царя дать часть из них ему для сопровождения. К тому же подобная просьба означала бы раскрытие планов экзарха перед Долмаром. Поэтому Энфаро выбрал сухопутный путь, тоже суливший немалые опасности, но, тем не менее, позволявший надеяться на конечный успех предприятия.

В голове экзарха родился план: царю и народу Фориама объявят, что святой старец неожиданно тяжело заболел и никого не хочет видеть. Управление паствой и сохранение тайны своего отъезда он возложил на нескольких наиболее разумных и верных помощников. Так он надеялся скрыть свое отсутствие, дабы не порождать ненужных вопросов как со стороны Долмара, так и со стороны рядовых членов паствы. На тот случай если царь все же дознается об отсутствии Энфаро, ему «по секрету» сообщат, что экзарх отправился к гарранам по тайным делам, касающимся укрепления на территории их царства общины истинно верующих.

Когда экзарх в сопровождении Постумо вышел на просторный мощеный булыжником дворцовый двор, один из стражников церкви передал ему ничем не украшенный широкий черный плащ. Энфаро надел его, скрыв лицо под просторным капюшоном. Он вскочил на своего белого жеребца по кличке Тиро, а затем в сопровождении Постумо отправился к северным городским воротам.

Внезапно экзарх остановил коня. Он услышал знакомый зовущий его по имени детский голос и стук сандалий по камням двора. Мальчик торопился и поэтому бежал. Энфаро усмехнулся в черную бороду. От Канниуса Фомара, его любимого приемного сына, не удалось утаить строго секретного отъезда. Впрочем, это не было удивительным, поскольку мальчик обладал пророческим даром, подобным тому, коим бог Пламени наградил своего верного экзарха.

Убедившись в том, что ни один из его четырех сыновей не обладает и крупицей магического дара, которым его самого так щедро оделил Ломазар, Энфаро всерьез обеспокоился о людях, которые понесут свет истинной веры язычникам после его смерти. Оказалось, что у него нет кровных родственников, способных продолжить его великую миссию. Дети его прекрасно проявили себя как воины или чиновники, младший Колпаро слыл великолепным оратором, но они не были магами. Среди них экзарх не видел того, на чьи плечи мог бы переложить тяжкий и ответственный груз, возложенный на него самим богом. Следующий экзарх не мог быть обычным человеком, он должен быть магом, притом очень сильным. Просто человеку такая ноша оказалась бы не по силам. Да и магу потребовались бы помощники, которые тоже должны были быть больше чем людьми, иначе достижение великой цели могло оказаться под угрозой. Для решения столь грандиозной задачи, как победа истинной веры на землях вальку́сков, а затем и конмаров, требовались обладающие сверх способностями умные, решительные, целеустремленные лидеры.

Бог и здесь подсказал Энфаро выход из положения. Не имея возможности породить подобных разносторонне развитых вождей, экзарх решил их воспитать. По просьбе главы церкви Ломазара, царь издал указ, обязывающий его подданных отдавать собственных сыновей и дочерей, если те будут рождены с магическим даром в быстро строящиеся монастыри носителей Вечного Пламени. Жестокость указа смягчили рядом мер: родители имели ограниченный доступ к воспитывающимся в монастыре детям, и церковь выплачивала им небольшую пожизненную денежную ренту. Магический талант не знал социальных ограничений, и большинство обладающих даром было рождено в многодетных семьях простых крестьян, рыбаков, матросов и даже рабов. Церковь Ломазара давала таким детям и их родителям возможности, коих они оказались лишены самим фактом рождения в самом низу социальных слоев города-государства. Например, десятилетний Малкао, обладавший способностью запускать огненные шары, по силе мало уступающие подобным магическим снарядам самого Энфаро, являлся рабом и не знавшим родителей сыном невольников. Его талант раскрылся, когда его хозяин стал избивать юного Малкао за какую-то провинность. Испуганный мальчик сжег своего господина с помощью магии. По суровым древним законам вальку́сков с раба убившего свободного человека снимали живьем кожу, но вмешательство всемогущего экзарха спасло Малкао жизнь и направило ее в русло служения Владыке Вечного Пламени.

У Энфаро имелся грандиозный план по созданию пяти церковных орденов, которые, подобно пятерне самого Ломазара, должны удерживать мир от падения в ужасную пропасть, подготовленную для него злокозненным Ромару. Жрецы этих орденов подразделялись согласно той грани магического дара, которой были, наделены при рождении. Энфаро знал, что первым и самым многочисленным орденом станет орден Хранителей Вечного Пламени. Его обладающие способностью запускать огненные снаряды жрецы будут могучей боевой гвардией. Острием меча бога Пламени, направленным прямо в сердца его врагов. Первым главой этого ордена станет сейчас уже взрослый бывший раб Малкао.

К сожалению, маги рождались редко, и будущие жрецы бога Пламени были пока юны и только учились применять свою силу. И их оказалось так катастрофически мало! Но экзарх не отчаивался. Он знал, что подобных людей будет рождаться все больше, и его последователи воплотят в жизнь его план по созданию всех пяти церковных орденов. Сам он успеет основать только три: Хранителей Вечного Пламени, Видящих Истину, и Видящих Будущее.

В данный момент пятилетний мальчик, которому согласно воле Энфаро предстояло стать первым кардиналом ордена Видящих Будущее, а в дальнейшем и экзархом всей церкви, бежал к нему, пересекая дворцовый двор. Добежав до сидящего на коне приемного отца, мальчик требовательно протянул к нему руки, как в тот день, когда беспризорный, оборванный и голодный трехлетний сирота нашел в лице всемогущего мага любящего и заботливого родителя.

Однажды, проезжая по одной из улиц Фориама, экзарх внезапно свернул в ничем не примечательный проулок. Сопровождающие не стали спрашивать у главы церкви о причине неожиданной перемены маршрута, зная, что Энфаро давно ни с кем не обсуждает своих решений. Заехав на покрытом алой шитой золотыми нитями попоной Тиро в грязный заваленный мусором и пахнущим мочой переулок, Энфаро увидел, словно ждущего его, маленького смуглого мальчика, чем-то неуловимо похожего лицом на него самого. Ребенок посмотрел на главу церкви Ломазара не по-детски серьезным взором, и, протянув к нему руки, произнес тонким ломающимся голосом:

- Ночью во сне ко мне явился бог, окутанный языками пламени, и сказал, чтобы я в сей день и час ждал тебя здесь. А еще он сказал, что ты станешь моим отцом и защитником, а я в свою очередь твоим духовным сыном и продолжателем твоего дела. Сегодня, придя сюда, я поступил согласно его воле.

У Энфаро защемило сердце. Он понял, что является свидетелем одного из подлинных чудес, явленных людям самим богом Пламени. Облаченный в черно-алые одежды экзарх слез с коня, наклонился и взял мальчика к себе на руки, с несвойственной ему нежностью прижав к себе, словно пытаясь уберечь не знавшего родительской ласки ребенка от зла этого мира.

- Ко мне ночью тоже явился наш великий бог, и сказал, что в сей день, и час в этом месте я обрету еще одного сына. Моего подлинного духовного сына, которой вслед за мной дальше понесет людям свет истинной веры. И вот теперь мы вместе.

На глазах пораженной свиты экзарх посадил грязного нечесаного сироту в седло, а сам, держа Тиро за поводья, пошел рядом пешком. Придя во дворец, Энфаро объявил своим близким и пастве, что удивительный мальчик, которого он в честь своего учителя назвал Канниусом, является его сыном, а в будущем и наследником власти экзарха. Пораженные родные сыновья Энфаро не посмели перечить могущественному отцу. Он хорошо воспитал их, они знали свое место и были послушны его воле. Злые языки пустили по городу слух о том, что Канниус действительно является, его побочным сыном, рожденным от неизвестной женщины. Энфаро свято соблюдавший заветы брака, предписанные Книгой Пламени, и никогда не притрагивающийся к другой женщине кроме своей жены Осмеи, тем не менее, не стал опровергать слухи. Пусть их! Пускай болтают! Главное, он сам и дорогие его сердцу люди знают правду. А сейчас, как и два года назад, он слез с жеребца и опустился перед ребенком на колени, посмотрев ему прямо в ясные и мудрые не по годам глаза.

- Я так и знал, что узнаешь. Ты никому больше не сказал?

Мальчик отрицательно мотнул головой и произнес:

- Нет, я тихо-тихо встал с постели, никого не разбудив, хотя и боялся, что не успею тебя проводить. Обещай, что будешь беречь себя, мне ведомо, что твое путешествие сулит опасности, с которыми ты никогда раньше не сталкивался. В диких землях конмаров тебе понадобятся все твои силы. Мне ведомо, что путь приведет тебя в покинутые города древнего народа. Берегись их. В них продолжает бурлить жизнь совсем мне непонятная. А в одном из них живут те, кто не умер, но навсегда потерял свою человечность. Я не много о них знаю, так как они укрыты могучей силой. Ты, например, вообще их не чувствуешь. Опасайся и того загадочного места, к которому следуешь, прикрытого непреодолимым для твоего и моего внутреннего взора барьером. Боюсь за тебя.

Энфаро понял, что у мальчика было видение, а, может и ни одно. Сам он никогда не разговаривал с Канниусом о планируемом отъезде. Кроме Осмеи и самых ближайших сподвижников, которым экзарх сообщил лишь о своей отлучке, но не о ее цели и направлении, об его отъезде не знал вообще никто. У Энфаро были собственные связанные с путешествием не понятые им пророчества. Они оказались размытыми и нечеткими, словно кто-то всеми силами хотел ему помешать достичь цели. Энфаро думал, что это те, кто поставил барьер. Но вскоре он почувствовал, что и сам в свою очередь каким-то образом может препятствовать этим таинственным существам, заглядывать и в его будущее, и стал надеялся скрыть путешествие к их обители от невидимого взора слуг Ромару.

- Не переживай, сын, я буду осторожен. Ты ведь знаешь, что меня ведет сам Ломазар, и пока он со мной никаким язычникам или демонам Ромару меня не одолеть. Я должен выполнить волю нашего бога. Иного пути нет, да ты и сам знаешь. Прощай, обещаю, я непременно вернусь!

Энфаро напоследок обнял мальчика, и поднялся в седло. Выезжая за пределы дворцовых ворот, он оглянулся. Канниус стоял в центре просторного двора и пристально смотрел вслед названному отцу. Глаза его были полны тревоги и печали.

***

Конный отряд двигался, стараясь избегать наиболее проезжих дорог. Почти сотня всадников итак вызывала удивленные взгляды редких встреченных отрядом людей. Энфаро разработал тщательно продуманный маршрут следования своего небольшого отряда. Наибольшую опасность, представляла, возможность того, что его узнают на территории самого Фориама. Это сразу разрушило бы придуманную им историю про собственную тяжкую болезнь. Поэтому путь возглавляемых им стражников пролегал через небольшие деревни или почти совсем нехоженые земли. В результате принятых мер Энфаро удалось достичь границы с Гарраном, оставшись не узнанным своими согражданами.

Подобно ему самому, его воины надели просторные черные плащи, скрывающие доспехи и оружие, по которым легко было опознать стражников церкви. Но если сейчас головы воинов покрывали простые капюшоны, а шлемы с гребнями в виде языков пламени лежали в седельных сумках, то иное уникальное отличие конных стражников не смогли скрыть и длинные плащи. Воины экзарха использовали при езде на коне новое удивительное изобретение – стремена. Эта великолепная придумка несколько лет назад пришла на Онару с восточного континента Хемам. Ее автором являлся живущий на соседнем континенте воинственный кочевой народ, прозванный соседями хогу́лами. Эти грозные всадники, живущие на просторах обширных степей, раскинувшихся на севере континента Хемам, являлись разработчиками целого ряда военных изобретений. Помимо стремян они создали композитный лук, и стали использовать в бою конных воинов, носящих доспехи, полностью закрывающие не только всадника, но и его коня.

Не так давно Энфаро слышал рассказ посла Хотрума, государства, ближе всех расположенного к беспокойным кочевникам. Хогу́лы часто устраивали на жителей Хотрума разрушительные грабительские набеги. Посол рассказывал, что вождь одного из северных племен поставил перед собой титаническую, и казавшуюся совершенно невыполнимой задачу объединить всех кочевников под своей властью. Он заказал у оружейников Хотрума несколько десятков комплектов металлических доспехов, защищающих все тело кочевого воина и его скакуна. Сами хогу́лы плохо работали с металлами, все же они значительно отстали от своих более развитых соседей. Но они компенсировали это звериной хитростью и смекалкой. Посол рассказывал, что вождь хотел одеть в металлические доспехи лучших воинов, а потом и всю свою армию. Сначала хотрумы посмеивались над столь грандиозными планами, но затем из степей стали приходить известия обо все новых и новых победах степного полководца по имени Остарз. Вождь кочевников стал присылать все больше средств на изготовление железных доспехов и иного оружия. Хотрумские оружейники, вначале довольно потиравшие руки и подсчитывающие барыши, постепенно начали посматривать на север с все возрастающим страхом. Нетрудно было догадаться, на кого Остарз направит свое грозное воинство после того, как объединит всех хогу́лов под единой властью. Сквозь бахвалистую речь посла цветасто расписывавшего мощь армии хотрумского падишаха проскальзывали нотки страха. Древний народ боялся своих более молодых диких соседей и их нового вождя. Никто не знал подлинную численность хогу́льских племен, но даже по самым скромным подсчетам она являлась огромной. Все осознавали, что в случае объединения кочевники смогут завоевать весь Хемам, на континенте не имелось силы способной противостоять мощи степняков, ставших единым народом.

Услышав рассказ о далеких диких язычниках, интересовавшийся военными новинками Энфаро, сумел достать образцы стремян и удивительных дальнобойных луков. Оказалось, что фориамские оружейники могут скопировать и то и другое. По заказу экзарха они создали несколько сотен стремян и составных луков. Из трехсот стражников Энфаро отобрал сотню тех, кто умеет ездить верхом. Он решил создать особое конное подразделение, использующее стремена и вооруженное луками и длинными копьями. Хогу́льские стремена позволяли кавалеристам более уверенно держаться в седле и свободней действовать оружием. Экзарх лично опробовал новую тактику и обучил ей стражников. Сидящие верхом воины церкви сначала должны были обстрелять противников из луков, а затем, построившись клином и разогнавшись, прорвать ряды врага, используя массу коней и острия копий. Экзарх знал, что хогу́лы Остарза воюют именно так.

Энфаро даже начал завидовать языческому вождю, который был молод и мог успеть еще при жизни объединить свой народ, в то время как сам экзарх смог упрочить власть церкви лишь в одном государстве вальку́сков. Последний год он вместе с Мо́скато изводил Долмара проектами о перевооружении фориамской кавалерии по образцу кочевников. Царь устал объяснять главе церкви и командиру своей стражи о том, что в казне нет денег на столь грандиозный проект, одно дело вооружить сотню воинов, а совсем другое целую их тысячу. Нужны были специально выведенные и обученные боевые кони, а доспехи стоили целое состояние. Такой проект занял бы много лет и окончательно обескровил казну, средства, которой итак потоком шли на строительство новых военных кораблей. Но вскоре царь капитулировал перед могучим союзом экзарха и Мо́скато. Последний, хотя и не простил Энфаро, тем не менее, поддерживал все его идеи, направленные на укрепление обороноспособности Фориама. Царь пока согласился на создание одной турмы тяжеловооруженных кавалеристов, вместе с конями защищенными доспехами. Но экзарх знал, что в будущем закованные в броню конные воины наряду со стойкими царскими копейщиками станут необоримой силой, которая направляемая волей царей и экзархов, по всему континенту понесет свет веры в Вечное Пламя.

Но сейчас стремена выступали демаскирующим фактором. Даже в Гарране, границу коего пересек отряд Энфаро, знали, кто ездит верхом, используя особую опору для ног. Теперь города-государства вальку́сков, несколько лет назад объединившееся в военный союз перед лицом очевидного скорого вторжения конмаров, часто видели экзарха и его воинов на своей территории, ведь Энфаро больше всех сделал для создания и укрепления этого союза.

Когда почти двадцать лет назад истинная вера победила в Фориаме, Энфаро стал уговаривать Долмара, заключить оборонительный договор с другими царями вальку́сков против диких конмаров. Фориамский царь сначала не верил, что воинственные северные соседи, занятые борьбой друг с другом и смертоносной фауной северных земель нападут на полуостров Монкальмо. Но участь городов-государств Мидруских вальку́сков падающих одно за другим под ударами варваров, и ссылки экзарха на свои видения заставили молодого государя поверить Энфаро.

Долмар попытался убедить в необходимости подобного союза царя Гаррана, самого северного из городов-государств, которому в случае вторжения конмаров грозила наибольшая опасность. Сначала пожилой повелитель Гаррана заподозрил более южного соседа в том, что тот пытается усыпить его бдительность, чтобы в итоге отхапать часть территории его царства. Но затем на его земли все чаще и чаще стали совершать набеги конмарские рейдеры, грабившие и сжигавшие поселки и деревни, расположенные на севере Гаррана. Отряды варваров все чаще переплывали реку Талрам, служившую границей между расположенными на полуострове государствами вальку́сков, и бесконечными дикими лесами, населяемыми конмарами. В итоге Гарранский царь Дрову́р II–й Ланкамо согласился на подписание договора о военном союзе с Долмаром I-м Соллано. Затем после сомнений и колебаний к союзу присоединились цари Мотегальма и Со́нфара. В заключение этого договора имелась немалая заслуга Энфаро, не только много сделавшего для воплощения этого союза в жизнь, но и, помимо ведения дипломатических переговоров успевшего создать на территории Гаррана общину носителей Вечного Пламени. Дрову́р в отличие от Луциано не видел в новой религии ничего угрожающего его власти. Сейчас его беспокоили лишь воинственные северные соседи. Пусть глава церкви соседнего царства ведет проповеди и обращает в свою веру его подданных, лишь бы он сдержал обещание в случае вторжения варваров привести не только корпус царской стражи под управлением Мо́скато, но и привел с собой своих грозных стражников и использовал против конмаров свою могучую магию.

Сейчас посеянные экзархом десять лет назад семена истинной веры приносили плоды. Отряд Энфаро пересекал территорию северного царства, следуя через поселки и деревни, полностью контролируемые недавно созданными общинами. Новообращенные гарраны как на чудо смотрели на живого святого, а жители деревень, в которых останавливался отряд, все до единого собиралось на площади, чтобы принять благословение экзарха своей церкви. Больные и страждущие просили Энфаро об исцелении. В итоге дорога через Гарран выдалась для него непростой и утомительной. Пока его воины отдыхали, давая себе и лошадям несколько часов покоя и безопасности, Энфаро исцелял больных и зачитывал перед собравшимися новообращенными строфы из Книги Пламени. Экзарх цитировал книгу, подаренную ему Луциано. Враг веры благодаря своим огромным знаниям подобно, вытаскивающему из земли древний артефакт исследователю прошлого, тщательно и бережно снимающему налипшие комья почвы с творения давно истлевших рук, извлек из мертвого языка невероятную поэтическую ритмику, заложенную не иначе как самим богом. Слова, срывающиеся с губ Энфаро, с видимой легкостью ложились в память и души собравшихся перед ним гарранов. Эти часы, хотя и забирали последние его силы, приносили ему невероятное удовлетворение. Он не только ощущал, что несет свет Вечного Пламени соседнему братскому народу, но и снова чувствовал себя молодым. Иногда всемогущий экзарх с тоской вспоминал дни юности, проведенные им в пещерах горы Строгальм. Он отверг слова Луциано сказанные им о пророке и его соратниках как ложь. И сейчас ему не хватало мудрых советов и слов своего учителя Канниуса Фоллиано.

Так, следуя через поселения новообращенных гарранов, спустя несколько дней отряд стражников выехал на берег реки Талрам.

Экзарх, ехавший первым, устремил взор на ее бурное течение. Пять лет назад он уже стоял на этом берегу реки, только на много километров восточнее, где течение не было таким сильным, а на ее левом берегу построилась армия ценкамов - так называли себя конмары, расселившиеся в центре континента Онару.

Когда двести лет назад давние враги вальку́сков, последовали за ними на новый континент, они были единым народом, но затем разделились на поселившихся, на севере со́нмарийцев и обосновавшихся в его центре ценкамов. Сейчас недавно образовавшиеся народы все еще дробились на части и создавали собственные королевства. В то время, как часть ценкамов занимались покорением полуострова Мидрус, король самого могущественного и крупного их королевства, называвшегося Цонна́ур, Ро́грам обратил хищный взор на города вальку́сков, расположенные на Монкальмо. Энфаро еще за несколько лет до попытки вторжения знал о плане, едва зарождающимся в голове короля варваров. Во многом именно с этим и была связана его деятельность, направленная на создание военного союза между царствами. Когда Ро́грам решил выступить в поход, Энфаро сдержал обещание, данное царю Дрову́ру, и привел с собой в Гаррам не только пять тысяч царских стражников под командованием Мо́скато, но и четыре тысячи фориамских ополченцев, состоящих из членов его паствы и своих стражников церкви. Помимо воинов Фориама на помощь Дрову́ру явились трехтысячные армии царей Сонфара и Мотегальма. Всего вальку́ски смогли выставить против конмаров более двадцати тысяч воинов. Сила, подобную которой никто никогда не собирал за всю историю их древнего народа. И Энфаро был главным создателем этого могучего войска, если бы не он, вальку́ски, скорее всего, не успели бы объединиться перед лицом страшной угрозы. И тогда, пять лет назад, он, находясь под штандартом, изображающим языки Вечного Пламени, мог гордиться плодами своего труда. Ро́грам привел почти десятитысячное войско, армию, с которой царь Гаррана в одиночку ни за что бы не справился.

Энфаро вспомнил, как воины противоборствующих армий рассматривали друг друга с противоположных берегов реки Талрам. Конмары были более рослыми и крупными по сравнению с вальку́сками и имели светлые или русые волосы и белую кожу. Лишь в одном оба народа имели сходство – цвет глаз, они были голубыми, синими, серыми или зелеными. На Конораме валькуски так же жили на теплом юге, а конмары на более суровом севере, и вот два древних врага опять собирались вступить в схватку. Уже на новой земле.

Большинство воинов армии Ро́грама были охотниками, пастухами и крестьянами вооруженными копьями и луками. Одеждой и доспехами им служили шкуры убитых животных. Но экзарх знал, что это воины опасны. Особенно лучники. Выросшие в северных лесах охотники могли попасть стрелой, в прыгающую по дереву белку. Да и простые копейщики являлись грозной силой. Слабый не выживал в суровых землях «приютивших» конмаров на Онару. Имелась у Ро́грама и его конная дружина. Несколько сотен одетых в искусно изготовленные бронзовые доспехи воинов, сидящих на могучих конях и обученных действовать в бою используя копье и длинный конмарским меч. И хотя в отличие от конных стражников Энфаро, у них не имелось стремян, они и перед ними обладали преимуществом: всю жизнь они сражались. Стражники церкви еще учились использовать оружие и тактику хо́гулов, и ни разу не делали этого в настоящем бою. Дружинников короля называли воины-вепри. Прозвали их так в честь геральдического зверя королей Цонна́ура - громадного плотоядного чудовища, изредка встречающегося на травянистых равнинах, расположенных в центре континента. Его гротескный более напоминавший лошадиный, чем кабаний, поджарый сутулый хищный силуэт был выгравирован на бронзовых овальных щитах дружинников, а их шлемы благодаря искусству ценкамских кузнецов походили на жуткие клыкастые черепа легендарных монстров.

Но таких хорошо обученных и вооруженных воинов в войске Ро́грама имелось мало. И для прорыва строя армии Гаррана король Цо́ннаура, решил использовать иное оружие: уничтоженных на Монкальмо приплывшими валькусками страшных зверей, обитавших в лесах и пустошах его королевства. Некоторые жрецы конмаров называвшие себя дромгардами, подобно Энфаро могли болезненно воздействовать на чужой разум. Но порой они по-иному применяли эту способность. Имея возможность управлять диким зверем укрощая его с помощью болевых импульсов, они использовали против врагов его силу и свирепость. И сейчас, пораженные и устрашенные воины вальку́сков, могли вживую наблюдать свирепых чудовищ, ранее виденных лишь на фресках, нарисованных их предками, приплывшими на новые земли. Казалось, сам Ромару открыл врата своей смрадной пропасти, чтобы направить демонов против объединенной армии вальку́сков. Помимо живого, а не нарисованного плотоядного вепря злобно скалили клыки и саблезубые, покрытые густым мехом свирепые кошки всех расцветок и размеров, а также медведи и волки, значительно превышающие размерами своих живущих на Монкальмо собратьев. Над всеми ними возвышалась пара мамонтов, считавшихся повсеместно истребленными людьми.

Все это удивительное разномастное воинство готовилось обрушиться на армию царя Дровура. И если бы дошло до битвы, то не пришлось бы сомневаться, что победителем в ней оказался бы Ро́грам. Но сейчас пораженный король Цо́ннаура видел перед собой не несколько тысяч воинов Гаррана, а объединенную армию всех городов-государств вальку́сков. На другом берегу реки Талрам возвышался лес длинных копий фаланг фориамцев, мотегальмов, сонфаров и самих гарранов. Копейщиков в битве должны были поддержать многочисленные пращники, лучники и метатели дротиков. По флангам выстроилась конница, в два раза превышавшая числом королевскую дружину.

Ро́грам выстроил воинов для битвы, но так и не решился перейти реку. Это не вызвало у Энфаро удивления. Одно дело планировать сражение с более слабым противником, а совсем другое с тем, кто тебя превосходит численностью в два раза и контролирует переправу через реку. Вальку́ски тоже не стали нападать на ценкамов опасаясь битвы с дикарями в их устрашающем вечно темном лесе, чья граница начиналась на левом берегу реки Талрам. Они считали главным, не дать варварам вторгнуться на свои земли, надеясь, что те испугаются численности их войска и просто уйдут. В итоге все получилось так, как и предвидел Энфаро. Простояв до полудня, Ро́грам повернул армию на север. Под издевательские выкрики смуглокожих вальку́сков его воины скрылись между стволами деревьев мрачного леса, казавшегося бесконечным.

Но Энфаро в отличии от остальных ликующих граждан городов-государств знал, что Ро́грам вернется. Спустя несколько лет после своего позорного отступления он приведет на Монкальмо многотысячную армию ценкамов, в рядах которой будут воины всех их королевств. Король Цоннаура сможет объединить под знаменами ненависти к древним врагам всех ценкамских королей, пообещав им богатую добычу и множество рабов. Помимо армии, вторгшейся с севера, на западное побережье Гаррана обрушится конмарский флот, наполовину состоящий из пиратов-со́нмарийцов, пользующихся славой самых свирепых бойцов. Высадившиеся с судов воины варваров дотла сожгут столицу Гаррана, город Гар. Большинство вариантов развития будущего прослеживаемых с помощью видений, сулили вальку́скам поражение и гибель в войне с конмарами. Но в видениях пророка присутствовал намек на то, что в случае успеха его путешествия на север царства Монкальмо смогут отразить нападение. Это и стало решающей причиной, заставившей Энфаро отправиться в опасный путь.

***

Глядя на стремительные бурные воды реки Талрам, экзарх представил, с какими трудностями придется столкнуться ему и его воинам при переправе через нее. Он вывел своих воинов к одному из самых труднопреодолимых участков реки, так как за всеми бродами и возможными переправами наблюдали как гарраны, так и ценкамы. Экзарх решил переправляться прямо днем, справедливо полагая, что конмары не ожидают подобной наглости и гораздо внимательнее наблюдают за рекой именно ночью, когда мгла может скрыть возможных лазутчиков-вальку́сков. Энфаро послал троих лучших умеющих хорошо плавать следопытов, желая убедиться в отсутствие засады варваров на противоположном берегу. Чувство опасности молчало, но Ломазар помогал бдительным. Не стоило понапрасну рисковать жизнью стражников.

Помимо разведки солдаты церкви должны были закрепить на стволе одной из растущих на левом берегу сосен веревку, противоположный конец которой уже был надежно привязан здесь на правом. Двое раздевшихся стражников помогли третьему прицепить на спину моток каната, а затем с большим трудом, но благополучно переплыли реку и скрылись среди деревьев. Некоторое время их не было видно, но затем один из воинов вышел на берег и подал условный сигнал, означающий отсутствие опасности. Веревка натянулась, выступив из воды. Энфаро приказал остальным готовиться к переправе. Чтобы облегчить своим людям пересечение реки, он с помощью магии, перенес на другой берег их доспехи и оружие, упакованное в тюки. Самим же воинам и их скакунам предстояло переплыть реку, используя веревку и наполненные воздухом бурдюки. Сил экзарха никак не хватило бы на то, чтобы перенести по воздуху почти сто человек и триста лошадей.

К несчастью, при переправе не обошлось без потерь. Воды реки забрали жизнь троих воинов и десяти коней. Сила и стремительность течения оказалась такова, что Энфаро не успел им помочь. Да и его самого река едва не утащила своим бурным потоком. Он потратил слишком много сил на перенос амуниции, и если бы не своевременная помощь Постумо, поход Энфаро бесславно закончился бы в самом начале. Мокрый и опечаленный гибелью стражников, он вышел из вод реки, а затем посмотрел на мрачный строй первобытных сосен, чьи верхушки, казалось, касались самого неба. Он стоял на земле древних врагов его народа.

Экзарх хорошо подготовился, он изучил всю доступную информацию, касающуюся географии земель, которые ему предстояло преодолеть. Он знал, что для пересечения этого гигантского леса, ему и его воинам понадобится множество дней.

Стражники с опаской смотрели на дикий лес, на землях вальку́сков таких не осталось. Но Энфаро подготовил тех, кого взял с собой в опасный поход, к ожидающим их на чужой земле всевозможным опасностям. Он избрал для этого довольно жестокий способ.

За год до тщательно планируемого путешествия он повел свою конную сотню в город Фаран. Причиной этой поездки на юг, стало подкрепленное видением желание проверить стражников церкви в бою. Он знал, что они стали великолепными солдатами и легко побьют в бою даже вдвое их численно превышающий отряд любой из существующих на Онару, да, наверное, и на Хемаме армий. Но там, куда он планировал поехать через год, им пришлось бы сражаться не только с людьми.

Царь сонфаров очень удивился настойчивой просьбе экзарха пропустить его и возглавляемых им стражников в заброшенную часть города, примыкающую к гавани, воды которой испускали жуткий лиловый свет, превращающий людей и зверей в чудовищ. Царь удовлетворил показавшееся ему очень странным желание, и Энфаро не смотря на всю свою магическую силу, с трудом выжил в том страшном месте, в которое хотел попасть.

За века вокруг давно разрушенных кварталов образовалась широченная безлюдная полоса пустых домов. Люди старались оказаться как можно дальше от гавани, из вод которой по ночам выползало такое, что не присниться и в кошмаре. Экзарх и его воины перелезли через высокую стену, возведение которой начал еще прапрадед нынешнего сонфарского царя. Правители Фарана старились оградить себя и своих подданных от существ, упорно предпринимавших попытки последовать, за стремящейся поселиться от них подальше добычей. Энфаро специально устроил свою «тренировку» ночью, когда местно зверье наиболее опасно. Просто он и сам не знал, насколько свирепы местные обитатели.

По веревкам спустившись со стены, люди оказались внутри древнего квартала. Энфаро разглядывал разрушенные многоэтажные здания, построенные по канонам совершенно чуждой вальку́скам архитектуры. В самом Фориаме имелось множество подобных давно обжитых людьми строений. Оказавшись внутри них, Энфаро всегда поражался размерам комнат и высоте их потолков и дверных проемов. Казалось, те, кто возвел эти дома и ранее в них обитал, превосходили новых жильцов ростом минимум на две головы. Но экзарх зря отвлекся на размышления: прыгнувший из окна второго этажа разрушенного здания монстр мгновенно убил одного из воинов и стремительно ринулся на Энфаро. Предупрежденный скорее инстинктом, чем способностью к предвидению экзарх еле успел отпрыгнуть от страшных клыков, росших из пасти не только вниз как у обычных саблезубых сородичей невиданной твари, но и вверх. Длинные и ослепительно белые они блистали в лунном свете. Избегнув этого страшного живого капкана, Энфаро глубоко вонзил лезвие со́гаты в шею монстра, покрытого клочьями разноцветной шерсти. Набежавшие стражники истыкали превышавшее размерами лошадь чудовище копьями и порубили изогнутыми махайрами. Но даже израненный, зверь успел серьезно ранить черными когтями передних лап, которых у него имелось сразу две пары, еще двоих воинов. Но это стало лишь началом.

Они уже глубоко зашли внутрь заброшенной части города, когда Энфаро приказал стражникам остановиться на широкой площади, окруженной покосившимися циклопическими колоннами. Дисциплинированные воины выполнили его приказ построиться отработанным на маневрах квадратом, все стороны которого ощетинились копьями, торчавшими между небольшими круглыми черными щитами с изображенными на них языками вечного пламени. Экзарх стал в середине строя. Послышавшееся сразу со всех сторон причудливое бормотание предупредило Энфаро о приближении противника показанному ему его даром. Им были несчастные потомки тех, кто сбежал в заброшенную часть Фарана думая, что участь, доставшаяся ему в самом городе гораздо хуже той, что могла ожидать подле заводи пользующейся дурной славой. Среди стражников послышались испуганные возгласы, когда между полуразрушенных домов они увидели освещенные лунным светом гротескно перекореженные фигуры, в отвратительных формах которых еще удавалось опознать очертания человеческих тел. Разом загомонив, изуродованные обитатели руин накинулись на воинов церкви, сжимая в похожих на лапы деформированных руках камни и дубины. Но оставленное столмарами колдовство сыграло с этими несчастными злую шутку. Они слишком медленно двигались на изломанных ногах, которых у некоторых имелось сразу три, а то и четыре. Да и остальные члены плохо слушались своих владельцев.

Энфаро шагнул из строя стражников навстречу почти трехметровому уроду. У страшного создания имелось две головы, одна почти человеческая, но с тремя глазами, а другая непропорционально маленькая, на которой располагались похожие на гнойные раны ноздри без носа и разинутой рот с непрестанно капающей слюной. Из правого плеча торчали сразу две много суставчатые руки, а третья жутко деформированная конечность росла не с левой стороны как положено природой, а прямо из груди. Чудовище, издав то ли хлюпанье, то ли стон попыталось ударить экзарха дубиной. Но удар, направленный ему в бок, из-за отвратительной координации урода опустился вниз и пришелся бы человеку по ногам, достигни он цели. Энфаро подпрыгнул над дубиной и взмахом со́гаты снес порождению лилового свечения обе головы разом.

По всей площади, тренированные им воины быстро и жестоко расправлялись с чудовищами. Они теснили их щитами, кололи копьями и рубили мечами. Экзарх возрадовался, видя, что наводившие на сонфаров страх демоны не соперники его солдатам. Сам он довершил разгром, забрасывая монстров огненными снарядами. Среди них началась паника, и они со всей им доступной скоростью заковыляли прочь, желая поскорее скрыться в руинах. Благодаря выучке стражникам удалось избежать потерь в схватке.

Наконец отряд достиг печально знаменитой гавани. Из ее вод торчали сильно покосившиеся полуразрушенные дома, чьи древние стены покрывал непрестанно шевелящийся ковер ярко светящихся организмов разных размеров и форм. Из-за них строения казались огромными сверкающими минералами. И там, между ними под водой действительно сиял яркий лиловый свет, затмевавший собой тот, что испускали в теплой ночи тела порожденных им диковинных насекомоподобных существ, устроивших свои бесчисленные колонии на древних стенах. На песке гавани копошились создания похожие на разросшихся до размеров собаки крабов, имевших слишком много непропорционально больших клешней. Приказав воинам остаться внутри разрушенных зданий, и в тени разросшихся рядом с ними исполинских перекореженных пальм, Энфаро в одиночку, не взяв даже Постумо, направился к берегу. Он не стал приближаться к «крабам», а попытался рассмотреть порожденное магией древних зодчих явление прямо отсюда. Сонфары оказались правы: в воды заводи действительно словно рухнула луна, сменившая свой естественный свет на колдовской лиловый. Сама вошедшая в полную силу хозяйка ночного неба освещала воду, непрестанно бурлящую над лежащим на дне «двойником». Пузыри вспухали и лопались, словно их порождало жерло вулкана находящегося под поверхностью моря. Но Энфаро знал, что причиной этого явления служила загадочная и пугающая лиловая сфера. Даже находясь от нее на расстоянии многих сотен метров, он чувствовал медленно проникающую в его тело разрушительную колдовскую силу. Она уже начала менять его плоть, подстраивая под некие совершенно противоречащие природе каноны. Экзарх с помощью целительной магии изгнал из себя ядовитую невидимую гадость, проникавшую в кровь и поры тела. Он понял, что столкнулся со злонамеренным черным колдовством и, почувствовав, что даже его сил не хватит на то, чтобы ему противостоять стал пятиться назад, туда, где оставил своих воинов.

Внезапно на лиловую сферу пала громадная многолапая тень, и экзарх, обрадовавшись тому, что успел вовремя отступить от берега, укрылся в дверном проеме одного из домов. Увидев выползающую на берег тварь, Энфаро ощущая суеверный страх, вначале подумал, что видит сейчас перед собой самого Ромару. Он остро осознал, что его мнение о том, что стражники могут победить всех здешних обитателей, оказалось глубоким заблуждением.

Присмотревшись внимательнее к появившемуся исполину, Энфаро понял, что это не владыка холодной бездны, а невиданный зверь порожденный, как и все здесь живое демоническим лиловым свечением. Как показалось экзарху, ранее это гигантское создание было китом. Непередаваемо громадное и длинное влажное от морской воды покрытое струпьями темное тело поддерживали два десятка пар коротких и толстых то ли лап, то ли ласт. При движении они громко шлепали по песку и с треском давили панцири не успевших сбежать «крабов». Чудовищно длинная разделенная на четыре части сужавшаяся к концу пасть, усеянная рядами неровных клыков, была приоткрыта. С нее на песок падали потоки морской воды вперемешку с осклизлой слюной. Издав тяжкий, далеко разнесшийся в ночи рокочущий вздох, вылезший из моря великан, извиваясь многими десятками метров своего тела, волоча по песку плоский хвост, подошел к проулку между двумя зданиями превышавшими размерами дворец фориамского царя. Огромные плиты ранее покрывавшее пространство между ними оказались выворочены, и разбросаны вокруг. Видимо это сделал сам великан, устраивая себе здесь лежбище. Прежде чем прикрыть превышающие размером щит стражника многочисленные черные глаза, неровно окружавшие пасть, монстр долго ворочался в этой своей, судя по возвышавшимся возле домов кучам экскрементов, в которых кишела собственная тошнотворная жизнь, давно облюбованной им «конуре», желая с максимальным комфортом устроить в ней уставшее после охоты тело. Энфаро не сомневался, что в «меню» морского гиганта вполне могли входить даже серые акулы, наводившие ужас на фориамских моряков. Пораженный, тихо шепча молитву, Энфаро неслышно ушел со своего наблюдательного пункта и, вернувшись к стражникам, приказал им немедленно возвращаться в обитаемую часть города.

Дорога назад принесла новые потери. Энфаро несмотря на новые ясно предупреждающие об опасности видения повел воинов назад по недавно пройденному пути стремясь быстрее покинуть эти опасные места. Они вышли на окруженную колоннами площадь и встретили там многочисленных падальщиков. Те собрались на «пир», оставшийся после устроенной людьми бойни и сейчас рвали клыками тела, изуродованные не только лиловым свечением, но и глубокими ранами и магическим огнем Энфаро. Большинство собравшихся на «бесплатное угощение» тварей ранее были домашними кошками сонфаров. Питомцы либо заблудились, либо их бросили хозяева и сейчас их поросшие густым мехом красноглазые потомки, шипя и леденяще завывая, лавиной, кинулись на опешивших стражников. Чудовищ оказалось пугающе много. Тут не помог бы никакой самый ровный и строгий боевой порядок. Энфаро видел, что твари нацелились вцепиться поднявшим щиты людям в ноги и, забираясь выше и облепляя тела воинов, пользуясь количеством валить их на древние плиты. Выступив вперед, экзарх решил проверить в бою новый вариант использования огненной стихии, власть над которой ему даровал Ломазар. На пути шевелящейся пушистой массы, в коей не различишь отдельных особей, он поставил настоящую стену огня. Именно на нее налетела шипящая и воющая живая лавина. Дикие крики заживо сгорающих животных заставили многих прикрыть уши ладонями. Но остановить порожденных лиловым свечением тварей оказалось не так просто. Сила Энфаро была не безгранична, и стена сначала истончилась, а затем исчезла совсем. Многие из выживших лишившихся шерсти маленьких монстров, в диком безумном остервенении от причиненной огнем ужасной боли, яростно кинулись на воинов церкви.

Визжащий «кот» похожий на окруженную подпаленным мехом раззявленную клыкастую пасть, прыгнул в лицо Энфаро, но экзарх коротким взмахом со́гаты располовинил его прямо в воздухе. Стражники, отчаянно матерясь и крича, руками отдирали от себя вцепившихся в доспехи старающихся добраться до незащищенных мест тварей и, побросав копья, рубили их махайрами. Они с трудом отбивались, от «кошек», словно состоящих из одних острых клыков и когтей. Прежде чем визжащий живой поток, наконец, иссяк, многие воины оказались настолько исцарапаны, что с не прикрытых броней участков тела свисали окровавленные клочья кожи, сплетающиеся с кусками ткани изодранных красных туник. В когтях и клыках пушистых монстров содержалось такое количество яда в несколько раз превосходящего по смертоносности трупный, что несколько стражников умерло, прежде чем экзарх успел оказать им помощь.

По пути к стене экзарх с помощью болевого воздействия на разум самых опасных местных обитателей отводил их прочь от отряда. Даже его силы почти истощились, и он не хотел новых схваток. Уставшие и измученные стражники на рассвете перелезли через стену, и под изумленными взглядами сонфаров, держа на руках тела павших товарищей, побрели назад к царскому дворцу подле которого оставили боевых коней. Но, не смотря на потери, Энфаро оказался чрезвычайно доволен результатом поездки: его воины выжили в самом страшном месте на Монкальмо. Они были готовы к путешествию, которое он планировал начать через год.

- «Если вернусь» - думал экзарх – «повезу в Фаран с остальных воинов. Это будет хорошая тренировка их навыков. Подобные испытания надо устроить всем кандидатам в стражники. Те, что выживут, станут самыми грозными воинами на земле».

Думая об этом он с гордостью смотрел как на лицах воинов церкви, ранее с опаской смотревших на стену леса, первоначальный страх сменяется решимостью. Это стало следствием не одних лишь устраиваемых им экзархом тренировок. Энфаро обнаружил, что с помощью своего дара может не только воздействовать на болевые центры, но и немного менять сознание людей и заставлять принимать нужные ему решения. Так, например, он поступил с Долмаром. Вряд ли молодой царь пошел бы на столько уступок новой церкви не будь у ее экзарха его необычных способностей. Так же поступил он и со своими воинами. В ходе молитв и бесед, следующих за тренировками и маневрами, он тихонько внедрял в их разум все более сильное религиозное рвение, отсеивая подверженных сомнениям. Помимо этого, он постепенно прививал воинам церкви готовность к беспрекословному подчинению любым его приказам и притуплял чувство страха. Нет, он не собирался делать из стражников бездушные механизмы рабски послушные его воле и лишенные инстинкта самосохранения необходимого в бою. Даже возжелай он подобного, сила его была отнюдь не ровня божественной, к тому же манипуляции с чужим сознанием требовали тяжелой иссушающей концентрации, потихоньку забирающей здоровье. Поэтому Энфаро и выбирал тех, кто подобно ему самому готов отдать себя Ломазару без остатка. И сейчас все пошедшие с ним в дикие леса конмаров воины оказались именно таковы. Они истово верили в бога, слушались своего экзарха и могли перенести стрессы и лишения способные отправить на тот свет или вывести из строя сильного, но не прошедшего их подготовки воина.

- Именно так мои возлюбленные чада! Именно так! – громко возвестил Энфаро, одобрительно хлопнув по плечу стражника по имени Синко, на чьем лице виднелись шрамы, оставленные когтями жутких «кошек» - нам ли, тем, кто победил демонов Фарана бояться каких-то там больших волков и медведей? Молитва и меч проложат нам путь сквозь эти леса! Нет в этом мире силы, способной остановить воинов церкви бога Пламени!

Ободренные его краткой речью стражники вошли в древний лес и быстро углубились в его тень. Но сам Энфаро несмотря на свои слова прекрасно знал, что на землях, через которые пролегал их путь, есть сила способная легко перемолоть горстку его пусть даже и великолепно обученных и вооруженных солдат. Те, кто страшнее и намного опаснее любых щедро снабженных природой когтями и клыками зверей – люди. Во множестве обитающие на этом берегу реки Талрам ценкамы и со́нмарийцы.

***

Отряд, ведя лошадей за поводья, медленно шел между исполинских деревьев, держа направление на север. Им пока везло, они не встретили ни конмаров, ни кого-либо из обитавших в лесу хищников. Но к вечеру произошла неприятность: одна из лошадей сломала ногу, застряв в торчащих из земли корнях дерева, и ее пришлось убить. Воины разделали тушу, собираясь на предстоящем ночном привале поужинать жареным на костре конском мясом. Но стоило им на несколько километров удалиться от места неприятного происшествия, как сзади раздался душераздирающий волчий вой. Судя по звуку многоголосой, леденящей сердце раздававшейся в сумерках древней, как само время, песне, звуки которой сотни тысяч лет означали для тех, кто ее услышал, сначала поспешное бегство, а затем неминуемую расправу, пришедшая на запах свежей лошадиной крови, стая оказалась весьма многочисленной. Экзарх знал, что их отряд начали преследовать не простые волки, подобные обитавшим на его родине, а хозяева ко́нмарских лесов ужасные харра́кары, звери, настолько же сильно отличающиеся от своих живущих на Монкальмо сородичей, насколько могучий тренированный воин отличается от простого крестьянина-ополченца. Эти хищники имели уникальную социальную структуру, позволяющую им, охотится очень большими стаями, а также развитый интеллект. В чем-то они были подобны другому страшному хищнику – человеку. Свирепость и количество позволяли им противостоять самым крупным плотоядным зверям, населяющим древний лес. Те, как правило, охотящиеся в одиночку, не могли на равных бороться со стаей волков насчитывающей минимум несколько десятков особей, и, в большинстве случаев, отдавали им добычу, а иногда сами становились ею. Людям, привыкшим чувствовать себя на своем полуострове вершиной пищевой цепи, оказалось дико осознавать, что скоро они могут стать чьим-то ужином.

Когда отряд вышел на широкую поляну, окруженную со всех сторон высокими соснами, Энфаро приказал стражникам разбить привал. До наступления ночи оставался всего час. Вой раздавался все ближе и ближе, стая стремительно приближалась. Но экзарх знал, что прекрасно видящие в темноте хитрые звери не будут их атаковать, пока солнце не скроется за верхушками деревьев. Воины церкви быстро разложили по внешнему периметру стоянки множество больших костров и приготовились к предстоящей схватке, сняв притороченные к седлам копья, щиты и луки. Затем они построились квадратом, разместив внутри него перепуганных лошадей.

Над поляной взошла луна, и в даруемом ею свете и пламени костров стало видно, как к отряду из-за стены деревьев со всех сторон, крадучись двигаются огромные приземистые тени. Между толстых стволов то тут, то там мелькали светящихся во тьме злые глаза. Стражники крепче сжали оружие, и посмотрели на экзарха, спокойно стоявшего в центре поляны и словно чего-то ждущего. Энфаро скрестил руки на груди, а взгляд его был отсутствующим. Внезапно одна из теней отделилась от остальных и прыгнула между костров прямо на поляну, представ перед людьми во всей своей первобытной мощи. Обросший густой черной шерстью, харра́кар скалил покрытые слюной острые клыки и злобно рычал на обступивших его людей. В высоту он не на много превосходил южного сородича, но зато оказался более приземист, широкогруд и массивен и весил в два раза, больше обитавшего на Монкальмо обычного волка. Стражники не стали ждать пока зверь атакует и сразу несколько копий пронзило покрытые шерстью бока хищника, пригвоздив его к земле. Издав затухающий предсмертный рык, харра́кар рухнул под ноги своим убийцам. Но его гибель словно послужила сигналом остальным лесным монстрам. Еще семеро волков прыгнуло на поляну. Стоявший рядом с Энфаро Постумо с беспокойством посмотрел на экзарха, но тот не только ничего не делал для отражения нападения, но даже закрыл глаза. Он ждал. Наконец, распознав среди нападавших зверей вожака стаи, Энфаро подождал пока последний подойдет на нужное расстояние, а затем взял под контроль его разум. Громадный, покрытый шрамами, самец, чей вес равнялся весу Постумо, сначала, словно недоумевая, покрутил головой, сопротивляясь возникшим в его голове чужим мыслям и воле, а затем завыл, призывая стаю к отступлению. Дикие звери недоверчиво обернулись на вожака, не понимая причин его странного поведения, ведь добыча была почти у них в пастях. Плоть людей и коней манили их, обещая настоящий пир. Но никто не осмелился бросить вызов доминантному самцу, все знали о его свирепой силе, и ни один из харра́каров не стал оспаривать его многолетнюю власть над стаей. Звери, косясь на людей и предостерегающе и угрожающе рыча, стали отступать к лесу. Спустя несколько минут они скрылись за деревьями. Лишь облитый лунным светом могучий вожак, желтыми глазами еще некоторое время смотрел на стоявшего в центре поляны человека. Он не понимал причин своего поведения, но приняв решение о прекращении охоты, последовал вслед за стаей в лес. Стражники с благодарностью посмотрели на экзарха. Они поняли, кому обязаны чудесным спасением. Сам Энфаро поднял руки к небу и возвестил о том, что все они стали свидетелями одного из чудес Ломазара, и воззвал всех к молитве. Помолившись, воины, выставив караулы, легли спать. Экзарх сказал им, что этой ночью нападений больше не будет.

Слова Энфаро, как всегда, оказались пророческими. Ночь прошла спокойно, если не считать назойливых комаров. Поутру отряд отправился дальше. Днем путь людей пересекся с другой стаей харра́каров, но вожак стаи оказался близко, и экзарх внушил ему мысль о том, что сидящие на лошадях двуногие, слишком сильны, чтобы на них нападать, и стая отстала. Подобным образом Энфаро и его воинам удалось избежать множества кровопролитных схваток.

Казавшийся бесконечным лес кишел жизнью. Помимо огромных волков, в нем обитало множество самых обычных зайцев, оленей, лисиц и других зверей как похожих на тех, что обитали на Монкальмо, так и непохожих ни на кого из зверей, знакомых вальку́скам. Стражники охотились, разнообразив свежим мясом скудный рацион, состоящий из взятых в поход сушеных фруктов и сухарей. Однажды конный отряд вышел на просторную прогалину, на которой люди увидели покрытое густым рыжим мехом существо. Сидя на земле, оно длинными лапами пригибало ветки дерева и объедало с них листву. Воины остолбенели от удивления, остановив коней. Зверь был огромен, наверняка не меньше трех метров в высоту, и очертаниями тела напоминал человека. Энфаро слышал об этом животном. Оно являлось гигантской разновидностью называвшихся обезьянами забавных человекоподобных зверьков, привозимых с собой понарскими купцами из-за моря Натох. Те хвастали, что в джунглях их родины живет множество разновидностей этих животных от самых маленьких до настоящих великанов. Как, оказалось, жили они не только на Хемаме но и здесь на Онару.

Лесной гигант услышав топот копыт и звон доспехов подскочил словно ужаленный. Он повернулся к людям, и экзарх прочел в его глазах настоящий, почти человеческий ужас. Энфаро скользнувший в разум зверя предполагая, что великан, чьи крупные немного заостренные зубы говорили о том, что ест он не только листву, нападет на его воинов, почувствовал, что животное обладает интеллектом, хоть и далеко отстающим от его собственного, но все же намного превосходящим тот которым наделены остальные обитатели этого леса. Из разума громадной обезьяны человеку пришли картины охоты, устроенной на нее, ездящими на лошадях двуногими. Причиняющее нестерпимую боль острое железо, ловчие сети, крики и огонь. На миг Энфаро передался страх на самом деле миролюбивого зверя. Перепуганный великан исчез среди деревьев с такой скоростью, словно его и не было здесь минуту назад. Слышался лишь топот и треск веток, ломаемых массивным телом бегущего прочь зверя. Экзарх был рад тому, что не пришлось сражаться. Он знал, что сегодня магическая сила ему еще пригодится.

Этой ночью на них опять напали харра́кары. Энфаро быстро взял под контроль разум вожака стаи, но тот только недавно захватил бразды правления над сородичами и еще не пользовался всей полнотой власти. Остальные волки и даже его самка просто не обратили внимания на сильного молодого зверя, отдающего странные на их взгляд команды. Они обошли его, косясь злыми глазами, в которых проскальзывало недоумение. А затем харра́кары со всех сторон сразу набросились на находившихся на лесной поляне людей и их лошадей. Экзарх, подозревавший подобное развитие событий, приказал опять расположить коней в середине вновь построенных квадратом стражников. Выставив копья вперед, они ждали, когда хищники преодолеют огненный барьер костров и накинутся на них. За спинами держащих копья и щиты воинов, экзарх расположил два десятка сидящих верхом стражников, достигших наибольшего успеха в стрельбе из лука и посылающих в зверей стрелу за стрелой. Энфаро находился среди солдат, держа в руках со́гату. Хотя отнюдь не владение оружием позволило ему и стражникам одержать победу над хищниками.

Когда преодолевшая кольцо костров стая лестных убийц, нахлынула на людей, самым страшным и эффективным инструментом оказались огненные шары экзарха, которыми он разил волков направо и налево. Использовал Энфаро против нападающих и силу, позволяющую двигать предметы, не прикасаясь к ним руками. Ею он подхватывал почти стокилограммовые туши зверей и швырял их на толстые стволы вековых сосен, ломая кости, хребты и мозжа черепа. Стражники в ходе боя выступали силой, сдерживающей волков, с помощью копий и щитов, не давая зверям обступить экзарха с боков, и навалиться на него большим количеством. Пока они отгоняли лесных хищников остриями копий и расстреливали из луков, Энфаро щедро изливал на волков свою смертоносную магию. Звери, не выдержав зрелища страшной гибели собратьев, отступили в лес, оглашая окрестности жалобным воем. Экзарх, успевший использовать в бою и свое экзотическое оружие (именно им он зарубил вожака стаи, который избавившись от воздействия Энфаро, увидел смерть своей самки и яростно кинулся в гущу схватки), воткнул окровавленное лезвие со́гаты в землю и осмотрелся.

Крепкие доспехи позволили избежать большинству его воинов укусов страшных челюстей, но без ран и смертей не обошлось. Стражникам не удалось сделать квадрат копейщиков достаточно плотным. Защищаемых ими коней было слишком много, и построение получилось довольно жидким и сильно растянутым. К тому же чувствовавшие запах хищников лошади будто взбесились. Они рвались из рук солдат, выделенных для того, чтобы держать поводы коней. В итоге нескольким коням удалось вырваться. Не ожидавшие опасности со спины, стражники оказались опрокинуты перепуганными животными на землю. Лесные звери немедленно накинулись на упавших воинов и проскакавших прямо по их спинам перепуганных коней. Они успели насмерть загрызть четверых стражников, а также убили несколько лошадей, прежде чем воины церкви истребили нападающих харра́каров и устранили брешь в строю.

Энфаро залечил раны воинов, а затем вместе с ними произнес молитву по погибшим, прося бога принять его верных слуг в свои объятия. Путь, по сути, только начался, а отряд уже понес значительные потери. Еще семеро стражников отправились в Вечное Пламя. Единственное с чем мог себя поздравить Энфаро это предусмотрительность, которая заставила его взять в поход большое количество запасных лошадей. Он вновь применил военные приемы хогу́лов, каждый из которых, отправляясь в очередной набег, брал с собой еще двух скакунов. Таким образом, войско кочевников могло ходить в дальние рейды, сохраняя невиданную мобильность.

Наутро отряд соорудил для павших большой костер, на котором стражники сожгли тела погибших товарищей. В отличие от тех, кого унесли воды реки Талрам, убитые в схватке с харра́карами воины смогли отправиться к Ломазару с соблюдением всех положенных обрядов. Искры костра вспыхивали и возносились к здешнему суровому небу. Собравшиеся вокруг солдаты верили, что среди них находились и частички душ их братьев, спешившие воссоединится с Вечным Пламенем. Тела волков свалили в кучу, оставив на поживу многочисленным лестным падальщикам, а конские туши разделали и забрали с собой. Припасенные еще в Гарране запасы пищи были не бесконечны. Скоро проблема обеспечения едой почти сотни людей и вдвое большего числа коней, грозила выйти на передний план, потеснив угрозу со стороны волков. Впрочем, Энфаро, несмотря на трудности и потери был доволен тем, что они не встретили самих конмаров. Встреча с одним из живущих в центре континента племен могла кончиться для отряда экзарха весьма плачевно. Отбиться от нескольких сотен вооруженных воинов — это совсем не то, что отбиться от даже самой большой стаи харра́каров. Спасало то, что варвары селились только на окраинах леса, стараясь не заходить в его глубь. Даже они боялись его ужасных хозяев.

***

Все дальнейшие дни пути Энфаро с интересом осматривался вокруг. Красота и тишина древнего леса, в который еще не вступала нога человека, тронула его суровое сердце. Из неясных видений будущего он знал, что спустя век-два, расплодившиеся на новом континенте люди, придут и сюда. Они срубят вековые сосны и погубят обитателей этого удивительного места. Так случилось и на его родине. А пока еще можно было понаблюдать за жизнью всевозможных невиданных животных. Пришельцы с юга замечали среди деревьев оленей, как совсем небольших (не больше охотничьей собаки вальку́сков), так и настоящих гигантов. Однажды они наткнулись на зверя, похожего на исполинскую удивительную помесь оленя и лося. Лопатообразные рога животного имели почти три метра в размахе, а его рост приближался к той же цифре. Стоя, человек не смог бы достать головой до его груди. Пораженный мощью и красотой животного Энфаро не позволил Постумо убить диковинного зверя. Разочарованному воину пришлось опустить лук. Экзарх пожалел, что не имеет таланта к рисованию, которым обладал его приемный сын Канниус. Среди всех щедро выделенных своему последователю богом Пламени умений способностей художника у Энфаро не было. Будь по-иному, он постарался бы изобразить чудесного зверя, чтобы показать этот рисунок сыну.

Экзарх знал, что скоро лес закончится и возглавляемый им отряд выйдет на занимающие центр континента широкие равнины. Здесь опасность встречи с конмарами была особенно велика. Но он недаром тщательно продумывал маршрут следования своего отряда, используя как полученные от путешественников знания о географии этих земель, так и собственные видения. Когда спустя несколько дней отряд стражников покинул тень деревьев дикого леса, взглядам людей представилось уходящее за горизонт покрытое высокой травой плато, в центре которого находились циклопические руины города столмаров. Использование суеверного страха ценкамов перед развалинами городов древнего народа являлось частью плана Энфаро. Из рассказа Луциано, позже подтвержденного торговцами осмелившихся вести обмен с дикими варварами, ему оказалось известно, что все конмары действительно на десятки километров обходят древние руины стороной. Все это было связано с какой-то там их легендой, относящейся ко времени начала заселения ими континента. Экзарх не стал разбираться в её сути, так как дурацкие языческие суеверия конмаров мало трогали его прагматичный разум. Зато он решил использовать их в своих целях.

Сейчас его глазам предстало доказательство полного отсутствия людей в этих местах. По плато, спокойно пощипывая траву, медленно двигалось стадо мамонтов, почти истребленных не только на землях вальку́сков, но и конмаров. Огромные животные не обращали никакого внимания на проезжавших мимо людей, видимо просто не понимая, какую угрозу они могут для них представлять. Стражники с любопытством рассматривали покрытых шерстью великанов, о которых слышали столько рассказов. Говорили, что раньше стада этих животных, а также стада громадных бизонов, буквально кишели на континенте. Но затем пришедшие люди убили и съели почти всех. Сейчас, спустя, три сотни лет после появления человека на этих землях, осталось мало уголков, где травоядные великаны, а также приспособившиеся охотиться на них хищники, сохранились в первозданном виде. Только благодаря тому, что экзарх церкви Ломазара хотел скрыть от варваров путь следования своего маленького войска, ему воочию удалось узреть гигантов, ранее населявших все леса и равнины этой древней земли.

Но не только звери жили здесь в древности. Когда люди в подступающих сумерках подъехали к руинам, они поразились их размеру. Сквозь наполовину обвалившиеся стены имеющие проемы непонятного назначения виднелись развалины, уходящие в необозримую взгляду даль. Этот город оказался в разы больше того, чей фундамент послужил основанием Фориаму. Величественные многоэтажные строения, увитые вездесущим плюющем, до сих пор поднимались ввысь на десятки метров. Через город проходило русло давно высохшей реки. История не сохранила ни названия древнего города, ни и ее самой, но когда-то река была необычайно широка и полноводна. Полуразрушенные арки обвалившихся циклопических мостов возвышались подобно вратам, ведущим в сказочное царство.

Заинтересованный Энфаро отправился внутрь развалин. Он надеялся найти одну из древних статуй бога Пламени. Экзарх не сомневался, что Луциано говорил ему правду и страстно желал увидеть изваяние своего божества. К тому же стражникам требовался отдых и безопасный ночлег. Близилась ночь. Энфаро знал, что и на равнине живут звери, представлявшие для людей не меньшую опасность, чем живущие в лесу. Экзарх решил пока солнце не зашло поискать статую или иные памятники столмаров а затем устроить для себя и стражников пристанище в одном из громадных зданий. Энфаро тронул поводья и Тиро тронулся вперед. Спустя пару мгновений его копыта издали звук, словно конь въехал на мостовую. Посмотрев вниз, Энфаро увидел крытую чем-то неведомым, в древности невероятно ровную дорогу. Сейчас сквозь имеющиеся в ней многочисленные трещины прорастали стебли высокой травы.

Сбоку от дороги в тени обваливающейся стены лежал костяк мамонта. Экзарх, вначале рассеянно скользнув взглядом по выбеленному временем и природой черепу, затем резко натянул поводья Тиро и слез из седла. Он подошел к скелету и пальцами ощупал идеально ровный срез, начисто лишивший исполина одного из бивней. Его словно отсекли волшебным мечом, с легкостью прошедшим сквозь толстенную кость. Животное явно умерло не от старости или клыков хищника, как подумал Энфаро, едва увидев скелет. Под удивленными взглядами стражников обойдя останки гиганта, экзарх понял, что многие кости были разрублены тем же оружием или магией что, отсекла бивень. Ни о чем подобном он никогда не слышал. Это была загадка, ответ на которую как подсказывал ему внутренний голос, не сулил ни ему, ни его воинам ничего хорошего. Бросив взгляд на руины, Энфаро с тоской увидел, как последние лучи заходящего солнца на миг высветили нависавший над высокими домами колоссальный крылатый силуэт. Несколько мгновений он мучительно колебался между желанием прикоснуться к статуе Ломазара и боязнью подвергнуть своих людей опасности. Но предупреждающих видений не было, а внутренний голос замолчал, успокоенный мыслью о том, что мамонта могли убить еще тогда, когда в многоэтажных домах жили те, кто их построил.

- Тебя что-то беспокоит о, владыка? – спросил отделившийся от воинов Постумо, кивком указав на скелет.

- Нет, все в порядке, переночуем в городе – ответил Энфаро, не смотря на бодрый ответ, вновь почувствовав некоторое внутренне беспокойство. Но желание увидеть непередаваемо громадное изваяние бога вновь пересилило. Он снова сел в седло, и отряд двинулся вперед.

Когда до широкого загадочного проема, явно оставленного в стенах не временем, а руками строителей заставлявшего задуматься о нужности защиты, в которой зияют подобные бреши, осталась пара десятков метров на экзарха словно молот, обрушилось чувство страшной опасности. Застигнутый врасплох, он слишком сильно натянул поводья Тиро. Несчастное животное заржало от боли.

- Стойте! – громко прокричал он воинам, предупреждающе воздев руку.

Дисциплинированные стражники остановили коней, удивленно глядя на экзарха. Только сейчас Энфаро почувствовал эманации страшной злобы и ненависти, настоящими волнами накатывающиеся со стороны руин. Как он раньше не чувствовал! От сознания какой опасности подверг он себя и своих людей, экзарху стало тошно. Тем не менее, никаких видений, связанных с разрушенным городом и предвещающих угрозу с его стороны, до ближайшего мгновения не было. Этому могло найтись лишь одно объяснение -обитающие в городе ужасные существа, обладали способностями, подобными тем, что имелись у него самого и тех, кто поставил магическую стену на севере, к которой он направлялся. Жители руин с помощью магии соткали вокруг себя некий лежащий вне времени полог, скрывающий их присутствие и вынашиваемые ими жестокие планы. Им удалось спрятать себя от внутреннего ока экзарха, и только их нетерпеливая злоба и желание поскорее расправиться с незваными пришельцами выдало их, не дав магу завести себя и стражников в расставленную ловушку. Энфаро понял, что, в отличие от него, чудовища прекрасно знали о его приходе и о том, что он движимый любопытством зайдет в город. Они ждали этого, и сейчас наблюдая за людьми, едва не совершившими роковую ошибку. Не иначе вмешательство бога Пламени открыло экзарху страшную правду. Какие опасные твари! Наверняка здесь не обошлось без происков Ромару! На краткий миг ему и вправду пришло видение исполинского чудовища, для которого боль и страдания людей служили жестокой потехой.

- Уходим отсюда. Быстро! Быстро! – прокричал Энфаро.

Постумо не задавая вопросов, повернул коня на север. Его примеру последовали остальные. Отряд рысью стал удаляться от опасных развалин. Но чувство опасности не покидало Энфаро. Своим бегством он чрезвычайно разозлил тех, кто обитал в мертвом городе.

На равнину уже опустилась ночь. Экзарх и его стражники скакали прочь от развалин в тусклом свете первых зажегшихся звезд и взошедшей неполной луны. Но они все никак не могли найти места, где могли бы переночевать в безопасности. И только спустя час наткнулись на небольшую рощицу, в которой протекал ручей. Уставшие воины слезли с не менее уставших лошадей. Они, наконец, напились и напоили скакунов, и стали готовиться ко сну. Энфаро выставил вокруг рощи усиленные патрули, и решил сам часть ночи охранять покой воинов. Тревога не покидала его, несмотря на то, что они удалились от города на много километров. Он чувствовал, что опасность исходит не от возможного нападения на них хищников или внезапного обнаружения их отряда ценкамами, а именно от обитателей древних руин.

Опасаясь нападения, он три часа обходил рощу вместе с патрулями, пока не понял, что силы вот-вот готовы покинуть его окончательно. В конце концов, он тоже был человеком, и имелся предел и его выносливости. Да и чувство тревоги стало постепенно уходить, успокаиваясь, словно отпускающая зубная боль. Когда Энфаро осознал, что сейчас просто заснет стоя, опираясь на со́гату, он, предупредив сменившего его Постумо о том, что этой ночью следует быть особенно бдительным лег подле одного из деревьев.

Проснувшись на рассвете, Энфаро приказал отряду выступать. Тут-то и выяснилось, что ночью бесследно исчезли двое стражников. Он строго спрашивал остальных, но испуганные солдаты отвечали, что ничего странного не замечали, не было ни необычных звуков или чего-либо подобного. Постумо тоже находился в полном недоумении. Воины пропали, будто растворились в воздухе. Причем ночевали они неподалеку от Энфаро. Создавалось впечатление, что кто-то решил продемонстрировать свое могущество лично ему. Он или они пришли и просто забрали его людей. Экзарх понял кто, усыпив даже его бдительность и обманув чутких обученных стражников, забрал свою плату. Плату за то, что Энфаро, наплевав на легенды, неосторожно забрел в их владения.

Он вышел из рощи и посмотрел на юг, где лежали опасные руины. Повинуясь неясному чувству, Энфаро пошел по пути, ранее проделанному отрядом. Пройдя несколько сотен метров, он на вытоптанном в высокой траве слишком большими для обычного человека ногами пятачке нашел отделенные от тел облепленные мухами головы пропавших стражников. Глаза убитых были наполнены ужасом, и казалось, смотрели прямо в душу своему пастырю. Он понял, что обитатели руин специально для него оставили этот кровавый «подарок», точно зная, что именно он его и найдет. Головы срезало с плеч что-то невероятно острое. Экзарх не сомневался, что сделано это с помощью того самого оружия, что так легко рассекло кости мамонта. Энфаро, воспользовавшись одиночеством, сжег останки стражников с помощью магии огня. Он не хотел, чтобы остальные знали о страшной участи, постигшей их товарищей и о том, что сам он, казавшийся таким могущественным не смог защитить своих воинов. Энфаро прочел короткую молитву, прося бога Пламени позаботиться об убитых, раз уж это не получилось у него самого. Для него стал ясен смысл предупреждений Канниуса о тех, кто не умер, перестав быть людьми. Во что же превратились потомки некогда великого народа? Словно в ответ на его мысли в разум вторглось неясное видение. Ему оказался понятен только самый конец послания из возможного будущего. Он, окровавленный и умирающий, сидел на полу древнего подземного храма, а к нему подбирались укрытые тенями существа, чей облик скрывала не только окружающая тьма, но и могущественная магия, туманящая разум и делающая их очертания размытыми и нечеткими. Обитатели подземелий вот-вот должны были оборвать его земной путь. Энфаро знал, что это произойдет именно в древнем разрушенном городе, мимо которого они проехали сегодня днем и страшные жители которого забрали жизни двух его воинов. Понял экзарх и то, что видение это было неизменным и предопределенным. В любом из вариантов предстоящего он умрет в разрушенном городе. Все дороги грядущего вели сначала к пока недоступной для него зоне на севере, чтобы в итоге привести его в древний подземный храм. Ну, так что же, раз на то была воля Ломазара, то так тому и быть. Энфаро улыбнулся. Зато он наконец-то узнает, что стало с древними столмарами.

***

После пересечения плато с находящимися на нем руинами начиналась самая опасная часть путешествия. Теперь экзарху приходилось учитывать не только угрозу оказаться обнаруженным охотниками варваров группы, которых вальку́скам уже не раз доводилось замечать издалека, но и ужасную магию обитателей древних развалин, через которые согласно его первоначальному плану должен двигаться отряд. Ситуация напоминала попытку пройти между молотом и наковальней. Если он слишком сильно отклонится от городов погибшего народа, то рискует попасть в руки конмаров, а если приблизится к руинам, то может погубить себя и стражников в лапах их весьма опасных жителей, чья магия оказалась настолько сильна, что он начал сомневаться в могуществе собственной.

Но экзарху удалось решить проблему. Он разработал тактику, позволявшую стражникам заблаговременно обнаруживать варваров. Перед основными силами на расстоянии в триста метров двигались несколько разъездов по три человека. Они, словно пальцы ищущей руки, прощупывали пространство впереди отряда, и если кто-либо из дозорных обнаруживал ценкамов, то немедля возвращался к отряду и оповещал остальных. Подобная тактика, видения и чувство опасности заблаговременно предупреждали Энфаро о приближении варваров. Небольшому отряду пока удавалось прятаться в рощах и лесах занимающих обширную часть конмарских земель.

Однажды, когда воины церкви въехали в узкую долину, с ее дальнего конца в нее зашел отряд варваров-охотников. Стражники еле успели укрыться в небольшом лесу, чьи деревья росли на холмах, расположенных справа от входа в долину. Предупрежденные экзархом воины, слезли с лошадей и уложили их на землю, спрятавшись за крупами, как это делали кочевники-хогу́лы, готовя засаду или как в этом случае прячась от численно превосходящего противника. Кони солдат церкви были заранее обучены подобным маневрам. Удерживая их за шеи, стражники шепотом успокаивали скакунов, чтобы никто из них не выдал нахождение отряда неосторожным ржанием. Но опасности удалось избежать. Воины варваров проехали мимо леса, стражникам удалось скрыть свое присутствие от конмаров. Вальку́ски видели сквозь листву, как одетые в домотканые одежды, и плащи, сшитые из звериных шкур, светловолосые рослые охотники, количеством около пятисот, проследовали на юго-запад. Тихо переговариваясь, они сопровождали тащимые лошадьми волокуши, на которых громоздились туши убитых бизонов.

Когда опасность миновала, экзарх повел отряд дальше на север. Долина стала последней частью территории ценкамов, дальше начинались земли со́нмарийцев. Энфаро никогда не видел ни одного представителя этого народа, но сомневался, что они сильно отличаются от живущих южнее соплеменников-конмаров.

Земли со́нмарийцев начались для экзарха и его воинов с первобытного леса, походившего на тот, что населяли ужасные харра́кары. Это не было случайностью, Энфаро специально вел отряд наименее хожеными людьми маршрутами. Но в этом лесу ужасные волки не водились. Вальку́скам лишь удалось наткнуться на небольшую стаю обычных серых хищников, подобных живущим и на Монкальмо. Звери, завидев слишком многочисленный для их сил отряд, скрылись в лесу. Видимо, они ранее встречались с людьми и знали, насколько те опасны.

Но потерь не удалось избежать и здесь. Одна из лошадей с сидящим на ней воином угодила передними копытами во что-то, вначале показавшееся обычной ямой. Стражники хотели оказать помощь своему товарищу, когда из ямы повалили чудовищные муравьи длиной в палец. За несколько мгновений они облепили лошадь и всадника. Воин закричал, призывая товарищей спасти его, но Энфаро, быстро осознавший опасность, представляемую для людей живущей в подземном муравейнике многотысячной армией гигантских насекомых, приказал всем немедленно отступать. Все, чем он смог помочь заживо пожираемому солдату, была стрела, по приказу экзарха выпущенная Постумо из лука. Метко пущенная она оборвала мучения воина. Опечаленный еще одной потерей, Энфаро наблюдал за тем, как муравьи оставляют от еще недавно говорившего и дышавшего Ритио - совсем недавно принятого в отряд солдата, голый скелет, покрытый доспехами совершенно бесполезными против этих маленьких жестоких «солдат». Более того широкие ровные колонны насекомых подобно щупальцам огромного спрута, с все увеличивающейся скоростью потянулись к людям. За ними двигалась шевелящаяся черная масса всей многотысячной колонии муравьев, которая словно узмарский ковер покрыла землю между деревьями на много десятков квадратных метров. Обернувшись в седле, разгневанный Энфаро наплевав на возможность лесного пожара, пустил по земле огненную волну. Она прошлась между стволами деревьев и испепелила центр «вражеского войска», но его «фланги» тут же сомкнулись подобно сливающимся в реку потокам воды. Из-под опаленной земли на помощь спешили все новые и новые насекомые действующие, словно единый организм. Разум экзарха отказывался воспринять пришедшее к нему знание о циклопических размерах муравейника. Тот оказался воистину огромен, как и существо, жившее в его центре приходившееся матерью всем этим страшным насекомым. Энфаро поднял руки, что морем огня залить подземные каверны и испепелить их обитателей, но поняв бесполезность траты сил на эту битву, последовал за стражниками. Люди понукали скакунов, торопясь покинуть опасную местность.

Потери преследовали отряд и дальше. Одного из воинов, остановившегося возле ручья, чтобы напиться, укусила ядовитая змея. Прежде чем Энфаро успел ему помочь, Табиро умер, почернев и раздувшись на глазах. Кто бы мог подумать, что у маленькой, покрытой ярко-зеленой чешуей змейки столь сильный яд. Энфаро досадовал на то, что видения будущего и чувство опасности в основном касались только лично его. Магия защищала его одного, лишь изредка предупреждая, что опасность грозит кому-то еще.

Вечером того же дня, когда отряд забрел в особенно густую чащу, и людям пришлось возвращаться назад по своим следам пытаясь обойти бурелом, преградивший им дальнейший путь, с дерева на спешившихся людей прыгнул удивительный хищник, сначала показавшийся всем крупной кошкой. Тревожный звонок опять прозвучал в разуме Энфаро слишком поздно для его воина. Пока он из головы отряда добежал до его арьергарда, зверь разорвал одному из воинов горло, а другому мощными когтями распорол ногу. Хищника быстро пронзили копьями, и он издох. Но экзарх успел спасти только стражника с пораненной ногой. Другой потерял искорку Вечного Пламени и перестал дышать еще до того, как экзарх оказался с ним рядом.

Энфро подошел к лесному зверю. Тот лишь издали походил на одного из массивных саблезубых котов, еще встречавшихся на землях конмаров. Весящий более сотни килограммов полутораметровый хищник оказался приземист и мускулист, имел позволявшие ему великолепно лазить по деревьям короткие, но ловкие мощные лапы, заканчивающиеся острыми когтями. Его покрывала пятнистая шкура, сочетавшая на себе темно-зеленый и коричневый под цвет стволов и листвы. Из раскрытой в агонии пасти торчали огромные острые зубы, образовывающие два смертоносных треугольника подобно клещам способных вырывать из жертвы целые куски плоти. Энфаро подумал, что прыгающий с деревьев лесной охотник наверняка отличался осмотрительностью. Если бы двое воинов не оторвались от основных сил отряда, хищник вряд ли бы посмел напасть на людей, да и те не заметили бы его, даже проехав совсем близко.

- «Еще одна бессмысленная смерть», - печально подумал экзарх. Он не стал устраивать торжественного сожжения на костре, даже ему было уже не до соблюдения всех ритуалов. Все, включая его самого, слишком устали. Он прочитал короткую молитву, и магией спалил останки стражника и его убийцы, перемешав пепел человека и зверя.

Оставшуюся часть опасного леса удалось пройти относительно быстро, и не понеся более потерь. Отряд преодолел неширокую реку, используя в качестве переправы дамбу, построенную, по-видимому, бобрами. Во всяком случае, на это указывали многочисленные характерные остроконечные пеньки, оставшиеся от могучих деревьев, некогда растущих по обеим сторонам реки. Когда, пройдя по поваленным бревнам, стражники оказались на другом берегу, Энфаро обернулся, и глазам его предстало незабываемое зрелище: на дамбу бесстрашно вылез один из ее строителей. Это действительно оказался бобр, только размером он превосходил самого экзарха.

На выходе из леса и произошла встреча с конмарами, которой Энфаро на протяжении нескольких недель пути так настойчиво пытался избежать. Его солдаты смертельно устали. Многонедельное нахождение в седле целый день, потеря товарищей, чувство тревоги, ставшее следствием постоянной опасности, недостаток еды и все усилившийся по мере продвижения на север холод давали о себе знать. Даже вера в экзарха, ранее казавшаяся непоколебимой, начала давать трещины. Энфаро знал, что многие воины не верят, что достигнут цели путешествия, о которой знал только он сам. Все это приводило к ослаблению концентрации воли и внимания. Когда к Энфаро приблизились двое ранее отправленных на разведку стражников, он уже знал, что не услышит хороших новостей. Один из воинов посмотрев на товарища, подъехал к экзарху и произнес:

- О святейший! Когда мы проезжали мимо одной из рощ, которых здесь такое множество, мы внезапно наткнулись на детей беловолосых. Мальчик и девочка оставили неподалеку доверенное им стадо коз и спали в кустах, и, наверное, разбуженные стуком копыт неожиданно вышли из них, когда мы подъехали к роще и…

Энфаро махнул рукой в нетерпеливом жесте, означающем, что воину следует замолчать и произнес:

- Хватит! Что вы сделали?

Воин твердо, глядя в глаза экзарху, произнес:

- Мы поступили согласно твоему приказу, о том, что никто из беловолосых, увидевших наш отряд, не должен остаться в живых. Мы убили детей и хорошо спрятали их тела в роще.

Энфаро знал об этом, из недавно пришедшего видения, как знал, и то, что детей будут искать и опытным конмарским следопытам, всю жизнь охотящимся в близлежащих лесах, не составит никакого труда обнаружить тела. А также установить, что убийцами стали, пришедшие неизвестно откуда чужаки. Весть сначала придет в деревню со́нмарийцев, в которой жили маленькие козопасы, а затем со скоростью пожара распространится по соседним селениям варваров. Его отряд начнут искать сразу несколько племен, и никто не прекратит погоню, пока преступники не будут наказаны. По обычаям конмаров убийство ребенка являлось одним из самых страшных преступлений. Ни один из варваров никогда не пошел бы на подобное, что напрямую указывало на вторжение на земли со́нмарийцев опасных чужаков. Раздосадованный Энфаро знал, что даже испепели он трупы магией оставленных его воинами следов преступления и попыток спрятать тела устранить невозможно. Следопыты варваров все равно быстро выяснят правду.

- Вы поступили правильно – хмуро сказал он стражникам – но если кто-либо из вас еще раз позволит себя обнаружить, то умрет.

Подождав пока напуганные солдаты отъедут, экзарх сказал Постумо:

- Мы должны уничтожить деревню. Подождем в роще родителей, которые придут искать, как они думают, потерявшихся детей, и прикончим и их. А затем в сумерках окружим деревню и обрушимся на язычников всей силой. Никто из них не должен уцелеть, от этого зависит наша жизнь.

Постумо отправил в засаду воинов убивших детей, а с ними еще двоих. Они стали ждать варваров, отправившихся на поиски пропавших юных пастухов. Затем командир стражников выслал разведчиков, чтобы выяснить расположение деревни со́нмарийцев, и разведать подступы к ней. Основные силы отряда выдвинулись на край леса. С этого места Энфаро хорошо была видна совсем небольшая рощица, в которой расположилась засада. От успеха спрятавшихся в ней стражников зависела вся предстоящая затея экзарха.

Скоро в опускающихся сумерках Энфаро увидел, как со стороны поселения варваров, пешком приближаются несколько человек. По-видимому, родители детей и вызвавшиеся сопровождать их родственники или соседи. Подойдя к роще, они стали ловить коз, до сих пор слонявшихся возле места гибели своих пастухов. Женщина и двое мужчин зашли в рощу, а еще двое остались подле нее, охраняя коз и ожидая соплеменников. Со своего места экзарх хорошо видел, как двое светловолосых со́нмарийцев, видимо, услышав шум схватки в роще, побросав все, кинулись бежать в сторону поселения, надеясь предупредить остальных о нападении. Но две синхронно вылетевшие из рощи стрелы, одновременно воткнулись в их спины, прервав бег и забрав жизни язычников. Скоро из-за деревьев показались и сами стражники, успешно воплотившие часть плана Энфаро в жизнь. Они, как и учил их экзарх подошли к пронзенным стрелами варварам и нанесли им по смертельному удару мечом. В этом путешествии фориамцам не нужны были внезапно воскресшие свидетели.

После возвращения разведчиков сообщивших, что деревня варваров находится в лесу и окружена высоким частоколом отряд двинулся вперед. По словам вернувшихся воинов, в поселении жило около двух сотен человек, из которых около пяти десятков были боеспособными мужчинами. Это внушало несомненный успех в будущей ликвидации конмаров. Нужно было лишь разобраться с частоколом, но воины знали, что для их мага-экзарха это не станет серьезной проблемой.

Войдя в лес, отряд спешился, и, оставив лошадей под присмотром выделенных коноводов, в темноте приближающейся ночи крадучись стал продвигаться к деревне. Энфаро разделил воинов на две части с целью окружения поселения. Отряд под управлением Постумо должен был атаковать деревню через ворота, наверняка не запертые до возвращения со́нмарийцев отправившихся на поиски пропавших детей. Второй отряд возглавил сам Энфаро. Он с помощью магии должен был проделать пролом в частоколе со стороны противоположной воротам. Тогда язычники оказались бы в клещах и были бы все уничтожены.

Выйдя на край леса, прилегающий к поляне с расположившейся на ней деревней со́нмарийцев, Энфаро убедился в своей догадке. Ворота оказались распахнуты хотя подле них и стояло двое воинов вооруженных копьями и щитами. Остальные варвары продолжали заниматься своими обычными вечерними делами. В сумерках вверх поднимались клубы дыма костров, на которых готовилась пища для охотников, что утром отправятся за новой добычей. Со стороны деревни доносились веселые голоса взрослых и смех детей, которых родителям все никак не удавалось отправить спать. Видимо со́нмарийцы, хоть и возвели внушительный более трех метров в высоту частокол, составленный из толстых сосновых стволов, совсем не ожидали нападения - на расстоянии многих десятков километров вокруг находились поселения лишь их соплеменников. А войны с ценкамами давно отшумели. Ныне оба народа определились в своих границах.

Энфаро оставил Постумо и сорок воинов под его командованием в лесу, напротив входа в поселение, а сам с остальными стражниками совершил обход с целью оказаться с другой стороны деревни варваров. Скрытно выполнив необходимый маневр, он приказал одному из воинов подать Постумо сигнал к атаке. Солдат церкви выпустил из композитного лука горящую стрелу. Оставляя дымный след, она взвилась в потемневшее небо, извещая командира стражников. После этого Энфаро запустил в частокол огненный шар. Мощный снаряд проделал широкий пролом в стене из древесных стволов. Шум взрыва, и падающие внутрь деревни, объятые пламенем тяжелые стволы, вслед за которым на деревню сразу с двух сторон обрушились горящие стрелы, подняли среди варваров панику.

Стражники под руководством Энфаро, пользуясь возникшей сумятицей, со всех ног побежали к пролому, минуя полосу земли, расчищенную перед частоколом, чтобы дать возможность обитателям деревни увидеть нападающих из леса возможных врагов. Фориамцы стремительно преодолели ее и оказались внутри поселения. По улицам метались напуганные светловолосые женщины и дети. Из сложенных из бревен со́нмарийских домов соломенные крыши, которых уже начали разгораться вокруг обмотанных промасленной паклей зажигательных стрел, выбегали вооруженные кто, чем мужчины. Воины церкви убрав луки достали мечи. Стражники сеяли вокруг смерть, не разбирая, кто перед ними: воин, старик, женщина или ребенок. Огненные шары экзарха увеличивали разгром. Энфаро на бревна разносил ими дома со́нмарийцев, убивая пытавшихся в них укрыться жителей обреченного поселения. Воины с заплетенными согласно обычаю, в косицы длинными светлыми волосами храбро защищали родных и близких, но двусторонний удар стражников, превосходивших конмаров как выучкой и вооружением, так и количеством, не оставил им шансов на победу. К тому же фориамцы были закованы в крепкие доспехи, которых со́нмарийцы совсем не имели. Выставившие круглые щиты отряды Постумо и Энфаро, неумолимо шли навстречу друг другу, уничтожая все на своем пути. Скоро зажатые между этими живыми стенами одетые в плащи из звериных шкур, рослые светловолосые мужчины, пали под огненными шарами и ударами махайр. Осталось уничтожить оставшихся.

Экзарху не было жаль помешавших ему язычников - на кону стояла жизнь его людей, его самого и судьба похода. Он зашел слишком далеко и не желал рисковать. Проделав столь долгий путь, и потеряв много своих воинов, он не хотел оказаться в руках безбожных варваров. Поэтому судьба жителей со́нмарийского поселения оказалась предрешена. Энфаро представил себя сосудом гнева Ломазара, через который тот изливал на злобных язычников очищающий огонь. Скоро в деревне, на которую опустилась ночь, почти не осталось живых, лишь в центре сохранился последний очаг сопротивления.

На широком освещаемом светом полыхающих домов пространстве, служившим деревенской площадью, остался последний живой защитник уничтоженного селения: израненный со́нмарийский вождь, отгонявший окруживших его фориамцев громадной бронзовой секирой. У его ног, помимо его павших дружинников, лежало трое им зарубленных стражников. Сам вождь, несмотря на солидный возраст, и многочисленные седые пряди, блестевшие в его заплетенных светлых бороде и волосах, был невероятно широк в плечах, высок и могуч. Энфаро вышел к месту схватки, как раз в тот момент, когда стражники собирались расстрелять свирепого воина из луков, не собираясь более терять товарищей. Но они были остановлены властным окриком Постумо. Командир стражников прошел сквозь ряды своих воинов, подавшихся в стороны под его могучим напором. В руках он держал ценкамский боевой молот, с навершием изготовленным из железа. С одной стороны, его ударная часть была выполнена в форме полусферы, а с другой в виде круглого толстого шипа. По всей видимости, Постумо собирался вступить с вождем в поединок. Энфаро устало прикрыл глаза: - «Какая бессмысленная потеря времени».

Он хотел остановить сердце варвара, ведь сила, помогавшая ему лечить людей, могла их и убивать. Но не успел подойти на нужное расстояние, а его немолодой соратник к неудовольствию экзарха решил вспомнить дни своей юности, когда он сражался вместе с ним подле горы Строгальм. Впрочем, Энфаро знал, что подобные поединки редко длились больше нескольких минут, а то и секунд. К тому же вождь был сильно изранен, кровь пропитала практически всю его одежду.

Воины вышли на центр площади и встали друг против друга. Они казались почти ровесниками по возрасту и походили друг на друга телосложением, словно братья близнецы. Оба высоки и мощно сложены. Только тоже имевшие седые пряди кудрявые как у большинства вальку́сков волосы и борода Постумо были черными, как и покрывавшие тело доспехи. Кольчуга и пластины брони давали ему явное преимущество над соперником, одетым в подпоясанную веревкой холщевую рубаху и штаны.

Вождь прорычал проклятие на своем языке, плюнул в сторону Постумо и ринулся на него, занося секиру. Могучий вальку́ск далеко отвел удар со́нмарийца молотом и быстро нанес ответный боковой удар. Но варвар, несмотря на возраст и размеры, оказался на удивление проворным. Он стремительно присел, и навершие молота вместо того чтобы размозжить ему череп, лишь пронеслось над светловолосой головой разрывая воздух. Опробовав силу друг друга, воины разошлись на небольшое расстояние, а затем снова яростно ринулись в бой. Тяжеленное оружие порхало в их могучих руках, выделывая в воздухе замысловатые восьмерки. Казалось, вот-вот один из противников выбьет оружие у другого. Стражники еще больше подались в стороны, не желая ненароком оказаться на пути секиры или молота, которые то и дело сталкивались между собой со страшным треском.

Но поединок, как и предполагал Энфаро оказался скоротечным, раны варвара давали о себе знать. Когда воины в один из моментов боя оказались вплотную друг к другу и сцепились древками оружия, рыча от ярости и изо всех своих могучих сил налегая на него с целью столкнуть противника на землю, Постумо неожиданно нанес вождю удар головой, одетой в шлем. Варвар зарычал от боли. Удар жестоко переломал ему нос, а железный гребень шлема, выполненный в виде орнамента, рассек верхнюю часть лба, там, где начинались волосы. Но, несмотря на заливавшую лицо кровь, хлынувшую из носа и раны на лбу, светловолосый пожилой воин не подался назад, чего добивался командир стражников, а ударил Постумо коленом в пах. Воины разошлись, поливая друг друга бранью на своих языках. Фориамец согнулся, словно от невыносимой боли (хотя наверняка так оно и было) и опустил молот к земле. Окровавленный вождь кинулся на врага, спеша использовать представившийся ему шанс отомстить за гибель своего поселения. Но Постумо во многом лишь симулировал свое тяжелое положение. Когда варвар занес секиру, собираясь обрушить ее на шею вальку́ска, командир стражников со скоростью атакующей змеи прямо от земли нанес со́нмарийцу короткий удар молотом. Заостренный конец оружия поразил вождя в правый бок, круша ребра и разрывая внутренние органы. Затем Постумо шагнул влево, давая потерявшей силу и скорость удара секире, просвистев мимо его прикрытого наплечником плеча, вонзится в землю. Смертельно раненый варвар пал на колени перед фориамцем. Его руки так и не отпустили рукоять секиры, продолжая крепко ее сжимать, а глаза, несмотря на невыносимую боль, горели в свете пылающего вокруг пламени непримиримой ненавистью. Постумо несколько мгновений смотревший со́нмарийцу в глаза, затем резким ударом молота проломил ему висок. Вождь рухнул на родную землю, землю обитателей которой он до самого конца защищал изо всех своих немалых сил. На этом бой в деревне закончился.

Энфаро еще некоторое время побродил по деревне, с помощью своих способностей пытаясь обнаружить случайно выживших. Но стражники хорошо выполнили порученную работу. Живых со́нмарийцев в селении не осталось. Большинство домов объяло пламя, разгорался сильный пожар. Он по мысли экзарха должен был скрыть следы нападения. К печали Энфаро жертв, среди стражников избежать не удалось. Помимо троих убитых вождем, погибло еще шестеро. Со́нмарийцы бились подобно диким зверям. Причем не только мужчины. Даже женщины и дети кидались на вальку́сков, сжимая в руках оружие. Также среди рослых белокожих варваров сражались и их огромные черные боевые псы, ведущие родословную от харра́каров. Они доставили стражникам не меньше хлопот, чем их живущие в лесах родственники. Могучие собаки, бросившись на врагов, своим немалым весом легко опрокидывали фориамцев на землю стараясь достать до горла острыми клыками. Находящиеся рядом товарищи упавшего, как правило, успевали прикончить пса до того, как его челюсти сомкнутся на горле жертвы, но так получалось не всегда.

Экзарх приказал снять с погибших стражников их приметные доспехи, забрать фориамское оружие и, по возможности, стрелы, чтобы не оставить со́нмарийским следопытам улик, могущих им помочь установить личность напавших на деревню врагов. Желая еще больше усложнить варварам эту задачу, Энфаро распорядился оставить подле убитых все имеющееся у воинов церкви ценкамское оружие и доспехи. Лишь одному Постумо он позволил сохранить принесший ему победу в поединке молот созданный кузнецами язычников. Энфаро не видел у жителей деревни ни знаменитых покрытых рунической вязью бронзовых кирас, ни топоров на длинной рукояти использовавшихся в бою живущими в центре континента конмарами. Экзарх, хотя и не особо рассчитывая на успех, хотел внушить со́нмарийцам мысль о том, что на деревню напали их соседи, с которыми они еще недавно яростно сражались, деля новые земли. Солдаты церкви бросили тела павших братьев прямо в горящие дома. Таким образом, по мысли фориамцев убитые варварами стражники будут похоронены почти по обычаю (они сгорят в пламени среди павших от их рук язычников) и заодно помогут остальным спастись.

Энфаро знал, что зарево пожара быстро привлечет внимание соседних варварских племен, и к утру здесь появиться не одна поисковая партия конмаров, желающих узнать, что случилось у соседей. Но пока они определят, что причиной возникшего огня и гибели поселения явилось нападение, и установят, куда направились истребившие их соплеменников пришельцы, отряд окажется уже далеко. Экзарх приказал открыть ворота деревенской конюшни и забрать с собой немногочисленных со́нмарийских лошадей. Животные должны были бессмысленно и мучительно погибнуть в пламени, а так они еще послужат его людям. Прихватили с собой стражники и запасы корма для коней и пищевые припасы варваров, которые успели спасти от огня. Со́нмарийцам они были явно уже не нужны. Сделав необходимое, отряд продолжил путешествие на север.

***

Экзарху и его воинам предстояло пересечь широкий участок суши на пути к побережью моря Килмар, лежащего между континентом Онару и островом Тонаурр. Как и в землях ценкамов, Энфаро проложил путь мимо столмарских руин, коих в землях со́нмарийцев оказалось значительно меньше, чем на территориях их южных соседей. Он все еще надеялся запутать следы от идущей за ним со стороны сожженной деревни погони, которая как он прекрасно знал, уже началась. Приходившие с видениями варианты возможного будущего разделялись. Погоня, как могла нагнать его еще на континенте, так и потерять следы отряда, ведущие к запретным для посещения конмарами древним развалинам.

Впрочем, руинами, остатки тех городов мимо которых пролегал путь вальку́сков, назвать можно было лишь условно. Энфаро, с высокого холма видел долину, на которой в иную эпоху располагался циклопический город столмаров. Он оказался совсем не похож на руины, послужившие пристанищем для бежавших с Конорама вальку́сков. Ни одно из зданий не сохранилось целиком. Их словно разметала на камни некая страшная стихия. В долине лежали лишь куски огромных плит подтверждающие, что некогда здесь стоял один из раскинувшихся на многие километры древних городов. К счастью для экзарха со́нмарийцы боялись даже этих груд колотого камня, когда-то составлявших возвышавшиеся высоко вверх величественные здания.

Но погоня все равно не отставала. Энфаро внутренним оком видел тех, кто начал неумолимое преследование фориамцев. Это были воины короля, во владениях которого находилась сожженная деревня. В отличие от убитых им и стражниками церкви поселян эти варвары оказались облачены в бронзовые доспехи и ездили на хороших конях. За дружинниками следовало множество пеших и конных со́нмарийцев носивших шкуры и одевших на головы черепа животных, заменявшие им шлемы. Из раскрытых клыкастых челюстей медведей, кабанов, и саблезубых кошек виднелись суровые лица. Рядовых воинов сопровождали похожие на волков здоровенные черные псы доставивших фориамцам столько хлопот в бою с селянами. Энфаро знал, что границы варварских королевств, которые он со стражниками пересекал, не имея о них никакого понятия, не станут препятствием и для погони. Вожди со́нмарийцев всегда договорятся друг с другом и начнут сообща преследовать убийц своих соотечественников. Погоня будет обрастать преследователями подобно снежному кому. Вскоре в ее состав войдут и знаменитые серпоносные боевые колесницы со́нмарийцев. И на этой земле не только Энфаро мог видеть будущее и запускать во врагов магические снаряды. Экзарх никогда не забывал о дромгардах – жрецах конмарских богов, обладавших хоть и меньшими чем у него, но достаточно могучими силами. На реке Талрам он видел ценкамских дромгардов. В отличие от них, со́нмарийские жрецы носили не шкуры, а облачения, сделанные из ярких перьев неведомых птиц. Они ездили верхом на существах, первоначально ошибочно принятых Энфаро за медведей. Покрытые густым мехом и громадные они более всего напоминали именно этих могучих зверей. Но вскоре по их повадкам экзарх понял, что это неизвестная ему разновидность здешних собак в холке доходивших своим седокам до плеч, пожелай те спуститься с их мохнатых спин.

Постепенно за спинами преодолевающего леса, холмы и долины отряда собиралась целая армия, сражение, с которой стало бы для фориамцев самоубийством. Энфаро знал, что укрыт от со́нмарийских дромгардов, подобно ему обладающих способностями провидцев, но не такими сильными как у него. Но у варваров имелись и иные средства для поисков пришельцев с дальнего юга. Кони и люди оставляли достаточно следов, и опытные следопыты варваров легко прослеживали путь вальку́сков. Спасали лишь периодические заезды в древние развалины. Каждый раз Энфаро боялся, что они окажутся обиталищем монстров оставивших ему в качестве предупреждения отсеченные головы стражников. Но Ломазар берег своего экзарха. Все города, в которых фориамцам приходилось спасаться от погони, оказались пусты, и полностью разрушены. Так продолжалось до тех пор, пока ему и его воинам не осталось преодолеть последнюю сотню километров, отделяющих их от моря Килмар.

Перед Энфаро стал нелегкий выбор попасть в руки, почти нагнавшей их армии или последовать в столмарский город, посещавшие экзарха видения, о котором сулили фориамцам неисчислимые опасности. Руины лежали среди болот, в которых сверкал колдовской лиловый свет подобный жившему своей собственной проклятой жизнью в водах Фаранской гавани. Древняя магия исчезнувшего народа превратила обитателей топей в чудовищ.

Столкнувшись с возможностью гибели неминуемой и только возможной, экзарх выбрал путь через опасные развалины. Он возблагодарил собственную предусмотрительность, год назад заставившую его повести стражников в Фаран. Теперь они могли сражаться с любыми монстрами. Предупредив Постумо и вконец измученных воинов о предстоящих им опасностях, Энфаро направил отряд в безымянный город.

Поздней ночью люди приблизились к развалинам, окруженным густым лесом. Только вот росшие в нем дико искривленные деревья сильно отличались от величественных сосновых боров, преодоленных вальку́сками. Утомленные люди со страхом смотрели на изуродованные стволы и ветви, покрытые листвой всевозможных размеров и цветов. Иногда на одном и том же дереве совершенно невообразимо сочетались черные, желтые, фиолетовые и красные листья, имевшие и разную форму. Стражники слезли с коней, взяли их за поводья, и стали втягиваться в пугающую чащу тревожно оглядываясь по сторонам. Экзарх создал и поднял в воздух россыпь ярко светящихся магических шаров, зависнув над гребнями шлемов, они освещали воинам путь.

Они прошли довольно глубоко в лес, наполненный непонятными звуками, мало напоминающими голоса обычных животных, когда встретили первого его обитателя. Энфаро сам в свете шара увидел, как с дерева на дерево неуклюже перелетело нечто отдаленно напоминающее разросшуюся до невероятных размеров облезлую сову. Скользнув в ее разум, экзарх выяснил, что она не собирается нападать на людей. Просто те напугали ее своим количеством и непривычным обликом. Подобным образом по мере продвижения отряда пока поступали и остальные обитатели диковинного леса: они затаились, выжидая, и выискивая слабые места вторгшихся в их владения незваных пришельцев. Яркий свет и новые неизвестные звуки и запахи пугали обитателей темной чащи.

Вскоре пришлось испуганно замереть и самим людям, пересекавшим небольшую прогалину. Предупрежденный о приближении близкой опасности Энфаро гася магические светильники, приказал всем остановиться и укрыться среди деревьев. Солдаты быстро попрятались между искореженных стволов, и их покрывавшей невообразимой листвы. Стражники, успокаивающе поглаживали морды забеспокоившихся коней. Экзарх чувствовал, что приближение неведомого монстра испугало не только лошадей, но и всех обитающих в лесу зверей. Он почти физически ощущал повисшие в воздухе эманации их сильного страха.

Сначала люди услышали громкий сотрясающий землю частый топот, а затем треск ломающихся деревьев и веток. Нечто исполинское, пока скрытое стеной леса шествовало с правой стороны от местоположения отряда. На миг, в свете луны в промежутке между деревьями показался бок, густо заросший курчавой фиолетовой шерстью. По прикидке Энфаро ее обладатель был почти десяти метров ростом. Невероятно длинное многоногое тело величественно миновало прогал. Топот и треск постепенно стихали. Неведомый великан удалился, благодаря Ломазару не набредя на людей.

Ошарашенные стражники последовали за вновь взметнувшим светильники Энфаро. Странный лес медленно оживал после ухода гигантского чудовища и мерцающие среди деревьев глаза его жителей обратились на людей и коней явно с плотоядным интересом, но экзарх уже чувствовал близость болота. Он первым вышел на край леса, упиравшийся в топь. В нос ударило мерзкое зловоние и до этого беспокоившее его обоняние. Перед Энфаро раскинулось пугающее зрелище затопленных руин. Большая часть покрытых мхом зданий до первых, а иногда и до оконных проемов вторых этажей скрылась под черной жижей. Лишь центр города еще не был полностью поглощен болотом, но и в доступной взгляду Энфаро его части располагалось множество затопленных участков. Подошедший и ставший рядом Постумо шумно вздохнул, глядя на мутную воду и покрытые непонятной растительностью кочки. Оба внимательно всматривались вперед, пытаясь обнаружить подобие дороги или тропы способной помочь им преодолеть небольшой участок топи, преградившей людям путь к центру руин. Пройдясь вдоль края болот под беспокойными настороженными взглядами воинов, они все же ее нашли: рухнувшую часть циклопической стены, окружающей город в древние времена. Сейчас ее неровно лежащие плиты настолько глубоко ушли в топь, что еле проглядывали из-под темной воды. Но экзарх однозначно признал подобный путь более безопасным чем попытку пересечь опасную топь вплавь.

Затем взгляд Энфаро зацепился за лежащий неподалеку покрытый барельефами обелиск. Заинтересованный его хорошей сохранностью экзарх приблизился к памятнику древнего народа. Он ярче разжег светильник и стал рассматривать выступавшую грань имевшего квадратное сечение обелиска в отличие от трех остальных еще не утопленную в мягкую землю. Невероятно искусно высеченные на ней барельефы составляли подобие последовательного рассказа. Судя по всему, его начало, находилось на других недоступных взгляду гранях. То, что предстало перед Энфаро, скорее всего, являлось его окончанием.

Изображенные на барельефах люди своим обликом не напоминали экзарху представителей, ни одного из посещавших порты Фориама населявших Онару или Хемам народов. Но он знал кто эти величественные невероятно высокие и массивные, несмотря на немалый тянущий их к земле вес сохранившие грацию люди. Последние годы Энфаро потратил много времени на изучение столмаров и нашел множество их изображений в древних городах, заселенных вальку́сками.

На утратившем большую часть ранее покрывавших барельефы красок выпуклом рисунке, расположенном в самом низу выступающей из земли грани обелиска, был изображен город. Вернее, его дымящиеся руины, в которые его превратило неизвестное разрушительное оружие, оставившие от многоэтажных домов одни покосившиеся остовы. Но развалины служили лишь фоном для находившегося на переднем плане страшного зрелища. Перед руинами ровными рядами стояли тысячи кольев с насаженными на них людьми. Мужчины, женщины, старики, дети…неведомые злодеи подвергли жуткой казни всех без разбора. Древний резчик с невероятным мастерством передал ужас, навеки застывший в глазах несчастных.

Следующей шла картина некоего суда. Во всяком случае именно это Энфаро напомнила обстановка уставленного статуями зала на многочисленных идущих ярусами сидениях которого расположились сотни людей. На переднем плане находился помост, помещенный безвестным художником на своем творении в такой перспективе, чтобы сразу броситься в глаза. На нем перед величественным человеком, облаченным в состоящее из множества складок одеяние, на коленях стоял высокий могучий мужчина. В этом положении его удерживали двое воинов закованных в доспехи необычной формы. Причем держали они его не руками, а за края вонзенного в голову подсудимого металлического прута. Он насквозь пробил череп ниже ушей и не задел мозг. Раздробившая обе челюсти страшная рана, убившая или как минимум лишившая сознания любого, причиняла ему видимую боль, но поднятый человеком на свою судию взгляд горел неукротимостью. Это были яростные глаза убийцы не только не раскаивающегося в содеянных им преступлениях, но неумолимо бы продолжившего творить самые страшные злодеяния не останови его кто-то более могущественный. Энфаро посмотрел на первый барельеф, изображавший разрушенный город с посаженными на колья людьми.

- «Да, такой мог. Он еще и не такое смог бы» - подумал экзарх, догадавшись, за что судят безымянного преступника исчезнувшей расы.

Третье высеченное на камне изображение показывало казнь палача целого города. Сначала его, как и его многочисленные жертвы посадили на металлический кол не превышавший толщиной копейное древко. А когда острие показалось из широко раскрытого в агонии рта перевернули и разожгли под ним костер, изжаривший еще живого преступника словно насаженную на вертел свиную тушу. Глаза Энфаро вначале остановившиеся на страшных подробностях кары постигшей неукротимого убийцу, затем метнулись на его судью. На этом барельефе тот стоял лицом вперед, и экзарх увидел находящийся на его груди большой круглый медальон. На нем был изображен имеющий огненные крылья могучий обнаженный человек. Вернее, бог. Бог Вечного Пламени.

- «Да! Да боже! Именно так надо расправляться с теми, кто поднял руку на твою паству! Именно так должны поступать, и мы - твои нынешние слуги!».

Теперь Энфаро с уважением смотрел на высеченного, на последнем барельефе судию, который, скорее всего, в древности, как и он сам, являлся экзархом церкви Вечного Пламени. Тот, держась за руки с высокой женщиной, стоял и вместе с нею смотрел на солнце восходящее над покрытыми зеленью долинами. Смысл высеченного на камне послания грядущим поколениям был ясен: после смерти страшного убийцы везде наступил мир. Но кем являлся этот жестокий еретик? Движимый любопытством Энфаро желая увидеть остальные барельефы начал с помощью магии поднимать обелиск из цепких объятий облепившей его земли, но бросил это занятие, услышав доносящийся со стороны болот протяжный вопль, который не мог принадлежать ни человеку, ни одному из известных зверей. Экзарх вернулся в опасное настоящее и с сожалением посмотрел на памятник древнего народа. Скоро все его силы понадобятся ему отнюдь не для изучения истории столмаров. Энфаро перепрыгнул через обелиск и пошел вперед, с трудом вытаскивая сапоги из пытающейся их оставить в себе раскисшей земли.

Подавая пример, он первым ступил на выступающие из поверхности болота плиты. Он видел, что дальше ведущая к суше «дорога» в некоторых местах ныряет под черную воду, но все же затем снова из нее выступает. Энфаро ведя на поводу и успокаивая Тиро, осторожно пошел вперед, стараясь не упасть на осклизлой поверхности.

Почти весь отряд втянулся на «дорогу», когда экзарх остановился, готовясь встретить одну из местных опасностей. Из окон ближайшего здания вылетело подобие облака, и воздух загудел от мириад прозрачных крыльев. А затем, и их обладатели стали видны в свете повисшей над болотом луны. На людей летели комары размером с кулак. Но Энфаро знал, чем их встретить. Он поднял руки и швырнул в стаю уродливых кровососов то, что вначале показалось его воинам огненным шаром. Еще в воздухе, повинуясь воле Энфаро, тот превратился в широкую стену пламени, накрывшую издающее отвратительное жужжание облако подобно сети. В ней сгорели все страшные насекомые, от них остался лишь падающий в темные воды пепел. Солдаты уже готовые расстаться с кровью и жизнью, облегченно переведя дух, последовали за экзархом, только что явившим им еще один пример дарованной ему Ломазаром магической мощи.

Они пересекли «дорогу», и вышли на камни широкой улицы прямой линией, пронзавшей город насквозь. Фориамцы шли, внимательно вглядываясь в оконные и дверные проемы, готовясь встретить остриями копий то, что могло из них выскочить и кинуться на людей. Но твари, чьи темные уродливые силуэты не раз и не два мелькали в разрушенных зданиях, пока не решались напасть. Экзарх и стражники прошли несколько сотен метров, когда Энфаро посмотрев на расположенный по правую руку просвет между гигантскими зданиями, увидел вдалеке отблески знакомого ему лилового света. Они подобно ореолу окружали едва торчащие из топи самые верхние этажи зданий. Казалось, там, на востоке из черной жижи вот-вот поднимется вторая луна, излучающая колдовской лиловый свет. К счастью явление находилось отсюда очень далеко. Видимо ближе к краю затопленного города.

- Боже, если здесь и в лесу обитает такое, что же живет там – пробормотал Энфаро. Ему пришлось остановиться и опереться на древко со́гаты. Расправа с жуткими насекомыми потребовала от него много сил. А они ему были нужны. Энфаро чувствовал исходящую отовсюду сразу опасность.

Впрочем, ее чувствовали даже стражники, не обладающие его способностями, поэтому фориамцы старались как можно скорее миновать древние руины. Энфаро обернулся. В свете висящих над воинами осветительных шаров ведущие коней за поводья стражники, казались вереницей призраков, прогуливавшихся по давным-давно мертвому городу, где живым людям совершенно не место.

Отряд прошел до середины улицы, но ее конец должный вывести их из опасных руин, находился еще далеко. К тому же на ней стало попадаться все больше участков, скрытых под темной, будто вязкой водой. Стражники как раз преодолевали место, где она доходила всем до живота. Экзарх успокаивал сильно беспокоящегося Тиро когда услышал раздавшиеся позади крики и всплеск. Стремительно развернувшись, так, что едва сам не рухнул в воду, Энфаро успел увидеть лишь сильную колыхающуюся справа рябь.

- Что произошло? – спросил он Постумо.

- Какая-то тварь. Похожа на змею. Очень быстро выскочила из воды, и утащило Ликиро. Он только и успел что вскрикнуть.

Командир стражников хмуро смотрел на воду, наставив на нее стрелу, наложенную на тетиву хогульского лука. Воины плотнее сжались на середине улицы, тихо переговариваясь и озираясь.

- Пошли, нечего тут стоять, - скомандовал экзарх, - нам надо быстрее отсюда убраться. Только это нас спасет.

Опомнившиеся стражники последовали за ним. Тварь или твари напали еще несколько раз, утащив трех лошадей и двоих солдат. Энфаро не успел им помочь. Он только сумел увидеть невероятно длинное тонкое тело, стремительно метнувшиеся из наполненной темной водой каверны, расположенной перед фасадом одного из зданий. Зависший над руинами лунный диск на мгновение пересекла антрацитово-черная линия, впившаяся в Маранги и рывком сдернувшая его в темную глубину. Тварь действительно отдаленно походила на змею, но, когда Энфаро попытался настроиться на ее разум, желая заставить вернуть стражника, у него создалось впечатление, будто вся разлитая вокруг густая вода топи жива. Казалось, она обладает подобием общего угрожающего сознания и в ней не удавалось выявить отдельных существ. Экзарх смог лишь понять, что тварь, принятая за змею на самом деле являлась языком скрытого водой, чудовищного по размерам монстра. К счастью люди скоро преодолели затопленный участок, и пошли по более или менее сухим камням.

Здесь внимание Энфаро привлек необычной формы и расцветки цветок отдаленно похожий на невероятно крупную болотную лилию. Он расположился на отколовшемся куске рухнувшей поперек улицы циклопической колонны, засунув диковинного вида корни в глубокие трещины, покрывающие камень похожий на гранит. Широкие листья и светящиеся лепестки колыхались, хотя ветра не было и в помине. Несмотря на иллюзию безопасности, которую мог подарить красивый вид неведомого растения, экзарх приготовил со́гату. И его опасения оправдались: когда он еще приблизился «цветок» прямо в воздухе выворачиваясь наизнанку и превращаясь в темную складчатую осклизлую тварь, прыгнул на дико заржавшего Тиро. Сознание Энфаро успело зафиксировать лишь несущуюся на голову жеребца, раззявленную клыкастую пасть. Казалось, тварь только и состоит из нее одной. Экзарх стремительно выставил на ее пути лезвие со́гаты и нанизал на него бесформенное чудовище. Крякнув от усилия, человек напряг мышцы и скинул тяжелого, обвисшего кожистыми складками монстра в сторону. По блестящей в свете луны стали заструилась темная кровь.

К тому моменту, когда впереди, наконец, показался выход из города, впереди идущий экзарх заранее сжег множество растущих на улице подобных «цветов» благодаря чему больше не погиб никто из его стражников. Но он чувствовал, что это еще не конец и так просто их отсюда не отпустят. Словно в ответ на его безрадостные мысли впереди слева в проходе между домами забурлила черная масса. Она выплеснулась на плиты мостовой, а затем образовала огромный темный бугор. Чудовище, перегородив собой улицу, затем медленно потащило по ней бесформенное тело, направляясь к фориамцам. Люди с ужасом смотрели на колыхающуюся не уместившуюся между домами задевающую их своими влажными осклизлыми краями темную массу. Единственными видимыми глазу органами на мерзкой плоти монстра, являлись маленькие, усеянные острыми зубами раскрытые рты. Сотни, тысячи ртов. Чувствуя предательскую дрожь, экзарх понял, что ему все же придется сразиться с одним из порожденных лиловым свечением великанов. Он попытался проникнуть в разум чудовища, но понял, что его нет. Монстр не являлся единым организмом, а сразу их сплетенными в единый клубок тысячами. Мелкие твари, скорее всего аналог местных пиявок объединились в одно целое и терроризировали остальных обитателей проклятого болота. Эта ведомая ненасытной жаждой крови колыхающаяся неразумная масса не могла не прийти на запах стольких теплокровных существ. Люди и кони неумолимо влекли плод мерзкого симбиоза, и чудовище, ускоряясь, поползло, вперед перекрыв людям путь. Чувствуя отчаяние, Энфаро воззвал в молитве к Ломазару и вытянул в сторону твари раскрытые ладони. Он надеялся, что, хотя бы часть сил, потраченных им на уничтожение стаи комаров и «цветов» вернулась к нему. По-видимому, бог Вечного Пламени услышал его молитвы. Из рук в опасно приблизившуюся студенистую массу ударил столп яркого пламени. Наконец экзарх почувствовал наличие в ней подобия разума. Все тысячи слитых воедино существ беззвучно вопили от незнакомой им боли. Теперь они в полной мере познали, что это такое. Монстр начал гореть, источая нестерпимое зловоние, и распадаться на составляющие его части. Он попытался спастись, повернув в проулок, ведущий к водам болота, надеясь, что породившая его среда даст облегчение от нестерпимого жара. Спустя мгновение объятая пламенем темная шевелящаяся масса скрылась в непроглядном мраке между циклопических домов. Чувствуя рвотные позывы и боясь потерять остатки скудного ужина, Энфаро оперся на могучее плечо Постумо. Командир стражников громко славил экзарха и Ломазара перед воинами, чьи лица побелели от увиденного, а сам обессиленный маг в это время старался просто не упасть.

К счастью они уже дошли до конца улицы. Преодолев последние десятки метров растрескавшейся каменной дороги, люди утопая по колено, а то и по пояс в жидкой грязи устало побрели к пологому склону, с которого начиналась земля, расположенная за городом. Но болото и здесь успело забрать еще не одну жертву. Выпроставшаяся из темно-желтой жижи огромная черная клешня вцепилась в лошадь и утащила ржущее от страха животное в вязкое месиво. Потом в ней исчез один из стражников и ведомый им за повод боевой конь. Они, то ли стали добычей чудовища, то ли утонули в мерзком месиве.

Наконец, обессиленные фориамцы достигли склона. Вымотанные и физически и морально люди достигли его вершины и попадали на твердую почву, не имея сил даже на то чтобы отползти от опасного места. Многие сразу заснули в невообразимых позах, прислонившись, друг к другу и своим коням. Никакой речи о караулах или кострах просто не шло. Сам экзарх не нашел в себе сил и воли отдать необходимые приказы, понимая их невыполнимость. Один лишь Постумо не сломался. Он сел на переметные сумы лицом к страшному болоту держа в руках лук, чтобы охранять покой экзарха и своих воинов. Перед тем, как растянувшийся на холодной земле Энфаро закрыл глаза, ему пришло видение.

Гнавшиеся за ним со́нмарийцы услышав рассказы местных обитателей о живущих в лесу и болотах чудовищах, порой пересекавших окружавшие города столмаров незаселенные территории чтобы «посетить» человеческие дома, подумали, что убийцы нашли смерть в ужасных топях. Варвары суеверно боялись всех руин, но одно дело верить в легенды о монстрах, а совсем другое услышать свидетелей их реального существования. Предводители погони решили повернуть назад. Слыша доносящиеся с болот странные возгласы - свидетельства страшной кипевшей в нем жизни, Энфаро заснул, довольно улыбнувшись напоследок.

***

Опасный маневр вывел фориамцев на равнину, от которой до берега оставалось около трех десятков километров. К счастью эта часть путешествия прошла без особых приключений. Им не встретились со́нмарийцы, да и никто из хищников, живущих на покрытых высокой травой продуваемых холодными ветрами пространствах, не осмелился напасть на многочисленный отряд людей. Вальку́скам удалось увидеть здесь знаменитого арма́разза, огромного плотоядного медведя, ранее в больших количествах населявшего земли конмаров. Хищник, обладавший великолепным обонянием, издалека учуял лошадиный запах и поспешил проверить, не удастся ли ему чем-нибудь поживиться. Люди увидели с невероятной скоростью приближавшегося к ним зверя и остановили коней, достав луки и наложив стрелы на тетивы. Покрытый черной шерстью, несшийся на длинных лапах арма́разз внезапно остановился. Помимо лошадиного запаха он распознал и человеческий. Медведь, со странной короткой мордой, на которой белая шерсть образовывала причудливый узор в виде маски, придававшей хищнику обманчиво добродушный облик, уже встречался с людьми. Он знал, что оседлавшие лошадей хитрые двуногие, умеют метать причиняющие боль острые палки. Зверь, по сути являвшийся падальщиком и живший за счет того, что, пользуясь исполинскими размерами, отнимал добычу у более поднаторевших в охоте конкурентов в лице волков и крупных кошек, не собирался сражаться с людьми. Но он и не мог так просто позволить, кому попало хозяйничать в своих охотничьих угодьях. Оказавшись от отряда на расстоянии точного выстрела из лука, медведь встал на задние лапы. При этом рост его превысил три метра. Он гордо демонстрировал валькускам гигантское, более чем полуторатонное тело, скаля пасть, усеянную внушающими ужас клыками и размахивая лапами, заканчивающимися двадцати сантиметровыми когтями. Но люди не отступили, они подняли луки и готовились по приказу экзарха выпустить в медведя стрелы.

Видя странную реакцию двуногих и поняв, что напугать их, не удалось, зверь обиженно заворчал. Потом встал на четыре лапы, повернулся и потрусил прочь то и дело, оглядываясь назад, дабы убедиться, что люди сами не начали его преследовать. Но изнуренные походом вальку́ски, впечатленные мощью зверя, не собирались с ним драться. Стражники сомневались, что смогут быстро убить подобного зверя своим оружием, и надеялись только на экзарха. Остановившись и последний раз посмотрев на мрачно молчавших наблюдавших за ним людей, медведь скрылся за ближайшим холмом.

Вечером уставший отряд достиг побережья. Экзарх приказал устроить привал и отправил несколько разъездов стражников на разведку. Они должны были найти рыбацкое селение со́нмарийцев, которое можно захватить с помощью их немногочисленного отряда.

Спустя два дня осторожных кропотливых поисков, в которых участвовал и сам Энфаро, им удалось обнаружить искомое. Небольшой рыбацкий поселок даже, не обнесенный частоколом. Видимо, его жители, совсем не опасались нападения извне, считая, что выплачиваемая одному из со́нмарийских королей дань обеспечит им безопасность и защиту. Обитатели поселка не были воинами или охотниками, а жили рыбным промыслом. Энфаро наблюдавший за обыденной жизнью варваров лежа в высокой траве, растущей на вершине холма, расположенного неподалеку от селения, среди множества рыбацких лодок рассмотрел то с помощью чего надеялся переправиться на Тонаурр. Длинные доски, положенные на большие ладьи, составляли подобие огромного парома. По всей видимости течение в проливе было настолько спокойным, что позволяло варваром посещать своих живущих на острове сородичей, используя это плав средство пригодное скорее для рек, чем для морей. Это было то, что искал Энфаро. И хотя в поселке жило почти пятьсот со́нмарийцев, экзарх не сомневался в успехе нападения. В основном это были женщины и дети, а сами рыбаки вряд ли представляли собой, военную силу, которой стоило бы опасаться ему и его обученным воинам.

Дождавшись ночи, отряд из шестидесяти оставшихся стражников окружил поселение, а затем начал его планомерный захват. Экзарх приказал воинам по возможности не убивать жителей, применяя оружие только против тех, кто окажет сопротивление. Это решение проистекало отнюдь не из-за неожиданно возникшего у Энфаро сочувствия к северным варварам, а стало результатом его намерения использовать рыбаков в дальнейшем в своих целях. Пользуясь темнотой, солдаты церкви, тихо зашли в деревню, но их почуяли свирепые конмарские псы. Собаки громко залаяли, предупреждая хозяев об опасности. Потревоженные рыбаки стали выбегать из своих лачуг на улицу, где их и встретили стражники, начавшие копьями и щитами сгонять варваров в центр поселка. Жертв, конечно же, не удалось избежать. Со́нмарийцы хоть и жили рыбным промыслом, еще не разучились держать оружие. То здесь, то там вспыхивали схватки, но Энфаро пользуясь магией, обездвиживал рыбаков, стараясь никого не убить. Чего нельзя было сказать о стражниках разивших варваров остриями копий и мечей, замечая малейшую попытку сопротивления. Их можно было понять: со́нмарийцев в деревне находилось гораздо больше, чем напавших на нее фориамцев. Воины экзарха боялись, что варвары, почуяв слабину в их рядах, задавят нападавших числом. Но благодаря магии экзарха, выучке и оружию стражников, население деревни вскоре удалось согнать в ее центр. Энфаро вышел вперед и на языке конмаров специально выученным перед путешествием, прокричал:

- Кто здесь главный?

Со́нмарийцы, в свете взметнутых экзархом в воздух магических светильников, молчали, хмуро и зло, глядя на Энфаро. Они не хотели выдавать своего вождя. Один из рыбаков плюнул ему под ноги и обозвал смуглолицым псом. Энфаро быстрым движением выхватил махайру из ножен и снес рыбаку голову с плеч. Вверх ударил фонтан крови, а голова, за ней и тело, упали в грязь. Разгневанные варвары начали кричать и подались вперед, но стражники остановили их остриями копий. На землю пало еще несколько тел. Экзарх начал опасаться, что, если дело пойдет так и дальше, ему некого будет сажать на весла. Да и женщин и детей, которых он хотел взять в заложники, чтобы заставить рыбаков выполнять его приказы, поубавилось. Но он знал, что продолжать действовать в этой ситуации нужно жестко. Энфаро оглядел разгневанную толпу, и взгляд его упал на молодую со́нмарийку, прижавшую к себе маленькую девочку лет восьми или семи. Скорее всего, дочь. Женщина шептала ей успокаивающие слова. Экзарх подошел к ним и прислонил лезвие меча к шее со́нмарийки. В ее голубых глазах и глазах девочки он прочел то, что и надеялся там найти - страх.

- Не обманывай ее, все будет совсем не хорошо – тихо сказал он женщине, а затем снова прокричал толпе - я еще раз спрашиваю, кто здесь главный?

В толпе произошло движение, и вперед на свет вышел седой сохранявший гордую осанку высокий старик с заплетенными в косицы белыми волосами и бородой.

- Я Фраам, я являюсь здесь вождем, согласно воле короля, нашего Атомара. Что тебе нужно от нас, кровожадный смуглолицый? – произнес старик сильным голосом.

- Ага. Фраам значит. – Произнес Энфаро – Ты-то мне и нужен. Я всего лишь хочу, чтобы ты переправил меня и моих людей на остров Тонау́рр, вот и все.

- Что ты забыл на том берегу? Мне кажется, твоя родина лежит совсем в другой стороне. Может быть, ты просто заблудился и тебе стоит покинуть наши земли и направиться домой на юг?

Энфаро нехорошо улыбнулся и провел изогнутым лезвием меча по шее со́нмарийки, показалась кровь, а женщина вскрикнула от неожиданности и боли.

- Не играй со мной старик, я слишком для этого далеко зашел. Либо ты прикажешь своим людям перевезти нас на остров, либо на твоих глазах я собственноручно перебью всех язычников в этой деревне, оставив тебя напоследок.

Вождь опустил голову, вздохнул и произнес:

- Ну что ж, смуглолицый колдун, пусть будет, по-твоему. Надеюсь, на том берегу, ты найдешь свою смерть.

- Не все так просто. Я возьму тебя и несколько женщин с детьми, с собой на ту сторону, чтобы в пути у твоих рыбаков не возникло лишних мыслей. Я все- таки планирую вернуться назад. Вы перевезете нас. Потом под охраной моих воинов подождете на берегу, пока я не улажу все дела на острове. Затем отвезете назад. Я клянусь тебе именем моего бога в том, что после того, как вы вернете нас на континент, я покину твою деревню, больше не причинив никому зла. Ты согласен?

Фраам горько усмехнулся:

- Как будто у меня есть выбор. Что ж посмотрим, чего стоит твое слово. Когда ты хочешь отправиться?

- Прямо сейчас.

- Ночью? – удивился вождь.

- Да, ночью. Ты не хуже меня знаешь, что как только мы вошли в деревню, ты отправил вестников к своему королю. Моих воинов слишком мало, и они поймали не всех. Утром здесь будут дружинники этого твоего Атомара. Мы отправимся сейчас же.

Старик пожал плечами и стал отдавать приказы рыбакам. Энфаро отделил из толпы несколько женщин с детьми, в том числе и молодую со́нмарийку с девочкой, которая, к своему несчастью, привлекла его внимание. Экзарх приказал стражникам внимательно следить за заложниками и сопровождаемый злыми взглядами рыбаков, отправился на морской берег, где его ждал паром. Как и надеялся Энфаро, он оказался достаточно вместительным, чтобы перевезти всех его воинов. Самая большая проблема была с лошадьми. Экзарх знал, что всех коней на борт взять не удастся, придется ограничиться количеством необходимым для того, чтобы попасть на север острова. Энфаро чувствовал, что именно там находиться то загадочное и притягательное место силы, к которому он так стремился. Когда погрузка была закончена, со́нмарийцы сели на весла расположенных по бокам ладей, а заложников разместили в центре настила так, чтобы в случае бунта стражники могли их убить на глазах гребцов. Экзарх вместе с вождем последними поднялись на борт. Фраам отдал приказ, и оставшиеся на берегу, рыбаки отцепили концы двух канатов, привязанных к толстым врытым в песок столбам и шестами, вытолкали паром в море, оставшись стоять на песке наблюдая за уплывающими соплеменниками с отчаянием и болью на лицах. Среди тех, кого Энфаро взял с собой, находилось много жен, детей, братьев и отцов тех, кто остался в поселке. На это и был рассчитан его план.

Оказавшись в море, Энфаро полной грудью вдохнул морской воздух, сильно отличающийся от того, коим наполнено побережье его родины. Ветер был холодным, а запах соли значительно сильнее. Но все же он радовался тому, что, хотя бы на время покинул негостеприимный континент. Экзарх обратился к стоявшему на краю парома со́нмарийскому вождю:

- Долго ли нам плыть?

- Если на то будет воля богов, к рассвету, мы будем на острове.

- Ты полагаешься на своих лжебогов или все-таки так хорошо знаешь путь, что даже ночью можешь легко по нему проплыть?

- Смуглолицый, не стоит оскорблять богов, находясь на их земле или воде. Я знаю, что у тебя они свои и, придя на твою землю, я не стал бы их поносить. А что касается пути, я с самого детства плаваю на ту сторону и, наверное, так же, как и мои люди, смог бы найти туда дорогу с закрытыми глазами.

Энфаро, посмотрев в глаза вождю, серьезно произнес:

- Я не согласен с тобой язычник, бог, он един, един для всех, и поверь мне, спустя несколько веков потомки со́нмарийцев преклонятся перед его величием. Это неизбежно, как течение вод этого пролива.

Старик замолчал, не желая вступать с экзархом в религиозный диспут, понимая бесполезность и опасность спора, с человеком, в руках которого находилась не только его жизнь, но и жизнь его людей. Энфаро тоже замолчал, сосредоточившись на цели путешествия. Он чувствовал, что вот-вот пересечет невидимый барьер. Но все же переход произошел неожиданно. Энфаро схватился за голову, и осел на широкие доски настила. Неожиданная боль пронзила его мозг. Способность предвидеть дальнейшие события, словно выключилась в его разуме. Лишь чувство направления, безошибочно позволяющее определить место силы, осталось для него доступным. Звезда Оллам все так же указывала ему путь. Боль, как и появилась, так же внезапно и исчезла. Он успокоил Постумо подбежавшего к нему, не понимая, что происходит с всемогущим экзархом. Энфаро поднялся на ноги сам, отвергнув помощь командира стражников. Ничего, скоро он доберется до тех, кто поставил этот магический барьер, причем поставил именно против людей, обладающих способностями подобными тем, что имелись у него.

Спустя некоторое время на небосклоне забрезжили первые признаки приближающегося рассвета. Света становилась все больше, и можно было рассмотреть берег острова Тона́урр. Неожиданная мысль пришла в голову Энфаро и он окликнул стоящего на носу лодки Фраама:

- Скажи мне вождь, а почему вы так боитесь древних руин?

- Потому что там живет смерть смуглолицый. Там обитель двормов.

- Наверное, ты говоришь о всяких страшных зверях, обитающих в некоторых из этих городов? – спросил экзарх, вспомнив, что уже слышал это странное слово. Двормами конмары называли злых духов и всякую нечисть.

- Не только о них. Там много всякого колдовства. Там живут демоны. Злые демоны.

- Скажи, а что ты знаешь о городе, расположенном в центре континента во владениях ценкамов. Том, что лежит на полпути отсюда до моей страны?

Фраам вздрогнул всем телом и удивленно распахнул голубые глаза:

- Ты был там? В самом Сто́ал-двормаре?

- Да был. И, наверное, ты прав. Там и, вправду, обитают демоны.

Кивнув головой, седоголовый вождь задумчиво замолчал, к разочарованию Энфаро не пытаясь продолжить интересный экзарху разговор или задавать ему вопросы. Варвары быстро гребли, стараясь поскорее избавиться от своего нежелательного груза. Стало совсем светло, когда со́нмарийцы причалили к скалистому берегу острова.

Стражники начали высаживаться на побережье Тона́урра. Они являлись первыми вальку́сками оказавшимися на его земле. Воины церкви свели на усеянный галькой берег коней, которых удалось перевезти всего числом сорок. Таким образом, лишь сорок стражников смогли бы продолжить дальнейший путь вместе с Энфаро. Почти два десятка оставшихся должны были остаться охранять паром и со́нмарийцев до его возвращения. Вернее, так думали сами стражники и варвары. Сам экзарх знал, что его оставшиеся воины обречены. Погоня, отправленная королем Атомаром, последует за ним и на этот берег, а коней на всех его людей не хватает. Оставшимся предстояло умереть, давая остальным возможность выиграть время и продолжить свой путь. Ему было безумно жаль своих солдат, но он не мог изменить их судьбу, они погибнут во имя Ломазара. Если надо, погибнет и он сам. Энфаро поставил все на попытку достичь цели - узнать, наконец, правду. Прекратить зуд страшного любопытства, заставившего его отправиться в это самоубийственное путешествие. Пока способность видеть будущее еще его не оставила, он открыл, что в конце пути либо получит силу, с помощью которой проложит себе путь назад через орды со́нмарийцев и ценкамов, либо погибнет в попытке ее получить. Поэтому ни остающиеся на берегу рыбаки, ни их паром ему были больше не нужны, в любом случае он не собирался возвращаться по своим следам. Он даже сдержит слово данное именем бога вождю Фрааму, и действительно не будет возвращаться в его поселение. Если будет нужно, он отыщет необходимые для возвращения на континент средства здесь, на этом острове. В конце концов, тут тоже имелись поселения рыбаков-со́нмарийцев.

Энфаро подошел к каждому из остающихся на берегу стражников и благословил его, прося оставаться верным и храбрым и твердо верить в бога. Под удивленными взглядами Фраама и других со́нмарийцев, экзарх церкви Ломазара начертил знак пламени над головой каждого из воинов. Огонь остался пылать в свете утреннего солнца. Но чувство, что он просто предает людей столь сильно ему доверявших и слепо в него веривших, словно какая-то отвратительная пища, которую необходимо было съесть, отравляло его внутренности и разум. Казалось будто лапа жестокого хищника сжимала его сердце, не отпустив даже после того как берег и оставшиеся на нем люди остались позади. Но экзарх знал, что так предначертано богом, и он сделает все, во исполнение его воли.

Обернувшись напоследок, он увидел остающихся стражников, и смотревших ему вслед Фраама и женщину с девочкой. Взгляд голубых глаз старика был задумчив и погружен в себя, женщина же испытывала откровенное злорадство. Она не верила, что смуглокожий маг сможет вернуться назад. Энфаро пожалел о том, что не договорил с вождем. Может быть, он знал что-то о тайне, скрывающейся на севере Тона́урра. Но теперь было уже поздно, следовало двигаться вперед и узнать все самому.

За полосой берега раскинулись обширные, покрытые высокой травой равнины, простирающиеся на север, насколько могли видеть глаза вальку́сков. Энфаро знал, что людей здесь живет немного, отряд мог двигаться, более не беспокоясь об опасности оказаться обнаруженными местными варварами. Теперь все решала скорость передвижения. Опасность здесь представляли, хищники, населявшие эти девственные земли, и существа, поставившие магический барьер. Последние представляли самую серьезную проблему, ведь пределов могущества этих отродий Ромару Энфаро не знал.

На равнинах, через которые лежал путь пришедших с далекого юга людей, кипела дикая первобытная жизнь. Тут и там бродили стада мамонтов, мастодонтов и громадных бизонов. На них охотились как ранее встреченные вальку́сками звери, так и совсем уж невиданные создания.

Проезжавший мимо высоких кустов отряд стражников внезапно атаковали выскочившие из зарослей чудовищные двухметровые птицы. Покрытые густыми похожими на мех перьями, хищные твари передвигались на двух мощных лапах, а головы их заканчивались тяжелыми клювами. Казалось, череп бескрылых птиц только и состоял из этого страшного орудия убийства. Подавленное антимагией этих мест, чувство опасности поздно предупредило Энфаро. Но зато у него и его воинов имелась великолепная реакция, и когда монстры, щелкая клювами, налетели на отряд, стражники мгновенно выхватили притороченные к седлам луки, и начали расстреливать хищных птиц практически в упор. Энфаро запустил в самую крупную огненный шар, разорвавший тварь на куски, так что ее мощные лапы полетели в разные стороны. Когда невиданные пернатые, решившие пообедать людьми и лошадьми, пали на землю мертвыми, выяснилось, что на этот раз стражникам удалось избежать потерь. Одного из воинов подскочившая тварь ударила клювом по голове, но шлем спас солдата церкви. Он, оглушенный, выпал из седла, но остался жив, отделавшись сотрясением мозга и ушибами, тут же вылеченными Энфаро.

В дальнейшем на своем пути отряд старался избегать всевозможных кустов и зарослей, а также высокой травы. Для большинства обитавших на равнинах хищников они служили отличным укрытием для устройства засад на добычу. Пораженным людям удалось узреть множество удивительных схваток, которые вели между собой обитатели этих мест. Не один раз Энфаро видел, как у загнавших и убивших бизона, стай саблезубых кошек или харра́каров, отнимал добычу, прибежавший на запах свежей крови арма́разз. Чудовищный медведь, пользуясь своей мощью, разгонял огромных кошек и волков, охаживая особенно ретивых ударами могучих лап, усеянных смертоносными когтями, а затем пожирал их добычу прямо на их глазах. Он был самым сильным хищником в этих местах. Все уступали ему дорогу. Даже нелетающие злобные птицы, не отличавшиеся особым умом, боялись оказаться на его пути. А однажды фориамцы видели схватку арма́разза с гигантской обезьяной подобной встреченной в самом начале путешествия. Животное объедало листву с дерева на краю леса, когда из-за деревьев на него накинулся хищный медведь с короткой мордой. Звери, ростом превышавшие большинства хибар Строгальмской общины, среди которых прошло детство Энфаро, некоторое время наносили друг другу удары мощными передними лапами, а затем медведь разорвал любителю листвы горло ужасными челюстями, усеянными острыми клыками. Глядя на все это, экзарх представлял, каких сил стоило его предкам отнять у подобных зверей власть над Монкальмо.

Немногочисленный отряд старался избегать встреч с местными животными, обходя стаи свирепых кошек и волков стороной. Но желающих полакомиться мясом, ранее неведомых для местных обитателей пришельцев, нашлось предостаточно. Да и сами стражники, чьи припасы давно истощились, охотились, а запах свежей убитой дичи привлекал падальщиков и четвероногих охотников. Не раз за этот день людей атаковали хищные птицы, саблезубые кошки всех размеров, а также небольшие стаи харра́каров, пытавшихся отнять у стражников добычу, заодно превратив в нее и самих вальку́сков. Там, где на людей нападали хищники одиночки, Энфаро используя способность подчинять разум животного, отводил их от отряда. Но против зверей, охотящихся стаями, приходилось сражаться. К счастью магия экзарха и высокая боевая выучка его воинов позволяла им одерживать победу над хищниками, не неся пока потерь.

День, проведенный на острове, подходил к завершению. Энфаро и Постумо выбрали место для ночевки на берегу неширокой реки, давая водопой и отдых людям и лошадям. Стражники смогли смыть грязь, покрывшую их тела за долгие недели пути, а затем экзарх вывел из их отросших за недели пути волос многочисленных обжившихся там вшей.

- «Когда вернемся надо будет ввести для воинов церкви, да и для жрецов обыкновение брить лица и головы» - думал экзарх, истребляя пакостных насекомых с помощью магии. Сам Энфаро с удовольствием вымылся сам и помыл Тиро. Но от мыслей об оставленных на берегу обреченных воинах, оказалось, избавиться не так легко, как от покрывших тело вонючих струпьев.

Место стоянки фориамцы отгородили кострами и заранее заготовленными заостренными кольями, врытыми в землю острием по направлению к ожидаемой атаке ночных хищников. Но, несмотря на колья и костры, ночь прошла беспокойно. То и дело в ночной темноте блестели глаза диких зверей, решивших проверить, что за невиданные существа обосновались на территориях, которые хищники считали своими охотничьими угодьями. По всей видимости, возле реки обитала стая огромных саблезубых кошек. Те, которых удалось рассмотреть в пламени костров, по прикидкам Энфаро весили килограмм триста, и имели клыки размером с узмарский кинжал. Кошки всю ночь обхаживали место стоянки стражников, грозно рыча, и делая попытки подобраться поближе. Но хотя костры пугали диких хищников, и они так и не осмелились пересечь полосу огня, выспаться людям не удалось. Не только постовые, но и воины, отдыхающие, ожидая своей очереди заступить на охрану покоя товарищей, лежали, открыв глаза и сжав в руках оружие. Не спал и Энфаро. Его бесила неспособность предвидеть события, он, тоже не знал, нападут на них звери ночью или нет. Дождавшись рассвета, не выспавшиеся и злые, люди сели на лошадей, также проведших тревожную ночь, и как можно быстрее покинули место стоянки.

Следующий день прошел, так же, как и предыдущий. Местные звери пытались опробовать силу вторгшихся в их земли пришельцев, но, ощутив на своих шкурах остроту стрел стражников и магию Энфаро, отступали. К вечеру экзарх стал замечать изменения в окружающем ландшафте. Просторные травянистые равнины стали уступать место вересковым пустошам, то и дело попадались скалы. Зарослей различных кустарников становилось все меньше, так же, как и травоядных парнокопытных и мамонтов. Чем дальше продвигался отряд, тем становилось холоднее. Далеко на краю острова, на самом его севере, показалась скалистая гряда и нависшая над ней огромная грозовая туча. Отряд остановился в скалах на ночлег, разложив множество костров, но теперь не для того, чтобы отогнать хищников, а для того, чтобы просто согреться.

Экзарха удивила резкая перемена климата и местности. Наверняка здесь не обошлось без злой магии. Энфаро не спал вторую ночь подряд. Забравшись на высокую скалу, он смотрел на север, где прямо под звездой Оллам лежала конечная цель его путешествия. Вдыхая холодный и вместе с тем невероятно влажный местный воздух, экзарх, опираясь на со́гату думал о том, что ждет его в конце пути. Вблизи послышался шорох осыпающихся камней и на скалу рядом с ним взобрался Постумо. Встав рядом с Энфаро, он тоже устремил взгляд на север, а затем произнес:

- Завтра мы будем в том месте, к которому ты нас так долго ведешь?

- Да, мой друг, завтра мы узнаем волю нашего бога, он не просто так позвал нас сюда.

- Я никогда раньше не спрашивал…Ты знаешь, что ждет нас там?

Энфаро посмотрел на верного сподвижника и с улыбкой произнес:

- Кто бы там нас не ждал, наверняка будет какая-нибудь битва. Как всегда. Нам ведь с тобой не привыкать, не так ли?

Постумо затянул потуже широкий пояс, подобрав увесистый живот, и гордо произнес:

- Битва так битва, сражаться я люблю.

Он еще некоторое время постоял рядом пока не понял, что своим присутствием мешает Энфаро. Постумо ударил себя кулаком в грудь, и подставил покрытую шлемом голову для благословения. Энфаро начертил знак Вечного Пламени, и недовольно скривился: в ночи священный огонь показался ему зловещим. После ухода могучего воина он еще некоторое время провел на скале, помолился за павших стражников (он помнил имя каждого), а затем пошел готовиться к завтрашнему дню.

Утром фориамцы отправились прямиком к скалистой гряде. Не успели люди оседлать коней, как на них обрушился настоящий ливень, начавшийся столь внезапно, что стражники опешили, быстро накидывая на себя капюшоны плащей. Тучи, казавшиеся находящимися далеко на севере, неожиданно оказались прямо над их головами, и немедленно извергли на вальку́сков свое содержимое. Земля моментально превратилась в жидкую грязь, затрудняя путь и так уставшим за многие недели опасного путешествия лошадям и их седокам. Но, несмотря на все трудности, к полудню упорные путешественники достигли своей цели.

Подойдя к скалам, в которых виднелось множество входов в пещеры, Энфаро и стражники остановились. Экзарху чувствовал, что те, кто поставил магический барьер, живут внутри этих пещер. Когда Постумо хотел спешиться, давая знак поступить так и остальным воинам, Энфаро приказал ему оставаться в седле. Он ждал. У подобного места наверняка имелась охрана, и скоро она показалась из пещер. Среди стражников послышались испуганные возгласы, люди надеялись после преодоления ужасных болот более не увидеть подобных созданий. Четверо омерзительных монстров выскочивших из темного зева скального туннеля были явными выходцами из пропасти вечного Мрака управляемой злым Ромару. Демоны походили на клубок перевитых между собой щупалец, из которого торчали бесчисленные зубастые пасти и желтые глаза с вертикальными зрачками. Нечисть с невероятной скоростью устремилась к людям перекатываясь по жидкой грязи. Первым опомнился Энфаро. Одного из демонов он изжарил пламенем Ломазара, а второго готовился встретить лезвием со́гаты, одновременно крича приказы воинам. Стражники стали стрелять по чудовищам из луков, но им мешала стена сплошного дождя, моментально промочившего тетивы. Экзарх успел принять прыгнувшего на него демона, на острие со́гаты, но вес чудовища оказался столь велик, что под ударом его массы Энфаро вывалился из седла, оставив оружие в желеобразном теле невиданного монстра. Стремительно вскочив на ноги, он выхватил из ножен махайру. Вовремя! Монстр, хотя и потерявший скорость из-за раны, и торчавшей из отвратительной туши со́гаты, оставался, еще очень опасен. Он обхватил щупальцами отчаянно заржавшего Тиро и с ошеломляющей легкостью отшвырнул белого жеребца в сторону, как незначительное невесомое препятствие, мешающее добраться до врага. Щупальца, имевшие на концах черные острые загнутые когти, устремились к лицу экзарха, но были рассечены в воздухе лезвием махайры. Вторая попытка демона атаковать Энфаро также закончилась для него плачевно. Обрубив чудовищу атакующие конечности, экзарх крепко схватился левой рукой за древко со́гаты, удерживая разбросанные по бесформенному телу щелкающие пасти на расстоянии, а правую, убрав меч в ножны, простер раскрытой ладонью по направлению к порождению Ромару. Из ладони к демону полилась струя пламени спустя несколько мгновений, оставившая от него груду оплавленной отвратительной плоти. Множественные желтые глаза твари полопались и вытекли от жара, а клыкастые пасти закрылись. В воздухе витал мерзкий запах горелого тухлого мяса. Струи дождя шипя падали на раскаленную плоть, спекшуюся в результате воздействия магического огня. Экзарх посильнее ухватился за древко, и, упершись в останки убитого монстра ногой, вырвал глубоко вонзившееся лезвие. Бой с демонами был закончен. Двух оставшихся убили его воины, нашпиговав стрелами и исколов копьями. Но и демоны успели натворить бед. Троих стражников спасти уже было невозможно. Когти, коими заканчивались щупальца, оказались ядовитыми, неся людям быструю, но мучительную смерть.

Отряд спешился, предстояло зайти внутрь пещер. Воины вопросительно смотрели на экзарха. Идти внутрь пещер они не хотели. Энфаро подавая пример, решительно направился внутрь скалы, держа в руках со́гату лезвием вперед. Увидев это, стражники, преодолев сомнения, последовали за экзархом.

Внутри просторной пещеры их встретил невероятно влажный и удивительно теплый по сравнению с царившей снаружи погодой мешавший дышать воздух. Вальку́ски стали кашлять, прижимая руки ко рту. А еще внутри оказалось невероятно темно. Энфаро поднял в воздух магические светильники. Они осветили широкую скальную залу, в которой оказались люди. Маг целеустремленно двинулся к проходу, расположенному в дальнем конце пещеры. Он чувствовал, что ведущий под землю скальный туннель, приведет его к хозяевам здешних мест.

Отряд цепочкой по двое зашел, внутрь туннеля, следуя за экзархом. Скоро в стенах тоннеля, появились боковые ответвления, но Энфаро безошибочно двигался строго вперед. Сила, к которой он стремился, буквально звала его. Но и здесь, в темноте, их ждали охранявшие покой создателей барьера, демоны-охранники. Когда из бокового ответвления вылетели щупальца, схватившие стражника и утащившие его во мрак, из которого еще некоторое время доносились истошные вопли несчастного, никто не успел ничего сделать. Затем нападение повторилось, но уже из другого скального туннеля. Наученные горьким опытом воины успели схватить товарища, не дав ему умереть в слюнявых пастях демонов. Пока трое стражников удерживали побратима, не давая, твари утащить его в тоннель, остальные мечами обрубали щупальца, обхватившие тело воина. Благодаря своевременной помощи товарищей, отравленные когти не успели проникнуть под одетую на стражника кольчугу. Усвоивший урок Энфаро продвигаясь вперед по скальному туннелю, запускал огненный шар, в каждое из встреченных боковых ответвлений. В итоге твари то ли попрятались, то ли погибли от смертоносной магии экзарха, но, во всяком случае, больше не пытались напасть.

Энфаро чувствовал, что приближается к цели. Становилось все теплее, даже жарко, словно летом на родине вальку́сков. Лбы экзарха и его воинов усеивали бисеринки пота. Спустя некоторое время туннель наконец-то закончился, и отряд вошел в огромную сводчатую пещеру. Энфаро взметнул магические светильники к самому потолку. Они сорвали полог тьмы со скрытого мраком от человеческих глаз пространства. Люди остановились, пораженные удивительным зрелищем. В центре пещеры возвышался небольшой каменный постамент с установленным на нем пылающим изумрудным светом самоцветом размером с голову ребенка. Он имел форму то ли куба, то ли ромба или сочетал в себе обе эти геометрические фигуры сразу. Во всяком случае, даже Энфаро, в последние десятилетия усиленно занимающейся самообразованием и прочитавший все труды знаменитого понарского математика и геометра Хосасма Счакмо, не смог определить, к какой из знакомых ему фигур стоит отнести форму зеленого кристалла. Вокруг постамента напротив друга возвышались четыре черных изваяния имевших ту же странную геометрическую форму, что и светящийся самоцвет. Темные памятники почти три метра в высоту и столько же в основании издалека казались высеченными из черного базальта. Но, подойдя на расстояние, позволяющее ему чувствовать присутствие живых существ, Энфаро с суеверным страхом обнаружил, что диковинные фигуры состоят не из камня, а плоти. Мало того, они служили оболочкой для других находящихся внутри них существ. Неожиданно в разуме экзарха появилось ощущение чьего-то присутствия, словно кто-то пытался применить против него силу, подобную той, которой столь успешно пользовался он сам. И хотя попытка неизвестных существ соприкоснуться с его разумом не несла в себе явной угрозы (у экзарха возникло ощущение, что это чужеродное вторжение вызвано скорее любопытством, нежели желанием взять человека под контроль) он, гневно закричав, закрыл разум от непрошенных «гостей». Но существо или существа оказались сильны. Повторная попытка установить с ним контакт увенчалась успехом и прямо в голове, шокированного подобным поворотом событий Энфаро зазвучал сильный, хорошо поставленный голос:

- «Ты все-таки пришел сюда. Мы предполагали подобное развитие событий, но надеялись, что ты не решишься на столь опасное путешествие. К сожалению, ты обладаешь способностями подобными нашим собственным и способен скрыть от нас свои намерения и действия, простертые в будущее. Только твоя схватка с х`торфами, нашими друзьями и охранниками, о которой они, к сожалению, столь поздно нам сообщили, предупредила нас о твоем появлении…»

- Ага! – торжествующе прокричал Энфаро, под недоуменными взглядами стражников не способных слышать голос, раздающийся в голове их экзарха, – вы признаетесь, что послали демонов, напавших на нас и убивших четверых моих воинов!

- «Х`торфы никакие не демоны, а наши защитники, в чем-то подобные вашим собакам. Мы приручили их сотни тысяч лет назад и используем в вашем мире для защиты от населяющей этот остров дикой фауны. Они охраняют нас ото всех, кто пытается проникнуть внутрь пещер, поэтому и напали на тебя и твоих воинов. Мы сожалеем о погибших. Это очередное ужасное недоразумение, сопровождающее все попытки контакта между нами и вашим видом. Именно поэтому мы столь тщательно скрываем от вас наше присутствие в этом мире. А для того, чтобы не привлекать внимание людей, обладающих псионическими способностями, умеющих напрямую подключатся к информационным потокам, незримо протекающим сквозь пространство и время вашей планеты, мы с помощью вот этого прибора поставили барьер, укрывающий нас и наши действия. Жаль, что в твоем случае его наличие возымело эффект совершенно обратный тому, какого мы хотели достичь. Барьер сыграл для тебя роль манящей тайны, желание раскрыть которую стало для тебя настоящей манией. Мы не учли обыкновенное человеческое любопытство, подкрепленное целенаправленной волей, решимостью, властью над другими людьми, фанатичной верой в своего бога и абсолютную окончательную правильность своих решений. Мы искренне считали, что ты физически не сможешь пересечь весь континент и оказаться здесь. Сила твоих способностей и вера в тебя твоих солдат поражают. Ты даже научился закрываться от нас, скрывая свое местоположение и намерения. Ваш вид эволюционирует, и в нем появляются все новые мутации. Как только мы выяснили, что это именно ты идешь сюда, мы отозвали х`торфов, да им и не справиться ни с тобой, ни твоими воинами. Несмотря на всю устрашающую для вас людей внешность они лишь полуразумные звери, но никак не профессиональные солдаты. Вся их животная сила и хитрость ничто по сравнению с твоими способностями, называемыми тобой магией, и оружием, и подготовкой твоих стражников. Я думаю обитающие в лесах и на равнинах хищники успели в этом убедиться. Так же, как и те несчастные создания, появившиеся на свет подле энергореакторов оставшихся после исчезновения великой расы, называемой вами столмарами. Удивительные машины пережили своих создателей, но теперь излучаемая ими энергия не дарит тепло и свет, как было раньше, а лишь страшно изменяет все живое. Теперь поговорим о том, ради чего ты сюда пришел. Мы умоляем тебя покинуть наши владения. Прибор, который ты видишь и коим ныне столь страстно желаешь обладать, в твоих руках принесет неисчислимые беды и приведет к гибели большого количества представителей твоего вида. Вы люди стремитесь все превратить в оружие, а народ этого мира нравственно не готов к обладанию подобными технологиями. Тем более, ты сам - религиозный фанатик, уже проливший реки крови ради победы веры в несуществующего бога…»

- Несуществующего!? – прокричал, заставив замолчать голос у себя в голове, Энфаро, – Мерзкие демоны, как вы смеете называть моего бога несуществующим, служа при этом его врагу - Ромару!

Внутри экзарха, словно что-то надломилось, пелена гнева застила его взор, ему надоели богохульные и непонятные речи демонов, и то, с какой легкостью они хозяйничали в его разуме. Чаша его терпения оказалась переполненной, и он громко продолжил:

– Бог Пламени показал мне путь к этому месту, и теперь я знаю зачем! Для того чтобы я излил на вас его праведный гнев! ТАК ГОРИТЕ ЖЕ В ОЧИЩАЮЩЕМ ОГНЕ!

С этими словами экзарх с гневным криком запустил огненный шар в находившегося ближе всего к нему демона. Снаряд разломал и поджег живую черную геометрическую фигуру, покрытую черной чешуей, и убил находившееся внутри нее способное беззвучно разговаривать существо. На пол хлынула желтая мутная жидкость, заполнявшая внутреннюю полость «ромбов», а вслед за ней на камни пещеры вывалились горящие искореженные останки находившегося внутри демона. Смертоносная магия экзарха буквально размолола слугу Ромару, но даже то, что предстало взглядам фориамцев, оказалось противоестественным и отвратительным и не могло принадлежать порождению гармоничного мира, созданного мудрым и добрым богом Пламени. Даже в тварях, нападавших на людей в столмарских руинах, еще можно было опознать обычных животных и насекомых, ставших монстрами под воздействием древней магии. Эти же существа однозначно родились в бездне Червя. Из огромной туши торчали оканчивающиеся копытами толстые конечности, а на полу в смертельной агонии бились и извивались, переплетаясь между собой десятки омерзительных щупалец. Энфаро краем глаза увидел, как одного из стражников стошнило на пол, от одного только вида чудовищных гадостных останков. В воздухе повеяло невероятной вонью порождающей спазмы и не дающей дышать. Экзарха захлестнула следующая волна гнева, порожденная отвратительным богохульным обликом живущих в пещере существ. С возросшей яростью он стал метать в «ромбы» все новые и новые огненные шары, уничтожая находящихся в них демонов. Чудища пытались достучаться до его разума, уверяя, что он совершает ужасную ошибку и ему нужно остановиться. Но Энфаро усилием воли закрыл от них разум, продолжая их истреблять. Лишь последнему из отвратительных существ удалось приоткрыть барьер, поставленный экзархом в своем разуме, и он услышал:

- «Ты называешь нас демонами, но единственный демон, который находится здесь это ты сам. Людям твоего мира еще придется заплатить страшную цену за твою жестокость, вызванную невежеством и религиозным фанатизмом…».

Но несущая смерть магия экзарха заставила замолкнуть последнего обитателя пещеры. Затем Энфаро тщательно сжег останки демонов и их живых обиталищ, так что скоро от них на полу пещеры остался лишь пепел.

Обессиленный и истощенный Энфаро упал бы, если бы не верный Постумо вовремя подхвативший экзарха под руки. Взгляд тяжело дышащего мага, остановился на стоявшем, на постаменте удивительном кристалле, названном демонами прибором. Освободившись от дружеской поддержки, экзарх, пошатываясь, проследовал к нему. Многочисленные грани кристалла переливались всеми оттенками зеленого цвета от самых ярких до темных и тусклых. Они манили его к себе. Энфаро подошел к постаменту и опустил руки на кристалл. Сила! Могучая сила наполнила его тело, грозя своей мощью разрушить его бренную телесную оболочку. Он закричал одновременно от боли и восторга. Теперь он мог все!

Барьер, ограничивающий видение будущего, рухнувший со смертью последнего демона, окончательно истаял под напором, идущей от кристалла силы. Энфаро обнаружил, что способен наблюдать за ходом событий, которые произойдут через века. Он видел свое возвращение в Фориам. Безграничная сила кристалла поможет ему одолеть и отряд преследователей со́нмарийцев уже приближавшийся ко входу в пещеры, и всех варваров, посмевших встать на его пути домой. Более того, спустя несколько лет собранная под знаменами Долмара объединенная армия живущих на Монкальмо вальку́сков, сможет с помощью экзарха церкви Ломазара, обладающего силой отнятого у демонов самоцвета, разгромить вторгшиеся на полуостров армии конмаров и обратить их вспять. Он видел, как метаемые им огненные снаряды, походившие на сгустки лавы, извергаемые вулканом, уничтожат короля Рограма вместе со всей его дружиной, посеяв в душах остальных ценкамов суеверный ужас. Видел, как стоя на палубе флагманского корабля нового мощного фориамского флота сжигает конмарские корабли, направлявшиеся к побережью Гаррана. В этих битвах завоевательная мощь варваров будет сломлена навсегда. В будущем они смогут попасть на земли вальку́сков лишь в качестве рабов.

- «А оказался прав я, а не ты столь желающий своему народу покоя и мира!» - мысленно сказал Энфаро почившему Луциано Соллано - «ты упрекал меня в том, что вместе со своей верой я принес фориамцам меч и новые войны. Это так. И прольется еще много крови жителей всех городов-государств, прежде чем Свет одержит окончательную победу. Но что было бы не объедини я под знаменами Ломазара и Фориама армии царей вальку́сков? Да ценкамы и со́нмарийцы одного за другим сбросили бы нас с полуострова в воды омывающих его морей! А теперь мы не только сохраним наши жизни, но и навсегда покончим с экспансией конмаров на наши земли!»

Сила кристалла позволила ему заглянуть еще глубже в потоки времени. Он узрел, как вера в Ломазара распространиться по всему Монкальмо, а затем основанные им могучие церковные ордена, совместно с армиями фориамских царей, принявших титул императоров, понесут свет истинной веры язычникам конмарам, и те склонят свои гордые светловолосые головы перед Вечным Пламенем! Его бог распространит власть на весь Онару и даже дальше. Воины с горящей в сердцах искоркой Вечного Пламени, понесут свою религию за море. На Хемам. Экзарх невероятно усиленным и обостренным кристаллом внутренним оком видел расцвет и падение великой империи созданной народом кочевников-хогулов. Он на пределе возможного простер взор еще глубже в будущее и узнал, что последний демон не блефовал и на Онару действительно вторгнутся армии отвратительных чудовищ, возглавляемых существами, обитающими внутри черных «ромбов». Но это случиться спустя почти тысячу лет после смерти самого Энфаро. А пока самим демонам будет не до этого. Из бездны пространства и времени среди многих тысяч проплывающих перед Энфаро лиц на первый план вышло одно. Облик грозного воина, чьи лишенные волос покрытые замысловатыми татуировками голова и лицо были страшно изуродованы шрамами, оставленными, когтями неведомых зверей и ударами клинков. Сердце экзарха, бесстрастно выдержавшее зрелище вторжения демонов, ощутило укол страха: столько ненависти и изуверской жестокости физически ощутимо сочилось с этого страшного лица, не способного разгладиться даже во время короткого наполненного кровавыми видениями сна! Если бы Энфаро не знал, что на него смотрит человек, то подумал бы, что ему явился воплотившийся в человеческое тело Ромару. Глаза неведомого воина полыхали лютой злобой ко всему живому и желанием убивать, пытать, калечить…. Это был взгляд человека, отказавшегося от всех связей, объединяющих род людской и добровольно ставшего демоном. Энфаро вспомнил лицо уничтожавшего целые города преступника, высеченное на барельефе, украшавшем столмарский обелиск, найденный им подле болота. И хотя оба убийцы принадлежали к совершенно непохожим расам, горящая во взгляде обоих жгучая ненависть делала их братьями. Экзарх отогнал от себя пугающее видение, лишь успев уяснить из него, что обитатели «ромбов» и ужасные бесчеловечные воины вот-вот начнут где-то между собой жестокую войну. На миг его посетила мысль что, явившись сюда, он совершил нечто страшное и непоправимое, и дал толчок неким ужасным событиям, но он отогнал от себя подобные размышления. Ничто не имело значения по сравнению с победой его бога!

Экзарх, убрал руки от кристалла. Хватит смотреть в будущее, пора было сосредоточиться на настоящем. Он с улыбкой обернулся к Постумо, но командир стражников отшатнулся от экзарха. Казалось, Энфаро светился изнутри от переполнявшей его силы. Осознав, что стал свидетелем очередного чуда, коими была наполнена жизнь «святого старца», Постумо опустился перед ним на колени. Не мешкая, стражники последовали примеру командира. Лучившийся благодушной улыбкой экзарх произнес:

- Ну что вы дети мои! Вставайте, нам пора наверх. Там нас ждут язычники. Я накажу их, а затем мы отправимся домой.

Энфаро, бережно сняв с постамента волшебный кристалл, аккуратно положил его в плечевую суму, и направился к выходу из пещеры. Стражники почтительно последовали за ним.

Книга 2, Глава 1

Книга 2

Вторжение демонов

Глава 1

Битва за Хелмар

Холодные словно зимнее небо голубые глаза высокого светловолосого имперского полковника, сидящего верхом на черном жеребце, с грустью смотрели на потрепанные колонны солдат, бредущие по размытой дождем дороге. Остатки 5-й северной армии. В строю осталось не более четверти ее солдат. Помятые кирасы и каски. Поломанные пики, и мушкеты с разбитыми прикладами. Внимательный взгляд кавалерийского офицера, машинально отмечал все эти следы недавно прошедшей проигранной битвы. Помимо свалившегося на людей поражения, на них с неба лились подобные водопаду потоки воды, которые язык не повернулся бы назвать дождем.

Его ледяные струи давно проникли под полукирасу полковника, насквозь промочив темно-синий мундир, и прилепив длинные светлые волосы к широким плечам и непокрытой шлемом голове. Но он, казалось, ничего этого не замечал, продолжая смотреть на дорогу. На ней усталые лошади с трудом тащили по грязи телеги с переполнявшими их ранеными солдатами и малолетними светловолосыми со́нмарийскими детьми, которых не имеющим сил их нести родителям, удалось разместить среди покрытых окровавленными повязками стонущих воинов. Но большинству беженцев, прибившихся к отступающей армии пришлось идти пешком. Полковник не раз видел, как его соотечественники спотыкались и падали в жидкую грязь покрывавшую «дорогу». Иногда идущие рядом поднимали их, а иногда просто равнодушно проходили мимо. Пережитые ужасы битвы и последующее отступление, быстро превратившееся в поспешное бегство, породили во многих безразличие не только к бедам окружающих, но и вообще ко всему происходящему вокруг. На лицах отступающих солдат и гражданских отпечаталось лишь одно желание: оказаться на как можно большем расстоянии от преследующей их армии демонов.

На глазах светловолосого всадника, одетый в дорогую одежду мужчина, несущий на руках маленькую девочку, споткнулся и упал на колени в дорожную грязь. Он не выпустил из рук свою столь драгоценную для него ношу, но под ее весом не мог подняться и продолжить дальнейший путь. Человек был сильно измотан, и казалось, его вот-вот покинут последние силы. Мужчина в отчаянии поднял лицо к небу, плачущему дождем. Он словно надеялся отыскать там того, кто поможет ему в его беде, и окажет помощь, уже не ожидая ее от тех, кто идет рядом. Но небо равнодушно продолжало изливать на людей холодную воду. Полковник, в душе которого, все еще жил со́нмариец воспитанный в традициях предков, хотел, было слезть со своего хогульского жеребца и помочь несчастному отцу, но не успел. Один из проезжавших мимо конных стрелков, отсалютовав своему командиру, слез с коня, забрал из рук упавшего девочку и бережно посадил ее в седло. Затем он помог отцу ребенка подняться и, поддерживая его под руку и ведя за повод скакуна с сидящей на нем девочкой, повел нечаянных попутчиков по дороге на юг. Полковник благодарно кивнул конному стрелку, с удовлетворением отмечая, что в полку под его командованием еще чтят понятия взаимовыручки и бескорыстной помощи соплеменникам, во все века, отличавшие со́нмарийцев. Он знал этого солдата: это был один из ветеранов, начавших службу в полку еще в те времена, когда им командовал отец полковника – предыдущий барон Инмар. Таких старых вояк осталось мало. А после произошедшей вчера кошмарной битвы, а вернее побоища, в ходе которого погибла почти половина его кавалеристов, полковник мог пересчитать еще помнивших его отца солдат, по пальцам.

Взгляд имперского офицера обратился на север, где виднелось зарево гигантского пожара: все, что осталось от Хелмара, одного из крупнейших городов провинции и бывшей столицы со́нмарийского королевства Зо́ргмар. Теперь некогда многонаселенный город представлял собой объятые пламенем развалины. А его жители и защитники, не погибшие в лапах и клыках двормов, без надежды брели по дороге, ведущей на юго-восток.

А ведь на военном совете, проходившем в зале городской ратуши Хелмара, предполагалось, что на этот раз имперской армии удастся разгромить явившихся неведомо откуда демонов. Память полковника обратилась к событиям пятидневной давности, когда он вместе с двумя десятками других командующих частями 5-й армией высших офицеров, поздним вечером принимал участие в обсуждении плана по обороне города.

***

В просторной хорошо освещенной зале, кроме командующего армией - герцога Совейна Моара и командиров пехотных и кавалерийских полков, одетых в длиннополые мундиры разных цветов с блестевшими наградами, присутствовало и внушительное количество жрецов Ломазара. Из столицы прибыли представители трех церковных орденов из пяти. Кроме бритоголовых, одетых в просторные черные-красные балахоны, Хранителей Вечного Пламени (про себя называемых со́нмарийским полковником сжигателями) здесь присутствовали и Видящие Истину, а также представители ордена Ломазара Созидателя. Все знали, что жрецы этого ордена помимо возведения посвященных своему богу циклопических храмов, великолепно справлялись и с задачей по строительству фортификационных сооружений, а при необходимости могли швырять в противника настоящие глыбы камня. Их присутствие на совете являлось неслучайным. Помощь, которую они могли оказать в предстоящем оборонительном сражении, должна была стать не менее значимой, чем та, что ожидали получить от Хранителей Вечного Пламени и Видящих Истину.

Представители церкви расположились на противоположной от армейского руководства стороне громадного стола с лежащей на нем искусно выполненной подробной картой Со́нмара. Самым высокопоставленным среди присутствующих служителей Ломазара говорившим от имени остальных являлся епископ ордена Видящих Истину Энкальмо Клюнграм. После завершения необходимых формальностей, включавших в себя представление герцогом Моаром епископу офицеров, с последующим обязательным их им благословлением, а также произнесения короткой молитвы Владыке Вечного Пламени с просьбой продлить годы императора Энфаро VIII-го, чей срок жизни неумолимо подходил к концу, совещание, наконец, началось. Впрочем, собравшимся в зале в основном уже был известен план предстоящего сражения. Командование решило встретить двормов на широком поле, расположенном перед стенами Хелмара. На первый взгляд казавшаяся гораздо более разумной попытка остановить демонического врага, обладающего разрушительной магией, на стенах города, таила под собой смертельную опасность. Все присутствующие знали о жуткой участи Келхамара - крупного города в четырех десятках километров от стен, которого прошлой весной произошло сражение между 3-й северной армией под командованием герцога Молланиуса и двормами.

Битва, в которой принимал участие и сам кавалерийский полковник, закончилась для войск империи очередным разгромом. Сам он, не веривший ни в бога навязанного его народу победителями фориамцами, ни в богов своих предков, не знал, кого благородить за счастливую судьбу, позволившую его конным стрелкам избежать участи других солдат и офицеров 3-й армии после поражения отступивших за городские стены. Тяжелораненый полковник вместе со своими легкими кавалеристами был направлен в тыл на излечение, и с целью влить его сильно потрепанный полк в состав формирующейся 5-й армии. Конные стрелки, как и на недавно окончившейся войне с хогулами требовались имперским армиям в качестве глаз и длинных рук. Именно они несли самую большую долю обязанностей по обеспечению разведки, дозорной службы и добыче фуража. Посчитав, что для обороны города достаточно и находившихся под его началом пехотных подразделений, а также немногочисленной оставшейся в строю тяжелой конницы, герцог Молланиус решил не рисковать столь ценным кавалерийским полком, к тому же, как и все остальные понесшему в битве потери невиданные и на прошлой страшной войне. Генерал отправил раненого полковника, и его солдат под начало фельдмаршала Моара. Только это и спасло жизнь барона и его со́нмарийских воинов.

Считалось, что двормы не могут с суши брать укрепленные города. Во всяком случае, за год войны никто не видел у них оружия способного разрушать высокие возведенные по правилам фортификации стены. Укрепления Келхамара частично разрушенные еще в ходе первой фориамо-со́нмарийской войны были за зиму, прошедшую с момента битвы при Формаре, в которой произошла первая проба сил между имперскими войсками и явившимися неведомо откуда чудовищами, восстановлены и усилены современной крепостной артиллерией. Герцог Молланис у которого осталось почти двенадцать тысяч солдат был уверен, что сможет удержать город. Он даже отправил императору бодрое письмо с заверениями в том, что демоны найдут погибель на стенах Келхамара если осмелятся его штурмовать.

Неспособный из-за ранения сидеть верхом полковник отправился в тыл в карете, окруженной его кавалеристами-со́нмарийцами. Они удалились от города на значительное расстояние, когда он из ее окна увидел, как бредущие с севера безо всякого порядка толпы отвратительных монстров, медленно, но неумолимо преследующих отступивших с поля сражения за городские стены солдат, подошли к Келхамару. Он оказался неприятно удивлен тем, что безмозглые демоны, бросавшиеся на человека, стоило им его увидеть, остановились вне досягаемости крепостной артиллерии и магии немногочисленных находившихся при армии сжигателей. Это послужило еще одним доказательством его давнего подозрения о том, что неразумными на первый взгляд созданиями управляет неведомая целеустремленная сила, вполне грамотно разбирающаяся в военном деле. Кто-то отнюдь не желал отправлять подвластных его воле клыкастых чудовищ на бессмысленный и бесполезный без специальных приспособлений штурм. Так же этот или эти таинственные повелители демонов не желали делать их безответными мишенями, как оказалось, точно зная расстояние, на котором ядра и огненные шары смогут достать их послушных уродливых слуг.

Полковник наблюдал, за тем как массивные гротескные фигуры бродят по окрестностям. Двормы хоть и держались на почтительном расстоянии от огня пушек, даже не пытались организовать правильную осаду Келхамара. Просто ходили вокруг города нестройными толпами. Полковник, смотря на хаотичное передвижение чудовищ отдаленно похожих на жутких насекомых, знал, что их неуклюжий вид обманчив. В бою страшные существа обретали скорость и невообразимую силу. Их лапы, оканчивающиеся клешнями или подобием иззубренных пил, сеяли смерть, с легкостью проламывая любые доспехи. В бою один такой дворм стоил десятка имперских пикинеров. А причудливую, похожую на хитин броню чудовищ почти ни брало огнестрельное и холодное оружие. Монстры напомнили полковнику рассказы о арма́раззах - чудовищных медведях, использовавшихся со́нмарийцами во время войны с империей для прорыва рядов фориамской пехоты. Огромные звери, покрытые усеянными острыми шипами доспехами, разумом которых управляли дромгарды, подобно живым таранам проламывали строй имперских копейщиков. Только магия жрецов Ломазара и завезенные на Онару завоевателями-хогулами пушки оказались способны справиться со свирепыми хищниками, превращенными со́нмарийцами в живое оружие. В ходе второй со́нмарийской войны все эти ужасные медведи были уничтожены. Последний из них издох полтора века назад в клетке столичного императорского зоопарка. В Алинсанской галерее висела изображающая это событие картина кисти именитого художника Космара Фа́лько. Полковника подобно всем образованным жителям империи посещавшего знаменитую картинную галерею, поразили размеры и мощь вымершего животного. Но монстры, заполонившие окрестности Келхамара были намного опаснее любых самых свирепых зверей. Звери не организовывались в армии и не захватывали имперские провинции.

Вскоре самым печальным образом выяснилось, что они могут брать и города. Мучимый раной полковник отодвинулся от окна и лег, но через пару минут услышал гомон вокруг кареты, а еще через мгновения ее кони остановились. Кавалерийский офицер поднялся, посмотрел сквозь стекло и остолбенел. На севере, откуда ранее пришли основные силы чудовищ, появилось пять гигантских силуэтов. Приближающиеся монстры были чудовищно огромны, идущие подле них двормы, рост коих порой превышал два метра, казались по сравнению с ними жалкими лилипутами. Сама земля сотрясалась под мерной поступью невероятных невиданных никогда ранее порождений Ромару. Когда гиганты подошли к Келхамару и остановились вне досягаемости ядер крепостных орудий полковник достал подзорную трубу и смог рассмотреть их отвратительный облик, сомневаясь в ясности своего рассудка. Лишь испуганные возгласы его кавалеристов свидетельствовали, что они тоже это видят и все происходит наяву.

Громадные чудовища более всего напоминали противоестественную помесь паука и жабы. Массивное приземистое раздутое тело покоилось на шести коротких толстых лапах, диаметром превосходивших мраморные колонны императорского дворца в Фориаме. Корпус гигантов покрывали отвратительные пузырчатые наросты и широкие пластины хитиновой брони, будто вживленные прямо в гадостную плоть. Между расположенными на боках чудищ самыми крупными наростами тянулись омерзительные «трубы» похожие на вытащенные из живота раздутые человеческие кишки. Сквозь их полупрозрачные стенки было видно непрестанно циркулирующую по ним белесую жидкость, в которой плавало и шевелилось нечто темное. Морда демонов оказалась не менее отвратительна, чем тело. Немного выдающаяся вперед из массивного корпуса, она состояла из одной сплошной беззубой пасти, имевшей вид четырех лепесткового нераскрывшегося цветочного бутона, окруженного десятком лишенных зрачка желтых глаз.

Все пятеро гигантских жабо-пауков синхронно опустились на землю, подобрав под себя задние пары ног, а затем неподвижно замерли в этом положении словно псы, ожидающие команды хозяина. Полковник, увидев эту вызывающую страх и удивление сцену покорности гигантов незримым «поводырям» понял, что сейчас произойдет что-то страшное.

Догадка его вскоре подтвердилась самым ужасным образом. Повинуясь неслышным командам, сидящие гиганты раскрыли лепестки громадных пастей, и извергли скопища ядовито-зеленых шаров размером с голову человека. Невероятно точно пущенные с расстояния в три сотни метров снаряды пролетели над головами защитников Келхамара и, перелетели через высокую городскую стену. Полковник даже здесь услышал вопли, раздающиеся из города. Отсюда он не видел, что происходит на улицах, и мог лишь строить предположение об оружии, примененном двормами. В Келхамаре началась дикая паника. В подзорную трубу полковник увидел, как горожане от чего-то спасаясь, полезли на каменные лестницы, ведущие на широкие площадки крепостных стен, грозя при этом своей массой столкнуть вниз находившихся на них имперских солдат. Герцог Молланиус облаченный в алый мундир под напором толпы сам едва не оказался у подножия стены. Только личная охрана и адъютанты смогли оттеснить обезумевших людей от командующего гарнизоном имперского генерала.

Но все это было лишь началом устроенного двормами ужасного «представления». Находящееся в центре пятерки исполинов самое крупное чудовище еще не раскрывало пасти. Покрытый алыми хитиновыми пластинами гигант почти на треть превышал размерами остальных жутких собратьев. Повинуясь неслышной команде, монстр исторг из омерзительной глотки несколько черных тяжеленных шаров, имевших в диаметре почти метр. Пара их недолетела, разбившись о стену города пятная ее непонятной черной субстанцией, но остальные шлепнулись где-то на мостовой Келхамара. Через секунду раздался чудовищный по силе взрыв слышный на расстоянии многих километров от города. Карету с полковником едва не перевернуло, так сильно затряслась земля. Воздух заполнило дикое ржание перепуганных лошадей. Оправившись от боли, рожденной потревоженной недавней раной, полковник вновь посмотрел в окно. Даже без подзорной трубы он видел, что, взрыв нанес Келхамару страшные разрушения. Находящихся на стенах людей смело с них как невесомую пыль. Среди них находился и герцог Молланиус. Здоровенный участок северной стены обвалился. Часть города утонула в огненном шторме, ставшем последствием взрыва. В нем мгновенно погибли тысячи солдат и горожан. Начавшийся сильный ветер понес всепожирающее пламя дальше в центр города. Полковник не сомневался, что ветер вызвали те, кто управлял армией двормов.

Сами демоны стояли и наблюдали за тем, как пожар уничтожает город, не делая попыток ворваться на его улицы, а предпочтя доверить огню дело разрушения Келхамара и предания его жителей смерти. Чудовища образовали вокруг города плотное живое кольцо, не давая людям возможности вырваться из огненной ловушки….

Все, кто в данный момент присутствовал на военном совете в Хелмаре, узнали о новом разрушительном оружии двормов от полковника. Существ разрушивших и спаливших Келхамар, прозвали «живыми мортирами». И теперь ни один из принимавшихся имперскими генералами планов не предполагал оборону городов, полагаясь на их стены.

Стоявший во главе стола смуглокожий коротко стриженный и гладко выбритый герцог Моар, от коренастой фигуры которого как обычно веяло энергией и целеустремленностью, посмотрел на собравшихся жрецов и офицеров и произнес:

- Как известно Келхамар разрушили демоны так называемой восточной армии Ромару за год до этого превратившей в руины Госмарр, затем разбившей наши войска при Формаре, а по прошествии зимы, перешедшей Кордские перевалы и обрушившихся на 3-ю северную армию. Мы знаем, что у них точно есть живые мортиры. Однако нам предстоит отразить нападение западной армии, идущей на нас от Стоалмарка. Благодаря барону Инмару, – с этими словами герцог кивнул светловолосому кавалерийскому полковнику, – мы знаем, что эти страшные существа находятся и среди орды демонов направляющейся на Хелмар. – герцог перевел взгляд на епископа Клюнграма, и продолжил – Барон, сам лично видел живые мортиры. Как известно многим присутствующим здесь офицерам, он, несмотря на свои многочисленные раны, полученные на службе императору, сам вместе со своими конными стрелками ходит в разведывательные рейды. Прошу Вас господин барон, расскажите его преосвященству и нам, что Вам удалость узнать.

Одетый в темно-синий с золотым шитьем мундир полковник вытянулся во весь свой высоченный рост, опираясь на трость, служившую ему необходимой опорой при ходьбе. Он видел, как многие фориамцы посмотрели сначала на нее и охвативший колено кожаный корсет, а потом на его лицо.

- «Смотрите, смотрите о, повелители мира! На мою ногу, искалеченную под Морусаулом. На шрам, от сабли начинающийся от виска прерывисто идущий через правую щеку и уголки губ, так что они опущены в вечной печальной ухмылке. На след от «поцелуя» копья молтазака под левым глазом, едва не потерянным после воспаления раны. И это только видимые следы, оставленные на моем теле хогулами в войну с которыми вы втравили меня и мой несчастный народ!»

Барон смотрел как взгляды имперских офицеров и жрецов, со значительной долей зависти задержались на его обтянутой мундиром широкой груди, на которой на алой ленте висел орден Вечного Пламени - высшая награда фориамской империи. Кроме барона среди присутствующих подобный орден имели лишь сам командующий 5-й армией и генерал Донфар. Полковник печально усмехнулся про себя, потешаясь над чувствами завистников. Носить проклятую железяку, обстоятельства получения которой не вызывали в нем ничего кроме болезненной горечи, его обязывал имперский этикет и военный устав. Иначе он утопил бы ее в выгребной яме. Полковник, отбросив тяжкие мысли и воспоминания, привычно пряча подлинные эмоции, сдержанно, хорошо поставленным голосом произнес:

- Вашему сиятельству известно, что вчера я вернулся из длившегося почти неделю рейда. Согласно приказу, я должен был выяснить, есть ли среди двормов…. - при этих словах глаза епископа недобро прищурились: в империи, нельзя было называть явившихся неведомо откуда демонов со́нмарийским наименованием нечистой силы из запрещенной языческой религии конмаров. Их называли армией Ромару или армией Последней Войны согласно Книге Пламени, должной в конце времен произойти между силами света, возглавляемыми Ломазаром, и воинством мрака под предводительством Червя. Но епископ по каким-то причинам решил закрыть глаза на эту маленькую ересь, и не стал поправлять полковника, - … твари, прозванные «живыми мортирами». Как упоминал командующий, я видел этих огромных существ. Три подобных чудовища находятся среди двигающейся на нас армии двормов. Они чрезвычайно медлительны, и следуют далеко позади основной массы демонов. Судя по всему, именно поэтому двормы не применяют их в полевых сражениях. Гиганты слишком замедлили бы и без того низкий темп наступления, вздумай, остальные чудовища подстроится под их неспешную поступь. По моей оценке, основные силы подойдут к Хелмару через три дня, в то время как живым мортирам двормов потребуется на это не менее пяти-шести.

- Итак – произнес Моар – как вы, наверное, уже поняли, наша задача состоит в том, чтобы разгромить приближающиеся к городу силы демонов в открытом сражении, до того, как они подведут к нему разрушающих города гигантов. С последними, лишившемся поддержки кх-мм…пехоты, мы как-нибудь управимся. Я думаю, святые братья помогут нам в этом, – епископ Видящих Истину утвердительно кивнул, подтверждая мнение герцога о том, что представители церкви найдут способы, справится и с этими монстрами – Я с некоторыми из присутствующих здесь офицеров уже выбрал поле предстоящей битвы. Оно находится в пяти километрах от города и великолепно подходит для оборудования оборонительных позиций пехоты и артиллерии и для развертывания нашей ныне как никогда многочисленной конницы. Вы знаете, о том, что император прислал нам в помощь союзную хогульскую конницу и три эскадрона своей гвардейской кавалерии, – при этих словах могучий капитан Золотых Леопардов, даже на военном совете одетый в великолепную инкрустированную золотом кирасу гордо приосанился. Впрочем, у него имелись поводы для гордости. Золотые Леопарды могли не только участвовать в многочисленных парадах, проходивших в столице, они действительно являлись самым великолепно обученным тяжелым кавалерийским полком в армии фориамской империи. В него брали только тех, кто помимо безупречной родословной обладал еще и немалым боевым опытом. Срок пребывания соискателя свободного места в гвардейском полку в действующей армии должен был составлять не менее десяти лет. – К тому же нахождение Хелмара неподалеку от поля предстоящего сражения, позволит нам, с помощью братьев из ордена Ломазара Созидателя перенести крепостные орудия со стен города на подготовленные артиллерийские позиции. Как вы понимаете, если мы сражение проиграем, и демоны подойдут к городу, пушки на стенах уже ничем никому помочь не смогут. Поэтому лучше мы усилим ими нашу артиллерийскую мощь на самом поле битвы. Завтрашним утром должны начаться полевые работы по подготовке оборонительных позиций. Ответственные за эти работы офицеры, в конце совещания, так же, как и остальные получат соответствующие приказы и распоряжения. Теперь перейдем к той части нашего плана, о которой никто, я повторяю никто, помимо присутствующих не должен ничего знать. Прошу Вас ваше преосвященство.

Одетый в темно-фиолетовое облачение своего ордена епископ Клюнграм кивнул. Хорошее освещение позволяло присутствующим разглядеть, его словно вырубленное из дерева лицо с крупными грубыми чертами, и водянистые голубые глаза. Они и массивная, неладно скроенная по крестьянскому типу фигура, выдавали в нем уроженца Цоннаура, вдобавок, по всей видимости, происходящего из самых низов общества этого бывшего ценкамского королевства, уже много веков входившего в состав империи. Высокопоставленный жрец был, как предписано уставом его ордена, обрит наголо, но барон Инмар не сомневался в том, что, если бы волосы у епископа отрасли, они имели бы цвет спелых колосьев пшеницы, как у большинства его соотечественников-ценкамов.

- Верные чада Ломазара вы, наверное, знаете, что в своих ранних докладах наш вездесущий барон Инмар – с этими несущими немалый оттенок иронии словами, Клюнграм, тем не менее, вежливо кивнул полковнику - предположил, что «простыми» монстрами управляют некие находящиеся в тылу демоны высшего порядка. Так вот, полковник совершенно прав. Нам с трудом и большими жертвами, удалось выяснить, что эти демоны, прозванные бароном «жрецами двормов», - епископ состроил недовольную гримасу, выражающую отвращение к прозвищу, придуманному своевольным со́нмарийцем, – управляют остальными чудовищами с помощью силы подобной той, что использовали богопротивные, искорененные нами язычники дромгарды для управления подвластными им боевыми зверями. Вероятно, сила главных демонов настолько велика, что позволяет им взять под контроль не одно, а сразу множество чудовищ. Мы предполагаем, что все нити управления сводятся к одному обладающему могучим колдовством демону, командующему всей «армией». Покорному слуге Ломазара, каковым я со всем смирением являюсь, не принято бахвалится своей магической силой. Но я, пожалуй, являюсь сильнейшим среди живущих на свете божьих слуг, способных контролировать разум других существ. Причем я могу это делать на очень больших расстояниях.

Полковник невольно поежился при словах епископа. Со́нмарийцы сражавшиеся против империи в двух войнах за свою свободу прозвали Видящих Истину мозгодавами. Теперь за это слово, произнесенное вслух, любой их порабощенный Фориамом потомок независимо от звания и положения в обществе мог отправиться в «гости» к братьям ордена в их обитель, расположенную в Монтрогольском замке. Там с помощью магии и пыток у него быстро бы выяснили, когда он запятнал свою осененную Вечным Пламенем душу богомерзкой связью со злокозненным Ромару. Никакая другая магия не вызывала у барона Инмара столь сильного отвращения, как магия Видящих Истину. Он точно знал, что на самом деле, вопреки упорным слухам, утверждавшим обратное жрецы, не способны читать мысли других людей. Но и их действительных умений хватало для вселения страха в любое сердце. Помимо возможности воздействовать на болевые центры, расположенные в мозгу (способной умертвить несчастного подвергшегося этой невидимой атаке, принеся ему непередаваемые страдания перед гибелью), самые сильные из мозгодавов могли брать полный контроль над разумом зверя или на краткий период времени другого человека заставляя выполнять свои приказы. Они чувствовали исходящую от людей опасность, и направленные против них враждебные мысли, имеющие под собой желание нанести жрецу физический вред. Эта часть их магической силы и породила бережно поддерживаемые самими мозгодавами слухи о способности читать мысли других, а также стала основанием для их гордого самоназвания Видящие Истину, причем понятие истина трактовалось жрецам Ломазара по своему усмотрению. Помимо развития особых способностей, в недрах Монтрогольского замка жрецы проходили особую подготовку, позволяющую им и без использования магической силы, лишь с помощью наблюдения за мимикой и жестами других, заметить признаки лжи, дурных помыслов и желания обмануть слуг Ломазара. Задумавшийся полковник понял, что пропустил часть речи епископа и стал внимательно слушать.

- …во время битвы я, да поможет мне в этом Ломазар! Постараюсь получить контроль над разумом главного демона. И если не повернуть армию чудовищ вспять, то хотя бы не дать ему использовать против нас проклятую магию и обрушить на нас колдовской дождь.

Дождь. Полковник не назвал бы чудовищную стихию, силу которой он в полной мере ощутил на себе в битве под Келхамаром этим словом. Целые центнеры воды, падающие с неба, ураганный ветер, и молнии испепеляющие отделения пехотинцев и кавалеристов, вернее было назвать карой небесной. Подконтрольная колдовству двормов стихия, свирепость и сила их «солдат» пока делали демонов непобедимыми для имперских солдат и генералов, но полковник подумал, что, если в случае успешного воплощения в жизнь плана, предложенного епископом, получится не допустить применения против 5-й армии хотя бы «дождя» у солдат императора появиться шанс одолеть монстров. Ведь чудовища, несмотря на размеры, силу и свирепость были медлительны и невероятно тупы. В конце концов, у армии империи имелось огнестрельное оружие и артиллерия. Используя их можно попытаться уничтожить двормов не вступая с ними в рукопашную схватку. Барон Инмар прочел на лицах фориамцев что подобные мысли посетили не только его. В душах офицеров забрезжили первые лучики надежды на победу в предстоящем сражении.

Но сомнения оставались. Их озвучил командующий имперской пехотой граф Этио́ро Донфар. После герцога Моара он являлся самым старшим по званию и знатности офицером. На красном мундире пожилого генерала весели многочисленные награды. Он посчитал возможным задать вопрос епископу, которого кто, срывая, этот факт, а кто, и открыто боялись. Наверное, Донфар полагал, что полученные на войне с каганатом ордена, и древняя родословная защитят его от возможного гнева высокопоставленного жреца Ломазара. Прокашлявшись, совсем седой, но, сохранивший хорошую выправку смуглолицый граф произнес:

- Ваше преосвященство я не хочу подвергать сомнению Ваши слова. Я искренне верую в господа нашего Ломазара и силу жрецов нашей матери-церкви. Но…вы уверены, что сможете одолеть столь могущественного демона? Я так понимаю, что на самом деле никто не знает пределов магической силы вторгшихся в империю чудовищ. По сути, весь план сражения держится лишь на вероятности вашей победы в поединке разумов. А ведь на кону стоят жизни тысяч солдат и населения города, переполненного беженцами.

Епископ посмотрел на генерала ничего не выражающими водянистыми глазами и холодно произнес:

- Я верю, что Ломазар даст мне силы осуществить задуманное.

Граф заметно занервничал, но, тем не менее, продолжил настаивать на своем:

- Но Ваше преосвященство, на чем все же конкретно, основана Ваша столь сильная уверенность?

Барон Инмар, подумал, что сейчас епископ скажет, что на его вере в бога, но ошибся. Вместо этого Клюнграм кивнул стоящему рядом мозгодаву. Тот пошел к дверям, распахнул их едва не театральным жестом и, согнувшись в глубоком поклоне, пригласил в зал стоявшего за дверями высокого человека, облаченного в черный балахон с низко опущенным капюшоном. Жрец важно шагнул в зал и все в нем присутствующие замерли от удивления. Рукава облачения покрывали тщательно вышитые алыми нитями изображения распахнутого глаза, зависшего над песочными часами, свидетельствующие о принадлежности жреца к таинственному и закрытому ордену Видящих Будущее. Полковник знал, что в отличие от сжигателей количество которых давно перевалило за отметку в десять тысяч или мозгодавов хоть и не способных похвастать подобной шириной рядов, но все же весьма многочисленных, орден провидцев не насчитывал и нескольких десятков человек. Их обитель располагалась на самой вершине горы Строгальм - колыбели религии бога Пламени. Обитающие в неприступной твердыне жрецы крайне редко покидали ее пределы, чтобы лично вмешаться в дела империи. Подобное происходило лишь в исключительных случаях. Видимо исход предстоящего сражения был настолько важен для экзарха, что он решился отправить далеко на север одного из обладающих бесценным даром Строгальмских затворников. Клюнграм поприветствовал подошедшего к столу провидца почтительным поклоном и произнес:

- Брат поведай нам об откровениях, дарованных тебе и твоим братьям отцом нашим небесным Ломазаром!

Жрец, не поднимая скрывавшего лицо капюшона, глухим старческим голосом произнес прямо из-под него:

- Нам всем явилось видение, как ты брат Энкальмо одолеешь демона и подчинишь своей воле.

После этих слов полковник почувствовал, как внутри него все сильнее разгорается огонек веры в возможность победы. До совещания он в нее совершенно не верил, поскольку видел, как имперская армия, под командованием опытного герцога Молланиуса потерпела сокрушительное поражение от злобных чудовищ и их страшной магии, и не сомневался, что и 5-ю северную постигнет та же участь. Сам он не надеялся пережить предстоящее сражение, чудом выжив под Келхамаром. Давно уже не боявшийся смерти полковник сожалел лишь о напрасной гибели своих кавалеристов, и остальных соотечественников которые могли умереть, участвуя в очередной попытке имперских генералов и жрецов одолеть явившихся неведомо откуда демонов. Но если Видящие Будущее, знают о том, что произойдет во время сражения, становилась понятной причина бодрой уверенности, излучаемой Совейном Моаром. Видимо Клюнграм еще до начала совещания успел поделиться с командующим секретной информацией. Взгляды присутствующих на совещании офицеров потеплели. Хотя никто из присутствующих генералов, полковников и капитанов вслух не признался бы в неверии в победу, в душе все те, кто вот уже год безуспешно пытался остановить разрушительный марш демонов по северным провинциям, сомневались в ее возможности. Но епископу и присутствующему здесь провидцу после своей краткой, но неимоверно важной речи отошедшему от стола и замершему, будто в ожидании, удалось совершить невозможное: дать людям надежду на победу.

Дальнейшее совещание пошло уже гораздо оживлённее. Офицеры, отвечавшие за различные вопросы, касающиеся предстоящего сражения, получали от герцога необходимые приказы и сами высказывали предложения. Выступали и братья из церковных орденов, которые должны были как участвовать в самом сражении, так и помочь имперской армии обустроить оборонительные позиции. В первую очередь это касалось жрецов-строителей из ордена Ломазара Созидателя. После решения всех вопросов, ближе к середине ночи, герцог Моар решил закончить совещание.

Тогда и произошло самое удивительное, во всяком случае, для барона Инмара событие этой ночи. Когда офицеры и жрецы стали расходится, отдельно стоящий Видящий Будущее сделал в сторону кавалерийского полковника приглашающий жест. Удивленному подобным поворотом событий барону вначале показалось, что жрец зовет герцога, но озадаченный Моар тихо сказал ему:

- Ран, похоже, он зовет именно тебя.

Немного растерянный барон, у которого появились первые догадки о личности того, кто скрывается под капюшоном черного жреческого облачения, опираясь на трость, хромая последовал за жрецом. Более никто не подошел к провидцу. Казалось, вся его фигура выражает независимость и отличность от всех присутствующих. Остальных офицеров и жрецов снедало любопытство, зачем Видящему Будущее понадобился барон Инмар. Они не понимали внимания оказанного, по их мнению, одиозной и незначительной фигуре кавалерийского полковника.

Ран вышел вслед за жрецом в широкий коридор, а затем маг-провидец свернул в одно и его боковых ответвлений. Барон, несмотря на покалеченную ногу, быстро нагнал Видящего Будущее, возраст которого, судя по неторопливой старческой походке, был весьма солидным. Полковник почтительно пошел сзади. Жрец весь их короткий путь молчал, позволяя барону строить в голове всевозможные догадки о том, зачем он понадобился таинственному старцу. Но он все больше и больше уверялся в том, что знает за кем сейчас идет, хотя сам никогда ранее не видел этого человека. Вскоре их короткое путешествие закончилось. Провидец остановился возле ничем не примечательной двери ведущих в гостевые покои. Жрец, выпроставший из-под облачения, покрытую морщинами руку, повернул дверную ручку, открыл дверь, и вошел внутрь. Полковнику не оставалось ничего иного как последовать вслед за ним. Войдя в небольшую уютно обставленную комнату, он оказался лицом к лицу с остановившимся напротив входа старцем. Последний откинул капюшон и с улыбкой посмотрел на удивленного Рана. Барон увидел лицо невероятно похожее на лицо его деда Толмара, только в отличие от последнего жрец не заплетал свою длинную седую бороду и волосы в косицы. В уголках голубых глаз старика собрались ироничные насмешливые морщинки, столь знакомые Рану по лицу Толмара. Перед бароном стоял никто иной, как брат-близнец его деда - Толмаус, еще в раннем детстве насильно отобранный у семьи и отправленный в орден Видящих Будущее. Братья были очень близки и практически неразлучны, но в возрасте восьми лет у Толмауса обнаружились магические способности, позволяющие ему видеть события, которые только должны были произойти. Барон Рота́р Инмар, отец мальчиков понимал, что о силе его сына рано или поздно станет известно, и скрепя сердцем сообщил во дворец имперского наместника Со́нмара о том, что в его семье появился маг. Последующие события стали для братьев настоящей трагедией. Толмар часто рассказывал внуку историю о том, как империя забрала себе его брата-близнеца. Забрала, чтобы никогда больше не вернуть назад в семью. Толмар не только ничего не забыл, но и ничего не простил. Произошедшее, посеяло в его душе семена ненависти к империи и церкви Ломазара, которая из-за безвыходности и невозможности что-либо сделать или изменить в сложившемся порядке вещей долгие годы отравляла ему жизнь. Но семье Инмаров невероятно повезло. Когда Толмару исполнилось тридцать лет, в день его рождения в замок пришло письмо, помеченное канцелярией самого экзарха. Сам факт, того что Толмаус смог отправить куда-то во внешний мир письменное послание, говорил о том, что он достиг в иерархии ордена довольно высоких вершин. Безусловно письмо было много раз проверено другими жрецами на предмет того не раскрыл ли один из братьев-затворников какого-либо секрета церкви, но все же оно было отправлено. Все это положило начало удивительной переписке, длившейся много десятилетий.

И вот Толмаус решил вмешаться в жизнь оставленной не по собственной воле семьи, и посмотреть на внука своего брата воочию. Во всяком случае, Ран предполагал именно такой мотив действий со стороны неожиданно обретенного могущественного родственника. Стоя напротив жреца, полковник видел, что когда-то тот был, как и он сам широкоплеч и высок, но годы сделали свое дело, и прямая спина Толмауса сгорбилась, а широкие плечи опустились к земле. Но сторонний наблюдатель без труда определил бы в стоящих друг напротив друга мужчинах, разделенных долгими годами родственников.

Жрец улыбнулся улыбкой столь похожей на ту, что редко появлялась на лице Толмара и произнес:

- Ну вот, мы наконец-то встретились, и я могу стоять рядом с человеком, в жилах которого течет та же кровь что и в моих. Ты точно таков, каким тебя описывал Толмар. Чувствуется наша порода. Я знаю у тебя много вопросов. Спрашивай.

Полковник, не знавший, как ему стоит обращаться к высокопоставленному служителю Ломазара пусть и родственнику после паузы, произнес:

- Ваше…

- Не надо Ран, – мягко перебил Толмаус - мы одна семья. Оставь официоз фориамцам, они его любят. Называй меня по имени. Давай присядем – с этими словами провидец расположился в стоявшем в центре комнаты широком кресле, указав на находившееся напротив точно такое же полковнику - наверняка ты хочешь знать, зачем же я тебя позвал?

Ран скривившись от боли в колене сел в кресло и прислонил к нему трость. Он забывший, когда за последние дни сидел и даже спал, невольно расслабился.

Толмаус поразился произошедшей с его внучатым племянником перемене. Казалось из покалеченного, но состоящего из жил и мышц поджарого кавалериста вытащили некий стержень, и он в мановение ока стал похож на одетую в синий мундир изломанную куклу, опавшую в просторном кресле. Спина согнулась, плечи печально опустились, а взгляд на обрамленном светлыми волосами испещренном шрамами, но все еще красивом лице, стал не холодно-отчужденным, а потерянным и обращенным внутрь себя. И произошло это превращение отнюдь не из-за безмерной усталости человека, проведшего много дней в седле. Толмаус знал, что Ран не думая жаловаться даже себе самому способен перенести куда больше трудностей. Увиденное и радовало, но куда больше печалило старика. Он понял, что Ран принял его как своего и снял с себя маску молчаливого безразличного служаки, носимую при солдатах и фориамских офицерах, из-под которой лишь изредка выглядывал он сам подлинный. Печалило старика то, что он прекрасно знал о причинах, сделавших из волевого и сильного молодого мужчины печального и потерянного человека, который, даже не замечая этого за собой, сейчас сжалься в кресле, словно в ожидании нового удара судьбы.

Полковник, глянув на внезапно погрустневшего Толмауса, ответил:

- Если честно, то нет. Ты…- Ран запнулся. Ему с трудом давалось нарушение этикета, жестким правилам которого он привык подчиняться за долгие годы службы в армии империи. Но он, справившись с собой, с немалой долей сомнения в голосе продолжил -ты, наверное, хотел увидеться?

- Да мой мальчик, безусловно, я хотел посмотреть на единственного наследника нашего древнего и гордого рода. У меня как ты прекрасно знаешь, детей нет. Нам жрецам запрещено заводить семью. Ты и Толмар это все что у меня есть. И забота о сохранении ваших жизней это мое главное чаяние помимо службы Создателю. Именно эта причина и побудила меня, встретится с тобой. Для того чтобы предупредить. Очень давно я обещал брату, что не буду вмешиваться со своими предсказаниями и предупреждениями в жизнь нашей теперь уже столь маленькой семьи, но нынешнее время и происходящие ужасные события вынуждают меня нарушить старое обещание. Тебе необходимо быть очень осторожным в предстоящем сражении. Оно, скорее всего, вновь будет проиграно имперской армией.

У полковника буквально отвалилась челюсть от слов жреца. Запинаясь, он произнес:

- Но ведь ты и епископ Клюнграм говорили на совете, что мы должны победить. Как же так? Почему Толмаус, сейчас ты говоришь обратное?

Служитель Ломазара опустил голову, а затем снова поднял ее и посмотрел в голубые столь похожие на его собственные глаза Рана:

- Так было нужно. Это не только мое решение. Большинство моих обитающих в Строгальмском монастыре братьев сошлись на мнении, что, если план Клюнграма удастся армия, несомненно, одолеет демонов. У нас у всех было видение о том, как епископ сможет на время получить контроль над разумом чудовища и не дать пролиться проклятому дождю. Именно об этом я по поручению самого экзарха и рассказал епископу и герцогу Моару. Иногда людям необходимо говорить то, что они хотят услышать, дабы избегнуть опасности посеять в их сердцах ростки сомнений и страха. Но у меня было собственное видение. И теперь я считаю, что все это очередная ловушка, в которую демоны нас успешно заманивают. Те, кого ты называешь двормами, умеют гораздо лучше ориентироваться в потоках времени, чем я и мои братья. Я догадался об этом по многим признакам. Они не позволят империи победить, все это игра подобная игре кошки с уже пойманной ею мышью. Только я один смог заглянуть недалеко вперед. После момента вступления епископа в поединок с демоном, во времени словно стоит некая непреодолимая стена, сквозь которую никто из людей не может заглянуть. Я считаю, что эту стену поставили сами двормы. Наверняка, чтобы скрыть свои ужасные замыслы. Они уже не раз так делали. Именно поэтому мы пропустили момент вторжения чудовищ на континент более года назад, хотя тремя веками ранее именно наш орден предупредил фориамского императора о намерении хогульского кагана-падишаха вторгнуться на Онару. Тогда сила нашего пророческого дара помогла спасти империю. Жрецы Азаира обладающие силой подобной нашей собственной не смогли скрыть от нас планы повелителя Хемама. Но демоны это успешно проделывают. Поэтому умоляю тебя мальчик мой, будь очень осторожен. Я знаю, что ты опытный военный и не мне тебя учить, но в битве с таким страшным и невиданным доселе врагом, одной храбрости и опыта недостаточно.

Жрец замолчал. Молчал и потрясенный услышанным полковник. Огонек надежды, разожженный самим Толмаусом, гас в его душе затушенный словами двоюродного деда. Затем на месте утраченной надежды в душе Рана появился гнев.

- Но неужели нет никакой возможности изменить то, что должно произойти? Как это так, видеть будущее и не мочь его изменить? На каждом шагу вы жрецы Ломазара вещаете о могуществе вашего бога и о дарованной им вам магической силе, и что в итоге? Вы на деле ничем нам не можете помочь в борьбе с двормами? Сколько же моих солдат и других со́нмарийцев погибнет в предстоящем сражении? Сколько сгинет людей в Хелмаре, если чудовища возьмут город? Сколько? И куда нам дальше отступать?

Толмаус ожидавший от Рана подобной реакции печальным голосом произнес:

- Я понимаю твою злость. Но не стоит перекладывать на меня ответственность за решения, принятые не мною. Не сердись лишь на меня за довольно пошлый спектакль, устроенный на совещании. Будь на то моя воля, я не стал бы ничего говорить ни епископу, ни герцогу, спрятавшись, как это делают некоторые пророки, а гораздо чаще лжепророки за малопонятными и туманными фразами, сложенными в стихотворной форме. Пойми, мы воюем не с людьми. Никогда человечество не сталкивалось с подобным врагом, о котором мы по сути ничего и не знаем. Да церковь называет их демонами, Армией Последней Войны и так далее. Но откуда и зачем вторглись к нам эти страшные существа не ведает никто из ныне живущих. Тем не менее, первые экзархи еще за много веков до нашего времени знали об этих чудовищах. Знали, что они придут. Энфаро Фомар – фактический основатель нашей церкви и его приемный сын второй экзарх Канниус Фомар оставили нам предупреждение о том, что демоны вторгнутся к нам в конце времен. Они даже предрекли дату этого события, сообщив в оставленных записках, доступных для прочтения только высшим иерархам нашей церкви, о том, что оно произойдет вскоре после победы веры в Ломазара во всем мире, когда она единственно и подлинно истинная станет таковой для всех людей. Эта эпоха должна наступить спустя почти тысячу лет после их смерти. Канниус Фомар помимо обладания пророческим даром, являвшийся великолепным художником, оставил на одной из стен нашего им самим и основанного монастыря, фреску, изображающую существ, с которыми мы уже более года ведем страшную войну. В последнее время я часто смотрю на нее. Кошмарные чудища, являвшиеся мне и мои братья в видениях, будто сошли с этой фрески украшающей северную стену храма нашей обители, столь точно и подробно великий пророк с помощью красок смог передать их облик. Но дело в том, что на деле до настоящего времени во все эти пророчества никто особо то и не верил. Ты знаешь, что у всех народов есть сказания и мифы о некой последней битве или войне, которая произойдет в конце времен между богами добра и зла. Но подобная катастрофа непередаваемо ужасна для человеческого воображения. Произошедшей реально ее просто невозможно себе представить. Перед моим отъездом сюда, сам император решил посетить нашу обитель и лично посмотреть на фреску Канниуса I-го. Он стоял на том же расстоянии от меня, на котором сейчас находишься ты, и задавал практически те же гневные вопросы. И, так же, как и тебе, я не знал, что ответить, ограничившись призывами верить в силу Ломазара и туманными фразами. Да, я тоже хорошо умею отговариваться малопонятными словами. Но экзархи, оставившие нам такие подробные пророчества, не сказали ничего о том, как нам справится со свалившейся на нас напастью. До меня лишь доходили туманные слухи о записях великого Энфаро доступных лишь для наследников его власти. Я не так хорошо знаком с нынешним экзархом Асанно Комиусом, но с почившим имел самые теплые отношения. Он по секрету сообщил мне о некоем страшном оружии, спрятанном Энфаро I-м. Но выиграть будущую битву с его помощью мы точно не сможем. Его у нас пока нет. У меня были видения…странные видения. После сражения последует целый вихрь событий. Он затронет и меня, и даже тебя. Пока не знаю, как.

Полковник, хмуро смотревший на Толмауса, и молча его до этого слушавший, наконец, холодно произнес:

- Лучше бы ты мне всего этого не говорил. Я, безусловно, рад тебя видеть. У меня осталось так мало родных. Но мне хотелось бы покинуть совещание с надеждой на победу в душе, и не слушать этих твоих откровений. Что теперь мне делать? Как мне отправить своих солдат на битву с врагом, с которым даже вы обладающие магией жрецы Ломазара не знаете, как справиться? Может быть, ты и мне как до этого императору посоветуешь положиться на твоего бога?

Толмаус глубоко вздохнул, а затем, повернув голову к окну, сказал:

- Ты зря не веруешь в Него и сомневаешься в Его силе. Я чувствую в этом руку своего брата, так и не простившего разлучившую нас церковь. Я тоже много лет пылал гневом и мучился от этого. Пока не понял, что так было предначертано. Каждый должен заниматься своим делом. Толмар ненавидит империю, и винит ее и в гибели твоего знаменитого воинскими подвигами отца, его единственного сына. Да, война империи с каганатом и Клякса нанесли нашему роду невосполнимые потери. Но как человек, ведающий тропы времени я знаю о том, что не всегда события, кажущиеся нам ужасными и несправедливыми, на деле являются худшим, что может с нами произойти. Например, не отдай меня отец в орден, а у него наверняка витала мысль скрыть мои способности и спрятать меня от жрецов, наш род, скорее всего, был бы ими истреблен. Укрыв меня от несения службы Ломазару, ему вскоре пришлось бы поднять в Со́нмаре очередное восстание, чтобы попытаться спасти себя, нарушившего имперские законы, и свою семью. Ведь убежать от империи невозможно, она и тогда была почти повсюду. Восстание, как и другие произошедшие ранее оказалось бы жестоко подавленным. Представь, сколько людей погибло, вздумай твой прадед пойти против устоявшегося порядка вещей. Или, например, твой отец Ронар. Не отправься он на войну с каганатом, то умер бы во время эпидемии вместе с твоей бабкой, матерью и сестрой, не успев свершить и половины подвигов и не привнеся своих известных военных новаторств. Я знаю это, я видел и такой вариант развития будущего. Что лучше? Умереть на поле боя в блеске славы или погибнуть в кровати чувствуя запах гниения собственной плоти?

Слова Толмауса разбередили рану до сих пор незажившую на душе барона Инмара. Клякса, таинственная и страшная болезнь, которая придя на континент с острова Тонаурр, затем со скоростью лесного пожара распространилась по всему Онару, унеся жизнь каждого пятого жителя империи. Болезнь в первую очередь поражала женщин, детей и стариков. Ее симптомами являлись сначала сильный жар, а затем сильный, вызывающий рвоту кашель и выступавшие на теле черные пятна, похожие на кляксы, оставленные растекшимися чернилами. Если они появлялись, больного можно было считать покойником. «Кляксы», представляли собой нарывы, постепенно увеличивались, они со временем покрывая почти все тело несчастного больного. Когда тонкая черная кожица лопалась, под ней оказывались наполненные гноем каверны. Скоро пораженный болезнью человек умирал в муках. Когда Рану было восемь лет, болезнь пришла в замок его предков, унеся с собой жизнь его бабушки Олисанны, матери Ностамары и трехлетней сестры Маллиары. Из всего рода Инмаров уцелели только мужчины, более стойко переносившие течение болезни. В живых остались Толмар, Ран и воюющий на Хемаме Ронар. Спустя три года, так же внезапно как появилась, болезнь, покинула земли империи, оставив после себя осиротевшие семьи и страшную память. Толмаус поняв, о чем думает двоюродный внук, помолчал, а затем продолжил:

- Отсутствие стойкой веры пагубно не только для отдельно взятого человека, но и для целых народов. Я уверен, что мы победили могучих хогулов только благодаря нашей более сильной вере в нашего бога. Хотя… – Толмаус наклонился в кресле и зашептал - я до сих пор не могу понять, чем же отличается наш Ломазар от их Азаира, Повелителя Огня. Я тайком читал священную книгу хогулов Азариати. У меня сложилось впечатление, что и наша Книга Пламени, и их Закон Повелителя Огня это одна и та же книга, имеющая незначительные по сути разночтения. И в ней, как и в великом послании, дарованном Ломазаром пророку в недрах Строгальма гораздо больше слов призывающих людей жить в мире и любить друг друга, чем воззваний к войне с инакомыслящими. Но лишь их, отбрасывая как ненужное все остальное, похоже, слышат и мои братья, и жрецы Азаира. Только им они внемлют, наплевав на то, что вера в бога может войти в сердце человека лишь с помощью слов правды, любви, утешения и надежды, а не на кончиках мечей и копий. Бог, в которого верю я, это не их кровавый деспот, призывающий своих чад, убивать и сжигать во имя свое. Мой бог — это бог человеколюбец. Только он может спасти этот мир. Пойми Ран, человек без веры подобен пустому сосуду, который может заполниться чем угодно, и чаще всего это всевозможная грязь и скверна. О, я сейчас говорю отнюдь не о тебе! Я знаю, что ты храбр и чист душой в отличие от нашего нынешнего экзарха – с горечью добавил он.

Ран невольно оглянулся по сторонам. Если бы кто сейчас услышал слова Толмауса, им обоим было бы несдобровать.

- Что ты такое говоришь!? За подобные речи…

Толмаус устало махнул рукой и произнес:

- Мальчик мой, я, конечно, не обладаю способностями Видящих Истину, но могу тебя уверить, что наш с тобой «еретический» разговор никто сейчас не слышит. А что касается экзарха, то это еще одна из тем, о которых я хотел с тобой поговорить. Ты, наверное, заметил, что в войне империи с демонами участвует намного меньше жрецов Ломазара по сравнению с тем, сколько их было в битвах с каганатом? А также то, что полки, которые воюют с двормами состоят почти исключительно из со́нмарийцев, ценкамов и даже хогулов а не из самих фориамцев?

Полковник, так же, как и остальные со́нмарийские офицеры, конечно, часто задумывался об этой особенности новой войны. Но никто не осмеливался высказать свои сомнения вслух. Чистокровные фориамские офицеры, в том числе и герцог Моар объясняли сложившуюся ситуацию невосполнимыми потерями, понесенными в прошедшей войне с хогулами орденами церкви Ломазара и Городскими Полками, состоявшими из потомков вальку́сков. Но в это мало кто верил. Заинтригованный Ран, стал ждать продолжения речи Толмауса.

- Все дело в том, что наш весьма прагматично мыслящий экзарх решил предоставить защиту Со́нмара исключительно его населению. Чтобы приберечь силу и жизнь своих жрецов и полки, состоящие из жителей Монкальмо, для защиты центральных имперских провинций. Наши же с тобой соотечественники должны, как и в войне с хогулами нести на себе основную тяжесть боевых действий. Это старая политика экзархата и династии Соллано направленная на уничтожение одних врагов руками других. Да мой мальчик, мы так и остались для империи врагами, хотя вот уже более века находимся в ее составе. Фориамцы используют со́нмарийцев подобно тому, как жители болот используют хворост, чтобы перейти топкое место. Они кидают нас в горнило войны, дабы по нашим телам прийти к победе. Ты сам знаешь, что, несмотря на то, что все жители империи якобы обладают равными правами, главную роль в ней играют именно фориамцы. Все остальные это граждане второго, а то и третьего сорта. Только среди моих братьев жрецов существует подлинное равноправие. Все они, забывшие семьи, а иногда и название страны, в которой родились, лишь, послушные марионетки экзарха, беспрекословно готовые выполнять любые его приказы. Я среди них редкое исключение. Лишь моя сильная эмоциональная связь с Толмаром, редкая даже среди близнецов, позволила мне в первые годы пребывания в монастыре не забыть кто я, и то, что у меня есть семья, которая любит и ждет. Это и разрешение прошлого экзарха Энфаро XII-го, отличавшегося более мягким характером, чем нынешний Асанно I-й Комиус, писать письма домой, позволило мне сохранить связь с родом Инмаров, к которому я имею честь принадлежать. Но вернемся к войне. С помощью, так называемых северных армий, император и экзарх пытаются понять, можно ли вообще победить демонов. Они ищут военное решение возникшей проблемы. Для этого и присылают немногочисленных жрецов, которые должны найти способы достижения победы над чудовищным противником, а наши с тобой соотечественники являются для них в этом этаким вспомогательным инструментом. Эта традиционная стратегия империи в настоящее время самоубийственна. Надеясь на то, что двормы на многие годы увязнут в Со́нмаре, подобно тому как века назад это случилось с самими фориамцами, а затем на границе с бывшими ценкамскими королевствами разбить противника, измотанного ожесточенным сопротивлением наших соотечественников, правители Фориама о многом забывают. Двормы с нами не воюют. Они хотят нас уничтожить. Может быть, они действительно слуги Ромару, в этом мире все может быть. Но одно не вызывает сомнений: людей они ненавидят, и не станут разбираться в цвете кожи и стране происхождения, для них мы лишь объект уничтожения и ходячее мясо. Я думаю, всей силы нашей церкви, и армии не хватит, чтобы победить демонов. Покончив с Со́нмаром нелюди захватят и центр континента, а затем и Мидрус и Монкальмо. Они не остановятся, пока не очистят весь мир от людей. И вместо того, чтобы обрушить на чудовищ всю мощь пока те не подтянули резервы из бездны, из которой выползли, империя играет в старые военно-политические игры. Все это приведет к страшным последствиям. Я уповаю только на нашего великого бога, надеясь, что он образумит своих слуг. Поэтому еще раз прошу тебя Ран, будь осторожен. Не верь никому и ничему. Особенно же моим братьям. Если ты погибнешь, род наш прервется. Ни я, ни Толмар этого не переживем. Именно об этом я хотел с тобой поговорить. Я думаю, ты сам понимаешь, что все поведанное мною тебе тайна, за знание которой можно легко поплатиться головой.

Барон Инмар утвердительно кивнул. Действительно за повторение большинства произнесенных Толмаусом фраз, можно было легко оказаться в застенках Монтрогольмского замка. Голова шла кругом от откровений двоюродного деда. Однако пришло время им проститься. Старец тоже об этом знал. Он наклонился в кресле и крепко взял Рана за предплечье. Барон ответил ему тем же жестом, сохранившимся с тех времен, когда их предки конмары были свободными людьми.

- Пора нам идти своими дорогами. Я сейчас же отправляюсь назад в Строгальмскую обитель, а по пути заеду в замок Инмар, дабы по пришествие столь долгих лет, наконец, обнять брата. Грех упускать такую возможность, – Толмаус ухмыльнулся в седую бороду - когда меня еще выпустят из обители? Что-то подсказывает, что больше никогда. Но я верю, что мы еще увидимся. Ты сильный, сильнее, чем думаешь. Даже сильнее чем твой отец, с которым тебя сравнивают. Фориамцы делают это для того чтобы укорить тебя, ставя его тебе в противовес как образец безупречного слуги империи. Но я-то знаю, что ты сможешь все пережить и перенести, сохранив и честь, и совесть. А теперь иди, я уже стар и сердце мое полно тревоги, я вполне могу пустить напрошенную слезу, а мужчине, и тем более служителю Ломазара не пристало плакать. Прощай.

Полковник заметил, что у отвернувшегося к окну старика действительно увлажнились глаза, и, он, встав с кресла тихо прошептав «прощай» повернулся и вышел. Он не стал оборачиваться в дверях, оставив Толмауса наедине с мыслями и воспоминаниями.

***

Стук тяжелых копыт вернул барона из воспоминаний на грязную обочину дороги разбитой тысячами прошедших по ней ног. Повернувшись, он увидел всадника, скачущего к нему разбрызгивая широкие лужи. Это был Тору́м Гурдарам гро́анбарр-телохранитель полковника. Восседавший на громадном ансуанском коне, увешанном количеством оружия коего, хватило бы на украшение прилавка столичного оружейника, воин внушал трепет. На могучем мускулистом теле великана превышавшего двухметрового Рана ростом на голову не имелось и капли лишнего жира. Грубое, будто высеченное из скалы лицо с ненормально высокими скулами, и очень широким расплющенным носом с вывернутыми наружу ноздрями придавали ему свирепый агрессивный облик. Что бы придать себе еще более пугающий вид Тору́м носил стальную полумаску, закрывающую лоб и щеки. Ее, как и нагрудник покрывала, искусная насечка, повторяющая рисунок медвежьего меха. Края полумаски упирались в заплетенные с помощью серебряных нитей в косицы рыжие волосы и бороду воина. Со стороны казалось, будто вся его голова и лицо за исключением гладко выбритой по обычаю верхней губы покрыты густым волосяным покровом и шерстью. Пронзительно синие, всегда полные гнева и ярости глаза, буквально буравили собеседника делая внешность горца еще более отталкивающий и пугающей. Часто несдержанного, а иного и просто грубого и при этом смертельно опасного горца боялись все солдаты Инмарского полка. Тору́м был способен вывести из себя, даже обычно отстранено спокойного полковника. Но при всем этом, гро́анбарр оставался для барона загадкой. Они вместе прибыли на Хемам и прошли хогульскую войну. Преодолели сотни смертельных опасностей и тысячи километров вражеской территории, но Рану часто казалось, что он совсем ничего не знает о человеке за долгие годы практически ставшем ему братом. Порой невыносимо капризный словно невоспитанный ребенок Тору́м иногда проявлял познания в таких областях, о которых получивший прекрасное домашнее и столичное военное образование барон даже и не подозревал. Полковник не раз имел возможность убедиться в том, что за злыми и жестокими, походившими на звериные, глазами воина скрывается интеллект не менее могучий, чем его тело.

Остановив коня возле барона, Тору́м сурово оглядел промокшего полковника и, не подумав отдать ему воинское приветствие. Ран вздохнул, порадовавшись тому, что горец соблюдает устав хотя бы при фориамцах.

- Ты б…как дите малое - пророкотал воин, беспардонно залезая в суму, притороченную к черному жеребцу барона. Достав черный кожаный плащ с алой утепленной подкладкой, он бережно накинул его на барона. Окоченевший Ран благодарно кивнул, надевая капюшон непослушными замерзшими руками. Завороженный печальным зрелищем он только сейчас почувствовал дикую боль грызущую левый бок и покалеченное колено.

- Одна морока мне с тобой – продолжил бурчать гигант. Достав флягу, он сделал глоток, осушивший ее едва не наполовину, и довольно крякнул, затем с сомнением протянул ее барону – хлебни, а то не ровен час сляжешь само убивец ты мой высокородный.

Но полковник, знавший ужасный вкус и запах пойла, употребляемого воином отрицательно мотнул головой.

- Зря. На горных травках. – Воин допил содержимое фляги и убрал ее в сумку. Проследив за взглядом полковника, устремленного на бредущих из последних сил солдат и беженцев, Тору́м понял причину его скорби.

- Б…сколько со́нмарийцев опять полегло - с ненавистью процедил горец сквозь зубы - копченые опять попользовали нас в качестве пушечного мяса.

Вечная злость воина на фориамцев казалось для него естественной подобно дыханию. Дело было в самой истории и характере гро́анбарров, жителей суровой покрытой горами и древними лесами земли. Горцы долго противились объединению разрозненных со́нмарийских королевств в одно государство. И лишь когда угроза нападения Фориама стала абсолютно очевидной, таинственные дромгарды горцев называемые Старшими по сути правившие гро́анбаррами, согласились отдать свои скалистые земли под власть единого со́нмарийского короля. Последними войдя в состав Со́нмара, горцы после долгих веков войны последними же и сложили оружие перед имперскими генералами и жрецами Ломазара. Самое немногочисленное по количеству населения королевство оказало империи самое ожесточенное сопротивление и из всех государств севера понесло самые большие человеческие потери. Тяжелые условия существования сделали из потомков конмаров заселивших гористую, исхлестанную холодными ветрами землю, сильных, выносливых и свирепых воинов.

До встречи с двормами Ран, считал, что на свете не существует никого сильнее его телохранителя, и никто не способен победить Тору́ма в схватке. Мало того, горец любил хвастать, о том, что по сравнению с его дедом, старостой одного из гро́анбаррских поселений, он просто жалкий слабак. По словам телохранителя, отец его отца был еще выше Тору́ма и мог голыми руками придушить обитавшего в горах хищного зверя – шохшара, любившего неожиданно прыгать с деревьев на неосторожных путников, появившихся в лесу. Но Ран, осведомленный о такой черте рыжеволосого горца как хвастовство и склонность к преувеличению, сомневался в его словах, хотя порой ловил себя на мысли что на деле, как и все остальные мало что знает об очень закрыто живущих гро́анбаррах.

Лишь война с Фориамом приоткрыла полог тайны, скрывавшей обычаи и уклад общества обитателей высоких гор. Но империя отнюдь не обрадовалась полученным знаниям о суровых жителях королевства Гро́анабарр. Считавшиеся ими дикими варварами, горцы обитали не в обнесенных деревянным тыном деревнях, как имперцы думали ранее, а в построенных с применением всех канонов фортификации громадных замках, расположенных в высоких горах. Эти неприступные крепости, защищались сложными механизмами и метательными орудиями, способными запускать всевозможные снаряды на много сотен метров. Загадочные первые обитатели Гро́анабарра щедро поделились с завоевавшими их конмарами своими тысячелетними знаниями после того как смешали с ними свою древнюю кровь. Ран слышал от своего деда Толмара, о том, что самые знаменитые города-замки гро́анбарров построены не ими, а многие века стояли на обдуваемых ветрами вершинах еще до прихода сюда конмаров. Как бежавшим с соседнего континента пришельцам удалось покорить эти твердыни оставалось загадкой. Или это было не завоевание, а союз, заключенный в стародавние времена между конмарами и древним населением этой земли? Ответ на этот вопрос, пожалуй, знали только Старшие гро́анбарров и поныне правившие горцами.

В итоге фориамской империи в полной мере удалось ощутить на себе плоды союза между силой и свирепостью потомков поселенцев с Конорама и безымянным сохранившимся с давних времен народом, обладающим технологиями, пришедшими из глубин веков, намного превосходящим те, коими обладала империя слуг Ломазара. Говорили о катапультах и пушках, работающих за счет энергии пара, и даже о неких самодвижущихся железных боевых механизмах, наводящих ужас на фориамских солдат. Сам полковник мало верил в травящиеся подле вечерних костров байки о гигантских стальных пауках, с помощью которых горцы отбили первый штурм Грога́ррима, одного и городов так называемого Каменного Ожерелья располагавшегося в самом центре Гро́анбарра. Однажды, не вытерпев, он спросил об этом Тору́ма. Тот долго смеялся, а затем, утерев слезы, сказал:

- Ага, пришли железные великаны и поразили копченых молниями и громами из задниц. - Внезапно посерьезнев, он продолжил. – Любовь к родине и верность заветам предков вот оружие, так долго позволявшее нам сопротивляться империи. Если этого нет в сердце воина, то, какое бы ты, пусть самое смертоносное железо не дал ему в руки, толку от него все равно не будет.

Как бы там ни было экзархам и императорам для достижения победы над горцами пришлось потратить два века и заплатить жизнями неизвестного количества солдат и жрецов. Старшие гро́анбарров согласились сложить оружие и сдать свои замки (и то лишь располагавшиеся за пределами Ожерелья) только после того как империя покорила весь остальной Со́нмар, и на войне погиб каждый второй мужчина горец. Когда стало понятным, что на кону стоит само выживание народа гро́анбарров, на который Фориам был готов обрушить все свои немалые силы, освободившиеся после покорения остальной части страны, лишь тогда рыжеволосые горцы пошли на мир. Старшие приняли вассальную зависимость от империи. Им, было, запрещено поклонятся своим богам, а в самых крупных городах, лежащих перед Каменным Ожерельем, окружавшим священную для Старших гору Арнахт, расположились многотысячные гарнизоны войск империи. Но и после поражения и частичной оккупации гро́анбарры постоянно восставали, уничтожая гарнизоны и присланных на их замену солдат. Полковник знал, что в центре суровой страны на вершинах гор Ожерелья, до сих пор живут гро́анбарры, ни разу не видевшие воина или жреца империи. Но император и экзархат закрывали на это глаза. Власти Фориама решили оставить ситуацию на потом, а не тратить десятки тысяч жизней на окончательное покорение горцев. Жизней столь нужных им для войны с каганатом.

После официального окончания войны с хогу́лами Тору́м часто делился с бароном тревожными мыслями о том, что теперь империя, обрушит все силы на его многострадальный народ, при этом с загадочным видом намекая, что горцам и по сей день есть, что противопоставить огнепоклонникам. Но новой войны не случилось. Случилось вторжение двормов. Мысли начавшего согреваться барона вновь вернулись к проигранной битве.

***

Полковник хотел лично повести полк в атаку, но герцог оставил его подле себя в ставке, расположившейся на холме с которого открывался прекрасный вид на поле боя. Перед этим Моар дал барону жестокую отповедь прямо перед остальными офицерами:

- Я знаю, что герцог Молланиус закрывал глаза на ваши выходки полковник Инмар, но со мной этот фокус не пройдет. Вы останетесь здесь и будете передавать приказы через вестовых как это предусмотрено уставом, а не скакать впереди строя, словно со́нмарийский вождь. Я не смог остановить вашего покойного отца, имевшего те же дурные наклонности и мог лишь наблюдать за его гибелью – на миг губы фельдмаршала гневно сжались в линию, а в глазах мелькнула печаль. – Тогда я имел равное с ним звание. Но гибели его сына я не допущу.

Стоявший рядом с герцогом граф Донфар усмехнулся и произнес: - Возможно, в крови рода Инмар еще играет кровь предков, водивших полки со́нмарийской тяжелой конницы на нашу пехоту. Вам надо было перенимать наш передовой военный опыт и оставлять старших офицеров на их положенном месте, может быть вы бы и не проиграли нам войну.

- Мы проиграли не поэтому… – начал полковник, посмотрев графу прямо в темно-карие глаза, но герцог его перебил, тихо, но яростно цедя слова и косясь на епископа Клюнграма:

- Перестань! Сейчас же замолчи!

Барон опустил взгляд.

- Командовать в бою вашими конными стрелками будет капитан Фаграм – приказал Моар.

Ран посмотрел в большие испуганные глаза еще сильнее ссутулившегося узкоплечего капитана и глубоко вздохнул. Бедный Эмарус. Полковник знал, что наследнику рода Фаграмов воинская повинность была навязана, как и ему самому имперскими законами и принявшими их всем сердцем их суровыми отцами.

- Тору́м – обратился барон к стоявшему подле телохранителю – будешь сопровождать капитана в битве.

Гро́анбарр по тону понявший, что сейчас с полковником лучше не спорить, покорно склонил рыжую голову – слушаюсь мой Карр.

Но в его взгляде, обращенном на Эма, полковник прочел плохо спрятанное презрение.

- «Они все так к нему относятся. А разве он в чем-то виноват? Просто ему не повезло, как и мне родиться единственным наследником и моим вассалом. После гибели под Келхамаром 2–го капитана Зигрума навалившиеся двойные обязанности совсем доконали беднягу. Осмарк Зигрум был отличным организатором и снабженцем и фактически тащил на себе не только свой 2-й батальон, но и 1-й Эма обеспечивая полк всем необходимым, а теперь…».

Ран знал, что солдаты не любили капитана. Он был плохим командиром. Был для этого слишком наивен, добр и открыт, в нем не имелось и грамма твердости необходимой военному. Кавалеристы считали долговязого сутулого нескладного молодого человека, таскавшего с собой в седельных сумах кипу книг чудаком и посмеивались за его спиной.

- «Он и Тору́м словно половины моей души. Одна из них почти отброшена, как мешающая влачить даже это убогое существование, другая практически сформировалась. Эмарус напоминает мне меня перед отправкой на Хемам, а горец это тот, кем я почти…да нет, уже, наверное, стал за эти долгие годы. Я словно застрял где-то между не способным принять войну и смириться с ней Эмом и Тору́мом, у которого убийство себе подобного вызывает меньше эмоций, чем поедание обеда».

Барон хотел ободрить до сих пор неловко садящегося на коня Эмаруса и улыбнуться, но не стал этого делать. Изуродовавшие лицо шрамы превращали улыбку в гримасу. Он подошел к капитану и тихо произнес:

- Тору́м присмотрит за тобой. С ним тебе не один дворм не страшен – полковник сурово посмотрел на горца – головой отвечаешь…

- Ага. Понял б… – проворчал гро́анбарр. Пользуясь тем, что поглощенные зрелищем выстроившейся к бою армии офицеры и жрецы их не слышат, он вновь отбросил всякую видимость почтения. – Ну, капитан веди нас в бой – усмехнулся он, недобро глядя на Фаграма. Затем оба покинули пространство перед шатром командующего и начали спускаться с холма.

- Господа посмотрите, какие силы мы сегодня собрали – обратился герцог Моар к собравшимся – никакие демоны не устоят перед нашей мощью.

Барон обратил взор на диспозицию имперской армии. Все три дня после совещания его одолевали сомнения, навеянные словами Толмауса. Они немного развеялись лишь при виде мощи и великолепия 5-й армии разворачивающей порядки перед битвой. Лучи солнца отражались от стальных доспехов тяжелой конницы и начищенных кирас, и касок пехоты и легкой кавалерии, к которой относились его стрелки. Ветер весело развевал десятки знамен и штандартов. По случаю страшной войны, император разрешил со́нмарийским полкам использовать в сражениях их древние боевые знамена, принадлежавшие королевствам, коих не существовало много веков. Как и сотни лет, назад, над рядами светловолосых воинов колыхались полотнища с изображениями покрытого шерстью мамонта Зо́грмара, черного орла Истармара, харра́кара Стролтара, саблезубой кошки Контарама.

Полковник считал, что в «милостивом» разрешении имперских властей крылась большая доля цинизма. Фориам решил поиграть на патриотических чувствах со́нмарийцев, даруя им иллюзию самостоятельности. Находящийся в столице император видимо посчитал, что под сенью древних знамен, его солдаты-северяне станут яростнее защищать землю, которая на деле давно являлось собственностью династии Соллано. Но сейчас, даже осознавая все это, Ран, посмотрев на колыхавшееся над его полком знамя королевства Стролтар, в которое когда-то входили его собственные земли ощутил чувство гордости за свой народ. Словно чувствуя настроение барона, полковой знаменосец приподнял его личный штандарт с изображением геральдического зверя рода Инмаров - прямого потомка диких харра́каров, боевого со́нмарийского пса хоркана. Эти одетые в доспехи громадные собаки широко применялись северянами в боях с войсками империи, наводя страх на солдат Фориама. Ныне они почти исчезли. Последние хорканы доживали свой век при дворах северных нобилей. Зато по результатам войны империя приобрела собственных боевых псов – со́нмарийцев, коих тут же натравила на главного врага и соперника - хогульского кагана-падишаха.

Полковник зло мотнул головой, отгоняя непрошенные, безрадостные мысли и приносимые ими сомнения. Сейчас для этого совсем не время, так же, как и для размышлений над словами Толмауса. Если двормы завоюют Со́нмар то плоды давнего конфликта между потомками вальку́сков и конмаров перестанут иметь значение. Демоны не строят государств, используя кнут и пряник, а без разбора уничтожают всех людей. Надо радоваться всей помощи предоставляемой империей своим завоеванным ею вчерашним противникам. Ран был доволен даже присутствию на поле боя тысячи хогульских тяжелых всадников, присланных с Хемама для войны с двормами.

Оставив на время тревожные мысли, барон взглядом профессионального военного стал осматривать выстроившиеся и готовые к бою полки. Вчера высланные им разведчики принесли вести о том, что приблизительно к полудню демоны подойдет к Хелмару. Сегодня с самого утра пехотинцы и кавалеристы занимали места на широком поле согласно принятой на военном совете диспозиции. Одетые в красные длиннополые мундиры, носящие кирасы и шлемы с алым поперечным гребнем ряды пикинеров держали в руках пятиметровые пики. Они готовились по первому приказу офицеров выставить их вперед, чтобы стеной острых наконечников встретить врага и не допустить его до прикрываемых ими имперских мушкетеров. Последние, облаченные в камзолы, сделанные из крепкой дубленой кожи и покрывшие головы широкополыми шляпами, держась позади прикрывающих их пикинеров. Они должны были сеять смерть среди двормов, используя мушкеты. Произошедшее почти два десятилетие назад изобретение гениальным мастером Аллиардо Сонфаро ударно-кремниевого замка, быстро заменившего в армии более сложный колесцовый и совсем устаревший фитильный, делало современный мушкет оружием способным выстрелом в упор пробить даже панцирь демонов. Среди стрелков выделялись редкие рослые фигуры элитных Черных Гренадеров, облаченных в великолепные расшитые серебром и жемчугом мундиры и прикрывавших нижнюю часть лица стальными полумасками, сделанными в виде оскаленной пасти акулы. Метаемые ими гранаты должны были стать важным подспорьем для огня мушкетов.

Желание разить врага на как можно большом расстоянии сквозило и в увеличении количества артиллерийских орудий. Ран за всю войну с каганатом, за исключением штурма Морусаула не видел такого количества пушек, мортир, бомбард и гаубиц. С высоких стен города с помощью жрецов из ордена Ломазара Созидателя сняли установленные на них полгода назад новейшие пушки. Теперь это прозванные Кулаками Ломазара составные громадные орудия находились на высотах, находящихся за линией пехоты. Помимо пушек, к виду которых барон привык за долгие годы войны, император прислал из Мраморного Города и новейшие артиллерийские системы. Их в строжайшей тайне и под внушительной охраной доставили в Хелмар вчера вечером. Многие военные с любопытством ожидали, когда же артиллеристы откинут черную ткань, покрывавшую таинственные орудия до самого последнего момента. И вот теперь, их взглядам, наконец, представилась возможность узреть последнее изобретение фориамских оружейников.

Полковник и сам заинтригованный тем, что так строго охранялось почти до начала битвы, с удивлением разглядывал, диковинные орудия вокруг которых суетились обслуживающие их, специально присланные вместе с ними артиллеристы. Пушки представляли собой многоствольные системы, прообразом которым, видимо, послужили трехствольные ручницы хогульских стрелков. Выстрел из этого давно устаревшего довольно-таки неуклюжего оружия производился с помощью поворота ручницы в руках и поочередного поджигания фитиля, ведущего к запальному отверстию каждого из трех его стволов. Имперские оружейники развили идею изобретателей кагана-падишаха дальше. У их пушки имелось шесть стволов небольшого калибра. Барабан, на котором они были установлены, поворачивался не вручную, а с помощью рукоятки, вращая которую артиллерист, позволял помощнику подносить фитиль к следующей пороховой каморе и производить очередной выстрел. Полковник подивился изобретательности имперских оружейников, позволившей создать сложный вращающийся механизм. Помимо этих пяти новых пушек, в передних рядах готовой к бою армии находилось и множество давно проверенных орудий, готовых встреть демонов картечью, ядрами и гранатами. Увиденное заставило Рана усомниться в словах Толмауса о том, что империя помогает со́нмарийцам добиться победы, намного меньше, чем может на деле. Количество самого современного оружия, предоставленного императором, вполне могло возместить отсутствие на поле боя множества жрецов Ломазара характерного для войны с каганатом.

Знающие об особенностях «тактики» двормов заключавшейся в том, чтобы, едва увидев людей, кинутся на них нестройной толпой, имперские генералы усилили позиции пехотинцев и артиллеристов искусственными препятствиями. Перед рядами пикинеров шла линия засек и рогаток, с вырытыми перед ними десятками хорошо замаскированных волчьих ям, на дне которых были установлены острые железные колья. Имперские саперы подготовили множество мин, представлявших собой закопанные неглубоко в землю наполненные порохом деревянные ящики, к которым тянулся запальный шнур. Центр позиций императорской пехоты прикрывали несколько реданов и флешей, создание которых не обошлось без участия жрецов-строителей. На центральном редане и установили привезенные из Мраморного Города шестиствольные пушки. Подошедшие к заготовленным ловушкам передние ряды демонов должны были оказаться на острых кольях на дне ям, и опробовать на себе силу взрыва многих сотен килограмм закопанного в землю пороха. Следующие за ними монстры под огнем мушкетов и орудий преодолеют многочисленные засеки, чтобы увязнуть в строе пикинеров, и тогда на них обрушится главная ударная сила 5-й армии - тяжелая конница, вместе с отстрелявшимися конными стрелками нанесшая удары по флангам.

План был довольно прост и, по мнению полковника вполне выполним. Двормы невероятно тупы, и наверняка действительно просто попрут на людей толпой, не обращая внимания на ловушки и пушечно-ружейный огонь. Но если жрецы демонов опять используют против армии силу стихий вряд ли стоит рассчитывать на победу. Оставалось уповать на то, что Толмаус ошибается и план епископа Клюнграма удастся.

Взгляд барона переместился на красу и гордость имперских армий – тяжелую кавалерию. На острие подготовленного герцогом удара стояли присланные из столицы эскадроны Золотых Леопардов. Солнце отражалось от их великолепных, инкрустированных золотом доспехов с нанесенными черной эмалью пятнами, повторяющими рисунки на боках одноименных хищных кошек. Для еще большего усиления сходства шлемы гвардейцев имели остроконечные уши, и откидные забрала, выполненные в виде рассерженной морды леопарда. Покрытых броней коней укрывали пятнистые шкуры этих живущих в джунглях диких кошек. Ран не представлял, сколько могли стоить подобные доспехи и способные нести на себе этот вес лошади. Наверное, эта сумма составляла доход всех его земель за год. Но для тех, кто находился в рядах императорских гвардейцев, а это были представители самых древних фориамских родов, баснословная стоимость доспехов не являлась проблемой. Золотые Леопарды могли отправиться в бой прямо в этих сделанных из металла шедеврах фориамских оружейников достойных любого парада. Над конными гвардейцами развевалось знамя императора: на прошитом тяжелыми золотыми нитями алом полотнище была изображена серая акула - гигантский морской хищник, до сих пор изредка встречавшийся в теплых морях, омывающих Монкальмо. Золотые Леопарды своим блеском затмевали тяжелых кирасиров, всегда считавшихся ударной силой и украшением армии. На каждом фланге армии находилось по одному полку кирасиров и конных стрелков. Кавалерия составляла почти половину численности армии. Всего всадников вместе с гвардейцами и союзной хогульской конницей насчитывалось почти десять тысяч и казалось, ничто не сможет противостоять этой ударной мощи. Но полковник полгода назад уже видел, как эта несокрушимая на вид сила была обращена вспять ордами неуклюжих на вид созданий.

Позади седел вместе со своими скакунами с ног до головы покрытых толстой сталью кирасиров крепились два знамени, сотканных из алой ткани. Когда конь тяжелого кавалериста набирал скорость, прикрепленная к древку ткань, начинала развеваться на ветру, превращаясь в подобие языков Вечного Пламени, словно огненные крылья полыхавших за спиной имперского всадника, опустившего копье для таранного удара. Полковник хорошо запомнил, как под Келхамаром эти знамена под струями дождя двормов превратились в бессильно висящие скомканные тряпки. Он видел, как толстые двойные кирасы тяжелых конников, защищавшие их почти от любого оружия, сминались от ударов чудовищных лап и клешней. Ран отогнал воспоминания, сосредоточив внимание на хогульских всадниках, стоявших на левом фланге. За долгие годы войны на Хемаме их остроконечные шлемы и пластинчатые доспехи он привык видеть не в рядах армии, в которой сражался, а в армии противника. Но времена изменились, и теперь недавним врагам собранным вместе волей Фориама предстояло противостоять новой опасности грозившей империи.

Наблюдения полковника были прерваны установившейся вокруг тишиной. Офицеры ставки резко прекратили все разговоры и умолкли. Барон проследил за их взглядами и увидел, как из леса, расположенного в трех километрах севернее от намеченного поля боя, выползает серая масса, отдельные детали которой не позволяло различить расстояние. Ран достал подзорную трубу и посмотрел на первые вражеские ряды. Двормы медленно и неумолимо приближались. Началось.

Герцог Моар опустил свою подзорную трубу и подал знак одному из адъютантов. Тот подвел ему белого жеребца. Легко вскочив на коня, командующий тронул поводья и стал спускаться с холма. Герцог решил обратиться к войскам с воодушевляющей речью. Полковник, не раз слышавший слова фельдмаршала, вполне признавал его способности как оратора, способного зажечь в сердцах солдат желание победить несмотря ни на что.

Герцог выехал на передний край и стал проезжаться перед замершими рядами воинов. Его непокрытая голова предоставляла солдатам возможность видеть его мужественное смуглое лицо с ярко выделяющимися синими глазами. Совейн Моар периодически останавливая взор на лицах офицеров и рядовых стал произносить подготовленную речь своим громовым голосом:

- Воины империи! Доблестные защитники Со́нмара! Я знаю, мы долго вместе с вами отступали под натиском богомерзких слуг злобного Ромару, отдавая чудовищам ваши древние земли и обрекая на страшную судьбу обитающих на ней верных подданных императора. Но сегодня все измениться! Мы сокрушим демонов и прогоним их прочь! Никогда еще наша армия не была так сильна! Наш великий император Энфаро VIII–й и наша благословенная Ломазаром церковь дали нам все для того, чтобы мы сегодня победили! Остальное зависит только от нас с вами. И я верю в вас! Я верю, что наш бог - несущий свет Ломазар и наш император, приславший нам в помощь часть своей гвардии и новое оружие, сегодня в вас не разочаруются! Мы победим и прогоним чудовищ с нашей земли! – солдаты встретили речь Моара, одобрительным ревем, и герцог продолжил еще громче - Я знаю, что среди вас есть те, кто сомневается в нашей победе. Но пусть они помнят, что победа зависит от усилий каждого солдата и офицера. Если каждый человек сделает для победы над врагом все, отдаст все силы на защиту родной земли, не побоится пожертвовать для этого собственной жизнью, то никакой демон не сможет ничего противопоставить подобному храбрецу. Слуги Ромару это безмозглые чудовища, лишенные воинской чести и понятия о ней. Покажем же им сегодня, как могут сражаться солдаты империи – доблестные со́нмарийцы, фориамцы и хогулы! Помните, что за нами стоит Хелмар, город, в котором помимо его жителей находятся и многие тысячи со́нмарийских беженцев из других северных провинций. Они счастливо избежали гибели от лап чудовищ и теперь надеются только на вас - своих доблестных защитников! Надеются на то, что сегодня вы сокрушите демонов, а затем погоните их прочь, освободив города и деревни, оскверненные присутствием Ромару и его мерзких слуг, и ваши несчастные соотечественники смогут вернуться домой. Я верю, что с помощью Ломазара и его верных слуг – жрецов из орденов, Видящих Истину, Хранителей Вечного Пламени, и Ломазара Созидателя мы сокрушим демонов. За империю и Со́нмар!!!

Герцог вскинул вверх руку с мечом, и ряды воинов ответили ему одобрительным единодушным криком. Солдаты выкрикивали названия своих полков, имена командиров, кто-то призывал Ломазара. Хогулы запели на родном языке Песню Идущих Вперед, древний гимн их народа, заменявший боевой клич, но чаще всего слышалось:

- Со́нмар! Со́нмар! За свободный Со́нмар!

Кавалеристы полковника тоже подхватили общий крик, добавив к нему:

- Инмар! Да здравствует барон Инмар! Со́нмар! Со́нмар! Великий Со́нмар!

Среди криков послышался барабанный бой, и сигналы кавалерийских рожков призывавших солдат приготовится к атаке. Ярко одетые барабанщики и сигнальщики, извещали армию о том, что битва вот-вот начнется. Полковник видел, что нестройные ряды двормов вплотную подошли на расстояние, позволяющее его стрелкам совместно с кавалеристами барона Строама находящимися на левом фланге 5-й армии, приблизиться и осыпать демонов пулями и ядрами конной артиллерии. Все имперские конные стрелки, с благодарностью вспоминали имя Ронара Инмара - отца нынешнего барона. Именно ему принадлежала идея придать вооруженной пистолетами и мечами кавалерии по несколько легких артиллерийских орудий, с целью увеличить огневую мощь стреляющей конницы. Сейчас небольшие пушки, которые на четырехколесных лафетах везли отдельные роты кавалеристов барона Инмара, должны были пригодиться как никогда ранее. Пистолетной пуле редко удавалось пробить толстые панцири демонов, зато это удавалось небольшому ядру легкого орудия. Ран развил идею отца и увеличил число эскадронов конной артиллерии с одного до двух, доведя количество пушек в своем полку с пяти до десяти.

Горн громко пропел в осеннем воздухе, призывая легких кавалеристов, отправится в атаку. Чудовища вышли из леса и теперь по ровному полю беспорядочными толпами брели по направлению к людям. Барон видел, что сегодня их необычайно много. Около четырех тысяч, хотя он по результатам собственноручно проведенной разведки подсчитал, что будет никак не больше трех. Полковник недовольно пожевал губами: откуда-то подошли еще отряды, а он об этом ничего знал. Оставалось, надеяться на то, что действия епископа Клюнграма окажутся успешными. Ран с опаской посмотрел на небо. Но оно оставалось спокойным и ясным и пока не предвещало приближения печально знаменитого дождя двормов. Стоявший неподалеку епископ, окруженный жрецами и суровыми стражниками церкви, тоже посмотрел наверх. Затем сцепил руки на объемистом животе, склонил голову и прикрыл глаза. Ран понял, что Клюнграм пытается определить местоположение главного демона командующего толпой уродливых монстров.

В это время началось движение и на левом фланге. Барон Строам -командир Строамских стрелков, как и Ран оставленный при ставке, тоже получил приказ, и его кавалеристы двинули коней вперед. Численность обоих полков составляла почти четыре тысячи человек, и они подобно двум гигантским клещам стали, пока медленным шагом заходить во фланги бесформенной «армии» двормов. Земля должна была вот-вот задрожать от топота тысяч копыт. Ран недовольный тем, что не может повести кавалеристов в бой сам, не отрывал взгляда от подзорной трубы. Он, внимательно наблюдал за действиями Эмаруса. Капитана было легко выделить из строя по находящемуся рядом с ним великану-гро́анбарру.

Конные роты двигались навстречу врагу легким шагом, дабы сохранить силы лошадям, но уже готовы были прейти на рысь. Ровное поле, заранее выбранное имперскими полководцами, словно созданное для действий конницы, позволяло дисциплинированным стрелкам держать ровный строй эскадронов, используя любой темп движения. Полковник невольно залюбовался своими одетыми в темно-синие мундиры кавалеристами и их стройными рядами. В каждом движении всадников, словно слившихся с конями чувствовалась уверенность, ставшая итогом многолетних тренировок и участия в боях. Конные стрелки великолепно зарекомендовали себя в войне с хогулами, став настоящим бичом для пехоты кагана-падишаха. Всадники империи в кобурах, прикрепленных к седлам и крест- накрест перечеркнувших их торсы алых перевязях носили от трех до пяти пистолетов. Приблизившись на расстояние выстрела, они практически безнаказанно расстреливали пестро одетых пехотинцев, набранных по всей империи созданной хогулами, имевших мало современных мушкетов. Как вспомогательное оружие конные стрелки использовали полуторный меч. Для быстроты передвижений, и наиболее эффективного использования тактики ударил-отскочил, имперские конники носили лишь полукирасы и простую ничем не украшенную каску. Вместо поножей и наручей, их руки и ноги защищали толстые кожаные высокие сапоги и длинные перчатки, усиленные вшитыми внутрь полосами, стали. Казалось, кавалеристам Инмара и Строама стоит только приблизиться к неуклюжим чудовищам, не имеющим никакого метательного и тем более огнестрельного оружия и можно начать их безнаказанно расстреливать из пистолетов и пушек. Но магия двормов вновь внесла свои коррективы в планы имперского командования.

- Смотрите герцог – пытавшийся привлечь внимание Моара генерал Донфар смотрел не на него, а на Клюнграма лицо, которого усеивал пот, порожденный его невидимыми глазу усилиями - небо нахмурилось. Похоже, демоны сейчас опять обрушат на нас проклятый колдовской дождь.

Полковник, оторвав взгляд от «строя» безобразных чудовищ поднял глаза к небу. Да, действительно. Оно на глазах темнело, и на нем начинали собираться тучи темно-синего, почти черного цвета, чем-то похожие на вот-вот готовые прорваться гнойные нарывы. В лицо задул сильный встречный ветер, который казалось через пару минут, превратится в настоящий ураган. Ран, уже однажды испытавший на себе силу «дождя» демонов, подумал, что план епископа не удался и теперь остается уповать лишь на силу оружия имперской пехоты и конницы. Но тут под удивленными взглядами всей армии, тучи стали таять на небе, расползаясь в стороны и исчезая. Вновь показались лучи солнца, а ветер стих, так же внезапно, как и начался.

Епископ пошатнулся. Двое рядом стоявших Видящих Истину успели подхватить его грузное тело не давая упасть. Со всех сторон слышались поздравления, обращенные к Клюнграму, но он словно, ничего не слышал, повиснув на руках своих братьев по ордену. Его грубое лицо стало серым. Резко освободившись от дружеских рук, епископ согнулся пополам, и его стошнило прямо на подол зеленого облачения стоявшего рядом жреца из ордена Ломазара-Созидателя. Многие стыдливо отвели глаза, а герцог Моар вытаскивая белоснежный платок, шагнул к Клюнграму. Командующий помог охваченному дрожью епископу выпрямиться, отер его испачканное рвотой, покрытое потом лицо и участливо спросил:

- Что с вами Ваше сиятельство?

Трясущееся мясистые губы так и не и раскрывшего глаз Клюнграма зашептали что-то слышное, наверное, одному фельдмаршалу и находившимся рядом жрецам, но обладавший прекрасным слухом Ран услышал часть его слов.

- …больно. Ему так больно. Он полон печали и сожалений и так этого не хочет. Ему нас жаль…

Герцог нахмурился, и озадаченно переглянулся с графами Донфаром и Тиранно командовавшим всей имперской конницей. Никто до сего момента не мог представить себе казавшегося несокрушимой глыбой епископа в подобном состоянии. Обратив недовольное лицо к остальным жрецам, выглядевшим непривычно растерянными, Моар тихо спросил Клюнграма:

- Э-э Ваша светлость демон…главный демон, вы можете его контролировать? Нам не грозит его проклятая магия?

Епископ раскрыл покрасневшие от лопнувших сосудов глаза и обвел окружающих диким взглядом, будто, не понимая где находиться. Постепенно он пришел в себя и с трудом ответил.

- Да…, наверное, да. Я проник в разум демона. Там…там я видел много непонятного. Наша связь подобна натянутому канату. Мне никогда еще не было так трудно.

- Но Вы сможете удержать этот… канат Ваше сиятельство? – все вопрошал герцог, желая знать, на что ему рассчитывать.

- Думаю да. Ломазар мне поможет! – Клюнграм хотя и трясся, словно в лихорадке, похоже, полностью пришел в себя – поддержите меня братья, обратился он к жрецам и, замолчав, вновь прикрыл глаза.

Герцог отпустил грузное тело, передав его одному из мозгодавов совместно с товарищем, бережно взявшим епископа под руки. Моар с торжеством посмотрел на окруживших.

- Вот видите, у нас все получилось. Церковь помогла нам, как и обещала. Теперь все в наших с вами руках господа.

Все обратили взгляд на поле боя и приближавшимся к чудовищам кавалеристам, которым более не грозила грозная управляемая колдовством стихия.

- Со́нмаааар!!! – понесся многоголосый крик по рядам конников. Воздух сначала задрожал от этого крика, а затем и сама земля затряслась от топота копыт. Полки Инмара и Строама, разбитые по десять вытянутых линией действующих как единое целое эскадронов перешли на рысь, пытаясь как можно скорее сократить расстояние между ними и армией демонов. Сейчас уже можно было рассмотреть чудовищ во всех отвратительных подробностях. У полковника при взгляде на тех, кого со́нмарийцы называли двормами, возникло острое чувство нереальности происходящего. Столь невероятный облик имели эти жуткие создания.

Ряды двормов безмолвно шли вперед, не обращая никакого внимания на мчащихся прямо на них кавалеристов. Затем с острых клыков, усеивавших вертикально расположенную похожую на разрез длинную пасть, полилась слюна. Находящиеся по обеим ее сторонам желтые не имеющие зрачков круглые глаза плотоядно уставились на людей и лошадей. Оканчивающиеся мощными копытами имеющие изогнутый в обратную сторону сустав узловатые ноги, словно «одолженные» у некоего чудовищного гигантского коня и приставленные к уродливому телу безумным волшебником быстрее понесли приземистые покрытые хитиновой броней туши навстречу желанной пище. Страшные шипастые клешни и зубчатые пилы угрожающе взметнулись в осенний воздух. У некоторых монстров вместо этого дарованного неведомыми создателями оружия имелись лапы похожие на могучие человеческие руки нелепым образом присоединенные к покрытым броней плечам. Двормы подняли их и вытянули серые скрюченные пальцы, в спазматическом жесте тянясь к вожделенной еде. Ран знал, что эти жуткие разрывающие плоть лапы, и копыта, вдавливающие, вминающие в землю упавших на нее несчастных, являлись лишь видимым глазу оружием монстров. В их, не имеющей шеи голове, походившей на сильно выступавший вперед торчащий между покатых плеч горб, покрытый подобием защиты хвоста омара, за вертикальной пастью пряталось самое коварное. Его действие барон ощутил на себе при Келхамаре. Там один из демонов неожиданно оказался рядом с его черным жеребцом. Вертикальная пасть широко открылась подобно вратам в обиталище Ромару и оттуда со скоростью жалящей молнии выстрелила состоящая из множества суставов конечность. Распрямившись со страшной силой, она вогнала свое похожее то ли на коготь, то ли на клюв изогнутое окончание в бок полковника. Оно оказалось крепче фориамской стали, и пробило кирасу, на несколько сантиметров углубившись в тело барона. Меч Тору́ма перерубивший отвратительное «жало» спас Рана от страшной судьбы. Потом он узнал, что по этой суставчатой «конечности» дворм вкачивает в тело жертвы яд разжижающий плоть, чтобы чудовищу было сподручнее ею полакомиться. Но он все равно успел проникнуть в тело барона. И рана до сих пор страшно болела. Полковник безотчетно прижал руку к боку. Казалось вид вертикальных пастей, и знание о том, что за ними укрыто вновь разбередили круглый окруженный кольцом почерневшей плоти вечно воспаленный шрам.

Оказавшись вблизи нестройной толпы чудовищ стрелки, остановили коней на расстоянии, позволявшем вести наиболее эффективную стрельбу. Передний ряд выстроенных по двадцать человек по фронту, глубиной десять шеренг эскадронов, повернув коней боком к противнику, дружно произвел залп из пистолетов. Фигуры людей и лошадей тут же окутались пороховым дымом. Большинство пуль отлетело от брони демонов. Хотя Ран и учил своих солдат стрелять по единственной не прикрытой панцирем части тела демонов – плоской морде, попасть в нее из пистолета, пуля которого могла промазать и за пять, а не то, что за пятьдесят метров являлось трудной задачей. Но все же, залп возымел положительные результаты. Полковник видел, что только передняя шеренга 1-го эскадрона в котором находились Эмарус и Тору́м, опрокинула на землю двух отвратительных чудищ.

Вступила в дело и конная артиллерия. Полковник в соответствии с заранее согласованным со Строамом планом разместил обе роты на левом фланге полка позади линии десяти эскадронов, осыпающих противника пулями. Отсюда с холма действия артиллеристов были для барона, словно на ладони. Он видел, как они выпрягли коней и окружили пушки, выстроив их в шеренгу под небольшим углом по отношению к центру толпы демонов. Артиллеристы Строама разместили свои легкие орудия подобным образом у себя на правом фланге. И теперь находившиеся в пределах видимости друг от друга артиллеристы обоих полков перекрестным огнем осыпали центр «армии» демонов ядрами. Там в середине, толпа массивных монстров была наиболее плотной и снаряды двадцати орудия легко находили себе мишени. Небольшие ядра крушили двормов, сбив на землю несколько уродливых созданий. Но чудовища обладали невероятной живучестью. Полковник увидел, как чугунное пушечное ядро размером с кулак проломило походивший на часть брюшного панциря морского краба толстенный сегмент брони, прикрывающий живот дворма. Снаряд застрял там и изверг из внутренностей чудовища фонтан зеленой крови, но демон хоть и снизил скорость, продолжил идти вперед, попирая копытами со́нмарийскую землю. Остановить монстра смогло только попадание другого ядра, вмявшее морду внутрь окольцовывавших ее хитиновых пластин.

- «Ничего» - подумал Ран – «когда они подойдут поближе артиллеристы угостят их еще и картечью».

- Великолепно – прокомментировал работу артиллеристов герцог Моар - полковник Инмар, полковник Строам примите мою благодарность за подготовку вашей конной артиллерии.

Ран машинально стукнул кулаком по стали полукирасы напротив сердца, продолжая разглядывать поле битвы. У него гибель отвратительных чудовищ не вызвала никакой радости. Лишь чувство нереальности происходящего усилилось. У барона, смотревшего на то, как огромные монстры падают под ноги своим «товарищам», равнодушно переступающим через их тела, чтобы продолжить неумолимо идти вперед, зародилась тревога, все сильнее сжимавшая сердце. Он не понимал, откуда проистекает это внутреннее беспокойство, ведь все пока шло согласно заранее намеченному плану. Но вопреки происходящему на поле боя, оправдавшему самые радужные надежды жрецов и герцога Моара, Ран окончательно перестал надеяться на победу.

Полковник с беспокойством направил подзорную трубу туда, где находиться Эмарус выделяющийся своим офицерским шлемом, украшенным павлиньими перьями и охраняющий его Тору́м восседающий на громадном под стать всаднику сером жеребце. Там происходило перестроение. Первой шеренге надлежало выполнить довольно сложный маневр, являвшийся частью кавалерийского караколе. Разрядившие пистолеты всадники должны были разделиться на две половины и, обтекая основной строй отъехать назад в хвост эскадрона, дабы перезарядить оружие и предоставить возможность произвести залп второй шеренге. Ран наблюдая за безупречным выполнением перестроения, нахмурился. Двормы приближались необычно быстро. Массивные серые фигуры почти перешли на бег, хотя обычно шли невероятно спокойным шагом и под самым сильным обстрелом. Видимо до их начальников дошло, что не стоит безнаказанно давать расстреливать своих «солдат», и тем следует быстрее преодолеть расстояние, отделяющее их от кавалеристов. Все это грозило расстроить и без того сложное, требующее высокой выучки построение эскадронов полковника. Ран от волнения привычно потрогав во рту языком рассекший губы шрам, посмотрел на Эмаруса, надеясь, что капитан догадается отдать приказ неотступно следующему за ним сигнальщику протрубить сигнал об отходе полка на новую позицию, когда от авангардных шеренг донеслись слышимые даже здесь вначале удивленные, а затем и полные страха вскрики. Посмотрев на ряды чудовищ, полковник увидел парализовавшее его зрелище.

Из-под кривых ног, приближающихся двормов, навстречу людям повалила серая масса, состоящая из небольших созданий, облик которых не позволяло рассмотреть расстояние и их невероятно стремительное движение вперед. Больше всего это походило на попытку демонов натравить на людей многотысячную стаю серых облезлых крыс или псов размером с поросенка.

- О великий Ломазар, что это такое? – прошептал побелевшими губами, герцог Моар посмотрев на поддерживаемого руками братьев епископа Клюнграма. Но тот не ответил. Глаза его оставались закрытыми, и казалось, он вообще не пребывает в сознании, лишь изредка мыча себе под нос что-то нечленораздельное. Мозгодавы пытались привести его в чувство. Кто-то принес воду, но ни ее брызги, ни даже пощечины, которые осмелился нанести епископу равный ему по сану жрец-строитель, не возымели действие.

- «Скоро мы узнаем, что это такое» - мрачно подумал полковник, направляясь к своему коню с намерением в нарушение приказа герцога поехать на поле сражения, чтобы забрать командование у Эмаруса. Но чувство тревоги стало настолько сильным, что физически подобно тискам невыносимо болезненно сдавило его голову. Барон пошатнулся. Окованный железом кончик трости заскользил по упрятанному в земле камню, едва не лишив его опоры, вес тела пришелся на покалеченную правую ногу и Ран охнул от боли. С трудом восстановив равновесие, он увидел, что невероятно стремительно накатывающаяся серая масса приблизилась к людям вплотную. Судорожно взметнув подзорную трубу, полковник смог рассмотреть отвратительный облик новых демонов. Небольших размером чудищ покрывала гладкая усеянная бурыми пятнами мерзкая серая кожа, шесть когтистых лап, раскрывали секрет их стремительности. Несколько пар красных глаз сверкали, словно свежие капли крови, упавшие на серый мрамор. Из походившей на крокодилью приоткрытой пасти торчали острые клыки.

Эмарус наконец приказал горнисту сигналить отход, но оказалось слишком поздно. Когда резкий, будто, как и сам горнист испуганный, полузадушенный сигнал, прозвучал, стрелки уже открыли беспорядочный огонь из пистолетов по приближающимся шестилапым монстрам. Но это была попытка стрельбы по пчелиному рою. Твари не замечая потерь, продолжали нестись вперед. Полковник почувствовал, как похолодели руки под толстыми перчатками.

- «Как же так» – лихорадочно думал он – «почему ни я, никто-либо из посланных мною разведчиков не увидел этих тварей. Ведь их так много. Двормы опять обманули нас, скрыв, что собираются использовать новое живое оружие».

Между тем первые ряды тварей достигли расстроенных эскадронов барона Инмара. Словно серое море, захлестнуло шеренги конных стрелков. На глазах впавшего в ступор полковника десятки, сотни монстров облепили людей и их скакунов, а затем начали живьем рвать на куски. В воздухе раздались дикие крики гибнувших страшной смертью людей и лошадей. Всегда отличавшийся завидным хладнокровием и выдержкой барон, почувствовал, что не знает, что ему делать. Он объятый безысходным ужасом наблюдал невероятную, нереальную сцену гибели своих солдат. Ему казалось, что он видит страшный сон, но никак не может проснуться. Барон видел, как первым все понявший Тору́м подхватил уздечку коня Эмаруса и потащил его прочь, пытаясь уберечь от страшной опасности. Капитан заполошно размахивал руками пытаясь выкрикивать приказы, но горец не обращал на него внимания.

Полковник, пользуясь тем, что внимание остальных офицеров поглощено новой опасностью, грозившей армии и попытками привести в чувство епископа, вновь захромал к своему хогульскому жеребцу по кличке Ки́мам продолжая смотреть на поле. Там его кавалеристы поворачивали коней вспять и неслись прочь, пытаясь избежать участи передних шеренг. Опытные воины помимо вполне понятного в подобной ситуации испуга быстро сообразили, что сражаться с тысячами обладающих страшными пастями мелких монстров бесполезно. Командующие эскадронами лейтенанты выкрикивали приказы, на которые никто не реагировал. Людьми овладела паника, и они желали лишь одного: спасти жизнь.

Но от быстрых тварей оказалось нелегко убежать. Они неслись вслед за кавалеристами, хватая лошадей за ноги, вгрызаясь им в бока, животы и валя вместе с всадниками на землю. Конные артиллеристы, а вернее те из них кто во время внезапной атаки успел вскочить на коней, побросав орудия, бежали вместе со всеми. Шестилапые чудовища прямо на бегу совершали стремительные прыжки, выбивая людей из седел на землю, упав на которую конные стрелки тут же оказывались в пастях других серых монстров. Полковник увидел, как знамя полка с изображением хоркана, рухнуло на землю, выпав из руки знаменосца, атакованного сразу несколькими монстрами. Стяг, под которым ходили в бой предки барона Инмара оказался под копытами коней в панике нахлестываемых его солдатами. В возникшем беспорядке лошади стрелков сталкивались друг с другом, часто падая на землю и погребая под собой наездников. Стремясь избежать этой ужасной свалки люди стали разворачивать коней, не зная, в какой стороне найти спасение. Но твари, подобно ведущим отару овец пастушьим собакам, словно пытались направить их лишь в одном, нужном им направлении, сбивая, перемешавшиеся друг с другом эскадроны еще плотнее. От страшной догадки у полковника сдавило дыхание. Он понял, куда гонят их чудовища, выступившие в роли загонщиков. Согласно воле своих демонических хозяев, они направляли потерявших головы кавалеристов прямо на позиции имперской пехоты и находящиеся перед ними ловушки. Ран, не отдавая себе отчета, в том, что отсюда никто из его солдат не может услышать своего командира, прокричал:

- Полк левее! Поворачивайте левее! Вы погибнете!

Но его никто конечно не услышал. Люди продолжали скакать навстречу опасности. Барон, наконец, добравшись до Ки́мама убрал трость в притороченный к седлу чехол и с трудом, кривясь от боли залез на коня. Но ему не суждено было добраться до своих кавалеристов. Раздавшиеся неподалеку жуткие хрипы удержали его от попытки пришпорить Ки́мама. Епископ открыл глаза, и все подумали, что он пришел в сознание. Но вместо внятной речи изо рта Клюнграма полилась кровь. Его вновь стошнило. Дико вырвавшись из дружеских объятий поддерживающих его жрецов, епископ пал на четвереньки и на глазах потрясенных офицеров и братьев продолжил выблевывать густую кровь, в которой виднелись кусочки плоти. Что-то незримое убивало хрипевшего и трясшегося Клюнграма которому не мог помочь никто из стоявших рядом. Массивный епископ лег на бок, свернувшись калачиком. Но и эта поза не помогла ему избежать уготованной двормами участи. Дрожь агонии сотрясла большое плотное тело Клюнграма и он затих. Герцог Моар склонился над епископом, пощупал пульс и грустно констатировал очевидное:

- Он мертв. Теперь вы глава церковной миссии - обратился командующий к епископу Торпато представлявшему орден строителей. Тот открыл, было, рот собираясь что-то сказать, но захлопнул его, посмотрев вверх. Небо, как и в начале сражения, стало стремительно наливаться чернотой, а ветер становился все сильнее. Внезапно набежавшие, черные внутри облака образовали сплошной полог над холмом с находившимся на нем командованием 5-й армии. На глазах изумленно застывших людей спустя минуту прямо над ставкой герцога образовалась огромная воронка, постепенно становившаяся внутри темно-фиолетовой. Затем из ее центра в холм ударила чудовищная молния. Послышался треск, словно небеса разорвались пополам. Изломанная исполинская молния разворотила верхушку холма. Вверх полетели комья земли и человеческие фигуры. Врыв, произошел в паре метров от сидевшего верхом барона. Ки́мам дико заржал и взвился на дыбы. От этого резкого движения правую ногу и левый бок Рана объяла жуткая боль. Поводья выпали из бессильно опавших рук, и барон вылетел из седла. Его спасло лишь падение на чье-то изломанное взрывом тело, но даже его нечаянный «спаситель», избавивший полковника от переломанных костей, не уберег его от жуткой боли причиненной падением. Она вгрызлась в плоть в нескольких местах, и Ран потерял сознание.

Чьи-то сильные руки трясли полковника, вытряхивая из спасительного забытья. Барон не хотел возвращаться из объятий тьмы даривших ему покой, но эти жестокие руки и знакомый голос, повторявший, как он понял принадлежащее ему имя, постепенно вытаскивали Рана назад в измучившую его реальность.

- Ран, Карр Ран очнись – легкая пощечина, нанесенная рукой способной убить одним ударом окончательно привела полковника в чувство. Со стоном открыв глаза, он увидел склонившегося над ним Тору́ма. Несколько секунд полковник осмысливал факт нахождения здесь телохранителя последний раз виденного вытаскивающим Эмаруса Фаграма с поля боя. Увидев, что полковник пришел в себя горец и, не подумав спросить его о самочувствии, поднял барона с земли.

Вокруг сновали солдаты и офицеры мелкого ранга. Они руками копались в земле разбросанной ударом колдовской молнии, вытаскивая изломанные тела жрецов и своих командиров. Лицо благодаря гро́анбарру принявшего вертикальное положение полковника исказилось от страданий, но увидев происходящее на поле сражения он, забыл и о вопросах, которые хотел задать Тору́му и о собственной боли. Там царил настоящий ад. По чьему-то приказу тяжелая конница поскакала вперед, наперерез стремительно приближавшимся полкам Строамских и Инмарских стрелков. Было непонятно, чего хотели этим добиться имперские полководцы, если они вообще выжили. Они, то ли осознали опасность того, что серые шестилапые твари загонят конных стрелков на позиции пехоты, вызвав настоящих хаос, и пытались с помощью тяжелой кавалерии остановить потерявшие управление полки, то ли хотели спасти легких всадников, желая с помощью конных латников отсечь их от преследующих демонов. Но какими бы размышлениями не был вызван приказ об отправке в бой кирасиров, хогулов и Золотых Леопардов, последствия его исполнения оказались ужасны. Закованные в полные доспехи, сидящие на покрытых броней конях кавалеристы, своей массой сбили на землю часть Инмарских стрелков. Образовалась невероятная сутолока. Ран понял, что видит лишь часть полка, судьба остальной осталась для него неизвестной. Наверное, они погибли еще при бегстве.

На левом фланге имперской армии все обстояло еще хуже. Ряды Строамских стрелков и кирасиров с хогу́лами, полностью перемешались. На это смешение человеческих и лошадиных тел немедленно накинулись преследующие кавалеристов барона Строама отвратительные клыкастые твари. То же самое происходило и с солдатами Инмара оказавшихся между обрушившимися на них конными латниками и тысячами догнавших их красноглазых монстров. Терзающие почти не имеющих защиты стрелков твари не могли прогрызть доспехи кирасиров и Золотых Леопардов, но нашли способ борьбы и с ними. Они группами прыгали на тяжелых кавалеристов и, пользуясь весом тел, стаскивали их с коней или валили на землю вместе с лошадью, которой перегрызали незащищенные ноги. Облепленные шестилапыми монстрами кирасиры и гвардейцы беспомощно барахтались на земле, не имея возможности встать. Твари крепко удерживали их за руки и ноги, словно поджидая кого-то. Полковник знал, кого они ждут: двормов своими чудовищными копытами и лапами способными проломить любой доспех. Все происходящее являлось частью плана тех, кто командовал демонами, в котором все было учтено до мелочей.

- «Это конец» - понял Ран. Со смертью герцога (а выжить после подобного вряд ли удалось и казавшемуся неуязвимым Моару) и жрецов Ломазара армия полностью теряла централизованное управление. Словно в унисон его тяжким мыслям на сражавшуюся с серыми демонами перемешавшеюся кавалерию, и стоявшую лишившись управления пехоту, обрушился холодный дождь. Помимо его ледяных струй по позициям имперских артиллеристов из висевшей в небе перемещавшейся темно-фиолетовой воронки стали прицельно бить ветвистые молнии, подобные уничтожившей ставку командования 5-й армии. В разные стороны полетели орудийные стволы, оторванные колеса и сами лафеты, вместе с обслуживающими пушки артиллеристами. Под ударами падающих с неба иззубренных голубых линий гигантские Кулаки Ломазара на которые возлагалось столько надежд с хрустом ломались подобно лежащим на земле веткам под наступившей на них ногой, обутой в стальной сапог имперского кирасира.

Поливаемый холодным дождем полковник, сердце которого разрывалось от вида гибели своих солдат, повернул лицо к поддерживающему его Тору́му. За его плечом он увидел еще сильнее ссутулившегося Эмаруса. Гибель доверенных ему солдат словно легла на его плечи неподъемным грузом. Капитан боялся поднять взгляд на барона.

- «Да ни в чем ты не виноват» - пронеслась мысль в раскалывающейся от боли голове барона. Но вслух он ничего не сказал, поскольку сейчас единственным его желанием было попытаться вывести с поля боя оставшихся в живых стрелков. Освободившись от хватки горца Ран, направился к замерзшему Ки́маму. Конь отошел от паники порожденной колдовским взрывом и стоял, дожидаясь хозяина.

- Куда ты? – сквозь гром и шум дождя окрикнул его Тору́м.

- Надо попытаться спасти хоть кого-то – сквозь сдавленное горло проговорил барон.

- Ничего не получится. Посмотри дальше вдоль поля.

Посмотрев в указанном направлении, полковник понял, что Ломазар, если он и пребывает на ныне безраздельно принадлежащем двормам небе, использующем его против людей как разрушительное оружие, забыл о своих столь в него неистово верящих последователях. Из ползущего по полю тумана, под холодные струи выходили ряды двормов. А из-под их, уродливых изогнутых в обратную сторону ног покрытых кольцами хитиновой брони, выбегали тысячи и тысячи шестиногих серых монстров. Это из неведомого источника изливалась вторая волна чудовищ, которая вслед за первой, предназначенной видимо для имперской конницы, должна была расправиться с пехотой. Полковник понял, что если они с Тору́мом попытаются добраться до его солдат, то окажутся в зубах отвратительных тварей за это время, скорее всего уже расправившихся с кавалерией. Расстояние до сражающихся было значительным, и полковник понял, что даже не сможет погибнуть рядом со своими людьми. Да и Кима́м несмотря на толстую попону замерзший под ледяным дождем, и конь Тору́ма измученный бегством вряд ли смогли бы их донести на себе до истребляемых чудовищами кавалеристов.

Рану стало все равно. Он потерял интерес к тому, что должно было произойти дальше. Полковник отчетливо понял, что гибель его солдат неотвратима. Как и очередной разгром имперской армии. Он не хотел все это видеть. Ран закрыл глаза, и, подняв лицо вверх, подставил его под струи дождя. Падающая с неба холодная влага потекла по иссеченным шрамами щекам подобно слезам, которые он разучился проливать много лет назад. В голове помимо боли появилось ощущение пустоты.

- «Будь оно все проклято. Вся эта невероятная, сводящая с ума война с демонами и все остальное» - вяло текли в голове, будто замороженные колдовской непогодой печальные мысли – «Жаль солдат. Хорошо, что сегодня я уж точно не выживу, и мне хотя бы не придется смотреть в лица их матерей».

Но у рыжеволосого телохранителя имелось собственное мнение о том, как следует поступить барону Инмару. Подойдя к полковнику, он больно схватил его за плечо:

- Хватит придуриваться! Умереть мы всегда с тобой успеем! У тебя остались еще солдаты. Половина полка спаслась и сейчас под управлением Холтрама и Атварда перестраивается за порядками армии. Они на тебя рассчитывают. Мы с Фаграмом пришли сюда, боясь, что ты погиб как остальные, но, питая надежду, что ты все же выжил. Как тогда под стенами Морусаула. Да и битва еще не проиграна. Этот полоумный гвардейский капитан после взрыва внезапно оказавшийся самым старшим по званию погнал всю тяжелую конницу на нас и полк Строама а теперь пытается навести порядок!

Ран вновь посмотрел на поле и увидел, что его телохранитель говорит правду. Закованному в великолепные доспехи отдавшему злополучный приказ рослому капитану Золотых Леопардов удалось сделать то, что сам полковник, желая попасть на поле, не успел бы при всем желании. Столичный офицер смог кое-как выровнять перемешавшиеся между собой ряды гвардейцев, кирасиров и Инмарских стрелков, одновременно отбивая атаки шестилапых тварей. Тяжелые всадники, пользуясь неуязвимостью для клыков монстров своих полных доспехов, кололи чудищ копьями. Некоторые спешивались, и шестоперами отгоняли серокожих тварей от распростертых на земле товарищей. Перебив удерживающих их пастями чудовищ, латники помогали тяжелым кавалеристам, подняться с земли и залезть на коня. Истерзанные эскадроны конных стрелков барона расстреливали чудовищ из пистолетов и рубили их полуторными мечами. На левом фланге, где бились кирасиры и хогу́лы перемешавшиеся со Строамскими стрелками, все обстояло не так хорошо, но и там начала устанавливается видимость порядка. Небольшие серокожие твари гибли под ударами мечей, сабель и копий и их казавшиеся бесконечными ряды постепенно истаивали как снег под солнцем.

Но незримые повелители армий двормов не стали сторонними наблюдателями. Ужасная воронка, изрыгавшая из своего чрева ветвистые молнии, повсюду оставлявшие страшные следы в виде развороченных укреплений, опрокинутых орудий и груд обугленных человеческих тел, перестав методично уничтожать артиллерийские расчеты, поплыла в сторону не сдающейся кавалерии. Разрывающие небо исполинские трезубцы теперь прицельно били по отходящей к правому флангу разнородной коннице, среди которой находилось около трех эскадронов Инмарских стрелков. Капитан гвардии, имени которого Ран так и не вспомнил, пытался прикрыть с помощью, оказавшихся под его началом частей правый фланг имперской армии. Поняв замысел офицера Золотых Леопардов, командующие ордами чудовищ демоны решили ему помешать, отправив тысячи шестиногих монстров на совершающую отход кавалерию и обрушивая на нее удары колдовских молний. Изливающаяся из-под ног двормов серая масса разделилась на две части устремившихся на вопреки всему восстанавливающих порядок имперских всадников. Но пехоте, избавленной от сыплющихся с неба колдовских ударов, не удалось выдохнуть с пусть и временным облегчением. Позади побежавших в сторону всадников чудищ прибывали новые казавшиеся бесконечными ряды мелких тварей.

Армия замерла парализованная отсутствием командования. Полковник не понимал, что стал самым старшим в строю офицером пока к нему не подошел молодой фориамский лейтенант.

- Господин барон вы…вы должны принять командование над 5-й армией.

Осознание огромной ответственности содержащейся в словах лейтенанта легло на плечи Рана придавливающим к земле гнетом.

- «На моих глазах погибли и продолжают гибнуть мои солдаты. Как…как я могу взять на себя ответственность за столько тысяч жизней?»

Но вслух барон ничего не произнес. Смог лишь кивнуть головой. Бросив тоскливый взгляд на выстроившуюся к битве армию, и накатывающиеся на нее ряды чудовищ он понял, что даже военный гений самого знаменитого фориамского императора Долмара III-го получившего от потомков титул Великого не спас бы сейчас со́нмарийцев от разгрома.

- Командующий жив – послышались радостные крики от солдат и офицеров вытаскивающих погибших из-под захлестнувшей их развороченной магией двормов земли. Полковник, чувствуя зарождающуюся в сердце надежду, в сопровождении Эмаруса и Тору́ма поспешил туда, откуда доносились крики. Там солдаты поднимали облепленного комьями человека. Из-под слоя грязи блестели награды, и проглядывал некогда великолепный алый мундир. Человек яростно ругался. Один из лейтенантов протер ему лицо, и все увидели рассерженный лик герцога Моара. Наверное, никто сейчас не был этому так рад как полковник. У командующего оказались сломаны ребра и нога, но взял синих глаз остался как никогда решителен. Герцог, отстраняя пытавшихся ему помочь лекарей, немедленно потребовал отвести его туда, откуда можно обозревать поле сражения. Извлеченный из обрывков штабного шатра, чудом уцелевший стул послужил покалеченному маршалу опорой. Увиденное на поле боя заставило его гневно сжать кулаки, а барона Инмара печально опустить голову.

Ему уже не к кому было спешить на помощь. За короткое время, проведенное в суете вокруг воскресшего из мертвых герцога, колдовство и клыки маленьких монстров сделали свое дело. Все эскадроны барона, сражавшиеся вместе с тяжелыми кавалеристами, были почти уничтожены. Тех, кто не погиб под ударами колдовских молний, поглотила под собой кишащая орава отвратительных шестилапых чудовищ. На глазах полковника серые твари своими крокодильими пастями за ноги свалили покрытого броней коня капитана гвардии, и накинулись на его седока. Офицер исчез под шевелящейся серой массой. Жалкие остатки Золотых Леопардов и кирасиров нахлестывая коней, панически скакали к правому флангу. На левом тысячи чудовищ продолжали терзать хогу́лов и перемешавшихся с ними кирасиров. Давние враги не раз сражавшиеся друг с другом в казавшейся бесконечной войне, теперь дрались плечом к плечу с общим противником. Но их становилось все меньше и меньше. То одна то другая фигура либо носящая островерхий хогульский шлем, либо имперский кирасирский имеющий решетчатое забрало, исчезала под грудой серых тел. Полковник понимал, что пехота бессильна помочь избиваемой коннице. Ловушки и мины могли хоть как-то ее защитить, а направь герцог пикинеров и мушкетеров вперед на выручку мерзкие чудища разорвали бы их еще на марше до того, как они вновь сплотят ряды.

Понял Ран и то почему «псы» двормов до сих пор не бросились на позиции пехотинцев. Волна чудовищ замерла в нескольких сотнях метров от рядов, спрятавшихся за рогатками пикинеров. Твари остановились, словно ожидая приказа. Полковник понял, что они ждут, пока их собратья окончательно уничтожат конницу, и тогда они одновременно с монстрами, накинувшимися на оголенные фланги пехоты, атакуют ее с фронта. Сзади подходили бронированные двормы отставшие от подвижных и быстроногих тварей. Замысел тех, кто командовал чудовищами, стал всем понятен: главная ударная сила армии демонов должна была добить пехоту, расстроенную атакующими волнами серокожих тварей.

Поняли это и поливаемые дождем пехотинцы. Пикинеры выставили пики, а мушкетеры, вставив штыки в дула мушкетов встали рядом с ними, понимая, что так от их промокшего оружия будет хоть какой-то прок. Людям оставшиеся почти без артиллерии (два десятка жрецов Хранителей Вечного Пламени стоявших между пехотинцами никак не могли ее заменить) осталось лишь уповать только на стойкость, плечо товарища и оружие в руках.

- Война с демонами напоминает мне игру в карты с профессиональным шулером. – Пробормотал герцог, подняв тяжелый взгляд на барона Инмара - У тебя на руках хорошие карты и ты думаешь «ну уж теперь я точно выиграю!». Но шулер достает откуда-то Императора и бьет твою ставку. Я слышал, как Клюнграм перед смертью бормотал что чудовище, разум которого как ему казалось находиться под его управлением, его обмануло, прикинувшись слабым и позволив проникнуть в свою противоестественную сущность. А когда оно и его отвратительные собратья решили приступить к осуществлению их коварного плана, демон выкинул жреца Ломазара из своего разума, подобно могучему воину, отбрасывающему в сторону руку немощного старика…

Дальнейшие слова герцога оказались заглушены грохотом взрыва, раздавшегося с переднего края имперской армии. Трехсторонняя атака шестилапых тварей началась. Имперским саперам удалось вовремя подорвать мины, несмотря на стремительный натиск чудовищ правильно рассчитав длину запального шнура. «Собаки» двормов десятками валились в волчьи ямы, и, нанизывали себя на деревянные и железные острия, преодолевая засеки и рогатки, когда в середине, их атаковавшей центр армии многотысячной «стаи», от единовременного подрыва всех зарытых мин вздыбилась земля. С ее комьями высоко в воздух взлетели сотни покрытых гладкой серой кожей тел. Но это стало последним успехом фориамской армии. Неисчислимое взглядом количество чудовищ позволило им игнорировать потери, понесенные от человеческих ловушек. Когда первые ряды шестилапых монстров преодолели последние созданные имперскими саперами и жрецами-строителями препятствия, в них полетели огненные шары Хранителей Вечного Пламени, которых спасло нахождение не в ставке, а в рядах пехоты и гранаты Черных Гренадеров. И если от магических снарядов был видимый эффект (в огне сгорели десятки уродливых созданий), то у большинства гранат упавших на заливаемую дождем промокшую, покрытую лужами землю, просто погасли фитили, и они не взорвались. Ядра и картечь, выпущенные несколькими чудом уцелевшими орудиями, в том числе и двумя сохранившимися привезенными из столицы многоствольными пушками тоже не нанесли многотысячной массе маленьких демонов значимых потерь. Через несколько мгновений шестилапые чудовища пересекли полосу земли, отделяющую их от пехоты, и яростно на нее набросились. Твари острозубыми пастями вцеплялись в древки пик, и, повиснув на них по несколько штук, пригибали к земле, делая это страшное в ином случае оружие бесполезным или вообще вырывая его из человеческих рук. Остальные серые чудовища прыгали на грудь и головы пикинеров стоящих в передних рядах. Монстры, пользуясь тем, что шлемы и закрывающие нижнюю часть лица полумаски не давали достаточно защиты вгрызались людям в носы или раздирали их глаза острыми когтями многочисленных лап. Остальные дергали пикинеров за ноги, пытаясь свалить на землю, где им, было, еще легче с ними расправится.

На флангах дело обстояло не лучше. Лишенные поддержки истребленной кавалерии пехотинцы, по приказу офицеров выстроились в несколько ощетинившихся пиками и штыками широких каре. Это построение, широко применявшееся фориамскими генералами еще в ходе войн с Со́нмаром хорошо, подходило для отражения атак стай хорканов и тяжелой кавалерии северян. Но против «боевых псов» двормов, оно оказалось малоэффективным. Твари гибли под ударами пик, штыков, мечей, но находили слабые места, в боевых порядках пехотинцев. Повинуясь приказам невидимых командиров, чудовища «сгрызали» выступающие углы каре, накидываясь на стоящих в них солдат сразу с двух сторон. Сквозь проделанные бреши твари оказывались внутри построения. Пока что стоявшим позади пикинеров мушкетерам удавалось с помощью штыков, уничтожать прорвавшихся внутрь каре монстров. Но силы обороняющихся заканчивались. Хотя приток тварей прекратился, победить и тех, что уже сражались с людьми, казалось невозможным. Скоро на фориамских солдат, должны были ударить двормы, медленно, но неумолимо приближавшиеся к центру армии, преодолев безопасные ловушки и препятствия, сметенные шестилапыми тварями.

Герцог, долгое время наблюдавший гибель доверенных ему солдат произнес:

- Пехота не выдержит удара больших демонов. Солдаты побегут. Ран я вижу, что на поле полегли не все твои кавалеристы, где остальные?

Если бы спросил кто-нибудь иной из фориамских генералов, сердце барона сжалось бы в тревоге за своих выживших кавалеристов. Он знал, что тот же покойный Донфар с легкостью послал бы его солдат, в гибельную атаку желая заткнуть какую-нибудь брешь хоть на какое-то время. Покойный граф, уже так делал. Но герцогу Ран верил:

- Эмарус вывел их ваше сиятельство. Они перегруппировываются неподалеку от города.

- Значит бог нас еще не оставил – печально прокомментировал герцог – и официальным тоном произнес: - полковник Инмар ставлю перед вами задачу: вам и вашим солдатам надлежит начать в Хелмаре эвакуацию гражданского населения и подготовить его к временной, подчеркиваю временной обороне. Наверняка скоро сюда подойдут «живые мортиры». Оставь ворота открытыми. Найди в городе все, из чего можно будет построить на его улицах баррикады. Армия, отбиваясь, отойдет к Хелмару, и на его улицах мы встретим преследующих нас чудовищ. Под крышами домов мушкетеры получат укрытие от дождя, и может быть, наконец, смогут стрелять. Пикинеры используя баррикады, перекроют улицы и станут заслоном на пути демонов. За это время жители должны успеть покинуть Хелмар. Лишь бы мы смогли отойти с поля сражения, соблюдая порядок. Я надеюсь, Ломазар нас сегодня не оставит, и поможет своим детям. Это все. Приступайте к выполнению приказа.

Ран ударил себя сжатым кулаком по груди, кивнул головой и, подойдя к ткнувшемуся ему в плечо Ки́маму, с тихим стоном залез в седло. В сопровождении оседлавших коней Тору́ма и Эмаруса он направился в сторону города. Барон не желал оборачиваться на поле сражения и видеть, что там происходит. Когда они оказались на обратном склоне холма полковник спросил едущего с опущенной головой Фаграма:

- Сколько солдат спаслось?

Эмарус вытер промокшее от дождя лицо рукавом и, не поднимая глаз, тихо произнес:

- В строю осталось по половине 1-го и 2-го батальонов. Они успели покинуть поле боя. Остальные погибли в пастях чудовищ и под ударом тяжелой кавалерии. Мы все думали, что ты погиб. Стрелки совсем потеряли головы, убегая от монстров, а тут еще эти кирасиры и Золотые Леопарды, налетевшие нас как ураган. Но … – капитан посмотрел на бросившего, на него хмурый взгляд из-под рыжих бровей горца и так же тихо продолжил - Тору́му, Атварду, Холтраму и остальным лейтенантам все же удалось навести среди солдат хоть какой-то порядок. Мы отошли почти к самому городу, когда люди полностью пришли в себя. Я хотел вернуть их на поле битвы, чтобы помочь попавшим в беду эскадронам, но Тору́м сказал, что мы сначала должны поискать тебя.

Барон понял из сказанного, что спасти половину стрелков удалось, скорее всего, благодаря опыту выживших офицеров и матюкам Тору́ма, которого солдаты боялись, наверное, даже больше чем двормов. Но он ни в чем не винил капитана, зная, что тот сделал все от него зависящее для спасения кавалеристов. Только вот способностей у него для этого было мало.

- Я знаю, что ты сделал, все что мог. – Обратился барон к Эмарусу - Никто не виноват, что планы жрецов и фориамских генералов потерпели в очередной раз полный крах. Если кого и винить, то только меня - ведь это я прозевал присутствие этих новых тварей.

- Да никто из вас ни в чем не виноват – прокомментировал их короткий диалог, вмешавшийся Тору́м – даже эти хваленые жрецы-огнепоклонники копченых со всей их е… магией и видениями будущего – гро́анбарр издевательски выпучил глаза и приподнял руки в ироническом почтении – ничего не знали. Двормы опять всех обманули, потому что могли это сделать. Вот и все. Так что перестаньте ныть и подумайте, как спасти жителей города.

Полковник бросил на горца сердитый взгляд, но не стал ему ничего говорить, неохотно признавая правоту телохранителя. Вместо этого он, пользуясь тем, что они спустились с полого склона, пустил Ки́мама галопом желая быстрее оказаться среди своих кавалеристов.

Когда полковник прибыл к ним, Инмарские стрелки несказанно обрадовались счастливому спасению любимого ими барона. Но кавалеристы имели жалкий вид. Сегодня полк понес потери несравнимые даже с теми, что имели место при Келхамаре и осаде Морусаула. К тому же произошло событие доселе невиданное: потеря боевого знамени. Ранее по законам фориамской империи в полку, потерявшем штандарт, казнили каждого десятого, а затем распускали, распределив солдат между другими подразделениями. Но война с двормами внесла свои коррективы в имперское военное законодательство. В битвах с демонами гибли целые полки, иногда полным составом, и казнить оставшихся в живых за потерю знамени даже имперские генералы посчитали безумием. И хотя Инмарским солдатам не грозило суровое наказание, на их лицах лежала печаль. Кавалеристы, побежавшие с поля боя и потерявшие знамя своего барона, теперь раскаивалась и хотели доказать личную храбрость. Они желали вернуться в бой и сражаться плечом к плечу со своими светловолосыми соотечественниками, из которых состояла пехота 5-й армии. Но у герцога Моара оказались на их счет другие планы.

Дальнейшие события смешались в голове Рана в сплошной кровавый клубок. Когда его солдаты вошли в город, наполненный напуганными жителями, видевшими со стен, происходящее на поле и понявшими что двормы скоро ворвутся внутрь, полковнику пришлось отправить половину оставшихся солдат под командованием Эмаруса для того чтобы хоть как-то упорядочить начавшееся повальное бегство. Потерявшие голову от страха жители, ранее поверившие сделанными под диктовку жрецов заверениям герцога о победе над демонами и обещаниям, что людям ничего не грозит, стали толпами покидать город через южные ворота. Создавая на покрытых лужами улицах пробки и заторы в дальнейшем грозящими привести к настоящей катастрофе. Неуправляемые людские массы легко могли запереть в городе не только сами себя, но и армию, планирующую отступить через улицы Хелмара. Полковник понимал, что пятистам солдатам будет трудно организованно направить многотысячные толпы в разные ворота. Но больше выделить не мог. Барон оставил северные ворота открытыми как ему и приказал герцог Моар, с оставшимися солдатами начав вытаскивать из домов мебель для создания баррикад. На то, что отступающая армия сможет закрыть за собой ворота, имея на плечах преследующую ее толпу демонов, надежды было мало. Если фельдмаршалу вообще удастся вывести с поля сражения хотя бы часть армии это и так станет настоящим чудом.

Но герцогу и его со́нмарийским солдатам удалось совершить в этот день невозможное. Армия, отступала с поля сражения, сохраняя относительный порядок. Заливаемые дождем солдаты в ноги, которых острыми клыками вцеплялись «псы» двормов, медленно отходили к стенам Хелмара, теряя товарищей. Но они понимали, что от их стойкости зависят жизни тысяч горожан, находящихся за их спинами. Когда поражение стало очевидным, со́нмарийцам осталось лишь одно: попытаться спасти от двормов тех, кто не способен сражаться. Солдаты понимали, что чем больше они убьют мелких шестилапых чудовищ или громадных передвигающихся на копытах желтоглазых чудищ, тем больше шансов на спасение у бежавших из города женщин, стариков и детей. На пути к Хелмару осталось лежать более половины пехоты, но и ряды серых «псов» потихоньку начинали таять. Даже их численность имела пределы. Но противостоять свирепому напору, закованных в панцири двормов, пехота не смогла. Подойдя к городу, герцогу удалось выставить арьергард под своим личным командованием. Почти все составлявшие его солдаты погибли, а вновь раненого лишившегося сознания герцога еле успели спасти. Но истребленный подошедшими чудищами арьергард выполнил задачу и своими жизнями позволил остаткам армии организованно зайти в распахнутые северные ворота. Ценой их жертвы выжившим офицерам удалось, избежав давки и сутолоки завести в Хелмар остатки некогда казавшихся непобедимыми полков.

Потрепанные пикинеры, мушкетеры и гренадеры, оказавшись за воротами, попытались их захлопнуть перед преследующими их чудовищами. Им это почти удалось, но внезапно налетевший порыв невероятно сильного ветра, снова распахнул створки, разбросав упирающихся в них солдат. Видимо жрецы двормов решили помочь своей «пехоте» расправится с людьми. Чудовища с новой силой накинулись на со́нмарийцев уже в городе. В воротах началась страшная по ожесточенности битва. Пикинеры с помощью своего оружия пытались вытеснить прорвавшихся бронированных монстров снова за ворота, а укрывшиеся от дождя в домах стрелки, поддержали товарищей, стреляя из окон верхних этажей по представляющим собой крупную мишень громадным демонам. Но остановить отвратительных монстров людям не удалось и здесь. Постепенно двормы клешнями, пилами, костяными булавами и лапами расчистили пространство перед воротами и начали выдавливать солдат императора на городские улицы. Пикинеры и жалкие остатки гренадеров, стали отходить в оставленные в баррикадах проходы. Подождав пока люди, окажутся по другую их сторону Инмарские стрелки подвозили к брешам повозки и кареты, которым ломали колеса, таким образом, отсекая демонам дальнейший путь. В кузова фургонов наваливали шкафы, комоды, столы и всем что попадется под руку. Одним из последних за баррикаду, за которой находился Ран, адъютанты на руках занесли истекающего кровью герцога Моара. Командующий находился в беспамятстве. Таким образом, полковнику, все же пришлось принять командование над 5-й армией, от первоначального состава которой в живых осталась едва треть, и попытаться ее спасти.

Ран сделал все, чтобы сдержать натиск двормов и их шестилапых «псов». Помогли ему в этом четверо оставшихся в живых жрецов Ломазара из ордена Хранителей Вечного Пламени. Слуги церкви, одетые в черно-алые облачения, украшенные вышитыми языками пламени, создали с помощью подвластной им магии стену огня перед баррикадами ставшими последним рубежом обороны. В этом пламени погибли последние шестилапые чудовища. Поток их окончательно иссяк, но они сделали главное: обескровили фориамскую армию, и проложили своими телами путь для бронированных монстров. Именно они представляли для людей самую большую опасность. Желтоглазые чудища, громко топая тяжелыми копытами, шли по улицам, под огнем немногих просохших мушкетов, стреляющих из окон. Немногие твари падали под градом свинцовых пуль, но остальные неумолимо продвигались к баррикадам. Полковник с сожалением посмотрел на жрецов, которые обессиленные полусидели, прижавшись спинами к стене дома, напротив. Они истратили все оставшиеся силы на стену огня, и теперь ничем не могли помочь имперским солдатам. Не могли спасти их и несколько чудом уцелевших орудий, в том числе и две удивительные шестиствольные пушки - для них не осталось снарядов. Осталось уповать на стойкость пикинеров и крепость сделанных из подручных материалов баррикад.

Их кровавая оборона и стала заключительным актом битвы за Хелмар. Целый час, пролетевший для полковника как один миг, пикинерам и его спешившимся кавалеристам удавалось удерживать баррикады. Свирепые клыкастые демоны подобно понарским боевым слонам таранили спешно созданные укрепления, разбивая их покрытыми хитиновой броней или толстой кожей лапами. В память Рана навсегда врезался эпизод. Демон схватил безрезультатно пальнувшего в него из пистолета гренадера и, пробив лоб, вонзил в его голову выстрелившее из вертикальной пасти похожее на изогнутый коготь «жало». В попытке добраться до вожделенной плоти монстр, удерживая несчастного толстыми когтистыми пальцами подобия уродливой человеческой руки, второй пытаясь побыстрее добраться до вожделенной плоти, сорвал с него нагрудник и стал пожирать солдата, тело которого под воздействием попавшего яда оплавлялось на глазах. Пальцы, разрывая ткань великолепного мундира, выдирали куски раскисшей осклизлой плоти и жадно запихивали их в широко раскрытую пасть.

Настоящим героем этой последней фазы битвы стал Тору́м. Он взгромоздился на самый верх баррикады перекрывшей центральную улицу города, и своим огромным двуручным мечом необычной формы разил двормов, нанося им страшные по силе удары сверху вниз прямо по уродливым головам. Горец с невероятной ловкостью для человека своих габаритов подпрыгивал над иззубренными пилами, которыми чудовища пытались зацепить его за ноги и сбросить вниз и легко уходил от длинных пальцев, желающих схватить его за штаны. Словно предчувствуя, Тору́м смещался в сторону от «жал», выстреливающих из пастей. Под приветственные и подбадривающие крики со́нмарийских пехотинцев, гро́анбарр совершив на шаткой, неровной и мокрой поверхности искусственного укрепления очередной умопомрачительный кульбит, оказавшись на ногах, разрубил голову демону, доедающему Черного Гренадера.

Но силы были не равны. Несмотря на огонь мушкетеров, стойкость пикинеров и Инмарских стрелков, двормы разрушили баррикады. Остатки армии стали отходить вглубь города. Ран, не видевший иного выхода, приказал поджечь ближайшие дома, надеясь с помощью огня отсечь демонов от преследуемых ими людей. Огонь сделал свое дело. Множество двормов погибло в северной части города быстро оказавшейся объятой пламенем, несмотря на дождь. Но начавшийся пожар оказался обоюдоострым оружием. Жрецы двормов неведомым образом внимательно наблюдавшие за ходом сражения, наслали на город сильный ветер, который подул на юг, гоня огонь перед собой. Чтобы пламя сильнее разгорелось, они прекратили колдовской дождь. Остаткам армии под управлением барона Инмара, не оставалось ничего иного как пытаться спешно покинуть охваченный пламенем Хелмар. К счастью к этому времени многотысячные толпы беженцев почти покинули город. Но жертв избежать, конечно, не удалось. Множество солдат и мирных жителей погибло мучительной смертью в порожденном пожаром хаосе. Полковник одним из последних покинул гибнущий Хелмар через южные ворота.

***

Теперь, стоя на обочине, раскисшей дороги ведущей к небольшому городу Кронмар, полковник вспоминал и пытался осмыслить события, приведшие к драме сейчас все еще продолжающей разворачиваться перед его глазами. Сколько солдат 5-й армии уцелело в сражении две, три тысячи? Но он даже не знал, сколько человек теперь насчитывает его собственный «полк». Хотя по горькой иронии судьбы ему самому удалось выполнить просьбу Толмауса. Он выжил и даже не был, сколько-либо серьезно ранен. Но если бы кто спросил его мнение, он предпочел бы пасть на поле перед Хелмаром, ставшем братской могилой для многих тысяч со́нмарийцев, но смерть как обычно равнодушно обошла его стороной. Ран опустил голову. Все происходящее вновь показалось ему кошмарным сном, от которого он должен был, вот-вот проснутся, но все никак не мог.

От тяжких дум и воспоминаний его отвлекли подъехавшие к ним с Тору́мом Эмарус и командир 1-го эскадрона лейтенант Холтрам. Двое всадников, под завистливыми взглядами беженцев, которым пришлось идти по размокшей «дороге» пешком, приблизились к Рану. Оба занимались тем, что следили, чтобы колонны измученных гражданских не разбрелись в разные стороны из-за плохой видимости. Они, как и остановившийся погрузившись в невеселые мысли, полковник ездили вдоль дороги, помогая всем нуждающимся, чем смогут. Тем же занимались и, сохранившие лошадей Инмарские стрелки. Капитан и лейтенант были укутаны в кожаные плащи с капюшоном, дающим защиту от проклятого дождя.

Подъехавшие отдали барону честь и остановились передохнуть. Все четверо молчали, глядя на остатки армии и беженцев. Эмарус, не выдержав, с грустью в голосе спросил:

- Ран куда нам теперь отступать? Кронмар слишком мал для такого количества беженцев. Все там не поместятся. Через день-два демоны придут и туда, а там, даже стен нет. Куда нам и этим несчастным бежать оттуда?

- Скорее всего, нам придется отступать к линии разрушенных крепостей, находящихся на бывшей границе – очень спокойно произнес полковник.

Эмарус опустил голову и с почти мальчишеской обидой в голосе проговорил:

- Значит мы потеряли Со́нмар. Скоро демоны придут и к домам наших предков. Отсюда совсем недалеко до твоих владений. Я не могу себе представить, того как эти отвратительнее чудовища войдут во двор Инмарского замка или мой Фаграм. Матушка до сих пор там. Она отказалась покидать наш дом. Я знаю, что и Толмар поступил так же. Что же нам делать?

Ран опустил голову, покрытую капюшоном, прикрыл глаза и с болью в голосе произнес:

- Я не знаю ответа на этот вопрос. Будь я проклят, но я не знаю.

Книга 2, Глава 2

Глава 2

Дворм

Над Кронмаром, городом ставшим прибежищем для остатков разбитой 5-й северной армии стояла глубокая ночь. В темноте слышались стоны бесчисленных раненых, которых, расположили в домах местных жителей, сделав из них временные лазареты. Спокойную ночную тишину привычную для жителей небольшого городка ныне то и дело безжалостно разрывал детский плач. Среди беженцев из Хелмара находилось множество детей, и они, пережившие ужасы последних дней не могли успокоиться и заснуть, несмотря на заботу и уговоры родителей. Да и сон тех, кто смог найти себе место для ночлега и несмотря ни на что уснуть, был беспокоен и тревожен. Подсознательно люди чувствовали приближение страшной опасности. Каждый знал о двормах медленно, но неумолимо следующих за остатками армии. Через день-два чудовища появятся под стенами Кронмара, чтобы стереть с лица земли и его.

Зная об этом, герцог Моар спешил на соединение с 8-й армией. Объединившись, они должны были защитить Цуркан – город-крепость, расположенный на бывшей границе империи Фориам и Со́нмара. Цуркан входил в линию крепостей, строительство которой началось при Костомаре I-м – первом короле объединенного Со́нмара. С ее помощью он надеялся отгородиться от своих воинственно настроенных фориамских соседей. Город имел еще вполне крепкие стены. Хотя, чем они могли помочь против «живых мортир» оставалось непонятным. Наверное, у имперских генералов имелся очередной план. Но после увиденного под Хелмаром Ран знал, что он не сработает.

Боль застарелых ранений и горькие мысли не давали заснуть барону в комнатке, выделенной ему и спящему на соседней кровати То́руму в доме местного купца. Раньше здесь спали дети, сегодняшней ночью забранные родителями в одну единственную оставшеюся им в собственном доме комнату. Луч лунного света, проникающий сквозь щель в ставнях, высвечивал неумелый рисунок, вычерченный углем подле двери. Рука сына или дочери купца нарисовала маму и папу, и солнце над ними. Барон, не желая видеть эту сцену из иного, ныне рухнувшего мира прикрыл глаза.

«Объединенные 5-я и 8-я северные армии попытаются спасти тысячи со́нмарийских беженцев, бегущих из Инмара, Хелмара и других со́нмарских провинций. По планам генералов Цуркан должен стать, точкой опоры, удерживая которую фориамские армии станут живым щитом между наступающими чудовищами и центральными ценкамскими провинциями. Но на самом деле эти армии обречены и теперь все, даже гражданские это понимают. На все военные планы имперских полководцев, жрецы двормов придумывают свои, куда более эффективные. Речь идет лишь о выигрыше времени, чтобы попытаться спасти как можно больше человеческих жизней. Хорошо, что я послал письмо Толмару. Надеюсь, он отбросит упрямство и уедет, послужив примером остальным»

Полковник открыл глаза, и чтобы не видеть рисунка стал смотреть в потолок. Он несколько дней не спал на настоящей пусть и слишком короткой для его высоченного роста кровати. Но ни перина, принесенная заботливым хозяином для остановившегося в его доме со́нмарийского барона, ни два одеяла не помогали ему ускользнуть в спасительное забытье. Боль, начав крутить покалеченную ногу, словно постепенно пожирающий тело злобный жадный зверь забралась выше к боку, куда барона ударило «жало» дворма. Скрутив спазмом внутренности она нахально и злорадно лезла все выше: к сломанной ударом боевого цепа ключице, к иссеченному лицу…Следы полученных ран воспалились и подобно очагам возникшего в разных местах пламени пожаром охватили барона заставив его сцепить зубы, чтобы не стонать. Он осторожно, старясь не разбудить неосторожным звуком спавшего в метре Тору́ма, приподнял край рубахи. Так и есть. Пульсирующая рана в боку почернела, став темнее окружающего ночного мрака. От нее на живот и за спину заструились змеистые дорожки. Полковой лекарь разводил руками, говоря, что не умеет лечить колдовские раны. Демадио даже посоветовал барону обратиться к жрецам Ломазара Милосердного. Разозленный полковник много лет, безрезультатно прикладывающий к переломам и ранам выданные учившимся в столице доктором мази его обматерил. Все знали, что орден практически исчез во время Кляксы, с которой самоотверженно боролся. А теперь Демадио мертв. Сгорел в пожаре, устроенном полковником при отступлении. Сколько же его солдат погибло в проигранной битве? Полковой писарь – вечно ухмыляющийся молодой сержант Дормур, наверное, смог бы все быстро проверить и подсчитать потери, у него это хорошо получалось, но удар закованной в хитин клешни размозжил его голову, в которой так хорошо укладывались цифры.

Ран вонзил ногти в ладони. Началось. Проклятая боль не дала заснуть и теперь пришла очередь мучающих его лиц и воспоминаний.

«Хоть в одном тебе повезло Толмар – ты смог снять с себя ответственность за полк и отдать его Ронару. Ему звание полковника шло как никому иному».

Со́нмарийские полки являлись порождением военной политики империи с великим трудом и жертвами покорившей север континента. Фориамцы обязали каждого со́нмарийского мара (победители переделали титул, в понятного им барона) содержать воинские соединения, насчитывающие от одной до трех тысяч солдат. Каждый барон должен был создать их из своих подданных, содержать и вооружать за собственный счет. Подобные полки впервые были сформированы фориамцами из потомков конмаров еще после покорения ценкамских королевств и хорошо показали себя в битвах со своими братьями со́нмарийцами. Так воплощалась древняя политика императора и экзарха, уничтожать одних врагов руками других.

Первоначально в таком полку все офицеры были чистокровными фориамцами, а со́нмарийцами оставались только солдаты и сам командующий полком северный барон. За каждым из них закрепляли жреца Ломазара из ордена Видящих Истину. В замке барона, отправленного фориамцами со своими людьми на очередную войну, размещался небольшой гарнизон. Всего сотня-две солдат. Их вполне хватало, чтобы в случае мятежа успеть уничтожить семью взбунтовавшегося со́нмарийского аристократа и всех, кто ему был дорог. Впрочем, Фориам не забыл обшить бархатом боевую перчатку, которой держал со́нмарийскую знать за горло. Сражающимся за империю баронам давались немалые привилегии и денежные средства. Подобными мерами император и экзарх старались ублажить тех, кто был им столь нужен для их смертельной схватки с хогулами.

Побуждаемые угрозами и посулами представители самых именитых и знатных со́нмарийских родов вместе с полками, набранными из населения их родовых земель, массами отправлялись на Хемам. Так фориамские императоры стравили своих врагов. Заодно избавляя себя от самой опасной, воинственной и деятельной части со́нмарийского общества, направив ее энергию на достижение собственных целей. Постепенно императоры убрали из полков фориамских офицеров, а из замков гарнизоны. Бездонная казна Соллано переложила на себя хлопоты по вооружению и обмундированию со́нмарийских полков и выплате жалования солдатам. Лишь бы северяне воевали. И храбрые со́нмарийские бароны сражались и гибли на чужой земле, позабыв на кажущейся бесконечной войне против хогулов, о самой возможности бунта против фориамских завоевателей. Так сложился тот обращенной на империю слой со́нмарийской военной аристократии ярким представителем, которой являлся отец Рана - Ронар Инмар.

Тяготившейся доставшейся ему ролью военного предводителя сограждан, вынужденных воевать за чужие интересы на чужой земле, Толмар подал рапорт с просьбой передать командование полком своему единственному сыну Ронару. Фориамским генералам были известны антиимперские настроения барона, и они в порядке исключения разрешили ему передать полк его куда более лояльному и подающему большие надежды сыну. Оставив Ронару Инмарских стрелков, Толмар посвятил себя управлению своими землями, жене Олисанне, и любимому занятию – изучению истории. Он даже издал две книги, посвященные войне между Со́нмаром и фориамской империей. Само собой, оставив собственное мнение о событиях при себе.

Рану во время эпидемии Кляксы лишившемуся матери, а отца видевшему раз в два-три года, Толмар стойко перенесший обрушившиеся на него и его род беды смог заменить обоих. Для бывшего полковника, в одночасье лишившегося всей женской половины семьи Инмаров, включая жену, сноху́ и малолетнюю внучку, Ран стал смыслом жизни. Его воспитанию Толмар посвятил все свободное время, отложив в сторону активную переписку с населявшими империю деятелями культуры, и исторические изыскания. Последние Толмар просто совместил с обучением внука. С детства помимо изучения наук, которые обязан знать любой имперский дворянин, дед заставлял Рана изучать историю и культуру своей завоеванной родины. После дневных занятий по фехтованию, стрельбе и верховой езде, Толмар садился рядом с внуком за стол, и они вместе, долгими северными вечерами изучали длинную и запутанную родословную со́нмарийских королей.

Но настоящей страстью самого наследника древнего со́нмарийского рода было рисование. Юный Ран рисовал везде и всем что попадется под руку. Толмар распознавший во внуке настоящий талант всеми силами пытался его развивать, доставая мальчику холсты и краски. Он с удовольствием воплотил бы мечту Рана о поступлении в Алинсанскую академию художественных искусств, основанную экзархом Канниусом Фомаром, но законы империи предписывали внуку занятие, в котором кисть совершенно не нужна. Когда детство и юность Рана миновали, пришло время его поступления в имперскую военную академию.

Каждый сын северного барона был обязан окончить военную академию и получить офицерский патент. Помимо фориамских законов на поступлении больше всего настаивал, конечно же, отец Рана. Пока его сын подрастал, Ронар Инмар стал самым известным в империи кавалерийским командиром. Его рейд на Хомаршах считали шедевром военного дела. Барон провел своих конных стрелков почти через сотню километров вражеской территории, один за другим разбивая высланные ему на встречу отряды хогульской конницы и пехоты. Ронар сжег множество деревень и городков, а в завершении рейда захватил Хомаршах, город защищаемый целым полком хогульской тяжелой пехоты. В ходе боя полковник использовал новаторскую для его времени тактику. Он, спешив половину стрелков, заманил хогулов которые, опрометчиво полагаясь на численность покинули стены, в лесистую местность и там атаковал их с фронта. В это время укрывшаяся в подготовленной засаде вторая половина полка верхом приблизилась к противнику и ударила защищавшей город пехоте в тыл. Кавалеристы разрядили в противника пистолеты, а потом налетели на него, используя полуторные мечи. Зажатые в клещи хогулы были разгромлены, а город взят. Это маневр позволил имперским армиям стать еще на шаг ближе к столице каганата Морасаулу. За этот рейд, полковник получил высшую награду фориамской империи - орден Вечного Пламени, а по высочайшему указу императора добавил к своим Инмарским владениям еще и земли Хомаршаха.

Обласканный империей Ронар с гневом отмел все просьбы единственного сына избавить его от военной службы и дать возможность поступить в академию художественного искусства. Он сказал, что его наследник может быть только офицером и слугой империи и никем больше, а глупым и бесполезным, по его мнению, рисованием можно заниматься и в свободное время. Толмар как мог, уговаривал сына, дабы он уступил желанию внука:

- Посмотри он ведь совсем другой. Все то, что так ценно для тебя, ему совершенно чуждо. У него нет этой твоей страсти к механизмам, приносящим смерть другим людям, которыми, к моему ужасу как отца, ты столь одержим с самого детства. Он не любит оружие, а армейская дисциплина ему совершенно чужда. Он другой. Ран созидатель. Война это для таких как ты, его же она изломает и в итоге разрушит изнутри. И ради чего? Ради этой твоей империи? Да, сейчас они называют тебя героем. Но завтра, если ты, не допусти этого боги, погибнешь, фориамцы забудет о тебе, будто тебя никогда и не было. Слушай, у тебя ведь куча связей. Я знаю, если бы ты захотел, то нашел способ обойти даже имперские законы. Отпусти его Ронар. Пусть мальчик занимается тем к чему так лежит его сердце.

Но уговоры отца привели только к еще одному семейному скандалу, в результате которого взбешенный Ронар вдрызг разругался с Толмаром, сказав, что, если Ран не поступит в академию, он просто изгонит его из замка.

- Пусть тогда рисует где-нибудь на улицах Мраморного города – бушевал не отличающийся кротостью нрава и терпимостью полковник. - Ему придется делать это очень хорошо, дабы заработать себе на кусок хлеба, и не умереть с голода.

Высказав свое окончательное решение, барон, так и не помирившись с отцом, на следующий день снова отправился на чужую войну. Толмару и Рану пришлось уступить непреклонной воле полковника кавалерии фориамской империи Ронара Инмара и восемнадцатилетний юноша скрепя сердцем, отправится в столицу поступить в военную академию. Тяжелее осознания того, что от планов стать художником придется отказаться навсегда, ему далось расставание с Сонарой, дочерью вассала рода Инмаров Хо́нара Фаграма. Ран и Сонара были неразлучны с самого раннего детства, и постепенно детская дружба переросла в настоящую любовь. Дело шло к свадьбе, но отправка наследника рода Инмаров в Фориам перенесла планы влюбленных на четыре года.

Но годы обучения прошли для юноши быстро. Ран закончил академию одним из лучших в своем выпуске. Может быть, потому что в отличие от фориамских сокурсников он проводил время за учебниками и на тренировочных площадках, а не в кабаках и борделях Мраморного города. У гордого и не очень общительного молодого со́нмарийца, постоянно что-то рисовавшего в блокноте, никому не показывая рисунков, так и не нашлось друзей среди будущих офицеров имперской армии. К тому же в отличие от большинства учившихся в академии со́нмарийцев коротко стригшихся согласно фориамской военной моде, Ран носил длинные волосы, что мало нравилось сокурсникам и преподавателям, терпевшим подобную вольность лишь из уважения к отцу эксцентричного ученика.

Тем не менее, задиристые молодые фориамские дворяне старались не задевать рослого мускулистого северянина, ведь тот слыл великолепным стрелком и фехтовальщиком. На тренировочных площадках академии быстро выяснилось, что наследник рода Инмаров умет владеть не только кистью и карандашом, но и пистолетом и шпагой. Пара дуэлей укрепила это общее мнение. После того как Ран прострелил одному из противников руку из пистолета, а второму учетшему опыт предшественника и сделавшему ставку на шпагу, проколол бок, количество молодых дворян, желающих поддразнить длинноволосого со́нмарийца резко сократилось. Присутствовавшие на обеих дуэлях, убедились, что наследник Инмара лишь ранил оппонентов, хотя мог с легкостью убить. Остальные курсанты более не осмеливались бросать косых взглядов на своего соученика. Они стали его игнорировать. Сам юноша не стал расстраиваться по этому поводу, посвятив свободное время учебе, рисованию и написанию писем Сонаре. Так за этими занятиями и пролетели годы обучения.

После окончания академии Ран получил офицерский патент, и отправился в Инмар чтобы сыграть свадьбу с возлюбленной нареченной. Казалось изящная светловолосая красавица Сонара, названная так ее матерью вопреки воле истово верящего в Ломазара Хо́нара Фаграма в честь древней со́нмарийской богини любви и семьи, создана для высокорослого широкоплечего наследника рода Инмаров. После смерти матери, маленькой сестры и бабушки Сонара сначала своей преданной детской дружбой, а затем искренней заботой и любовью почти возместила юноше его безвозвратные потери. Добрым словом, лаской и безграничным терпением она помогла Рану забыть горечь утраты и смягчить его душевную боль. Наследник рода Инмар не мог жить без Сонары и хотел навсегда связать с ней жизнь.

Последний раз, когда Ран видел своего отца живым, как раз и был днем его свадьбы. Он никак не ожидал, что Ронар выпросит у командования отпуск и сподобиться приехать на торжество. Получив известие о его приезде, юноша, на время, попрощавшись с Сонарой готовящейся к проведению свадебного обряда, поспешил в кабинет Толмара. Взлетев по ступеням, ведущим на второй этаж, Ран остановился перед дверями, из-за которых раздавались голоса Ронара и Толмара. Отец и сын как всегда спорили.

- Отец, как ты не понимаешь – услышал он раздраженный и усталый голос Ронара – только с империей связано наше настоящее и будущее! Перестань жить прошлым, оно приносит лишь скорбь. Это твое бесконечное ковыряние в пыльных фолиантах бесполезное и вредное дело. Я знаю, ты и Рану задурил голову всякими со́нмарийскими бреднями, как в свое время пытался проделать это со мной. Со́нмар! Свободный Со́нмар! Да кому все это сейчас на х… нужно! Смотри как бы твои «изыскания» и «переписки» не привели меня, тебя, да еще и Рана в Монтрогольский замок! Меня уже не раз предупреждали, что у Видящих Истину в отношении тебя скоро может лопнуть терпение. Ты знаешь против них не помогут никакие мои воинские заслуги – говоривший громко выдохнул, но лишь для того что бы продолжить речь еще более яростно:

- Чем ты вообще, по сути, недоволен? Что век назад мы проиграли войну? Думаешь, если сейчас попробуем ее начать вновь, у нас лучше получиться? Или ты злишься на то, что твоего брата забрали в церковный орден? Так он что там рабом стал что ли? Сидит сейчас где-нибудь на лавочке под деревом в саду Строгальмской обители и беседует с самим императором или экзархом. А то и советы им дает. Да за такую возможность многие жизнь бы отдали, а ты все недоволен! Что еще? А-а! Заставили тебя командовать полком, а ты такой весь добрый и правильный, крови не любишь, воевать не хочешь и тому подобное. Так отдал его мне. Тебе ведь пошли на встречу, и теперь ты всласть возишься с этими своими ненужными старыми книжками….

- Замолчи! Замолчи! – прорезался громкий голос потерявшего терпение Толмара – ты стал рабом тех, кто пролил реки крови наших предков и самое страшное, сейчас даже думаешь, как они! Я…

Не давая разгореться очередному скандалу, которым в большинстве случаев заканчивалось посещение Ронаром отчего замка, Ран зашел в комнату. Войдя он увидел сидящих за столом напротив друг друга напряженных отца и деда. Хотя в мужчинах легко было опознать отца и сына, в глаза сразу же бросалось первое отличие: Толмар носил длинные заплетенные волосы и бороду, а среднего роста коренастый мускулистый мужчина, одетый в мундир со знаками различия полковника кавалерии имперской армии, и многочисленными наградами на темно-синей ткани, подобно большинству фориамских офицеров, был очень коротко стрижен и гладко выбрит.

Увидев вошедшего Рана, полковник встал, и направился к нему. На лице его играла немного насмешливая улыбка.

- Сын как ты вырос! – воскликнул Ронар – Да ты стал выше меня на голову! Весь в деда. – Лицо барона стало недовольным – Точно в деда. Даже патлы на голове отрастил как у него. Готов поклясться они наверняка длиннее, чем у твоей невесты!

Увидев, как после этих слов сын гневно сжал губы, полковник перешел на более мягкий тон и, подойдя к Рану, дружески положил руку ему на плечо:

– Ну-ну мой мальчик, я просто пошутил. Поступай, как ты считаешь правильным. Ты уже совсем взрослый. Ну, пойдем же, посмотрим на твою будущую жену. Когда я видел ее последний раз, она едва доставала мне до груди. Заодно по дороге обсудим твою учебу в академии. Полковник Эсмун, писал мне о твоих успехах в стрельбе. Молодец, я знаю, что ты стал чемпионом училища по стрельбе! Кстати у меня для тебя подарок. Думаю, ты его оценишь.

Барон подошел к столу и под нахмуренным взглядом Толмара взял с него длинный покрытый резьбой короб. Подойдя к сыну Ронар, ключом открыл замок и откинул крышку. На бархате лежала пара двуствольных пистолетов с расположенными один над другим стволами.

- Один сделан по моему заказу самим Аллиардо Сонфаро. Второй я сделал сам скопировав работу мастера. – Ронар улыбнулся как довольный мальчишка – Найди отличия!

Понаблюдав за озадаченным сыном, на самом деле не любившим оружие и делавшим заинтересованный вид лишь из уважения к отцу полковник прокомментировал:

- Не ломай голову. К моему я добавил откидной штык. – Барон передал ящик сыну и взял в руки один из пистолетов. Он, нажал на маленький рычажок, расположенный рядом с курками и из-под нижнего ствола выскочил десятисантиметровый трехгранный узкий клинок.

- Оба дают на удивление мало осечек. Потом опробуешь. – Ронар положил пистолет, на бархат, оставив коробку в руках сына – Хорошо, что вместо бесполезного перевода холстов и красок у тебя появились мужские увлечения. Меткая стрельба важна в бою. Но Эсмун настоятельно просил тебя подтянуть фортификацию. Ты зря улыбаешься, не стоит обвинять старика в излишней любви к своему предмету. Когда я учился в академии, он и мне проел весь мозг, пока не поставил оценку отлично.

Это был последний раз, когда мужчины рода Инмар собирались вместе.

Лето, последовавшее после их с Сонарой свадьбы, стало самым счастливым временем в жизни Рана. Казалось, само солнце улыбается, глядя на них. Во всяком случае, так думали сами молодожены. Им доставляло радость любое проведенное вместе время. Но тревога постоянно терзавшая сердце Рана, все никак не отступала. Даже Сонара не могла его от нее избавить. Юноша знал, что скоро ему предстоит отправиться на Хемам, где под началом отца он начнет постигнуть военную науку. Ран совсем не горел желанием ехать в чужую землю и убивать ее жителей, а тем более бросать ради этого Сонару. Даже сжимая ее по ночам в объятьях, он никак не мог избавиться от безрадостных дум и ожидания чего-то нехорошего казалось вот-вот готового вторгнуться в его жизнь, равнодушно ее разрушая.

В самом конце лета, в один из его наполненных теплом дней, Ран стоял перед мольбертом и рисовал портрет Сонары давно им ей обещанный. Холст освещали яркие солнечные лучи, льющиеся из окна, расположенного в просторной зале на третьем этаже замка. Юноша с помощью кисти пытался перенести на него облик жены, которая стараясь сохранять серьезность и неподвижность, но то и дело, смущенно улыбаясь, сидела неподалеку. Нахмурившийся Ран задумчиво поднеся руку с зажатой в ней кистью к подбородку, думал, как ему лучше изобразить вьющиеся локоны Сонары, когда она, резко бросив взгляд направо, испуганно охнула и побледнела. Художник оторвался от своего занятия и посмотрел в дверной проем. В нем заполнив могучей фигурой, стоял рыжебородый и рыжеволосый воин. Не приходилось сомневаться в профессии этого человека. Он смотрелся здесь столь же неуместно как дикий лесной кабан, нечаянно забредший в сад, за которым тщательно ухаживал садовник рода Инмаров. Этому человеку более подошло бы нахождение на поле боя, усеянного телами павших, но никак не присутствие в далеком от войны северном замке, где спокойно жили двое молодоженов. Рыжеволосый, с заплетенными в косицы бородой и волосами великан, несмотря на жару, носил нагрудник, наручи, наголенники на прорванном во многих местах грязном темно-синем мундире. Навешанного на него разнообразного оружия хватило бы, троим воинам. Покрытый затейливой насечкой нагрудник носил на себе следы многочисленных рубящих и колющих ударов и попаданий от пуль. На почти черном выжженном южным солнцем мрачном лице выделялись ярко синие глаза, в миг готовые вспыхнуть яростью и гневом.

Воин, испугавший Сонару своим грозным обликом, на деле являлся ровесником Рану и был ему хорошо знаком. Тору́м Гурдарам добровольно спустился с гор Гро́анбарра и взял на себя задачу по охране его отца. Имперским вербовщикам редко удавалось заполучить в армию грозных горцев, и, как правило, они становились телохранителями со́нмарийских баронов, направленных империей на войну с хогулами. Некоторые окружали себя целыми десятками подобных свирепых охранников, но у Ронара имелся лишь один, зато стоивший многих, и барон редко с ним расставался. Хотя первоначально, столкнувшись с упрямым и грубым характером молодого воина, долгое время порывался отослать его назад в горы. Но первые же битвы, в которых Тору́м продемонстрировал невероятную силу, свирепость и воинскую сноровку заставили Ронара смириться с недостатками гро́анбарра и оставить подле себя, несмотря на недовольство других офицеров полка.

У Рана радостно шевельнулось сердце. Он подумал, что отец никого не предупредив, решил неожиданно посетить Толмара и его с Сонарой. Несмотря на все споры и разногласия Ран хотел бы увидеть Ронара. Обретенное семейное счастье отодвинуло на задний план былые обиды. Но радость быстро сменилась тревогой: если отец приехал, то заберет его с собой.

Но Тору́м все молчал, остававшись стоять в дверном проеме, не делая попытки пройти в освещенную залу. Горец, которого молодой человек запомнил не признающим никаких авторитетов хамом казался растерянным. От его грозной фигуры веяло чем-то нехорошим, но Ран не замечал того что было так хорошо видно Сонаре и воскликнул:

– Тору́м, что ты здесь делаешь? Где отец? Если он приехал, почему ты один?

Мрачный воин опустил глаза:

– Мой карр… – при этих словах сердце Рана сжалось от недоброго предчувствия: так гро́анбарры называли своих военных вождей, горец сейчас мог так именовать лишь Ронара а это значит…

– Я не обучен красиво говорить…в общем …ваш отец, барон Инмар, он…он погиб. Теперь вы полковник Инмарских стрелков – после этих слов могучий гроанба́рр тихо и зло пробормотал что-то об вонючих фориамских собаках, ради интересов которых гибнут со́нмарийцы, а затем достал потертые ножны с хогульской саблей, принадлежавшей Ронару и протянул их Рану. Сонара тихо заплакала, прижав ладони к лицу. Так, для Рана, закончилось лето его жизни.

Попрощавшись с Сонарой и Толмаром, новый полковник отбыл на Хемам, чтобы принять командование полком конных Инмарских стрелков. Сонара плакала, но не стала просить его остаться, понимая всю невыполнимость просьбы. Она встала на цыпочки и, подтянувшись, сообщила барону на ухо новость о своей беременности. Сонара просила Рана беречь себя ради нее и их будущего ребенка. Грустно улыбаясь сквозь слезы, словно знала что-то такое, о чем не знал Ран. Прощание с дедом тоже вышло печальным. Узнав о смерти сына, Толмар словно постарел вдвое. Некогда прямая как палка спина сгорбилась, а широкие плечи ссутулились. Взгляд синих глаз потух. Несмотря на все их споры и разногласия, он любил единственного сына. Старик не стал ничего говорить Рану, лишь крепко-крепко обняв его на прощание.

Ран пересек вместе с Тору́мом почти весь Онару, а затем отправился в первое в жизни морское путешествие. Они отбыли из имперского порта Лорсам. Благополучно переплыли море Канассо разделявшее два континента, и оказались на Хемаме. Молодой полковник прибыл на театр военных действий как раз к окончанию длившейся практически три века драмы. Армия фориамской империи осаждала лежащий на восточном побережье континента город Морасаул, ставший последним серьезным очагом сопротивления хогулов. Из всех земель некогда принадлежащего его предкам континента под властью кагана-падишаха сейчас осталась лишь столица. Тем не менее, огромная, никогда ранее в мире не виданная двухсоттысячная фориамская армия безуспешно осаждала Морасаул уже год. Это было неудивительно, поскольку защищаемый построенными по всем правилам фортификации с привлечением бездонной каганской казны высокими стенами город населяло более миллиона человек. И, несмотря на блокаду Морасаула с суши и моря, столица не собиралась капитулировать. В городе имелись большие запасы продовольствия, и многочисленные источники пресной воды. А защищала его закаленная в боях хогульская армия, которой уже некуда было отступать.

Попытки имперской армии взять Морасаул штурмом приводили лишь к многочисленным жертвам в ее рядах. Артиллерийский обстрел не приносил ожидаемого результата. Стоило ядрам и огненным шарам жрецов Ломазара, пробить брешь в обводе одной из внешних стен, как хогулы бросали все силы на ее удержание. Отбив атаки имперцев, ночью они закладывали брешь битым кирпичом вперемешку с телами павших чужих и своих воинов. Днем фориамцы разрушали эту шаткую преграду, и все начиналось вновь. Битвы возле подобных участков стены продолжались и днем, и ночью. Обе стороны не жалели жизней солдат, прекрасно осознавая, что стоит на кону. Пока столица сражалась, народ хогулов надеялся, измотав и перемолов, отбросить от ее стен древних врагов, повернуть историю вспять и прогнать Фориам с Хемама.

Осложнял осаду и доставивший имперским генералом много головной боли, действовавший в тылу осадной армии многотысячный конный отряд хогулов под командованием наследника Престола Львов – принца Амазара Хоглу. Он сильно мешал фориамцам. Постоянные кинжальные удары элитной гвардейской кавалерии из леса Морзак, сорвали не одну попытку штурма города. Все продуманные и тщательно организованные действия с целью настигнуть и разбить отряд принца, в том числе предпринятые еще Ронаром Инмаром, не увенчались успехом. Состоящий из конных гвардейцев отряд Амазара, словно заранее предупрежденный ускользал от более многочисленных имперских сил, а порой наносил им болезненные удары. Поговаривали, что при принце состоит жрец Азаира обладающий способностью к предвидению. Поймать несколько тысяч опытных, имевших большой боевой опыт кавалеристов оказалось невероятно трудно. Попытки сделать в лесу засаду тоже оказались безуспешными. Амазар никогда не заходил в Морзак, когда там прятались фориамцы.

В одной из попыток настичь и разгромить злополучный отряд, ставший настоящей занозой в планах фориамских генералов, и сложил голову бесстрашный Ронар Инмар. Амазар сам устроил засаду на преследовавшие его полки имперских кавалеристов, и всей массой шести тысяч своих конников нанес удар по Астамарским стрелкам. Пытаясь спасти соотечественников, гибнущих под саблями хогулов, барон Ронар во главе Инмарских стрелков поскакал в свою последнюю атаку. Ему, уже смертельно раненому пистолетной пулей, удалось вместе со своими кавалеристами и примкнувшими к атаке участвовавшими в преследовании хогулов иными имперскими частями, отогнать Амазара от гибнущего полка барона Астамара. Ронар не успел порадоваться плодам последней победы. Он умер как всегда и хотел: находясь в седле, и сжимая в руках саблю. Амазар, хоть и понеся серьезные потери, организованно отступил с поля боя, сохранив в строю большую часть гвардейцев кагана-падишаха.

Спустя месяц после этих событий прибывший к своим кавалеристам Ран имел лишь теоретическое знание о том, как управлять двумя тысячами солдат. К счастью в полку имелся опытный офицерский состав. После гибели Ронара Инмарскими стрелками временно командовал 1-й капитан Хо́нар Фаграм, отец Сонары и Эмаруса. Хо́нар как и Ронар Инмар являлся ярым сторонником власти фориамской империи и искреннее верил в Ломазара. Он и сына назвал в честь пророка бога Пламени. Отправленный на обучение в Фориам Эмарус закончил академию на два года раньше Рана, и с этого момента находился при отце. Опытный Хо́нар Фаграм как мог, вводил молодого полковника в курс дела. Но чтобы Ран смог по-настоящему принять самостоятельное командование, должно было пройти время. Но война его барону не дала.

Во время одной из ночных попыток штурма Морасаула, в тыл имперской осадной армии в очередной раз попытался ударить неуловимый отряд Амазара Хоглу. Ему навстречу был спешно брошен полк Инмарских стрелков, охранявший тылы фориамской армии от возможности подобного нападения. Одновременно почти весь гарнизон столицы каганата сделал вылазку из города, и попытался, пользуясь неразберихой добраться до причинявших столько хлопот громадных осадных пушек. Под стенами города развернулось ожесточенное сражение. Полк под управление Рана и Хо́нара Фаграма, выдвинулся навстречу хогульским конникам. Оба командира Инмарских кавалеристов понимали, что две тысячи их солдат не смогут остановить почти шесть тысяч врагов. Но неведомым образом скоординированная с гвардейцами Амазара атака горожан, произошедшая сразу на нескольких пунктах, сковавшая основные силы армии пока не позволяла со́нмарийцам надеяться на быструю помощь со стороны других имперских подразделений. Позже барон узнал, что фориамский генерал Донфар имевший под рукой немалые силы направил их не на выручку атакованным сонмарийцам а на попытку прорваться в одну из брешей на плечах хогулов отброшенных назад в город. Полку под управлением Рана предстояло единолично принять на себя основной и самый сильный удар хогульских кавалеристов. На этом и строился холодный расчет наследного принца Амазара, решившего добиться выполнения сразу двух задач: нанести осаждающим столицу его страны фориамцам как можно больше ущерба и отомстить Инмарским стрелкам за недавнее обидное поражение.

Ран, наконец, смог вживую увидеть считавшуюся не уступающей по боевым качествам Золотым Леопардам знаменитую хогульскую гвардию подобно текущей в ночи стальной реке вытекающую из леса Морзак. Над островерхими шлемами закованных в пластинчатые доспехи всадников, колыхались зажженные жрецами Азаира осветительные шары и два знамени: одно с изображением красной на черном фоне волчьей головы, а второе с золотым львом на зеленом поле. Волк являлся древним гербом Хоглу - династии, более тысячи лет правившей оставившим кочевой образ жизни народом, некогда населявшим север континент Хемам, а лев стал символом ее имперской власти над всем континентом. И нести этот стяг в своих первых рядах могли лишь салдома́ки – гвардейская конница хогульских каганов-падишахов.

Со стороны набирающих скорость грозных кавалеристов послышалось стройное пение. Гвардейцы запели «Песню идущих вперед» древний гимн народа хогулов заменявшим им боевой клич. Барон Инмар хоть и не в совершенстве владел языком былых повелителей континента Хемам, но, так же, как и любой имперский нобиль знал примерный перевод песни, со словами которой хогулы веками бросались в бой.

- Мы идем! Впереди всех и только вперед!

- И мы не свернем, даже если умрем!

- Смелость, верность и могучий конь, и мы всё пройдем,

всех сметем! С острой саблей в руках к славе путь мы с тобой

обретем!

- Мой друг, ты так храбр, весел и смел, встань же рядом

и скачи вместе со мной. Стремя в стремя наш великий

народ поскачет вслед за тобой и за мной!

- Так пусть же стелиться степь у нас за спиной, мы скачем с тобой

впереди и вперед! За горизонт мы ведем наш могучий народ,

к славе, победам, добыче и чести! Это сделаем мы – ты и я!

- Мы идем! Впереди всех и только вперед!

С последними словами песни хогулы с яростным рыком обрушились на полк Инмарских стрелков. Со́нмарийские кавалеристы успели сделать лишь один залп из пистолетов, когда салдома́ки не пытаясь стрелять, сшиблись с ними, размахивая кривыми саблями. Инмарские конные стрелки великолепно справлялись с хогульской пехотой, но их пистолеты мало могли помочь в противостоянии с кавалерий полагающейся в бою в первую очередь на холодное оружие, чьей основной тактикой являлся решительный и свирепый натиск.

Молодой полковник, скакавший впереди своих солдат, разрядил пистолет в лицо вражеского всадника, а следующему за ним мастерски выверенным выпадом пронзил горло отцовской саблей. На барона тут же налетело сразу несколько противников по мундиру легко опознавших в нем командира полка. Ран бешено вертелся на коне, отражая сыплющиеся со всех сторон сабельные удары. Пользуясь тем, что внимание полковника направлено на то, чтобы не пропустить очередной удар, хогульских всадник, выстрелил из пистолета в его коня. Пуля попала серому жеребцу в голову, и он как подкошенный рухнул на землю, увлекая седока. Мертвый конь подмял Рана под себя, своим тяжким телом сломав и придавив правую ногу. Безуспешно пытающийся освободиться, перетерпливая адскую боль барон, потерял сознание, получив удар по голове конским копытом. Лишь сильно натиравший ремнем подбородок, постоянно проклинаемый Раном украшенный нелепыми павлиньими перьями шлем спас ему жизнь. Он не видел, как был зарублен солдамаками бросившейся ему на помощь Хо́нар Фаграм, а пытавшийся спасти полковника Тору́м далеко оттеснен целой толпой хогульских всадников. Даже могучий горец не мог одолеть такое количество опытных противников, сосредоточившись на спасении собственной жизни.

Все посчитали Рана погибшим. Вылазка Амазара и совместно с ней последовавший удар столичного гарнизона превратились в настоящее побоище, продлившееся два дня. Заранее обреченная на провал попытка жителей Морасаула испортить осадную артиллерию привела к постепенному втягиванию в бой немалых сил с обеих сторон, но в итоге была успешно отбита огромной армией империи. Победа над храбрым неуступчивым противником стоила Фориаму больших жертв. И в первые после битвы дни у армейских начальников не нашлось сил и времени на подсчет убитых, и поиск раненых и пропавших. В Инмар Толмару и Сонаре с помощью великолепно работающей имперской почтовой службы была отправлена весть о гибели Рана и Хо́нара Фаграма. Известие об одновременной смерти мужа и отца привело девушку к нервному срыву. У находившейся на четвертом месяце беременности Сонары случился выкидыш, и она умерла от неожиданно последовавшего кровотечения.

Только на утро второго дня после окончания битвы, Тору́м и Эмарус Фаграм, искавшие тела Рана и Хо́нара, обнаружили почти задохнувшегося под трупами павших двадцатидвухлетнего полковника. Ран благодаря молодому крепкому организму выжил. Но узнав о смерти Сонары, пожалел, о том, что известие о его гибели не оказалось правдой. В течении последующих лет он сильно об этом жалел. Он не плакал. Ни тогда, ни после. Лишь сердце затвердело и стало будто каменное. Сломанная нога, так до конца и не восстановилась. Был поврежден сустав. Ран, несмотря на сделанный умелыми руками полкового врача корсет сильно хромал, а ночью и особенно перед дождем нога страшно болела. Так война империи с хогулами отняла у Рана Инмара все: отца, жену, их будущего ребенка, здоровье и желание жить.

Барон вернулся из прошлого в детскую комнатенку. Посмотрел на рисунок подле дверного косяка и подтянул ноги к животу. Боль вгрызалась в тело все сильнее, но казалась ничем по сравнению с терзающими разум, подобно острым ножам воспоминаниями.

- «Я видел хогулов переживших падение их великого государства. Они потеряли все: страну, религию, культуру, им даже не разрешают говорить на родном языке. Их мир рухнул. Многих это сломало, внутри них образовалась пропасть, в которой они живут вместе с горем и отчаяньем, ставшими их постоянными спутниками. Они словно брошенные родителями малые дети в слезах блуждающие по жестокому и равнодушному к их бедам миру. Я понимаю их, у меня, то же самое внутри. Но я знаю и тех из них, кто легко пережил падение своего мира и даже сделал успешную карьеру при новой власти. А я не могу пережить потерю одного единственного человека…. Это потому что она и была моим миром».

Кое-как оправившегося полковника не отпустили на могилу Сонары. Пока Ран лежал в беспамятстве в ходе осады произошел коренной перелом: пал Волчий Вал - предпоследний и самый укрепленный Морасаульский стенной пояс. Приближался последний решительный штурм города. Через неделю император должен был отпраздновать день рождения, и его полководцы хотели сделать ему подарок: поднести ключи от столицы врага, война с которым длилась почти три столетия. Решено было бросить на штурм все имеющиеся в наличии до сих пор все прибывающие части.

Фориамским генералам показалась малой имеющая у них сила почти в двести тысяч солдат и тридцати тысяч Сыновей Акулы - корпуса имперской морской пехоты, который должен был одновременно с началом последней атаки высадиться в гавани защищаемой жалкими остатками некогда могучего хогульского военного флота. Поступил приказ спешить всех конных стрелков, в том числе и солдат барона Инмара, и использовать их как обычных пехотинцев. Мнение Рана об этом никто не спрашивал. Слишком многое было брошено на весы. Победа настолько приблизилась, что имперские полководцы, казалось, могли потрогать ее руками.

Последующий тщательно продуманный решительный штурм города оказался успешным. Столица каганата пала, а имперская армия учинила в ней страшную резню, в ходе которой погибла треть населения Морасаула. Подарок ко дню рождения императора удался.

Картины штурма Морасаула одна страшнее другой до сих пор тревожили сон полковника. Некогда великолепный, украшенный многочисленными храмами, дворцами и памятниками утопающий в зелени садов и пальм приморский город пылал. Половина домов была разрушена огнем артиллерии и жрецов Ломазара. С помощью сжигателей имперская пехота постепенно продвигалась вглубь столицы каганата, подавляя очаги сопротивления. Хогульская пехота и вооруженные горожане пытались защищаться в собственных домах, превратив их в маленькие крепости, но солдаты, введшие в город множество легких пушек, и Хранители Вечного Пламени методично уничтожали их стены ядрами и огненными шарами. По улицам метались обезумевшие от страха смуглые женщины и дети. Некогда прекрасный, соперничающий красотой с Мраморным городом Морасаул стал прибежищем смерти, огня и горя.

В центре города возвышался видный практически из любой точки циклопический многоэтажный храм Азаира. Именно на него было направлено острие имперских полков и в их числе к хогульской святыне пробивались и Инмарские конные стрелки ныне по воле имперских генералов ставшие пехотинцами. Солдат Рана поддерживали приданные Хранители Вечного Пламени. Сотни облаченных в ало-черные балахоны бритоголовых жрецов недавно прибыли из Фориама ради расправы над древними врагами своей веры ненавистными еретиками хогулами.

На некотором расстоянии позади со́нмарийцев двигалась многочисленная свита кардинала Моральдо Фламиниуса. Его святейшество выделялся громадным ростом и яркой расшитой золотыми нитями алой мантией, символом его сана кардинала ордена Хранителей Вечного Пламени. Только владыка этого ордена имел право носить мантию подобной расцветки. Прибывший из далекого Мраморного города жрец высочайшего ранга решил сам поучаствовать в битве, с целью предоставить экзарху как можно более полный и достоверный отчет о победе истинной веры. Поговаривали, что Фламиниус является наиболее вероятным претендентом на место главы церкви бога Вечного Пламени в случае, если Ломазар внезапно призовет к себе нынешнего экзарха Асанно Комиуса.

Инмарские стрелки, несмотря на ожесточенное сопротивление к вечеру следующего дня совместно с другими частями все же пробились к главному храму Азаира. Ран со своими солдатами выбил хогулов с улицы, расположенной неподалеку от просторной площади, лежащей перед монументальным строением. Он не участвовал в самом штурме религиозного центра каганата. Но даже сквозь шум боя, который вел сам, слышал несколько часов доносившиеся оттуда крики и выстрелы, грохот орудий и рев, запускаемых друг в друга с обеих сторон огненных шаров. Хогулы отчаянно защищали свою святыню. Выполнив поставленную перед полком боевую задачу, полковник отправился на доклад к своему непосредственному командиру генералу Совейну Моару, виденному им в свите Фламиниуса. Сейчас герцог и кардинал должны были находиться в главном храме Азаира, окончательно взятом под контроль войсками империи.

Благодаря многочисленным пожарам в городе даже сейчас глубокой ночью, было светло. Ран и сопровождавший его Тору́м вышли на огромную площадь, распростертую перед величественным святилищем бога хогулов. Даже у много повидавшего гро́анбарра вырвался удивленный вздох, когда им в свете горящих поблизости зданий предстали свидетельства недавнего жестокого сражения. Все пространство площади устилали тела павших хогулов, имперских солдат и боевых коней. Среди трупов валялись разбитые орудийные лафеты. В этом озере смерти подобно островам высились туши убитых боевых слонов. В кольчужной броне покрывавшей тела исполинских животных зияли рваные дыры: следы попадания ядер и воздействия магии Хранителей Вечного Пламени. Обоняние сводил с ума щипавший нос и вызывавший резь в глазах тошнотворный смрад, совмещавший в себе пороховую гарь, дым пожаров, запах мочи, крови и вонь кала, извергнутого в агонии кишечниками людей и животных. Идя через площадь Ран, видел, что победа досталась имперской армии нелегко. Между телами фориамских пикинеров и мушкетеров лежали тела, закутанные в черные-красные облачения жрецов ордена сжигателей. Это зрелище вызвало на лице Тору́ма злорадную ухмылку.

- Смотреть на этих мертвых тварей, гораздо приятней, чем на хогулов. Узкоглазые-то не сделали моему народу ничего плохого.

Погруженный в мрачные мысли, чувствующий болезненные тошнотные спазмы Ран не ответил. Его совсем не радовала чья-либо смерть. А происходящее вокруг представлялось трагедий, в которой не имелось никакого смысла. Сейчас он как никогда был согласен с Толмаром, часто повторявшем мысль о том, что война Фориама с каганатом причинившая столько страданий его народу не должна иметь к со́нмарийцам никакого отношения.

Жуткий исполненный муки трубный стон заставил Рана и горца остановиться от неожиданности. В сотне метрах справа стоял на коленях умирающий гигант. Покрытый пластинами эмалированной узорчатой брони мамонт. Зверь давно вымерший на Онару. В отличие от своего совсем исчезнувшего на западном континенте сородича рожденный в Понаре великан не имел шерсти, но зато был еще более огромен. Толстые, словно древесные стволы, окровавленные имевшие множество сколов и трещин многометровые загибающиеся вверх бивни, устрашали одним лишь видом. На одном до сих пор висел разорванный почти пополам офицер-артиллерист. Его внутренности, вырванные страшным напором оружия, дарованного мамонту самой природой, свисали из лопнувшего тела до самой земли. Во время своей последней отчаянной атаки, бронированный великан разметал несколько орудийных расчетов, разбросал пушки и перетоптал обслуживающую их прислугу. Но попадание огненного шара, глубоко прожегшего левую переднюю ногу до почерневшей кости, остановило мамонта итак усеянного торчащими, словно жуткие занозы пиками, чьи острия нашли себе дорогу меж пластинами брони, разбитой попаданиями пуль и мелких ядер. Глаза животного вытекли от жара магического пламени, все же не сумевшего окончательно лишить его жизни. Сновавшие меж трупов помогающие фориамским раненым санитары, и солдаты, обирающие мертвых хогулов, обходили гиганта стороной, боязливо косясь в его сторону. Они вопреки очевидному все еще опасались, что окровавленный великан может неожиданно подняться.

Барон знал, что видит последнего в мире живого мамонта. Звери эти давно не жили и здесь на Хемаме. Несколько десятков чудом выживших созданий хогулы разводили в особом питомнике с одной единственной целью: они должны были нести на себе в бой сыновей кагана-падишаха. Рядом с умирающим животным, подле свалившегося с его широкой спины разбитого помоста валялось тело, облаченное в иссеченные, подпаленные и простреленные позолоченные, инкрустированные черным жемчугом доспехи. Хогулы потеряли четвертого за ход долгой осады принца, а каган-падишах Остарз XIV-й лишился еще одного сына.

Глядя на умирающее животное, полковник вспомнил слышимый им рассказ о том, как после завоевания Понара фориамцами живущие в питомнике могучие животные были все перебиты. Жрецы и генералы, вначале хотевшие доставить их в качестве подарка императору в итоге решили не тратиться на хлопотную транспортировку гигантов по морю и отправили в столицу лишь их отпиленные бивни. Оставлять в живых и на свободе один из символов государственности хогулов никто не хотел. Мамонт вновь болезненно затрубил. Сердце Рана сжалось, несмотря на общий вид окружавшей его бойни.

- Не могу это больше слушать. Ублюдки, хоть бы добили – проворчал Тору́м ложа на землю свой двуручный необычной формы меч и снимая с пояса гранату. Барон не знал, что оружейники горного народа уложили в этот метательный снаряд, но по разрушительной силе он намного превосходил те, что использовали имперские гренадеры. – Надеюсь, взрыв пробьет его толстый череп и броню. Иди карр. Я прекращу его страдания.

Оставшись в одиночестве, Ран подошел к храму. Тот подобно своим возвышающимся в джунглях Понара древним разрушенным предшественникам был построен в форме ступенчатой пирамиды. От уровня к уровню вдоль фасада здания поднимались широкие лестницы. Сейчас их ступени покрывала кровь и тела павших. Из многочисленных окон валил дым. В стенах первого и вторых этажей зияли проломы. Это сжигатели и артиллеристы пытались заставить замолчать пушки, затащенные отчаявшимися хогулами прямо в храм.

Ран миновал ряды столпившихся ликующий солдат. С трудом терпя боль в покалеченной ноге, поднялся по высоким ступеням на первый уровень циклопического здания. Он услышал одинокий гулкий взрыв и обернувшись, увидел, как по площади от замолчавшего навсегда громадного животного, чей череп был разворочен, спешит гро́анбарр. Вспотевший барон, мучаясь от боли и холодно отвечая на поздравления с победой слышавшиеся от фориамских офицеров (их радостные лица порождали в нем с трудом контролируемый гнев), наконец, поднялся на последний уровень и зашел в грандиозное строение, стены, которого ранее покрывали фрески, а ныне копоть опалившего их магического огня.

Зрелище, увиденное полковником внутри, преследовало его до сих пор. Под громадным парусным куполом, в лужах крови, лежали тела последних защитников святилища, устилавшие пол подобно осенним листьям. Хогулы, сражаясь до конца, отступили внутрь храма, где и нашли смерть от мечей и магии последовавших за ними фориамцев. Пленных в этой битве не брали. Полковник никогда не видел столько мертвых жрецов Азаира одетых в голубые и оранжевые, натянутые на хитроумный жесткий каркас складчатые облачения. Ран перевел взгляд на тела нескольких превосходивших Торума ростом чернокожих гигантов лежавших под грудами убитых ими фориамцев. Он понял, что впервые видит легендарных банхаи – воинов охранявших высших жрецов Азаира.

В центре кольца образованного трупами поверженных врагов его божества возвышался кардинал Фламиниус. Лучи восходящего солнца, проникающие сквозь потрескавшиеся витражи, окутывали могучую фигуру жреца подобно мантии, сотканной из светотени, придавая его собственному алому одеянию черный, зловещий оттенок. Из раскрытой, широкой словно лопата ладони кардинала вытекала струя пламени, расплавлявшая разноцветные керамические плитки, покрывавшие восточную стену храма. На них изображалось одно из главных событий религии хогулов: вручение Азаиром на горе Гомуд пророку Хомарру священной книги Азариати. Бог народа кочевников был представлен в виде могучего черноволосого и чернобородого мужчины, с раскосыми глазами, фигуру которого подобно змеям опутывали струи синего пламени. Его пророк выглядел как поседевшая копия собственного божества. Он, стоя на коленях с почтением принимал из мощных рук Азаира, начертанные на железных таблицах, горящие голубым огнем письмена. Знаменитое плиточное панно существовало более семи веков, а создал его Аран Афрар величайший художник, скульптор, и математик народа хогулов.

Сейчас почерневшие керамические плитки под воздействием сильной температуры трескались, отваливались от стены и падали на пол разбиваясь на мелкие куски. В зале стояла тишина, и стук их падения разносился по всему помещению. Он болезненно бил по натянутым нервам Рана. Но все это делалось для другого зрителя. На коленях перед Фламиниусом стоял верховный жрец Азаира Моаф Ходи удерживаемый двоими дюжими жрецами Ломазара из ордена Видящих Истину. Благодаря своим способностям они подавляли отнюдь не малые магические силы верховного жреца. В глазах Ходи еще недавно обладавшего властью уставшей лишь могуществу самого кагана застыла боль и жуткая тоска, словно кардинал сжигал не кусочки керамики, а душу самого верховного жреца по кусочкам. Тонкие губы высокопоставленного Хранителя Вечного Пламени кривила злорадная усмешка. Полковник видел в этот день многое. Он видел хогульских женщин насилуемых озверевшими от кровопролитной битвы и долгой осады имперскими солдатами рядом с еще не остывшими телами их мужей, братьев, сыновей и отцов. Он видел, как жрецы победившего бога Пламени, вытаскивали из храмов служителей проигравшего бога Огня, поджигали их и заставляли эти живые факелы бежать по улицам воя от невыносимой боли. Он слышал жалобные вопли сгораемых заживо беспомощных хогульских стариков и старух не способных покинуть свои украшенные лепниной и статуями горящие дома, во дворах которых располагались бассейны, цвели пальмы и разгуливали павлины. Для немощных хогулов, все это великолепие превратилось в погребальный костер. В последующие годы полковник видел много подобных сцен. Постепенно все они стали восприниматься разумом как неотъемлемые декорации даваемого Театром Смерти ужасного представления участником, коего он стал помимо воли. Но Ран знал, что, сколько бы не минуло лет он не забудет глаз Моафа Ходи. Взгляд человека, перед лицом которого злонамеренно уничтожалось культурное и религиозное наследие, оставленное его предками. Жрец Азаира прекрасно сознавал, что вместе с керамическим панно гибло в огне не только прошлое, но и будущее его народа. Гас один из маяков должных указывать грядущим поколениям хогулов направление, в котором они должны идти. Ран словно прочувствовал происходящее внутри верховного жреца побежденного великого народа. Художник, живший в душе барона Инмара, тоже страдал, видя бессмысленное и жестокое уничтожение великолепной работы, выполненной с невероятным мастерством и правдоподобием.

Кое-как доложившись герцогу, молодой полковник, сильно хромая, в сопровождении поддерживающего его Тору́ма спустился вниз на площадь перед оскверненным храмом. Там он увидел, как один из его стрелков, тащит куда-то за волосы смуглую хогульскую девочку, которой не исполнилось, скорее всего, и двенадцати лет. Намерения кавалериста не оставляли сомнений. Девочка кричала и плакала, о чем-то умоляя солдата на своем языке. Каблуки ее красивых темно-синих туфелек с загнутыми вверх носами, пытались зацепиться за мостовую в тщетной попытке сопротивления. Не говоря ни слова, полковник достал один из подаренных отцом пистолетов и застрелил солдата. Своим ошарашенным офицерам, он приказал вывести Инмарских стрелков из охваченного огнем города. Запретив кавалеристам под страхом смерти участвовать в грабежах и насилиях над местным населением. Барон предложил любому из солдат и офицеров полка посчитавшему себя обделенным, из собственных средств возместить сумму, которую тот посчитает неполученной из-за неучастия в грабеже. Никто из его со́нмарийцев, не посмел обратится к нему с подобной просьбой.

Герцог Моар не стал наказывать Рана за подобное самоуправство. Имперским полководцам было не до этого. Они ликовали по случаю окончания долгой войны. И «сумасбродство мелкого со́нмарийского дворянина», как выразился генерал Донфар, не принесло ему особых неприятностей, какие незамедлительно последовали бы, сделай он, что-либо подобное, в иное время. Даже Видящие Истину не менее других радовавшиеся победе над самым сильным врагом своего божества, не стали преследовать северного барона, осмелившегося вывести из Морасаула полк без приказа свыше. У них и так хватало работы. Вместе с сжигателями и саперами они занимались сносом многочисленных храмов Азаира и истреблением его, не покорившихся жрецов.

Формально война кончилась. Но окончена она была лишь в рапортах, отправленных в Мраморный город имперскими генералами. По континенту тысячами бродили остатки разгромленных хогульских полков. То тут, то там вспыхивали бунты и восстания. Выжил и наследник кагана-падишаха принц Амазар Остарз Хоглу. Он остался единственным законным претендентом на древний трон, поскольку сам каган-падишах и последние братья Амазара погибли при штурме фориамцами именовавшегося Логовом Львов дворцового комплекса, проходившем одновременно с битвой за главный храм Азаира. Принц стал символом сопротивления установлению власти императора и новой религии на континенте. Хотя большая часть его солдамаков погибла в последний день осады в ходе атаки на тылы фориамской армии организованной Амазаром. Принц в порыве отчаянной храбрости хотел пробиться в окруженное Логово Львов надеясь спасти отца, но естественно у него ничего не вышло. Гигантская армия империи отмахнулась от него словно акула крепко вцепившаяся в свою добычу.

Герцог Моар вызвал Рана к себе, и поставил полку под его командованием задачу по поимке и уничтожению отряда Амазара, ставшего с каждым днем представлять все большую и большую проблему.

Барон Инмар смог убедить себя в том, что принц является одной из причин, свалившихся на него несчастий. Если бы не тот злосчастный налет хогульской кавалерии Сонара и Хонар Фаграм до сих пор были бы живы, думал он. Да и в смерти отца виноват никто иной, как предприимчивый и деятельный наследник последнего кагана-падишаха. Полковник взялся за задачу по поимке Амазара с решимостью и упорством.

Шли месяцы. В поисках и погоне за неуловимым принцем Ран пересекал леса, степи, душные джунгли. Но, хитрый хогул ускользал из рук со́нмарийских кавалеристов как вода сквозь пальцы.

Но и этой казавшейся бесконечной погоне пришел конец. Во время стычки измотанного отряда мятежных хогулов с пехотным фориамским полком погиб сопровождающий Амазара провидец. Принц остался без своего главного козыря. И это стало не последним его несчастьем. Хогульский предатель сообщил полковнику Инмару название деревни, в которой должен ночевать значительно поредевший отряд Амазара Хоглу.

Название той деревни не сохранилось в памяти Рана. Происходившие в те месяцы события слились для него в наполненную скорбными мыслями череду похожих друг на друга дней. Пользуясь безлунной темной ночью (по этому поводу Тору́м сказал, что такие ночи на его родине называли дарм`атрок - «ночь убийц») отряд Инмарский стрелков окружил деревню со всех сторон. Штурм начали между тремя и четырьмя часами ночи, когда сон, особенно крепок.

В итоге спланированной полковником быстротечной атаки, несколько сотен измученных и не подозревавших о нападении хогулов были все до одного перебиты двумя тысячами спешившихся со́нмарийцев. Не ушел ни один. Ран собственноручно застрелил Амазара.

Барон, оторвавшись от своих солдат, в сопровождении Тору́ма сметавшего громадным двуручным клинком всех ставших на их пути хогулов поспешил к дому, в котором по сведениям предателя расположился неуловимый принц. Неожиданно из проулка между деревянными лачугами стремительно выскочило несколько теней. Пятеро одетых лишь в набедренные повязки невероятно высоких сухопарых длинноволосых и длиннобородых меднокожих воинов преградили Рану и его телохранителю путь к двери, за которой спал их господин. Барон знал кто это: горцы-холгаирды из самого их воинственного клана Суртак. Именно из этих свирепых бойцов каган-падишах и его наследники набирали себе личную охрану после битвы при Конте, в ходе которой переодетый стражник церкви убил командовавшего почти выигранной битвой наследного принца. Уж под этих экзотически выглядевших, увешанных ожерельями, составленными из фаланг больших пальцев убитых ими врагов телохранителей, не смог бы замаскироваться ни один подосланный убийца. Запугать или подкупить холгаирдов считалось невозможным. По их простым и суровым законам и правилам они до самой смерти служили господину, которому дали клятву верности.

Горцы держали в руках небольшие круглые щиты, покрытые львиными шкурами и обшитые по краям гривами этих живущих в пещерах свирепых хищников, одного из которых каждый соискатель должности телохранителя члена семьи Хоглу должен был убить дабы доказать это право соплеменникам из клана Сутрак и хогулам. Испытание, в котором выживал один из дюжины. Двое холгаирдов носили в нечесаных волосах длинные черные перья: знак того, что они одолели обитавшую высоко в горах огромную хищную птицу таликан. Рану показалось, что воины вооружены деревянными боевыми шестами, но телохранители, споро охватывая полковника и гро́анбарра полукольцом, сдергивали колпачки, скрывавшие тонкие острые как бритвы лезвия, расположенные с обоих концов диковинного оружия.

- Поспеши. Я возьму их на себя – сказал Тору́м направив двузубое острие своего меча на холгаирдов. Видя колебания барона, горец рявкнул – иди Карр! Иначе он снова уйдет.

Полковник кивнул и поспешил двери. Один из высоких бородатых телохранителей кинулся ему наперерез, но оказался нанизан на меч гро́анбарра как на вилы. Холгаирд совершенно не ожидал, что массивный рыжеволосый великан столь легко двигается вместе со своим громоздким оружием и поплатился за оплошность. Но остальные немедля накинулись на Тору́ма, не дожидаясь пока он освободит застрявший клинок из тела их товарища. Горец бросил полуметровую рукоять и, выхватил из-за пояса кинжал с широким лезвием треугольной формы удерживая его обратным хватом. Молниеносно уклонившись от метнувшегося к его лицу острия, он стремительно прыгнул к противнику и вонзил кинжал между его шеей и плечом. Окровавленный холгаирд рухнул на землю, но трое других находились совсем рядом. Барон, отворяя дверь, бросил последний взгляд на схватку обитавшего в горах западного континента телохранителя и его «коллег», населявших горы восточного. Гро́анбарр отразил кинжалом один удар, и искусно подставил нагрудник под оружие другого жилистого меднокожего, одновременно отбивая наплечником левой руки направленное в его ногу лезвие диковинного двухстороннего копья третьего холгаирда.

Ворвавшись в дом, ставший временным пристанищем последнего наследника некогда великой империи, полковник увидел растрепанного черноволосого и чернобородого мужчину, на смуглом лице которого ярко блестели черные глаза, окруженные набрякшими от многомесячной усталости мешками, и выдавался вперед хищно загнутый нос, виденный полковником на портретах представителей династии Хоглу. Измученный такой долгой погоней человек, судя по всему, совсем недавно крепко спал, и едва минуту назад вскочил с постели разбуженный криками и выстрелами. Он успел натянуть штаны и камзол, а сейчас суматошно пытался нацепить на себя перевязь с оружием. Услышав шум ударившейся о стену двери, принц схватился за рукоять пистолета, но увидев направленные на него два ствола устало посмотрел Рану в глаза, горько и в тоже время, словно с облегчением усмехнулся и убрал руку с оружия. Пуля, выпущенная из подаренного отцом пистолета, пробила голову Амазара Остарза Понарзара Хоглу навылет. Так погиб последний представитель династии, правившей Хемамом почти тысячу лет. По жестокой насмешке истории он носил имя, данное при рождении основателю могучего государства, создавшему из разрозненных кочевых племен несокрушимую силу, впоследствии покорившую целый континент.

Глядя на растекающуюся вокруг головы хогульского принца лужу крови, Ран не чувствовал удовлетворения от свершенной как он ранее полагал справедливой мести. Он не ощутил ни радости, ни ликования. Лишь безмерную усталость, сковавшую руки и ноги. Обессиленный полковник, скривившись от боли в ноге, опустился на кровать, еще хранившую тепло тела наследника Львиного Престола. Сев он посмотрел на оружие, зажатое в руке. Какая ирония! Маленький кусочек свинца прервал линию, ведущую и направляющую великий народ сквозь века. Барон приложил ладонь к тому месту на груди, где висел скрытый кирасой медальон с изображением Сонары и локоном ее волос. Все, что у него от нее осталось. Ран повертел пистолет в руках. В нем оставалась еще одна пуля. Взгляд переместился с тела поверженного противника на окно, за которым лежала наполненная выстрелами и криками ночь. Голубые глаза заполнила грусть, ставшая зеркальным отражением той, что полковник минуту назад прочел в глазах принца Амазара.

- «Настанет ли этому когда-нибудь конец? Но если там, за порогом смерти что-либо и вправду есть, как утверждают жрецы, то она наверняка меня там ждет. А ведь я так здесь устал. Так сильно устал».

Рука барона решительно сжала рукоять пистолета. В этот момент сорванная с петель мощным пинком дверь рухнула внутрь дома, и проем заполнил покрытый своей и чужой кровью Тору́м. В плече торчало проткнувшее мышцы насквозь обломанное лезвие. В толстом, словно древесный ствол бедре засел наполовину длины ушедший в тело костяной хоглаирдский кинжал. Из полудюжины более мелких ран обильно текла кровь. В одной руке, израненный, но как всегда готовый к схватке воин сжимал гро́анбаррский кинжал, а в рефлекторно сжатой кисти другой какой-то окровавленный ошметок. Увидев, что принц мертв, а Ран жив, горец облегченно вздохнул и попытался взяться за торчавшее из плеча лезвие. Озадаченно посмотрев на зажатый в пальцах поднятой левой руки комок плоти, оказавшийся выдранным горлом одного из холгаирдов Тору́м отбросил его прочь и сел на жалобно скрипнувшую кровать рядом с полковником. Телохранитель не знал, что своим эффектным появлением сохранил ему жизнь.

- А хваткие были ребята эти меднокожие бородачи. Никогда таких раньше не встречал. Думал, даже меня ухайдакают. Поможешь? – спросил он непонимающе на него смотревшего барона и показал пальцем на плечо.

Опомнившись, барон, помог шипевшему от боли горцу извлечь невероятно острое лезвие. Затем выдернул костной кинжал, прижимая хлынувшую кровь скомканной простыней взятой с кровати принца. Зашивая рану на плече телохранителя, Ран неожиданно от него услышал:

- И что стоило оно того? Тебе и вправду стало легче? – барон поднял глаза и уперся в твердый взгляд синих глаз гро́анбарра. Тот кивнул широким бородатым подбородком на труп принца и добавил – дала тебе что-нибудь его смерть? Или может быть вернула?

- Нет, не дала и не вернула – Ран гневно сжал губы, а затем, грубо оборвав толстую нить, поднявшись, холодно произнес – пошли отсюда.

Несмотря на приказной тон, оставшийся сидеть окровавленный Тору́м с неожиданной для него печалью в голосе произнес:

- Так я и думал. Я слишком хорошо тебя знаю, и чувствовал, что убийство не облегчит твою боль. Жаль. Так было бы для тебя лучше.

Когда барон и гро́анбарр вышли из дома один из кавалеристов подвел к командиру великолепного черного жеребца. Это был Кима́м знаменитый конь принца Амазара. Ран знал, что жеребец имел родословную, не менее длинную, чем его ныне мертвый хозяин. Боевой конь стоил баснословных денег. Сейчас Кима́м злился. Он гневно бил копытами и косил глазами на чужаков, не понимая, почему не приходит его настоящий хозяин. Ран, несмотря на предостерегающие крики солдат, подошел к коню, и мягко положил руку на его могучую шею.

– Он больше не придет – сказал полковник Кима́му. К его удивлению, жеребец, словно его понял. Он опустил голову и уткнулся широким лбом в плечо барона. Полковник всегда удивительным образом, ладивший с животными, обрадовался доверчивой реакции сразу ему понравившегося могучего жеребца. Так боевой конь убитого им хогульского принца на долгие годы стал для Рана верным боевым товарищем.

В одночасье полковник прославился в фориамской империи как герой. За хогульским принцем гонялся не только полк Инмарских стрелков. Множество других имперских частей получили подобный приказ. Но выполнить его удалось лишь барону Инмару. Вернувшись в ставку оккупационных имперских сил расположенную, во взятом Морасауле, Ран получил множество поздравлений, а герцог Моар огорошил его известием о том, что ему необходимо явиться в императорский дворец, расположенный в далеком Фориаме. Причиной столь высокого вызова, стало решение о награждении полковника Орденом Пламени – высшей в империи воинской награды, которой удостаивались далеко не все высшие военачальники фориамских армий. Даже с учетом подобно дождю сыпавшихся на офицеров по случаю окончания войны орденов и всевозможных пожалований.

Когда Ран проделав долгий путь, прибыл в Мраморный город, он был встречен там как человек поставивший точку в такой долгой войне. На торжественной церемонии, на которой присутствовал старший сын императора наследный принц Лотаро, Рану повесили на шею сделанный из золота украшенный громадным рубином орден размером с ладонь, выполненный в виде языка пламени. Награждал его кардинал Моральдо Фламиниус. Принц Лотаро и кардинал выразили радость по поводу того, что молодой барон Инмар пошел по следам отца «преданного и храброго слуги империи и церкви Ломазара». И хотя у Рана имелось собственное мнение на этот счет он благоразумно оставил его при себе. Соблюдая этикет и положенные формальности, он спокойно принял награду из рук кардинала сжигателей. Глядя в черные как у акулы ничего не выражающие глаза высокопоставленного жреца, барон видел в них отблески полыхающего Морасаула. А в приветственных речах, произнесенных сухим скрывающим эмоции голосом, ему слышались отголоски рыданий Моафа Ходи, которому стоящий перед Раном высокий мускулистый кардинал, насладившись страданиями верховного жреца, свернул шею могучими руками. Отбыв при дворе императора положенный срок, полковник, спрятав дорогую побрякушку подальше, отправился в пожалованный ему недельный отпуск.

Приехав в замок Инмар, он первым делом отправился вместе с Толмаром на фамильное кладбище. Прошел год, прежде чем Ран по-настоящему, смог простится с Сонарой. В темном склепе, ставшем последним пристанищем почивших членов семьи Инмар, на могильной плите, прикрывающей саркофаг с телом Сонары, лежали так ею любимые полевые цветы. Во время их недолгого летнего счастья Ран каждый день приносил их жене целыми охапками, а та смеялась и благодарила его, словно он дарил ей не обыкновенные ромашки и лютики, а баснословно дорогие морастарские черные розы. Полковник и сейчас принес цветы, но Толмар его опередил. День, когда Сонара умерла, получив известие о смерти его внука, стал одним из самых страшных в его жизни. И хотя Толмар не в первый раз получил от судьбы очередной жестокий удар, произошедшие печальные события оставили на нем новый неизгладимый след. Он окончательно сгорбился и передвигался теперь только с помощью поддерживающего его под руку внука или слуг.

Недолго побыв дома, Ран вновь отправился на Хемам. Полковник был рад тому, что отпуск выдался коротким. В замке все напоминало ему о его потере. А вид сломленного Толмара удерживаемого в этом мире лишь любовью к единственному оставшемуся в живых из всего рода Инмаров внуку, наполнял сердце последнего скорбью и тоской. Наскоро простившись, полковник еще раз, и как он думал в последний, посетил Сонару. А затем отбыл на восточный континент.

На нем все продолжалась официально закончившаяся война. Хогулы даже лишенные самых знатных и способных лидеров, не желали покоряться захватчикам и новой религии, которою те несли на кончиках мечей. Имперские генералы активно использовали легких конных стрелков в этой борьбе против тех, кого называли мятежниками. В первую очередь для преследования и разгрома деятельной хогульской конницы, ставшей самой большой проблемой и головной болью для имперских военных губернаторов, назначенных фориамским Пламенным Престолом для управления обширными землями бывшего хогульского каганата.

Если бы обязанности полковника ограничились одними военными задачами, он смог бы это вытерпеть. Но армия империи Фориам стала инструментом для несения «новой» веры хогулам, а ведь сначала необходимо искоренить «старую еретическую» … С этой целью каждому крупному воинскому подразделению занимающемся борьбой с мятежниками придавался жрец Ломазара, а то и два. Рану достался один, но и его хватало с лихвой. Атрико Сомалко - так звали старого жреца из ордена Видящих Истину. Церковник с суровым морщинистым лицом и горящими огнем фанатизма глазами, великолепно владел арсеналом магических способностей доступных членам его ордена. Он мог оказывать болевое воздействие на мозг других людей. Брать под контроль их разум. Чувствовал опасность, и присутствие других людей, даже если они находились в надежном укрытии. Он не раз обнаруживал спрятанных своими родными хогульских воинов. Мозгодав под взглядами перепуганного местного населения находил их в подвалах, тайниках, чердаках и всех тех местах, где человек мог спрятаться.

Ран постепенно начал безотчетно боятся Сомалко. Жрец внушал ему отвращение и страх. Полковник знал, что мозгодав прекрасно знает о его чувствах. Он не раз замечал в обращенных на него суровых серых глазах жреца, мелькающие в них ироничные искорки. А в его внешне вежливых и словно бы льстивых словах, обращенных к «настоящему герою империи» (так он обычно величал Рана) подчас звучала неприкрытая издевка. Но зная о популярности полковника при дворе и в армии, жрец, не решался делать ему замечания в открытую, не забывая, впрочем, отправлять негативные отзывы о нем в Монтрогольский замок. Атрико и сам опасался полковника, а особенно его телохранителя. Тору́м ненавидел Сомалко и плохо скрывал свои чувства. Воин не раз предлагал барону как-нибудь ночью собственноручно по-тихому удавить мозгодава, но Ран, справедливо опасаясь расследования и возмездия, всегда отказывал горцу. Он знал, что на место одного жреца тут же пришлют другого, скорее всего еще более сволочного. Пожилой Сомалко, несмотря на кажущуюся непреклонность в вопросах веры не был дураком и понимал, что ему вместе с Инмарскими стрелками зачастую приходится уходить вглубь земель, где единственными имперскими воинскими формированиями на множество километров вокруг, являлись лишь солдаты полковника. А ведь на войне и вправду могло случиться всякое. Все это сдерживало жреца от вступления в открытый конфликт с «тайными еретиками» как он называл Рана и его телохранителя в одном из своих писем к церковному начальству, вытащенном из сумки имперского курьера ловкими пальцами гро́анбарра.

А пока, стоило Инмарским стрелкам, занять какой-нибудь населенный пункт, мозгодав устраивал там настоящий религиозный спектакль, символизирующий победу «нового» бога над «старым». Обычно полк Рана заходил в хогульские деревни и городки без боя. Местные жители уже не сопротивлялись новым хозяевам континента, они в массе своей смирились с осознанием того, что война проиграна. Но бывали и исключения, особенно если в поселении стоял храм Азаира, а при нем находился служитель этого хогульского божества. Некоторые жрецы Повелителя Огня убегали, услышав о приближении имперцев, но большинство отличалось не меньшим религиозным фанатизмом, чем служители Ломазара и не хотело сдаваться без боя. Они старались забаррикадироваться в храме или крупном доме, окружив себя жителями, сохранившими верность своему богу и государству. Большинство этих людей являлось бывшими солдатами армии хогульского кагана-падишаха.

Вот тут-то у Сомалко и появлялась возможность проявить себя во всей «красе». Укрываясь за строениями от огненных шаров, метаемых в противников жрецом Азаира, мозгодав приближался к нему на расстояние, позволяющее применить свои особые способности. С их помощью Сомалко на некоторое время лишал жреца сознания. Солдаты Рана выбивали лишившихся, поддержки мага хогулов из здания, и выводили жреца Азаира на улицу. Его, беспомощного ставили на колени перед жрецом Владыки Вечного Пламени. Все это происходило на глазах жителей, согнанных стрелками полковника на храмовую площадь. Возвышаясь над поверженным противником, Сомалко громовым голосом спрашивал у побежденного жреца Азаира, отрекается ли тот от своего ложного божества и согласен ли он принять истинную веру. Тот, какой бы сильной волей не обладал, после болевого воздействием Сомалко, слушая тихо подсказанные мозгодавом ответы, начинал слезно молить о том, чтобы свет Вечного Пламени осветил его душу, и гневно проклинал Азаира, называя его подвластным Ромару демоном. После этого Видящий Истину объявлял несчастного очищенным от скверны, чертил над его головой знак Вечного Пламени и поднимал с колен. У мрачно наблюдавшего за этой неоднократно повторяющейся сценой барона Инмара, возникало ощущение, что у Сомалко не обладай он магической силой, вполне могла бы сложиться успешная актерская карьера в любом из театров Мраморного Города.

Между тем представление продолжалось. Солдаты Рана стаскивали в центр площади, находившиеся в храме предметы культа Азаира. Туда же складывались и найденные у жителей кавалеристами книги по истории и культуре хогулов. Обычно они находились в доме жреца Азаира. Из всего этого создавался костер, символизирующий установление новой власти и победу бога Пламени. Параллельно со сжиганием предметов культа «ложного» бога кавалеристы полковника на той же площади вешали тех из хогулов, кто оказывал сопротивление. Толмар рассказывал Рану, о том, как устанавливалась власть империи Фориам в Со́нмаре. Он описывал ему множество подобных сцен, но даже в самом страшном сне полковнику не могло привидеться, что он станет не только свидетелем, но и деятельным участником уничтожения культуры и истории другого народа, причем на стороне тех, кто держал под гнетом его собственный. Ран постепенно начал сочувствовать хогулам, с которыми еще недавно жестоко сражался. Все внутри него протестовало против подобного обращения с народом с помощью разума и знаний создавшего великую самобытную науку и искусство.

После установления новой власти полк покидал селение. «Новообращенного» жреца Азаира забирали с собой, и его жизненный путь заканчивался в яме, вырытой в двадцати-тридцати километрах от захваченного поселения.

Но и у пожилого фориамского жреца случались неудачи. В небольшом городке под названием Амахтар, в имении местного правителя, укрылся жрец Азаира, из сох`мара (так хогулы называли свои подобные имперским религиозные ордена) Ведущих Путем Азаира. Этот сох`мар являлся копией ордена Видящих Истину, его члены обладали схожими с мозгодавами способностями и занимались в каганате борьбой с теми, кого сами назначали на роль еретиков и врагов народа хогулов.

Жрец и стража правителя успешно отбили первую попытку штурма. Сомалко, осторожно приблизился к имению и вступил с противником в невидимый глазу поединок разумов. Ран еще ни разу, не видел подобного столкновения. Со стороны казалось, что мозгодав просто стоит и сильно хмурится. Спустя пару минут на его морщинистом лбу выступили капли пота, а потом жрец со стоном схватился за голову и упал на колени. Полковнику уже понадеявшемуся на то, что ненавистному старику сейчас придет конец Сомалко со злостью в искаженном болью голосе приказал расстрелять имение из легких орудий конной артиллерии. Жрец Азаира и хогульские стражники погибли во время обстрела и последовавшего за ним штурма.

Полковник и его солдаты быстро устали, от заданий по «возвращению заблудших, обманутых Ромару несчастных неверных в лоно истинной церкви» (Сомалко изводил Рана и его офицеров проповедями, изобилующими подобными фразами). Но неподчинение приказам фанатичного жреца, могло привести барона на церковный суд в стенах Монтрогольмского замка. Мозгодавы быстро бы доказали себе и другим, что нежелание полковника жечь книги и расстреливать хогулов, является следствием его перехода на сторону сил Тьмы и Холода, как называли тех, кто якобы служит Ромару. Сам полковник сомневался в реальном существовании подобных людей. Скорее всего, они жили лишь в воспаленном воображении жрецов Ломазара.

Попытки Рана забыться не принесли ему успеха. Ни алкоголь, ни объятия массами следовавших за имперскими армиями маркитанток в обществе которых любил проводить все свое свободное время Тору́м не помогли Рану перестать видеть сны. Сны, в которых он был вместе с Сонарой. Память о прошлом подобная хождению босыми ногами по темному коридору, усеянному битым стеклом возвращалась вновь и вновь

Отчаявшись, Ран подал герцогу Моару рапорт с просьбой об отставке. Как на причину он ссылался на пошатнувшееся здоровье, ставшее следствием многочисленных ранений, полученных в схватках с хогулами. Он надеялся, что герцог, учившийся с его отцом в военной академии, и впоследствии воевавший с ним бок обок удовлетворит его просьбу. Получив рапорт, командующий вызвал полковника к себе. Начав с мягких вопросов о причинах решения барона Инмара, он обычно корректный и выдержанный перешел на гневный тон.

- Полковник, а Вы подумали, кому я оставлю Ваш полк, в случае если удовлетворю эту Вашу просьбу? Наследников у Вас нет. Да, Ваш дед барон Толмар Инмар смог покинуть армию. Но у него имелся взрослый дееспособный наследник мужского пола – Ронар! Капитану Фаграму я доверить командование не могу, он для этого слишком мало знатен. Да к тому же Вам прекрасно известно, что с этой задачей он просто не справится. Мне придется либо доверить командование, какому-нибудь высокородному фориамскому молокососу, едва получившему офицерский патент, либо распустить полк.

Побагровев, герцог внезапно заорал:

– Ты, что всерьез предлагаешь мне распустить самый лучший полк стреляющей конницы во всей имперской армии?! А о своих солдатах ты подумал?

- Но война ведь закончена. Хогулы разбиты – сказал Ран, заранее мысленно подобравший контраргументы для предстоящей беседы с командующим.

- Кому ты пытаешься е… мозги полковник! – продолжал на него кричать герцог – ты прекрасно знаешь, что война закончилась только на бумаге. В действительности, мы можем еще век гонятся за мятежными хогулами по бескрайним полям и лесам их континента, прежде чем война действительно закончиться!

Успокоившись так же неожиданно, как и взорвался, герцог сел на край стола, прямо напротив полковника и проницательно посмотрел ему в глаза.

- Я понимаю, ты устал и понес много потерь. Мы все устали и что-то потеряли на этой войне. – Глаза новоиспеченного маршала затянула печаль, барон знал о ее причине. Здесь на Хемаме у герцога погиб старший сын, ровесник Рана - Но ты должен понять, что нужен мне, армии, империи, своим солдатам. Скоро мы окончательно покорим хогулов. Принесем им свет истинной веры. Осталось лишь сделать последнее усилие. Лишенные, предводителей хогулы разобщены и ослаблены. А для большинства жителей континента они и сами являются завоевателями. Жители Понара, Хотрума, Узмара, Краншина лишь поменяют своих прошлых хозяев на новых – нас. Но для этого нужны толковые командиры подобные тебе. Тебе надо подождать пока наша работа не будет окончательно сделана, и на обоих континентах не установиться мир, который будут поддерживать жрецы Ломазара, и наши сократившиеся армии. Вот тогда наши с тобой услуги станут не нужны, и мы сможем вернуться домой. Ты снова женишься, заведешь, наконец, детей. Надеюсь, пригласишь меня на свадьбу? – мягко улыбнулся герцог.

Но барон не вернул ему улыбку. Поняв, что командующий не подпишет рапорт, Ран встал и на глазах Моара порвал бумагу. Герцог ободряюще похлопал барона Инмара по плечу и сказал, что он принял правильное решение. Для барона эти слова значили, не больше воя ветра разгулявшегося за окном кабинета командующего.

Шли годы, однако конца войне так и не было видно. Хогулы отчаянно держались за свою религию, и постоянно бунтовали. Казалось для удержания власти над Хемамом империи надо приложить не меньше усилий, чем для его завоевания. Захваченные хогулами государства отнюдь не спешили безропотно менять одних завоевателей на других. Почувствовав на себе всю полноту власти имперских наместников и жрецов Ломазара, они стали активно помогать мятежникам, с которыми были исторически и культурно связаны. С хогулами у них имелось гораздо больше общего, чем с империей Фориам.

Светлые виски полковника, становились белыми от седины, а пронзительный взгляд голубых глаз медленно тускнел. Его разум словно заволокла пелена. Сквозь нее он равнодушно и бездумно выполнял все приказы и поручения, даваемые ему герцогом за неукоснительным исполнением, которых наблюдал Атрико Сомалко.

В это время с острова Тонаурр стали доходить странные слухи. По словам живших на нем со́нмарийцев, в северной практически необитаемой части их острова, завелась самая настоящая нечистая сила. Скалистый, покрытый непригодными для пахоты пустошами север Тонаурра, издревле пользовался недоброй славой. А теперь на бивуачных кострах имперских армий, воевавших на Хемаме любимой темой, стал пересказ писем, получаемых теми, кто имел родственников среди жителей самой северной части империи. Ран мало вслушивался в подобные разговоры, считая их обычными солдатскими байками. Он не верил в нечистую силу, полагая, что самые страшные демоны живут в сердце человека и его разуме. Но слухов о странных огнях, шумах и пропаже людей становилось все больше.

Затем дошла весть, что над севером, а потом и над территорией всего острова начали лить постоянные дожди. Море Килмар стало сильно штормить, сделав невозможным преодоление пролива, разделяющего Тонаурр и Онару и прервав сообщение между островными со́нмарийцами и их живущими на континенте сородичами. Последние новости, полученные с острова, были невероятными. Команда единственного корабля, сумевшего прорваться сквозь шторм, рассказала об армии страшных чудовищ вышедшей из расположенных на севере пещер. Неведомые монстры убивали всех без разбора. Жгли города и деревни, пожирая мертвых и живых со́нмарийцев. Все это породило тревогу среди находившихся на Хемаме северян, и герцог Моар запретил хождение слухов под угрозой наказания, назвав подобные рассказы еретическим бредом.

Да и сам Ран получавший, письма Толмара с подробным описанием загадочных событий, заставивших деда проявить подзабытое им любопытство, читая их, лишь недоверчиво качал головой. Все происходящее представлялось ему невероятным.

Но последовавшие вскоре события самым страшным образом подтвердили правдивость слов со́нмарийских моряков. Герцог сам дал Рану почитать полученный с имперским курьером подробный отчет выживших об увиденном ими. Армия неведомых чудищ напала на Столмарк. Уцелевшие описывали гигантских монстров, покрытых панцирями. Они вынырнули из пелены дождя и утреннего тумана и подплыли к имперским кораблям, расположившимся в гавани. Монстры извергли из бездонных пастей на военные суда потоки черной жидкости. Морские пехотинцы и матросы, находившиеся на кораблях, оказались настолько поражены и деморализованы увиденным, что и не помышляли о стрельбе из орудий. Корабли захлестнули потоки маслянистой черной жидкости. Она попала на такелаж кораблей, заливала палубу, покрывала тела матросов. Черная субстанция похожая на нефть растворяла все на что попадала: древесину, ткань, человеческую плоть. Разъеденные разрушительной жидкостью корабли стали переворачиваться и тонуть.

Затем уничтожившие имперскую флотилию исполины, неторопливо подплыли к пирсу, и стали разворачиваться к нему боком, становясь впритык к настилу. В боках существ, там, где заканчивался край панциря, разверзлись широкие круглые отверстия до этого скрытые кожистыми складками. Из них подобно насекомым падальщикам угнездившимся в мертвом теле павшего животного повалили существа, описанные моряками бежавшими с острова Тонаурр. Под дождем, на пристань, разбрызгивая лужи мощными копытами стали выпрыгивать ужасные монстры. Они уничтожали всех, не разбирая, пола и возраста, и не обращая внимания на мольбы о милосердии и просьбы сохранить жизнь. Существа действовали с методичностью, перемалывающей муку мельницы. На своем пути чудовища практически не встречали сопротивления. Жители города, солдаты и матросы помышляли лишь о спасительном бегстве. Те редкие несчастные, кто решил забаррикадироваться в своих домах, быстро об этом пожалели. Жестокие монстры выбивали двери в домах костяными булавами, коими оканчивались их лапы, проламывали бронированными тушами стены первых этажей, а потом убивали несчастных горожан, безуспешно понадеявшихся спрятаться от нашествия неведомых врагов за родными стенами. Это было последнее, что видели бежавшие из превратившегося в бойню Столмарка со́нмарийцы и фориамские солдаты и матросы.

Известие о судьбе Столмарка повергло империю Фориам в шок. Все отказывались верить в произошедшее. Да, существовало множество пророчеств о пришествии армии демонов посланной Червем из холодных окутанных вечным мраком пещер. Но, большинство людей, в глубине души не верило в правдивость слов содержащихся в проповедях жрецов Ломазара. Даже фанатичный Сомалко услышав официальную весть о падении города, выглядел ошарашенным. Ран никогда не видел его в таком состоянии. Да и сердце самого полковника начинало болеть, всякий раз, когда он представлял себе безлюдные руины, ныне находящиеся на месте древней столицы Со́нмара.

Однако события набирали оборот. Не прошло и недели, как участь Столмарка постигла другой крупный город-порт - Госмар. Двормы действовали по тому же сценарию. Уничтожение стоящих в гавани кораблей, высадка бронированных чудищ, истребление жителей. Пока сложная военная машина империи разворачивалась, чтобы встретить нового невиданного врага, выводила с Хемама армии и флоты, двормы уничтожили почти все крупные Со́нмарские города располагавшиеся на побережье моря Килмар. Неведомо откуда взявшиеся демоны, оставаясь в них стали собирать силы. По-видимому, для вторжения вглубь континента Онару.

Собранная империей из оставшихся на севере со́нмарийских солдат так называемая 1-я северная армия была разбита двормами при Формаре. Городе, расположенном в сорока километрах южнее Госмара. Выжившие солдаты рассказывали о чудовищном холодном дожде, проникающем под доспехи, мгновенно настолько промокавшем мундир, что невозможно пошевелить конечностями. Зубы людей начинали стучать от нестерпимого холода. Лошади тоже мерзли и становились малоподвижными стараясь сохранить тепло. Порох в огнестрельном оружии промокал, и пушки и мушкеты становились бесполезными. В это время на позиции 1-й северной армии хлынули орды двормов. Огромные чудовища крушили кости людей и коней. Вертикальными пастями вгрызались в конские морды и человеческие лица или выстреливали из них несущие жуткую смерть «жала». Несколько жрецов из ордена Хранителей Вечного Пламени не смогли спасти ситуацию. Разгром был полным.

После битвы при Формаре империя стала в срочном порядке выводить все со́нмарийские полки с соседнего континента, опасаясь, что северяне могут отправиться домой и, не дожидаясь приказа. Полк барона Инмара отправили одним из первых. Конные стрелки были необходимы имперским армиям в качестве мобильных глаз и ушей. Ран наконец-то избавился от Атрико Сомалко. Имперские власти отозвали его, как и остальных жрецов Ломазара посчитав, что со́нмарийцы станут сражаться за родину и без опеки церковников, которые могли понадобиться в другом месте. Из северян, прибывших с Хемама, создали новую 2-я северную армию, под командование герцога Номара Моллаинуса. Сам наполовину со́нмариец герцог был популярен в армии. Все надеялись, что этот заслуженный военачальник сможет изменить ситуацию к лучшему.

Для Рана война с двормами началась с действий по наблюдению за передвижением «армии» чудовищ наступающей на большой со́нмарийский город Росмарк. Полковник или сам, выезжал в составе разведывательных партий, либо доверял это делать наиболее опытным офицерам. В ходе скрытых наблюдений он узнал о существах находящиеся в громадных черных «коробах» странной геометрической формы. Их тащили на своих широких плоских спинах многолапые невообразимой формы твари. Сначала полковник подумал, что видит новое оружие двормов. Но затем, пронаблюдав за действиями бронированных чудовищ сновавших вокруг «короба» подобно муравьям-солдатам подле королевы муравейника, у баронаанаРан зародилось подозрение, что внутри диковинных конусов находятся живые существа, повелевающие остальными монстрами. Сам Ран видел странный «короб» всего один раз, а о втором подобном случае ему рассказал лейтенант Холтрам.

Спустя неделю произошло первое столкновение между Инмарскими стрелками и монстрами, покрытыми темно-зелеными хитиновыми панцирями. Армия двормов высылала крупные отряды для уничтожения расположенных в стороне от пути наступающих основных сил деревень и поселений. Отряд разведчиков под руководством полковника долго наблюдал за одним из таких отрядов, в нем насчитывалось около пяти десятков неуклюжих на вид чудовищ. Ран решил спасти население небольшой со́нмарийской деревни в сторону, которой направлялись монстры. Просчитав, что путь противника будет пролегать через покрытую густым лесом лощину, полковник решил устроить там засаду. Он разделил полк на четыре части. Одна спрятавшись за деревьями, расположилась на правой стороне лощины, другая напротив первой. Полковник придал этим спешенным эскадронам обе роты конной артиллерии. Он расставил их орудия почти на выходе из лощины, так чтобы пушки простреливали практически все ее пространство перекрестным огнем. Оставшиеся две части полка барон Инмар оставил неподалеку от лощины, спрятав их за покрытыми лесом холмами.

Подождав пока бредущие толпой, безо всякого порядка двормы полностью войдут в лощину, Ран захлопнул ловушку. Твари были либо невероятно тупы, либо уверенны в собственной неуязвимости: они не вели никакой разведки, а может вообще не знали, что это такое. Чудовища не подозревали о присутствии людей, пока на них не обрушился град пистолетных пуль и ядер. Через несколько мгновений после начала атаки два демона рухнули на землю изрешеченные ядрами и десятками пуль. Одного разорвало почти пополам. Их не смогли спасти невероятно крепкие доспехи, наконец рассмотренные Раном вблизи. Латы двормов напомнили ему панцири морских ракообразных, виденные во время учебы в военной академии, на лотках портовых рынков Мраморного города. Пластины хитиновой брони плотно прилегали друг к другу, и полковник видел, как большинство выпущенных стрелками пуль отскакивало от них, даже не поцарапав. Но налетевшие со стороны входа и выхода из лощины покинувшие укрытие эскадроны добавили огонь своих пистолетов к сотням уже стреляющих и такое количество выпущенных пуль, не могла выдержать ни одна броня. Ран еще перед началом атаки приказал кавалеристам сосредоточить внимание на отвратительных мордах демонов, их глазах и пастях. И теперь огромные неуклюжие демоны начали один за другим падать под свинцовым ураганом, обрушившимся на них со всех сторон. Но даже попавшие в ловушку и несущие потери они не ударились в панику. У полковника сложилось впечатление, что эти странные создания на это просто не способны.

Двормы не издавая никаких звуков, бросились на Инмарских стрелков. После массированного обстрела их осталось едва два десятка против двух тысяч солдат барона.

В этот день Ран убедился в правдивости слухов о чудовищной физической силе и живучести монстров. Барон находился в рядах стрелков, обстреливавших двормов с правой стороны лощины. Неожиданно он увидел появившегося из-за ствола дерева громадного демона. Солдаты немедленно открыли по нему огонь, сильно изранив обе лапы, напоминавшие деформированные человеческие руки. Но чудовище неумолимо продолжало идти вперед. Кратким взмахом многократно простреленной лапы оно оторвало голову одному из неосторожно приблизившихся кавалеристов. Ран видел, как она свалилась со́нмарийцу на левое плечо, еле держась на разорванных сухожилиях и полоске кожи. Заревевший от ярости Тору́м, подскочив к дворму обрушил свой двуручный меч, на сегмент доспехов, располагавшийся между плечом монстра и тем местом, где начинался бугор безобразной башки, не имеющей шеи. Полковник видел, как гро́анбарр подобным ударом разрубал одетых в латы хогулов до середины груди. Сочленение невиданного по крепости панциря сломалось под напором горца, но смогло погасить силу удара. Тяжелое полутораметровое лезвие углубилось в тело едва на пару сантиметров. Чудище попыталось схватить Тору́ма за плечи израненными лапами. Горец отскочил назад и тут Ран впервые узнал о жутком «сюрпризе» упрятанном за клыками пасти, вертикально рассекавшей плоскую круглую морду демона. Много суставчатая «конечность», походившая на лапу насекомого, вылетела, распрямляясь, но успевший осознать неожиданную опасность горец резко наклонил голову, подставляя под удар лоб упрятанный под «медвежьей» стальной полумаской. «Жало» даже задев ее вскользь, с отвратительным скрежетом содрало защиту с лица воина. Крепкие ремни лопнули на рыжем затылке, и изогнутый «коготь» зацепил висок гро́анбарра. Ран не стал безучастно наблюдать за дальнейшим развитием поединка. Он, охнув от боли в отомстившей за резкое движение ноге подскочил к монстру вплотную, и выстрелил ему прямо в широко разинутую пасть из обоих стволов подаренного отцом пистолета. Пули, выбили клыки, перерубили основание «жала» и остановились уже в мозгу дворма. Тору́м мощным пинком опрокинул умирающего демона. Телохранитель, вытерев с лица кровь, благодарно кивнул своему командиру. В его взгляде скользило безграничное удивление: он никогда еще не сталкивался с подобным противником. Барон посмотрел на рыжий висок гро́анбарра, где «жало» оставило свой след. Полковника всегда поражала быстрота заживления ран Тору́ма. Он знал, что не пройдет и недели как от вырвавшего клок кожи вместе с волосами касания чудовища останется лишь новая розовая кожа еще спустя пару дней вернувшая себе естественный цвет.

Имарские стрелки навалились на немногочисленных монстров всей массой, используя полуторные мечи, и скоро сражение закончилось полным уничтожением двормов. Земля лощины покрылась трупами чудовищ, хотя в короткой схватке и сами стрелки потеряли немало людей. Полк лишился почти двух сотен солдат. Причем убитых оказалось гораздо больше, чем раненых. Все это подтверждало невероятную опасность, представляемую неведомо откуда явившимися демонами. Даже оказавшись в безысходной ловушке, они смогли нанести в несколько раз численно превосходившим их людям ощутимые потери.

Полковник доложил о результатах боя герцогу Молланиусу. Высказав мнение о том, что схватка с монстрами, обладающими чудовищной силой и живучестью даже в случае победы будет строить армии огромных потерь. Присутствующие на докладе высшие офицеры отнеслись к словам молодого барона неодобрительно. Они, ссылаясь на действия самого полковника, утверждали, что, используя правильную тактику, чудовищ можно одолеть, несмотря на всю их свирепость. В палатке разгорелся спор: присутствующие знали, что демоны успели преградить армии путь на Росмарк, и теперь часть военных хотела отступить к Келхамару, желая использовать в бою его стены, а большинство настаивало на полевом сражении. В итоге фориамцы убедили герцога Молланиуса не отступать.

Именно под Келхамаром Ран узнал о дожде двормов. На выстроившуюся, на поле боя 2-ю северную армию обрушились струи ледяного ливня пополам с градом. Каски, кирасы людей и попоны, и элементы доспехов, надетые на лошадей, плохо защищали кавалеристов и их коней от сыпавшихся с неба ударов. Руки и ноги полковника онемели. Шлем и кираса не спасали от струй дождя. Плотная ткань синего мундира промокла, и Ран тут же замерз. Поломанная при осаде Морасаула правая нога начала страшно болеть, дергая и заставляя барона сжиматься в ожидании следующего спазма. Трясущиеся от холода руки с трудом удерживали поводья.

Позиции наступающих демонов внезапно окутались густым туманом, не дающим прицелиться ни стрелкам, ни артиллеристам. Рану готовому направить своих людей на встречу двормам пришел приказ оставить их на месте. Герцог понял, что атаковать с помощью конных стрелков укрытого колдовским туманом противника слишком рискованно. Потерявшие обзор кавалеристы наскочили бы прямо на клешни и пилы монстров. А спустя некоторое время сквозь туман и льющиеся с неба на армию струи дождя на замерзших и растерявшихся со́нмарийцев обрушились двормы оказавшиеся гораздо ближе, чем все думали. Полк тяжелой конницы, укрытый герцогом Молланиусом в расположенном неподалеку от поля сражения лесу, по плану должный ударить двормам в тыл не смог выполнить поставленную задачу. Для таранного удара кирасирам необходимо было разогнаться, пересекая поле, отделявшее лес от вражеских рядов. Но тяжеловооруженные всадники на громадных жеребцах, просто застряли в грязи, в которую превратилась земля поля из-за проливного дождя. Двормы по частям разгромили деморализованную магическим ливнем имперскую армию. Сражение закончилось повторным поражением империи Фориам.

Барон, возвращаясь в настоящее, вновь увидел, как «жало» чудовища вылетело из пасти и вонзилось ему в бок, пробив кирасу. Лежа здесь на кровати, он вновь и вновь переживал именно эту сцену из прошлого. Боль от раны, нанесенной демоном, скрутила тело и Ран тихо застонал. Жуткая агония, волнами расходясь от черной отметены на боку казалось, раздирала тело на части. Но затем боль начала стягиваться к ране. Та будто засасывала ее в себя подобно воронке, вскоре не оставив и капли. Барон потрясенно выдохнул. Он ощупал вспотевшее лицо, прикоснулся к боку, покалеченной ноге и понял, что не чувствует боли ставшей за долгие годы привычной. Осторожно приподняв рубаху, в лунном свете рассмотрел круглую отметину. Чернота исчезла, оставив розовую кожу. Барон откинулся на кровати. Внезапное будто рожденное волшебством облегчение позволило ему расслабиться, и усталость многих дней взяла свое. Глаза Рана закрылись.

Ему приснилось воспоминание из детства. Он только-только начал оправляться после болезни, едва не убивший его самого и лишившей восьмилетнего мальчика матери и маленькой сестры. Толмар повез его к Фаграмам. Эмарус все пытался хоть как-то развеять тоску друга, хвастаясь перед ним подаренной матерью флейтой покрытой причудливой росписью. Но погруженный в тоску мальчик лишь вяло улыбался, глядя на безуспешные попытки Эма овладеть дорогим, сделанным на заказ подарком. Тогда начинающий музыкант предложил Рану познакомить его со своей сестрой Сонарой. Они пошли в сад замка Фаграмов. Там на берегу искусственного пруда сидела пятилетняя светловолосая девочка. Когда Ран и Эмарус подошли, она подняла невинные голубые глаза на наследника рода Инмаров, и удивительно серьезно на него посмотрев, спросила:

- Ты всегда такой печальный?

Как это часто бывало со снами барона, воспоминания о прошлом превратились в кошмар. Ран не успел ответить Сонаре, когда сзади послышались шум копыт, клацающих по плитам дорожки ведущей к пруду. Мальчик подумал, что подъехал всадник и обернулся. Позади него стояло чудовище. Туловище походило очертаниями на человеческое. Но затем переходило в кривые ноги двормов оканчивающиеся копытами. Массивное создание покрывала черная чешуя, оставлявшее открытым лишь лицо. Почти человеческое оно имело желтые круглые глаза. Голову демона «украшали» отростки походившее на усики улитки. Они оканчивались желтыми непрестанно пульсирующими подобно бьющемуся сердцу шарами. Дворм открыл рот, показав не клыки, а обычные зубы и произнес:

- Ответь же ей. Мне тоже интересно. Ты всегда печален Ран Инмар? Может быть, это потому что ты знаешь о том, что боль утрат тобой носимая ничто по сравнению с тем, что ожидает тебя в будущем? Ты будешь терять и терять, даже когда перестанут светить солнца многих миров. Таков твой удел.

Рывком сев на кровати, проснувшийся Ран, отбросил с лица, слипшиеся от пробившего его холодного пота светлые волосы, и вытер рукавом рубашки покрытый испариной лоб. Посмотрев на соседнюю кровать, он увидел блестевшие в лунном свете ярко синие широко раскрытые глаза Тору́ма. В проникавших сквозь щели ставен лучах ночного светила взгляд гро́анбарра приобрел зловещий оттенок и походил на светящиеся зрачки притаившегося ночного хищника. Вздохнув, воин поднялся с жалобно скрипнувшей под его весом постели и сказал:

- По ходу спать сегодня мы уже больше не сможем. Ты начнешь ворочаться с бока на бок, а потом, бросив бесполезные попытки заснуть, пойдешь обходить солдат. Предлагаю не мучиться, а сразу этим и заняться.

Полковник, не ответив, сел на край кровати и начал натягивать грязные сапоги, радуясь отсутствию боли, сопровождавшей это обыденное для других занятие. Сапоги давно стоило почисть, но сил у него самого на это не оставалось, а денщик погиб в Хелмаре при пожаре. Барон усмехнулся, представив реакцию Тору́ма, предложи он гро́анбарру заняться обслуживанием его потрепанного мундира и обуви. Впрочем, горец был прав: спать сегодня больше все равно бы не получилось. Им предстоял длинный, и тяжелый день. Беженцам, имперской армии, а с ней и Инмарским стрелкам следовало до вечера покинуть Кронмар, и затем двинуться дальше. Рану необходимо было сделать сотню дел и отдать не меньше приказов.

«Будь оно все неладно, у нас же столько раненых. Многие из них уже не пережили ночь, а сколько умрет в пути? Но и оставить их нельзя, скоро и от этого города останется лишь пепел».

Выйдя из хорошо натопленного дома, Ран вдохнул в легкие холодный осенний воздух. Он недовольно поежился и плотнее укатался, в кожаный с алой подкладкой полковничий плащ. На расположенной перед домом, небольшой квадратной площади находилась большая часть его солдат. Сейчас они и их кони спали в свете бивуачных костров и гаснущих перед рассветом звезд. Многие кавалеристы расположились прямо на земле. Свободных жилищ на всех не хватило. Солдаты и беженцы переполнили город. Барон хотел отдать раненым даже их с Тору́мом крохотную комнатенку, но офицеры полка убедили его этого не делать. Уверив, что раненых и так разместят с возможными в этих условиях удобствами, а полковник нужен всем отдохнувшим и с ясной головой. Но боль ран и посетивший барона непонятный и страшный сон нивелировал все их о нем заботы.

Неподалеку, от Рана и Тору́ма заглушая дыхание спящих людей, громкий храп и тихое конское ржание, разливалась в ночи давно знакомая им печальная мелодия флейты.

- Опять за свое – заворчал гро́анбарр – и так на сердце кошки скребутся, и он тут еще со своим вечным нытьем. Отниму когда-нибудь у него эту хренову палку, сломаю пополам и выброшу в отхожее место.

Но полковник знал, что горец, несмотря на все грозные обещания никогда так не поступит. Пройдя между спящими людьми на другой конец площади, полковник увидел, сидящего на ящике ссутулив долговязое тело Эмаруса. Глаза прижавшего к губам флейту капитана заволокла тоска. Когда барон и его телохранитель подошли, Эмарус, робко улыбнувшись, опустил музыкальный инструмент и спросил:

- Я вижу, тебе тоже не спится этой ночью?

- Уже много лет мне не спится каждую ночь – проворчал Ран – сколько?

Эмарус понял, что полковник спрашивает о количестве раненых, коим не удалось пережить ночь.

- Тридцать два - сказал Фаграм – а к рассвету цифра наверняка увеличиться.

Полковник глубоко вздохнул, услышав новость. Он прекрасно знал об громадных потерях полка, но за годы войны в отличие от многих фориамских офицеров так и не научился равнодушно относиться к гибели своих солдат. Ему было жаль каждого конного стрелка, которого не дождутся дома его родные.

- Сколько у нас осталось боеспособных кавалеристов? – спросил Ран после недолгого молчания.

- Около восьми сотен человек, и примерно тысяча лошадей.

- Хуже, чем при Келхамаре. Хотя нам повезло куда больше чем солдатам барона Строама. Ты не знаешь, из его конных стрелков вообще кто-либо выжил?

- Вряд ли – пожал капитан узкими плечами – похоже, мы остались единственной кавалерией 5-й армии.

Дальнейший их диалог прервал стук множества копыт, раздававшийся с восточного конца пересекавшей площадь улицы. Оттуда приближалась кавалькада, освещаемая светом факелов прикрепленных к стенам домов. Всадники подъехали, и Ран увидел возглавлявшую их молодую красивую черноволосую женщину, облаченную в фиолетовый плащ с изображением языков Вечного Пламени. Ниже обязательного для ношения всеми жрецами Ломазара символа их религии, располагался рисунок раскрытой ладони, с находящимся в ее середине глазом, означающий принадлежность его носителя к ордену Видящих Истину. На смуглом обрамленном вьющимися иссиня-черными волосами лице женщины ярко выделялись зеленые глаза.

- Не может быть – послышался озадаченный голос капитана Фаграма – это же Оллина Моар, дочь герцога! Она то, что здесь забыла!

- Да – сказал полковник – вижу, ты тоже ее помнишь. Судя по всему, ее, церковная карьера идет в гору.

Ран хорошо запомнил хмурую десятилетнюю девочку, привезенную герцогом Моаром с собой во время посещения замка своего друга Ронара Инмара. Дочь герцога сторонилась юных Рана, Сонару и Эмаруса, а на все предложения поиграть с ними, надменно поджимала губы и брезгливо отворачивалась. После этого полковник видел Оллину Моар, всего один раз. Во время его награждения орденом Вечного Пламени, она присутствовала на церемонии. Тогда Оллина Калинн Совейн Моар сделала вид, что они не знакомы. Сейчас проезжая мимо Рана и Эмаруса она поступила также, в нарушение всех правил этикета, даже не удостоив со́нмарийских аристократов взгляда. Говорили, что герцог Моар страстно желавший рождения наследника не очень радовался рождению дочери, да и сам характер девочки отнюдь не способствовал ее сближению с отцом. С самого раннего детства она была несговорчива и своенравна. В десятилетнем возрасте у Оллины обнаружились сильные магические способности, и девочка начала изводить окружающих попытками вторгнуться в их разум. После какого-то несчастного случая с одной из служанок герцог сам отвез нелюбимую дочь в обитель Видящих Истину. И если кто и опечалился ее отъезду, то только мать Оллины леди Калинн. После рождения дочери у Совейна Моара появилось двое сыновей, и герцог занимался их воспитанием все время, оставшееся после военных компаний. Он практически не общался с Оллиной.

Но попав в Монтрогольмский замок, девочка быстро привлекла к себе внимание внушительной силой своего дара. На нее обратили благосклонный взор епископы, и даже сам кардинал ордена Ардо́ Капири. Хотя злые языки поговаривали, что интерес к красивой зеленоглазой девочке у отца церкви возник отнюдь не из-за внезапной вспышки отечески-опекунских чувств. Как бы то ни было развитием способностей Оллины стали заниматься самые лучшие наставники. Видимо, обучение прошло успешно, так как молодая жрица являлась главой делегации представителей ордена Видящих Истину на церемонии вручения полковнику награды. Да и сейчас всем своим видом она показывала окружающим, что именно она возглавляет группу всадников. Знаки на просторном фиолетовом облачении Оллины указывали на ношение ею церковного сана аббатисы, хотя в нынешнее время данный титул, обозначал лишь высокое место в иерархии того или иного церковного ордена, а не управление аббатством.

Взор Оллины Моар был устремлен вперед, как и у сопровождавших ее девяти рядовых мозгодавов. За ними следовал отряд стражников церкви. Ран удивился, увидев, что он состоит из тридцати воинов, чьи лица скрывали имеющие прорези для глаз капюшоны черных плащей. На спине и на груди каждого стражника были вышиты изображения облаченного в полные доспехи воина, стоящего на фоне горящих языков огня. Стражники являлись собственной небольшой армией экзарха церкви. И хотя они были не так многочисленны, как армейские части, зато вооружены и обучены по последнему слову военной науки и техники. О боеспособности стражников ходили легенды, одна неправдоподобней другой.

Впрочем, барон слышал рассказ Тору́ма, не оставлявший сомнений по поводу своей правдивости. Историю о падении гро́анбаррской крепости Катримак вкратце изложенную Рану еще в детстве Толмаром. Шесть лет войска империи Фориам безуспешно пытались взять твердыню, расположенную на неприступной скале. Ни обстрелы, ни осада, не принесли успеха воинам императора. Горцы отразили все попытки штурма крепости, и стойко переносили голод. Тогда из Мраморного города прибыл отряд стражников в количестве пяти сотен человек. Никто не верил, что столь немногочисленный отряд сможет взять неприступную крепость, защищаемую почти четырех тысячным гарнизоном. Однако случилось невероятное. В одну из безлунных ночей, стражники поднялись наверх по отвесным крепостным стенам и проникли за машикули. Как они это проделали, осталось загадкой - все знали, что стражники в отличие от охраняемых ими жрецов, не обладают магическими способностями. Проникнув за стены, солдаты церкви бесшумно уничтожили часовых, а затем открыли крепостные ворота. Когда имперские пехотинцы поднялись по единственной, узкой горной тропинке, ведущей к воротам, и ворвались в них, крепость была фактически взята. Пользуясь темнотой, солдаты жрецов, не создавая шума, проникли в помещения, где спали измученные, оголодавшие, но не утратившие стойкости и мужества воины гро́анбарров, и стали их убивать прямо во сне. Большинство бесстрашных горцев оказалось убито в своих постелях. Оставалось непонятным, как стражники церкви смогли провернуть подобное, практически не поднимая шума. Считавшаяся неприступной крепость Катримак пала за одну ночь.

Ран удивился многочисленности отряда сопровождавшего всего десяток мозгодавов, поскольку всю делегацию жрецов церковных орденов, прибывших в Хелмар, дабы помочь имперской армии сокрушить двормов охраняло всего полтора десятка стражников. Все они погибли, когда колдовская молния ударила в холм. Солдаты церкви умерли так и не успев продемонстрировать свое знаменитое воинское мастерство. Вся их высокая выучка оказалась бессильной против коварства и колдовства, примененных демонами. Да и сейчас и они и охраняемые ими жрецы выглядели не лучшим образом, словно только вернулись с поля боя. Лошади были взмылены, и находились в плачевном состоянии. Один из стражников, видимо, получил тяжелую рану. Он ехал, припав к конской шее, а один из товарищей поддерживал его не давая упасть. Все, включая, Оллину выглядели сильно уставшими, будто не спали много ночей подряд.

Но эмоции от неожиданного появления мозгодавов и стражников, померкли перед удивительным зрелищем, открывшимся глазам и чувствам со́нмарийцев. За всадниками ехала громадная повозка, везомая четверкой ценкамских тяжеловозов. До середины колес ее покрывала черная ткань, ниспадавшая с установленного на кузов ящика, по очертаниям достигавшего около трех метров в высоту и столько же в поперечнике. Удивительным был эффект, производимый на находящихся рядом людей присутствием таинственной повозки. На всем пути следования четверки тяжеловозов, со́нмарийские кавалеристы до этого крепко спавшие на прилегающем к улице краю площади, даже не шелохнувшиеся при проезде жрецов и стражников, просыпались и поднимали головы. Черная ткань, закрывавшая то, что находилось в повозке, прочно приковала их взгляды.

Когда она приблизилась к барону, он понял, в чем дело. В голове появилось ощущение постороннего присутствия. Словно некто невероятно могущественный и мудрый за мгновение «прочитал» все его мысли, узнал и пропустил сквозь себя все воспоминания.… Полковник почувствовал, как, побывав в его разуме, этот неизвестный печально и сочувственно ему улыбнулся. Ран ощутил, что его жизнь и мысли встретили понимание и вызвали у неведомого существа неподдельное сострадание. Глаза Эмаруса и Тору́ма расширились от удивления.

- Демоны Халл`грира – выдохнул гро́анбарр – такое чувство, словно эта проклятая баба или кто-то из ее дружков пытается ковыряться у меня в мозгах.

- Это не она Тору́м – сказал полковник – это тот, кто находится в повозке.

- Бог – прошептал Эмарус – это, то, что мы ждем от бога…Понимание, прощение, сочувствие…

Смутившись своих слов, он опустил коротко стриженую голову под внимательными взглядами Рана и Тору́ма. Эм озвучил мысли и ощущения, смутно возникшие у самого полковника, но не успевшие сформироваться.

Странная процессия последовала дальше, направляясь к центру города, туда, где находился штаб 5-й армии. Ран, Тору́м и Эмарус недолго постояли вместе, обдумывая увиденное и делясь размышлениями о том, что все это могло бы значить. Но вскоре под грузом дел, ночное происшествие стало забываться. Полк конных стрелков следовало вывести из города. За подготовкой этого процесса полковника и застал приказ о незамедлительной явке к герцогу Моару.

***

Препоручив Эмарусу и остальным офицерам свои заботы, полковник отправился на вызов. Они с Тору́мом вышли на центральную площадь города, где в помещениях ратуши находилась ставка маршала. Полковник Инмарских стрелков миновал охрану, стоявшую на входе на второй этаж, и подошел к бывшим покоям мэра Кронмара. Возле дверей стоял крепко сложенный коренастый человек в форме стражника церкви, со знаками различия капитана тиснеными красным на вороненой кирасе, на плечах и высоком воротнике надетого под нее черного мундира. Ран удивился, увидев, что он был хогулом. Смуглый, обритый стражник окинул их с Тору́мом насмешливым взглядом раскосых глаз, и, не подумав отдать воинское приветствие. Хотя стражники и не входили в армейскую структуру империи, они и офицеры армии старались придерживаться правил хорошего тона, и обычно друг другу салютовали. Поведение хогула являлось явным вызовом, об этом говорили его поза и выражение лица, полные презрения к со́нмарийцам. Тору́м подался вперед, вонзив в капитана яростный взор из-под устрашающей полумаски. Тот положил руку на рукоять пистолета (полковник машинально отметил необычную многоствольную конструкцию оружия) а его глаза утратив насмешливое выражение, еще больше сузились, засветившись недобрым блеском. Ран рукой преградил путь рассерженному телохранителю.

- Не стоит Тору́м. Капитан просто дурно воспитан, а сейчас отнюдь не время заниматься изучением правил поведения. Господин капитан вы так и будете стоять возле дверей или все-таки позволите мне явиться на прием к герцогу?

- Конечно, позволю, господин барон, только вызывали вас одного. Речи о вашем...х-мм…спутнике – хогул гнусно ухмыльнулся – не было.

Рану все меньше и меньше нравился этот странный стражник церкви. Он неожиданно осознал, что когда-нибудь они с этим человеком сойдутся на узкой дороге, путь по которой сможет продолжить лишь один.

- Подожди меня здесь – сказал он Тору́му - и постарайся никому ничего не сломать – добавил барон со значением. Горец кивнул головой в знак согласия, и, продолжая сверлить стражника злым взглядом синих глаз, отступил к стене. Капитан отошел от дверей и сопровождаемым полупоклоном широким размашистым жестом, в котором легко читалось издевательство «пригласил» полковника войти. Оказавшись в кабинете Ран увидел сидящего за столом перевязанного многочисленными повязками герцога Моара и его стоявшую подле маршала дочь. Полковник отсалютовал герцогу, приложив сжатый кулак правой руки к сердцу.

- Ах, Ран ты прибыл…. Кстати – спохватился он с отнюдь не свойственной ему суетливостью -ты, наверное, помнишь мою дочь Оллину…э-э …аббатису Оллину.

- Да я помню вас аббатиса. Вы приезжали вместе с его светлостью в гости к моему покойному отцу – сдержанно произнес полковник.

Ран подошел к Оллине Моар и преклонил голову, чтобы получить благословение. Жрица поспешно начертила над его головой знак Вечного Пламени, сделав несколько быстрых небрежных волнистых движений раскрытой ладонью. В отличие от жрецов ордена Хранителей Вечного пламени, у Видящих Истину благословление получалось не таким эффектным. Затем Оллина выдавила из себя вымученную улыбку, заставившую поднявшего голову барона понять с досадой: ей что-то нужно лично от него.

- И я помню вас полковник. Вы же у нас настоящий герой, я присутствовала на вашем награждении – казалось, она говорит вполне искренне, но Ран видел, что зеленые глаза аббатисы остались совершенно холодными, не смотря на всю прозвучавшую в ее словах напускную теплоту.

- Ну, вот и хорошо. Все друг друга помнят – преувеличенно бодро сказал герцог Моар. Полковник видел, что обычно невозмутимый Совейн Моар в присутствии облеченной немалой церковной властью дочери чувствует себя не в своей тарелке – с формальностями покончено, пора приступить к делу. Ран я вызвал тебя для весьма важного, секретного и деликатного поручения. Все тебе сказанное не должно покидать стены этого кабинета – герцог посмотрел на аббатису – под страхом смерти не должно. Сегодня вечером, когда армия начнет покидать город, ты со своими стрелками должен обеспечить безопасность некоего – последовал пауза, будто маршал подыскивал слова - мероприятия. Тут в лесу. Неподалеку от города. Ты поступаешь в распоряжение Оллины и предоставишь ей и ее братьям всю помощь, которую они посчитают нужной получить. Кстати возьми себе эти новые многоствольные пушки. Я уже распорядился. Нам удалось спасти два орудия. Думаю, они тебе пригодятся, ведь твой полк остался теперь совсем без артиллерии. Дальнейшие распоряжения ты будешь получать от аббатисы – Моар при этих словах опустил глаза.

- Барон Инмар – взяла слово дочь герцога – вы и все ваши боеспособные стрелки будете нас сопровождать не только сегодня, но может так получиться еще множество дней…. Раненых и больных отправьте со всей остальной армией. Возьмите только самых опытных и верных солдат. Тех, кто не склонен к излишней болтовне. Если в ком-то сомневаетесь лучше отправьте таких с обозом. И захватите с собой побольше запасных лошадей. Герцог любезно согласился выделить вам, то количество, которое вы затребуете и получиться отыскать. – Ран отметил, как старательно Оллина обходит слово отец при обращении к Совейну Моару. – Дело в том, что после проведения мероприятия нам необходимо как можно быстрее покинуть земли Кронмара. Скорее всего, нам предстоит довольно далекое путешествие.

- В моем полку служат только надежные и верные люди. Каждому из своих солдат я доверяю как самому себе – сказал Ран.

- Ну, вот и прекрасно - недовольно поджала губы аббатиса - дальнейшие распоряжения вы получите от капитана Маракка. Вы должны были видеть его в коридоре.

- Да, я столкнулся с дурно воспитанным хогулом в форме капитана стражников церкви – холодно промолвил барон.

От аббатисы не укрылась неприязненная ирония, прозвучавшая в словах Рана, ее глаза на миг гневно вспыхнули, но она лишь возразила лишенным выражения тоном:

- Полковник, не смотря на происхождение, капитан является верным и преданным сыном церкви Ломазара. Он неоднократно доказывал свою лояльность и храбрость в деликатных и опасных заданиях, поручаемых мне Епархией. Так что скрытый в ваших словах сарказм как минимум не уместен – строго добавила Оллина – вы пока свободны и можете идти.

Отдав честь, Ран развернулся, опираясь на трость, и вышел. Оказавшись в коридоре, он увидел, что Тору́м так и стоит, сверля хогула ненавидящим взглядом, положив руку на рукоять кинжала. На губах стоящего напротив сложившего руки на груди капитана играла злобная циничная усмешка. Увидев Рана, Маракк, ухмыляясь, сказал:

– Господин барон, я буду счастлив, видеть вас снова сегодня днем.

- И я вас господин капитан, и я вас. Пойдем Тору́м, у нас много дел.

Когда Ран и горец покинули здание ратуши. Гро́анбарр спросил у барона:

– Что хотел герцог? И кто этот косоглазый ублюдок ряженый в форму капитана стражников? Можно было бы, выпустил бы ему кишки прямо там в коридоре.

Посмотрев по сторонам, и убедившись, что их никто не слышит, Ран тихо произнес:

– О, как дала мне понять аббатиса, в отличие от нас, это преданный и верный сын матери их церкви. И нам с этой сволочью лучше не связываться. Похоже, мозгодавы решили втянуть нас в свои таинственные и опасные игры. Готов поставить Кима́ма на кон, все это связано с черной повозкой, которую они ввезли в город.

Ран вкратце пересказал Тору́му разговор, произошедший в кабинете герцога, тот спросил:

- М-да б…, и что будем делать?

- Как что? Конечно же, выполнять приказ. Пойдем, подготовим стрелков. Нам еще надо позаботиться о том, чтобы всех раненых эвакуировали. Боюсь, телег может на всех не хватить.

- Не нравиться мне все это, от всех предприятий проклятых жрецов копченых веет смертью.

- У нас нет выбора. Ты же знаешь. Наша задача во всем этом сохранить жизни солдат, поэтому придется слушаться аббатису Оллину и ее хогульского пса, как бы ни было тошно.

***

Вечером, Ран, все его боеспособные солдаты, и офицеры, которых насчитывалось около восьми сотен, расположились на окраине небольшого леса, находящегося неподалеку от города. Днем хогул нашел полковника в городе, и как всегда иронизируя и, скаля в издевательской улыбке белоснежные зубы, передал ему инструкции Оллины Моар. Согласно этим указаниям сильно поредевший полк должен сопровождать аббатису и ее мозгодавов. Выехав за черту города, кавалеристы, следуя приказам полковника, полученным им от Маррака, окружили огромную повозку, охраняемую плотным кольцом стражников и Видящих Истину. Согласно инструкциям Оллины со́нмарийцам не разрешалось приближаться к жрецам ближе, чем пять десятков шагов. Лица аббатисы, мозгодавов и стражников были напряжены. Казалось, они ожидают внезапного нападения. Пока отряд следовал этим предписанным Оллиной Моар и ее капитаном порядком, Ран помимо воли бросал косые взгляды на тяжелую черную ткань, словно саваном покрывшую то, что стояло в кузове повозки везомой четверкой могучих коней. Но ощущения чьего-то присутствия у него так и не возникло. Наверное, аббатиса не просто так приказала кавалеристам держаться поодаль, ведая о силе существа укрытого непроницаемым для взгляда пологом. Барон, чувствуя подступающий к сердцу страх, считал всю эту конспирацию напрасной: лично он уже догадался, кого так тщательно охраняют жрецы и их стражники.

Они въехали в лес, и Маракк приказал кавалеристам расположиться на его окраине и стоять в боевой готовности до получения новых приказов, по возможности, не создавая шума и укрыв себя от любопытных взглядов. Со́нмарийцам надлежало выставить охранение по периметру, расставив наблюдателей. Капитан показал указательным пальцем на дорогу пронзающую лес насквозь:

- Вам не следует ходить по ней вглубь леса. Пошлите кавалеристов, пусть перекроют и восточный конец дороги. Пусть беженцы, желающие пройти через лес, следуют в обход.

После этого жрецы и стражники, сталкиваясь с немалыми трудностями, повели тяжеловозов и везомую ими громаду по петляющей между деревьями дороге. На их удачу она оказалась достаточно широкой, но повозка все равно то и дело задевала древесные стволы. Ран с тревогой смотря им вслед, думал, что все меры по охране бессмысленны против тех, кто может попытаться вернуть непонятным образом захваченную мозгодавами добычу.

Сейчас участок леса с расположившимися на нем конными стрелками наполняли тихие голоса переговаривающихся между собой солдат, и конское ржание. В лучах заходящего солнца тускло блестели полукирасы и каски. От скуки Эмарус Фаграм даже достал флейту, но встретив предостерегающий взгляд Рана, разочарованно убрал ее в сумку. Всем надоело ждать, выполняя странные приказы жрецов и их охранников.

- Ты знаешь Карр – сказал Тору́м – у меня складывается впечатление, что копченые собрали нас здесь для того, чтобы по-тихому перебить.

- Нет, мы для них слишком ценны. Не забивай себе голову подобными мыслями, тут иное.

- И, тем не менее, непонятно – сказал Фаграм – где же этот капитан стражников со своими приказами? Сколько нам здесь торчать? Может быть, пора разбить лагерь и готовиться к ночевке?

- Не надо гадать – проворчал Тору́м скосив глаза вправо – сейчас твой капитан сам все нам скажет.

Из расположенных неподалеку кустов выросла крепкая фигура в черном плаще, хотя полковник мог поклясться, что минуту назад там никого не было. Наслаждаясь эффектным появлением, капитан Маракк откинул капюшон плаща с лысой головы и широко улыбнулся Тору́му.

- Какой у вас проницательный спутник господин барон. Надо же… я думал, кроме святых братьев никто не может почувствовать мое тихое присутствие. Может быть, ему стоит присоединиться к корпусу стражников? У нас для подобных х-мм талантов всегда есть вакансии.

Тору́м оскалил зубы в волчьей ухмылке, а Ран нахмурился. Хогул опять насмехался над северянами, зная, о бессмысленности попыток вербовки гро́анбарров в стражники церкви. Обращаясь к Маракку, барон спокойно произнес:

- Господин капитан, боюсь Тору́м не может принять ваше щедрое предложение. Он в отличие от вас прост и примитивен как все горцы и не пойдет в прихлебатели к тем, кто пытался поработить его родину и запретил поклоняться богам предков. Может быть, вы перестанете упражняться в остроумии и все-таки скажете, что нам нужно делать дальше?

На миг взгляд капитана остекленел, остановившись на Ране. Полковник понял, что задел-таки хогула за живое.

- Как вы храбры на язык господин барон, когда аббатисы нет рядом. Сомневаюсь, что в ее присутствии вы осмелились бы вести подобные речи. Ах да, приказы – сказал капитан, вернув ухмылку на смуглое лицо и сделав вид, будто он спохватился - вашим стрелкам надлежит всего лишь проследить за тем, чтобы в лес в течение ночи никто не входил и не выходил. Вы с теми вашими офицерами, кого посчитаете возможным с собой взять, можете пойти со мной. У вас есть уникальная возможность поучаствовать в… скажем так разговоре, с неким очень таинственным собеседником. Хотя лично я не советовал бы вам идти. Я искренне опасаюсь за ваш рассудок. Но так хочет аббатиса, объясняя это тем, что тайна нашего путешествия если еще не стала, то итак станет вам известна по пути в Мраморный город. Вы же у нас, как и ваш телохранитель такой проницательный…

Заинтригованный и одновременно задетый словами хогула барон раздраженно сказал:

- Не стоит беспокоиться за мой рассудок капитан. А что касается вашего приглашения то я, Тору́м и капитан Фаграм с удовольствием его примем.

Хотя укрытое полумаской лицо горца осталось бесстрастным, а Эмарус вместо выражения удовольствия явно занервничал, услышав, что им придется идти вслед за капитаном стражников, Ран подавая им пример, спешился и передал поводья Ки́мама одному из своих кавалеристов. Отдав необходимые распоряжения, он возложил временное командование стрелками на опытного лейтенанта Холтрама. После чего проследовал за капитаном Маракком. Вчетвером они направились вглубь лесной чащи. Солнце почти зашло, и сейчас в ней стояла странная тишина, словно все живое вокруг затаилось, ожидая чего-то неведомого. Странное молчание лесных обитателей вселило в итак наполненное дурными предчувствиями сердце Рана еще больше тревог и сомнений.

Спустя некоторое время они вышли на небольшую поляну. На ней в свете разожжённых по краям поляны больших костров, Ран, Тору́м и Эмарус стали свидетелями престранного зрелища. Неподалеку от них стояла та самая ранее запряженная тяжеловозами огромная повозка. Сейчас могучих коней выпрягли и привязали к деревьям, но находившийся в кузове непонятный ящик все еще оставался задрапированным плотной черной тканью. Вокруг повозки стояли десять Видящих Истину во главе с Оллиной Моар. Поляну по периметру охраняли все тридцать стражников. Лица жрецов и аббатисы искажались от невидимых глазу усилий. Бритые головы мозгодавов усеивали бисеринки пота. По знаку Оллины Маракк подошел, запрыгнул на край кузова с откинутой боковиной и резко сдернул черное покрывало. Взору окружающих предстал странной формы громадный куб или скорее ромб, покрытый чешуей более черного цвета, чем окружающая поляну ночь. «Куб» имел в основании и по сторонам не менее трех метров в ширину. К вершине он немного сужался. Скошенная «крыша» имела небольшой наклон, а выступающие грани были не острыми, а округлыми. На взгляд затаившего дыхание барона вся «конструкция» несла в себе след геометрии, не имеющей ничего общего с пониманием этой науки человеком, и явно была выполнена по понятным только ее неизвестным создателям канонам.

Догадка Рана подтвердилась: на повозке стоял один из тех, таинственных «ящиков» в которых по его предположению находились повелители двормов. Присмотревшись, он увидел, что толстая черная чешуйчатая кожа, пугающе колыхалась, словно при дыхании. Стоявшая напротив «куба» Оллина гордо подняв голову и посмотрев на живые «стенки» громко произнесла:

- Отродье Червя Ромару скажи нам, что ты и твои проклятые слуги, да сгорят они в Очищающем Огне! Делаете на нашей земле, и что ты сын Зла искал в расположенных неподалеку от Хелмара пещерах?

Вновь в голове полковника появилось ощущение чьего-то постороннего присутствия, точно, такое, как утром на площади, когда он, еще не зная об этом, оказался рядом с обитателем «куба». А затем в разуме, болезненно отдаваясь в стенках черепа, зазвучал голос. Полковник вздрогнул, узнав его: именно им говорил приснившейся ему ночью черный демон. Глаза стоявшего рядом Эмаруса, расширились от страха. Тору́м грязно выругался и зло уставился на черный «куб». По напрягшимся лицам стражников и мозгодавов Ран понял, что и они «слышат» этот «голос».

- «Глупая самка человека, избавь меня от пафосных обращений, столь свойственных тебе подобным жрецам религии в тех или иных вариантах принятой вами людьми в большинстве заселенных вами миров. Та, которую исповедуешь ты, зародилась на заре истории великого народа, называемого вами Столмарами. Она появилась на наших глазах в результате обожествления ими физико-химического процесса горения, случайно полученного их предками покрытыми шкурами, в которых кишели паразиты. Огонь помогал им пережить холодную ночь, давая тепло и отгоняя хищников от заселенных ими расположенных высоко в горах пещер. С помощью огня они выжили и создали свою расу. Неудивительно, что он удостоился ими обожествления. Вы люди и понятия не имеете о силах в реальности правящих вселенной. А что касается сил зла, к которым вы нас относите, то сам ваш вид является носителем зла куда более разрушительного и страшного, чем все наши несчастные лишенные воли создания, с помощью которых нам приходится уничтожать ваши города!».

Оллина быстро справилась с видимым потрясением. Ран понял, что до этого момента все попытки мозгодавов вступить в контакт с обитателем «куба» не увенчались успехом. Он сам решил заговорить по одному ему известным причинам, чем немало озадачил аббатису. Но вернув на лицо непроницаемое выражение Оллина Моар, придав голосу твердость, произнесла:

- Хорошо сын Создателя Лжи, кем же ты сам себя считаешь?

Неожиданно поляна расплылась перед глазами барона, а затем на него опустилась тьма, словно на глаза опустилось черное покрывало, еще недавно скрывавшее от взгляда содержимое кузова повозки. Спустя краткое мгновение в темноте появилось светлое пятно. Постепенно расширяясь, оно развернуло перед глазами Рана очень странное видение. Он оказался в лесу. Только не в том, на поляне которого стоял мгновение назад, а в таком, что мог привидеться лишь человеку много лет злоупотреблявшему воскурением сушеных листьев растущего в Краншине растения мискур. Полковник, единожды вдыхавший причудливый сизый дым, не понаслышке знал, что постепенно убивающая пристрастившегося к ней гадость, вызывала удивительные видения. В этом «лесу» не было деревьев, лишь невероятное переплетение жизни резавшей глаза совершенно немыслимым сочетанием ярких красок. Она билась и пульсировала на каждом квадратном сантиметре этих диковинных джунглей. Уши барона заболели от обрушившихся на них незнакомых звуков. Все здесь стрекотало, щебетало, щелкало, квакало, издавало целую звуковую палитру, переходившую в настоящую какофонию. С правой стороны от полковника раздался грозный рык и из зарослей показалась покрытая белой шерстью кошмарная морда. Недовольно посмотрев на барона, тварь тут же скрылась. Он успел заметить несколько пар красных глаз, вертикальную пасть и многочисленные рога, походившие на переплетение колючего кустарника. Нос человека не мог распознать новые, незнакомые и не на что не похожие запахи. Ран поднял глаза к небу и обомлел. На имевшем зеленоватый оттенок небосводе висело маленькое, но невероятно яркое голубое солнце.

Постепенно придя в себя, барон понял, что стоит на поляне. Только не на оставленной под воздействием магии дворма а совершенно иной. Сплетенные меж собой пульсирующие то ли деверья, то ли органы, здесь расступились, образовав в этом плещущем через край океане жизни небольшой островок лишенной движения тишины. На его дальнем конце, на том, что более всего походило на изгиб гигантского выпирающего из земли корня исполинского дерева, сидело черное существо, явившееся к нему во сне. Отмахнувшись от летевшей на него небольшой многокрылой ярко-красной твари, барон увидел венчавшие голову демона пару длинных гладких отростков отдаленно похожих на усики улитки. Дворм сидел, наклонив перевитый могучими мышцами корпус, а его покрытая черной чешуей ладонь нежно поглаживала разлегшееся подле его кривых ног удивительное создание одновременно похожее и на животное и на растение. Оканчивающиеся желтыми пульсирующими сферами «усики» покачивались в такт осторожным движениям руки. Когда барон приблизился, демон негромко хлопнул в ладоши, и обласканная тварь, проскочив между копыт, юркнула под «корень». Дворм поднял на человека круглые, лишенные зрачков желтые глаза, располагавшиеся на привлекательном человеческом лице с прямым носом и красиво очерченными губами. Они приоткрылись в легкой улыбке, показавшей крепкие белые зубы:

- Я являюсь представителем древней расы, чей возраст насчитывает миллионы ваших лет. Много веков единственным нашим предназначением мы считали наблюдение за возникновением и развитием жизни в различных мирах. Всякая жизнь и особенно разумная когда-то вызывала у нас восхищение и трепет подобный священному. Почти каждый член нашего общества занимался исследованием и классификацией ее многообразных форм. Мы только наблюдали и никогда не вмешивались, считая подобное деяние кощунственным и недопустимым. Так продолжалось очень долго. Но затем нам показалось, что этого мало. Мы возомнили себя богами и стали сами создавать жизнь. Сначала всевозможных созданий, подобных виденным тобою вокруг, а затем и разумных существ. В своей бесконечной гордыне мы вмешались в ход эволюции показавшегося нам перспективным для осуществления наших планов вида, живущего в одном из главных ответвлений Паутины. Так мы называем окружающую нас состоящую из бесконечного множества миров вселенную. Наш эксперимент удался, и в его результате возникла новая разновидность, вначале примитивных, но очень быстро обучающихся существ.

Дворм замолчал, опустив голову и переплетя меж собой черные пальцы.

- Иногда мне кажется, что вся эта так вами любимая история про некоего Творца, не лишена смысла. Может быть, он существует в реальности, а мы все лишь его слепые орудия? По непонятным нам причинам запущенный нами процесс как в зеркале повторился во множестве миров. Созданная с нашей помощью раса повсеместно стала появляться уже сама по себе. Вначале мы радовались успехам наших «подопечных». Но затем ужаснулись. Мы думали, их жестокость порождена той «войной всех против всех» что постоянно происходит в природе. Этот этап становления прошли и мы. Мы решили избавить новый народ, от этого негативно воздействующего на него отрезка эволюции и сразу привести к цивилизации и культуре. Ведь они были так способны эти наши «подопечные». Они так легко и с помощью самых примитивных средств создавали произведения искусства. Стремились к знаниям и науке. Но тяга к разрушению в них развита гораздо сильнее желания созидать. Те, кто ранее считал нас богами, превращали рабочие инструменты в оружие, а строительную технику в боевые машины. Все это оказалось направлено против нас. Сама мысль о сражении с теми, кому мы помогли столь высоко подняться по эволюционной лестнице, нас ужасала. Мы уходили, оставив скрытые от глаз наблюдательные посты. Изгнав нас, они принимались друг за друга. Ведь именно войну они почитали и почитают превыше всего.

Дворм поднял желтые глаза и вонзил их в лицо барона.

- Я не буду говорить вам правды: вы все равно ее не примете. Скажу лишь что я и мои братья видели, как и в вашем мире зародилась разумная жизнь. Мы стали свидетелями того как ваш готовившийся сменить здесь великих столмаров вставший на нижние конечности обезьяноподобный предок взял в ладони палку. Взял для того, чтобы ударить ею по голове своего соплеменника!

Ран втянул голову в плечи: последнюю фразу дворм выкрикнул, вложив в слова обвинение.

- Эту и подобные сцены мы видели много раз. Пожалуй, слишком много. Сложнейшие биологические процессы, над которыми мы быстро утратили контроль, привели к появлению во множестве известных нам миров в качестве доминирующей разумной жизни – именно вас людей. Даже внешне вы одинаковы. Просто где-то различаетесь размерами, цветом кожи или наличием тех способностей, которые зовете магией. Отнюдь не везде люди могут силой мысли разгонять молекулы с невероятной скоростью и использовать в бою, не все могут соединять разорванные ткани, чувствовать постороннее присутствие или подключатся к разлитым над миром информационным потокам. Большинство человеческих цивилизаций не обладает подобными псионическими способностями, и люди, их населяющие используют технический путь развития, создавая применяемые для различных целей сложные машины. В первую очередь для ведения войны. О да! Во всех мирах людей постоянно идет война! Ваша изобретательность в вопросах истребления себе подобных не имеет никаких границ! Ни в одном виде деятельности вы не достигли таких вершин как в производстве орудий разрушения и убийства. Сотни тысяч лет мы не можем понять причин вашей ненависти друг к другу. Вы готовы убивать не только из-за территорий или ресурсов, но даже из-за выдуманных вами же самими богов! Даже просто так! Да, в каждом мире идет борьба за выживание, где-то она приводит к появлению жестоких хищников, чьим единственным предназначением является убийство. Но только вы люди испытываете наслаждение, убивая и истязая собственных братьев и сестер. Да в вас живет дух созидания: вы способны создавать произведения искусства, возводить великолепные сооружения, используя глубокие познания в архитектуре. Достигать успехов в медицине и иных науках. Но не для чего вы так быстро не объединяетесь с немыслимым для разумного существа энтузиазмом как для ведения войны. Ваш вид болен ею. И эта болезнь, сначала мешая вам идти вперед и развиваться, в итоге погубит всю вашу расу.

Откуда-то сбоку от стоящего перед двормом барона послышался ироничный голос Оллины Моар.

- Допустим, хотя я и знаю, что все это лишь хитро выдуманная ложь, все нам тобой рассказанное является правдой. Тогда скажи мне, почему вы – якобы такие древние, мудрые и добрые уничтожаете наш народ? Стираете с лица земли целые города, не щадя и грудных младенцев? По твоим словам, мы люди способны лишь воевать и убивать друг друга, чем же вы от нас отличаетесь?

Картина диковинного «леса» размазалась и поплыла перед глазами Рана. Сначала исчез могучий дворм, а затем ушло и насланное им видение, рассыпавшись замерцавшими разноцветными пятнами. Барон, растерянно хлопая глазами, понял, что вернулся на поляну. Люди вокруг него яростно терли глазницы. Кто-то держался за виски, а несколько жрецов и стражников истово молились, с ненавистью глядя на «ромб». Полковник понял, что дворм «взял с собой» в диковинные джунгли не только его, но и всех находящихся на поляне.

Стенки пришли в движение, черная чешуя подобная покрывающей демона в видениях сползла вниз к основанию и «куб» открыл взгляду почти прозрачные грани. Они колыхались, словно лишенная костей и держащаяся на одних хрящах плоть. Ран почувствовал, как ноги начинают подкашиваться, а голова идет кругом. Сильные рвотные позывы рвались изнутри. Теперь он знал, что скрывала черная чешуя «куба-ромба» и как на самом деле выглядит его обитатель. На поляне повисла тишина. Один из жрецов Ломазара упал на колени и с омерзением на лице отвернулся от «куба», будто в протесте выставив перед собой руки, и сложив их в древнем отгоняющем зло знаке Ограждающего Костра. Эмарус Фаграм закрыл глаза руками и безвольно осел на землю, а взгляд Тору́ма остекленел и стал неподвижным как у безумца.

Существо ими увиденное, было настолько ужасным и противоестественным, что человеческий рассудок отказывался запечатлевать и держать в себе его облик. Монстр плавал в мутной желтой жидкости, заполнявшей внутренность «куба». Массивное длинное серое тело имело шесть узловатых толстых ног, оканчивающихся мощными копытами. Более всего ужасало туловище: покрытое язвами и увитое свисающими с боков гроздьями щупалец, что постоянно извивались и переплетались между собой подобно клубку змей. Из «торса» торчал выдающийся вперед выступ, служивший существу головой. На людей смотрели две пары круглых желтых глаз, которыми дворм наделил своего «духовного двойника» в настланном на людей видении. Одна пара располагалась впереди подобно глазам человека, а вторая на «висках», обеспечивая существу прекрасный обзор. Находились эти органы зрения не в глазницах, а на коротких свободно поворачивающихся под любым углом отростках. Вдоль «головы», подобно гребню росли расположенные в два ряда десять заканчивающихся желтыми сферами длинных «усиков». Они колыхались, словно ветки дерева, качаемые невидимым ветром. Между передней пары глаз находилась усеянная клыками вертикальная пасть с извивающимися вокруг нее толстыми жгутами щупалец, оканчивающихся покрытыми черной маслянистой жидкостью когтями. Даже если существо говорило правду о собственном миролюбии, оно явно было способно не только на научные наблюдения и исследования. Ран не раз видел эту пасть: она, как и желтые глаза имелась у каждого покрытого хитиновой броней демона.

Несмотря на всю чужеродность противоестественного облика чудовища Ран понял, что оно невероятно старо. И дело было не в язвах, морщинистой коже, кое-где явно оторванных щупальцах и поломанных клыках. Взгляд этих совершенно нечеловеческих глаз каким-то образом походил на взгляд мудрого древнего старца, вся жизнь которого состояла из череды потерь и глубоких разочарований. Ран помнил этот взгляд. Однажды на Хемаме полк Инмарских стрелков проезжал через остатки деревни недавно «замиренной» имперскими войсками. Безымянный хогульский старик, сидя на обочине дороги неподвижным взглядом смотрел на дымящиеся развалины и валявшиеся на улицах изрубленные тела. Все что осталось от его мира. Рана поразило то, что старик не плакал, хотя среди изнасилованных и убитых солдатами жителей наверняка находились его дети или внуки. На грязных морщинистых щеках не имелось ни одной дорожки слез, а потрескавшиеся губы кривила горькая циничная усмешка, словно пожилой хогул стал жертвой давно им ожидаемого глупого и жестокого розыгрыша.

В голове полковника послышался безнадежно усталый голос дворма:

- «Да, иного я и не ждал. Страх, ненависть, непонимание. Отвращение. Мы с вами слишком разные. Но на самом деле лишь внешне. Внутренне мы не так уж и сильно различаемся. Мы тоже чувствуем страх и боль, и не меньше вашего хотим жить. Однако вы всегда старались нас уничтожить. Самка человека, ты хотела знать, почему мы истребляем ваш народ? Так вот главной причиной является то, что сами мы подверглись нападению безжалостного и беспощадного врага методично и планомерно уничтожающего нашу расу».

Ран подивился выдержке Оллины Моар. Побледневшая аббатиса твердо смотрела прямо на чудовищного пришельца. Хотя это стоило ей больших усилий. Внешность дворма произвела на всех ужасающее и подавляющее впечатление. Даже с лица капитана Маракка сошла ехидная улыбка. Он стал серьезен и сосредоточен. Смуглое лицо покрыла бледность, а костяшки пальцев правой сжимавшей рукоять сабли руки стали белыми от неосознанно прикладываемого усилия. Только повелительный жест аббатисы сдержал остальных мозгодавов готовых применить свою смертоносную магию против отвратительного демона. Жрецам хотелось уничтожить дворма и стереть его противоестественный образ из сознания. Сам барон Инмар с трудом справлялся с увиденным. Он отводил взгляд от «куба», но невиданное зрелище как магнитом вновь и вновь притягивало его взор. Справившаяся с эмоциями Оллина, не позволившая братьям по ордену убить неведомое существо пока она не узнает все, что ей нужно, с трудом произнесла:

- Хорошо. Пусть так. На твой «народ» напали неведомые враги. Мы-то здесь причем?

Поляна вновь расплылась, и барон снова оказался в диковинном лесу. Только многообразной бушующей жизни в нем более не было. Казалось здесь недавно прошел огненный шторм. На оплавленной земле, валялись перекрученные от страшной температуры почерневшие толстые то ли стебли, то ли корни. Так до самого горизонта, который пылал. Зеленое небо и голубое солнце скрылись в чадном дыму. В нос ударил тошнотворный запах гари и сожженной плоти. Между останками странных растений валялись трупы удивительных животных. Справа от барона лежала дымящаяся обгоревшая туша огромного зверя. По переплетенным рогам Ран узнал тварь, глядевшую на него из-за стены разноцветного леса. В ее массивных боках зияли многочисленные отверстия. Много лет, проведший на войне полковник, видевший трупы, наверное, в любом возможном виде понял, что эти раны оставлены пулями крупного калибра. Он присмотрелся к остальным телам: и другие существа, прежде чем огонь их коснулся, были либо застрелены, либо изрублены.

Дворм вновь принявший облик «черного человека» стоял к барону спиной. Могучие плечи тряслись. Он повернулся и Ран увидел искаженное болью лицо. Казалось, существо вот-вот заплачет. Дворм поднял руку и обвиняющее наставил указательный палец мимо полковника. Скорее всего, на невидимую барону аббатису.

- Да потому что эти враги никакие не неведомые. Это вы люди! Только люди, напрочь, лишенные таких понятий как сострадание, любовь, созидание. Эти чувства известны даже тебе Оллина Моар. Но не им. Это народ жестоких воинов, единственным стремлением и предназначением которых является разрушение и уничтожение. Монокулы – так они себя называют. В их родном мире после долгих опустошительных войн к абсолютной власти пришел один народ, истребивший все остальные. Века бесконечной битвы привели к тому, что у монокулов атрофировалось все называемое вами людьми совестью и добром. Все их устремления направлены на ведение бесконечной войны, ставшей для них подобием ужасного спорта. Они забыли значение слова мир. К нашему глубокому прискорбию монокулы случайно обнаружили существующие между мирами проходы. Этакие червоточины в самой материи, из которой состоит наша вселенная. Они есть в тех местах, где соседние миры вплотную прилегают друг к другу. Соединяя параллельные миры, они пролегают подобно нитям. Поэтому мы и называем эту совершенную, невероятно сложную конструкцию – Паутиной. К моменту нападения мы вывели почти все наблюдательные посты, сосредоточившись не на том, что происходит вокруг нашего Эридао а на духовном совершенствовании своей расы. Мы раскаивались за вмешательство в естественный порядок вещей и не хотели видеть того, что творят друг с другом наши бывшие «подопечные». Мы перестали следить за Нитями и Проходами. Это стало нашей большая оплошностью дорого нам обошедшейся.

Дворм замолчал, и вновь повернувшись к барону спиной, посмотрел на горящий горизонт.

– То, что я вам показываю не просто видение. Наш родной, некогда прекрасный Эридао так сейчас и выглядит. Он пылает, и корчиться от боли.

Существо качнув «усиками» опустило голову, прижав сжатые черные кулаки к широкой груди. Затем уже лишенным эмоций голосом неторопливо продолжило рассказ:

- Открыв местонахождение одного из проходов, монокулы не задумываясь, вторглись в мир, населенный людьми, стоявшими примерно на той стадии технического прогресса, на котором сейчас находится ваш народ. Но его жители в отличие от вас не обладали псионическими способностями и в своем развитии опирались на пока еще совсем примитивные машины. Монокулы их уничтожили. А тех, кого не убили, превратили в рабов, заставив работать на своих огромных заводах. Они выпотрошили почву этого мира, извлекая из нее полезные ископаемые. За несколько веков жестокие завоеватели вывезли население и ресурсы к себе на Торманн - так называется родной мир монокулов. Теперь эта земля стоит обезлюдевшая и с уничтоженной экологией. Но все это стало лишь началом. Кровавым прологом. Монокулы нашли пути и в другие миры и прямо сейчас занимаются их порабощением и уничтожением.

Видение сожженного мира и рассказывающего дворма сначала померкло, а затем погасло, но лишь, чтобы смениться иными картинами. Настланные двормом новые невероятно яркие видения болезненно распирали мозг полковника. Стараясь не обращать внимания на боль, барон отдался развернувшейся в его голове череде сменяющих друг друга образов, сопровождаемых беззвучными подсказками и пояснениями демона. Давление уменьшилось, и начавшая головная боль сразу утихла.

Ран увидел город подобного, которому никогда не смог бы вообразить. Раскинувшиеся на многие-многие километры ряды уродливых походивших на гигантские саркофаги мрачных зданий с торчащими из покатых крыш трубами. Это были цеха невообразимых размеров. Полковник видел фориамский Оружейный Цех. Стоявшее на выезде из столицы здание и его печные трубы виднелись на большом расстоянии от города, но даже они были в сотни раз меньше. Выделяемый цехами монокулов дым застилал небо, не давая тусклому свету солнца Торманна проникнуть сквозь этот тягучий смог на поверхность. Затем Ран увидел продукцию, производимую гиганскими цехами – оружие! Подобного, которому он никогда не видел. От мушкетов, принципов, устройства которых он не понимал, до железных повозок с торчащими орудийными стволами непривычного вида. Полковник прикинул, сколько нужно лошадей, чтобы перемещать такие повозки, но от дворма к нему перетекло знание, что они передвигаются самостоятельно с помощью сложного механизма, названного демоном «двигателем».

Цеха производили и разные предназначенные для всевозможных работ механизмы, но их первоочередной задачей являлось изготовление орудий войны. Все это делалось руками рабов, в которых монокулы превратили сначала оставшихся в живых жителей своей земли, побежденных ими в результате долгой войны, а затем и других миров. Несчастные мужчины и женщины целый день стояли у самодвижущихся стальных лент и здоровенных станков. Они походили на обтянутые кожей скелеты. Когда-то эти люди сильно различались внешне: ростом, размерами, цветом кожи, чертами лица, формой черепа. Но сейчас все они напоминали живых мертвецов, поднятых из могил с целью заставить их работать. Печать обреченной безнадежности лежала на всех лицах. Она делала некогда столь непохожих друг на друга людей, словно братьями и сестрами. За годы труда превратившаяся в грязное тряпье рваная одежда усиливала сходство.

Работали на монокулов не только люди. Диковинные звери, вывезенные ими из завоеванных миров, перетаскивали грузы, вращали циклопические колеса непонятных механизмов, или помогали монокулам при охране рабов. Некоторые создания отдаленно походили на гигантских обезьян, другие на слонов или на крупных ящериц, а большинство не были похожи ни на один вид животных известных полковнику.

За работой изможденных пленников, наблюдали одетые в диковинные доспехи люди. Хотя сам полковник, увидев их, скорее назвал бы их нелюдями. Выражения лиц монокулов несли отпечаток невероятной жестокости. По сравнению с ними суровые лики стражников церкви казались образцом доброжелательности и жизнерадостности. Легкие, покрывающие все тело доспехи, атлетически сложенных воинов были великолепно подогнаны по их фигурам. Обшитые черной грубой тканью пластины, опускались до металлических носов тяжелых ботинок и перчаток с шипами. Лысые головы монокулов покрывали татуировки. Ран узнал от дворма, что эти затейливые татуировки, состоящие из черточек, крупных и мелких точек и образовывавших странные фигуры узоров являлись не просто рисунками, но и знаками различия, а также несли в себе сведения о наградах и проступках воинов. Помимо татуировок лица многих уродовали шрамы, оставленными оружием, звериными когтями и клыками. На левой стороне пластинчатого нагрудника каждого солдата располагалась алая кокарда в виде сжатого поднятого вверх кулака - символа государственности жителей Торманна.

В руках, наблюдающие за рабами воины держали разнообразное оружие. В основном граненые металлические палки и короткие ружья. Некоторые удерживали на цепи здоровенных, размером с теленка чудовищ. Не имеющих шерсти, вызывающих отвращение бесформенных широкоротых клыкастых тварей, с россыпью на морде мелких, черных глаз бусинок, со светящимся в них подобием злого разума. Под толстой, грубой словно наждак темно-коричневой, ниспадающей бесчисленными складками шкурой, обеспечивающей чудовищам защиту от укусов и от скользящих ударов холодного оружия, проступали бугры мускулов. Безобразная плоская морда утопала в бесформенной плоти. Чудовища передвигались на четырех лапах, часто вставая на задние. В такие моменты они чем-то напоминали барону жирных жутких крыс. Дворм назвал этих тварей идирру. Сам он испытывал к ним невероятное отвращение. На миг барону пришло видение, являющееся личным воспоминанием демона. Он с помощью собственных щупалец и клыков жестоко сражался на диковинном болоте с одной из тварей, имеющих шкуру подобную сброшенному на пол скомканному плащу.

У каждого охранника под левой мышкой в кобуре висел пистолет. И хотя это оружие имело значительно меньшие размеры, чем кремниевые пистолеты полковника, он узнал о дворма, что по убойной силе оружие монокулов намного превосходит его собственное. Ниже кобуры, на левом бедре, воины с жестокими лицами носили короткий меч с широким лезвием.

Монокулы не раздумывая, пускали свое разнообразное оружие в ход, стоило им заметить, что кто-то из рабов стал на их взгляд медленнее работать. Но в большинстве случаев они делали это просто для развлечения. Несчастных забивали металлическими палками, отрубали руки или отдавали на растерзание тварям с обвисшей кожей. Но самая ужасная участь постигала женщин различных рас, имевших несчастье не погибнуть при завоевании их родных миров. То, что вытворяли с ними жестокие надсмотрщики и идирру, заставило много повидавшего полковника ощутить позывы к рвоте с трудом им подавленные. Он и не представлял, что с женщиной можно сотворить что-либо подобное. Во время подобных экзекуций лица монокулов выражали неподдельное садистское удовольствие и удовлетворение. Им нравилось причинять боль и унижать свои жертвы. Вдоволь насладившись мучениями несчастных пленников и насытив отвратительную похоть, они, добивали умирающих от побоев, ран и укусов рабов выстрелами в голову. Полковник понял, что все им увиденное являлось частью некоего ритуала по воспитанию у охранников жестокости. Несмотря на искажавшую лица ненависть и покрывавшие их татуировки было видно, что возраст самого старшего из воинов вряд ли достиг отметки в двадцать лет.

- Вот так - печально произнес дворм, вновь развернувший перед бароном картину горящего мира – Вы люди любите рисовать на стенах своих храмов изображения различных безобразных инфернальных чудовищ, с которыми показательно борются «силы добра». Пририсовываете им рога, клыки, хвосты. Выдумали даже Бога Зла, якобы являющегося причиной всех происходящих в мире бед и жестокостей. Вы упорно игнорируете тот факт, что этот самый бог зла и ненависти живет внутри вас самих. Раса монокулов является конечной точкой превращения существ способных на созидание в уничтожающих миры кровожадных безмозглых чудовищ. Самое страшное - у руля управления этой кошмарной военной машиной стоят обычные люди. Вполне здравомыслящие, и до ужаса циничные. Они используют ее для получения совершенно конкретных прибылей и всевозможных материальных благ. Ну и естественно получают огромное удовольствие от осознания собственной абсолютно безграничной власти. Так по воле нескольких десятков никогда не державших оружие в руках ничтожеств, называющих себя Советом Директоров, уничтожается население и экология целых миров. Превращаются в пепел и прах, уникальные самобытные цивилизации, которые никогда более не возродятся. К сожалению, наш родной мир богат большим количеством полезных ископаемых, необходимых монокулам для поддержания их чудовищной военной индустрии. И он стал жертвой их нападения. Мы знали, что так будет. Многие из нас обладают способностью проникать сквозь завесу времени и видеть недалекое будущее. Хотя сама по себе эта способность в большинстве случаев не означает наличия возможности его изменения. Иногда попытка изменить течение времени в нужном тебе направлении приводит к совершенно противоположному отрицательному результату. У вселенной свои законы. Порой жестокие, но справедливые.

Когда мы осознали неотвратимость вторжения отвратительных монстров в Эридао, в нашей расе произошел раскол. Решение о сопротивлении далось нам с большим трудом и моральными страданиями. Мы мирные существа и раньше совсем не умели сражаться. С тех пор как нам приходилось самостоятельно бороться за существование, и чтобы стать на Эридао доминирующим видом прошли тысячи веков. У нас есть только наши клыки, даже неспособные прогрызть бронежилеты монокулов. Ну, и еще то, что вы здесь называете магией. Хотя все наши подобные способности по большей части заключаются в возможности контроля над природными процессами, регулирующими погоду и климат нашего родного мира. Это и возможность, мысленно общаться друг с другом и остальными разумными и полу разумными существами мы приобрели в процессе долгой эволюции. После вторжения большая часть нашей расы решила принять свою судьбу и ждать, когда завоеватели придут и покончат с нашим миром. Меньшинство решило сражаться. Неспособные самостоятельно вести боевые действия мы создали собственную армию. Да, мы не достигли больших успехов в выплавке и обработке металлов и механике, поскольку нам это никогда и не было нужно. Зато в науке называемой генной инженерией мы опередили наших врагов на сотни тысяч лет! У нас хорошо, получается, создавать из живых тканей то, что вы люди воплощаете в стали.

Разуму полковника открылось зрелище чудовищной, невообразимой битвы. Он увидел, как солдаты монокулов штурмуют один из городов двормов. Хотя применить понятие «город» к чрезвычайно странному циклопическому сооружению можно было лишь условно. В центре гигантского болота, наполненного ядовитыми испарениями и кишащего непонятной жизнью, на многие сотни метров вверх вздымалось нечто отдаленно походившее на чудовищно громадный муравейник. Из него во все стороны торчали пульсирующие увеличенные в сотни, тысячи раз «усики» венчавшие голову дворма. «Муравейник» покрывала усеянная наростами отвратительная серая пористая шкура. Изумленный барон понял, что обиталище двормов представляет собой живое существо, состоящее из бесчисленного множества разнообразных организмов, специально выведенных обитателями Эридао.

Дворм показывал атаку с высоты и Ран видел, как плотные ряды одетых в тяжелые черные доспехи монокулов подошли к краю болота. Демон прозвал броню воинов боевыми скафандрами. Они позволяли людям существовать в непригодных для их дыхания условиях мира двормов. Усиленные пластинами толстой брони скафандры сковывали движения монокулов, а стекло забрал значительно ограничивало поле их зрения. Но сами солдаты казалось, не обращали на это никакого внимания, как и на дождь, льющий на них с неба. Двормы и здесь применяли излюбленное оружие. Только серо-зелеными струями падающий на головы монокулов ливень был кислотным. Заливая стеклянные забрала, и мешая видеть, он, тем не менее, не мог проникнуть сквозь особый прорезиненный материал, находящийся под металлическими пластинами скафандра.

Медленно и неумолимо армия монокулов окружила болото. Сзади наступающих солдат ехали удивительные самодвижущиеся пушки, сборкой которых занимались несчастные рабы. Они передвигались на железных колесах, покрытых металлической лентой, состоящей из толстых сцепленных меж собой железных пластин. Самодвижущиеся орудия вязли в раскисшей почве под собственным громадным весом. Но упорные воины снова и снова вытаскивали их, используя особые машины, способные с одинаковым успехом передвигаться как по земле, так и по воде. Несколько таких имеющих резиновые колеса в рост человека машин привязывали стальные тросы к самодвижущейся пушке и тащили ее по грязи, до ближайшего имеющего твердую почву участка.

Наконец орудия вышли на заданные позиции и практически прямой наводкой открыли огонь из длинных стволов. Тяжеленые снаряды, полетели в сторону обиталища двормов. Стены «муравейника» покрыли разрывы. В воздух взметнулись ошметки живого материала, из которого был создан странный город. Снаряды разрывали толстую крепкую серую «шкуру», открывая взглядам то, что она под собой скрывала. В стенах появились здоровенные бреши. В них стали видны бесконечные туннели и полости, выполнявшие роль улиц и помещений в обители двормов. Но жители гигантского «муравейника» не показывались. Они укрылись от артиллерийского обстрела в глубине широких тоннелей.

Пользуясь огневым прикрытием, пехота села в просторные кузова удивительных все проходных «тягловых повозок», и направилась к городу прямо по зеленой воде болота. Колеса «повозок» с помощью особых механизмов поднимались вверх, и они оседали на широкое плоское днище, превращаясь в подобие больших лодок. Два расположенных позади винта двигали их по воде со скоростью недоступной парусным кораблям имперского флота. Сверху наступающих на «лодках» пехотинцев прикрывали поразительные летающие машины похожие на имеющие обтекаемые обводы железные ящики. Над ними вращались имеющие широкие лопасти винты, поднимавшие эти удивительные механизмы в воздух. Машины летели на небольшой высоте. Управляющие ими возницы с трудом ориентировались в струях льющего с неба дождя. Поэтому они держали направляющиеся к городу «лодки» в зоне прямой видимости.

Но обитатели «муравейника» были не беззащитны. Воды болота забурлили, вспенились и на поверхности показались широкие словно городская площадь панцири существ, использовавшихся двормами для нападения на приморские со́нмарийские города. Твари изрыгали на находящихся в «лодках» пехотинцев потоки черной кислоты в отличие от струй ливня способной проесть материал скафандров. Среди монокулов стали раздаваться предсмертные вопли. Хотя большинство из них умирало, сохраняя безразличное молчание, непонятным образом терпя чудовищную боль. Затем огромные плавающие чудовища остроносыми подобиями таранов, расположенных над безобразными головами начали переворачивать «лодки», опрокидывая находившихся в них пехотинцев в черную воду, где в их тела впивались клыки более мелких монстров во множестве населявших окружавшее «город» болото, служившее ему защитным барьером. Но у монокулов оказались припасены меры и на этот случай. На носах «лодок» располагались небольшие орудия, для стрельбы из которых требовалось всего два человека, а не целый орудийный расчет как в армии империи. Это орудие было невероятно мощным и скорострельным. Его перезарядка осуществлялась по принципам не понятным полковнику. Летящие один за другим снаряды, оставлявшие в воздухе красные росчерки, буквально разбивали защищавший морду чудовищ «таран». В клочья рвали находящуюся под выступом пасть. Проламывали дыры в покрывавшем тело панцире, и из них начала хлестать зеленая жидкость заменявшая кровь этим созданиям двормов. Не бездействовали и находящиеся в воздухе боевые машины. Они выпускали из орудий во множестве расположенных по бокам летающих механизмов, длинные снаряды за которыми тянулся шлейф дыма и пламени. Ран узнал это оружие - оно называлось ракетами. Хогулы переняли его у жителей Узмара и использовали в войне с империей. Ракеты жителей Хемама были малоэффективным оружием способным разве что испугать коней фориамских кавалеристов. Оружие же монокулов оказалось совсем другим. Ракеты пробивали панцири водных монстров и взрывались, на десятки метров вокруг, разбрасывая куски плоти и обломки хитиновой брони. Но это был лишь пролог битвы.

На верхнем уровне «муравейника» раскрылись громадные каверны, и из них вылетели гиганты, не уступающие размерами плавающим монстрам. Они не имели панцирей, видимо с его весом чудища не смогли бы взлететь. Из покрытого морщинистой бледной шкурой тела росли три пары веерообразных перепончатых крыльев, легко удерживающих массивных тварей в воздухе. Более всего чудовища походили на отвратительных личинок, достигших циклопических размеров и отрастивших крылья каждое из которых могло накрыть сразу десяток деревенских дворов. Беззубые пасти монстров изрыгали на летающие машины монокулов потоки черной кислоты, медленно начавшей разъедать и металл корпусов, и закрывающее возниц прозрачное стекло. Затем в боках чудищ раскрылись круглые отверстия до этого закрытые складками кожи. Из них вылетели рои летающих черных тварей. Пара перепончатых крыльев удерживала в воздухе гибкое поджарое тело с шестью много суставчатыми когтистыми лапами и длинным тонким хвостом. Между поджатых конечностей виднелось раздутое уродливое брюхо, походившее на постоянно вздымавшийся и опадавший наполненный водой бурдюк. Сквозь натянувшуюся черную кожу просвечивало нечто алое. Сферические головы летающих тварей имели по единственному желтому глазу и небольшую круглую беззубую пасть. Из них стаи крылатых демонов стали поливать летательные аппараты монокулов струями жидкого негасимого пламени, и охваченные огнем машины начали падать в воды болота.

Находящиеся на берегу пехотинцы, расстреливали маленьких огнедышащих монстров из ручного оружия, а в огромных летунов, полетели снаряды удивительных ставящихся на плечо пушек. Это оружие являлось ручным аналогом ракетного вооружения, установленного на летающие механизмы. Помимо этого, воины, поставили на берегу скорострельные пушки, имевшиеся на носах «лодок». Поставленные на железную треногу орудия способные стрелять не только вперед, но и вверх начали методично уничтожать больших и маленьких крылатых монстров. Красные пунктирные линии перечеркивали стаи черных тварей и тела крылатых гигантов, носящих их в своих чревах. Громадные летающие «личинки» получив множество ран, ревя от боли стали падать вниз. В ответ из нижних ярусов «муравейника» на берег острова, на котором располагался «город» двормов вышли «живые мортиры». Ран узнал их настоящее имя данное создателями: мато́кайи. Повинуясь неслышным приказам, они стали закидывать находящихся на берегу монокулов гроздьями шаров, наполненных воспламеняющимся газом. Потянувшиеся сквозь их лопнувшие от удара оболочки клубы зеленого дыма не могли проникнуть внутрь скафандра, но затем среди них упала черная сфера. Газ взорвался, и пехотинцев захлестнуло море огня. Охваченные пламенем фигуры бежали к черной воде, но и эта стихия несла им смерть, а не спасение. Подплывшие к берегу повинуясь приказам хозяев, скрытые водой чудища щупальцами и длинными лапами утаскивали людей вглубь болота. Самодвижущиеся орудия монокулов немедленно перенесли огонь на «живые мортиры». Вес их залпов был столь велик, что гигантских бронированных монстров переворачивало на спину и разрывало на куски.

В итоге ценой больших потерь монокулам все же удалось подойти к стенам «города». С помощью мощной взрывчатки штурмовые группы проделывали в серых стенах «муравейника» широкие проломы, в которые незамедлительно устремлялись. Эти штурмовики на чьих наплечниках виднелось тисненное красным изображение ощерившейся злобной крысы, были специально экипированы для ведения боя внутри «города». Их шлемы имели прикрепленные сверху мощные фонари. Внутри «муравейника» царила непроглядная тьма, двормы и их создания в отличие от своих противников видели в темноте. Передние ряды несли в руках большие щиты, служащие им подвижным укрытием. Вооружение остальных солдат составляли короткие ружья и подобия узмарских ручных огнеметов. Полковник видел это изобретение оружейников восточного континента, представлявшее собой контейнер, наполненный воспламеняющейся жидкостью, которая с помощью насоса подавалась в раструб с поджигаемым фитилем. Оружие монокулов было другим и по конструкции, и по разрушительности. Контейнер с жидкостью висел на спинах пехотинцев, а подающая жидкость гибкая трубка вела к подобию ружья в цилиндрическом раструбе, которого горел маленький язычок синего пламени. Изрыгаемый из ружья огонь легко расплавлял подобный живой плоти материал стен «города» двормов.

К правой руке каждого штурмовика крепилось особое оружие ближнего боя. Круглое усеянное острыми зубцами блестящее лезвие, после нажатия на маленький рычаг выдвигалось вперед, отступая от кулака. Оно начинало со страшной скоростью вращаться, рассекая и стены «города», и плоть его защитников.

Внутри «муравейника» штурмовиков уже поджидали. Полковник увидел знакомых ему созданий. Покрытых хитиновой броней чудищ, прозванных двормом чид`до и страшных шестиногих «псов» ак`ару. Боковые стенки туннелей внезапно расходились в стороны подобно распахнутым в крике ртам и под ноги штурмовикам устремлялись серые острозубые твари. Они вгрызались в пластины брони, закрывающие конечности монокулов, и гроздьями повисали на солдатах. И тогда на занятых борьбой с ак`ару пехотинцев обрушивались чид`до. Огромные клешни разбивали головы штурмовиков, сминая металл шлемов. Забрала сделанные из сверхпрочного стекла лопались и разлетались вокруг осколками вперемешку с кусками человеческой плоти и брызгами крови. А если монокулу и чид`до случалось столкнуться вплотную, монстр раскрывал пасть и вонзал вылетевшее из нее жало прямо в лицо человеку. Прозрачное забрало шлема являлось самой уязвимой частью боевого скафандра монокулов, и двормы создавая своих чудовищ, учли и это.

И сейчас сотворенные ужасным гением двормов монстры успешно выполняли задачи, поставленные перед ними их создателями. Но и монокулы не были беззащитны в ближнем бою. Выпущенные из удивительных коротких ружей пули пробивали панцири чид`до, оставляя зияющие раны. Струи пламени сжигали целые стаи ак`ару, а вращающиеся лезвия безжалостно рассекали плоть монстров.

Рана поразил один из эпизодов этой жестокой битвы: в ноги «огнеметчика» вцепились две шестиногой твари, а приблизившийся спереди чид`до, воспользовавшись секундным замешательством солдата, конечностью оканчивающейся подобием костяной булавы выбил у него из рук исторгающее огонь ружье. Но штурмовик невероятно быстро выхватил из прикрепленной к скафандру кобуры пистолет и разрядил его в представлявшего наибольшую опасность бронированного монстра. Ран, наконец смог рассмотреть это оружие, подзарядка которого осуществлялась с помощью вращающегося барабана расположенного в центре длинноствольного пистолета. Пять пуль, выпущенных штурмовиком почти в упор, разворотили пластину защищающую грудь чид`до, но тот не упал, а сильно пошатнувшись, лишь отступил на шаг назад. Через мгновение он вновь направился к монокулу. Тот, оставив разряженный барабанный пистолет в левой руке, ею же нажал на рычаг, и выдвинул находящееся на правом предплечье, вращающееся круглое лезвие. Им он сначала располосовал спины вцепившихся в его ноги тварей, а затем, наклонив корпус и плавно перенаправив движение, вонзил его в вывернутый в обратную сторону сгиб ноги надвигающегося громадного чудища. Брызнула зеленая кровь и спустя пару мгновений часть нижней конечности отделилась от тела монстра, и он рухнул на спину, напоследок взмахнув подобием булавы в последней попытке достать ненавистного противника. Но удар страшного оружия лишь просвистел над шлемом молниеносно подсевшего под него штурмовика. Затем солдат подхватил с пола свое извергающее огонь оружие и сжег искалеченного чид’до. Расправа сразу над тремя страшными противниками не заняла у обладающего невероятной реакцией и скоростью монокула и нескольких секунд.

Пехота медленно, но неумолимо продвигалась вглубь «муравейника». Казалось, ничто не могло остановить уничтожающее все на своем пути воинство. Под ногами солдат открывались искусственные пропасти. Монокулы молча, летели вниз на дно, где в темноте на них набрасывались хищные твари, созданные безграничным воображением двормов и их демонической наукой.

В самых широких коридорах на пехотинцев натравливали гигантских монстров, названных конструкторами живой плоти «неразумными младшими братьями» сор`дару. Эти существа представляли собой увеличенную до невероятных размеров копию своих создателей. Они являлись воплощением мечты двормов о разрушительной физической мощи, не дарованной природой их расе, и которая так им сейчас требовалась для выживания. Все тело монстров, включая три пары оканчивающихся мощными копытами ног покрывала толстая хитиновая броня. Размерами «младшие братья» в два раза превосходили самого крупного понарского слона. Десятки щупалец толщиной с руку взрослого мужчины скрученными жгутами висели на корпусе и вокруг вертикальной пасти, чьи чудовищные клыки были способны перекусить человека пополам. Огромную бронированную башку сор`дару окружали многочисленные загнутые в разные стороны рога, которыми он успешно пользовался в бою. Монстр разбегался и всей своей многотонной тушей таранил штурмовые группы. Пехотинцы, не имеющие никакой возможности уклониться в ограниченном пространстве туннеля, разлетались в разные стороны, словно расшвырянные злым ребенком игрушечные солдатики. Щиты не могли сдержать напор монстра. Тварь чудовищным весом увеличенным скоростью разбега размазывала людей по полу и стенам туннеля, сминала мощными копытами. В своих изломанных и покореженных скафандрах монокулы походили на раздавленных ногой жуков. Чудовище хватало пехотинцев щупальцами и ломало им руки и ноги, круша кости и сминая пластины брони. Переламывало позвоночники и раздавливало ребра, вонзая их обломки во внутренние органы. А иногда, используя несколько щупалец сразу, разрывало штурмовиков на куски. Тела и броня лопались в местах сочленений боевого скафандра. Сор`дару подтаскивал людей к пасти, и, если ему не удавалось прокусить толстые прочные броне пластины он клыками отрывал голову монокула вместе со шлемом. Но у солдат имелось оружие способное остановить и этих несокрушимых гигантов. Сзади подходили воины, несущие на плечах ручные ракетометы. Штурмовики опускались на колено и давали залп. Чтобы убить «младшего брата» требовалось несколько точных попаданий из страшного оружия жестоких завоевателей.

Несмотря на все препятствия постепенно монокулам удалось сломить отчаянное сопротивление защитников города. В бескомпромиссной битве наступил коренной перелом. И как всегда жители Торманна занялись своим любимым делом – резней. Оттесненных созданий двормов загоняли вглубь туннелей и сжигали с помощью огнеметов, а тех, кто находился в помещениях «муравейника» забрасывали ручными гранатами. По сравнению с ними оружие фориамских гренадеров казалось не опасней праздничной петарды.

Наконец жестокие солдаты добрались до центральных помещений города, где находились сами двормы. Здесь началась настоящая вакханалия пыток и смерти. Монокулы окружали древних существ, возраст которых составлял многие тысячи лет. Сначала круглыми вращающимися лезвиями они срезали чувствительные щупальца, расположенные вокруг пасти служившие созданиям подобием человеческих рук. Не в силах терпеть ужасную боль двормы обращались к разуму солдат с просьбой прекратить пытку. Но ответом на эти мысленные послания стали лишь взрывы глумливого хохота. После щупалец приходила очередь ног, их отпиливали одну за другой. Затем солдаты отрезали «усики», служившие древним существам органами общения друг с другом. Потом нелюди хватали закованными в боевые перчатки пальцами короткие отростки, на которых крепились желтые глаза двормов и медленно, наслаждаясь мучениями, выдирали их из черепа лишая свои жертвы зрения. Закончив ужасные «развлечения» монокулы бросали истерзанных существ умирать в муках на полу. Лишенные органов мысле-речи двормы даже не могли попрощаться со своими собратьями, которых ожидала такая же страшная участь.

Не менее печальная судьба постигала и их «детей». Небольшие существа, размером с крупную собаку находились в отдельных помещениях, где за ними присматривали специально созданные для этого существа, обеспечивающие их кормление и температурный режим необходимый для правильного развития. Эти помещения охранялись наиболее усиленно, и на подступах к ним проходили самые ожесточенные бои. Разнообразные создания двормов неистового бросались на врагов, но были уничтожены. Штурмовики врывались в помещения и давили наследников древней расы железными ботинками. Дети двормов обладали разумом и способностью к мысленной речи. Они умоляли монокулов их не убивать, вызывая у тех неподдельное веселье. После уничтожения населения «муравейника» довольные победой воины установили на вершине разрушенного города черное знамя с изображением сжатого кулака. Он был нарисован алым. Под цвет крови, которой они залили целые миры.

Показывающий эту картину дворм не смог справиться с переполнявшими его эмоциями. Барон на мгновение случайно вошел в его воспоминания и сам оказался внутри разума странного существа. То, что оно показывало людям, было правдой. Дворм находился внутри «города», когда его взяли штурмом и видел все своими глазами. Полковник переживал все чувства столь непохожего на него внешне, но так схожего в эмоциональном плане существа только что пережившего страшную бойню. Он несся по коридору, сжимая щупальцами тельце единственного выжившего маленького детеныша, случайно подхваченного с пола во время панического бегства. Спасаясь от звучащего позади издевательского хохота, и свистящих вокруг пуль. Душу его раздирали полные нестерпимой боли, отдающиеся под сводами черепа телепатические крики терзаемых братьев. Чувства дворма оказались столь сильны, что полковник с трудом сдержал слезы пропуская сквозь себя эмоции того, кого он сам до сих пор называл демоном. К счастью контакт быстро оборвался. Все видения исчезли, и барон вернулся на лесную поляну, поняв, что этой ночью дворм им больше ничего не покажет.

В воздухе повисло долгое молчание. Потрясенные увиденными картинами люди, были слишком поражены, чтобы говорить. Молчало и существо, заключенное в живом «кубе». Первой пришла в себя аббатиса.

- Пусть даже то, что ты нам «показываешь» является не просто насланным тобой колдовским мороком, а правдой. Ты так нам и не ответил, почему вы напали на наш мир? Мы вообще до сего дня не знали ни о каких монокулах, и понятия не имеем о вашей войне, даже если она имеет место быть.

- «Тому имеется множество причин. Мы проигрываем войну. Наша раса гибнет. Самые большие города стоят разрушенными. Пройдет еще сотня ваших лет, и мы перестанем существовать. К тому же монокулы стали на путь создания оружия колоссальной мощи. Однажды, много веков назад они напали на мир, где жили люди, намного опередившие их в развитии. Они превосходили монокулов не только в моральном плане, но к прискорбию Совета Директоров, и в военном. Жители этого мира играючи разгромили посланные против них считавшие себя непобедимыми армии монокулов. Применив против них оружие, высвобождающее настоящее море разрушительной энергии. Разгромив армию вторжения, эти по-настоящему подлинно разумные люди попытались вступить с монокулами в контакт, желая дознаться о причинах их немотивированной агрессии. Но встретив ожесточенный отпор, оставили попытки достучаться до рассудка кровожадных жителей Торманна. Они навсегда закрыли монокулам путь в свой мир, поскольку не хотели с ними воевать, а уничтожать мир населенный хотя бы только и внешне себе подобными людьми, не стали. К сожалению, мы слишком поздно узнали о существовании этой удивительной цивилизации людей. С того момента, как монокулы пытались завоевать их мир прошли многие века. Информация о факте их существования была получена нами из разумов составляющих отдельную касту высших офицеров вторгшейся к нам армии. Их можно захватить в плен в отличие от рядовых монокулов. Те либо пытаются не попасться живыми, либо, попав в плен, пытаются себя убить. Да и знаний в головах этих специально созданных для войны монстров не больше чем у любого другого кровожадного хищника.

Как жаль, что нам раньше не удалось вступить в контакт с этими загадочными высокоразвитыми людьми, давшими отпор Совету Директоров. Я думаю, нам бы удалось осуществить взаимно обогащающий контакт, и вся история нашего, да и вашего мира пошла бы по совершенно иному пути. Но историю нельзя повернуть вспять. Из-за жестокой агрессии чудовищ доступ в этот мир для всех закрыт. Наверное, навсегда. К нему имеется лишь один путь, и он идет сквозь жестокий Юнктрам. У нас нет армий, способных проложить дорогу к этому миру, где живут единственные известные нам разумные представители человечества. Наших сил едва хватает на оказание сопротивления вторгшимся к нам монстрам. Если бы мы могли вступить в союз с теми, кто в прошлом с такой легкостью пресек агрессию Совета Директоров в отношении себя, я уверен они помогли бы нам пусть и не уничтожить монокулов, но хотя бы изолировать в их родном участке Паутины. Мы бы закрыли кровожадным монстрам путь в миры, населенные разумной жизнью, и спасли бы их от ужасной участи, уготованной им обитателями Торманна.

Но все это, к сожалению, лишь мечты. Вернемся к вам. Решение о вашем уничтожении как я говорил ранее, мы приняли по нескольким причинам. Во-первых, вы твердо стали на путь создания цивилизации во многом подобной монокульской. А мы больше не хотим, и не будем сторонними наблюдателями подобных процессов. Если наша раса выживет, мы станем уничтожать народы, ставшие на путь жестокости. Мы в своем стремлении к гармонии слишком долго игнорировали принцип наименьшего зла. Уже сейчас религиозная нетерпимость стала катализатором всевозможных войн и внутренних конфликтов в вашем мире. Во имя вымышленных богов вы пролили реки крови себе подобных. Даже экономические и политические причины войны фориамской империи и хогульского каганата, отступают на второй план перед вопросами религии. По злой иронии истории Ломазар и Азаир это один и тот же небожитель, которому поклонялись в вашем мире еще в пору его юности. Но это не помешало вам исказить и разделить его подлинное древнее имя на две части и убивать друг друга, используя их как боевой клич.

Как я упоминал, мы обладаем способностью видеть недалекое будущее, да и настолько уже хорошо изучили ваш вид, что все пути вашего возможного исторического развития не являются для нас тайной. Завоевав Хемам и окончательно покорив хогулов и подвластные им народы, жрецы Ломазара и империя взялись бы за ненавистных им гро́анбарров. Покончив с этим последним очагом сопротивления власти империи, экзархи церкви Ломазара приступили бы к осуществлению своей давней мечты. Их давно не устраивает эффективный союз, заключенный в древности между первым экзархом Энфаро Фомаром и царем Долмаром ставший краеугольным камнем, положенным в основание фориамской империи. Так устроены вы люди: появись в какой-либо пусть самой маленькой социальной ячейке два обладающих равной властью лидера, один, как правило, всевозможными способами пытается устранить или подчинить другого. Даже если вдвоем им гораздо проще и эффективнее решать возникающие проблемы. Экзархи вашей церкви веками лелеют планы о том, как отнимут государственную власть у императоров Фориама, и станут единолично править обоими континентами. Перед нашим вторжением они вплотную приблизились к осуществлению своей цели. Асанно Комиус надеялся получить помимо власти духовной еще и светскую еще при своей жизни, ведь он довольно молод. Но мы …».

Глаза Оллины Моар загорелись гневом, а на красивом лице появились красные пятна. Окружавшие «куб» Видящие Истину и их стражники сжали моментально побелевшие от злости губы. Аббатиса громко прокричала, прервав речь дворма:

- Мерзкий демон, как смеешь ты клеветать на нашего отца экзарха Асанно Комиуса, наместника Ломазара на земле, и порочить своим лживым языком святую церковь!

Голос дворма проревел в головах, заставив жрецов в очередной раз болезненно сжаться. Многие попадали на колени, видимо существо применило против них некие особые способности:

- «Ты хотела знать правду, так слушай же ее!»

Потрясенная, пошатнувшаяся Оллина замолчала.

И дворм тише продолжил: - «В результате кровавой гражданской войны, экзархи добились бы осуществления своих желаний. Отряды стражников церкви куда более многочисленны, чем все считают. Уж ты-то об этом прекрасно знаешь. А по боевым навыкам им в этом мире нет равных. Помимо них у главы этой вашей церкви есть жрецы, обладающие могучими псионическими способностями. Сейчас ваш экзарх придерживает большую часть своей карманной армии, хотя ее присутствие на поле боя, могло бы и нам доставить немало хлопот. Этот хитрейший представитель вашего народа, все выжидает, анализируя все возможные варианты развития событий. Подсчитывая, что он сможет получить, если бросит на чашу весов полную силу своих жрецов и их стражников.

Высшему жречеству Ломазара да и самому императору, на самом деле, наплевать на Со́нмар. Со́нмарийцы отыграли свою роль, в завоевании и покорении Хемама. И когда империя напала бы на Гро́анбарр, среди них появилось бы множество возмущенных и протестующих. Могли начаться мятежи подобные тем, что имели место раньше. Поэтому Со́нмар в любом случае не нужен империи, становясь лишней обузой и головной болью. Они отдали его нам на растерзание. Настоящая битва между нами и Фориамом начнется в ценкамских провинциях, являющихся неотъемлемой давно интегрированной частью империи, приносящей ей значительные людские и материальные ресурсы и не создающей существенных хлопот.

Именно там все увидят на полях сражений, и сотни жрецов и тысячи стражников. Фориамские оружейники продемонстрируют миру свои новые смертоносные новинки. А еще у вашего экзарха есть орден Видящих Будущее, жрецы которого обладают способностями очень похожими на возможность некоторых моих братьев приподнимать завесу времени. Они частично могут видеть наши планы. Мы воспользовались этим в битве за Хелмар. Позволив увидеть им лишь то, что мы могли разрешить им увидеть. Предвидя лишь начальную стадию развития событий, они ошибочно посчитали возможность одолеть нас для фориамской армии вполне реальной. Но все же они являются в вашем мире почти единственной настоящей силой реально способной что-то нам противопоставить.

Но вернемся от вашего печального настоящего к не менее безрадостному будущему, которого для вас просто не будет. В таком будущем получив всю полноту власти, жрецы Ломазара, начнут на обоих континентах невиданный религиозный террор. Любая попытка сопротивления или инакомыслия станет караться смертью. Пылающие костры, на которых начнут сжигать тех, кого объявят еретиками, будут повседневностью. Как всегда, жертвами станут те, кто является наиболее глубоко мыслящей и остро чувствующей частью вашего общества. Те, кто, несмотря на угрозу физической расправы, продолжит храбро отстаивать свои мысли и идеалы. Так обычно всегда и происходит, почти во всех ваших мирах. Постепенно способных протестовать против абсолютной власти фориамского экзарха уже не останется. Выживут те, кто будет воспринимать эту власть как неизменную и дарованную свыше. Народ ваш остановиться в своем развитии. Задавленные религиозными догмами, и постоянными ограничениями, наложенными на импульс научной мысли, промышленность и ремесла перестанут прогрессировать. Вы прочно станете на путь деградации.

Именно тогда утратившие человеческий облик потомки в древности правившего Онару народа и нанесут давно готовящийся сокрушительный удар. Конмары и вальку́ски напоминают мне путников в своих странствиях, набредших на пустующий заброшенный дом и смело в нем поселившихся, не подозревая, что он имеет множество тайных коридоров, а в его подвале до сих пор живут прошлые хозяева, которым новые жильцы совершенно не нравятся. Во времена заселения вашими предками континента те, кто выжил, заплатив за это страшную цену, спали. Спал и их ужасный хозяин. Но ваше появление пробудило его. А известие о том, что новые «жильцы» вновь возродили древний культ, того кого он всерьез полагает своим противниками, зажгло в его полубезумном нечеловеческом разуме негасимую искру все испепеляющей к вам ненависти. Вы, конечно, не знаете, да и мне нет никакого проку, вам рассказывать о древней трагедии, погубившей первый народ. Главное, что скоро его изменившиеся остатки будут способны нанести империи сокрушительный удар, используя технологии предков, значительно превосходящие даже то, чем обладают монокулы.

Мы мало знаем о выродившихся в нечто отвратительное потомках великой нации. Их хозяин обладает настолько сильными способностями, что веками успешно скрывает факт своего существования от самых могучих псиоников вашего мира. Поставленный им барьер не преодолеть даже нам. Но благодаря тому, что ныне этому существу подвластен почти целый народ, мы можем проследить за его замыслами через действия его слуг. О, аббатиса я вижу, ты удивлена? Хотелось бы посмотреть на твое лицо, если бы ты услышала хорошо известные фамилии людей, проводящих во славу нового «хозяина» омерзительные ритуалы в подвалах своих столичных особняков. Твоему ордену успешно удается бороться с учеными и мыслителями, у коих хватает духу выдвигать мысли и идеи, противоречащие догматам твоей веры, в то время как настоящие враги твоего народа, укрытые силой своих повелителей, совершают отвратительные преступления! Ты заметила, как часто в последнее время в городах, построенных на фундаментах, возведенных столмарами стали пропадать люди и особенно часто маленькие дети?»

- Довольно играть со мной демон, если ты действительно что-то знаешь, то назови мне имена. Я хочу знать имена этих предателей!

В голове полковника послышался тихий смех: - «О, нет, аббатиса. Я не собираюсь делать за тебя твою грязную работу. Я думаю, в свое время, если оно у тебя, конечно, будет, ты все узнаешь сама. Скажу лишь, что в древности все мегаполисы столмаров соединялись многокилометровыми подземными туннелями, по которым двигались самодвижущиеся повозки, позволявшие жителям быстро путешествовать из города в город. Ныне эти туннели стоят заброшенными, и вы о них ничего не знаете. Именно по ним прямо в сердце вашей империи и средоточие всей вашей власти должны из-под земли прийти ужасные мстители, которым помогут находящиеся среди вас их верные слуги. Впрочем, если они начнут свое давно запланированное вторжение прямо сейчас желая покончить с вами раньше того срока, когда это сделаем мы, это только сыграет нам на руку. Мы все равно собирались уничтожить и их тоже, так пусть же они, наконец, покажутся из своих отвратительных нор.

Но все это тоже лишь возможное развитие событий. Неизменным остается только тот факт, что после окончательного покорения нашего мира монокулы вторгнутся к вам и все равно уничтожат. Жребий вашего мира - гибель при любом из вариантов истории. Это сделаете либо вы сами, либо потомки столмаров и их господин, либо монокулы, либо мы…Лучше мы, поскольку просто сотрем вас. Это лучше долгих веков умирания, под властью обезумевших от всевластия экзархов, либо живущего под землей древнего ненасытного чудовища. И много лучше того, что сотворят с вами монокулы.

Но, даже зная и понимая это, решение об уничтожении вашего народа далось нам с большим трудом. Боюсь, века войны с монокулами изменили меня и моих братьев навсегда и далеко не в лучшую сторону. Мы стали мыслить категориями как нам казалось присущими лишь вам людям. Выживание стало нашей главной задачей, определяющей все остальное. Милосердие и сострадание, издревле нам присущие, уступили место прагматизму и бессердечной логике. Мы кажемся вам жестокими, но разве миролюбивый зверь, изгоняемый из собственного логова хищником, забравшийся в нору вот-вот готового издохнуть агрессивного животного, и вступивший с ним в схватку за обладание территорией жесток? Нет. Он просто хочет жить. Хотим этого и мы, ныне поступая в согласии с созданными самой природой биологическими законами, и не пытаясь их более изменить».

Дворм вновь замолчал. Рану показалось, что, несмотря на все приведенные им самим доводы существо глубоко опечалено тем, что его древней расе приходиться сражаться и убивать ради выживания. Казалось, сама эта мысль угнетала пришельца из иных миров.

- «Да, монокулы изменили многое. И они натворят еще много бед. Совет Директоров до дрожи в коленках хочет получить в свои руки новое мощное оружие, увиденное ими в руках тех, кто смог отбросить их армии. Скоро они его создадут. Мы не в силах им в этом воспрепятствовать. И если история пойдет по пути столь желанному для Директоров они, не задумываясь, применят это страшное оружие против нас. А затем может быть решат опробовать его и на вас тоже. Усилия всех немногочисленных ученых расы монокулов и захваченных в плен научных умов из иных участков Паутины несколько веков безуспешно работают над секретом получения разрушительной энергии, которую можно обрушить на противника, находящегося где угодно. Сейчас они вплотную приблизились к раскрытию секрета этой технологии».

- «Понимая, что скоро народ ваш в любом случае будет уничтожен, мы стали рассматривать возможность переселения в ваш мир расположенный так близко к нашему Эридао. К сожалению, мы не успели закрыть путь к нашему миру, когда монокулы обрушились на нас всей своей мощью. Покорность судьбе наших предков шин`одди дорого стоила нам – их несчастным потомкам. Одно дело отстраненно размышлять о том, что случиться, когда монстр придет к тебе, а совсем другое почувствовать на себе его зловонное дыхание, увидеть острые клыки и прочесть жажду твоей крови в безжалостных глазах. Мы слишком поздно опомнились, осознав, что не гордо стоически умрем, не желая поднять оружие в собственную защиту, а подвергнемся унижению и боли, которые не сможет вынести никакое мыслящее существо. Всего лишь стоило закрыть проход, как это сделала раса высокоразвитых людей, отгородившись от своих отвратительных соседей. Но чувство вины и безволие, тогда довлеющее над всей нашей древней и уставшей, породившей монстров расой, не позволили так поступить. Наши родители раскаивались за содеянное и считали гибель от рук потомков их созданий заслуженной и неизбежной. Не монокулы, так иные, думали они тогда. Они собственной кровью смыли все свои ошибки. Но мы сегодняшние, мы саат`тари - «те, кто очистился от вины», более не желаем быть жертвами. Кто не хотел сражаться, уже умер. Остались лишь я и мои немногочисленные братья. Да, свой мир нам не спасти. Но мы решили спасти себя, переселившись сюда. Вы все равно не имеете будущего. А попытка нашего совместного сосуществования невозможна, так как ваши жрецы сразу объявят нас злыми демонами из вашего пантеона и попытаются нас уничтожить. Ведь главный из них именно так и поступил в прошлом. После долгих споров и колебаний мы решили ликвидировать возможную угрозу в вашем лице, и поселится здесь вместо вас, закрыв за собой проход навсегда отгородившись от кровожадных жителей Торманна.

Сначала мы использовали специально созданный вирус, прозванный вами Кляксой, но он оказался не столь эффективен, как мы рассчитывали. Мы слишком заняты войной с монокулами чтобы детально отвлекаться на другие исследования. В итоге вы выжили. Впрочем, и он сыграл свою положительную роль, сократив ваше поголовье и практически уничтожив один из церковных орденов. После этой неудачи было принято решение о вашем полном физическом уничтожении с помощью наших неразумных созданий. Мы отправили в ваш мир наименее смертоносных из них, полагая, что и этого хватит для победы. К тому же самые боеспособные наши чада сейчас нужны для защиты нашего дома. Но процесс кажется нам слишком долгим. Пока мы с вами воюем, наши последние города один за другим гибнут под ударами монокулов. Мы отнюдь не хотим продлевать нашу и вашу агонию. Поймите, гибель каждого человека или любого разумного существа, до сих пор является для нас подлинной трагедией. Если бы у нас имелся выбор, мы бы сделали все для того, чтобы и вы и мы могли и дальше существовать параллельно. Скорее всего, большинство из вас никогда и не и узнало бы о нашем существовании. Но жизнь поставила нас перед жестоким выбором: либо дальнейшее существование вашего народа, который скоро погибнет под ударами изменившихся столмаров или монокулов, либо гибель нашей древней расы».

Дворм снова замолчал. Даже Оллина Моар словно зачарованная его рассказом или его магией не посмела прервать тяжкие думы существа, назвавшегося саат`тари.

- «Злая самка человека ты спрашивала меня, что я делал в пещерах под Хелмром. Так вот мы ищем некий прибор, или как вы его называете артефакт, который подлинный основатель вашей церкви Энфаро Фомар самым подлым образом похитил у нас, убив наших братьев, ведущих с его помощью наблюдение за вашим миром. Используя наш прибор, этот уникальный представитель вашего вида и без этого обладавшей невероятной псионической силой, добился огромной власти над соплеменниками. Он использовал его как оружие, остановив экспансию конмаров на Монкальмо. Одной из функций этого прибора является усиление псионических способностей. Раньше, до вторжения чудовищ наша раса могла выращивать подобные инструменты, хотя даже тогда этот трудоемкий процесс занимал многие века. Сейчас с потерей самых больших городов и обитающих под ними манкуо, мы оказались неспособны создавать нечто подобное. А ранее выращенные нами подобные приборы оказались утеряны в ходе нашего многовекового противостояния с кровожадными монстрами. Ла́олла дает тому, кто им обладает, возможность во много раз увеличить силу воздействия той псионической способности, с которой рожден. Когда прибор вернется к нам любой из нас, сможет читать ваши разумы на расстоянии не в несколько метров, а на километры. Ваши и без того малоэффективные военные планы перестанут даже в малейших деталях являться для нас тайной. Видящие Будущее будут окончательно бессильны что-либо изменить. Способность контролировать погоду усиленная прибором даст нашей расе возможность постепенно изменить климат вашего мира до уровня приемлемого для нашего комфортного здесь существования. Сейчас мне и братьям приходится пользоваться живыми емкостями, подобными той, в которой я сейчас нахожусь. После изменения климата надобность в этом отпадет, как и необходимость вести с вами долгую утомительную войну. Вы не сможете дышать измененным воздухом вашего собственного мира. Но самое главное - сила ла́олла необходима нам, чтобы осуществить план по закрытию портала соединяющего ваш и наш миры. Без него это невозможно, и вся эта война не имеет смысла. Все жертвы окажутся напрасными. Не получив ла́олла, мы не сможем перекрыть монокулам доступ сюда, и они последуют за нами. О, жрица! В твоем разуме я вижу, что ты прекрасно осведомлена, о нашем замечательном приборе!».

Лицо Оллины Моар побледнело. Ее странное оцепенение прошло, и она взорвалась столь непонятно долго сдерживаемым гневом:

- Закрой свою лживую пасть! Да я знаю об этом артефакте нашей церкви, коим обладал святой старец Энфаро. Ты и твои братья демоны можете сколь угодно долго утверждать, что он принадлежит вам, а не был дарован первому из экзархов самим Ломазаром. Истина неизменна, сколько бы потоков богомерзкой лжи ты на нас не излил. Святой Энфаро незадолго до смерти спрятал этот могущественный артефакт, доверив тайну его местонахождения своим самым верным и приближенным последователям. Он оставил кардиналам нашего ордена пророчество, с предупреждением о вашем приходе. Поэтому сейчас артефакт находится под надежной защитой. Вы никогда не получите его в свои чудовищные лапы. Скорее кардиналы нашего ордена используют его силу против вас самих! Хватит! Надоело слушать твои речи! Перестань дурманить наш разум колдовскими мороками. Мы немедленно отправляемся в Монтрогольский замок! Там отродье Ромару ты расскажешь нам всю НАСТОЯЩУЮ правду!

В разумах людей послышался тихий грустный смех.

- «Глупая самка человека. Прибереги столь любимый тобой и твоими «братьями» по вере религиозный пафос для чтения проповедей в среде ваших оболваненных вами же соплеменников. Ты уже предоставила нам всю необходимую информацию. Скоро ла́олла окажется у нас. Мы знали, что прибор находится либо у членов вашего ордена обладающих совокупной псионической силой способной скрыть его даже от нас, либо где-то надежно спрятан. Мы долго недоумевали, почему не можем обнаружить собственное творение. Хотя у нас и имелись догадки. Теперь все ясно. Надежные руки говоришь? Да твой фанатичный экзарх, желая спрятать прибор от нас, отдал его чудовищу, являющемуся самым страшным врагом вашей религии! Именно его сила укрывает прибор. Страшно представить, что оно может натворить с его помощью. Но мы этого не допустим. Не желая нести напрасные потери, мы раньше боялись посылать туда наши армии, но теперь, когда предположения моего брата Кошин`баля оказались верными, сделаем это.

К сожалению, мы так и не смогли во время битвы за Хелмар получить все знания епископа Клюнграма. Этот жрец оказался хитер и очень силен. Он успел скрыть от нас в глубине разума самые сокровенные тайны вашего ордена. Его оказалось легче убить, чем узнать нам нужное. К тому же он был опасен. Так и не исполнив наш план до конца, и не заполучив в плен кого-нибудь из высокопоставленных «видящих истину» обладающего столь необходимой нам информацией, мы пошли иным путем. Решив, что один из нас, должен попасть к вам в «плен», и, просканировав разумы находящихся рядом «жрецов» узнать все необходимое. Если же произведшие захват «видящие истину» не будут иметь необходимых знаний, нужно было, терпя все, сохранять молчание, пока пленного не отдадут в руки более осведомленным особям.

Я вызвался добровольцем, так как обладаю редкой среди нас способностью общаться со своими братьями на очень дальних расстояниях. Они и сейчас слышат нас и видят. Мы разыграли то, что вы люди называете словом «спектакль». С небольшой охраной я делал вид, будто разыскиваю что-то в районе пещер, расположенных подле Хелмара. Вы клюнули на приманку, и «захватили» меня в плен. В самом начале нашего «общения» в этом лесу, когда ты Оллина Моар приблизилась ко мне вплотную, я узнал из твоей памяти все, что ты знаешь об ла́олла и его местонахождении. К нашей большей радости тебе известны точные координаты заброшенного города столмаров, в котором ваш «святой» спрятал наш прибор. Надо же: укрыть его там, откуда даже нам будет очень нелегко его достать. Энфаро по недомыслию отдал инструмент лютым врагам своего вида, которые могут с его помощью уничтожить не только все, чему экзарх посвятил жизнь, но и всю человеческую расу. Этот человек был готов пойти на все, лишь бы не возвращать нам ла́олла. Прибор невероятно усилил его и так значительный пророческий потенциал. Он точно знал, что мы придем. А мы тогда даже об этом и не думали. После нападения вашего «святого» на нашу миссию на острове Тонаурр, мы ушли из вашего мира. Как нам казалось навсегда. Мы были абсолютно мирными существами, и, посчитав случившееся с нашими братьями трагедией подобной нападению диких зверей, просто покинули вас. Мы, конечно, сожалели об утрате прибора и опасались, что вы с его помощью можете уничтожить друг друга. Но вернуть его оказалось не в наших силах. Для этого нужно было затеять настоящее военное вторжение, а подобная мысль ужасала наших предков. А потом пришли монокулы, и все изменилось.

Но хватит о прошлом. Близится рассвет. Все, то время пока я рассказывал вам историю моего несчастного народа, мои братья готовились отправить наших новых созданий за прибором. И не только за ним. Я тянул время, необходимое для того, чтобы дать нашим смертоносным слугам возможность отправиться сюда, чтобы забрать ваши жизни. Скоро вся полученная вами информация, вместе с вашей плотью окажется в пищеводах наших созданий. Для управления этими замечательными существами, ставшими подлинным триумфом нашей науки, не требуется присутствие рядом с ними моих братьев. Они вполне разумны и способны самостоятельно принимать решения и командовать остальными. Скоро вы получите уникальную возможность их лицезреть. Первыми из людей вашего мира. А что касается моей собственной судьбы, то ресурс емкости, в которой я нахожусь, подходит к концу, как и моя жизнь. Вызываясь добровольцем, я знал, что погибну. Марда является живым существом и без должного обслуживания гибнет, как и тот, кто в ней в этот момент находится. Жизни в ней осталось еще на ваш час. Так что отвезти меня в эту твою «обитель» у тебя Оллина Моар не получиться. Я не стану тем подарком, который ты с гордостью хочешь преподнести своему престарелому любовнику Ардо Капири».

Когда смысл сказанного дошел по полковника, его сердце похолодело. Все это подстроенная хитроумная ловушка! Дворм все это время играл с ними и тянул время, выполняя поставленные перед ним его расой задачи. А теперь жизни его солдат находятся в страшной опасности. Лицо Оллины Моар пошло пятнами от пропитавшей ее ненависти и гнева. Голосом полным яда она прошипела словно рассерженная кошка:

- О-о, гнусный демон тут ты ошибаешься. Жить тебе осталось не час, а всего минуту! Убейте его!

Лица окруживших «емкость» жрецов Ломазара исказились от невидимых глазу усилий. Казалось, сам воздух затрещал, от совокупной мощи их попытки уничтожения разума дворма. Но существо не стало сопротивляться. Ран понял, что, саат`тари рассчитывал на подобное развитие событий. Он снова всех переиграл. Дворм расчетливо использовал человеческий гнев, для скорейшего окончания своей гаснущей жизни. Желтые глаза закрылись и обвисли на стебельках подобно увядшим цветам, как и отростки на голове служившие существу органом, позволяющим читать и передавать мысли и образы. Последней пришла мысль, как с удивлением понял полковник, предназначавшаяся персонально ему, и которой никто больше не «слышал»:

- «Ну что ж Ран Инмар, попробуй использовать свой шанс. Я верю в тебя. Мы так с тобой похожи. Ты и я хотели лишь созидать, но люди служащие Войне вовлекли нас в свой кровавый хоровод, и нам пришлось стать другими. Взять в руки оружие и делать то, что так противно нашей с тобой природе. Может быть, мы еще вновь поговорим с тобой в твоих снах…».

Послание оборвалась. А ощущение чьего присутствия, которое все находящиеся на лесной поляне люди испытывали в своем разуме на протяжении целой ночи, исчезло. Дворм был мертв. Повернувшись к капитану Маракку, Оллина произнесла:

- Сожгите здесь все. Не должно остаться никаких следов.

Хогул кивнул, и стал отдавать распоряжения своим солдатам. Стражники извлекли из седельных сумок небольшие кожаные мешки и направились к «емкости» или как ее назвал дворм марде. Запрыгнув на телегу, они высыпали на нее и на более не колыхающиеся стенки «куба» какой-то белый порошок. Опорожнив мешки, бритоголовые воины спрыгнули с телеги и отошли. Капитан Маракк с помощью кресала поджег трут, и бросил его на порошок. К небу взвилось сильное, яростно зарычавшее пламя. Через некоторое время марда стала стремительно опадать и деформироваться. Охваченная огнем телега развалилась. Скоро о присутствии удивительного существа на поляне, напоминал лишь деревянный остов, усыпанный пеплом и черными костями странной формы. Аббатиса подошла к потрясенным со́нмарийцам.

- Барон не стоит стоять столбом. Время теперь не нашей стороне. Прикажите своим людям седлать коней, мы выдвигаемся.

- Простите аббатиса – рассеяно сказал Ран. Он никак не мог оправиться от увиденного. После смерти дворма ему начинало казаться, что всю эту ночь он спал и видел дурной сон – выдвигаемся куда?

- В другую сторону от ранее запланированного нами маршрута. Нам с вами предстоит ни много ни мало, как опередить двормов, и самим забрать камень Энфаро, с целью его передачи его кардиналу нашего ордена.

Над верхушками деревьев появились первые признаки восхода. Начинался новый день и Ран подумал, что он вряд ли будет удачным для него самого и его солдат.