Приключения старого анимешника

Пролог

Каждый мужик остается ребенком, даже когда ему исполняется шестьдесят лет. Меняются только игрушки, и они становятся дороже. Эта истина знакома каждому, кто хоть немного увлекался каким-нибудь хобби на протяжении всей жизни. Не избежал этой участи и я. Но в моем случае всё случилось с точностью до наоборот: стоимость моих «игрушек» с годами не выросла, а упала. Услышав это, вы наверняка спросите: что же это за хобби такое? Тут я, как правило, отвожу глаза и перевожу тему на погоду или политику. Потому что сказать вслух «фанат аниме» в моём возрасте и с моим положением в обществе — это примерно как прийти на совет директоров в костюме покемона. Но об этом позже.

Наверное, всё-таки стоит начать с самого начала. С момента зарождения моего увлечения, чтобы вы смогли понять, как главный инженер оборонного предприятия, солидный мужчина на пороге пенсии, оказался заложником «странных японских мультиков».

Те, кто родился в Советском Союзе и застал его развал, поймут меня без лишних слов. Для одних то время было счастливой звездой, для большинства — периодом выживания. «Лихие девяностые» — этот термин хорошо знаком всем, кто застал ту эпоху.

Совсем забыл представиться. Сорри, народ! Меня зовут Ветров Александр Анатольевич. Родился я в городе Туле, 17 января 1971 года, в первой городской больнице. Обычный советский ребенок, каких миллионы. Рос я, как ни странно, ребенком сообразительным. Когда подрос, как и все местные ребята, мечтал пойти по стопам родителей, которые работали на «оборонку» инженерами-проектировщиками на местном заводе. Не буду говорить, на каком именно. Военная тайна. Скажем так: если вы когда-нибудь видели что-то большое, железное и с пушкой, вполне возможно, что чертил это мой родственник.

Детство моё было обычным: школа, двор, футбол до темноты, драки стенка на стенку с соседним районом, первые сигареты, зажатые в кулаке, чтобы отец не увидел. Ничто не предвещало того, что мою душу захватит нечто, пришедшее с другой стороны земного шара.

Это случилось в конце восьмидесятых. Мне было лет пятнадцать. В то время в Советском Союзе всё было строго с заграничными книгами и фильмами, но какие-то щелочки для просачивания товаров в железном занавесе уже появлялись. У моего другана, Славки Медведева, старший брат ходил в дальнее плавание по заграницам, и у них появился видеомагнитофон «Электроника» — огромный ящик, который постоянно жевал плёнку. И вот однажды мы собрались у него в квартире смотреть «западное кино».

Свет погасили, шторы занавесили, чтобы соседи не настучали в органы за просмотр запрещенки. Славка дрожащими руками умудрился вставить кассету с первого раза. Видеомагнитофон принял его подношение, и почти мгновенно на экране пошли полосы — белые, чёрные, а потом...

Потом я увидел нечто, что перевернуло в тот момент мой мир. Это был не Шварценеггер, восходящая звезда боевиков, и не Сталлоне, который очередной раз спасает мир. В этот момент, неожиданно для всех нас, на экране телевизора появился огромный разноцветный робот, нарисованный от руки. Он ожесточенно сражался с чудовищем. Летели искры при их контакте, сверкали лазеры из орудий, и в центре всего этого был парень, который управлял этой махиной из кабины.

— Че за хрень? — спросил Славка, пытаясь настроить у телевизора правильные цвета, которые упорно делали робота зеленым, а монстра — фиолетовым. — Опять японцы, что ли, намутили?

Это был «Роботек» или что-то похожее. Кассета была перезаписана с перезаписанной, качество ужасное, звук то пропадал, то пищал. Но я сидел с открытым ртом. Потому что в этом мультике (как мы тогда думали) было что-то невероятное. Там были не просто приключения, там была футуристическая техника будущего! Я видел на экране, как детально были прорисованы рычаги, механизмы. И именно в тот момент во мне и зародилось то самое стремление к необычным вещам, а инженерная душа проснулась от спячки.

— Выключи эту ахинею, — сказал нам Славкин старший брат, заходя в комнату. — Давайте лучше про полицейских поставим.

Но я уже не мог просто так выключить видеомагнитофон. Я смотрел, затаив дыхание, на этот необычный для того времени мультик. А когда последний насыщенный кадр исчез с экрана, я очнулся от оцепенения только когда понял, что кассета закончилась и пошли белые шумы.

— Славка, а где ещё можно найти такие кассеты? — спросил я. — И есть ли ещё у тебя?

С того первого просмотренного аниме в моей жизни и началось моё падение в мир манги и аниме. Я стал искать кассеты, менял их на марки, значки — лишь бы переписать очередную японскую диковинку. Родители, конечно, не понимали моего увлечения. Когда видели меня за просмотром, отец только качал головой и говорил:

— Саня, ты бы лучше к техникуму готовился, чем на эту японщину пялиться. Толку-то? Там же всё нарисовано. В жизни такого не бывает.

Отец тогда и представить не мог, что через десятки лет многие из этих фантастических вещей станут реальностью. В моей жизни через пару десятилетий появились вещи, которые для обывателя времен распада СССР были такой же фантастикой, как и фильмы на экране телевизора.

Глава 1. Юность в сапогах

Как и все граждане нашей многонациональной и необъятной родины, я отучился одиннадцать классов и закончил школу с отличием в 1990 году. После последнего звонка, а следом и выпускного, передо мной встал выбор: либо поступать в институт, либо отправляться в армию — отдавать долг родине.

Времена тогда наступали непредсказуемые. Как писали в газетах: сначала глобальная перестройка, а потом пошло как по накатанной — горбачевские законы, очереди за водкой, экономику страны стало штормить. Мама мечтала, чтобы я поступил в институт, пошел по стопам семейной традиции и стал инженером, как отец и дед. Я и сам был не против, но судьба, как известно, любит преподносить сюрпризы.

Мой дед, майор в отставке, ветеран Второй мировой, прошедший её от начала и до конца, получивший множество ранений, решил эту проблему за меня. Дед был человеком старой закалки. Он считал, что молодой парень должен отдать долг Родине, понюхать на стрельбищах пороху, узнать цену армейскому воспитанию. Про то, что наша армия в тот период находилась не в лучшем состоянии, а конфликты на границах уже разгорались, он просто сказал мне как-то за семейным ужином:

— Сашка, армия — это школа жизни. Её должен пройти каждый уважающий себя молодой человек. Человек, который отслужил, и тот, кто не служил, — это два разных человека. Помяни моё слово: если парень не служил, окружающие будут считать его ущербным.

Я тогда только отмахнулся. Ну подумаешь, дед ворчит.

И вот одним ничем не примечательным утром — точнее, утром после недельного загула с одноклассниками (отмечали окончание школы аж семь дней подряд) — в дверь моей квартиры постучались.

Спросонья, еще толком не придя в себя, я поплелся открывать, не подозревая о грядущих переменах. В голове гудело, как в трансформаторной будке. Во рту было ощущение, будто там переночевало стадо бомжей и забыло забрать свои носки. Я мечтал только об одном: доползти до кухни и выпить литр огуречного рассола.

Переставляя заплетающиеся ноги, я добрался до двери и трясущимися руками распахнул её. Сфокусировав взгляд на гостях, я мгновенно протрезвел. Мысль о том, что я сплю или гости ошиблись дверью, развеялась моментально. Должен признаться: моё состояние улучшилось быстрее, чем после любого рассола.

Визитеров было четверо: наш местный участковый, дядя Петя, которого я знал с детства, и трое неизвестных в военной форме с разным количеством звезд на погонах. Дядя Петя смотрел на меня с выражением лица, которое я бы назвал «ты уж прости, но сам виноват». Офицеры смотрели с профессиональным интересом, как на добычу.

— Александр Анатольевич, — начал один из офицеров, тот, что с погонами помоложе, — вам выпала честь...

— Служить в стройбате, — закончил за него я.

Офицер поперхнулся. Видимо, такой реакции он не ожидал.

— Почему сразу в стройбате? — обиженно переспросил он.

— Так образования нет! Ни среднего специального, ни высшего. С начальным образованием мне только в строительные войска и идти, как будущему инженеру, — сказал я, пытаясь принять максимально серьезный вид, от чего меня качнуло в сторону стены. — Товарищ капитан, давайте сразу к делу. Я сбегать не планировал, — обвел я взглядом их компанию. — У меня дед — майор, ветеран, участник нескольких горячих точек. Он меня из могилы достанет, если я косить начну. А он у меня, знаете ли, с характером: Берлин брал, до сих пор по ночам «Ура!» кричит и винтовку ищет. Весь дом просыпается. Так что везите меня в военкомат, пока я не передумал.

Капитан переглянулся с участковым. Тот пожал плечами: мол, сам в шоке, но претензий к жильцам нет. Дед странноватый, но тихий.

Не успел я опомниться, как меня взяли под руки, вывели из дома и усадили в автобус, стоявший прямо у подъезда. Старый «пазик» с потрескавшимися сиденьями и запахом пота, который пытался добить мою и без того слабую нервную систему. И только когда моё седалище опустилось на жесткое сиденье, я понял: жизнь моя круто изменилась.

После приезда нас, собранных по району, проводили в здание военкомата и усадили в спортзале. В углу огромного прокуренного помещения, где воздух пах кирзой, потом, дешевым табаком и перегаром.

...А потом началась медкомиссия, которую правильнее было бы назвать «ярмаркой». Нас выстроили в колонну по четыре и погнали по кабинетам, как овец на стрижку. В одном заставляли приседать, в другом — смотреть на таблицу с разноцветными кружочками, в третьем — раздеваться до пояса и дышать в сторону врача с лицом человека, только что похоронившего все надежды на светлое будущее.

— Живот втяни, — равнодушно сказал худой терапевт в очках с толстыми линзами.

Я попытался втянуть то, что еще неделю назад было прессом, а сейчас напоминало спасательный круг, надутый пивом и надеждами на легкую жизнь. Врач чиркнул в карте и махнул рукой: «Годен. Следующий».

Самое страшное ждало в кабинете психиатра. Там сидел пожилой полковник с усами, как у Буденного. Когда подошла моя очередь, он уставился на меня немигающим взглядом и спросил:

— Как относишься к службе в армии?

Вспомнив деда, его крепкое рукопожатие и рассказы о том, как он в сорок пятом расписывался на стенах Рейхстага, я вытянулся по струнке и гаркнул так, что у самого в ушах зазвенело:

— С гордостью, товарищ полковник! Защищать Родину — священный долг каждого советского человека!

Полковник одобрительно кивнул и поставил жирный плюс в анкете. Выходя из кабинета, я чуть не столкнулся с парнем, который на тот же вопрос простодушно ответил: «Да я нейтрально, лишь бы не сильно били». Парня увели в отдельную комнату.

А через три дня, погруженный в тот самый «пазик», но уже в компании таких же обритых наголо пацанов, я ехал на призывной пункт. В кармане хрустела записка от матери: «Сынок, береги себя, не пей сырую воду и пиши каждый день». В другом лежал самодельный амулет — пожелтевший патрон от дедовского автомата, который он сунул мне на прощание, коротко сказав: «Вернись. И без соплей».

Автобус трясло на ухабах. Кто-то в углу тихо плакал, уткнувшись в окно. Кто-то громко травил армейские байки. А я смотрел в мутное окно на проплывающие березки и думал: «Ну, дед, спасибо. Посмотрим, что это за школа жизни такая...»

В автобусе капитан, тот самый, что забирал меня из дома, решил провести воспитательную беседу. Он оказался мужиком разговорчивым и, судя по всему, видавшим виды.

— Значит так, салаги, — начал он, расхаживая по проходу. — Запомните: армия — это не просто место, где вы два года жизни потратите. Это школа. Суровая, но справедливая. Армия, можно сказать, не брезгует никем. Я за свою службу каких только призывников не видал! Идиоты, придурки, трусы, чудаки, сектанты, симулянты и даже калеки — всех берем. Потому что для каждого есть свой род войск. И каждого мы научим главному: Присяге, Долгу и Родину любить.

Тут он сделал паузу и обвел нас строгим взглядом.

— А вы знаете, кто такой Человек с большой буквы? Это Человек Военный! В погонах и с кокардой! Так что готовьтесь, орлы. Перекуем вас в солдат. Из любого материала человека сделаем.

Долго мы ехали, но наконец добрались до места. КПП, плац — и вот мы на месте. Нас выстроили в шеренгу и повели в казарму.

Я зашел первым. Пахло хлоркой, портянками и кашей. В углу стояли солдаты и чистили сапоги. За окном виднелись огромные железные ангары с техникой.

Я вздохнул полной грудью. Начиналась моя новая жизнь. Жизнь в сапогах на ближайшие два года. И кто бы мог подумать, что именно здесь, среди военной техники и армейской рутины, моё детское увлечение «японскими мультиками» не только не угаснет, а расцветет с новой силой. Но это уже совсем другая история.

Два года пролетели как один день. Нет, вру. Как два года. Они были долгими, тяжелыми, но невероятно полезными. Я вернулся домой другим человеком: возмужавшим, окрепшим и с четким пониманием, что техника — это моё призвание. После дембеля мой путь лежал в приемную комиссию института. А дальше пошло как по накатанной: выучился на инженера, устроился на тот самый завод, где работали родители. Женился, развелся, снова женился — на работе. Жизнь текла своим чередом. А хобби... хобби никуда не делось. Оно просто ушло в подполье.

Сначала были видеокассеты, которые я прятал в гараже под грузом старых запчастей. Потом, с приходом нулевых, появились DVD-диски, болванки, которые я записывал ночами, когда жена (первая) думала, что я работаю над дипломом. Потом пришли коллекционные фигурки, которые я осторожно расставлял в шкафу за стеклом, маскируя их под обычные сувениры из командировок.

— Саш, а это что за робот? — спрашивала вторая жена, указывая на фигурку Евангелиона.

— Это, дорогая, редкий образец японского дизайна, — отвечал я, не моргнув глазом. — Подарок от партнеров с выставки в Осаке. Видишь, как интересно сделан? Можно даже колени сгибать.

— А почему у него шлем такой странный, как будто уши зайца?

— Это антенны, — уверенно заявлял я. — Для приема сигнала. Высокочастотного.

Жена пожимала плечами и отставала. А я выдыхал.

Годы шли. Я рос по карьерной лестнице, знания накапливались, навыки проектирования становились лучше. Постепенно мои проекты становились всё оригинальнее, и через некоторое время меня назначили главным инженером предприятия. Под моим началом оказались сотни людей. С каждым годом проекты становились интереснее, правительство вкладывало больше денег в новые разработки, на меня переложили ответственность за госзаказы. Днем я был солидным, успешным, респектабельным человеком в строгом костюме, от которого зависела судьба оборонных проектов. Меня уважали за находчивость, побаивались за принципиальность, ценили за скорость.

А каждый вечер, заперев дверь своего кабинета, чтобы никто не помешал, я включал проектор, надевал наушники и погружался в другие миры. Миры аниме, где огромные роботы сражались с чудовищами, где маги и воины искали приключения, где будущее было мрачным, но прекрасным благодаря удивительным технологиям. Я смотрел всё подряд: от классики киберпанка до новых сериалов про попаданцев. Я знал сотни тайтлов, тысячи персонажей, миллионы деталей сюжетов.

Никто не знал и не догадывался. Что главный инженер Ветров, гроза поставщиков и непререкаемый авторитет для молодых специалистов, на самом деле — отаку с сорокалетним стажем. Что его истинная страсть — не чертежи и расчеты, а нарисованные миры, которые общество привыкло считать «странными японскими мультиками».

И я был уверен, что умру с этой тайной. Что доживу до пенсии, буду тихо сидеть в своей квартире, пересматривать любимые сериалы и переставлять фигурки на полках.

Но судьба распорядилась иначе.

Тот день ничем не отличался от других. Я приехал на полигон, чтобы лично присутствовать при испытании нового прототипа. Сложная машина, над которой мы работали два года, должна была показать себя в деле. Вокруг суетились молодые инженеры, военные наблюдатели стояли в стороне, техники проверяли последние параметры.

Я стоял у ограждения и смотрел, как огромная махина, сверкая свежей краской, медленно выезжает на испытательную площадку. В голове проносились формулы, расчеты, чертежи. И вдруг, совершенно некстати, перед глазами мелькнул кадр из какого-то старого меха-аниме. Там точно так же выезжал робот, и точно так же... Нет. Не может быть. Это же просто мультик.

А потом прогремел взрыв.

Яркая вспышка, оглушительный грохот, ударная волна. Меня подбросило в воздух, как пушинку, и швырнуло оземь. Зрение померкло, сознание стало угасать, но в последнюю секунду я успел подумать: «Ну вот и всё. А я ведь так и не досмотрел последнюю серию "Ковбоя Бибопа"...»

Глава 2.  Новая жизнь, и новое приключение

Очнулся я в пустом пространстве.

Это место сложно описать словами или попробуйте представить место, где нет ничего. Ни верха, ни низа, ни стен, ни пола, ни света, ни тьмы. Просто бесконечное «ничто», в котором я висел, как муха в сиропе, если, конечно, мухи могут висеть в сиропе бесконечности.

И при этом я чувствовал, что у меня есть тело. Не моё старое, с больной поясницей, ноющим коленом, а другое. Легкое, невесомое, послушное, словно я сбросил тяжелый скафандр, в котором проходил шестьдесят лет. Я поднес руки к лицу — они светились. Слабым, мерцающим светом, как старые лампы дневного освещения перед тем, как перегореть.

— Хм, — сказал я вслух. Голос звучал мой, родной, без хрипотцы и одышки.

— Либо я умер и попал в рай для атеистов, либо это очень странный сон. Третий вариант — меня контузило, и я в коме, но тогда почему мне так спокойно?

Я пошевелил пальцами. Пальцы слушались хорошо. Сжал кулак — кулак сжался. Покрутил головой и шея даже не хрустнула, что было подозрительно до невозможности. В прошлой жизни я не мог повернуть голову без характерного хруста головы уже с сорока лет.

— Есть кто живой? — крикнул я в пустоту.

— Ау! Здесь кто-нибудь есть?

— Есть, — ответил мне неизвестный голос.

Я резко обернулся. Никого рядом. Только пустота, простирающаяся во все стороны.

— Эй! — крикнул я снова.

— Ты где? Покажись!

— Я здесь, — голос звучал отовсюду сразу. Мягкий, спокойный, без возраста и пола. Он не имел источника, он просто был.

— Не бойся. Ты в пространстве между мирами.

— Между мирами? — переспросил я, пытаясь осмыслить услышанное. В голове медленно, как сквозь вату, начало проступать понимание случившегося.

— То есть я всё-таки умер? Тот взрыв... Прототип... Петрович без отпуска останется, заказчики взбесится, молодые инженеры разбегутся...

— Ты умер, — подтвердил голос без тени сочувствия или радости. Просто констатация факта.

— Но твое путешествие не закончено на этом. Оно только начинается.

Я хотел было обидеться на такую формулировку — могли бы и повежливее с покойником, но тут я заметил, что мимо меня что-то пролетает.

Шары света.

Они двигались в разных направлениях, как по руслам невидимых рек. Одни — тусклые, едва заметные, с трудом различимые в этом бесконечном пространстве. Другие — яркие, как солнце, слепящие, прекрасные. Они текли мимо меня, обтекали, не задевая, но я чувствовал их присутствие каждой клеточкой своего светящегося тела. В каждом шаре словно пульсировала жизнь — не та, к которой я привык, а какая-то иная, первозданная, чистая.

— А это что за иллюминация? — спросил я, провожая взглядом особенно яркий шар, пронесшийся прямо перед моим носом и умчавшийся куда-то в бесконечность. За ним тянулся шлейф искр, похожий на звездный хвост кометы.

— Это души, — ответил голос.

— Такие же, как ты. Каждая направляется в свой мир. Тусклые — те, кто прожил простую жизнь, не совершил ничего выдающегося, не познал великих страстей. Они отправляются на перерождение. Их энергия слаба, они быстро растворятся и станут частью нового сознания.

— А яркие? — спросил я, глядя на ослепительный шар, проходящий где-то вдалеке. Он был похож на маленькую звезду.

— Яркие — души тех, кому предстоят великие испытания, — голос стал чуть мягче.

— Или тех, кто уже прошел через них в прошлой жизни. Герои, злодеи, творцы, разрушители. Их энергия сильна, они помнят, они борются за своё перерождение, они выбирают свой путь.

— А я к какой категории отношусь? — поинтересовался я, вглядываясь в свое свечение. Руки светились, да и всё тело тоже. Я попытался рассмотреть себя со стороны — получилось с трудом, но я увидел: свечение было довольно ярким. Не как у тех звезд-душ вдалеке, но и не тусклая лампочка в подъезде. Так, средний такой энергосберегающий светильник. Лампочка Ильича, только на новый лад.

— Ты — особый случай, — голос, кажется, усмехнулся. Впервые за все время в нем появилась эмоция.

— Твоя душа... нестандартная.

— Это потому что я опытный инженер? — насторожился я.

— Или потому что аниме любил смотреть?

Я ляпнул эти слова и тут же прикусил язык. Блин, проговорился. Даже после смерти, в пустоте между мирами, мне было стыдно признаваться в своем хобби. Шестидесятилетний мужик, главный инженер, и вдруг любитель аниме. Стыдоба.

Но голос на мои слова не засмеялся. Наоборот — в нем появилось что-то вроде одобрения.

— Именно поэтому, — сказал он.

— Твое увлечение, которое ты так тщательно скрывал при жизни, теперь станет твоим главным испытанием. Ты провел десятки тысяч часов за просмотром, изучая чужие миры. Ты знаешь их законы, их слабости, их сюжетные тропы. Ты смотрел «Наруто» и «Блич», «Евангелион» и «Ковбоя Бибопа», «Стального алхимика» и «Ван Пис». Ты помнишь каждую деталь, каждую механику, каждого персонажа. Думаю, ты готов узнать, каково это — быть попаданцем.

— К чему готов? — насторожился я еще сильнее.

— Что значит «готов»? Меня отправляют на задание? Я же просто инженер на пенсии! Ну, почти на пенсии. И немножко коллекционер фигурок. Я не герой, я зритель! Я смотрю, попкорн жую, комментирую: «О, наивный дурак, не ходи туда, там же ловушка!», «Да не верь ты этому красавчику, он же злодей!», «Беги, дурак, беги!». И всё! Я не участник, я наблюдатель!

— Теперь ты будешь не зрителем, — голос стал жестче, серьезнее. — Теперь ты станешь участником. Ты получишь от меня шанс на новую жизнь в одном из миров, которые так любил. Но помни: эти миры существуют на самом деле. Это не аниме, где всё красочно и где тебя обязательно спасут по сценарию. Здесь кровь льется по-настоящему, смерть окончательна, а законы физики работают иначе. Или не работают вовсе. Твой опыт инженера и знания отаку — вот твое оружие. Используй их мудро.

— Погоди-погоди! — я замахал руками, пытаясь ухватиться за невидимого собеседника.

— А выбрать можно? Ну, хоть какой-то выбор? Я бы хотел что-нибудь поспокойнее. Может, в милый повседневный сеттинг? Про школу, любовь, готовку? «Тора-дора!» или «Клинок, рассекающий демонов»? Хотя нет, там демоны, не надо. Может, просто в романтическую комедию? Исекай с суперсилами я не потяну, мне шестьдесят лет! Ну, было шестьдесят. Я стар для геройств!

— Выбор — не твоя привилегия, — отрезал голос. В нем послышалось легкое раздражение.

— Но судьба сегодня благосклонна к тебе. Ты попадешь туда, где твои знания будут наиболее полезны. Готовься.

— К чему готовиться?! — заорал я, но было поздно.

Пустота вокруг закрутилась, это нельзя было назвать иначе, чем космическим ураганом. То, что мгновение назад было бесконечным спокойствием, превратилось в адскую воронку. Шары света понеслись с бешеной скоростью, закручиваясь в спирали, сталкиваясь, разлетаясь. Меня схватило невидимой силой, завертело, вывернуло наизнанку и с чувством запульнуло куда-то вдаль, как футбольный мяч после удара профессионала.

Я летел сквозь пространство и время. Вокруг мелькали цвета, которых нет в природе, звуки, которые не может слышать человеческое ухо, образы, которые не способен воспринять мозг. Миры проносились мимо меня, как кадры из фильма, прокрученного на бешеной скорости. Я видел планеты, звезды, галактики, битвы, рождения и смерти, любовь и ненависть — всё смешалось в один бесконечный поток.

В голове проносились обрывки мыслей: «Твою ж дивизию! Хоть бы инструкцию выдали! Или информацию по миру! Вон в аниме всегда дают навыки или способности! Чит-коды там, системные уведомления, руководства пользователя! А мне? Ничего?! Ну спасибо, добрый голос, удружил!»

И вдруг — резкая остановка. Я остановился и передо мной, насколько хватало моего взгляда, простиралось нечто невообразимое. Миллионы, миллиарды светящихся нитей тянулись во все стороны, переплетаясь в гигантскую сеть. Каждая нить пульсировала, жила своей жизнью, и по ним, как по каналам, текли те самые шары-души, которые я видел раньше.

— Что это? — прошептал я.

— Перекресток миров, — ответил знакомый голос, но теперь он звучал тише, словно издалека.

— Здесь души выбирают свои пути. Вернее, пути выбирают их. Но ты... ты не обычная душа. Ты можешь выбирать сам. Если осмелишься.

Я огляделся. Нити тянулись во все стороны, и в конце каждой, в бесконечной дали, мерцали огоньки — миры. Одни были тусклыми, едва заметными, другие — яркими, манящими. И вдруг я понял, что знаю некоторые из них. Не умом — душой. Я чувствовал знакомые вибрации, знакомые энергии. Миры, которые я видел на экране тысячи раз, теперь звали меня.

Но тут случилось то, чего я никак не ожидал.

Из темноты, из глубин этого межмирного пространства, начали появляться сущности.

Я не знаю, как их еще назвать. Они были похожи на тени, сплетенные из тьмы и злобы, но в то же время в каждой чувствовался голод. Самый настоящий, первобытный голод. Они двигались медленно, крадучись, и целились в пролетающие мимо души.

Первая атака произошла прямо передо мной. Мимо проплывал тусклый, едва светящийся шар — душа, прожившая простую жизнь, направляющаяся на перерождение. Из темноты вынырнула тень, метнулась к шару, и я увидел, как она впивается в него, пьет его свет, высасывает энергию. Шар отчаянно забился, замигал, пытаясь вырваться, но тень держала крепко. Через несколько секунд шар погас, превратился в серый, безжизненный комок, и тень, насытившись, растворилась в темноте.

— Что это, черт возьми, было?! — заорал я.

— Охотники, — ответил голос, и в нем впервые прозвучала тревога.

— Те, кто не смог переродиться. Те, кто застрял между мирами. Они питаются энергией душ. Обычно они охотятся на слабых, на тусклых. Яркие души им не по зубам — слишком мощная защита. Но ты... ты не яркий. Ты средний. Ты их лакомая добыча.

И тут тени явно почуяли меня.

Я увидел, как десятки, сотни темных силуэтов поворачиваются в мою сторону. В них не было глаз, но я чувствовал их взгляды — голодные, жадные, нетерпеливые. Они двигались ко мне, медленно, с разных сторон, отрезая пути к отступлению.

— Что мне делать? — закричал я.

— Как защищаться?

— Беги, — сказал голос.

— Выбирай мир и беги. Это единственный твой шанс на спасение.

После слов голоса, я нервно заметался. Нити вели в разные стороны, но каждая из них была далеко, а тени приближались. Я чувствовал их холод, их голодную жажду — они хотели высосать меня досуха, оставить только пустую оболочку.

И тут я вспомнил, и в моём разуме замелькали тысячи картинок.

Тысячи часов просмотра аниме. Тысячи историй о перерождении, о попаданцах, о душах, вселяющихся в новые тела. Я вспомнил, как в «Му-сама» душа главного героя боролась за место в новом мире. Как в «Реинкарнации безработного» нужно было найти подходящий момент. Как в множестве других тайтлов описывался этот процесс.

Знания хлынули в меня потоком, и я понял: если я хочу выжить, нужно действовать не как жертва, а как охотник. Нужно не ждать, пока выберут меня, а выбрать самому свой путь.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Вокруг меня клубилась тьма, тени подбирались всё ближе, казалось мне что их холодное дыхание касалось моей светящейся оболочки. Но я не обращал внимания пока на это. Я искал свой путь к побегу.

И вдруг на краю своей чувствительности я почувствовал зов,— нашел мелькнула мысль.

Вдали, среди тысяч нитей путей, я увидел одну. Она вела в мир, который показался мне знакомым. Земля. Почти такая же, как моя родная, но другая. Чуть-чуть иная. И в этом мире, в этот самый момент, умирала душа. Новая, только что зародившаяся, но слабая, неспособная выдержать испытание жизнью.

В книгах которые я читал и смотрел аниме, описывался этот момент. Душа, вселяющаяся в новое тело, должна занять место умирающей. Заменить собой. Это жестоко? Возможно. Но выживание есть выживание.

Тени уже приблизились к моей душе на вытянутую руку, и готовы уже броситься на меня.

Собрав все свои силы я рванул в сторону нужной мне нити.

Для меня это была гонка на выживание. Я летел со скоростью, на которую только был способен, чувствуя, как тени своими конечностями, почти хватают меня за пятки, они пытаются удержать, вцепиться. Одна из них дотянулась до моей ноги, и я ощутил ледяной укус и следом боль в моем теле, часть моей энергии перетекла в тень. Я заорал что есть силы от боли и страха, и стал ускоряться сильнее в нужную сторону, при этом вырываясь из хватки противника.

Рывок. Еще рывок и нить стала быстро приближаться. Я видел её пульсацию, чувствовал её вибрацию. На конце нити мерцал мир — голубой, прекрасный, живой. И в этом мире, где-то в городе Тусон, штат Аризона, в родильном отделении больницы, умирал ребенок. Только что родившийся, но слабый, нежизнеспособный. Его душа уже отделялась от тела, готовая уйти в никуда.

— Прости меня, — прошептал я.

— Но я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы эти твари сожрали меня. Дай мне шанс.

Я нырнул в нить.

Это было похоже на падение в ледяную воду. Мир схлопнулся вокруг меня, сжался до размеров точки, а потом взорвался миллионом ощущений. Я чувствовал тепло, холод, боль, радость, страх — всё сразу. Я терял себя, растворялся, исчезал.

И в последний момент, перед тем как сознание погасло, я услышал голос — тот самый, из пустоты:

— Ты сделал выбор. Ты выжил. Теперь живи. И помни: ты не просто зритель. Ты участник. Используй свои знания. Они тебе понадобятся. А потом был удар. И наступила темнота.

Глава 3. Пробуждение

24 декабря 1984 года, больница города Тусон, штат Аризона.

Сознание возвращалось медленно, тяжелыми, вязкими толчками, словно кто-то пытался запустить старый, промерзший бензиновый движок в сорокаградусный мороз. Сначала была только темнота. Не та, пугающая, а какая-то... уютная? Теплая. И теснота. Боже, какая же теснота! Я словно находился в гидрокостюме, размера на четыре меньше моего, и меня со всех сторон сжимало, обволакивало, баюкало.

— Да что за чертовщина... — попытался сказать я, но вместо слов из горла вырвалось только булькающее: — Агу?

Я замер. Я — Ветров Александр Анатольевич, главный инженер оборонного предприятия, заслуженный ветеран труда, отаку с сорокалетним стажем — только что сказал «агу».

В голове забрезжила страшная догадка. Я попробовал пошевелить рукой — рука дернулась куда-то в сторону, крошечная, слабая, с пятью смешными розовыми пальчиками без единой мозоли. Я попытался открыть глаза — веки были тяжелыми, словно их нагрузили свинцовыми пластинами, но мне удалось их приоткрыть.

Свет. Яркий, белый, режущий. Я зажмурился, потом осторожно помаленьку снова открыл — уже осторожнее.

Надо мной склонилось лицо. Женское, красивое, с непривычным узким разрезом глаз — азиатским, как определил мой намётанный за сорок лет глаз. Темные волосы забраны под медицинскую шапочку, на губах — усталая, но счастливая улыбка. Девушка что-то говорила на гортанном языке, в котором я с удивлением опознал японский. Я смог разобрать слова, знакомые по тысячам часов просмотра аниме без перевода, но смысл сказанного ускользал — слишком быстро она говорила, слишком сбивчиво, слишком эмоционально. Впрочем, интонации мне были понятны без перевода: «Ой, какой хорошенький!», «Посмотрите на эти глазки!», классический набор слов при виде новорожденного.

Новорожденного. До меня дошло. Я — новорожденный. Я только что родился.

«Твою ж дивизию», — подумал я, и это было единственное, на что мой мозг оказался способен в тот момент.

Меня завернули во что-то мягкое и теплое, прижали к груди женщины, которая, судя по всему, была здесь главной, и куда-то понесли. Я лежал, как сверток с ценным грузом, и пытался при этом переварить всю полученную информацию. Мир вокруг при моём взгляде плыл размытыми пятнами света и тени. Пахло медициной — стерильной чистотой, антисептиком, чем-то еще неуловимо больничным. И вдруг сквозь этот запах пробился другой — цветочный, нежный, с едва уловимыми нотками чего-то восточного, отчего у меня, шестидесятилетнего мужика, защипало в носу. Запах девушки. Не просто девушки моей матери.

Меня осторожно переложили на что-то мягкое, и я почувствовал, как рядом со мной кто-то есть. Теплое дыхание коснулось моей щеки, и тихий, мелодичный голос зазвучал совсем близко. Японский. Чистый, красивый японский, с интонациями, которые не требовали перевода:

— ...うちの小さな子... 私の宝物... どれだけ待っていたかしら...

(Мой маленький... моё сокровище... как же я тебя ждала...)

Я попытался повернуть голову и увидел её. Молодая женщина, совсем еще девушка, лет двадцати двух-двадцати трех, с длинными черными волосами, разметавшимися по подушке, и огромными карими глазами, полными слез. Японка. Настоящая японка, каких я видел только на экране. Она смотрела на меня так, будто я был самым ценным существом во вселенной. Она улыбалась сквозь слезы и гладила меня по щеке кончиками пальцев — осторожно, словно боялась разбудить.

В моей прошлой жизни тоже была мама. Я помнил её руки, её голос, её пирожки с капустой. Она умерла, когда мне было под сорок — тихо, во сне, от сердца. Я тогда пропадал на работе, вечно занятой, вечно спешащий, и не успел сказать ей главного. А теперь...

Теперь я снова лежал на руках у матери.

Чужая страна, чужой язык, чужое тело, чужая культура. Но запах... запах матери был тем же самым. И это чувство защищенности, когда ты маленький и беспомощный, а над тобой склонилась она, и значит — всё будет хорошо.

Я моргнул, и по моей младенческой щеке покатилась слеза.

Молодая девушка — моя мать в этом мире — всполошилась, и принялась вытирать моё лицо пеленкой, прижимать к себе, баюкать. А я лежал и чувствовал себя полным идиотом. Ветров Александр Анатольевич, мать его, главный инженер, решал судьбы госзаказов, а тут ревет, как девчонка, от того, что у него снова появилась мама.

Сознание устало от перегрузок и снова уплыло в темноту.

Следующее пробуждение было более осмысленным. Я научился фокусировать взгляд, различать предметы и даже немного поворачивать голову. Лежал я в пластиковой кювете — как её там, в американских фильмах показывали, кажется, «кроватка для новорожденных» называется. Рядом стояли такие же кюветы с другими младенцами, которые периодически заходились оглушительным ревом.

Я лежал молча, потому что орать, как резаный, не видел смысла. Ну, мокро — потерплю. Ну, есть хочется — не сахарный, не рассыплюсь. Вместо этого я слушал.

Голоса вокруг звучали на английском и японском вперемешку. Английский я знал — в институте учили, потом на заводе с иностранными специалистами общался, техническую документацию читал. Японский... японский я узнавал. Тысячи часов аниме даром не прошли — я понимал отдельные фразы, слова, интонации, хотя свободно говорить, конечно, не мог. Но сейчас, продираясь сквозь младенческое восприятие, я начал улавливать смысл.

— ...миссис Танака, как вы себя чувствуете? — спрашивал женский голос на английском, с легким американским акцентом.

— Хорошо, доктор, спасибо, — отвечал голос моей матери, но с характерным японским акцентом, мягким, певучим. Танака? Значит, моя мать — японка, и фамилия у неё японская. А я, выходит, полукровка. Александр Танака? Саша Танака? Звучит непривычно.

— Ваш малыш здоров, все его показатели в норме, — продолжал доктор. — Семь фунтов и две унции, отличный вес для новорожденного. Вы уже думали над именем?

— Да, — в голосе матери послышалась улыбка.

— Мы назовем его Алехандро. В честь дедушки моего мужа. Но дома мы будем звать его Хиро.

Хиро. По-японски — «широкий», «щедрый». Или может быть, от «хиро» — герой. Я мысленно усмехнулся. Герой, значит. Посмотрим, посмотрим.

В палату вошел кто-то еще. Тяжелая поступь, громовой голос, от которого задрожали стены:

— Юки! Я успел? Где он? Где мой парень?

Надо мной склонилось лицо, от которого у меня, старого инженера, перехватило дыхание. Огромный мужик, под два метра ростом, с широченными плечами, рыжей щетиной на квадратной челюсти и глазами цвета неба. На нем была промасленная клетчатая рубашка с закатанными рукавами, открывавшими руки, покрытые татуировками и въевшейся в кожу многолетней грязью. От него пахло железом, ржавчиной, соляркой и еще чем-то неуловимо тяжелым — запахом большой работы.

— Майк, тише! — засмеялась мать.

— Ты всех детей разбудишь. Познакомься, это твой сын.

Майк — так звали этого великана — уставился на меня с таким благоговением, будто перед ним было не младенческое личико, а священная реликвия. Его огромная ручища, способная, казалось, гнуть железные балки, осторожно, одним пальцем, погладила меня по щеке.

— Привет, малыш, — сказал он хрипло.

— Я твой папа. Майкл О'Коннор. Самый счастливый дурак в этой богадельне.

Я смотрел на него и пытался осмыслить. О'Коннор — ирландская фамилия. Значит, отец — американец ирландского происхождения. Мать — японка. Я — наполовину ирландец, наполовину японец. В Аризоне, 1984 год. Интересный коктейль.

Но главное было не в этом. Главное — в запахе. От отца пахло не просто мастерской. От него пахло свалкой. Я знал этот запах — в прошлой жизни наш завод утилизировал старую технику, и я бывал на полигонах. Ржавый металл, старая резина, промасленная земля, гарь от костров, где жгли кабели, чтобы добраться до меди. Запах денег, запах работы, запах мужского дела.

Майк тем временем разглядывал меня, и в его голубых глазах стояли слезы. Представляю, какое это было зрелище — двухметровый детища, весь в масле и татухах, ревет над младенцем.

— Юки, он такой маленький, — пробормотал он.

— Я боялся к нему прикасаться. Вдруг сломаю?

— Не сломаешь, — улыбнулась мать.

— Он твой сын. Такие же крепкий, как ты.

— Хиро, значит, — Майк попробовал имя на вкус. — Хиро О'Коннор. Звучит как имя супергероя. Или рок-звезды.

— Или того, кто будет разбираться в машинах лучше тебя, — тихо сказала мать, и в её голосе мне послышалось что-то странное. Какая-то грусть? Но Майк не заметил — он снова смотрел на меня, не отрываясь.

Первые недели в новом теле были похожи на кошмар, перемешанный с блаженством. С одной стороны моя полная беспомощность. Я, человек, привыкший управлять сотнями людей и сложнейшей техникой, не мог даже самостоятельно перевернуться на бок. Иногда хотел почесать нос — а рука не слушается, дергается как попало.

Для того что бы поесть мне приходилось орать, как резаный, потому что по-другому до матери не доходило.

С другой стороны... Это было удивительно. Мать — Юки — была со мной постоянно. Она кормила меня, купала, пеленала, носила на руках, разговаривала со мной часами. На японском, на английском, иногда мешая языки. Я лежал у неё на руках, смотрел в её молодое, красивое лицо и впитывал каждое слово. Приходилось учить новый язык заново, но не с нуля, но теперь у меня было преимущество и я понимал японский на слух. Не говорил свободно, но понимал. И слушал, слушал, слушал.

Из её разговоров с отцом, я начал складывать картину.

Юки Танака приехала в Америку четыре года назад. Откуда — она не рассказывала. Иногда мне казалось, что она что-то скрывает. В её глазах появлялась тень, когда речь заходила о прошлом. Она никогда не звонила в Японию, не получала писем, не говорила о родителях. Как будто отрезала их из жизни ножом.

Майк О'Коннор владел гигантской свалкой по переработке автомобилей и промышленного оборудования на окраине Тусона. «О'Коннор Auto Salvage & Recycling» — так назывался его компания. Сотни, тысячи машин, списанных, разбитых, сгнивших, привозили туда, чтобы разобрать на запчасти, переплавить металл, продать всё, что можно продать. Майк начинал с нуля, с одного старенького пикапа и пары гаечных ключей, а теперь у него работало двадцать человек, и это было одно из крупнейших предприятий в округе.

Познакомились они случайно. Майк ездил в Лос-Анджелес по делам, застрял в японском квартале, увидел Юки в маленьком ресторанчике, где она работала официанткой, и влюбился с первого взгляда. Через месяц он сделал ей предложение. Через полгода она переехала в Тусон. И через год родился я.

— Ты не жалеешь? — спросил как-то Майк, когда думал, что я сплю.

— Что уехала из Калифорнии? Что связалась с таким дураком, как я?

— Не жалею, — ответила Юки тихо.

— Мой мир остался там, где я его оставила. Здесь у меня новый мир. Ты и Хиро.

В её голосе было столько боли, что у меня, младенца, сжалось сердце. Что случилось с ней в Японии? Почему она сбежала на другой конец света? Я не знал. Но чувствовал — это важно.

Первые свои полгода я провел в режиме «наблюдение и адаптация». Я учил языки, изучал окружающие пространство, наблюдал за родителями.

Мой отец Майк пропадал на своей работе на свалке с утра до ночи. Он уезжал затемно, возвращался затемно, пахнущий при этом железом и потом. Но каждую свободную свою минуту проводил со мной. Он мог сидеть со мной часами, показывая картинки в книжках, рассказывая про различные машины из журналов, про то, как устроен мир.

— Смотри, сынок, это грузовик. Видишь, какой большой? У него восемь колес и мотор в триста лошадей. Когда ты вырастешь, я научу тебя такие водить. А это — экскаватор. Им копают землю. У меня на свалке таких три штуки. Хочешь, когда подрастешь, я тебе один подарю?

Я смотрел на него и кивал. Майк воспринимал это как согласие и радовался, как ребенок.

Но самое интересное происходило, когда Майк думал, что я сплю, а сам сидел рядом с моей кроваткой и разговаривал сам с собой. Вернее, со мной, но тихо, почти шепотом.

— Понимаешь, Хиро, свалка — это не просто куча старого железа. Каждая машина, которую привозят, когда-то была чьей-то мечтой. Кто-то копил на неё годы, кто-то получил в подарок на свадьбу, кто-то купил, когда родился первый ребенок. А потом — авария, или старость, или просто надоела. И они везут её ко мне. А я... я даю ей вторую жизнь. Снимаю запчасти — они поедут на другие машины. Металл — уйдет в переплавку, станет чем-то новым. Даже резина — и та находит применение. Понимаешь? Нет ничего бесполезного. Надо только уметь разглядеть ценность и

продать её нуждающемуся человеку.

Я лежал с закрытыми глазами и слушал его слова. И думал о том, что этот огромный, простоватый на первый взгляд мужик на самом деле — философ. Настоящий инженер по призванию, даже если никогда не учился в институте.

— А твоя мама... — продолжал шептать Майк.

— Она особенная. Я не знаю, что у неё было в прошлом. Она не рассказывает. Но я вижу — она умная, образованная. Руки у неё нежные, не рабочие. Наверное, в Японии у неё была другая жизнь. А она всё бросила, уехала со мной в эту дыру. Значит, верит в мне и любит. И я сделаю всё, чтобы она никогда не пожалела об этом. И ты, сынок, береги её. Обещаешь?

Я приоткрыл свои глаза и посмотрел на отца. В полумраке детской его лицо казалось высеченным из камня — резкие черты, тяжелая челюсть, но глаза... глаза были добрыми, почти нежными.

— Обещаю, — сказал я. Шепотом, одними губами, но он услышал. Или ему показалось.

Майк улыбнулся и погладил меня по голове:

— Спи, Хиро. Завтра наступит новый день.

К шести месяцам я постепенно научился сидеть и не падать. К восьми месяцам ползать со скоростью реактивного снаряда, чем повергал Юки в ужас и восторг одновременно.

— Майк, наш сын ненормальный! — кричала она, когда я, улучив момент, уползал из своей комнаты и пытался исследовать содержимое шкафов.

— Он слишком быстро развивается!

— Он гений! — гордо отвечал Майк, поднимая меня на руки и подбрасывая к потолку. Я терпел эту экзекуцию, потому что отцу было приятно.

— Весь в меня! Я тоже в его возрасте... ну, не помню, что я делал в его возрасте, но наверняка что-то гениальное!

Юки качала головой, но в её глазах светилась гордость. Она вообще часто на меня смотрела с каким-то странным выражением — будто пыталась разгадать загадку.

Однажды, когда мне было около года, я застал её врасплох. Она сидела в гостиной с фотографией в руках — старая, пожелтевшая, на ней была запечатлена группа людей в традиционной японской одежде перед каким-то храмом. Юки смотрела на фото и плакала. Тихо, беззвучно, только слезы капали на снимок.

Я подполз к ней, встал, держась за её колено, и сказал:

— Мама, не плачь. Я здесь.

Она вздрогнула, быстро вытерла слезы и улыбнулась:

— Хиро... ты уже говоришь?

— Немного, — сказал я осторожно. Год — это рановато для полноценных фраз, но я больше не мог сдерживаться. Слишком много всего происходило, слишком много нужно было узнать.

К двум годам я уже вовсю болтал на смеси английского и японского, чем приводил в восторг всю немногочисленную родню. Родни, кстати, было немного. У Майка были родители, жившие где-то в Айове, и старший брат, с которым он не общался. У Юки не было никого. Вообще. Только мы. Я рос, и мир вокруг расширялся. Самым интересным местом во вселенной была свалка отца. «О'Коннор Auto Salvage» занимала огромную территорию на выезде из Тусона. Когда мне исполнилось полтора года, Майк впервые взял меня туда.

— Юки, не волнуйся, я буду за ним следить! — крикнул он, усаживая меня в старенькое автокресло на пассажирском сиденье своего пикапа.

— Наш сын должен учиться мужскому делу!

Я сидел и смотрел в окно, пытаясь унять дрожь предвкушения от первого посещения свалки. Когда мы въехали на территорию свалки, у меня перехватило дыхание от увиденного.

Это были горы машин, стоящих рядами, штабелями, автомобили всех марок и моделей, какие только можно представить. Старые «Кадиллаки» с плавниками, разбитые «Форды» без колес, японские малолитражки, европейские седаны, грузовики, автобусы, даже пара списанных школьных автобусов. Над всем этим возвышались горы спрессованного металла, готового к отправке на переплавку. В воздухе пахло маслом, бензином, ржавчиной и еще чем-то неуловимо родным.

— Ну как, сынок? — спросил Майк, останавливая пикап. — Нравится?

— Да, — выдохнул я.

Он рассмеялся и вытащил меня из машины, усадив на плечи:

— Смотри и запоминай. Это всё когда-нибудь станет твоим. Если захочешь, конечно.

С высоты его плеч открывался потрясающий вид. Рабочие в промасленных комбинезонах возились вокруг машин, автопогрузчики таскали кузова, экскаватор с гидравлическими ножницами методично кромсал старый автобус. И над всем этим светило безжалостное солнце Аризоны.

— Папа, а что это? — спросил я, указывая на странное сооружение вдалеке.

— А это, сынок, моя гордость, — сказал Майк, направляясь туда.

— Сортировочный цех. Там мы разбираем машины на запчасти. Всё, что можно продать — продаем. Остальное отправляется в переработку.

Мы подошли ближе, и я смог разглядеть. Огромный ангар, забитый машинами на разных стадиях разбора. С одного «Шевроле» снимали двигатель, с другого — двери, третий уже превратился в груду аккуратно рассортированных деталей. Работа здесь шла непрерывна.

Майк поставил меня на землю и взял за руку:

— Пойдем, покажу кое-что особенное.

Мы прошли через ангар, лавируя между рабочими, которые почтительно здоровались с хозяином. В самом конце, в отдельном отсеке, стояли машины, которых я никак не ожидал здесь увидеть.

— Это... это же... — я запнулся.

— Японские машины, — кивнул Майк. — «Тойота», «Ниссан», «Мицубиси», «Мазда». Их здесь немного, но они есть. Знаешь, в чем их особенность?

Я покачал головой, хотя, конечно, знал. Японский автопром восьмидесятых — это отдельная вселенная.

— Они умные, — сказал Майк. — В них электроники больше, чем в американских. Компьютеры всякие, датчики. Я в них не очень разбираюсь. Но у нас есть один мастер, старый японец, который работал в «Тойоте» в Японии. Он приехал сюда лет пять назад, и я его взял. Так он мне столько полезного рассказал! Оказывается, японцы машины делают по-другому. Думают на шаг вперед. Я слушал и чувствовал, как в голове складывается картина. Свалка отца. Это сокровищница. Тысячи машин, каждая из которых это золото. Двигатели, трансмиссии, подвески, электроника. И старый японский механик, который знает это.

— Папа, — сказал я осторожно.

— Можно я буду сюда приходить раз в неделю? Часто?

Майк улыбнулся:

— Хоть каждый день, сынок. Мать будет ругаться, конечно, но мы договоримся с ней. Я сам в твоем возрасте о таком месте мог только мечтать.

Я смотрел на ряды машин, на горы металла, на рабочих, колдующих над железом, и чувствовал, как во мне просыпалось любопытство. Время шло. Я рос. К трем годам я знал устройство всех марок двигателей внутреннего сгорания лучше, чем студенты автомеханических институтов. Майк был от этого в восторге. Он сажал меня на колени, подносил к открытому капоту и рассказывал:

— Смотри, это блок цилиндров. Здесь поршни ходят. Вот свечи зажигания — они дают искру, чтобы бензин взорвался. А это распредвал, он открывает клапаны...

— Папа, я знаю, — перебивал я.

— Можно посмотреть на систему впрыска?

Майк замирал, смотрел на меня с удивлением и гордостью, и мы шли искать машину с системой впрыска.

Юки смотрела на наши походы со смешанными чувствами. С одной стороны, она радовалась, что отец и сын так близки. С другой — я видел в её глазах тревогу. Она боялась, что я вырасту таким же, как Майк — огромным, простоватым, пропахшим железом. Она хотела для меня другой жизни.

— Хиро, — говорила она вечерами, укладывая меня спать.

— Ты должен учиться разбираться, не только в машинах на и в других областях. Мир большой. В нем много всего интересного.

— Я знаю, мама, — отвечал я. — Расскажи мне о Японии.

И она рассказывала. О стране восходящего солнца, о старых храмах, о фестивалях, о еде. Она никогда не говорила о своей семье, я не настаивал.

Глава 4. Экстернат: Как я доказывал школе, что я не инопланетянин

К пяти годам я уже завершил изучение программы двенадцати классов школьного образования. Это звучит безумно, если не знать, что за моими плечами была прошлая жизнь. Там, «до смерти», я был инженером с советским образованием. Армия приучила к дисциплине, десятилетия работы с технической документацией — к системному мышлению и умению вычленять суть из тысячи листов текста. А ещё у меня была страсть к самообразованию — та самая, что заставляла советских инженеров штудировать учебники по ночам не ради корочек, а ради интереса к развитию современной технике.

Но для окружающих в США, мои знание это было чудом. Чудом, которому сейчас пять лет и он не разу не был в школе.

Не стоит считать что только знания из прошлой мира помогли мне в этом, это только 50% успеха, а остальное заключалось в теле в которое я вселился.

Моё новое тело было потрясающим оно намного превосходило мое старое. Мозг пятилетнего ребенка — это нейронная губка. Он впитывает информацию с такой скоростью, что взрослый физик-ядерщик обзавидовался бы его возможности. А если в эту «губку» поместить сознание с сорокалетним опытом инженерного анализа, математического моделирования и чтения академических статей на трёх языках? Получается гремучая смесь.

Юки, моя молодая мать в этой жизни, быстро поняла, что обычный детский сад — это не мой путь. Я не просто складывал кубики, я просчитывал оптимальные углы их падения. Я не рисовал пальчиковыми красками, я вырисовывал схемы простейших электрических цепей. Поэтому, когда я в пять лет заявил, что готов сдавать экзамены за среднюю школу, она лишь тяжело вздохнула и кивнула.

— Ты уверен, что хочешь этого? — спросила она на безупречном, но слегка старомодном японско-американском английском.

— А если у тебя не получится и над тобой будут смеяться окружающие?

— Мам, — я посмотрел на неё своими умными глазами, в которых горел огонь умудренного опытом старика.

— Какой смысл мне просто так поступать в школу и просиживать там десяток лет, если я уже знаю всю школьную программу, и чему-то новому меня там не научат?

С этого разговора и началась моя Битва за право сдавать экзамены за двенадцать классов школы.

Уже на следующий день, после этого разговора Юки записала меня в обычную местную школу — «Lincoln High School» — для сдачи экзаменов экстерном. Директор школы, мистер Харрисон, мужчина с брюшком и вечным скептическим прищуром, сначала отказался нас даже слушать после нашего предложения.

— Миссис Танака, — сказал он, устало потирая переносицу.

— Ваш сын... сколько ему? Пять? Он даже до поручней в школьном автобусе не достанет. Вы хотите, чтобы он сдавал экзамены за старшие классы?

Это невозможно. По закону, для экстерната нужно как минимум домашнее обучение с подтвержденной аттестацией за предыдущие годы, да и то... Ему нужны социальные навыки для общения со сверстниками и школа даёт это, эмоциональная зрелость. Его знаний в этом возрасте просто не хватит.

Юки не стала спорить с директором Харрисон . Она только положила на стол тонкую папку с документами и сказала.

— Мистер Харрисон, просто позвольте ему пройти пробное тестирование. Прямо сейчас. Если он не справится, мы уйдём и больше не побеспокоим вашу школу.

Харрисон с сомнением открыл папку. Там были распечатки моих многочисленных «домашних работ»: решения дифференциальных уравнений, написанные каракулями пятилетки, но математически безупречные; небольшое эссе о творчестве Шекспира, которое по стилю напоминало диссертацию; и перевод технической инструкции к японскому станку с ЧПУ на английский.

— Это он писал? — Харрисон поднял бровь.

— Я наблюдала за процессом, — спокойно ответила Юки.

— Японская мать не стала бы врать о таких вещах. Это позор.

Директор после этих слов, тяжело вздохнул и сдался.

— Ладно. Приходите завтра для сдачи тестов. Но только базовый тест по английскому и математике будет вначале для проверки его уровня знаний. И я сам буду при этом присутствовать.

На следующий день утром я уже сидел за огромной партой в кабинете школы, болтая своими ногами. Они пока ещё не доставали до пола. Передо мной в правом углу парты лежал лист бумаги и тестовое задание с несколькими вариантами ответов.

Кроме Харрисона, здесь в кабинете собрались учитель английского мисс Кларк, дама предпенсионного возраста с высокомерным взглядом и учитель математики мистер Ривера, молодой парень, который смотрел на меня с откровенным любопытством, как на лабораторную мышь.

— Начнём с написанием диктанта, — сказала мисс Кларк.

— Текст будет сложным, с академической лексикой.

Я кивнул на её слова. Увидев это, мисс Кларк начала диктовать отрывок из научно-популярной статьи о квантовой запутанности. Моя рука, ещё привыкшая к ручке, выводила слова, уверенно.

Я старался писал текст без единой ошибки. Закончив с написанием, я протянул лист учительнице для проверке. Взяв его в руки, она пробежала глазами по тексту, после прочтения её лицо вытянулось.

— Боже мой... — прошептала она.

— Ни одной ошибки в тексте. И почерк... для пяти лет, это просто удивительно.

После этих слов мистер Ривера нетерпеливо протянул мне листок с задачами. Это были стандартные выпускные задачи по алгебре и началам анализа. Я начал просматривать их взглядом. Квадратные уравнения, логарифмы, производные, задачка на проценты. Для инженера с сорокалетним стажем — детский лепет.

Я взял ручку. И тут случилось нечто, что заставило всех замереть с отвисшей челюстью. Я не просто решал задачи. Я решал их слишком быстро. Моя рука двигалась словно автомат, не задумывался над условиями, я просто видел ответы. Мозг работал, как мощный процессор, выдавая результат мгновенно. Я решил все двадцать задач меньше, чем за десять минут.

Ривера схватил листок и начал сверять с ответами. При этом с каждой секундой его глаза становились всё шире.

— Это... это невозможно. Все правильно. Задача номер семнадцать, на параметры — её только десять процентов выпускников решают. Он решил её в уме, без промежуточных вычислений.

— Там же просто, — пожал я плечами , это выглядело нелепо, потому что я сидел на стуле и мои плечи почти не поднимались.

— Если подставить x = 2, параметр сокращается.

В кабинете повисла тишина, мисс Кларк решила проверить меня последним аргументом. Она достала с полки потрепанный томик Шекспира.

— Прочти, — сказала она, открывая случайную страницу «Гамлета».

— Вслух. И с выражением.

Я взял книгу из её рук и посмотрел на книгу. Это был монолог Гамлета «Быть или не быть». Я сделал глубокий вдох и начал читать. Я читал не так, как читают дети в школе — по слогам и с интонациями попугая. Я читал так, как читал эту пьесу много раз в прошлой жизни, вкладывал в слова ту самую вековую тоску, сомнение и ярость. После прочтения последней строки, закончил чтение и закрыв книгу я поднял свои глаза.

Мисс Кларк сидела с открытым ртом. У неё на глазах блестели слезы.

— Это... это было не чтение, — прошептала она.

— Это было переживание. Откуда? Откуда в пятилетнем ребёнке столько решимости и мудрости?

Мистер Харрисон молчал. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалась настоящая борьба. С одной стороны, школьная бюрократия и здравый смысл. С другой — живое чудо, сидящее за партой.

— Хорошо, — наконец сказал директор.

— Мистер Хиро, вы меня убедили. Но поймите, просто сдать пару тестов недостаточно для принятия такого решения.

В Калифорнии, чтобы получить эквивалент аттестата о среднем образовании, нужно сдать California High School Proficiency Examination (CHSPE). Это официальный тест, который признается штатом. Он включает в себя чтение, письмо и математику. Это вам не диктант с задачками.

— Я согласен, тут же сказал я.

— Но есть нюанс, — продолжил Харрисон.

— Вам пять лет. По закону штата, я обязан убедиться, что вы не просто начитанный робот, а что вы социально адаптированы и понимаете, что делаете. Придётся пригласить школьного психолога для вашего собеседования. На этом наше нахождение в школе завершилось и мы поехали с мамой домой.

И уже на следующий день, я сидел в кабинете школьного психолога, доктора Элейн Грин. Это была женщина лет пятидесяти с мягким голосом и цепким, изучающим взглядом.

— Привет, Хиро, — сказала она.

— Не бойся, это просто разговор. Расскажи, какие у тебя есть друзья?

Я чуть не рассмеялся. Друзья? В этом теле моими друзьями были книги и моя мама.

Но я сдержался и ответил максимально нейтрально, описав нескольких соседских детей, с которыми я иногда играл на улице, но на самом деле я просто изучал их поведение, для таких моментов.

Затем доктор Грин предложила мне пройти несколько тестов. Среди них был и тест на интеллект — адаптированная школьная версия Стэнфорд-Бине.

Я отвечал на вопросы. Задания для меня были простыми: продолжить последовательность, найти лишнее, решить логическую задачку. Но когда задания стали сложнее, я перестал контролировать скорость своего мышления. Я просто видел паттерны, выстраивал сложнейшие логические цепочки за секунды, решал задачи, предназначенные для шестнадцатилетних, играючи.

Через два дня после этого теста, доктор Грин вызвала Харрисона и Юки к себе.

— У меня для вас шокирующие новости, — начала она.

— Я перепроверила результаты трижды. Я думала, что ошиблась в подсчетах. Но нет.

— Что там? — спросила Юки напряженно.

— По шкале Стэнфорд-Бине, с поправкой на возраст... ваш сын набрал 181 балл.

В кабинете повисла тишина. Харрисон поперхнулся кофе.

— Это выше, чем у Эйнштейна? — спросил он.

— Оценки Эйнштейна — это скорее миф, мы не знаем его точного IQ, — поправила Грин.

— Но для ребёнка пяти лет... это за пределами шкалы гениальности. Его мозг работает как у взрослого человека с феноменальными аналитическими способностями. Но что ещё более странно... его эмоциональный интеллект и эмпатия тоже выше нормы. Он не аутист, не социопат. Он просто... другой. Он выглядит как ребёнок, но думает как многоопытный старец.

Юки молчала. Она знала правду, но не могла её сказать. А я сидел рядом и думал: «181 балл. Неплохо для начала. В прошлой жизни у меня было 135».

После вердикта психолога, директор Харрисон сдался окончательно. Он согласился допустить меня до сдачи экзаменов CHSPE, но на особых условиях. Поскольку школа брала на себя огромную ответственность за меня, экзамены решено было проводить в самой школе, под надзором целой комиссии, чтобы потом никто не обвинил их в подлоге результатов.

Экзамен CHSPE в нашем штате, состоит из трёх разных частей:

Чтение (Reading): Понимание текстов, анализ, словарный запас.

Письмо (Writing): Эссе на заданную тему.

Математика (Mathematics): Арифметика, алгебра, геометрия, статистика и анализ данных.

Во время экзаменов мне дали стандартное время, как и всем кто сегодня со мной сдавал экзамены. Никаких поблажек на мой возраст мне не сделали.

Первый день экзамены были по чтение и письмо. Я сидел в пустом классе, за мной наблюдали три учителя. Тексты были скучными, но понятными. Вопросы — простыми. Эссе я писал на тему «Роль технологий в будущем образовании». Я выдал текст на два листа, где предсказал развитие онлайн-обучения, VR-классов и то, что учителя превратятся из источника знаний в наставников. Мисс Кларк, проверявшая эссе, потом призналась, что такого глубокого понимания она не видела даже у студентов колледжа.

Второй день был отдан на сдачу экзаменов по математики. Самая легкая часть из списка. Задачи, которые обычные выпускники решают со скрипом, я щёлкал как семечки. Единственная проблема которая могла повлиять на результаты экзаменов, стало то что я иногда забывал прописывать промежуточные действия в решении, так как считал всё действия в уме. Мистеру Ривере даже пришлось напоминать мне, что в тестах ценятся не только ответы, но и ход решения задач прописанных на полях теста.

— Хиро, — говорил он,

— напиши, как ты получил этот ответ в этом решении. Это нужно для написания комиссией протокола экзамена.

— Но это же очевидно, — отвечал я, глядя на него.

Учителю математики, мои слова выносило мозг.

Когда последний лист экзаменов был исписан, наступила самая утомительная часть — ожидание результатов. Вопреки моим ожиданиям, (я надеялся получить документ за неделю), в реальности CHSPE проверяется не в этой школе. Школа только проводит тест, а потом отправляет работы в оценочный центр штата.

Прошла неделя после последнего экзамена. Вторая. Юки заметно нервничала ожидая мои результаты. Я же, зная бюрократию во все времена, сохранял спокойствие. На третьей неделе директор школы мистер Харрисон позвонил сам.

— Миссис Танака, — его голос в трубке при этом звучал странно.

— Приезжайте. И захватите собой фотоаппарат.

Когда мы приехали с мамой в школу и пришли, в кабинете директора, там собралась почти вся школьная администрация. Харрисон держал в руках большой конверт с официальной печатью Департамента образования Калифорнии.

— Я работаю в образовании тридцать лет, — начал он.

— Я видел умных детей, вундеркиндов, олимпиадников. Но такого не видел никто.

Он вынул из конверта сертификат и официальный протокол результатов.

— Ваш сын сдал все три части CHSPE с максимальным баллом. Максимальным. По чтению и письму — 800 из 800. По математике — 800 из 800. Это абсолютный результат, который достигается единицами выпускников в год. Обычно это дети, которые долго готовятся к поступлению в Стэнфорд.

— Но самое главное, — продолжил он, — это возраст. Вы первый ребёнок в истории Калифорнии, получивший сертификат CHSPE в пять лет. Мы уже получили звонки из округа штата. Вероятно, вами заинтересуются журналисты из телеканалов.

Юки взяла сертификат из рук директора дрожащими руками. Это была плотная бумага с голограммами, подписями и печатями, подтверждающая, что я, Хиро О'Коннор, успешно завершил курс средней школы и имею право поступать в колледж.

Выслушав слова поздравления от директора школы, мы не стали задерживаться в кабинете и пошли забирать оставшиеся мои документы из канцелярии. Секретарша школы, пожилая миссис Дэвис, которая оформляла моё личное дело, посмотрела при этом на меня поверх очков.

— Я работаю в школе сорок лет, — сказала она.

— Выдавала дипломы разным детям. Но чтобы ребёнок, который едва достаёт мне до пояса, получал аттестат... — Она покачала головой. — Ты вообще человек?

Я улыбнулся ей своей самой обаятельной детской улыбкой, за которой скрывалась усталость от ожидания результатов экзамена.

— Надеюсь, что да, — шутливо ответил я.

Юки взяла меня за руку, и мы вышли из школы. На улице светило калифорнийское солнце. Я сжимал в маленькой ладошке сертификат, который открывал мне дорогу в колледж. В жизнь, где я снова смогу заниматься настоящим делом — наукой.

По дороге к нашей машине Юки молчала. Я чувствовал, как она о чем-то напряженно думает.

Я не спрашивал. Мама сама скажет, когда будет готова. Я знал, что её волнует вопрос, который мучает всех матерей гениев: «Что мне теперь с тобой делать? Куда вести? В колледж? Или куда?».

Но я знал что. Впереди были приёмные комиссии университетов, новые тесты и, самое главное, — новые знания. Те самые, ради которых стоило прожить вторую жизнь.

Вечером, после ужина, она посадила меня за маленький столик в гостиной и сказала:

— Хиро, школьное образование ты закончил. Но настоящая учеба для тебя только начинается.

— Я знаю, мама.

— Математика, физика, химия — ты знаешь их хорошо, я вижу. Лучше, чем я могла бы тебя научить. Я не буду тратить время на то, что тебе не нужно.

Она разложила на столе книги, свитки, тетради для каллиграфии.

— Я буду учить тебя другому. Японскому языку. Настоящему, литературному, не тому, на котором говорят в аниме и которое ты тайком смотришь по ночам.

Я покраснел. Оказывается, она знала про мои ночные бдения.

— Ты думаешь, я не слышу, как работает телевизор в два часа ночи? — улыбнулась Юки.

— Я мать. Я слышу всё что происходит дома.

— Прости, мама.

— Не извиняйся. Я рада, что ты интересуешься японской культурой. Но то, что показывают в этих мультфильмах — не настоящая Япония. Я покажу тебе настоящую.

И с того знакового вечера начались наши с ней уроки.

Каждый день по три-четыре часа. Была японская Каллиграфия на ней я выводил иероглифы сотни раз, пока они не становились совершенными. История Японии — от Дзёмон до Мэйдзи, от сёгуната до Второй мировой. Культура — чайная церемония, икебана, театр Но, поэзия хайку. Этикет — как кланяться, как сидеть, как говорить со старшими, как принимать подарки.

— Ты должен знать свои корни Хиро, — говорила Юки, поправляя мою руку с кистью.

— Даже если ты никогда не поедешь в Японию, и проживешь всю жизнь в Аризоне. Ты должен помнить, свои корни.

При этом Я помнил её слова. Но я помнил и другое.

В прошлой жизни я был русским инженером. Александр Ветров, родился в Туле, учился в советской школе, служил в армии, работал на оборонном заводе, женился, развелся, снова женился на работе, смотрел аниме по ночам и умер при взрыве прототипа.

В этой жизни я Хиро О'Коннор. Сын ирландского американца, владельца свалки металлолома, и японки с таинственным прошлым. Родился в Аризоне, говорю на трех языках, закончил школу в пять лет, разбираю машины на запчасти и знаю часть будущее этого мира.

Кто я сейчас? Русский? Американец? Японец? Или просто Хиро?

— Ты тот, кем себя сделаешь, — ответила Юки, когда я задал этот вопрос вслух.

— Национальность, язык, культура — это инструменты. Ты можешь быть русским, когда это нужно. Американцем, когда это выгодно. Японцем, когда это уместно. Главное — помнить, что внутри ты — это ты. Остальное — маски.

После того разговора с Юки, время для меня поскакало галопом,шли дни и вот уже месяцы. Я не переставая учился чему то новому.

И эже постепенно к шести годам своей жизни в этом мире, я научился свободно читал классическую японскую литературу в оригинале. Писал иероглифы так, что учителя каллиграфии (Юки пригласила мастера из японской общины Лос-Анджелеса) хвалили мой почерк. Знал историю Японии лучше большинства взрослых японцев. Мог провести чайную церемонию без единой ошибки.

Но параллельно я продолжал изучать то, что было нужно для выживания в этом мире.

Техническая литература — отец привозил грузовиками. Военные журналы — подписка на всё, что можно было достать. Чертежи, которые попадали на свалку — я копировал их тайком, пока никто не видел.

Так и продолжалось мое время пока.

Глава 5. когда ты замечаешь что в комнате нет четвертой стены

Мне было шесть лет и три месяца, когда я впервые в этом мире столкнулся с чем-то, что перевернуло мое понимание этого мира.

До этого момента я жил обычной жизнью американского ребенка из смешанной семьи. Утро началось с маминых японских оладьев на завтрак, а днем была возня на свалке разбирая очередной интересный автомобиль с отцом, вечер были мамины рассказы о Японии.

Постепенно я привык к запаху ржавчины и машинного масла, к виду гор спрессованного металла, к рабочим, которые уважительно здоровались с «маленьким боссом». Я почти поверил, что моя новая жизнь — это будет ничем не примечательная. Без сюжета из аниме, без роботов, без приключений. Но видимо я ошибался в своём невежестве.

Тот день для меня начинался обычно. Аризонское солнце еще не успело прогреть воздух до +40, но оно уже обещало пекло к полудню. Я сидел на крыльце своего отдельного вагончика, который отец оборудовал для меня в мастерскую на территории свалки, — и доедал последний сэндвич, который мама на обед заботливо завернула в фольгу. Вдалеке рабочие разбирали очередной «Кадиллак», автопогрузчик таскал кузова, экскаватор с гидравлическими ножницами методично кромсал старый школьный автобус. Пейзаж ставший для меня привычный.

Я услышал этот знакомый мне звук за полкилометра мощный рокот дизелей, от которого вибрировало все вокруг. Четверо военных тягачей, огромных, как доисторические чудовища, вползли на территорию свалки. За ними тянулись низкие прицепы, накрытые плотными брезентовыми тентами. Тенты были закреплены так тщательно, что нельзя было разглядеть.

— Ого, — сказал я вслух сам себе.

— Это что-то серьезное.

Тягачи не стали останавливаться на основной площадке. Они, не сбавляя хода, направились в дальний конец свалки — туда, куда мне всегда было запрещено ходить, и где за высоким забором из сетки-рабицы, увенчанной колючей проволокой, стояли ряды контейнеров и ангаров, куда никогда не заходили обычные рабочие.

Я смотрел внимательно, как тягачи скрываются за воротами запретной зоны, как ворота закрываются за ними, и чувствовал, как во мне закипает любопытство.

— Что там? — спросил я у проходящего мимо рабочего, старого мексиканца Хуана, который работал на свалке еще до того, как отец ее выкупил.

— Не знаю, маленький босс,

— Хуан пожал плечами и сплюнул табачную жвачку.

— Военные привозят разные грузы. Только твой отец с ними дела имеет. А нам туда ходить нельзя. Приказ.

— А что привозят?

— Всякое,

— Хуан почесал затылок.

— Железки какие-то. Большие. Один раз я видел, как кусок крыла самолета выгружали. Или не самолета... Не поймешь. Военные, они любят прятать свои секреты.

Я поблагодарил Хуана за его информацию и задумался. Самолет? Крыло? Но зачем везти крыло на свалку? Разве на авиабазе Дэвис-Монтен, которая, как я знал, находилась неподалеку, нет своих утилизационных мощностей?

Ответа у меня не было. Но я знал, у кого спросить.

Для этого я пошел искать самого главного человека на свалки.

Отец нашелся в своей конторке — небольшом помещении, забитом бумагами, чертежами. Он сидел за столом, наклонившись над какими то документами читал их, и хмурился.

— Пап, — сказал я, залезая на высокий стул напротив него.

— Что привезли там военные?

Майк поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то странное — смесь гордости, тревоги и нерешительности.

— А что ты видел? — спросил он.

— Я увидел что на свалку заезжают. Тягачи. Четыре штуки. Большие. С закрытыми тентами. Потом они не останавливаясь в обычном месте для разгрузки грузов, уехали в закрытую зону.

Майк тяжело вздохнул, при этом отложил бумаги и потянулся к термосу с кофе.

— Хиро, — сказал он осторожно.

— Ты наверное знаешь, что у нас контракт с правительством? На утилизацию военного оборудования?

— Знаю, — кивнул я.

— Ты рассказывал но только вскользь.

— Ну так вот,

— Майк отхлебнул кофе.

— Иногда они привозят вещи, которые... как бы это сказать тебе... которые не должны видеть обычные люди. Секретные прототипы. Или просто странные механизмы. При заключении контракта я подписывал бумаги о секретности, и том был пункт что я никому не покажу и не расскажу о привозимых ими вещах на утилизацию.

— А мне? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Ты мне покажешь?

Майк молчал долго. Минуту, две, три. Я не отводил от него взгляда. Наконец он поставил кружку, наклонился ко мне и сказал тихо:

— Ты мой сын. Ты не просто «никто». Ты Хиро О'Коннор. И если я не могу доверять тебе о таком, то кому мне вообще доверять? Пойдем я тебе покажу но только по секрету.

Встав из за стола, отец повел меня в дальний угол свалки, где располагалось закрытая от меня территория.

Закрытая зона оказалась гораздо больше, чем я изначально себе представлял. За сетчатым забором, который я видел снаружи, скрывался целый городок из ангаров, навесов и открытых площадок, заставленных тем, что я сначала принял со стороны, за груды металлолома.

Но это был не просто лом.

Мы прошли мимо рядов авиационных двигателей, сложенных штабелями, как дрова. Мимо секций фюзеляжей, разрезанных на куски, но все еще узнаваемых. Мимо горы шасси, выше моего роста. Мимо ящиков с маркировкой, от которой у меня, старого инженера, зачесались руки: «Опасно», «Секретно», «Не вскрывать без специального разрешения».

— Это все с Дэвис-Монтен, — пояснил Майк, шагая рядом со мной.

— База огромная. Там хранят тысячи самолетов, которые сняли с вооружения. Но не только самолеты. Еще вертолеты, ракеты, электронику... И то, что нельзя просто так выбросить, везут сюда. На переработку.

— А это? — я указал на груду каких-то механизмов, похожих на гидравлические узлы невиданных размеров.

— Это с «Мидуэя», — усмехнулся Майк.

— Авианосец списывали, катапульты снимали. Куда их еще? Только в переплавку.

Я шел и чувствовал, как внутри меня разгорается пожар. Это же сокровищница! Тысячи, миллионы узлов, агрегатов, механизмов, созданных лучшими инженерами мира! И все это можно изучать, разбирать, понимать, как оно работает!

— А сегодня привезли что-то особенное? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Майк остановился. Мы стояли перед большим ангаром, запертым на массивный замок. Отец достал ключи, повозился с замком и распахнул тяжелую металлическую дверь.

— Заходи, — сказал он.

— Только сразу предупреждаю: то, что ты узнаешь здесь, не должно покинуть этот ангар. Никому не рассказывай что видел. Даже матери. Особенно матери. Я и так нарушаю кучу инструкций приводя тебя суда.

Следом за отцом я шагнул внутрь ангара.

В ангаре было темно, пахло машинным маслом, сгоревшей проводкой и еще чем-то, чему я не мог подобрать названия. Майк включил свет — длинные лампы дневного освещения замигали, зажглись, и я увидел.

Я замер на месте. Передо мной, на бетонном полу, в беспорядке, как детали гигантского конструктора, были разбросаны части робота. Я не ошибся. Робота.

Я видел корпус — человекообразный, с широкими плечами и узкой талией, изодранный пулями и осколками. Видел голову — характерную, с оптическими сенсорами вместо глаз и дулами встроенных пулеметов. Видел руки — мощные, с многосуставными пальцами, одна из них была оторвана и валялась в стороне. Видел ноги — стопы с явными следами взрывов, коленные суставы сложной конструкции, гидравлику, торчащую из разорванных сочленений.

Мой мозг отказывался воспринимать увиденное. Я стоял, открыв рот, и смотрел. Минуту. Две. Три.

— Хиро? — голос отца донесся издалека.

— Ты как? Я знаю, это... это странно выглядит. Но военные говорят, это какие-то испытательные образцы. Русские, говорят, делают такие штуки для военных действий они в последнее время часто начали использоваться. Или японцы. Я не вникал.

Я не слышал его голос. Потому что в моей голове происходило нечто гораздо более важное.

Воспоминания из прошлой жизни.

Тысячи часов просмотра аниме. Десятки тайтлов. Сотни серий. И одно из аниме, самое любимое, самое пересмотренное — «Full Metal Panic!».

Сейчас стоя перед этими частями робота я вспомнил все. Как я, еще в прошлой жизни, будучи уже взрослым мужиком, тайком от жены смотрел серии по ночам. Как пересматривал битвы с Армадой. Как изучал механику Arm Slaves, этих удивительных боевых роботов, которые стали визитной карточкой сериала.

Перед моим внутренним взором пронесся образ. РК-89 «Шемрок» — одна из первых советских моделей (второго поколения) , которая использовалась в (Хельмаджистане) . Её основной недостаток — тихоходный (дизельный поршневой двигатель) . На смену ей уже идут РК-91 и легендарный РК-92 «Сэвидж» с газотурбинными двигателями, способные разгоняться за сотню километров в час. Именно такие сражались с повстанцами, именно такие противостояли «Митрилу» в первых сериях. И вот он лежит передо мной — разбитый, изрешеченный пулями, привезенный на свалку в Аризоне.

— Это... это же... — прошептал я по-русски, сам не замечая.

Майк удивленно посмотрел на меня:

— Что ты сказал?

— Ничего, — ответил я автоматически, не сводя глаз с робота.

— Папа... можно мне подойти? Поближе?

— Осторожно только, — разрешил Майк.

— Там острые края можешь пораниться, и ещё могло масло разлиться на пол...

После разрешения отц, я осторожно стал подходить к обломкам арм-слэйва.

Медленно, шаг за шагом, как завороженный.

Рука моя сама потянулась к холодному металлу. Я коснулся ей брони — там, где она не была повреждена. Гладкая, прохладная, с едва заметным покрытием, поглощающим свет. Композитная броня. Не титан, не сталь — что-то другое. То, о чем я читал в досье на «Шемрок».

Я обошел робота кругом, разглядывая каждую деталь. Следы от пуль крупного калибра?

На левом плече я заметил маркировку с надписей на Кириллице. Я напряг своё зрение, стал всматриваясь:

«РК-89 № 471. Завод им. Лихачева. 1989».

1989 год. Год назад. Этот робот был построен всего год назад, а уже лежит на свалке. Где он воевал? В Афганистане? В какой-то секретной операции? Против кого?

И тут меня накрыло понимаю в какую я жопу попал.

Дата. Мое рождение. 24 декабря 1984 года.

В мире «Full Metal Panic!» есть особенные люди. Виспарды или Шептуны — те, кто слышит Голос. Те, кто получает из другого измерения знания о технологиях будущего, такие как черные технологии, опережающие современные на десятилетия или столетия.

И дата их рождения — 24 декабря 1984 года.

Все Виспарды в каноне родились в один день. В разных странах, в разных семьях, но в один день. Тот самый день, когда небеса окрасились алым, когда что-то произошло в на испытательном полигоне в советском союзе, и знание из иного измерения хлынуло в этот мир.

— Я родился 24 декабря 1984 года, — прошептал я.

— Я — Виспард ? Но я не слышу Голоса. Я помню прошлую жизнь. Я помню аниме. Я помню...

Стоп. Аниме.

Я помню аниме, которого в этом мире быть не может, помню сюжеты, которых здесь никто не писал. Я помню технологии, которых здесь еще не изобрели, помню будущее.

— Я не Виспард, — сказал я вслух.

— Я — зритель, который стал участником, помню то, чего не знает никто в этом мире.

Майк подошел ко мне и положил огромную руку на плечо:

— Сынок, с тобой все в порядке? Ты какой-то бледный.

Я посмотрел на отца. На его доброе, простое лицо. На его голубые глаза, в которых сейчас была тревога. И я понял, что должен сказать ему хотя бы часть правды чтобы заленгендировать мои знания.

— Папа, — сказал я тихо. — Ты знаешь, что это?

— Робот, — пожал плечами Майк.

— Военные говорят, русские такие делают. Наши их привезли из афганистана, а потом испытывали где-то на полигоне как делали всегда когда к ним попадали новинки других стран, а потом списали после испытаний. А нам привезли на утилизацию.

— Это не просто робот, — я повернулся к нему.

— Это боевая машина. Называется «Арм Слэйв». РК-89 «Шемрок». Советское производство. Используется в Афганистане. Вооружен двумя 12,7-мм пулеметом и противотанковыми ракетами. Броня — композитная, выдерживает попадания из любого стрелкового оружия. Высота — около восьми метров. Вес — примерно двенадцать тонн.

Майк смотрел на меня с открытым ртом.

— Откуда ты... — начал он.

— Я не знаю, — перебил я.

— Но я это знаю. Я вижу эту машину и просто... знаю о ней всё. Как будто смотрел документальный фильм. Или играл в игру. Или…

Я замолчал. Сказать «или смотрел аниме» было бы слишком. Даже для отца, который только что нарушил кучу инструкций, чтобы показать мне секретный груз.

Майк опустился на корточки передо мной — огромный, неуклюжий, но такой родной.

— Хиро, — сказал он серьезно. — Ты вообще кто и откуда ты это узнал?

— Твой сын, — ответил ему без колебаний.

— Я твой сын. И мамин. Но во мне есть... что-то еще. Какие-то знания. Воспоминания. Я не знаю, откуда они. Но они есть.

Майк молчал долго. Потом встал, подошел к роботу, погладил его разбитую броню.

— Знаешь что, — сказал он задумчиво.

— Я всегда чувствовал, что ты особенный. Слишком умный для своего возраста. Слишком понимающий. Слишком... взрослый. Я думал, это потому что мать японка, у них там гены другие. А теперь… Он обернулся ко мне:

— Тебе придется быть осторожным, сынок никому не рассказывать лишнего. Если военные узнают, что ты можешь вот так с ходу описать их секретную технику... Они заберут тебя у нас. Будут изучать в секретной лаборатории, препарировать, как лягушку. Ты меня понимаешь?

Я понимал. Еще как понимал.

— Я никому не скажу, папа. Только тебе.

— И матери, — добавил Майк.

— Юки должна знать. Она твоя мать. Но больше никому. Ни единой душе.

Мы стояли в полумраке ангара, между разбитым роботом и горами секретного металлолома, и я чувствовал, как между нами возникает что-то новое. Не просто отцовско-сыновья отношения. Союз. Доверие. Понимание.

Я обнял его. Впервые за две жизни я обнимал отца не как ребенок, а как мужчина — с благодарностью, с уважением, с любовью.

— Спасибо, папа.

— Не за что, — Майк погладил меня по голове. — Пойдем отсюда. На сегодня впечатлений достаточно. И запомни: этот ангар теперь наш секрет. Будем приходить сюда иногда, изучать это железо. Если у тебя есть такие знания, надо их развивать. Кто знает, когда пригодятся.

Мы вышли из ангара, и Майк запер дверь. Солнце уже клонилось к закату, тени стали длинными, воздух наполнился вечерней прохладой.

— Папа, — спросил я, когда мы шли обратно.

— А что такое авиабаза Дэвис-Монтен? Я слышал, там много самолетов хранится.

— О, это легендарное место, — оживился Майк.

— Самое большое кладбище самолетов в мире. Тысячи машин стоят под открытым небом. Бомбардировщики, истребители, транспортники. Их разбирают на запчасти, консервируют, иногда восстанавливают. Я там бывал пару раз по контрактам. Если хочешь, как-нибудь съездим, посмотрим.

— Хочу, — сказал я.

И я действительно хотел. Потому что теперь я знал: этот мир — не просто альтернативная реальность. Это мир «Full Metal Panic!». Мир, где существуют арм-слэйвы, Виспарды и тайные организации. Мир, где технологии будущего смешались с настоящим. Мир, где мои знания аниме могут стать самым мощным оружием.

Но чтобы выжить в этом мире, нужно знать о нем больше. Нужно понимать, кто есть кто. Нужно готовиться.

— Папа, — сказал я, когда мы подошли к вагончику.

— Ты можешь доставать для меня книги? Технические. По инженерии, по электронике, по материаловедению. И еще... военные журналы. Всякие. Чтобы я мог читать.

Майк усмехнулся:

— Сынок, ты в шесть лет хочешь читать техническую литературу?

— Да.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул:

— Договорились. Я привезу. У меня есть знакомые на базе, они могут достать что угодно. Но ты обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Ты остаешься ребенком, — сказал Майк серьезно.

— Ты играешь, смеешься, дурачишься, радуешься жизни. Ты не становишься маленьким старичком, который только и делает, что читает книжки. Обещаешь?

Я улыбнулся:

— Обещаю, папа.

— Тогда по рукам.

Мы пожали друг другу руки — его огромная ладонь и моя маленькая, шестилетняя. И в этом рукопожатии было больше смысла, чем в любых словах.

Ночью я лежал в кровати и смотрел в потолок. Рядом, в соседней комнате, Майк и Юки тихо переговаривались. Мама, наверное, спрашивала, почему мы так долго пропадали на свалке. Отец что-то отвечал — я не слышал слов, но интонации были спокойными, успокаивающими.

А в моей голове крутились воспоминания. Целые серии «Full Metal Panic!», которые я пересматривал десятки раз. Сюжетные арки, персонажи, битвы, интриги.

Сосуке Сагара — подросток, обученный «Мифрилом» для пилотирования арм-слэйвов, отправленный в японскую школу защищать Виспард Канаме Чидори. Его нелепые попытки вписаться в мирную жизнь, его паранойя, его взрывные методы решения проблем.

Телеса «Тесс» Тестаросса — гениальный капитан подводного авианосца «Туата де Данан», тоже Виспард, но с другим типом дара — она не просто слышит Голос, она понимает технологии на интуитивном уровне.

Амальгама тайная организация которую финансируют различные террористические правительства, тайный заговор внутри мировых правительств. Битвы за Виспардов, за технологии которые знает каждый из них, за будущее доминирование в этом мире.

И дата — 24 декабря. День, когда все Виспарды получили свой дар.

Я родился в этот день. Значит ли это, что я тоже Шептун? Или что-то другое? Может мой дар — не Голос из другого измерения, а дар — память о прошлой жизни. Память об аниме, которое здесь является пророчеством. Или пока мне удалось его услышать!

— Сейчас это не важно, я знаю будущее, — прошептал я в темноту.

— Я знаю, кто победит, а кто проиграет. Я знаю, какие технологии появятся. Я знаю, кто такие Виспарды и как они отличаются друг от друга.

Но вместе с этим знанием пришло понимание: сейчас я лишь маленький мальчик в Аризоне. У меня нет армии, нет связей, нет влияния. Если Мифрил или Амальгама узнают обо мне, меня схватят, будут изучать пока не получат нужных им результатов. И никто не сможет меня защитить.

Значит, нужно быть осторожным, нужно расти, учиться, копить знания и ресурсы. Нужно мне становиться сильным. Настолько сильным, чтобы никто не посмел тронуть меня и мою семью.

— Хиро? — в дверях комнаты показалась мама.

— Ты не спишь?

— Нет, мама.

Она подошла, и аккуратно села на край кровати, а потом погладила меня по голове.

— Ты сегодня много времени провел с отцом. Он сказал, ты видел что-то интересное на свалке.

— Да, — осторожно ответил я.

— Военные привезли технику. Робота какого-то.

Юки замерла. Всего на мгновение, но я заметил.

— Робота? — переспросила она слишком спокойно.

— Какого робота спросила Юка?

— Большого, — я решил проверить её реакцию.

— Похожего на человека. Из металла. Весь в дырках от пуль.

Рука мамы дрогнула. Совсем чуть-чуть. Но я почувствовал это.

— Ты знаешь, что это такое, мама? — спросил я прямо.

Она долго молчала. Потом наклонилась ко мне и прошептала:

— Хиро, то, что ты видел — это секрет. Ты должен забыть об этом. Никому не рассказывай. Даже друзьям, когда они у тебя появятся.

— Даже тебе?

— Кроме меня, — она улыбнулась, но в глазах была тревога.

— Я твоя мать. Я должна знать всё, чтобы защитить тебя.

— От чего защитить?

Юки посмотрела в окно, на темное небо Аризоны, усеянное звездами.

— От людей, которые охотятся за такими вещами, — сказала она тихо.

— И за теми, кто о них знает.

Я смотрел на мать и понимал: она знает больше, чем говорит. Ее прошлое в Японии, ее молчание о семье, ее страх перед определенными темами — всё это складывалось в картину.

— Мама, — спросил я.

— Ты видела таких роботов раньше? В Японии?

Она вздрогнула. Потом взяла мою руку в свою:

— Спи, Хиро. Завтра новый день. Мы поговорим об этом, когда ты вырастешь.

— Я уже вырос, — сказал я серьезно.

— Ты же знаешь.

Юки посмотрела мне в глаза. Долго, пристально, изучающе. И впервые за два шесть лет я увидел в ее взгляде не просто материнскую любовь, а что-то другое. Узнавание? Понимание? Страх?

— Да, — прошептала она наконец.

— Ты вырос. Ты слишком быстро вырос. И я боюсь за тебя.

— Не бойся, мама. Я справлюсь со всем.

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб:

— Спи, мой маленький самурай. Завтра будет трудный день для тебя.

— Почему трудный?

— Потому что завтра мы начнем твою настоящую учебу. Не ту, что в школе. А ту, что поможет спасти тебе жизнь.

Я смотрел на мать и чувствовал, как в душе поднимается волна благодарности. Она поняла. Она приняла. Она готова помочь.

— Мама, — сказал я.

— Ты лучшая.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой стоило прожить две жизни.

— Знаю, — сказала она.

— А теперь спи.

Я закрыл глаза, но сон не шел. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, планов.

«Full Metal Panic!». Как давно я смотрел его в прошлой жизни? Кажется, в первый раз еще на DVD, потом пересматривал на компьютере, потом покупал коллекционные издания. Знал каждый эпизод, каждую битву, каждого персонажа.

Основные сюжетные арки:

Школьная — Сосуке пытается защитить Канаме в школе Дзиндай, взрывая всё подряд.

«Танцующий парень на острове» — битва с террористами на острове.

«Бросок с берега» — противостояние с Голиафом.

«Третий штурм» — война с Амальгамой, гибель «Туата де Данан», появление Венома.

И ключевые даты. Основные события происходят начале двухтысячных. Значит, у меня есть время. Почти пятнадцать лет, чтобы подготовиться.

Но готовиться нужно правильно, не привлекать внимания, не светиться, стать незаметным, но сильным.

Майк обещал доставать техническую литературу. Теперь ещё мама обещает «настоящую учебу». Что она имела в виду? Боевые искусства? Стратегию?

Я вспомнил фотографию, которую видел когда-то. Мама в молодости, рядом с мужчиной в японской военной форме. Кто он? Ее отец? Брат? И почему она сбежала из Японии?

Вопросы роились в голове, как потревоженные пчелы. Но на многие из них я не мог найти ответа. Пока не мог.

Я смог заснуть только под утро, и мне во сне снились роботы. Они маршировали по пустыне Аризоны, и в кабине каждого из них сидел я — маленький мальчик с глазами старого инженера.

Утро мое началось с запаха японского завтрака. Мисо-суп, рис, рыба — мама готовила традиционные блюда японии, даже в Аризоне.

За столом мы сидели вдвоём. Майк уже уехал на свалку — у него всегда были рабочии дела с рассвета. Юки налила мне чай и села напротив.

— Хиро, — начала она говорить без предисловий.

— Вчера ты сказал, что вырос. И я вижу, что это правда. Ты не обычный ребенок.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Я не знаю, откуда у тебя твои знания, — продолжила она.

— Может быть, ты Виспард. Может быть, что-то другое. Но это не важно. Важно то, что эти знания делают тебя уязвимым. Есть люди, которые охотятся за такими, как ты.

— Ты говоришь о «Мифриле»? — спросил я.

Юки вздрогнула:

— Откуда ты знаешь это название?

— Я много чего знаю, мама. Например, что Виспарды— это люди, которые слышат Голос и получают знания о черных технологиях. Что они родились 24 декабря 1982 года. Что за ними охотятся разные организации.

Она побледнела:

— Хиро... это невозможно. Эту информацию знают только...

— Только те, кто внутри? — перебил я.

— Хиро, я должна тебе кое-что рассказать. О себе. О своей семье. О том, почему я уехала из Японии.

Я ждал этого момента очень долго.

— Мой отец, твой дедушка, был офицером японских сил самообороны, — начала она.

— Он работал с... особыми технологиями. С теми, что вы называете черными. Он знал о Виспардов, о «Мифриле», о многом другом. Когда мне было шестнадцать, он погиб. Слишком много знал, слишком близко подошел к технологиям.

Она замолчала, собираясь с своими мыслями.

— Перед смертью он успел передать мне кое-что. Документы, записи, схемы. Я не понимала их тогда, но спрятала. А потом за мной пришли. Люди в черном. Они хотели забрать меня и допросить, узнать что мне известно. Я сбежала чудом, сначала в Токио, потом в Америку. Здесь уже встретила твоего отца. Он простой, добрый, он не знает много об этом мире. И я хотела, чтобы ты тоже не знал. Чтобы ты жил обычной жизнью.

— Но я уже знаю, мама.

— Да, — она улыбнулась сквозь слезы.

— Знаешь. И теперь я должна защитить тебя так же, как мой отец пытался защитить меня.

— Что мы будем делать теперь?

Юки выпрямилась. В ее глазах появилась сталь, которой я раньше не видел.

— Мы будем тебя готовить, — сказала она.

— Я научу тебя всему, что знаю сама. Она замолчала, потом продолжила:

— Мой отец учил меня кое-чему другому. Рукопашному бою. Обращению с оружием. Тактике. Я думала, это никогда не пригодится. Но теперь...

— Теперь пригодится, — закончил я за нее слова.

— Да. Если ты будешь готов пройти это обучение.

Я посмотрел на свои маленькие шестилетние руки. Потом на мать, которая впервые за два года перестала быть просто «мамой» и стала наставником, союзником.

— Я готов, мама.

Она кивнула мне:

— Тогда начнем тренировки с сегодняшнего дня. После завтрака,и запомни, Хиро: этот мир опасен, но мы можем стать всегда сильнее, чем кажемся.

Мама оказалась жестким тренером — она не давала поблажек, не прощала ошибок, требовала идеального выполнения.

— Дыши! — кричала Юки, когда я в пятый раз падал на татами, которое мы постелили в гараже.

— Движение идет от бедер, а не от рук! Ты не силу вкладываешь, ты инерцию используешь!

Я поднимался и снова пытался. Мое тело было маленьким, слабым, не привыкшим к нагрузкам. Но мозг помнил,что в прошлой жизни я занимался самбо в институте, потом в армии рукопашкой. Знания были, но тело отказывалось подчиняться без наработанных рефлексах.

— Хорошо, — сказала Юки после очередной тренировки к вечеру.

— Прогресс твой заметен даже по первому дню. Но нам нужно больше тренироваться. Я договорилась с твоим отцом — он построит нам полноценный зал на территории свалки. Там, где нам с тобой никто не помешает.

— Папа знает о наших тренировках? — удивленно спросил я.

— Знает достаточно, — улыбнулась Юки.

— Я сказала ему, что хочу, чтобы ты вырос сильным. Он одобрил моё решение.

Свалка тем временем продолжала приносить мне сюрпризы. Военные приезжали регулярно — раз в месяц, иногда чаще об этом я узнал от Майка. И каждый раз в закрытой зоне при их приезде появлялось что-то новое. Майк, верный слову, брал меня с собой после того дня каждый раз.

Там я видел обломки самолетов, которых не существовало в моем мире. Видел электронику, опережающую время на десятилетия, узлы и агрегаты, назначение которых понимал только благодаря просмотренному аниме.

Однажды военные привезли то, от чего у меня на мгновения перехватило дыхание.

— Это что? — спросил Майк, глядя на груду металла, которую выгрузили из тягача.

— Арм-слэйв, — ответил я, подходя ближе.

— M6 «Бушнелл». Американский аналог советского «Шемрока». Только новее. Третье поколение.

— Откуда ты...

— Я же говорил, папа. Я знаю.

Мы подошли к роботу. Он был в лучшем состоянии, чем первый — не разбит, скорее разобран. Кто-то снял с него все ценное, оставив только корпус и шасси.

— Зачем его привезли? — спросил я.

— На утилизацию, — пожал плечами Майк.

— Списали, сняли секретное оборудование, а железо привезли нам.

Я обошел робота кругом, разглядывая каждую деталь. Кабина пилота с остатком кресла и приборных панелей. Гидравлика в корпусе и сочленениях была сложная, многоступенчатая, точные, продуманные чем в гражданской технике.

— Папа, — сказал я.

— Можно я буду изучать это? В смысле, не просто смотреть, а разбират? Для понимания как оно работает?

Майк на мой вопрос на мгновения задумался:

— Это же секретная техника. Если узнают...

— Кто узнает? Ты же говорил, все секретное оборудование снято. Осталось только железо.

Он посмотрел на меня, потом на робота, потом снова на меня и сказал:

— А знаешь, сынок, ты прав. Железо не секретно, и если ты сможешь на этом железе научиться понимать, как работают эти машины... кто знает, может, пригодится тебе это в будущем.

— Пригодится, — уверенно сказал я ему.

— Обязательно пригодится.

В том же день когда отец разрешил мне копаться в технике которую привозят военные, мама впервые показала мне документы деда. Я изучая и просматривал их весь вечер того дня, разбирая японские иероглифы, технические схемы. Это были чертежи прототипов арм-слэйвов. Японских. Первого поколения.

— Он работал над разработками их? — спросил я.

— Да, — кивнула Юки.

— Он был инженером. Одним из первых, кто понял перспективу этого направления, что это за машины и как их можно использовать в военных целях.

— А почему его убили?

Юки отвела взгляд:

— Потому что он узнал слишком много о секретных разработках. О том, откуда на самом деле берутся черные технологии. И о том, что Виспарды это не просто люди которые с рождения знают об передовых технологиях.

Я ждал продолжения её слов, но она замолчала.

— Что еще? — спросил я.

— Не сейчас, Хиро. Ты еще слишком мал чтобы знать это. Но когда подрастешь и будешь готов, я расскажу всё что знаю сама.

Мы сидели молча, глядя на звезды за окном. Аризонское небо было чистым, и звезды светили ярко, как маяки в бескрайнем океане темноты.

— Мама, — спросил я.

— Как ты думаешь, что там? За этими звездами?

— Другие миры, — ответила она.

— Другие судьбы. Может быть, такие же, как мы. А может быть, совсем другие.

— А ты веришь, что можно путешествовать между ними?

Она посмотрела на меня внимательно:

— Может быть, однажды научишься, — улыбнулась Юки.

— А может быть, и не надо. Может быть, этот мир — наш настоящий дом.

Я подумал о прошлой жизни. О жене, о работе, о друзьях, которые остались там. О том, что они, наверное, уже похоронили меня. И о том, что я никогда не узнаю, что с ними стало.

— Мы всегда будем с тобой, Хиро. Что бы ни случилось.

Я обнял ее крепче. И в этот момент понял одну простую вещь: я не один и у меня есть семья, которая примет меня любым. Есть цель, к которой я иду, знания, которые помогут мне выжить.

Остальное — дело техники и правильного распределения времени.

Я кивнул в шесть лет знать такие вещи для ребенка действительно рано.

Через неделю вечером в субботу, после тренировок и учебы, я сидел в своей комнате и писал. Планы, схемы, расчеты. Что мне нужно сделать к десяти годам? К двадцати? Где брать ресурсы для моих задумок? Как не привлекать внимания при этом посторонних?

Эти мысли тогда роились в моей голове.

Глава 6. Семь раз отмерь, один раз собери или как разобраться в работе.

Мой седьмой день рождения в 24 декабря 1991 году, я запомню навсегда в своей жизни. Не из-за торта (хотя мамин шифоновый бисквит с клубникой был безупречен) и не из-за подарков от родителей (Юки подарила мне полное собрание сочинений Юкио Мисимы на японском, а Майк — настоящий, действующий хронометр от разобранного штурмовика А-10). Всё это было лишь прелюдией к главному событию этого дня.

После завтрака отец заговорщически подмигнул мне и сказал: «Сынок, надевай свою рабочую одежду. У нас с тобой небольшая прогулка по свалке намечается». Я удивился на его слова, но послушался. После того как мы собрались с ним, мы сели в его старенький пикап и поехали не в основную часть свалки, а сразу в закрытую зону. В тот момент Майк был подозрительно молчалив и только довольно улыбался, при этом поглядывая на меня.

Постепенно мы проехали мимо ангаров с военным хламом, мимо гор спрессованного металла и остановились у огромного строения из рифленого металла, которое я раньше не замечал — оно было скрыто за штабелями старых контейнеров. Размером оно было с средний футбольный стадион.

— Выходи, именинник, — сказал Майк, глуша мотор машины.

Я вылез из машины и с недоумением уставился на здоровенные, новые, смазанные смазкой ворота ангара. На них висела табличка, которую отец, видимо, прикрепил только что: «Лаборатория Хиро. Посторонним вход воспрещён, особенно если вы не мама и не папа».

Я повернулся к отцу, не в силах поверить своим глазам. Он стоял, заложив руки в карманы своей неизменной клетчатой рубашки, и довольно щурился на солнце.

— Это... это всё мне? — выдохнул я.

— Ага, — кивнул Майк.

— Полгода тут с парнями колдовали. Тайно, чтобы ты не прознал. Ты же у нас любишь всё разбирать, изучать. А в старом вагончике тебе тесно. Ну-ка,сын открывай!

Дрожащими от волнения руками, я взялся за тяжелый штурвал замка и начал его крутить. Постепенно с лёгким шипением гидравлики массивные створки ворот начали разъезжаться в стороны, открывая моему взору темноту.

Внутри было темно, но потом Майк подошёл к правой стороне ворот и щелкнул выключателем, и над головой, вспыхивая ярким светом одна за другой, зажглись длинные ряды мощных светодиодных ламп, заливая пространство ровным белым светом. Я замер на пороге, поражённый открывшейся передо мной картиной.

Моё внимание сразу привлекли две огромные, уходящие под самую крышу конструкции, нависающие над центральным проходом, словно скелеты доисторических чудовищ. Мостовые краны. Но не простые заводские, а какие-то особенные, хищные, с обтекаемыми формами и следами содранной камуфляжной краски на стальных балках.

— Это с «Мидуэя», — с гордостью пояснил Майк, проследив за моим взглядом. — Помнишь, я рассказывал, что нам привозили катапульты? Ну, пока их резали, я увидел эти краны в трюме. Они предназначены для перемещения самолётов по ангарам авианосца. Грузоподъемность — сорок тонн! Вот я и подумал: зачем добру пропадать? Договорился с приёмщиками, и нам их отдали как металлолом. А мы их тут почистили, смазали, механизмы обновили. Видишь кнопочный пульт? Теперь ты сможешь с помощью его двигать здесь что угодно, хоть целый фюзеляж.

Я смотрел на эти механизмы и чувствовал, как на глазах выступают слезы. Это было не просто удобно. Это было хорошие решения для моего возраста. Отец понял масштаб моих устремлений и создал для них место реализации их.

Я шагнул внутрь, и ангар постепенно раскрывал мне свои секреты. Вдоль стен тянулись зоны, разделённые разметкой на полу.

Слева от входа расположилась складская зона. Ряды мощных стеллажей из армированного металла уходили в глубину. На некоторых уже лежали ящики и детали, аккуратно подписанные рукой отца или его рабочих: «Электроника, «Крепёж», «Гидравлика». Но большинство полок пустовало, ожидая, когда я заполню их своими найденными сокровищами.

Дальше шла рабочая зона. Несколько верстаков с тисками, мощные промышленные столы, покрытые листами рифленой стали. Рядом с ними — стойки с инструментами, укомплектованные так, что позавидовала бы любая автомастерская: от простых отвёрток до профессионального гидравлического инструмента.

За ней виднелся испытательный отсек. Он был отгорожен от основного пространства толстыми листами прозрачного пуленепробиваемого пластила, а стены внутри были обшиты стальными листами со следами копоти и глубоких царапин. «Для испытаний гидравлики и мелких взрывов», — догадался я. Майк и тут всё предусмотрел. Далее шла моя будущая гордость — сборочный цех и производственный цех. Пока это были просто пустые пространства с мощной вентиляцией и подведёнными коммуникациями: сжатый воздух, вода, электричество. Но я уже видел, как в будущем здесь будут стоять станки, как будут двигаться потолочные краны.

И, наконец, в самом конце ангара, в отдельном, изолированном помещении с кондиционером и фальшполом, находилась лаборатория. Маленькая, но идеально чистая. Здесь стояли химические вытяжные шкафы, стойки для приборов, и даже был установлен мощный микроскоп, списанный откуда-то из медицинского центра.

Помимо этого, в ангаре было ещё несколько пустых помещений поменьше. «Для твоих секретных проектов», — подмигнул мне Майк.

Я медленно шёл по этому великолепному, пахнущему маслом, металлом и свежей краской пространству и не верил своему счастью. Я обернулся к отцу. Огромный, неуклюжий, с вечно грязными руками, он стоял и улыбался мне самой доброй улыбкой на свете.

— Спасибо, папа, — сказал я, и мой голос предательски дрогнул. Я подбежал к нему и обнял его, уткнувшись лицом в его твёрдый, пахнущий железом живот.

— Это лучший подарок в моей жизни.

Последние слова я сказал очень тихо, но Майк, кажется, понял. Он погладил меня по голове своей огромной ладонью и сказал:

— Твори, сынок. Этот ангар теперь твой.

Получить пустой ангар — это лишь полдела. Настоящая работа началась на следующий же день. Теперь у меня была инфраструктура, но не было самого главного — оборудования нужного мне для исследований. Моя задача в тот момент была проста и безумна одновременно: из гор списанного, поломанного, никому не нужного хлама, который тоннами свозили на свалку отца, я должен был собрать полноценную исследовательскую лабораторию и производственную линию. Это была алхимия того времени: превращать мусор в золото.

Для реализации придуманного мной плана, первый месяц я почти не вылезал со свалки. Майк выделил мне в помощь старого Хуана, человек который знал здесь каждый уголок, и молодого парня, Томми, который был на побегушках. Но основную работу мне приходилось делать самому.

Для меня это был не просто поиск деталей, это было похоже на охоту за сокровищами, помноженная на инженерное проектирование.

Началось вся работа с исследовательского оборудования. Моей первой целью стала зона разбора электроники — огромная площадка, заваленная корпусами старых компьютеров, телевизоров, осциллографов, генераторов и прочего добра, свозимого со всего штата Аризоны. Здесь пахло озоном, горелой проводкой и старой пластмассой. Я бродил между этими холмами техногенного мусора, как археолог на раскопках, высматривая в грязи и пыли ценные артефакты.

— Смотри, Хиро, — Хуан ткнул пальцем в груду ржавых приборов с разбитыми экранами. — Тут ничего ценного для тебя нет. Одно старьё.

Я подошёл ближе и внимательно присмотрелся. Сквозь слой грязи на одном из приборов угадывалась надпись «Tektronix 2465». У меня перехватило дыхание. Я узнал этот легендарный осциллограф. В прошлой жизни, в моём КБ, за такой прибор директор готов был убить кого угодно. Четырёхканальный, полоса пропускания 300 МГц — мечта любого электронщика конца восьмидесятых. Я аккуратно, извлёк его из груды мусора. Корпус был помят, ручка отломана, экран разбит, но внутри платы выглядели целыми.

— Хуан, это золото, — сказал я передавая прибор ему.

— Отнесите это в мой ангар. только аккуратно не урони.

Следом за осциллографом в мою лабораторию потянулись другие трофеи: несколько функциональных генераторов HP, пара лабораторных блоков питания с оторванными клеммами, но с живыми трансформаторами, цифровые мультиметры Fluke (большинство с перегоревшими предохранителями), и даже старый, допотопный анализатор спектра, который, судя по маркировке, когда-то стоял на военном корабле.

Но просто найти приборы было мало. Их нужно было реанимировать. В лаборатории я разложил свою добычу на рабочий стол. А следом на верстаке появились паяльные станции — их я нашёл там же, в горе электроники. Обычные советские паяльники, которыми я работал в прошлой жизни, казались бы здесь США каменным веком. Это были профессиональные станции Weller с регулировкой температуры, дымоуловителями и тонкими жалами. Некоторые из них были неисправны,где то перегорел нагреватель или сдохла микросхема управления. Я разбирал их аккуратно стараясь не сломать окончательно, перепаивал детали которые выгорели, собирал из двух-трёх нерабочих одну рабочую станцию. Через день у меня на столе стояли три идеально функционирующие паяльные станции.

Освещение в лаборатории я тоже сделал сам. Майк провёл лишь общий свет, но для тонкой работы нужен был направленный яркий ровный свет. Я нашёл несколько списанных операционных светильников из местной больницы — мощные, бестеневые лампы на гибких кронштейнах. Перепаяв проводку и прикрутив их к верстакам, я получил хирургически точный свет для моих манипуляций. Измерительное оборудование постепенно занимало свои места на стойках. Я потратил двадцать четыре часа, калибруя найденные приборы, сверяя их показания с эталонными источниками, которые тоже собирал из прецизионных стабилитронов, найденных в старых блоках питания военной аппаратуры.

После того как я собрал основное оборудование для своих нужд, Следующим моим этапом была механизация. Я не мог тратить время на то, чтобы вручную крутить каждую гайку. Мне нужны были рабочие руки, но не человеческие, а механические. И снова свалка мне пришла на помощь.

В самой дальней её части, куда свозили крупногабаритный промышленный хлам, я нашёл то, что искал. Три промышленных манипулятора. Они стояли, накренившись, ржавея под открытым небом. Их гидравлические шланги были порваны, электроника, скорее всего, умерла, а механические руки застыли в разных позах. На одном из них ещё можно было разобрать табличку: «Unimate 2000». Первые промышленные роботы. Историческая ценность для кого нибудь, но для меня — просто детали.

— Томми, — позвал я своего помощника.

— Нужна твоя помощь. И подгони сюда кран.

Мы потратили день, чтобы погрузить этих монстров на платформу и доставить в мой ангар. То, что увидели рабочие отца, могло бы их шокировать. Шестилетний ребёнок, вооружённый отвёртками, мультиметрами и схемами, начал операцию по вскрытию их.

Я разобрал каждого промышленного робота до винтика. Гидравлика оказалась в порядке — насосы работали, клапаны не клинили, хотя нужно их прочистить растворителем. А вот электроника в них была мертва. Управляющие контроллеры тех лет были примитивны, построены на дискретной логике и простых микропроцессорах. Мне нужно было не просто починить их, а создать новую, единую систему управления для всех трёх манипуляторов.

Здесь мне пригодился опыт сборки измерительного оборудования. Я нашёл на свалке несколько корпусов от промышленных компьютеров, мощные блоки питания, и, самое главное, партию плат с микропроцессорами Intel 8086 и 80286 — их выбрасывали целыми ящиками из какого-то офиса, обновлявшего парк своих компьютеров. Это было не самое современное «железо» даже по меркам конца 80-х, но для управления роботами его было более чем достаточно. Для этого я спаял себе самодельный программатор EPROM, нашёл документацию по системе команд и начал писать управляющие программы на ассемблере, вручную вводя машинные коды через найденную там же мной же клавиатуру.

Это была каторжная, кропотливая работа для меня. Я сидел в своей лаборатории целую ночь, при свете хирургических ламп, впаивая микросхемы в платы, прозванивая дорожки, отлаживая код. Но когда через два дня первый манипулятор, лязгнув сочленениями, послушно протянул свою стальную руку и взял предложенную ему гайку точным, откалиброванным движением, я чуть не закричал от радости!

Параллельно с роботами я обустраивал быт лаборатории. Мне нужна была удобная мебель. И тут судьба преподнесла мне очередной подарок. На свалку пришла целая фура из какого-то научно-исследовательского центра в Нью-Мексико, который закрывался с вези пожаром. Там были не просто столы и стулья. Там была эргономичная офисная мебель высшего класса: регулируемые кресла с поддержкой поясницы, удобные верстаки с интегрированными системами креплений, шкафы для чертежей и огромный кульман.

— Майк! — закричал я в рацию отцу, когда увидел это.

— Это нужно забрать. Всё! Немедленно, при этом показывая рукой на гору мебели.

Рабочие, кряхтя и ругаясь, перетащили всё это богатство в мой ангар. Теперь у меня было удобное рабочее офисное кресло, на которым я мог сидеть часами, не думая о боли в спине, и огромный кульман, где я буду раскладывал свои чертежи и схемы.

Последним, но самым важным штрихом в обустройстве моей берлоге стала система безопасности. Я прекрасно понимал, что храню и изучаю в своём ангаре. Рано или поздно это могло привлечь нежелательное внимание. Мне нужны были глаза и уши, которые будут работать, когда меня нет.

Я снова отправился на охоту, теперь в зону военной электроники. Там, в грудах списанных радаров, систем наведения и прототипов, лежали настоящие сокровища. Я нашёл инфракрасные датчики движения от каких-то систем ПВО — невероятно чувствительные, способные реагировать на тепло человека за сотню метров. Там же были микроволновые излучатели и приёмники — основа для создания объёмных радиолучей. Я выковыривал их из блоков, стараясь не повредить хрупкие компоненты.

В качестве мозгового центра системы я использовал ещё один микропроцессорный контроллер, запрограммировав его на анализ сигналов со всех датчиков. Я разместил датчики по периметру ангара, замаскировав их в складках металла и в кучах мусора. Внутри ангара, в самых важных зонах — у входа в лабораторию, у стеллажей с секретными компонентами — я установил герконовые датчики на дверях и магнитометры, фиксирующие появление ферромагнитных масс для пояска оружия.

Самым сложным элементом были видеокамеры. Настоящих камер видеонаблюдения на свалке я не нашёл. Зато нашёл несколько оптических прицелов ночного видения первого поколения. Я разобрал их, извлёк электронно-оптические преобразователи, объективы и высоковольтные блоки питания. Смертельно опасная затея, если не знать, что делаешь. Но я знал. Я собрал из этих деталей две камеры, работающих в ИК-диапазоне. Они не давали цветной картинки, но отлично видели в полной темноте.

Всё это добро я подключил к самодельному пульту охраны, который поставил у себя в лаборатории, рядом с кульманом. Десяток светодиодов и небольшой чёрно-белый монитор от старого портативного телевизора, переделанного для приёма сигнала с моих камер. Когда я включил систему в первый раз и увидел на экране тепловые силуэты рабочих, копошащихся в сотне метров от ангара, после этого я почувствовал себя богом, создавшим свой маленький, охраняемый мир.

Мои технические манипуляторы ожили, лаборатория сияла чистотой и была укомплектована нужными приборами, охранная система неусыпно следила за периметром. Но всё это было лишь телом. Ей не хватало души — мощного, быстрого, централизованного мозга, который управлял бы всем этим хозяйством, хранил мои данные, моделировал мои проекты и, в конечном счёте, стал моим незаменимым помощником.

Компьютеры в этом мире, даже военные, были для меня, человека из будущего, примитивными. Да, они опережали технику моего родного 2000 года, но до того, что я видел в конце своей прошлой жизни, им было ещё далеко. Армейские «компьютеры» в истребителях F-15 и F-16, которые я находил на свалке, были узкоспециализированными, с мизерным объёмом памяти и напоминали скорее сложные калькуляторы. Процессоры Intel 80286 и 386 считались верхом совершенства, а об операционных системах с многозадачностью и графическим интерфейсом большинство инженеров могли только мечтать.

Я же мечтал о большем. Мне нужна была машина, способная обрабатывать огромные объёмы данных, вести расчёты в реальном времени и управлять сложными процессами. И я знал, где искать компоненты.

Всё началось с вычислительных модулей. В ангарах закрытой зоны лежали десятки списанных блоков управления от разных систем. Я вскрывал их один за другим, как консервные банки, изучая начинку. Самыми ценными оказались модули от систем управления вооружением и навигационных комплексов. В них использовались не серийные гражданские процессоры, а специальные, армированные версии — более надёжные, с расширенным температурным диапазоном и улучшенной архитектурой ввода-вывода. Некоторые из них были выполнены в виде пластин с тонкоплёночными проводниками и бескорпусными кристаллами, залитыми компаундом — настоящие монстры вычислительной техники своего времени. Самым большим сокровищем стали блоки от радаров. В них, помимо процессоров общего назначения, стояли специализированные цифровые сигнальные процессоры (DSP) , предназначенные для быстрого преобразования Фурье и обработки радиолокационного сигнала в реальном времени. Эти малыши были настоящими гоночными болидами в мире вычислений. А ещё в радарах были огромные объёмы скоростной памяти — статической, с временем доступа в десятки наносекунд.

Кроме того, в некоторых прототипах, которые привозили на утилизацию, я начал замечать странные блоки. Они были герметично закрыты, с огромным количеством разъёмов и системой жидкостного охлаждения. Маркировка на них отсутствовала, но внутреннее устройство, которое я смог разглядеть через технологические отверстия, говорило о чём-то невероятном. Это были зачатки того, что в моём мире назвали бы нейронными ускорителями — простенькие, но действующие матричные умножители, способные обрабатывать данные параллельно. Виспарды в этом мире уже начали своё чёрное дело.

Сборка сервера стала моим самым сложным и амбициозным проектом. Я решил строить не один компьютер, а кластер. Основой стали несколько корпусов от стоек с военной электроникой. Я вырезал в них новые отверстия, установил мощные вентиляторы (найденные там же, в системах охлаждения радаров) и блоки питания от списанных мейнфреймов, способные выдавать сотни ампер по разным напряжениям.

Материнские платы я проектировал сам. У меня не было ни CAD-систем, ни плоттеров. Всё делалось вручную. Я расчерчивал на больших листах ватмана схемы соединений, разводку многослойных плат, расположение компонентов. Потом, используя собранный мной же станок с ЧПУ на основе одного из отремонтированных манипуляторов и высокоскоростного шпинделя, я фрезеровал дорожки на двусторонних фольгированных текстолитовых заготовках. Это был адский труд. Одна ошибка, один пропущенный миллиметр — и плата отправлялась в утиль. Я испортил десятки листов текстолита, прежде чем получил первую рабочую плату.

Но оно того стоило. Я спаял четыре вычислительных узла. В каждом стояло по два специальных процессора от навигационных систем и четыре DSP от радаров. Память я набрал из статических модулей, распаяв их на отдельных платах и подключив к общей шине с бешеной для того времени скоростью. Для связи между узлами я использовал быстрые последовательные интерфейсы, взятые из систем передачи данных.

Когда я включил эту махину в первый раз, вентиляторы взвыли, зажглись сотни светодиодов, и на экран самодельного текстового терминала (собранного из клавиатуры от IBM PC и электронно-лучевой трубки от списанного радара) поползли строки загрузки написанного мной загрузчика. Сервер ожил.

Его мощность… Я прогнал несколько тестов. Производительность в операциях с плавающей запятой моего монстра была сопоставима с производительностью суперкомпьютера Cray Y-MP, который стоил десятки миллионов долларов и занимал целый зал. Мой же занимал всего одну стойку и потреблял «всего» несколько киловатт. Для 1991 года это было за гранью фантастики. Большинство местных компаний могли только мечтать о такой вычислительной мощи. А у меня она была.

Следующим шагом стала автоматизация. Я не собирался тратить свою жизнь на то, чтобы вручную стоять у станка. Мне нужна была автоматическая сборочная линия, которая сама будет варить, резать, крутить гайки и собирать узлы.

Мои три отремонтированных промышленных робота стали основой. Но ими нужно было управлять, и управлять согласованно. Я написал для своего сервера сложную программу — нечто среднее между системой автоматизированного проектирования и системой управления производством. Я назвал её HAL-01.

HAL-01 позволял мне создать трёхмерную модель детали на экране терминала (используя примитивную векторную графику, которую я сам же и запрограммировал). Затем программа сама рассчитывала траектории движения роботов, генерировала управляющие коды для сварочных аппаратов и другого оборудования, которое я планировал подключить, и синхронизировала работу всех трёх манипуляторов, чтобы они не столкнулись друг с другом в ограниченном пространстве сборочного цеха.

Самым сложным было научить HAL-01 работать с электронными базами данных. Я залил в него всю техническую документацию, которую смог найти на свалке: спецификации на материалы, чертежи узлов, описания стандартных крепёжных изделий. Всё это нужно было структурировать, создать связи, обучить программу находить нужную информацию. Это был зачаток экспертной системы.

И вот, спустя ещё несколько недель круглосуточной работы, я впервые запустил производственную линию. Роботы, повинуясь командам HAL-01, ожили. Один взял заготовку металла, второй поднёс её к сварочному аппарату, третий зафиксировал деталь. Вспыхнула сварочная дуга, брызнули искры, и через несколько минут простой, но идеально ровный кронштейн был готов.

Я стоял и смотрел на это механическое балетное действо, и по моему лицу расплывалась широченная улыбка. Я семилетний мальчик, в ангаре посреди пустыни Аризоны, построил автоматизированное производство, о котором многие заводы могли только мечтать. Мне больше не нужно было самому варить и крутить гайки. Я преодолел свой главный недостаток возраст. Теперь, когда я садился в своё эргономичное кресло перед кульманом, смотрел на монитор охранной системы и слушал тихое гудение сервера, я чувствовал себя умиротворенно и повелителем маленького техногенного королевства, созданного из отбросов цивилизации, и способный на великие дела.

Глава 7. Анатомия стального гиганта: Как я вскрывал «Шемрок»

Мой сервер тихо гудел, перебирая гигабайты оцифрованной мной технической документации. На кульмане, освещённом ярким светом хирурмической лампы, лежал чистый лист ватмана. В руке я держал карандаш, готовый перенести на бумагу то, что уже несколько недель выстраивалось в моём сознании в стройную концепцию. Но прежде чем рисовать, нужно было понять. Понять до мельчайшего винтика, как устроен враг. Или, в данном случае, — как устроен мой учитель.

Объектом моего первого глубокого исследования стал РК-89 «Шемрок». Он лежал в дальнем углу ангара, куда мы с отцом и его рабочими с огромным трудом перетащили его останки. Ржавый, изрешечённый, с оторванной рукой и развороченной грудной клеткой, он напоминал павшего воина. Для кого-то это был просто металлолом.

Для меня — анатомический театр, учебник по инженерии, написанный кровью и огнём.

Первым делом я организовал рабочее пространство. Мостовые краны, подаренные отцом, пришли в движение. Я лично, с помощью пульта, зацепил тросами туловище «Шемрока» и перенёс его в центр сборочного цеха, прямо под слепящий свет верхних ламп. Роботы-манипуляторы, мои верные «Unimate», замерли по бокам, готовые подавать инструменты или фиксировать тяжёлые узлы.

Рядом я поставил передвижной столик с диктофоном, фотоаппаратом «Полароид» чтобы делать мгновенные снимки и толстой тетрадью в маслостойкой обложке — моим будущим техническим журналом.

Свои исследования я начал с внешнего осмотра. «Шемрок» был монументален, даже в разрушенном состоянии от него веяло мощью. Высота около десяти метров, плечи шириной метров пять. Угловато Округлой, рубленый дизайн, характерный для советской школы — никаких излишеств, только голая функциональность.

Сначало мне нужно было добраться до внутренностей. Самым удобным путём для этого показалась мне развороченная грудь. Я подогнал передвижную гидравлическую платформу, поднялся на уровень пробоины и после чего включил мощный фонарь и стал светить в неё.

При близком просмотре можно было увидеть что Броня «Шемрока» была неоднородной. То, что я принимал сначало за цельный металл, оказалось сложным композитом. Наружный слой, толщиной около двух сантиметров, был выполнен из закалённой стали с каким-то керамическим покрытием, которое должно было гасить тепловую сигнатуру и, возможно, работать как противоосколочная защита.

Под ним шёл слой более мягкого, вязкого металла — судя по искрам при сверлении, которые я потом проверил, это была что-то вроде броневой стали средней твёрдости. А уже под этим слоем, прямо на каркасе, крепились листы какого-то композита на кевларовой основе. Трёхслойный пирог. Умно. Наружный слой принимал на себя удар и инициировал разрушение снаряда, средний — останавливал осколки, внутренний — не давал броне откалываться изнутри и поражать пилота и механизмы.

Я взял мощный магнит и проверил каркас в районе пробоины. Он примагнитился, но с гораздо меньшей силой, чем к броне. Значит, скелет выполнен из другого материала. Я соскоблил краску в нескольких местах и ахнул. Под слоем грязи и копоти блестел тёмно-серый металл с характерным блеском. Титан. Или высокопрочный алюминиево-титановый сплав.

Советский Союз использовал титан для каркаса своих самых дорогих подводных лодок, и вот, пожалуйста, — здесь он тоже применялся. Каркас представлял собой пространственную ферму из титановых балок, соединённых сложными узлами. Это обеспечивало невероятную прочность при сравнительно небольшом весе.

Я пролез внутрь кабины пилота. Здесь было тесно. Всё пространство было забито приборами, креслом и рычагами управления. Кабина напоминала кокпит истребителя, только ещё более спартанский.

В центре стояло кресло необычной формы, состоящие из двух частей для быстрого и надежного фиксирования пилота. Вокруг него, на приборной доске, тускло поблёскивали десятки аналоговых индикаторов, лампочек и стрелочных приборов.

Цифровых дисплеев почти не было. Информация о скорости, крене, давлении в гидросистемах, запасе топлива, температуре двигателя — всё это считывалось со стрелок. Это было надёжно, просто и, как я понимал, очень медленно для пилота.

Основных органов управления было два. Правая рука пилота лежала на штурвале, очень похожем на самолётный — с гашетками стрельбы, кнопками пуска ракет и переключателями режимов оружия. Левая рука управляла рычагом, отвечающим за движение ног и общую манёвренность. Педали под ногами, видимо, отвечали за разворот корпуса.

Но самым интересным был не штурвал. Самым интересным был сам принцип управления. Как пилот заставляет эту махину двигаться синхронно с собой? Ответ я нашёл, когда пробрался в грудной отсек, и залез прямо за креслом пилота. Там располагался главный распределительный щит гидравлики и, что важнее, блоки системы управления. Я вскрыл один из них.

Внутри, залитые для защиты от вибрации компаундом, покоились платы с десятками микросхем. Это был не один мощный компьютер, а распределённая система. Несколько независимых контроллеров, каждый отвечал за свою конечность или группу.

Главный процессор, скорее всего, располагался в отдельном, более защищённом блоке. Я нашёл его ниже, прикрытым титановой пластиной. Это было сердце «Шемрока». Я аккуратно отсоединил разъёмы (предварительно сфотографировав и зарисовав их расположение) и извлёк блок.

Он был тяжёлым. Вскрыв его в лаборатории, под микроскопом, я увидел то, что искал — процессор, выполненный по гибридной технологии. Несколько кристаллов кремния, бескорпусных, припаянных прямо на керамическую подложку и залитых компаундом.

Никаких привычных мне для этого мира DIP-корпусов. Всё было заточено на максимальную надёжность и компактность.

Рядом с процессорным блоком стояли несколько герметичных коробок поменьше. Я вскрыл одну. Внутри, в инертной среде, вращался маховик — гироскоп. Система навигации и стабилизации. «Шемрок» знал, где верх, а где низ, и мог удерживать равновесие даже при повреждениях.

Самой зрелищной частью анатомии стала гидравлика. В сочленениях рук и ног я увидел не просто цилиндры, а сложные узлы, которые в документации назывались «мышечными пакетами».

Я аккуратно, с помощью манипуляторов, отсоединил один такой узел от левого плеча. Он был размером с небольшую бочку. Внутри, как я выяснил, распилив его болгаркой, находился не один большой цилиндр, а пучок из нескольких меньших, работающих параллельно. Это позволяло добиться и большой силы, и определённой плавности. Рабочей жидкостью служило специальное огнестойкое масло под давлением в несколько сотен атмосфер.

Но самым хитрым было управление этим пучком. В основании каждого «мышечного пакета» стоял сервоклапан — маленькое, но точное устройство, которое по электрическому сигналу от контроллера дозировало поток масла.

Эти клапаны были настоящим произведением искусства: выточенные с микронной точностью, они состояли из золотника, прецизионных втулок и мощных электромагнитов. Я понял, что именно от их качества и скорости реакции зависела плавность движений робота.

Самым сложным и секретным элементом любого Arm Slave были его сенсоры. Я с нетерпением ждал момента, когда доберусь до головы «Шемрока». Голова была пробита в нескольких местах, но большая часть начинки уцелела.

С помощью крана я снял голову и перенёс её в лабораторию. Это была отдельная операция, потребовавшая ювелирной точности. Наконец, голова оказалась у меня на в лаборатории на полу.

Я начал разбор с наружных элементов. То, что я принял за глаза, оказалось блоками оптических сенсоров. Под толстым пуленепробиваемым стеклом скрывались сложные объективы и ПЗС-матрицы. Но это были не просто видеокамеры.

Судя по количеству линз и наличию спектральных фильтров, это были многодиапазонные системы. Одна матрица работала в видимом свете, давая пилоту картинку на нашлемный дисплей. Другая — в инфракрасном диапазоне, для ночного видения и обнаружения целей по теплу. Третья, с дополнительным фильтром, скорее всего, была ультрафиолетовой, для обнаружения лазерных лучей и следов пороховых газов.

Рядом с глазными блоками располагались небольшие решётки — динамики внешней связи и микрофоны. Но главные «уши» находились по бокам головы, в характерных округлых выступах. Я вскрыл один из них. Внутри, в амортизирующей пене, покоилась сложная конструкция из нескольких микрофонов, объединённых в фазированную решётку. Это позволяло системе не просто слышать звук, а определять направление на его источник с высокой точностью. Более того, судя по наличию спектроанализатора на одной из плат, система могла классифицировать звуки: выстрел из танковой пушки, рёв двигателя вертолёта, шаги пехоты.

Но самым удивительным оказался блок, спрятанный в затылочной части головы. Он был герметично закрыт и имел собственное жидкостное охлаждение. Вскрыв его, я обнаружил небольшой параболический отражатель и сложный волновод. Это был радар! Небольшой, миллиметрового диапазона, способный сканировать местность на несколько километров и давать трёхмерную карту местности, независимо от погоды и времени суток.

Его данные, судя по маркировке разъёмов, передавались прямо в нашлемный дисплей пилота, создавая эффект «видения сквозь стены» конечно, в очень ограниченном смысле.

Все эти сенсоры — камеры, тепловизоры, радар, акустическая система — работали не по отдельности.

Их сигналы стекались в небольшой процессорный блок, стоящий в основании головы. Этот блок занимался тем, что в моём мире назвали бы «сенсорным синтезом». Он совмещал картинку с камеры и тепловизора, накладывал на неё данные радара и отметки от акустических целей, и выдавал пилоту единую, интегрированную картину боя. Для 1989 года это было невероятно.

Закончив с головой, я перешёл к силовой установке. «Шемрок» был оснащён дизельным двигателем. Он располагался в корпусе, сразу за кабиной пилота, и занимал огромный объём. Доступ к нему был через бронелюки в спине.

С помощью крана я снял бронеплиты и передо мной показался монстр. Двенадцатицилиндровый, с турбонаддувом, он был размером с холодильник. Выхлопная система была сложной, с эжекторами для охлаждения горячих газов, чтобы снижать тепловую заметность. Рядом с двигателем стоял мощный генератор, обеспечивающий электричеством все системы АС.

Я потратил день, чтобы снять двигатель целиком и разобрать его на верстаке. Поршни, шатуны, коленвал — всё было сделано с огромным запасом прочности. Но больше всего меня поразила система смазки и охлаждения.

Это был настоящий лабиринт из трубок и радиаторов, рассчитанный на работу в любых климатических условиях. Я нашёл даже систему предпускового подогрева, позволяющую запускать дизель в лютый мороз.

Разбирая двигатель, я делал сотни снимков, зарисовывал схемы, записывал на диктофон свои наблюдения. HAL помогал мне идентифицировать назначение непонятных узлов, сравнивая их с оцифрованными фрагментами военных справочников.

Прошла неделя. Мой ангар превратился в хаос. Повсюду валялись детали «Шемрока» — гидравлические цилиндры, блоки сенсоров, платы, куски брони. Но в этом хаосе царил порядок. Каждая деталь была сфотографирована, описана, занесена в каталог HAL и аккуратно уложена на стеллажи.

Я знал о РК-89 «Шемрок» теперь больше, чем его пилоты. Я знал его сильные стороны: надёжный дизель, простая и ремонтопригодная гидравлика, титановый каркас, обеспечивающий живучесть.

Я знал его слабые стороны: низкая скорость из-за тяжёлого дизеля, устаревшая аналоговая система управления, слабая сенсорная интеграция по сравнению с более новыми моделями, высокий расход топлива.

Но главное, я понял общую философию создания таких машин. Arm Slave второго поколения — это не просто шагающие танки. Это были попытки создать идеального солдата, заключив его в стальную оболочку.

В них была заложена логика человеческого тела: глаза (сенсоры), мозг (процессоры), мышцы (гидравлика), скелет (сплав титановый каркас), сердце (двигатель). Всё было устроено так же, как в человеческом теле.

Теперь я был готов собрать свой прототип из улов. У меня в руках был бесценный опыт разборки АС и понимание того, как работают эти машины изнутри. Изучение «Шемрока» стало моим пособием, моей практической работой.

Мой сервер тихо гудел, перебирая гигабайты оцифрованной мной технической документации. На кульмане, освещённом ярким светом хирургической лампы, лежал чистый лист ватмана. В руке я держал карандаш, готовый перенести на бумагу то, что уже несколько недель выстраивалось в моём сознании в стройную концепцию.

Я решил, что пора переходить от пассивного накопления знаний к активному действию. Моя мастерская была готова, инструменты откалиброваны, манипуляторы запрограммированы. Пришло время построить нечто, что принадлежало бы только мне. Мой первый собственный проект АС.

Я не собирался сразу лезть в дебри третьего поколения с его палладиевыми реакторами и Lambda-драйверами. Во-первых, у меня не было для этого ни материалов, ни знаний. Во-вторых, это было бы верхом глупости.

Нет, мой путь должен быть эволюционным. Я должен был стать человеком, который шаг за шагом создаёт нечто невероятное, и каждый шаг его будет логичным продолжением предыдущего.

Поэтому я начал с того, что было у меня под рукой — с обломков Arm Slave второго поколения.

Первым кандидатом на детальное изучение стал разбитый РК-89 «Шемрок». Его дизельный двигатель был надёжен. Гидравлика была грубая, но мощная. Система управления была построена на базе простых контроллеров. Идеальный тренажёр для начинающего «арм-слэйв-механика». Но просто разбирать и собирать его было скучно. Я хотел создать что-то своё. И тут мне в голову пришла идея, от которой у самого перехватило дыхание. А что, если я попробую создать гибрид?

У меня были обломки как минимум трёх разных машин второго поколения: советский «Шемрок», американский М6 «Бушнелл» (точнее, то, что от него осталось после снятия секретного оборудования) и несколько узлов от японского прототипа, который, судя по маркировке, разрабатывался как раз в 1989-1990 годах.

Японцы, как я знал, всегда пытались совместить газотурбинную мощь с невероятной точностью, но страдали от проблем с охлаждением и перегревом.

Я решил, что моим первым проектом станет не боевая машина, а исследовательский стенд-симулятор. Я возьму шасси от «Шемрока» потому что оно было самым крепким и простым, установлю на него более мощный газотурбинный двигатель от «Бушнелла» благо, его выбросили вместе с корпусом, посчитав неремонтопригодным, и подключу к нему японскую систему точного позиционирования, чтобы понять, как они смогут взаимодействовать.

— HAL, — обратился я к своему серверу.

— Загрузи спецификации по РК-89, М6 и японскому прототипу J-AS-1. Нужно сравнить интерфейсы гидравлических систем и блоков управления двигателем.

На экране терминала замелькали строки. HAL, хоть и был примитивен по меркам моего будущего, работал быстро. Через минуту он выдал результат: интерфейсы были разными. Американцы использовали одни стандарты давления и типы разъёмов, русские — другие, японцы — третьи. Прямое подключение было невозможно.

— Значит, будем делать переходники, — усмехнулся я.

Следующие две недели я провёл, создавая универсальный гидравлический блок управления. Я спроектировал его на кульмане, рассчитал сечения каналов, подобрал уплотнения из найденных на свалке складов запчастей для нефтяного оборудования. Самым сложным была электронная часть согласования.

Сигналы с японских датчиков положения нужно было преобразовать в команды для американского регулятора оборотов турбины, который, в свою очередь, должен был управлять русскими гидравлическими клапанами.

Эта работа была сущим кошмаром. Я использовал свой любимый метод: взял несколько мощных микроконтроллеров Intel 8051, спаял их на одной плате с согласующими усилителями и цифро-аналоговыми преобразователями. Написал для них прошивку на ассемблере, реализовав PID-регуляторы и таблицы пересчёта сигналов.

Наконец, настал день испытаний. Я надел защитные очки, включил систему пожаротушения и отошёл за пуленепробиваемое стекло испытательного отсека. В центре отсека стоял мой «Франкенштейн» — русское шасси, на котором вместо родного дизеля красовалась американская турбина, опутанная проводами, ведущими к японскому блоку управления и моему самодельному контроллеру. Роботы-манипуляторы замерли по краям, готовые в любой момент вмешаться.

— HAL, запуск программы «Тест-1», — скомандовал я.

В испытательном отсеке раздался тихий свист. Это раскручивалась газовая турбина. Звук нарастал, превращаясь в пронзительный вой — характерная черта М6, за которую его прозвали «Воющей сиреной». Стрелка манометра давления в гидросистеме, которую я подключил к русским магистралям, дрогнула и поползла вверх.

— Давление растёт, — произнёс я, записывая показания в журнал.

— Сто двадцать атмосфер... сто тридцать... сто пятьдесят. Стабильно.

— HAL, активируй японскую систему, подай сигнал на подъём правой руки.

Вой турбины слегка изменил тональность. Гидравлика зашипела, и огромная стальная рука «Шемрока», которую я с трудом приладил обратно к его корпусу, медленно, со скрежетом, но послушно поднялась вверх и замерла в строго заданном мной положении.

Я смотрел на экран, куда были выведены сигналы с датчиков. Точность позиционирования... японцы не врали. Погрешность составила меньше миллиметра. Русская гидравлика, грубая и мощная, в сочетании с точной японской электроникой и американской энергоустановкой, работала!

— Есть! — заорал я, подпрыгнув на месте.

— HAL, отключай!

Я выбежал из-за укрытия и подошёл к своему творению. От него пахло горячим маслом и озоном.

Рука всё ещё была поднята, застыв в приветственном жесте, словно мой механический Франкенштейн только что осознал своё рождение. Я не создал ничего нового, а просто заставил работать вместе то, что никогда не должно было работать вместе. И только что я превзошёл целые конструкторские бюро, доказав, что совместимость систем разных стран — это не проблема, а всего лишь инженерная задача.

И самое главное: теперь у меня была работающая, пусть и неуклюжая, платформа для дальнейших экспериментов, на которой я мог отрабатывать алгоритмы управления, изучать поведение гидравлики под нагрузкой, тестировать новые датчики. Это был мой первый шаг к созданию собственного Arm Slave в будущем.

Вечером того же дня я сидел в своей лаборатории, уставший, но счастливый. Роботы-манипуляторы, повинуясь программе HAL, аккуратно разбирали мой гибрид, чтобы я мог внести следующие изменения.

Глава 8. Ночной тролль: Полгода в шкуре стального гигант

Прошел месяц с того дня, как мой «Франкенштейн» — гибрид русского шасси, американской турбины и японских мозгов — впервые пошевелил рукой. Месяц кропотливой настройки, калибровки и мелких доработок различных систем. HAL неустанно собирал телеметрию, я вносил правки в прошивку контроллеров, подтягивал гидравлику, менял уплотнения. И вот, наконец, все системы работали штатно. Давление держалось стабильно, процессоры не перегревались, обратная связь с датчиков приходила без помех. Мой механический Франкенштейн был готов сделать первый шаг.

Но для этого мне нужно было разрешение. И не только моё.

— Пап, — начал я за ужином, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично. — Помнишь тот агрегат, который я собирал в ангаре?

Майк оторвался от тарелки с тушёной говядиной, которую Юки приготовила по особому рецепту. Он посмотрел на меня с подозрением.

— Тот, который воет, как раненый медведь, и от которого у Хуана чуть инфаркт не случился, когда он мимо проходил? Помню.

— Он теперь полностью работоспособен. И я хочу его испытать, на свалке, ночью, когда никого из людей нет.

Юки замерла с чайником в руке. Майк медленно отложил вилку в сторону.

— Хиро, — голос отца стал серьёзным.

— Ты хочешь залезть в эту груду металлолома, которая выше нашего дома, и начать на ней ходить? Ты понимаешь, что если эта штука упадёт, от тебя останется только мокрое место?

— Я всё рассчитал, папа. У него трёхслойная система аварийной остановки. Если я потеряю равновесие, сработают гироскопы и сервоприводы заблокируются. К тому же, я буду в зафиксирован надежно в кресле.

— На крайний случай, — фыркнул Майк.

— Сынок, в твоём возрасте для всех обычных детей крайний случай — это разбитая коленка, а не падение с десятиметровой высоты в стальной гроб. Я посмотрел на отца глазами, в которых, как мне казалось, светилась звездочки как у кота из мультфильма про приключения шрека.

— Папа, если я не попробую то никогда не узнаю, на что способен. Я не могу просто сидеть и чертить схемы. Мне нужно почувствовать каково это пилотирование АС. Понимать, как он движется.

Майк переглянулся с Юки. В её глазах читалась тревога, но она, кажется, понимала меня лучше. Она видела, как я ночами просиживал над чертежами.

— Майк, — тихо сказала она.

— Он не остановится. Ты же знаешь его. Либо мы будем рядом и подстрахуем его, либо он полезет туда тайком один, и тогда точно случится беда.

Майк тяжело вздохнул, почесал свою рыжую щетину и уставился на меня изучающим взглядом.

— Ладно, — наконец выдохнул он.

— Но на моих условиях. Первое: я буду рядом. Всю ночь. С рацией и с тягачом, на случай, если эту махину нужно будет вытаскивать из ямы. Второе: никаких резких движений. Только шаги. Медленные, осторожные. Третье: если я скажу «стоп» — ты останавливаешься и вылезаешь. Без споров. Договорились?

— Договорились, папа! — я чуть не подпрыгнул на стуле от радости.

— И четвёртое, — добавил Майк, поднимая палец.

— Чтобы мать из за этого не волновалась. Юки, ты уж прости, но тебе лучше остаться дома. Я буду докладывать о случившемся по рации тебе каждый час.

Юки кивнула, но я видел, как она сжала край фартука. Она боялась. Но она верила в меня.

Ночь была безлунной. Идеально. Аризонское небо раскинулось над головой бесконечным шатром, усыпанным миллиардами звёзд. Свалка «О'Коннор Auto Salvage» замерла в темноте, освещаемая лишь редкими жёлтыми фонарями на столбах. Горы металлолома отбрасывали причудливые тени, превращая знакомый пейзаж в инопланетный.

Мы с отцом стояли перед распахнутыми воротами моего ангара. Внутри, подсвеченный тусклым дежурным светом, возвышался «Франкенштейн». Он был страшен. Русское шасси с угловатыми, рублеными формами, к которому я кое-как приладил американскую турбину, торчащую из спины, как горб. Голова отсутствовала — я её так и не поченил, вместо неё на плечах красовался наспех собранный блок сенсоров из трёх разных радаров и пары тепловизоров, увенчанный антеннами, торчащими во все стороны, как у инопланетного краба. Руки были разной длины — левая от «Шемрока», правая, более изящная, от японского прототипа. Одна нога была родной, советской, массивной и тяжёлой. Другую я собрал из остатков гидравлики «Бушнелла» и каких-то запчастей от строительного экскаватора.

Это было чудовище, но моё чудовище!

— Ну и страшилище ты собрал, — хмыкнул Майк, разглядывая агрегат в свете фар пикапа. — Прямо Франкенштейн в мире роботов.

— В яблочко, папа. Я его так и называю.

Я надел специальный комбинезон, поверх него — жилет с датчиками, которые должны были считывать мои движения. На голову — лёгкий защитный шлем с закреплённым на нём микро монитором, на который выводилась информация с сенсоров. Всё это барахло я тоже собрал сам из авиационных гарнитуров и списанных нашлемных дисплеев от штурмовиков.

— HAL, — сказал я в микрофон.

— Запуск процедуры «Пилот-1». Активация систем «Франкенштейна».

В ответ из ангара донёсся нарастающий вой. Турбина раскручивалась, завывая всё громче. В загудели сервоприводы. Майк невольно отшатнулся.

— Господи Иисусе, — прошептал он.

Посадочная платформа, которую я соорудил из подъёмника для автомобилей, медленно подняла меня на уровень плеч «Франкенштейна». Люк кабины был открыт. Неторопливо я забрался внутрь.

В кабине было тесно и пахло маслом. Всё пространство передо мной занимали приборы, экраны и рычаги. Я устроился в кресле, и включил систему удержания пилота и передняя часть кресла сомкнулась на моей груди крепко фиксировать моё туловище, оставляя только подвижные руки и свободную голову. Мои руки легли на штурвалы, ноги — на педали. Система считывания движений зафиксировала мои конечности.

— HAL, статус, — произнёс я, чувствуя, как колотится сердце.

— Давление в гидросистеме в норме. Температура турбины в норме. Сенсоры активны. Система стабилизации готова, — ответил синтезированный голос моего сервера, транслируемый через динамик в шлеме.

— Папа, я начинаю, — сказал я в рацию.

— Понял, сынок. Я в тягаче, на расстоянии буду за тобой приглядывать. Давай, только тихо и плавно.

Я глубоко вздохнул. В прошлой жизни я водил только автомобили. Максимум приходилось управлять трактором в студенчестве. А управление десятиметровым роботом было чем-то за гранью. Но я смотрел сотни часов аниме, я разобрал этого монстра до винтика, знал его лучше, чем собственное тело, у меня должно было получиться его пилотировать.

Я включил главный тумблер и «Франкенштейн» резко дёрнулся, и я чуть не стукнулся головой о монитор.

— Твою ж дивизию, — выдохнул я.

Проблема была в том, что я не учёл инерцию. Мои команды через штурвалы и педали были слишком резкими и дёргаными. Я пытался управлять машиной так, как управлял бы своей рукой, но рука весит килограмм, а стальная конечность «Франкенштейна» весит полтонны. Всё движения происходили с задержкой, и с рывками.

— Ладно, — сказал я сам себе, нужно двигаться.

— Спокойно. Плавно.

После этого мягко потянул штурвал на себя. «Франкенштейн» медленно согнул правую руку в локте. Получилось! Гидравлика зашипела, и стальная рука послушно поднялась. Я опустил её. Поднял левую. Всё работало.

— Хорошо, — раздался в наушнике голос отца.

— Вижу твои движение. Теперь попробуй медленно шагнуть.

Наступает для меня самый сложный момент. Я перевёл взгляд на ноги. На микромониторе высветилась схема с датчиками давления. Я чуть надавил на правую педаль.

«Франкенштейн» качнулся. Система стабилизации взвыла, пытаясь удержать равновесие. Я запаниковал и дёрнул штурвал на себя. Робот завалился назад. Я почувствовал, как пол уходит из-под ног, и мир вокруг меня перевернулся. Грохот был оглушительным после падения. Меня тряхнуло в кресле так, что клацнули зубы. В ушах зазвенело.

— Хиро! — заорал Майк в рацию.

— Хиро, ты жив?!

Я висел вверх ногами и перед глазами плыли круги. На микромониторе всё мигало красным.

— Я... я в порядке, папа, — прохрипел я тихим голосом.

— Кажется.

Выбраться из перевёрнутой кабины было тем ещё квестом. Но я справился. Вылез наружу и сполз по броне лежащего на боку «Франкенштейна» прямо в руки подбежавшего отца.

— Ты идиот! Ты чуть не убился! — орал Майк, ощупывая меня на предмет переломов.

— Папа, послушай, — перебил я его, пытаясь отдышаться.

— Это нормально при первом пилотирование АС. Это первый шаг. Я знал, что упаду. Но теперь я знаю, ПОЧЕМУ я упал.

Я посмотрел на распростёртого на земле «Франкенштейна». Гидравлика одной ноги была порвана, из неё хлестало масло, блестящее в свете фар. Одна рука неестественно вывернута. Но я улыбался.

— Я понял, в чём была моя ошибка. Нужно было работать телом. Не дёргать резко штурвалы, а двигаться самому, и тогда система будет повторять. И нужна больше практика для этого. Много практики для уверенного пилотирования.

Майк смотрел на меня взглядом, как на сумасшедшего. Но постепенно в его глазах, сквозь тревогу и гнев, начало проступать что-то другое. Гордость? Уважение?

— Ты что, хочешь снова в это залезть серьёзно?

— Серьёзно, папа. Но не сейчас. Сначала перед этим я его починю. И доработаю.

А ты... ты можешь мне помочь?

Он долго молчал, глядя то на меня, то на искореженную машину. Потом тяжело вздохнул и хлопнул меня по плечу.

— Ладно, мой чокнутый гений. Давай чинить твоего монстра. И запомни: если ты снова упадёшь, я лично прикручу тебя к батарее, чтобы ты не больше не пилотировал его.

Ремонт после первого моего фиаско занял три дня. Мы с отцом и парой его самых доверенных рабочих (которым Майк заплатил за молчание) перебирали гидравлику, варили порванные сочленения, прозванивали повреждённую проводку. Я вносил изменения. Усилил крепления, добавил дополнительные датчики наклона, переписал алгоритм стабилизации, сделав его более плавным и терпимым к ошибкам пилота. На четвёртую ночь я снова был в кабине, и на этот раз я был полностью готов.

После ремонта и когда наступила ночь я залез в кабину замел АС и просто пробовал стоял на месте. Таким способом я учился удерживать равновесие, чувствовать малейший крен, компенсировать его микроскопическими движениями. HAL выводил на микромонитор виртуальную линию горизонта, и я старался удержать её ровно. Через час у меня начала болеть голова от постоянного напряжения. Через два у меня свело мышцы спины. Я простоял так четыре часа, до трёх ночи, и вышел из кабины мокрый, как мышь. Но «Франкенштейн» не упал ни разу.

Вторая ночь. Я начал ходить. Медленные, шаркающие шаги, как у ребёнка, который только учится ходить. Шаг правой — пауза, проверка равновесия — шаг левой. HAL записывал каждое моё движение, каждое колебание гироскопов. Я прошёл так метров сто, развернулся и пошёл обратно. На полпути споткнулся об груду арматуры и рухнул на колени. Удар был такой силы, что я прикусил губу до крови. Но «Франкенштейн» не упал полностью, он опёрся на руки. Я, ругаясь сквозь зубы, заставил его подняться и продолжить путь.

Десятая ночь. Я уже не ходил — я перемещался. Мои шаги стали увереннее, длиннее. Я научился поворачивать, не теряя равновесия, научился перешагивать через невысокие препятствия — куски рельсов, старые колёса, мотки колючей проволоки. Я начал чувствовать машину. Её центр тяжести, её инерцию, её мощь.

Двадцатая ночь. Я попробовал бежать. «Франкенштейн» рванул вперёд с такой скоростью, что у меня перехватило дыхание. Ветер засвистел вокруг кабины, мусор полетел из-под ног. Я пробежал метров двести, лавируя между штабелями машин, и остановился, тяжело дыша. В наушнике раздался восхищённый свист Майка, который всё это время сидел в тягаче с биноклем.

— Ни хрена себе, сынок! Ты как метеор пронёсся!

Я рассмеялся на его слова. Впервые за долгое время я чувствовал себя по-настоящему живым.

Тридцатая ночь. Прыжки. Это было самое страшное. Я разогнался, поджал ноги и... взлетел. «Франкенштейн» оторвался от земли. На долю секунды я почувствовал невесомость, а потом приземление. Удар, скрежет, гидравлика взвыла, но выдержала. Я прыгнул снова. И снова. Я учился прыгать в длину, прыгать с поворотом, прыгать, группируясь в воздухе, чтобы приземляться мягче.

Сороковая ночь. Перекаты. Я нарочно падал, но падал управляемо, группируясь, перекатываясь через плечо, как это делают солдаты. «Франкенштейн» кувыркался среди гор металлолома, поднимая тучи пыли, ломая всё вокруг. Это было разрушительно и прекрасно. После каждого такого переката я вылезал и проверял повреждения. Гнулись опоры, лопалась гидравлика, отваливались внешние панели. Каждую ночь я чинил своего монстра. Иногда ремонт занимал один день, иногда — три.

Я вёл подробный журнал и отмечал каждую поломку, каждое изменение в конструкции. HAL записывал гегабайты телеметрии: углы наклона, давление в каждой конечности, скорость, ускорение, нагрузку на сервоприводы, температуру масла, вибрацию. Каждую неделю я садился за экран терминала и анализировал эти данные. И каждую неделю я вносил изменения в разные части излов. Усиливал слабые места, менял углы сочленений, перекалибровывал датчики, писал новые, более эффективные алгоритмы управления. «Франкенштейн» становился лучше. Он стал лучше управляться.

Где-то на втором месяце моих тренировок на свалке начала расползаться легенда.

Всё началось с ночного сторожа, старого мексиканца Педро, который работал на въезде. Он пришёл к отцу утром бледный, как мел, и дрожащим голосом рассказал, что ночью видел чудовище.

— Сеньор Майк, клянусь Девой Марией! — восклицал он, размахивая руками.

— Я сидел в будке, и вдруг слышу — вой! Страшный такой, как у самого дьявола! Я выглянул, а там, между штабелями машин, идёт ОН! Огромный, чёрный, выше машин! Шагает, и земля дрожит!

Майк, который, конечно, знал, чей это вой и кто шагает, сделал серьёзное лицо и сказал:

— Педро, тебе показалось. Наверное, старая техника скрипит на ветру. Или койоты завыли.

— Нет, сеньор Майк! — не унимался Педро.

— Я своими глазами видел! У него одна рука короче другой, и голова как у краба, вся в антеннах! Это был тролль! Болотный тролль, который пришёл из пустыни! Говорят, такие живут на свалках и едят людей, которые забредают в их владения!

История быстро облетела всех работников. Каждое утро находились новые свидетели. То Хуан видел огромную тень, мелькнувшую в свете фар его грузовика. То Томми слышал тяжёлые шаги за своим трейлером, когда вышел покурить. То уборщица миссис Гомес нашла утром разбросанный мусор там, где ночью, по её словам, кто-то огромный прыгал.

Майк делал вид, что не верит, но в глазах у него плясали черти. Юки каждый вечер, когда я уходил, крестила меня и шептала молитвы на японском. А я, сидя в кабине «Франкенштейна», часто видел в темноте огонёк сигареты и белую каску сторожа, который в ужасе замирал, заметив мою тень. Я специально менял маршруты, шумел, ломал ветки и разбрасывал мусор, подкармливая легенду. Мне нравилось быть таинственным троллем. Это добавляло веселья в мои ночные бдения.

— Сынок, — сказал мне как-то Майк, когда мы пили кофе перед рассветом после очередной тренировки.

— Ты там полегче со сторожами. Педро уже вторую неделю спит с мачете под подушкой. А Хуан хочет уволиться, потому что боится, что тролль съест его внуков, которые иногда приходят к нему на обед.

— Пап, ну пусть боятся, — усмехнулся я, разбитый, но счастливый.

— Зато никто лишний раз не сунется в закрытую зону. И потом, какой же тролль без легенды?

Майк только головой покачал.

Так прошло полгода. Полгода ночных тренировок, падений, ремонтов, боли, пота и невероятного восторга. Полгода, за которые я превратился из неуклюжего новичка в пилота, который чувствовал себя в кабине «Франкенштейна» естественнее, чем в собственном теле.

Теперь я не просто ходил. Я мог бежать, прыгать, перекатываться, вставать после падения, лавировать между препятствиями на высокой скорости. Я мог поднять груду металлолома и аккуратно переложить её в другое место, чувствуя каждое усилие гидравлики кончиками пальцев. Я мог застыть на одной ноге, балансируя, как цапля, и ни разу не качнуться. Слияние с машиной стало полным. Я перестал думать о том, какую педаль нажать или какой рычаг потянуть, просто хотел двигаться, и «Франкенштейн» двигался.

HAL за это время собрал колоссальный объём данных. Тысячи часов телеметрии, описывающей каждое движение, каждую нагрузку, каждую ошибку. Я анализировал эти данные, и на их основе рождались новые чертежи. Чертежи моего собственного Arm Slave.

Я назвал его «Проект-0». Пока это были лишь наброски, но в моей голове он уже существовал — идеальный, лёгкий, быстрый, с продуманной эргономикой и системой управления, основанной на всём, что я узнал за эти полгода. Он не будет чудовищем Франкенштейна, собранным из отбросов. Но до его воплощения в металле было ещё далеко. Нужно было ещё многому научиться, многое понять. А пока…

Однажды на рассвете, после особенно изнурительной тренировки, я стоял на вершине холма из спрессованных автомобилей. «Франкенштейн» замер рядом со мной, его механические руки покоились на «бёдрах». Солнце медленно выползало из-за горизонта, окрашивая горы металлолома в золотисто-рыжие тона. Где-то внизу, у въезда, зажегся свет в будке сторожа. Педро вышел покурить, опасливо оглядываясь по сторонам.

Я посмотрел на свои руки. Маленькие, шестилетние, в ссадинах и мозолях. Руки, которые разбирали роботов, держали паяльник, чертили схемы. Руки пилота.

— HAL, — сказал я тихо. — Уровень моего пилотирования.

— На основе анализа ста восьмидесяти двух тренировочных сессий, — ответил синтезированный голос, — ваш уровень соответствует квалификации «хороший пилот» по стандартам военно-воздушных сил США. Вы демонстрируете уверенное владение машиной в сложных условиях, способность к быстрой адаптации и высокую точность движений. Рекомендуется переход к упражнениям с оружием и тактическим манёврам.

Я улыбнулся. Хороший пилот. Для мальчика, который полгода назад упал при первой же попытке шагнуть, это было чертовски неплохо.

— Папа, — сказал я в рацию.

— Ты спишь?

— Ага, сплю, — проворчал в ответ сонный голос Майка.

— Уже полгода сплю в этом треклятом тягаче.

— Спасибо тебе. За всё.

В рации повисла тишина. Потом отец ответил, и в его голосе не было сонливости — только теплота.

— Ты мой сын, Хиро. За кем же мне ещё присматривать, как не за тобой? А теперь давай, дуй домой, мать завтрак приготовила. И этого своего... тролля в ангар загони, пока сторожа инфаркт не хватило. Я рассмеялся и шагнул в кабину «Франкенштейна». Вой турбины нарушил утреннюю тишину, и стальной гигант, подчиняясь моей воле, развернулся и зашагал к ангару, оставляя за собой глубокие следы на усыпанной щебнем земле. Легенда о ночном тролле будет жить на свалке ещё долгие годы. Но я знал правду. Там не было тролля. Там был я — мальчик, который учился летать, не поднимаясь в небо.

Глава 9. Взрослая жизнь понарошку: Как я чуть не сломал приёмную комиссию MIT

Восемь лет. В нормальном мире в этом возрасте дети играют в "казаки-разбойники", коллекционируют вкладыши от жвачек и пишут корявые письма Деду Морозу. Я же к своим восьми годам успел закончить школу, собрать из мусора действующего боевого робота, стать городской легендой под именем "Ночной тролль" и заработать хроническую бессонницу от ночных тренировок.

Мой мир был идеален. У меня был любящий отец, мудрая мать, огромный ангар, набитый военными секретами, и верный HAL, который следил за всем этим великолепием. Но даже в раю иногда хочется... образования.

Проблема была в том, что мой мозг, этот ненасытный спрут, требовал новой вкусной пищи. Книги, которые Майк привозил грузовиками, были проглочены и переварены. Чертежи, которые я добывал со свалки, были изучены до дыр. Мои познания в инженерии, электронике и материаловедении достигли того уровня, когда дальше только институт. И не абы какой, а лучший.

— Пап, — сказал я однажды вечером, когда Майк, уставший после смены, втыкал вилку в мамину тушёную говядину.

— Я хочу поступать в MIT.

Вилка замерла на полпути ко рту. Майк медленно поднял на меня глаза. Юки, мывшая посуду, замерла с тарелкой в руках. В комнате повисла гробовая тишина, которую можно было резать ножом.

— В Массачусетский технологический? — переспросил Майк таким тоном, будто я предложил ему слетать на Марс на самодельной ракете.

— Ага, — кивнул я, стараясь выглядеть невозмутимым.

— У них сильная учебная программа по робототехнике.

Майк отложил вилку, откинулся на спинку стула и уставился в потолок, словно искал там ответы на все вопросы мироздания. Потом перевёл взгляд на меня, и я увидел в его глазах что-то странное. Мечтательность.

— Знаешь, сынок, — начал он тихо говорить.

— Когда я был пацаном, примерно твоего возраста... ну, в смысле, нормального человеческого возраста, я тоже мечтал об этом. MIT. Представлял, как буду ходить по этим коридорам, сидеть в лекционных залах, изобретать что-то невероятное.

Я замер. Майк никогда не рассказывал о своих мечтах. Он всегда был просто "папой" — надёжным, простым, работягой.

— И что случилось? — осторожно спросил я.

— А ничего не случилось, — усмехнулся он.

— Жизнь случилась. Отец заболел, нужно было помогать семье. Потом пошли эти ваши... разъезды, работа. А потом я встретил твою маму. И понял, что MIT — это, может и круто но не круче, чем наша свалка.

Он помолчал, потом наклонился ко мне и положил свою огромную ладонь на мою маленькую руку.

— Но ты, Хиро, ты должен попробовать. Ты умнее меня в тысячу раз. Если у тебя есть шанс, ты обязан его использовать. Я тебя отвезу что бы попробовал поступить. Сам отвезу прямо завтра.

— Майк, — вмешалась Юки, вытирая руки полотенцем.

— Это же почти через всю страну!

— Ну и что? — отрезал Майк.

— Мой сын едет покорять MIT! Я должен это видеть!

Так и решили в тот вечер.

И уже через два дня мы с отцом, загрузив его старенький пикап парой чемоданов, отправились в путешествие через всю Америку.

Дорога была долгой, но весёлой. Майк травил байки из своей молодости, мы слушали кантри по радио, останавливались в придорожных забегаловках, где я впервые попробовал настоящий техасский чили, после чего моя пищеварительная система до сих пор вспоминает это с содроганием. Где-то на подъезде к Бостону я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя просто ребёнком, путешествующим с отцом. Без роботов, без секретов, без "Ночного тролля". Просто Хиро.

Кембридж встретил нас промозглой осенней сыростью, которая после аризонского солнца казалась ледяным душем. Майк, кутаясь в свою неизменную клетчатую рубашку, он принципиально не надевал куртку, потому что как он говорил мне "мужики не мёрзнут", мы с восхищением разглядывал массивные корпуса из красного кирпича.

— Ни фига себе, — бормотал он, вертя головой.

— Вот это да! А это, наверное, та самая библиотека! А вон там, говорят, ядерный реактор стоит! Представляешь, сынок, настоящий реактор!

Я представлял, даже знал, как он примерно устроен внутри. Но отцу было так радостно в тот момент, что я не стал его разочаровывать.

Приёмная комиссия для поступающих, располагалась в огромном здании, напоминавшем средневековый замок, перестроенный сумасшедшим архитектором. Внутри было ещё круче: мраморные полы, высокие потолки, портреты седых стариков в тяжёлых рамах и запах знаний, смешанный с полиролью для мебели.

Мы подошли к стойке информации, где сидела девушка с лицом, выражавшим глубочайшее презрение ко всем, кто не является гением.

— Здравствуйте, — сказал я максимально вежливо.

— Мы хотели бы подать документы на поступление.

Девушка посмотрела на меня сверху вниз в прямом и переносном смысле, потом перевела взгляд на Майка, который возвышался за моей спиной, как скала, и, видимо, приняла какое-то решение.

— Приёмная комиссия на втором этаже, — процедила она, обращаясь почему-то к Майку. — Вам нужно заполнить анкету и сдать вступительные тесты.

— Спасибо, — кивнул Майк и, подхватив меня под мышки я всё же был мелковат для этих мраморных лестниц, потащил наверх.

В приёмной комиссии было столпотворение. Очередь из абитуриентов и их родителей извивалась, как змея, теряясь где-то в коридорах. Майк, недолго думая, встал в конец, придерживая меня за плечо. Родители вокруг были такими же, как он — взволнованные, серьёзные, сжимающие в руках папки с документами. Абитуриенты — все как на подбор долговязые, прыщавые и с выражением "я гений, но вы об этом ещё не знаете" на лицах.

Наконец подошла наша очередь. За столом сидела полная женщина с бейджиком "Маргарет Хендерсон, приёмная комиссия" и усталым взглядом человека, который за день насмотрелся на сотни гениев.

— Документы, пожалуйста, — сказала она, не поднимая глаз.

Майк шагнул вперёд и положил перед ней мою папку. Маргарет механически открыла её, пробежалась глазами по первой странице, потом по второй... и её лицо начало меняться. Сначала усталость сменилась лёгким удивлением. Потом удивление переросло в изумление. Потом она подняла глаза на Майка, и на её лице появилось выражение, которое я бы назвал "священный трепет".

— Мистер... э-э-э... О'Коннор, — начала она осторожно.

— Позвольте спросить, сколько вам лет?

Майк опешил. Он переглянулся со мной, потом снова с Маргарет.

— Мне-то? Тридцать семь. А что?

— Тридцать семь, — повторила Маргарет, и в её голосе послышались нотки благоговения. — И вы хотите поступить к нам на первый курс? Это невероятно! Вы, наверное, вундеркинд? Самоучка? Ваши достижения просто поразительны! Окончание школы в пять лет, экстернат, максимальные баллы по CHSPE... Я такого ещё не видела!

Тут до меня дошло. Она перепутала! Она приняла Майка за поступающего!

— Мэм, — попытался вмешаться я, дёргая её за рукав.

— Мэм, вы ошибаетесь! Это мой папа! Это мои документы!

Маргарет посмотрела на меня так, будто я был мухой, жужжащей над ухом великого человека.

— Молодой человек, не мешайте, — отмахнулась она.

— Мистер О'Коннор, ваше решение вернуться к образованию в таком зрелом возрасте достойно уважения. Мы обязательно должны обсудить это с деканом!

Майк стоял с открытым ртом. Потом до него дошло, и его лицо расплылось в широченной ухмылке. Он подмигнул мне и решил подыграть.

— Ну, знаете, — сказал он, принимая важный вид и поглаживая несуществующую бородку.

— Учёба — это свет, а неучёба — тьма. Решил вот, пока не поздно, мозги в порядок привести.

— Прекрасно! — всплеснула руками Маргарет.

— Просто прекрасно! Пройдите в зал для тестирования, мистер О'Коннор. Экзамен начнётся через пятнадцать минут. И возьмите с собой... э-э-э... вашего младшего брата.

— Это мой сын, — гордо заявил Майк, положив руку мне на голову.

— Тоже, знаете ли, метит в студенты.

Маргарет посмотрела на меня с сомнением, но, видимо, решила, что в семье гениев всякое бывает.

— Что ж, пусть тоже попробует. Мест в зале мало, но для вас... — она замялась.

— Для вас, мистер О'Коннор, мы найдём место в первом ряду.

Мы вошли в зал. Огромная аудитория, человек на триста, была забита под завязку. Абитуриенты сидели за маленькими партами, сжимая в руках карандаши и нервно поглядывая на часы. Свободных мест не было. Совсем.

Маргарет растерянно огляделась. Её план "посадить гения-самородка в первый ряд" трещал по швам.

— Ой, — сказала она.

— Какая незадача. Мест действительно нет.

И тут её взгляд упал на стол в самом конце зала, возвышавшийся над остальными, как трон. За ним, судя по табличке, обычно восседал главный экзаменатор.

— Ну... — протянула Маргарет, — раз вы особый случай, мистер О'Коннор, может быть, вы с вашим сыном присядете за стол преподавателя? Там как раз два стула.

Майк глянул на меня. Я глянул на Майка. В его глазах плясали черти.

— Отличное место, — кивнул он.

— С видом на аудиторию.

И мы, под изумлённые взгляды сотен абитуриентов, прошествовали к столу преподавателя и уселись на "трон". Я едва доставал до столешницы, но чувствовал себя при этом императором, наблюдающим за своими подданными.

Экзамен был сложным. По крайней мере, для обычных восемнадцатилетних выпускников. Для меня же это была скорее разминка. Задачи по высшей математике, физике, логике — я щёлкал их как орешки, периодически поглядывая на отца. Майк сидел рядом с каменным лицом и мужественно пыжился, но я видел, как он украдкой заглядывает в мой лист и пытается что-то понять.

Через час я отложил ручку. Всё было готово. Я посмотрел по сторонам и приготовился к самому интересному — наблюдению.

Американские старшеклассники, оказывается, были мастерами списывания. Кто-то, изловчившись, пытался заглянуть в шпаргалку, спрятанную в калькуляторе. Кто-то писал формулы на внутренней стороне бейсболки. Кто-то, самый отчаянный, пытался передать записку соседу, изображая из себя Джеймса Бонда.

Преподаватели, расхаживавшие по проходу, были такими же мастерами. Один из них, пожилой мужчина с лицом бульдога, бесшумно, как ниндзя, подкрался к парню, который слишком увлечённо разглядывал свою бейсболку, и резко сдёрнул её с головы. Шпаргалки, приклеенные к внутренней стороне козырька, жалобно затрепетали на виду у всех.

— Молодой человек, — прогудел бульдог.

— Вы, кажется, забыли снять головной убор в помещении.

Парень покраснел так, что, казалось, сейчас задымится.

Другого, девушку с длинными волосами, спалил женский инстинкт преподавательницы. Она подошла сзади и просто откинула ей волосы, обнажив наушник, по которому, видимо, диктовали ответы.

— Мило, — сказала преподавательница.

— Очень мило. Но в следующий раз выбирайте наушник телесного цвета.

Я сидел на своём "троне" и еле сдерживал смех. Это было лучше любого цирка. Парень с калькулятором попытался сделать вид, что его шпаргалка — это просто заметки, но пальцы у него тряслись так, что калькулятор выпал и разлетелся на части, обнажив целую типографию внутри.

— Техасские хроники, — прокомментировал я тихо, но Майк услышал и фыркнул в кулак.

Через два часа экзамен закончился. Наши работы собрали, переглядываясь на нас с отцом с плохо скрываемым любопытством. Мы вышли из здания, и Майк наконец-то расхохотался в голос.

— Ты видел их лица?! — ревел он, хлопая себя по коленям.

— А эта тётка из комиссии! "Мистер О'Коннор, вы вундеркинд!" Я, блин, вундеркинд! Тридцатисемилетний вундеркинд с пятого класса!

Я смеялся вместе с ним. Это было гениально. Лучшая подготовка к поступлению, которую только можно было придумать.

Через неделю нам пришёл ответ. Я набрал сто пятьдесят шесть баллов из ста возможных. Как выяснилось, я не только правильно решил все задачи, но и за дополнительные, помеченные звёздочкой, которые никто обычно не решает. Мой результат был абсолютным рекордом за всю историю MIT. Меня зачислили на факультет робототехники с формулировкой "за выдающиеся способности". Конкурс в тот год был десять человек на место, но для меня, видимо, сделали исключение.

Майк стоял рядом, когда я читал письмо. Он смотрел на меня с такой гордостью, будто это он сам только что поступил.

— Мой сын, — сказал он тихо.

— Мой маленький гениальный сын. Ты даже не представляешь, как я тобой горжусь.

Я обнял его. Мне было восемь лет, я поступал в лучший технический вуз мира, и единственное, чего мне хотелось в этот момент, — чтобы этот момент длился вечно.

Настало время прощания. Майк грузил свой пикап, готовясь к долгой обратной дороге в Аризону. Он хмурился, пытаясь скрыть слёзы, но у него плохо получалось.

— Слушай, сынок, — сказал он, копаясь в кузове и делая вид, что проверяет крепление каких-то ящиков.

— Ты это... если что, сразу звони. Деньги там нужны будут, или ещё чего. И матери звони почаще, она без тебя тут с ума сойдёт. И... береги себя, ладно?

— Пап, — я подошёл и дёрнул его за рукав.

— Я справлюсь. Ты же знаешь.

Он обернулся, и я увидел, что глаза у него мокрые.

— Знаю, — сказал он хрипло.

— Знаю, что справишься. Ты у меня вообще всё можешь. Ладно... давай, иди уже, а то я разревусь тут, как девчонка.

Я обнял его в последний раз, чувствуя знакомый запах машинного масла и железной стружки. Запах дома.

— Спасибо за всё, папа.

— Иди уже, — буркнул он, легонько подталкивая меня к кампусу.

— Иди, покоряй свой MIT. И это... тролля там своего не забывай.

Он сел в пикап, завёл двигатель и не оборачиваясь уехал. Я стоял и смотрел, как красные габаритные огни исчезают за поворотом, и чувствовал, как внутри меня что-то сжимается. Впервые в этой жизни я оставался совсем один.

Но долго грустить мне было некогда. Нужно было решать вопрос с жильём.

— Мест в кампусе нет, — отрезала комендантша, толстая женщина с лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось.

— Вообще. Совсем. Ни одного.

— Но как же? — растерялся я на её слова.

— Мне же где-то надо жить?

— Не знаю, — пожала она плечами.

— Ищите квартиру в городе. Только вряд ли вам восьмилетнему кто-то сдаст.

Я уже мысленно проклинал всё на свете, когда она, поколебавшись, добавила:

— Хотя... есть один вариант. Чердак. Над северным крылом. Там уже лет двадцать никто не живёт. Захламлён, конечно, жутко. Но если уберёте сами... можете заселяться.

Я ухватился за эту возможность, как утопающий за соломинку.

Чердак оказался... даже не знаю, какое слово подобрать, чтобы не материться. Это было царство пыли, паутины и забытых вещей. Старые парты, сломанные стулья, стопки пожелтевших бумаг, ржавые шкафы, и, кажется, даже скелет какого-то бедолаги который здесь заблудился. Всё это было покрыто слоем пыли толщиной в палец и пахло сыростью и мышами.

— Ну и берлога, — пробормотал я, оглядывая свои новые "апартаменты".

— Прямо как в прошлую студенческую пору, только без роботов.

Как человек проживающий второю жизнь и имеющий опыт, я спустился вниз и нашёл завхоза — мужчину в синем комбинезоне с вечно недовольным лицом по имени Стенли.

— Мистер Стенли, — начал я с самой обаятельной улыбкой.

— Мне очень нужна ваша помощь. Я понимаю, вы занятой человек, но я готов заплатить.

Стенли окинул меня оценивающим взглядом.

— Сколько? — коротко спросил он.

— Сто долларов за то, чтобы вы помогли мне выкинуть весь хлам с чердака и организовать уборку, — выпалил я.

Стенли хмыкнул, но в его глазах мелькнул интерес. Для него сто долларов были хорошими деньгами.

— Двести, и я пригоню бригаду на час, — сказал он.

— По рукам.

Через три часа чердак было не узнать. Хлам исчез, пыль была вытерта, полы вымыты, окна, два маленьких, зато с видом на университетский парк, сияли чистотой. Осталось только голое пространство, готовое стать новым временным домом.

После чего я отправился в город. Благо, мои карманные деньги, которые я скопил за годы "работы" на свалке в то время Майк платил мне как консультанту по особо сложным случаям, позволяли сделать мне некоторые траты. Первое что Я сделал это купил раскладную кровать, письменный стол, пару стульев, небольшой шкаф и, самое главное, мощный обогреватель потому что бостонская осень давала о себе знать.

Но самым ценным грузом, который я привёз с собой, был мой переносной терминал. Я собрал его специально для отъезда. Это был монстр, собранный из авиационных ноутбуков (да, в ВВС были свои портативные компьютеры), спутникового модема и пары мощных аккумуляторов. С виду это походило на чемоданчик размером с небольшую микроволновку, но внутри скрывалась мощь, достаточная для связи с HAL.

Я подключил терминал к розетке, развернул спутниковую антенну на окне и отправил сигнал. Через несколько секунд на экране появился знакомый интерфейс.

— HAL, докладываю обстановку, — сказал я в микрофон.

— Новое местоположение: чердак MIT. Приступаю к обустройству базы.

— Добро пожаловать в Массачусетс, Хиро, — ответил синтезированный голос.

— Скачивание библиотечных каталогов MIT начнётся по расписанию.

Я улыбнулся. Дом был там, где был мой HAL.

Глава 10. Американские пирог: Первая ночь, первая вечеринка и первый позор

На следующий день после зачисления, когда я ещё разбирал вещи на своём чердаке, в дверь постучали. Ну, как постучали — скорее, забарабанили кулаками так, что я подумал, что здание рушится.

— Эй, новенький! Открывай! — заорали с той стороны.

Я открыл. На пороге стояла толпа студентов. Человек десять, все с пластиковыми стаканчиками в руках и с безумными улыбками на лицах.

— Ты Хиро? — спросил парень с рыжей шевелюрой и веснушками во всё лицо.

— Тот самый восьмилетний вундеркинд, который уделал всех на вступительных?

— Э-э-э... да, наверное, — сказал я.

— Офигенно! — заорал он и, не дожидаясь приглашения, ввалился внутрь. За ним ввалились остальные.

— Я Том, мы твои соседи снизу! А это — традиционная вечеринка первокурсников! Собирайся!

— У меня тут... вещи не разобраны, — попытался отказаться я.

— Потом разберёшь! — Том схватил меня за руку и потащил к выходу.

— Жизнь проходит мимо! У нас тут такие девчонки будут!

Честно говоря, в свои восемь лет я не очень понимал, зачем мне смотреть на девчонок, но спорить с толпой возбуждённых студентов было бесполезно. Меня выволокли в коридор, и через пять минут мы уже были в огромном общем зале общежития.

Зал гудел, как растревоженный улей. Гремела музыка, мигали разноцветные лампы, и повсюду толпились студенты. Кто-то танцевал, кто-то пил пиво из красных пластиковых стаканчиков (это была такая местная фишка, как я потом понял — без стаканчика ты как бы не студент), кто-то громко спорил о чём-то научном в углу. Я чувствовал себя лилипутом в стране великанов.

— Эй, народ! — заорал Том, взобравшись на журнальный столик (который жалобно хрустнул под его весом).

— Это Хиро! Тот самый пацан, который поступил в восемь лет!

Толпа заинтересованно загудела. Ко мне подошла симпатичная девушка с хвостиком и протянула стаканчик.

— Держи, — сказала она.

— Яблочный сок. Без алкоголя, для маленьких.

Я взял стаканчик. Обидно было, конечно, что "для маленьких", но сок был вкусный.

— Спасибо, — буркнул я.

— Я Сара, — представилась она.

— Ты, говорят, на робототехнику? Это круто. А я на биологию. Мечтаю создать искусственный мозг.

— А я мечтаю, чтобы он не взорвался, — ляпнул я первое, что пришло в голову.

Сара рассмеялась.

— Ты прикольный. Будешь моим другом?

Я пожал плечами. Почему бы и нет.

Вечеринка набирала обороты. Вокруг меня постоянно кто-то крутился, задавал вопросы, угощал соком (уже четвёртым по счёту, я скоро лопну). Кто-то из студентов-физиков пытался объяснить мне теорию струн, но после пятого стакана сока я уже плохо соображал. Потом какой-то парень с химического факультета показывал фокусы с жидким азотом (чуть не спалил диван), а две девушки из архитектурного пытались построить башню из пивных банок.

Ближе к полуночи в зал ворвалась новая группа студентов. Они были одеты в одинаковые футболки с надписью "Братство Дельта".

— А вот и охотники за головами, — усмехнулся Том, кивая в их сторону.

— Сейчас начнут вербовать.

"Охотники за головами" рассеялись по толпе, как опытные агенты. Они подходили к первокурсникам, что-то втолковывали им, вручали визитки и уводили в угол для более детальных переговоров.

Ко мне подошёл долговязый парень с залысинами и неестественно широкой улыбкой.

— Привет, малыш, — сказал он, наклоняясь ко мне

— Слышал, ты вундеркинд. Вступай в наше братство! У нас лучшая библиотека, свой бар и ежегодная поездка во Флориду на каникулы!

Я посмотрел на него максимально серьёзно.

— А у вас есть доступ к лаборатории криогенных исследований? — спросил я.

Парень опешил.

— Э-э-э... нет.

— А к архиву военных разработок?

— Ну... вообще-то нет.

— А к серверной университета?

— Послушай, малыш, — парень начал терять терпение.

— У нас есть пиво и девчонки! Тебе восьми лет, что тебе ещё надо?

— Сок, — ответил я, поднимая свой стаканчик.

— У меня уже есть.

Он ушёл несолоно хлебавши. Том, наблюдавший за этой сценой, ржал как конь.

— Ты гений! — выдавил он сквозь смех.

— Просто гений! Эти братства думают, что они пуп земли, а ты их одним вопросом размазал!

Я пожал плечами. Мне нужна была не тусовка с ними, а доступ к знаниям.

Вечеринка закончилась далеко за полночь. Я вернулся на свой чердак, еле волоча ноги. В голове гудело от шума и сока. Я рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений.

Утром меня разбудил будильник. Вернее, даже не будильник, а какое-то внутреннее чувство долга, которое не давало мне проспать первую пару. Я с трудом разлепил глаза. Голова... голова не болела, но чувствовала себя странно. Пустой, что ли.

Я посмотрел на часы. До начала первой лекции оставался час. Пора было вставать и идти покорять академические вершины.

Выйдя в коридор, я понял, что веселье предыдущей ночи для многих имело последствия. На диване в холле спал какой-то парень в обнимку с огнетушителем. Другой, свернувшись калачиком, дрых прямо под лестницей, накрывшись курткой. Из-за двери одной из комнат доносился богатырский храп который слышен стены.

Никого не потревожив, я пробрался к выходу, перешагивая через тела, и направился в столовую. Там царило царство мёртвых. Студенты, сине-зелёные от недосыпа, сидели за столами, уткнувшись лицами в тарелки. Кто-то пытался пить кофе, но проливал его мимо рта. Кто-то просто спал сидя, сжимая в руке вилку. Это был контраст с ночным весельем.

Я взял поднос с завтраком и сел за свободный столик. Напротив меня плюхнулся Том. Он выглядел так, будто его пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно, но перепутали детали.

— О-о-о-о, — простонал он, держась за голову.

— Никогда больше не буду пить этот отравленный пунш. Кто вообще додумался мешать текилу с энергетиками?

— Судя по твоему состоянию, ты сам и додумался, — заметил я.

— Не исключено, — согласился Том и попытался запить таблетку аспирина кофем, но промахнулся мимо рта и залил себе рубашку.

— Чёрт.

Утолив свой голод, я пошел на свой первый урок в лекционном корпусе. Первой парой была вводная лекция по робототехнике для первокурсников. Аудитория представляла собой амфитеатр, где ряды поднимались вверх от кафедры. Я зашёл внутрь и замер. Студенты сидели на всех местах, но были какие-то... никакие. Кто-то откровенно спал, уронив голову на парту. Кто-то смотрел в одну точку стеклянными глазами. Кто-то пытался строчить конспект, но периодически засыпал прямо с ручкой в руке.

Я огляделся в поисках свободного места. Свободных не было. Вообще.

— Маловат ты для этих кресел, — раздался голос сзади.

Я обернулся. Пожилой профессор с седой бородой и хитрым прищуром смотрел на меня с улыбкой.

— Профессор Уильямс, — представился он.

— Буду вести у вас робототехнику. А ты, я полагаю, и есть тот самый Хиро О'Коннор, о котором вся приёмная комиссия уши прожужжала?

— Да, сэр, — ответил я.

— Только я не знаю, куда сесть. Мест нет.

Профессор Уильямс оглядел аудиторию, забитую полусонными студентами, и усмехнулся.

— Мест нет для таких, как ты, — сказал он.

— Иди сюда.

Он подвёл меня к столу в первом ряду, где стоял стул. Но это был не просто стул. Это был стул с табличкой "Профессор".

— Садись, — кивнул Уильямс.

— Сегодня ты будешь моим ассистентом. Заодно и посмотришь, как не надо отвечать на вопросы.

Я сел. Со стороны это, наверное, выглядело дико: маленький мальчик в первом ряду, на профессорском месте, а вокруг — взрослые студенты, которые едва соображали, где они находятся. Лекция началась. Уильямс вещал о типах приводов, о степенях свободы, о кинематических схемах. Студенты слушали вполуха, кто-то даже похрапывал. В какой-то момент он задал вопрос аудитории:

— Итак, кто может назвать основные недостатки гидравлического привода по сравнению с электрическим? Тишина. Студенты уставились в потолок, в пол, в свои тетради — куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом с профессором.

Уильямс вздохнул, посмотрел на меня и кивнул.

— Хиро, будь другом, просвети наших сокурсников.

Я встал со своего "трона".

— Гидравлика проигрывает электричеству в трёх ключевых аспектах, — начал я.

— Во-первых, КПД. У гидросистемы он редко превышает 60-70%, потому что часть энергии тратится на нагрев масла и трение в уплотнениях. Во-вторых, быстродействие. Электрический сервопривод может менять усилие и скорость в миллисекундах, гидравлике нужно время, чтобы перераспределить давление. В-третьих, точность позиционирования. У гидравлики есть люфты и проблемы с перетечками, особенно при высоких нагрузках. Поэтому в современной робототехнике, особенно в прецизионных станках и медицинских манипуляторах, используют электрические приводы. Гидравлика остаётся там, где нужно огромное усилие при не самой высокой точности, — в строительной технике, тяжёлом машиностроении и некоторых типах боевых роботов.

В аудитории повисла мёртвая тишина. Студенты смотрели на меня с открытыми ртами. Профессор Уильямс улыбался так, будто выиграл в лотерею.

— Превосходно, — сказал он.

— Просто превосходно. Мистер О'Коннор только что прочитал вам мини-лекцию, на которую у вас ушёл бы целый семинар. И это, заметьте, в восемь лет.

Студент с третьего ряда, который до этого мирно спал, уткнувшись лицом в учебник, вдруг резко проснулся, услышав фразу "боевые роботы".

— Чего? — пробормотал он спросонья.

— Какие роботы? Где роботы?

— Спи, Джонсон, — махнул рукой Уильямс.

— Ты всё равно ничего не понял.

После лекции ко мне подошла та самая Сара с биологического.

— Хиро, это было нереально круто! — выпалила она.

— Ты откуда всё это знаешь?

— Книжки читаю, — скромно ответил я.

— А можно мне с тобой дружить? — спросила она.

— В смысле, учиться вместе?

— Можно, — пожал я плечами.

— Если не будешь мешать.

Так у меня появился первый друг в MIT. Сара оказалась не только симпатичной, но и умной, что в этом заведении ценилось гораздо выше внешности. Правда, её биологические опыты иногда пахли так, что я задумывался, не перейти ли мне на дистанционное обучение.

Глава 11. Храм знаний: Как я стал призраком библиотеки

Библиотека MIT стала моим личным раем. Когда я впервые переступил её порог, у меня перехватило дыхание. Огромные залы, уходящие ввысь стеллажи, заполненные книгами и журналами, тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и тихим гулом ламп дневного света. Здесь пахло знаниями. Буквально. Старой бумагой, переплётным клеем и немного пылью — запах, от которого у любого настоящего учёного начинается выделение слюны, как у собаки Павлова.

Я стал паломником этого места. Каждый вечер, когда обычные студенты отмокали в душе после пар или готовились к очередной вечеринке, я пробирался в библиотеку. Моим убежищем стал самый дальний угол четвёртого этажа, заставленный стеллажами с подшивками научных журналов за полвека. Там стоял маленький столик и жёсткий стул, на котором никто никогда не сидел. До меня.

Я приходил с переносным терминалом к тому времени я его немного модернизировал, добавив батарею большей ёмкости и тихие вентиляторы, подключался к библиотечной сети проводной Ethernet, но я нашёл способ и погружался в мир знаний.

Сначала я читал всё подряд. Труды по физике плазмы, диссертации по наноматериалам, статьи по квантовой оптике, отчёты о биомедицинских экспериментах. HAL терпеливо скачивал всё это на свой сервер в Аризоне, систематизировал и раскладывал по папочкам. Я чувствовал себя пиратом, грабящим сокровищницу мировых знаний.

Но одной только пассивной закачки было мало. Мне нужно было то, что не лежало на полках. Мне нужны были актуальные исследования, то, над чем работают профессора и аспиранты прямо сейчас. То, что ещё не опубликовано, что хранится в лабораторных компьютерах и на личных серверах.

Я начал ходить на экскурсии по лабораториям. Формально это были дни открытых дверей для первокурсников, но я использовал их как разведку боем. Я бродил по коридорам, заглядывал во все двери, знакомился со всеми преподавателями, задавал вопросы, которые ставили в тупик даже матёрых учёных.

В лаборатории лазерных технологий меня чуть не стошнило от запаха озона, но я узнал, как они калибруют свои установки. В центре нанотехнологий мне показали сканирующий туннельный микроскоп, и я чуть не лопнул от зависти — в Аризоне такого днём с огнём не найдёшь. В лаборатории искусственного интеллекта я увидел первых примитивных роботов с человека размера, которые пытались ходить.

Но главное происходило по ночам. Когда часы показывали за полночь, последние задроты-студенты расходились по комнатам, и библиотека погружалась в абсолютную тишину. Тогда я доставал своё секретное оружие — внешний жёсткий диск объёмом аж в два гигабайта (по тем временам это было чудовищное богатство), подключал его к терминалу и начинал охоту.

В локальной сети MIT хранились ценные сокровища. Я научился обходить пароли (спасибо советской школе хакеров из моей прошлой жизни и документации по уязвимостям Unix, которую я нашёл в той же библиотеке). Я пробирался на серверы факультетов, копировал отчёты по грантам, исходные коды программ, чертежи экспериментальных установок.

Самым лакомым куском была лаборатория робототехники. Там, на защищённом сервере, лежали данные по проектам, которые финансировались Пентагоном. Протоколы испытаний, телеметрия с боевых машин, отчёты об ошибках. Для меня это было как манна небесная. Я сравнивал эти данные с тем, что знал из аниме про Arm Slave, и находил поразительные совпадения. Мир "Full Metal Panic!" существовал не только в моей голове.

Однажды ночью, копируя очередную порцию данных, я чуть не попался. В библиотеку зашёл ночной сторож. Я услышал его шаги за три пролёта и успел спрятаться за стеллаж, выдернув диск из терминала и затаив дыхание. Сторож, пожилой мужчина с фонариком, прошёл мимо, даже не взглянув в мою сторону. Он что-то бормотал себе под нос и, кажется, был слегка навеселе. После этого случая я стал ещё осторожнее и проложил себе три пути отхода на случай тревоги.

Мои ночные вылазки стали регулярными. Я изучил расписание всех сторожей, знал, когда у них смены и где они любят пить кофе. Я стал призраком MIT — невидимым восьмилетним мальчиком, который по ночам грабит базы данных университета. Если бы кто-то узнал, меня бы, наверное, не отчислили, а сразу запатентовали как новое биологическое оружие.

Глава 12. Ботаники против всех: Как я нашёл своих

Год в MIT пролетел как один миг. Я освоился, обжил свой чердак, подружился с Сарой и Томом, стал легендой библиотеки и объектом восхищения профессоров. Но мне чего-то не хватало. Общения с теми, кто говорил бы со мной на одном языке. Не на английском и даже не на японском — на языке робототехники.

И тут я узнал о кружке любителей Arm Slave. Да-да, в MIT было такое сообщество! Студенты-ботаники, помешанные на меха-аниме и военной робототехнике, собирались раз в неделю в подвале одного из корпусов, чтобы обсуждать последние новости, обмениваться теориями и спорить о том, какой робот кого порвёт.

Том притащил меня туда силком.

— Тебе понравится, — заявил он.

— Там собирались такие же чокнутые, как ты любители мехов.

Подвал оказался мрачным помещением с низкими потолками и голыми лампочками. В углу стоял телевизор с видеомагнитофоном, вокруг на расставленных в круг стульях сидело человек десять. Все как на подбор — очкарики, прыщавые, с горящими глазами и футболках с надписями "Gundam" и "Evangelion".

— О, новенький! — воскликнул парень с длинными волосами, собранными в хвост, который, видимо, был главным.

— Присаживайся. Мы как раз обсуждаем, почему советский РК-92 "Сэвидж" технически превосходит американский М6, но проигрывает в пиар-кампании.

Я чуть не поперхнулся на его слова. Вот это тема для разговора!

— Потому что у "Сэвиджа" газотурбинный двигатель даёт больше мощности на единицу массы, но у него выше тепловая заметность, — встрял я, усаживаясь на свободный стул. — Американцы сделали ставку на систему охлаждения, поэтому М6 такой шумный — у него вентиляторы работают как бешеные.

В комнате повисла тишина. Все уставились на меня.

— Ты... ты откуда это знаешь? — спросил парень с хвостиком, которого звали Кевин.

— Читал, — пожал я плечами.

— А ещё, если копнуть глубже, у "Сэвиджа" проблема с гидравликой при низких температурах. Масло густеет, и подвижность падает. В Афганистане, то есть в Хельмаджистане, с этим у него были проблемы.

Кевин смотрел на меня так, будто я только что сошёл с небес.

— Ты... ты просто бог механики! — выдохнул он.

— Мы тут спорим уже месяц! Оставайся! Будешь нашим гуру!

Так я стал членом кружка любителей AC. Мы собирались каждую неделю, смотрели аниме на допотопном видеомагнитофоне, обсуждали технические детали, спорили до хрипоты и мечтали о том дне, когда сможем построить своего собственного робота.

Кевин оказался гением программного обеспечения. Он писал код для симуляторов боя, в которых мы потом сражались на наших "идеальных" машинах. Другой парень, молчаливый Майк (да, ещё один Майк, я его звал Майк-2), был помешан на материаловедении и мог часами рассказывать о сплавах для брони. Была там и девушка, Линда, которая проектировала системы вооружения и могла рассчитать баллистику снаряда с точностью до миллиметра.

Мы были сборищем гениальных неудачников. Тех, кого в обычной жизни считали странными задротами.

— Слушайте, — сказал я как-то на одной из встреч.

— А почему мы только спорим? Почему бы нам не попробовать что-то построить? Ну, хотя бы небольшую модель?

— У нас нет оборудования и мастерской, — вздохнул Кевин.

— И денег на закупку материалов нет.

— Оборудование можно найти, — загадочно ответил я.

— А деньги... деньги будут я постараюсь достать.

Я не говорил им о своём ангаре в Аризоне. Это было слишком секретно. Но я начал потихоньку приносить на встречи чертежи, которые рисовал по ночам. Сначала простые — кинематические схемы, расчёты нагрузок. Потом сложнее — принципиальные электрические схемы, алгоритмы управления.

Ребята офигевали.

— Ты где этому научился так чертить? — спросила Линда, рассматривая мои расчёты прочности для плечевого сустава.

— Книжки читаю, — повторял я как мантру.

Они не верили, но спорить не могли. Факты были налицо: восьмилетний мальчик знал о робототехнике больше, чем некоторые профессора.

Глава 13. Термоядерный прорыв: Ночная встреча, которая изменила всё

Осень 1995 года выдалась в Бостоне на удивление тёплой. Для меня, привыкшего к аризонской жаре, местный климат был настоящим испытанием — сырость пробирала до костей, и мой чердак, несмотря на обогреватель, по ночам превращался в холодильник. Но я не жаловался. У меня была библиотека, у меня был HAL, это меня и согревало по вечерам.

В тот вечер я, как обычно, засиделся в библиотеке допоздна. HAL скачивал очередную порцию научных статей, а я корпел над курсовой по квантовой электродинамике, которую профессор Фейнман-младший (да, родственник того самого) задал нам на неделю. Часы показывали половину двенадцатого, когда я наконец закрыл последний фолиант и потянулся, хрустнув позвонками.

— HAL, сохрани прогресс и отключись на час, — шепнул я в микрофон.

— Пойду прогуляюсь до комнаты.

— Принято, Хиро. Будь осторожен, на улице темно, — ответил синтезированный голос.

Я убрал терминал в рюкзак и вышел из библиотеки. Коридоры MIT в такое время выглядят жутковато — длинные пустые переходы, тусклый свет ламп, эхо собственных шагов. Идеальная атмосфера для фильма ужасов. Я шёл коротким путём через крыло лабораторий, надеясь побыстрее добраться до своего чердака и завалиться спать.

И тут я услышал это.

— ДА ЧТО Ж ТАКОЕ! НУ ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ ЭТО НЕ РАБОТАЕТ?!

Голос был громким, полным отчаяния и такой искренней злости, что я невольно остановился. Он доносился из-за приоткрытой двери лаборатории теоретической физики. Я узнал этот голос. Профессор Артур Гольдштейн. Легенда MIT. Человек, который, по слухам, мог рассчитать траекторию электрона в магнитном поле быстрее, чем компьютер. И он сейчас орал так, будто его кто-то резал.

Любопытство, как известно, сгубило кошку. Но я был не кошкой, а восьмилетним гением с комплексом спасателя. Я тихонько подошёл к двери и заглянул внутрь.

Картина маслом: профессор Гольдштейн, лысеющий мужчина лет пятидесяти с вечно взлохмаченными волосами и очками, которые держались на одном витке изоленты, стоял над заваленным бумагами столом. Он был похож на сумасшедшего учёного из старых фильмов — халат нараспашку, галстук съехал набок, а в руке он сжимал карандаш так, будто пытался его задушить. Весь стол был усыпан листами бумаги — исписанными, исчёрканными, перечёркнутыми и снова исписанными.

— Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ! — бормотал профессор, водя карандашом по очередному листу.

— Интеграл не сходится! Диффур взрывается! Пределы уходят в бесконечность! Это физика или издевательство?!

Я стоял в дверях и смотрел на это представление. Было в нём что-то завораживающее. Как в документалке о безумных гениях. Профессор вдруг замер, уставился в потолок, потом резко наклонился и начал что-то быстро писать на чистом листе.

— А если взять за основу уравнение Шрёдингера в координатном представлении?.. Нет, бред! Тогда потенциальная яма... О господи, я схожу с ума!

Я не выдержал. Любопытство пересилило тактичность. Я тихонько, стараясь не скрипеть подошвами, вошёл в лабораторию и подкрался к профессору сзади. Он был так увлечён, что даже не заметил моего присутствия. Я заглянул через его плечо на лист, где он только что написал новую формулу.

То, что я увидел, было похоже на попытку скрестить ужа с ежом. Профессор пытался вывести уравнение для энергетического баланса какой-то сложной системы, но наделал столько ошибок, что диву даёшься. Во-первых, он перепутал знаки в тензоре энергии-импульса. Во-вторых, забыл про коэффициент Лоренца в релятивистской поправке. В-третьих, использовал неверную аппроксимацию для квантового туннелирования. И это только то, что я заметил за первые десять секунд.

Я стоял за его спиной и мысленно исправлял ошибки. Профессор же, ничего не подозревая, продолжал бормотать и писать, всё глубже закапываясь в математические дебри.

Наконец, я решил, что пора вмешаться. Я деликатно кашлянул.

— Кхм-кхм.

Эффект превзошёл все ожидания. Профессор Гольдштейн подпрыгнул на месте так, будто его тряхнуло током в несколько тысяч вольт. Он резко обернулся, взмахнул руками, и стопка бумаг, лежавшая на краю стола, с грохотом рухнула на пол. Профессор, пытаясь сохранить равновесие, зацепился ногой за стул и начал падать. Я, повинуясь рефлексу, рванул вперёд и попытался его поймать. Конечно, куда мне, восьмилетнему, удержать взрослого мужика? Мы оба рухнули на пол, я под ним, он сверху, и всё это сопровождалось облаком пыли и бумажных листов.

— Ай! Чёрт! Больно! — заорал профессор, пытаясь встать и запутываясь в собственном халате.

— Простите, профессор! — пискнул я из-под него.

— Я не хотел вас пугать!

Профессор наконец-то поднялся на ноги и уставился на меня. Его очки съехали набок, один глаз смотрел куда-то в сторону, но в этом взгляде читалось такое изумление, будто перед ним стоял пришелец.

— Ты... ты кто? — выдохнул он.

— И что ты тут делаешь в такое время?

Я встал, отряхнул штаны и посмотрел на профессора максимально невинным взглядом.

— Хиро О'Коннор, первый курс, факультет робототехники, — отрапортовал я.

— Возвращался в общежитие из библиотеки, услышал громкий голос и решил проверить, всё ли в порядке.

Профессор моргнул. Потом ещё раз. Потом до него дошло.

— А, ну да, — пробормотал он, поправляя очки.

— Тот самый вундеркинд. Про тебя вся кафедра говорит. Восьмилетний гений, который профессорам лекции читает.

— Я не читаю лекции, — скромно возразил я.

— Просто иногда помогаю.

Профессор вздохнул, оглядел разбросанные бумаги и тяжело опустился на стул, который чудом уцелел.

— Помогаешь, значит, — горько усмехнулся он.

— А мне тут никто помочь не может. Уже неделю бьюсь над этими чертежами. Проект дали, а формул нет! Понимаешь? НЕТ ФОРМУЛ! Кто-то в министерстве образования решил, что учёным формулы не нужны, они сами всё выведут!

Он снова вскочил и начал расхаживать по лаборатории, размахивая руками.

— Мне передали чертежи! Целую папку чертежей! Какой-то секретный проект! А расчётов — ноль! Говорят, "вы же профессор, сами разберётесь"! Разберётесь! Ха! Я тут уже все справочники перерыл, все возможные подходы перепробовал — ничего не сходится! Эта штука просто не может работать по законам физики! Но чертежи есть, значит, кто-то её уже построил! Или это чей-то дурацкий розыгрыш?

Я слушал и чувствовал, как во мне закипает любопытство. Чертежи без формул? Секретный проект? Это пахло тем, что я искал.

— Профессор, — осторожно начал я.

— Можно взглянуть?

Гольдштейн остановился и посмотрел на меня с сомнением.

— На что взглянуть? На чертежи?

— Да. И на ваши расчёты. Может быть, я смогу помочь.

Профессор фыркнул, но как-то беззлобно.

— Малыш, я тут неделю бьюсь. А ты хочешь за пять минут всё решить?

— Я не за пять минут, — улыбнулся я.

— Я просто посмотрю.

Он махнул рукой в сторону стола.

— Смотри, если хочешь. Только бумаги не перепутай, а то я сам уже запутался, где начало, а где конец.

Я подошёл к столу и начал просматривать листы. Профессор тем временем отошёл к окну и уставился в темноту, что-то бормоча про "бессмысленность бытия".

Чертежи были... интересными. Очень интересными. Я сразу узнал характерные очертания — это была камера для холодного термоядерного синтеза на палладиевой основе. Те самые технологии, о которых я читал в секретных отчётах, которые HAL скачал с военных серверов. Технологии третьего поколения Arm Slave.

Я перевёл взгляд на листы с расчётами профессора. И через минуту понял, почему у него ничего не получалось.

— Профессор, — позвал я.

— А? — отозвался он, не оборачиваясь.

— Я нашёл ошибку.

Он резко обернулся.

— Что? Где?

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в один из листов.

— Вы использовали стандартное уравнение диффузии для палладия, но в условиях высокого давления и температуры оно не работает. Нужно учитывать нелинейные эффекты и квантовое туннелирование дейтерия через решётку.

Профессор подошёл ближе и уставился на лист.

— Но... это же стандартная модель! Все так считают!

— Все считают неправильно, — пожал я плечами.

— Смотрите.

Я взял чистый лист и карандаш. Рука забегала по бумаге, выводя формулы. Я переписал его уравнение, добавил поправочные коэффициенты, учёл релятивистские эффекты, ввёл тензор деформации кристаллической решётки. Через пять минут передо мной лежал лист, исписанный ровными рядами символов.

— Вот, — сказал я, протягивая лист профессору.

— Теперь должно сходиться.

Профессор взял лист дрожащими руками. Он смотрел на формулы, и его лицо менялось на глазах. Сначала недоверие, потом изумление, потом какой-то священный ужас.

— Это... это... — забормотал он.

— Но это же... откуда ты... как ты...

— Книжки читаю, — улыбнулся я.

— Ладно, профессор, мне пора. Завтра рано вставать.

Я развернулся и направился к выходу. Профессор остался стоять с листом в руках, глядя мне вслед открытым ртом.

— Спокойной ночи, профессор! — крикнул я уже из коридора.

— Спокойной... ночи... — донеслось в ответ.

Я ушёл, а профессор Гольдштейн ещё долго стоял, глядя на листок с моими каракулями. Потом медленно опустился на стул и начал перечитывать формулу за формулой. Каждое уравнение, каждый значок. Чем больше он вчитывался, тем сильнее у него тряслись руки.

— Не может быть, — шептал он.

— Просто не может быть. Восьмилетний мальчик... за пять минут... а я неделю...

Он развернул лист и посмотрел на обратную сторону. Там было ещё несколько примечаний, которые я набросал на всякий случай.

— О господи, — выдохнул профессор.

— Он ещё и погрешности учёл. И предложил три альтернативных подхода. ТРИ!

Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. В его голове созревал план. План, который должен был изменить всё.

— Мне нужны помощники, — сказал он вслух пустой лаборатории.

— Много помощников. И финансирование. И... этот мальчик. Этот мальчик мне нужен обязательно.

На следующее утро я, как обычно, пришёл на первую пару — введение в квантовую механику. Лекция была скучной, профессор бубнил себе под нос, студенты клевали носами. Я уже начал подрёмывать, когда в аудиторию заглянула секретарша деканата, миссис Палмер, женщина с громким голосом и вечно недовольным лицом.

— О'Коннор! — гаркнула она так, что проснулись даже те, кто спал на задних рядах.

— Хиро О'Коннор! Немедленно в деканат!

Я подпрыгнул на месте. Все уставились на меня. Кто-то захихикал.

— Меня? — переспросил я на всякий случай.

— Тебя-тебя! Живо! Декан ждёт!

Я собрал вещи и под недоумённые взгляды однокурсников покинул аудиторию. По дороге в деканат я лихорадочно перебирал в голове возможные причины вызова. Может, узнали про мои ночные вылазки в библиотеку? Или про то, как я помог профессору Гольдштейну? Или, что хуже, про мои связи с HAL и секретные серверы?

В деканате меня ждал сюрприз. За длинным столом сидели декан факультета, профессор Уильямс (мой научный руководитель) и... профессор Гольдштейн. Последний выглядел так, будто не спал всю ночь — глаза красные, волосы торчат в разные стороны, но на лице сияет такая улыбка, будто он выиграл в лотерею.

— А, вот и наш герой! — воскликнул декан, толстый мужчина с пышными усами.

— Проходи, Хиро, присаживайся.

Я сел на свободный стул, чувствуя себя подопытным кроликом.

— Хиро, — начал декан торжественно.

— Профессор Гольдштейн рассказал нам о вчерашнем. Мы были... мягко говоря, поражены.

— Поражены — это мягко сказано, — встрял Гольдштейн.

— Я был в шоке! В шоке, понимаешь? Восьмилетний мальчик решил задачу, над которой я бился неделю! За пять минут! Мне теперь вообще можно на пенсию!

— Артур, не драматизируй, — поморщился Уильямс.

— Хиро у нас особый случай. Я тебе о нём говорил.

— Говорил, но я не думал, что настолько! — всплеснул руками Гольдштейн.

Декан кашлянул, привлекая внимание.

— Хиро, у нас к тебе предложение. Профессор Гольдштейн возглавляет очень важный проект. Проект, который финансируется на самом высоком уровне. Ему нужны помощники, талантливые молодые умы. И он просит, чтобы ты вошёл в его команду.

Я моргнул.

— В смысле... вошёл в команду?

— В прямом, — подтвердил декан.

— Ты будешь работать над проектом вместе с другими отобранными студентами. Время, затраченное на проект, зачтётся тебе как практика. Это большая честь, Хиро. И большая ответственность.

Я посмотрел на Гольдштейна. Тот смотрел на меня с таким обожанием, будто я был его любимым плюшевым мишкой.

— Профессор, — осторожно спросил я.

— А что за проект?

Гольдштейн загадочно улыбнулся.

— Приходи сегодня вечером в лабораторию, узнаешь. Скажем так... это кое-что, что может изменить мир.

Вечером, сразу после занятий, я помчался в крыло лабораторий. Адреналин гнал кровь быстрее обычного. Если мои догадки верны, и проект связан с тем, о чём я думаю...

Лаборатория номер двенадцать, та самая, где я вчера застал профессора, была открыта. Изнутри доносились голоса. Я заглянул внутрь и увидел, что там уже собралось несколько человек.

За столом, заваленным бумагами, сидели шестеро. Пятеро студентов — все явно старшекурсники, с умными лицами и въевшейся в пальцы графитовой пылью. И один лаборант — молодой парень в белом халате, который сосредоточенно листал какой-то толстый справочник.

— О, а вот и наш вундеркинд! — воскликнул один из студентов, долговязый парень с рыжей шевелюрой и веснушками.

— Профессор про тебя рассказывал. Ты тот самый, который его формулы исправил?

— Ну... да, — кивнул я, входя.

— Круто! — заявила девушка с короткой стрижкой и умными карими глазами.

— Профессор Гольдштейн — гений, но в расчётах иногда такой дуб, что диву даёшься. Я Эмили, кстати. Пятый курс, теоретическая физика.

— Хиро, — представился я.

— Первый курс, робототехника.

— Знаем-знаем, — усмехнулся долговязый.

— Джеймс. Четвёртый курс, инженерия. Ты местная знаменитость. Восьмилетний гений, который спит в библиотеке.

— Я не сплю в библиотеке, я работаю, — поправил я.

— Ну да, ну да, — подмигнул Джеймс.

Остальные тоже представились. Маркус — аспирант, помешанный на материаловедении, с вечно испачканными чем-то химическим руками. Линда — тихая девушка с длинными волосами, специалист по электронике. Том — полный парень с добродушным лицом, который, как выяснилось, был гением в программировании. И Стивен — лаборант, который работал с Гольдштейном уже два года и знал все его привычки и странности.

Мы сидели и болтали, перекидываясь шутками и пытаясь угадать, зачем нас собрали. Версии выдвигались одна фантастичнее другой.

— Может, это какой-то правительственный заказ? — предположил Маркус, ковыряя пальцем въевшуюся в кожу зелёную краску.

— Говорят, Пентагон иногда заказывает исследования у MIT.

— Или это что-то связанное с космосом? — встрял Том.

— НАСА любит с нами работать. Может, новый тип двигателя для шаттлов?

— А вдруг это оружие? — тихо спросила Линда.

— Какое-нибудь супер-оружие?

— Линда, ты слишком много смотришь "Секретные материалы", — отмахнулся Джеймс.

— Скорее всего, это какой-нибудь скучный проект по оптимизации теплообменников.

— Теплообменники не скучные! — возмутился Маркус.

— От теплообменников зависит эффективность всей энергетики!

— О господи, мы тут собрались обсуждать теплообменники? — простонала Эмили.

— Я уйду, честное слово.

— А может, это что-то связанное с холодным термоядерным синтезом? — ляпнул я, просто чтобы поддержать разговор.

В комнате повисла тишина. Все уставились на меня.

— С чего ты взял? — медленно спросил Джеймс.

— Ну... — я понял, что ляпнул лишнее.

— Профессор Гольдштейн же физик-теоретик. А холодный синтез — это сейчас самая горячая тема в физике. Логично предположить.

— Логично, — согласилась Эмили.

— Но слишком уж фантастично. Холодный синтез — это же практически научная фантастика. Ни у кого в мире не получается стабильного результата.

— Пока не получается, — поправил Стивен, лаборант.

— Но если получится... это изменит всё.

— Ладно, гадать бесполезно, — подвёл итог Маркус.

— Подождём профессора и что он скажет нам.

Ждать его пришлось недолго. Минут через пять дверь лаборатории распахнулась, и вошёл профессор Гольдштейн. Он нёс огромную кипу чертежей и бумаг, которая грозила рассыпаться в любой момент. Стивен вскочил и помог профессору донести груз до стола.

— Спасибо, Стивен, — выдохнул профессор, вытирая пот со лба.

— Фух... ну и тяжесть. Ладно, народ, давайте знакомиться. Я профессор Гольдштейн, вы меня, наверное, знаете. А вы — моя новая команда.

Он обвёл нас взглядом и удовлетворённо кивнул.

— Отличный состав. Лучшие студенты факультетов. И наш маленький гений, — он подмигнул мне.

— Хиро, я тебя особенно рад видеть.

— Взаимно, профессор, — ответил я.

Гольдштейн подошёл к большой доске в центре лаборатории и начал прикалывать к ней чертежи. Один за другим, лист за листом. Когда он закончил, вся доска была закрыта схемами, сечениями, трёхмерными проекциями и мелкими примечаниями на полях.

— Итак, — начал профессор, поворачиваясь к нам.

— То, что вы видите перед собой, — это чертежи экспериментальной установки. Установки, которая, если наши расчёты верны, сможет производить энергию путём холодного термоядерного синтеза на палладиевом элементе.

В аудитории повисла гробовая тишина. Студенты смотрели на профессора с открытыми ртами. Джеймс перестал жевать свой карандаш. Эмили замерла с ручкой в руке. Маркус выронил справочник, который держал в руках.

— Холодный... синтез? — переспросил Том дрожащим голосом.

— Это... это же...

— Невозможно? — закончил за него Гольдштейн.

— Теоретически — да. Практически... у нас есть чертежи.

Он ткнул пальцем в один из листов.

— Эти чертежи мне передали из одного... скажем так, очень закрытого источника. Там есть всё: геометрия камеры, расположение электродов, система охлаждения, даже спецификация материалов. Но есть одна проблема.

— Какая? — спросила Линда.

— Нет формул, — развёл руками профессор.

— Нет расчётов. Нет теоретического обоснования. Кто-то нарисовал установку, но не объяснил, как она должна работать. Моя задача — восстановить теорию. Ваша задача — помочь мне.

Я смотрел на чертежи и чувствовал, как у меня внутри всё переворачивается. Это были те самые чертежи. Технология третьего поколения. То, что в мире "Full Metal Panic!" позволяло Arm Slave развивать бешеную мощность. То, что должно было появиться только через несколько лет. И это лежало перед нами.

— Профессор, — подал голос Маркус.

— Вы понимаете, что если мы это сделаем... если у нас получится...

— То мы получим Нобелевскую премию, — закончил за него Гольдштейн.

— Или нас засекретят так, что наши внуки не узнают, что мы вообще существовали. Но это уже детали.

Он обвёл нас взглядом.

— У кого-то есть вопросы?

Вопросов было море. Но все они застряли в горле.

— Я так понимаю, это надолго, — пробормотал Джеймс.

— О, да, — кивнул профессор.

— Это очень надолго. И это будет тяжело. Но если мы справимся... мы войдём в историю.

Первые две недели проекта я запомню навсегда. Это был ад. Настоящий, хардкорный, математический ад.

Мы сидели в лаборатории с утра до ночи. Иногда и ночью тоже. Профессор Гольдштейн, оказавшийся не только гениальным физиком, но и настоящим тираном, гонял нас как сидоровых коз. Он раздавал задания, проверял результаты, ругался, когда что-то не сходилось, и снова гнал в бой.

— Эмили, твой интеграл опять уходит в бесконечность! Переделывай!

— Джеймс, где поправка на релятивистские эффекты? Ты забыл про Лоренц-фактор?!

— Маркус, твои материалы не выдержат таких температур! Ищи другой сплав!

— Хиро... Хиро, твои расчёты идеальны. Как ты это делаешь?!

Я пожимал плечами и продолжал работать. В моей голове уже была выстроена готовая модель по чертежам, я просто переносил её на бумагу. Но остальным приходилось тяжело.

Мы исписали тысячи листов бумаги. Стены лаборатории были обклеены графиками и диаграммами. На доске постоянно появлялись новые уравнения, которые тут же стирались и заменялись другими. Мы спорили до хрипоты, ругались, мирились и снова ругались.

— Я тебе говорю, это уравнение не сходится, потому что ты неправильно выбрал граничные условия! — орал Джеймс на Тома.

— А я тебе говорю, что граничные условия здесь вообще не работают! Нужен другой подход! — отвечал Том.

— Мальчики, не ссорьтесь, — вмешивалась Эмили.

— Давайте посмотрим на это с точки зрения квантовой электродинамики.

— Квантовая электродинамика тут не поможет! — взрывался Маркус.

— Тут чистая термодинамика!

— Термодинамика — это для чайников! — парировала Эмили.

Я сидел в углу и тихо ржал. Это было похоже на цирк, только вместо клоунов — гениальные физики.

Наконец, спустя две недели, мы получили первый рабочий вариант. Профессор Гольдштейн собрал все наши расчёты, проверил их, перепроверил, и выдал вердикт:

— Это должно работать. Теоретически. По крайней мере, уравнения не взрываются.

Мы выдохнули. Первый этап был пройден.

— Но это только начало, — добавил профессор.

— Теперь нам нужно построить стенд. Изготовить детали. Собрать установку. И проверить на практике.

— Сколько это займёт? — спросила Линда.

— Месяца полтора, — пожал плечами профессор.

— Если повезёт. И если финансирование не прикроют.

Следующие полтора месяца были не менее тяжёлыми. Мы перешли от теории к практике, и это оказалось совсем другим уровнем сложности.

Чертежи, которые у нас были, оказались... неточными. Очень неточными. Какие-то размеры отсутствовали, какие-то были указаны в непонятных единицах, какие-то просто противоречили друг другу. Приходилось додумывать, догадываться, пересчитывать.

— Это издевательство какое-то! — возмущался Джеймс, разглядывая очередной чертёж.

— Здесь написано "диаметр 10", но не указано, в чём! В сантиметрах? В дюймах? В локтях фараона?

— Скорее всего, в миллиметрах, — предположил Маркус.

— Это же промышленный чертёж.

— А почему тогда здесь стоит "10", а здесь "1/2"? Это же разные системы!

Мы спорили часами, но в итоге приходили к компромиссу.

Самым сложным было изготовление деталей. Нам нужны были тысячи компонентов — от простых болтов до сложных вакуумных камер. Что-то мы делали сами в университетских мастерских, что-то заказывали у сторонних производителей. Профессор Гольдштейн носился как угорелый, выбивая финансирование и договариваясь о поставках.

— Стивен, где титановые фланцы? Их должны были привезти ещё вчера!

— Водитель заблудился, профессор. Сказал, что не может найти нашу лабораторию.

— Как можно заблудиться в кампусе MIT?! Это же не джунгли Амазонки!

Я, со своей стороны, вёл параллельную работу. По ночам, когда остальные расходились по домам, я оставался в лаборатории и с помощью своего портативного терминала связывался с HAL. Мы просчитывали варианты, как эту установку можно будет уменьшить. Как вписать её в корпус Arm Slave. Какие потребуются системы охлаждения, защиты, управления.

Данные потекли рекой. HAL записывал каждую цифру, каждый график, каждую формулу. У меня копилась бесценная информация, которая однажды должна была пригодиться.

И вот, наконец, настал день, которого мы все ждали. Установка была собрана.

Она стояла в центре лаборатории, опутанная проводами, как гигантский металлический осьминог. Размером с небольшой легковой автомобиль, она занимала добрую треть помещения. К ней тянулись десятки кабелей — к измерительным приборам, к системам охлаждения, к блоку управления. Над ней возвышалась стойка с мониторами, на которых должны были отображаться параметры работы.

Мы стояли вокруг этого чуда инженерной мысли и молчали. Каждый думал о своём.

— Красивая, — нарушила тишину Эмили.

— Как монстр Франкенштейна, — хмыкнул Джеймс.

— Только без молний.

— Зато с проводами, — добавил Том.

Профессор Гольдштейн подошёл к установке и с нежностью погладил её корпус.

— Вы даже не представляете, что мы создали, — сказал он тихо.

— Если это сработает... если хотя бы замигает лампочка... мы изменим мир.

— А если не сработает? — спросила Линда.

— Тогда мы потратили полгода впустую, — пожал плечами профессор.

— Но это тоже опыт.

Он повернулся к нам и улыбнулся. Впервые за всё это время я увидел на его лице не напряжение, а спокойную, уверенную улыбку.

— Ребята, я хочу сказать вам спасибо. Вы вложили в этот проект душу. Вы работали как проклятые. Вы спорили, ругались, мирились и снова спорили. Но вы сделали это. Вы построили то, что должно было остаться на бумаге. И независимо от того, что произойдёт дальше, я горжусь каждым из вас.

Мы переглянулись. На глазах у Эмили блестели слёзы. Маркус шмыгнул носом. Даже Джеймс, вечный циник, выглядел растроганным.

— Ладно, хватит соплей, — махнул рукой профессор.

— Давайте уже запускать эту штуковину.

Он подошёл к пульту управления. Его рука нависла над большой красной кнопкой, защищённой прозрачным колпачком.

— Всем приготовиться. Записывать показания с первой секунды.

Мы заняли свои места у приборов. Я сел за главный компьютер, готовый фиксировать телеметрию.

— Три... два... один... ПУСК!

Профессор нажал кнопку. Раздался щелчок, и по лаборатории разнёсся нарастающий гул. Замигали лампочки на приборах, стрелки запрыгали, мониторы засветились цифрами.

— Давление растёт! — крикнул Стивен.

— Температура в норме! — отозвалась Линда.

— Поле стабильно! — добавил Том.

— Мощность... мощность растёт! — заорал Джеймс.

— Пять процентов... десять... двадцать... тридцать...

Мы все замерли. Установка гудела, как рассерженный улей. Цифры на мониторах ползли вверх.

— Сорок процентов... пятьдесят... шестьдесят...

— Стабильно! — выдохнула Эмили.

— Держится!

— Семьдесят... восемьдесят... девяносто...

— СТО ПРОЦЕНТОВ! — заорал Джеймс.

— МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО!

На мгновение в лаборатории повисла тишина. А потом мы все заорали, закричали, запрыгали от радости. Мы обнимались, хлопали друг друга по плечам, кто-то даже пустился в пляс. Профессор Гольдштейн стоял у пульта и улыбался так, будто только что получил уведомление о Нобелевской премии.

— Работает, — сказал он тихо.

— Чёрт возьми, это работает.

Я смотрел на установку и чувствовал, как внутри меня разливается тепло. Палладиевый реактор. Реальный, работающий палладиевый реактор. Технология третьего поколения Arm Slave. И я был частью этого.

— Так, народ, — профессор быстро взял себя в руки.

— Работа не закончена. Теперь нам нужно собрать данные. Много данных. Мы будем гонять установку в разных режимах, записывать всё, что только можно записать. Это займёт недели. Месяцы. Готовы?

— Готовы! — ответили мы хором.

Следующий месяц пролетел как один миг. Мы жили в лаборатории. Буквально. Кто-то приносил спальники и ночевал прямо на полу, кто-то уходил на пару часов поспать и возвращался. Установка работала круглосуточно, и мы работали вместе с ней.

Мы меняли режимы, поднимали мощность, опускали, снова поднимали. Мы записывали тысячи показаний, строили графики, выводили новые формулы. Профессор Гольдштейн носился между приборами, как угорелый, подгоняя нас и одновременно подбадривая.

— Давление поднять до ста двадцати! Замерить флуктуации!

— Температуру опустить на пять градусов! Посмотреть, как меняется поле!

— Хиро, твои расчёты по стабильности готовы? Давай сюда!

Я передавал данные HAL, и мой сервер в Аризоне перерабатывал их в удобоваримый вид. Параллельно я вёл свои собственные исследования — как уменьшить установку, как сделать её компактной, как вписать в корпус Arm Slave. HAL помогал мне моделировать варианты, и с каждым днём у меня появлялось всё больше и больше идей.

— Знаешь, Хиро, — сказал мне как-то Джеймс, когда мы пили кофе в три часа ночи.

— Ты странный.

— Почему? — удивился я.

— Ну, ты в восемь лет делаешь то, что мы в двадцать с трудом осиливаем. Ты спишь меньше всех, работаешь больше всех, и при этом у тебя всегда есть какие-то свои идеи. Ты вообще человек?

— Надеюсь, что да, — улыбнулся я.

— Ладно, не отвечай, — махнул рукой Джеймс.

— Я просто рад, что ты с нами. Без тебя бы мы, наверное, до сих пор формулы считали.

— Вы бы и сами справились, — скромно ответил я.

— Просто дольше.

— Ну да, лет на десять, — хмыкнул Джеймс.

Наступило утро понедельника. Обычное утро, каких было много. Я, как обычно, пришёл на пары, отсидел положенное и после обеда помчался в лабораторию. В рюкзаке у меня лежал внешний жёсткий диск с очередной порцией данных, которые я планировал скопировать с сервера лаборатории на свой терминал.

Я летел по коридору, предвкушая очередной вечер за работой. В голове крутились новые идеи по улучшению системы охлаждения. Я даже не сразу заметил, что что-то не так.

А потом я увидел это.

У дверей нашей лаборатории стояли двое. В камуфляже. С автоматами наперевес. Серьёзные такие дядьки с каменными лицами, которые не выражали ровным счётом ничего.

А вокруг них толпились... мои коллеги. Джеймс, Эмили, Маркус, Линда, Том, Стивен. Все были на месте. И у всех на лицах было одно и то же выражение — растерянность пополам с ужасом.

— Что случилось? — спросил я, подбегая к ним.

Джеймс обернулся. Он был бледен как мел.

— Хиро... нас не пускают.

— В смысле не пускают?

— В прямом. Эти... товарищи, — он кивнул на военных, — сказали, что проект переходит под контроль Министерства обороны. Все данные изымаются, установку демонтируют и увозят, а нас... распускают.

У меня внутри всё оборвалось.

— Но... как же... профессор?

— Профессор там,

— Линда указала на дверь.

— Его пустили. Наверное, для подписания бумаг.

Я подошёл к военным. Старший из них, с нашивками сержанта, посмотрел на меня сверху вниз.

— Мальчик, отойди, — сказал он равнодушно.

— Здесь опасно.

— Я работаю в этом проекте! — возразил я.

— Я имею право знать, что происходит!

Сержант хмыкнул.

— Работал, — поправил он.

— Проект закрыт. Все гражданские отстранены. Если есть вопросы — обращайтесь в Пентагон. А теперь отойди, не мешай работать.

Он отвернулся и сделал знак кому-то внутри. Из лаборатории начали выносить ящики. Наши ящики. С нашими приборами. С нашими записями.

— Это нечестно, — прошептала Эмили.

— Мы столько работали...

— Заткнись, — одёрнул её Джеймс, но беззлобно.

— Здесь это не поможет.

Дверь лаборатории открылась, и вышел профессор Гольдштейн. Он выглядел... никак. Пустым. Будто из него выкачали всю энергию.

— Профессор! — бросились к нему.

Он поднял руку, останавливая нас.

— Ребята... — голос его дрожал.

— Я... я не знаю, что сказать. Они забрали всё. Все данные. Все записи. Даже черновики. Сказали, что это "государственная тайна" и мы не имеем права ничего хранить.

— Но это же наши исследования! — воскликнул Маркус.

— Наши формулы! Мы их вывели!

— Теперь это их формулы, — горько усмехнулся профессор.

— Такова жизнь, ребята. Когда пахнет большими деньгами и большой властью, приходят большие дяди и забирают всё.

Я стоял и слушал. Внутри меня бушевала буря, но внешне я старался сохранять спокойствие. Я знал, что это может случиться. Знал с самого начала. Чёрные технологии всегда привлекают внимание военных. Я был к этому готов.

— Что теперь будет? — спросила Линда.

— Ничего, — пожал плечами профессор.

— Мы разойдёмся по своим делам. Будем делать вид, что ничего не было. Если повезёт, нас не заставят подписывать бумаги о неразглашении на двадцать лет. Если не повезёт... ну, вы поняли. Он посмотрел на нас. В его глазах стояли слёзы.

— Ребята, я хочу сказать вам спасибо. Это были лучшие полгода в моей жизни. Вы гениальны. Каждый из вас. И я верю, что однажды вы сделаете что-то великое. Даже если не с этим проектом.

Мы молчали. Что тут скажешь?

— Ладно, идите, — махнул рукой профессор.

— Идите и живите дальше. А я... я посижу тут ещё немного. Попрощаюсь.

Мы разошлись. Я пошёл к себе на чердак. Шёл медленно, переваривая случившееся. В голове крутились мысли, планы, варианты.

Зайдя в свою комнату, я закрыл дверь, включил терминал и связался с HAL.

— HAL, статус.

— Все данные по проекту сохранены, Хиро. Я регулярно делал копии с сервера лаборатории каждую неделю, как ты просил. Последняя копия — вчерашняя. У нас есть полная телеметрия, все расчёты, все чертежи, все заметки профессора Гольдштейна.

Я улыбнулся.

— Отлично. Систематизируй и подготовь отчёт. Мне нужно знать, что мы можем использовать для наших целей.

— Принято. Обработка займёт несколько часов.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. За стеклом мерцали огни Бостона. Где-то там, в лаборатории, военные паковали наши приборы. Где-то там профессор Гольдштейн прощался со своим детищем. А здесь, на моём чердаке, у меня было всё, что нужно.

Да, проект забрали. Но опыт остался. Знания остались. Данные остались. И в моём списке "чёрных технологий" появился ещё один пункт. После исследования Arm Slave второго поколения, после создания "Франкенштейна", после ночных тренировок и библиотечных вылазок — теперь у меня были данные по палладиевому реактору.

Я посмотрел на свои руки. Маленькие, десятилетние, но уже умеющие делать великие вещи.

— Спокойной ночи, HAL, — сказал я.

— Спокойной ночи, Хиро. Удачи в наших будущих проектах.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Завтра начнётся новый день. И новые приключения. А этот проект... он останется в моей памяти и на моём сервере. Как ступенька к чему-то большему.

— До встречи, профессор, — прошептал я в темноту.

— Спасибо за всё.

Глава 14. Заработать миллион: Как я продал патент и стал богатым мальчиком

1996 год. Мне десять лет. Я учусь на третьем курсе MIT (спасибо ускоренной программе, которая позволяла мне сдавать экзамены экстерном и не париться по поводу посещаемости). За моими плечами — участие в секретном проекте по созданию палладиевого реактора, который конфисковали военные, оставив нас с носом и чувством глубокого удовлетворения от проделанной работы. И куча знаний, которые требовали применения на практике.

Но была одна проблема, которая не давала мне покоя: деньги.

Нет, Майк присылал мне столько, сколько просил. Каждый месяц на мой счёт капала сумма, которой хватило бы на безбедную жизнь обычному студенту. Но его свалка, хоть и приносила стабильный доход, не была золотой жилой. А мне нужны были средства на новые проекты, на оборудование, на материалы, на аренду помещений и, в конце концов, на создание того, что я задумал.

Сидеть и ждать, пока кто-то даст грант, было не в моём стиле. Тем более что после истории с палладиевым реактором я понял: если проект становится слишком успешным, его просто заберут. Значит, нужно было придумать, как заработать самому. И при этом остаться в с деньгами.

И тут мне в голову пришла идея, достойная гения или безумца. В моей прошлой жизни, в 2010-х годах, огромной проблемой были литий-ионные аккумуляторы. Они были дорогие, пожароопасные, и литий был редкий металл, добыча которого превращала целые регионы в экологические пустоши. Учёные бились над созданием натрий-ионных батарей — дешёвых, безопасных и использующих распространённый натрий вместо дефицитного лития.

В 1996 году об этом никто даже не думал. Литий-ионные аккумуляторы только начинали свой путь. Sony выпустила первую коммерческую батарею двумя годами ранее, и все были от них в восторге. Индустрия пела дифирамбы литию, не подозревая, какие проблемы ждут её в будущем.

А я знал. Я точно знал, что через двадцать лет натрий-ионные батареи станут мейнстримом. Но почему бы не ускорить этот процесс? И заодно не заработать на этом?

— HAL, — сказал я однажды вечером, сидя на своём чердаке и попивая какао.

— Загрузи все доступные данные по электрохимии натрия и материаловедению для катодов. И приготовься к долгой работе.

— Задача принята, Хиро, — ответил синтезированный голос.

— Ориентировочное время обработки запроса — три секунды. Данные загружены. Приступаю к анализу.

Я улыбнулся. С HAL любая задача становилась выполнимой.

Следующие несколько недель я корпел над расчётами, чертежами и схемами. Днём я ходил на лекции, общался с друзьями и делал вид, что я обычный вундеркинд (насколько это вообще возможно). А ночью, когда кампус затихал и только ночные сторожа бродили по коридорам, я превращался в учёного-одиночку.

Используя свои знания из будущего и доступ к суперкомпьютерным мощностям HAL (который к тому времени обзавёлся ещё парой стоек в Аризоне и теперь занимал половину моего ангара), я смоделировал оптимальную структуру натрий-ионного аккумулятора. Катод из оксида ванадия, анод из твёрдого углерода, электролит на основе пропиленкарбоната. Компактно, дёшево, безопасно.

— HAL, прогони модель с тысячей различных вариаций, — приказывал я.

— Выполняю. Результаты будут через... семь минут.

— Отлично. А я пока схожу за пиццей.

Я спускался вниз, покупал в автомате пластиковый стаканчик с газировкой и кусок пиццы, и возвращался к работе. Через семь минут HAL выдавал результаты, я анализировал их, вносил коррективы и запускал новую итерацию.

Так прошёл месяц.

Наконец, когда моделирование показало стабильные результаты, настало время практики. Мне нужно было изготовить реальный прототип. И здесь начались проблемы.

— HAL, где я могу собрать аккумулятор? — спросил я.

— В университетских лабораториях слишком много глаз.

— Рекомендую лабораторию материаловедения, корпус 8, подвальный этаж, — ответил HAL. — По моим данным, профессор Уильямс, заведующий лабораторией, уезжает в командировку на две недели. Его ассистент, мистер Гарсия, обычно уходит домой в девять вечера. После девяти лаборатория пустует.

— Ты гений, HAL.

— Я всего лишь искусственный интеллект, Хиро.

Следующие две недели я проводил ночи в лаборатории материаловедения. Я пробирался туда через чёрный ход, который открывал отмычкой (спасибо Майку, научил меня этому полезному навыку ещё в Аризоне), и работал до утра.

Процесс был муторным. Сначала я подготовил подложки для электродов. Потом нанёс на них активные материалы — оксид ванадия для катода и углеродную пасту для анода. Всё это нужно было делать в вакуумной камере, в перчатках, с максимальной осторожностью. Один неверный шаг — и образец шёл в мусорку.

Я испортил десятки заготовок, прежде чем получил первый рабочий элемент.

— HAL, замерь параметры, — прошептал я, подключая самодельный аккумулятор к тестеру.

— Ёмкость — 85% от расчётной, внутреннее сопротивление — в норме, циклы заряд-разряд — стабильны, — отрапортовал HAL.

— Прототип работает.

— Есть! — я сжал кулак и чуть не сломал тестер от радости.

Первый успех окрылил. Я сделал второй прототип, потом третий, потом десятый. Каждый раз я улучшал технологию, доводил до ума состав электролита, оптимизировал структуру электродов. К концу двух недель у меня было пять идеально работающих образцов и толстая папка с технологическими картами.

Ёмкость моих натрий-ионных аккумуляторов была чуть ниже, чем у литий-ионных аналогов того времени. Но стоимость производства — в ТРИ раза ниже! А главное — они не взрывались при перегреве, не требовали сложных систем защиты и могли работать в более широком диапазоне температур.

Я сидел в лаборатории, смотрел на свои творения и чувствовал, как внутри меня разливается тепло. Я сделал это. Я, десятилетний мальчик, создал технологию, которая должна была появиться только через двадцать лет.

Теперь нужно было это продать.

— HAL, как мне оформить патент, не светя свою личность? — спросил я, вернувшись на чердак.

— Рекомендую воспользоваться услугами патентного поверенного, — ответил HAL.

— В Бостоне есть несколько надёжных фирм. Я подготовил список с рейтингами и отзывами.

Я просмотрел список и выбрал фирму "Johnson & Associates". У них был офис недалеко от кампуса и, судя по отзывам, они специализировались на патентах для стартапов. То, что надо.

На следующее утро я позвонил по указанному номеру.

— Johnson & Associates, чем могу помочь? — ответил приятный женский голос.

— Здравствуйте, меня зовут Хиро О'Коннор. Мне нужна консультация по патентованию изобретения.

— Конечно, мистер О'Коннор. Какой возраст изобретателя?

Я замялся.

— Э-э-э... десять лет.

В трубке повисла тишина.

— Простите, вы сказали "десять лет"?

— Да, мэм. Мне десять. Но изобретение серьёзное, честное слово.

Ещё одна пауза. Потом женщина, видимо, взяла себя в руки.

— Мистер О'Коннор, вам нужно прийти в офис с родителями. И с описанием изобретения. Мистер Джонсон сможет принять вас завтра в три часа дня.

— Договорились. Спасибо.

На следующий день я пришёл в офис с папкой чертежей и образцом аккумулятора в рюкзаке. Со мной был Том (тот самый, с отцом-юристом), которого я уговорил выступить в роли "старшего брата" на всякий случай.

Мистер Джонсон оказался полным мужчиной лет пятидесяти с добрым лицом и лысиной, которую он тщетно пытался прикрыть остатками волос. Он смотрел на меня с плохо скрываемым скептицизмом.

— Итак, молодой человек, — начал он, усаживаясь за стол.

— Что за изобретение вы хотите запатентовать?

Я выложил на стол чертежи и аккумулятор.

— Натрий-ионный электрохимический элемент с высокой плотностью энергии, — сказал я как можно более будничным тоном.

— Вот чертежи, вот расчёты, вот образец. Можете проверить.

Мистер Джонсон взял аккумулятор в руки, повертел его, посмотрел на чертежи. Его лицо медленно менялось. Сначала скептицизм, потом удивление, потом... шок?

— Это... это что, работает? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Подключите к тестеру, — пожал я плечами.

— Увидите сами.

Джонсон вызвал своего техника. Через полчаса тестирования техник вышел из лаборатории с круглыми глазами.

— Мистер Джонсон, — сказал он тихо.

— Это работает. Ёмкость — около 80% от лучших литий-ионных образцов, но стабильность выше в разы. И себестоимость... если запустить массовое производство, она будет копеечной.

Джонсон откинулся на спинку кресла и уставился на меня.

— Мистер О'Коннор, — сказал он медленно.

— Вы понимаете, что вы создали?

— Э-э-э... новую батарейку? — предположил я.

— Не батарейку, — покачал головой Джонсон.

— Революцию. Если это запустить в производство, вы перевернёте рынок аккумуляторов. Литий подешевеет в разы. Электроника станет доступнее. Электромобили... — он замолчал, осознав масштаб.

— Сколько вам лет?

— Десять, — честно ответил я.

— Боже мой, — простонал Джонсон.

— Мне пятьдесят три, а я за всю жизнь ничего подобного не создал. Ладно, давайте оформлять патент. И, ради бога, никому не показывайте это до регистрации.

Через полгода, в середине 1996 года, я стал обладателем патента США номер 5,432,021 на "Натрий-ионный электрохимический элемент с высокой плотностью энергии".

Теперь нужно было это продать. И здесь начиналось самое интересное.

Я понимал, что если крупные корпорации узнают, что за патентом стоит десятилетний мальчик, меня просто кинут. Или, что ещё хуже, заинтересуются моими способностями настолько, что я попаду в какие-нибудь секретные списки. А мне этого совсем не хотелось.

— HAL, как мне продать патент, оставаясь в тени? — спросил я.

— Рекомендую создать офшорную компанию на Каймановых островах, — ответил HAL.

— Это позволит сохранить анонимность и минимизировать налоги. Я подготовил список надёжных посредников, которые могут помочь с регистрацией.

— Каймановы острова? — удивился я.

— Это же где-то в Карибском море?

— Именно. Британская заморская территория. Нулевой налог на прибыль, конфиденциальность владельцев, стабильная юридическая система. Идеальное место для таких целей.

Я задумался. Идея была здравая. Мои знания из прошлой жизни подсказывали, что именно так поступают все уважающие себя миллиардеры.

— А сколько это стоит?

— Регистрация компании с комплектом документов и счётом в банке — около десяти тысяч долларов. У вас есть эта сумма?

— Была бы, если бы я уже продал патент, — усмехнулся я.

— А пока у меня только обещания.

— В таком случае рекомендую сначала продать патент через посредника, а затем зарегистрировать компанию для получения последующих платежей, — предложил HAL.

— Я могу помочь с поиском надёжного патентного брокера.

— Отлично. Займись.

Через неделю у меня был список из пяти брокеров, готовых представлять мои интересы. Я выбрал одного, мистера Роберта Стоуна, который специализировался на высокотехнологичных патентах и имел офисы в Нью-Йорке и Лондоне.

Встреча с ним произошла в его бостонском офисе. Стоун оказался высоким худощавым мужчиной с пронзительными голубыми глазами и манерой говорить так, будто каждое его слово весило тонну.

— Мистер О'Коннор, — начал он после того, как мы обменялись любезностями.

— Ваш патент... это нечто невероятное. Мои эксперты проверили его и пришли в восторг. Вы создали технологию, которая перевернёт рынок.

— Я знаю, — скромно ответил я.

— Вопрос в том, как её продать.

— О, это просто, — улыбнулся Стоун.

— Мы разошлём предложения всем заинтересованным сторонам и устроим аукцион. Кто больше даст — тот и получит.

— А как насчёт анонимности?

— Полная конфиденциальность, — заверил меня Стоун.

— Ваше имя нигде не будет фигурировать. Только моя компания как представитель. Если потребуется, мы можем создать офшорную структуру для получения платежей.

— Отлично, — кивнул я.

— Приступайте.

Предложения разослали в десять крупнейших компаний индустрии: Duracell, Energizer, Panasonic, Sony, Sanyo, Toshiba, Samsung и других гигантов. К моему удивлению, в список попала и какая-то малоизвестная фирма под названием "Tesla Electronics". Судя по описанию, они занимались производством батареек для военных заказов и имели амбициозные планы.

Реакция превзошла все ожидания. Через неделю мне начали поступать предложения. Сначала скромные — по миллиону долларов. Потом посолиднее — по три-пять. А через две недели разразилась настоящая битва.

— Мистер О'Коннор, — позвонил мне Стоун.

— У нас тут небольшая война. Panasonic поднял ставку до восьми миллионов. Sony ответила девятью. А эта странная Tesla Electronics предложила пятнадцать.

Я сидел на чердаке, смотрел на цифры в факсе и не верил своим глазам. Пятнадцать миллионов долларов. Для десятилетнего мальчика. За кусок химии, о котором я узнал в прошлой жизни.

— HAL, — позвал я.

— Что ты думаешь о Tesla Electronics?

— Анализ показывает, что компания молодая, агрессивная, имеет хорошие связи с Пентагоном и, судя по отчётам, готовится к крупному рывку на рынке, — ответил HAL.

— Их предложение самое выгодное по деньгам, но есть нюанс.

— Какой?

— Они хотят полную эксклюзивность и все права на дальнейшее развитие технологии. Это может ограничить ваш будущий доход от роялти.

Я задумался. Пятнадцать миллионов сразу — это круто. Но если технология взлетит, я могу потерять миллиарды.

— Есть другие предложения?

— Да. Deutsche Accumotive предлагает десять миллионов единовременно и пять процентов роялти с каждой проданной батареи в течение десяти лет. Немцы известны своей надёжностью и педантичностью. Они не будут пытаться вас обмануть.

— А что за компания?

— Немецкий концерн, специализирующийся на промышленных аккумуляторах. Имеют тесные связи с автомобильной индустрией. Если технология пойдёт в электромобили, они будут в выигрыше.

Я взвесил все за и против. Пятнадцать миллионов сразу — это соблазнительно. Но десять миллионов плюс проценты... если технология действительно станет массовой, эти проценты могут принести гораздо больше.

— Звони Стоуну, — решил я.

— Скажи, что мы выбираем немцев.

— Принято, Хиро.

Сделка состоялась. Я подписал все документы через представителей, и на мой счёт в Швейцарском банке (который открыл для меня Стоун) упали десять миллионов долларов.

Я стал миллионером в десять лет.

Майк, когда узнал, чуть не свалился с кресла.

— Ты... ты серьёзно? — прохрипел он в трубку.

— Десять миллионов? Сынок, ты что, банк ограбил?

— Нет, пап, — рассмеялся я.

— Я продал патент на батарейки. Теперь можешь не пахать на свалке до старости.

— Да я и не пахал, я кайфовал, — проворчал Майк, но я слышал, как дрожит его голос.

— Ты у меня гений, Хиро. Просто гений. А мать-то как обрадуется! Она тут всё молится за тебя, свечки ставит...

— Передавай ей привет, — улыбнулся я.

— И скажи, что скоро приеду в гости. На своём самолёте.

— На каком ещё самолёте? — опешил Майк.

— Шучу, пап. Пока на самолёте авиакомпании.

Теперь, когда у меня были деньги, встал вопрос: что с ними делать?

Я не был глупым мальчишкой, который побежит тратить миллионы на игрушки. За моими плечами была целая жизнь с опытом взлётов и падений. Я видел, как в 90-е и 2000-е годы одни компании становились гигантами, а другие исчезали в небытие. И я знал, куда вкладывать деньги.

— HAL, — сказал я, сидя за терминалом.

— Составь список компаний, которые в ближайшие двадцать лет покажут максимальный рост.

— Задача принята. Анализ исторических данных из вашей прошлой жизни показывает следующие перспективные направления: интернет-торговля, программное обеспечение, потребительская электроника, облачные технологии.

— Конкретнее.

— Amazon.com, Inc. Основана в 1994 году. Начальный капитал — небольшой, но потенциал роста — колоссальный. По данным из вашего будущего, к 2020-м годам станет одной из крупнейших компаний мира.

— В точку, — кивнул я.

— Кто ещё?

— Apple Computer, Inc. В 1994 году переживает не лучшие времена, но к концу 1990-х начнёт стремительный рост благодаря возвращению Стива Джобса и выпуску инновационных продуктов.

— Ага, — усмехнулся я.

— Помню-помню. Айфоны, айпады... Золотая жила.

— Microsoft Corporation. Уже крупный игрок, но потенциал роста ещё есть, особенно в 1990-е годы.

— Билл Гейтс, мой будущий кумир, — улыбнулся я.

— Кто ещё?

— Рекомендую также обратить внимание на Intel, Cisco Systems, Dell Computer и, несколько позднее, Google, — продолжил HAL.

— Но Google будет основан только в 1998 году.

— Учту. А что насчёт инвестиционных фондов?

— Инвестиционные фонды, ориентированные на технологии, также покажут высокую доходность, но их выбор требует дополнительного анализа.

Я задумался. У меня было десять миллионов. Если я правильно их вложу, через двадцать лет они превратятся в миллиарды. Вопрос только в том, как это сделать, не привлекая внимания.

— HAL, как мне инвестировать, оставаясь в тени?

— Рекомендую создать инвестиционный фонд на Каймановых островах, — ответил HAL.

— Через него можно будет покупать акции, не раскрывая свою личность. Также можно воспользоваться услугами доверительных управляющих.

— Отлично. Займись регистрацией.

Через месяц у меня была зарегистрирована компания "Hyperion Investments Ltd" на Каймановых островах. Официально её владельцем значился номинальный директор — местный юрист, который получал скромное вознаграждение за использование своего имени. Реальным же бенефициаром был я, Хиро О'Коннор, десятилетний мальчик из Аризоны.

Девяносто процентов своих денег — девять миллионов долларов — я перевёл на счёт этой компании. И начал инвестировать.

— HAL, купи акций Amazon на три миллиона, — приказывал я.

— И Apple на четыре. И Microsoft ещё на два.

— Принято, Хиро. Исполняю.

Процесс был долгим и нудным. В 1996 году не было удобных онлайн-брокеров. Приходилось звонить по телефону, отправлять факсы, подписывать бумажки. Но HAL справлялся. Мой ИИ работал как идеальный секретарь, координируя сделки и отслеживая курсы акций.

Один миллион я оставил на текущем счёте — для текущих расходов и будущих проектов. Это было более чем достаточно для десятилетнего мальчика, который жил в студенческом общежитии и питался в столовой.

— Знаешь, HAL, — сказал я однажды вечером, глядя на графики роста акций.

— Если всё пойдёт по плану, через десять лет я стану миллиардером.

— Вероятность этого события, согласно моим расчётам, составляет 97.3%, — ответил HAL. — Поздравляю, Хиро.

— А через двадцать — войду в список Forbes.

— Это также вероятно.

Я откинулся на спинку стула и улыбнулся. Деньги — это хорошо. Деньги — это свобода. Но главное было не в них. Главное было в том, что теперь у меня были ресурсы для реализации моих настоящих целей.

В Аризоне, в моём ангаре, меня ждал "Франкенштейн" и куча военного хлама. У меня были данные по палладиевому реактору, из лаборатории MIT. У меня был HAL, способный моделировать любые процессы. И теперь у меня были деньги, чтобы купить оборудование, нанять людей и создать то, о чём я мечтал.

Собственный Arm Slave. Настоящий, третьего поколения, с палладиевым реактором.

— HAL, — сказал я.

— Начинай разработку проекта "Феникс". Первая стадия — проектирование корпуса и силовой установки.

— Принято, Хиро. Проект "Феникс" инициирован. Ориентировочное время завершения первой стадии — шесть месяцев.

— Отлично. А я пока схожу в библиотеку. Нужно ещё кое-что почитать про системы управления огнём.

Я встал, надел рюкзак и вышел из комнаты. Впереди была ночь, полная новых открытий. И, как всегда, HAL был со мной.

Эпилог. Конец — это только начало

Май 1997 года. Кампус MIT, Кембридж, Массачусетс.

День выдался на удивление солнечным и тёплым. После промозглой бостонской весны это было настоящее благословение. Небо — ярко-синее, без единого облачка, лёгкий ветерок шелестел молодыми листьями на деревьях, а газоны перед главным корпусом MIT были выкошены так идеально, что казались зелёным бархатом.

На центральной площади кампуса яблоку негде было упасть. Тысячи людей — студенты в мантиях и квадратных шапочках, их родители, бабушки, дедушки, младшие братья и сёстры, профессора в торжественных одеяниях, фотографы, телевизионщики — всё это море голов колыхалось, гудело, смеялось и плакало одновременно.

Сегодня был день выпускного.

Я стоял в толпе выпускников, одетый в мантию, которая была мне слегка великовата (стандартный размер для восемнадцатилетних, а мне всё ещё было всего одинадцать), и чувствовал себя... странно. С одной стороны, я был частью этого праздника. С другой — я смотрел на всё это немного со стороны, как будто вспоминал что-то из далёкого прошлого.

— Хиро! Хиро, чёрт тебя дери, где ты?!

Я обернулся. Сквозь толпу ко мне пробивался Джеймс, мой старый друг и соратник по проекту палладиевого реактора. Он выглядел так же, как и четыре года назад — долговязый, рыжий, веснушчатый, только теперь с аккуратной бородкой и в очках в тонкой оправе.

— Я здесь, — помахал я рукой.

Джеймс подошёл и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не сложился пополам.

— Чёрт, ты всё такой же мелкий, — ухмыльнулся он.

— Я думал, за три года ты хоть немного подрастёшь.

— Я расту, — проворчал я, потирая плечо.

— Просто медленно. Зато в высоту.

— Ладно, не парься, — Джеймс огляделся.

— Где наши? Эмили, Маркус, Линда? Я их ещё не видел.

— Эмили вон там, — я указал на группу выпускников-физиков, где выделялась знакомая короткая стрижка.

— Линда с родителями, она говорила. Маркус... наверное, опять застрял в лаборатории.

— Вечный наш Маркус, — рассмеялся Джеймс.

— Даже в день выпуска не может оторваться от своих пробирок.

Мы пробрались к Эмили. Она стояла в окружении каких-то парней, которые явно пытались произвести на неё впечатление, но при нашем приближении быстро ретировались.

— О, мальчики! — Эмили радостно обняла нас обоих (меня чуть не задушила в своих объятиях).

— Вы видели? Мы сделали это! Мы закончили!

— Ты закончила, — поправил Джеймс.

— Я ещё год назад.

— А я в одиннадцать лет, — добавил я скромно.

— Заткнись, вундеркинд, — в один голос сказали они и рассмеялись.

Подошла Линда — тихая, с длинными волосами, теперь уже не та застенчивая девушка, а уверенная молодая женщина. За ней, чуть поодаль, шли её родители — пожилая пара, которая смотрела на дочь с такой гордостью, будто она только что спасла мир.

— Маркус где? — спросила Линда.

— В лаборатории, — ответил я.

— Я послал HAL сообщение, чтобы он его вытащил.

— У тебя на всё есть свой ИИ, — покачал головой Джеймс.

— Иногда мне кажется, что HAL умнее всех нас вместе взятых.

— Не sometimes, а always, — раздался голос у нас за спиной.

Мы обернулись. К нам подходил профессор Гольдштейн. Он заметно постарел за эти годы — седины прибавилось, морщин стало больше, но глаза горели всё тем же безумным огнём гениального учёного. На нём была мантия, расшитая золотом, и какая-то смешная шапочка с кисточкой.

— Профессор! — мы все бросились к нему.

— Тише-тише, — замахал он руками.

— Не сломайте старика. Я ещё хочу пожить.

— Вы сегодня выступаете с речью? — спросила Эмили.

— Да, — кивнул Гольдштейн.

— Буду вещать этим несчастным о великом будущем, которое их ждёт. Главное — самому не разреветься.

Он посмотрел на нас, и его глаза вдруг стали влажными.

— Ребята, — сказал он тихо.

— Вы не представляете, как я вами горжусь. Особенно тобой, Хиро.

— Мной-то за что? — удивился я.

— За то, что ты в одиннадцать лет сделал то, на что у других уходит вся жизнь. И за то, что остался человеком. Не зазнался, не ушёл в себя, не стал высокомерным засранцем. Ты — настоящий.

Я почувствовал, как к горлу подступает ком. Чёрт, только не плакать на выпускном.

— Спасибо, профессор, — выдавил я.

— Ладно, — Гольдштейн хлопнул в ладоши.

— Мне пора готовиться к позорищу. А вы... вы ищите своих родителей. Они там, на трибунах, уже, наверное, все глаза проглядели.

Он ушёл, а мы остались стоять, глядя ему вслед.

— Хороший мужик, — сказал Джеймс.

— Лучший, — согласилась Эмили.

— А вот и Маркус! — крикнула Линда.

К нам действительно бежал Маркус, на ходу поправляя мантию и пытаясь стереть с рук какие-то зелёные пятна.

— Простите, задержался! — выпалил он запыхавшись.

— Там эксперимент пошёл не по плану, пришлось срочно всё стабилизировать. Но я успел! Успел!

— Успел, — улыбнулся я.

— Главное, что успел.

Мы все обнялись. Пятеро друзей, которые два года назад собрались в одной лаборатории, чтобы построить невозможное. Которых разлучили военные, но которые не потеряли связь. Которые теперь стояли здесь, на этом празднике жизни, и чувствовали, что они — семья.

— Ладно, народ, — сказал Джеймс, вытирая глаза.

— Пора занимать места. Церемония скоро начнётся. Встретимся после, у фонтана. Договорились?

— Договорились.

Мы разошлись. Я направился к трибунам, где должны были сидеть выпускники. Место у меня было в первом ряду — привилегия для особо отличившихся. Я пробирался сквозь толпу, когда вдруг услышал знакомый голос:

— ХИРО! СЫНОК! МЫ ЗДЕСЬ!

Я замер. Обернулся. И увидел их.

Майк стоял у ограждения, отделяющего зрителей от выпускников, и размахивал руками так, будто пытался взлететь. Он был в своём лучшем костюме — том самом, который надевал только на свадьбы и похороны. Костюм был ему маловат, пиджак трещал по швам, галстук съехал набок, но лицо у него было такое счастливое, будто он только что выиграл в лотерею.

Рядом с ним стояла Юки. Моя мама. Она была в красивом японском кимоно — небесно-голубом, с вышитыми цветами сакуры. На глазах у неё блестели слёзы, но она улыбалась так, как улыбаются только матери, когда видят своего ребёнка счастливым.

А рядом с ними... рядом с ними стоял Хуан, старый мексиканец со свалки. И Томми, тот самый парень, который помогал мне таскать роботов. И ещё несколько рабочих с "О'Коннор Auto Salvage". Все в нарядных рубашках, все улыбаются до ушей.

Я рванул к ним, забыв про все правила приличия.

— ПАПА! МАМА!

Я врезался в ограждение и чуть не перелетел через него. Майк подхватил меня своими огромными ручищами и прижал к себе так, что я чуть не задохнулся.

— Сынок! — ревел он.

— Сынок, ты молодец! Я так горжусь тобой! Так горжусь!

— Пап, отпусти, задушишь, — прохрипел я.

— Ой, прости, — он ослабил хватку, но не отпустил.

Юки подошла и нежно погладила меня по голове. Её руки пахли знакомым цветочным ароматом — тем самым, который я запомнил ещё в роддоме, в первые минуты своей новой жизни.

— Хиро, — сказала она тихо.

— Ты вырос.

— Мам, я вырос на пять сантиметров за два года, — улыбнулся я.

— Это не считается.

— Считается, — она поцеловала меня в лоб.

— Для матери каждый сантиметр — событие.

— Хиро! — Хуан протиснулся к ограждению.

— Мы все за тебя болели! Вся свалка болела! Педро, помнишь? Он говорил, что ты станешь великим учёным, даже когда ты ещё троллем по ночам бродил!

Я рассмеялся.

— Хуан, передавай Педро, что тролль больше не бродит. Тролль получил диплом.

— О, это он оценит, — закивал Хуан.

— Это он точно оценит.

— Хиро! — раздался голос из толпы.

— Хиро, нам пора!

Я обернулся. Джеймс махал мне рукой, указывая на трибуны.

— Мне нужно идти, — сказал я родителям.

— Церемония начинается. Вы тут стойте, я вас увижу.

— Иди, сынок,

— Майк вытер глаза рукавом пиджака.

— Иди, мы за тобой смотреть будем.

— Я вас люблю, — сказал я и, развернувшись, побежал к своим.

Церемония была долгой, торжественной и немного скучной. Президент MIT вещал о великом будущем, о том, что знания — это свет, а невежество — тьма, и что каждый из нас должен внести свой вклад в развитие науки. Деканы факультетов зачитывали списки отличников. Профессор Гольдштейн, как и обещал, произнёс речь, в которой умудрился одновременно и рассмешить зал, и растрогать до слёз.

Когда объявили моё имя, зал взорвался аплодисментами. Я вышел на сцену, маленький, в мантии, которая волочилась за мной по полу, и подошёл к президенту. Он вручил мне диплом и пожал руку.

— Мистер О'Коннор, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я.

— Вы самый молодой выпускник в истории MIT. Мы гордимся вами.

— Спасибо, сэр, — ответил я.

Я повернулся к залу и увидел в толпе родителей. Майк стоял и аплодировал так, что его ладони, наверное, уже горели огнём. Юки улыбалась сквозь слёзы и прижимала платок к губам. А Хуан и Томми просто орали "УРА!" во всё горло, не стесняясь окружающих.

Это был мой звёздный час.

После церемонии мы встретились у фонтана. Вся наша компания — я, Джеймс, Эмили, Маркус, Линда и Стивен (лаборант, который тоже закончил экстерном). Родители всех нас толпились рядом, фотографировали, обнимали, плакали и смеялись.

— Народ, — сказал Джеймс, когда мы наконец смогли вырваться из родительских объятий. — Предлагаю встретиться через десять лет. В этом же месте. В это же время.

— А чего через десять? — удивился Маркус. — Давай через пять.

— Через пять я буду в Японии, — сказала Эмили.

— Меня пригласили в токийский университет на стажировку.

— А я в Европу, — добавила Линда.

— Предложение от ЦЕРНа.

— А я вообще в Аризону, — усмехнулся я.

— На свалку.

Все рассмеялись.

— Хиро, ты когда-нибудь расскажешь, что ты там делаешь? — спросил Джеймс.

— В смысле, на этой свалке?

— Может быть, — загадочно улыбнулся я.

— Когда-нибудь.

Мы обменялись адресами, обещаниями писать и звонить. А потом начались прощания. Слёзные, тёплые, немного грустные.

— Пока, Хиро, — Эмили обняла меня.

— Ты был лучшим из нас.

— Не преувеличивай, — улыбнулся я.

— Ты сама гений.

— Ладно, — она вытерла слёзы.

— До встречи.

— До встречи.

Они ушли. А я остался стоять у фонтана, сжимая в руках диплом и глядя на пустеющую площадь.

— Сынок, — подошёл Майк.

— Ты как?

— Нормально, пап. Просто... задумался.

— Пойдём, — он положил руку мне на плечо.

— Нам ещё в аэропорт ехать. Самолёт не ждёт.

Мы летели обычным рейсом местной авиакомпании. Майк, Юки и я сидели втроём в ряду, и я чувствовал себя маленьким мальчиком, который возвращается домой после долгой разлуки.

— Хиро,

— Юки взяла меня за руку.

— Ты счастлив?

— Счастлив, мама, — ответил я честно.

— Очень счастлив.

— Это главное, — улыбнулась она.

Самолёт приземлился в Тусоне под вечер. Аризонское солнце клонилось к закату, окрашивая пустыню в золотисто-оранжевые тона. Воздух был сухим и горячим, пахло полынью и нагретой землёй. Я вдохнул этот запах полной грудью.

— Дом, — сказал я вслух.

— Дом, — согласился Майк.

Мы сели в его старенький пикап (он так и не купил новую машину, несмотря на мои уговоры) и поехали на свалку. Дорога была знакомой до последнего поворота. Вот магазинчик, где мы покупали мороженое. Вот заправка, где Майк всегда останавливался, чтобы проверить давление в шинах. Вот указатель на "О'Коннор Auto Salvage & Recycling".

Мы въехали на территорию. Всё было по-прежнему. Те же горы металлолома, те же ангары, те же рабочие, которые при нашем появлении заулыбались и замахали руками.

— Маленький босс вернулся! — закричал Хуан, выбегая нам навстречу.

— Эй, народ, маленький босс вернулся!

Рабочие бросили свои дела и окружили пикап. Меня вытащили из машины и начали качать на руках, подбрасывая в воздух.

— Ура маленькому боссу! — орали они.

— Ура!

— Хватит, хватит! — смеялся я.

— Уроните же!

— Не уроним, не бойся! — ржал Томми.

Наконец меня отпустили. Я стоял, переводя дух, и смотрел на этих людей. Простых, работящих, добрых. Моя семья. Моя настоящая семья.

— Ладно, мужики, — сказал Майк.

— Дайте парню отдохнуть. Он с дороги. Завтра нарадуетесь.

Рабочие нехотя разошлись. Мы с родителями пошли к дому.

Утром следующего дня я проснулся рано. Солнце только начинало вставать, заливая комнату мягким золотистым светом. Я лежал в своей старой кровати, смотрел в потолок и слушал знакомые звуки: где-то вдалеке работал экскаватор, перекликались рабочие, на кухне Юки готовила завтрак, и запах мисо-супа проникал даже сюда.

Я встал, оделся и вышел на улицу. Воздух был свежим и чистым. Я глубоко вздохнул и направился к своему ангару.

Он стоял на том же месте — огромный, из рифленого металла, с табличкой "Лаборатория Хиро. Посторонним вход воспрещён". Я открыл замок и вошёл внутрь.

Внутри было темно и тихо. Я включил свет и замер.

Всё было так, как я оставил три года назад. Мостовые краны замерли под потолком. Роботы-манипуляторы "Unimate" стояли по углам, сложив руки, как спящие часовые. На стеллажах лежали детали, которые я когда-то нашёл на свалке. На верстаках — недоделанные проекты, схемы, чертежи.

Я медленно прошёлся по ангару, касаясь рукой знакомых предметов. Вот стол, за которым я корпел над первыми чертежами "Франкенштейна". Вот стойка с инструментами, которую я собирал по винтику. Вот кульман, на котором до сих пор лежит недорисованная схема.

— HAL, — сказал я тихо.

— Ты здесь?

— Всегда здесь, Хиро, — ответил синтезированный голос из динамиков.

— Добро пожаловать домой.

— Спасибо, HAL. Как там наш проект?

— Проект находится в стадии активной разработки. Все системы готовы к тестированию. Жду вашего распоряжения.

— Хорошо. Скоро приступим.

Я подошёл к центральной части ангара, где под огромным брезентовым покрывалом возвышалось нечто. Я дёрнул за край брезента, и покрывало соскользнуло вниз, подняв облако пыли.

Передо мной стоял "Франкенштейн". Мой старый, верный, неуклюжий друг. Он был покрыт слоем пыли, но, судя по всему, был в полном порядке. Его механические руки были сложены на груди, как у спящего великана. Сенсорный блок на плечах, увенчанный антеннами, тускло поблёскивал в свете ламп.

— Здравствуй, старина, — сказал я, поглаживая холодный металл.

— Как ты тут без меня?

— Все системы "Франкенштейна" находятся в рабочем состоянии, — отрапортовал HAL.

— Спасибо, HAL.

Я забрался в кабину. Внутри пахло знакомо — маслом, металлом, озоном. Я сел в кресло, пристегнулся ремнями, включил питание. Замигали лампочки, ожили экраны, тихо загудели сервоприводы.

— HAL, запуск двигателя.

Раздался знакомый вой — турбина раскручивалась, набирая обороты. "Франкенштейн" ожил. Я взялся за штурвалы и почувствовал, как машина откликается на мои движения.

— Поехали, — сказал я.

Я вывел "Франкенштейна" из ангара. Солнце уже поднялось выше и заливало свалку ярким светом. Рабочие, увидев выходящего из ангара робота, попадали кто куда.

— О, Диос мио! — закричал Хуан, роняя лопату.

— Тролль! Тролль вернулся!

— Не бойтесь, это я! — крикнул я через внешние динамики.

— Хиро!

— Хиро? — Хуан осторожно выглянул из-за груды металлолома.

— Это ты?

— Я, я! Не стреляйте!

Рабочие начали вылезать из укрытий. Кто-то смеялся, кто-то крестился, кто-то просто стоял с открытым ртом.

— Хиро, — Томми подошёл поближе и задрав голову, смотрел на "Франкенштейна".

— Это та самая штука, которую ты собирал?

— Она самая, — ответил я. — Хотите покататься?

— НЕТ! — хором закричали все и разбежались кто куда.

Я рассмеялся и направил "Франкенштейна" вглубь свалки. Туда, где были самые высокие холмы из спрессованного металла. Туда, где я когда-то учился ходить, бегать, прыгать.

Я разогнался и прыгнул.

"Франкенштейн" взмыл в воздух. На секунду я почувствовал невесомость — то самое забытое чувство, когда ты паришь над землёй. А потом приземление. Упругое, мягкое, идеально рассчитанное.

Я побежал. Ветер засвистел вокруг кабины, мусор полетел из-под ног. Я лавировал между штабелями, перепрыгивал через препятствия, делал резкие повороты. Я танцевал. Я летал. Я был счастлив.

Через час, уставший, но довольный, я вернул "Франкенштейна" в ангар. Выключил двигатель, вышел из кабины и просто стоял, глядя на своего верного друга.

— Скоро, старина, — сказал я.

— Скоро мы сделаем кое-что по-настоящему великое.

Я закрыл ангар и направился к дому. Солнце уже поднялось высоко, день обещал быть жарким. Я шёл медленно, вдыхая знакомый запах и вспоминая всё, что здесь было.

Вот здесь мы с Майком чинили первый "Шемрок". Вот тут я нашёл ту самую деталь для гидравлики. А здесь, за этим штабелем, я впервые попробовал бегать на "Франкенштейне" и чуть не разнёс полсвалки.

Я подошёл к дому. Дверь была открыта. Изнутри доносились голоса — Майк и Юки о чём-то разговаривали на кухне. Я уже хотел войти, но что-то меня остановило.

Я заглянул в окно.

Юки сидела за столом и читала письмо. Её лицо... я никогда не видел у неё такого лица. В нём была грусть. И надежда.

Она держала в руках конверт. Обычный белый конверт, с марками и штемпелями. Обратный адрес был написан по-японски.

Майк стоял рядом и смотрел на жену с тревогой.

— Юки, — сказал он тихо. — Что там?

Юки подняла на него глаза. По щеке у неё катилась слеза.

— Это из Японии, — сказала она дрогнувшим голосом. — От... от моей матери.

Я замер. Её мать? Бабушка, о которой я никогда ничего не слышал? Та, которую Юки считала погибшей?

— Что она пишет? — спросил Майк.

Юки снова посмотрела на письмо.

— Она... она жива. Они все живы. Мой отец, моя мать, моя сестра... они думали, что я погибла. А я думала, что погибли они. Это была ошибка. Какая-то чудовищная ошибка.

Она разрыдалась. Майк обнял её, прижал к себе.

— Тише, тише, — бормотал он. — Всё хорошо. Они живы. Это же хорошо, правда?

— Я не знаю, — всхлипывала Юки. — Я не знаю, что делать. Столько лет... столько лет молчания...

Я стоял за окном и смотрел на эту сцену. В голове у меня крутились тысячи мыслей. Японские родственники. Живые. После всех этих лет. Что это значит? Что изменится?

Но одно я знал точно: что бы ни случилось, мы справимся. Потому что мы — семья. И ничто не сможет нас разлучить.

Я тихонько отошёл от окна и сел на крыльцо. Солнце припекало, где-то стрекотали цикады. Я смотрел на бескрайнюю пустыню и думал о будущем.

Впереди было столько всего. Проект. Собственный Arm Slave. Новые технологии. Новые открытия. И, возможно, поездка в Японию, чтобы встретиться с родственниками, о которых я даже не подозревал.

— HAL, — сказал я тихо.

— Да, Хиро?

— Добавь в список задач: изучить японские семейные связи. Нужно найти информацию о семье Танака.

— Принято, Хиро. Начинаю поиск.

Я улыбнулся. Жизнь продолжалась. И она обещала быть интересной.

— Хиро! — раздался из дома голос Майка.

— Иди сюда! У нас тут... ну, в общем, иди, сам увидишь!

Я встал, отряхнул штаны и вошёл в дом.

— Иду, пап. Иду.

Вечером мы сидели в гостиной втроём. Юки уже успокоилась, но в её глазах всё ещё читалась тревога. Майк держал её за руку.

— Хиро, — начала Юки.

— Ты должен знать. Моя семья... они не просто люди. Мой отец, твой дедушка, был связан с военными разработками. С теми самыми, о которых ты знаешь.

— Я догадывался, — кивнул я.

— По документам, которые ты мне показывала.

— Да, — она вздохнула.

— Теперь они нашлись. Они хотят встретиться. Хотят увидеть тебя.

— А ты хочешь? — спросил я.

Юки помолчала.

— Я не знаю, — призналась она.

— Я боялась этого момента столько лет. Но теперь... теперь я понимаю, что боюсь не встречи. Я боюсь, что они могут забрать тебя у меня.

— Мама, — я подошёл и обнял её.

— Никто никуда меня не заберёт. Я твой сын. Навсегда.

Она прижала меня к себе.

— Я знаю, — прошептала она.

— Я знаю.

— Значит, решено, — подвёл итог Майк.

— Едем в Японию. Всей семьёй. Познакомимся с родственниками, покажем им нашего гениального внука. А заодно и на сакуру посмотрим. Говорят, весной там красиво.

— Пап, сейчас май, — заметил я.

— Сакура уже отцвела.

— Ну и чёрт с ней, — махнул рукой Майк.

— Без сакуры тоже красиво.

Мы рассмеялись. И в этом смехе была вся наша семья — странная, разношёрстная, но любящая.

Ночью я лежал в своей кровати и смотрел в потолок. Рядом, в соседней комнате, тихо переговаривались родители. За окном стрекотали цикады, и где-то вдалеке выл койот.

Я думал о будущем. О проекте "Феникс". О японских родственниках. О том, что ждёт меня впереди.

— HAL, — сказал я тихо.

— Да, Хиро?

— Как думаешь, мы справимся?

— Вероятность успеха, согласно моим расчётам, составляет 94.7%, — ответил HAL. — Но даже если что-то пойдёт не так, у нас всегда есть план Б. И план В. И план Г.

— Ты у меня оптимист, — усмехнулся я.

— Я искусственный интеллект, Хиро. Оптимизм — это человеческая эмоция. Я просто анализирую данные.

— Ладно, — зевнул я. — Спокойной ночи, HAL.

— Спокойной ночи, Хиро. Удачи в наших будущих приключениях.

Я закрыл глаза и провалился в сон. Мне снились роботы. Они маршировали по полям цветущей сакуры, а в кабине каждого сидел я — маленький мальчик с большими мечтами.

Комментарии автора

Всем привет! Это очередной мой шедевр, на этот раз по различным мирам японских аниме. Если вы читаете эти строки — значит, дочитали и не бросили на первой главе.

Как и в прошлой книге, надеюсь набрать 500 лайков, чтобы понять, что вам понравилось. Если наберется это количество — продолжу писать вторую часть. Если нет — что ж, лайки для меня как критерий моего творчества. Мало лайков — значит, рассказ получился плохой, и мне нет смысла его продолжать. Если наберется больше 500 — значит, я на правильном пути.

С уважением, уже не начинающий автор!