Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона в России. 1905

Глава 1

Москва. Хитровка. 1905 год.

Сапоги захлебывались. Снег, смешанный с мокрой землёй и конским навозом, превратил переулок в жидкую кашу. Пахло гнилой картошкой, нечистотами из выгребной ямы и чем-то ещё, от чего Ватсона начинало адски мутить.

Из подворотни, перегораживая путь, выплыл мужик в буром армяке со звериным оскалом. Блеснул золотой зуб.

Выстрел. Пуля ударила в стену в двух дюймах от головы Холмса, выбив кирпичную крошку. Ватсон рухнул на землю. Гиляровский вжался в угол, выругался длинно, смачно и застыл.

— Откуда?! Откуда стреляют?! — заорал истошно Холмс, озираясь по сторонам. — Ватсон, вы живы? Ватсон?!

***

Неделей ранее.

Поезд не спеша покачивался, подбираясь к границам Литвы. За окном — привычный для поздней осени серый пейзаж, но отсутствие солнца нисколько не пугало лондонцев, которые хоть и преодолевали колоссальное расстояние в этом вояже, по сути, оставались в тех же погодных условиях, меняя дождливое облачное лондонское шило на промозглое, уже почти зимнее петербургское мыло.

Лампы вагона-ресторана горели ровным жёлтым светом, отражаясь в хрустале и серебре. Пахло наваристым супом и дорогим табаком.

Дверь распахнулась — вагон замер.

Официант застыл с подносом. Генерал поперхнулся коньяком. Молодой кучерявый француз уронил вилку — та звякнула о тарелку, и звук этот показался выстрелом.

Она вошла, и воздух стал тяжелее.

Бордовое платье, открытые плечи, декольте. Корсет стягивает талию. Волосы — тяжёлые, каштановые, с медным отливом. Одна прядь падает на голую шею, подчёркивая изгиб. Глаза — зелёные, с прищуром. Такие не забывают.

Она знала, что на неё смотрят. И ей это нравилось. Прошла к свободному столику, взяла меню, но не открыла. Взгляд её устремился в окно.

Ватсон сидел через три столика. Один. Холмс остался в купе — увлёкся чтением Гоголя.

В вагон зашли двое. В чёрных сюртуках, одинаково широкие в плечах, одинаково безликие. Направились прямо к незнакомке. Она заметила их в самый последний момент, уже было поздно бежать. Тот, что чуть повыше наклонился, что-то сказал тихо и коротко. Девушка побелела, как смерть.

Она посмотрела на Ватсона. Секундный испуганный взгляд — и тут же отвела глаза.

Великаны взяли барышню под руки и повели к выходу. Она не кричала. Не вырывалась. Уверенно переставляла стройные ноги с прежней грацией, склонив голову, а глаза испуганно блуждали, будто якорем старались зацепиться за спасительный берег.

Ватсон отложил газету и, прищурившись, проводил взглядом странную троицу. Наконец, встал и вышел следом, не торопясь, выждав нужного момента, бесшумно, как это умеют делать люди, привыкшие к слежке. И чутье его не обмануло.

Девушка стояла между ними, маленькая, бледная, губы её дрожали.

— Прошу про-шения, — сказал Ватсон по-русски с сильным акцентом. Он поймал взгляд несчастной и не отпускал его, в глазах её читались мольбы о помощи.

Бугай обернулся. Увидев невысокого коренастого мужчину в дорожном пальто, он улыбнулся. Улыбка была уловкой. Тут же последовал удар.

Ватсон ловко увернулся, так что кулак проскочил в нескольких сантиметрах от его лица. Ответный удар. Попал в кадык — глухо, с хрустом. Противник осел на пол, схватившись за горло. Второй выхватил из кармана кастет: блеснула латунь. Но Джон парировал тростью. Один резкий выпад в солнечное сплетение. Тяжелый набалдашник вошёл в тело, как в масло. Апперкот в челюсть. Тем временем первый пришел в себя и попытался встать. Ватсон ногой толкнул его в грудь, и финальным аккордом прозвучал удар тростью. Вылетел передний зуб.

Оба в отключке.

Девушка неслась по коридору сломя голову. Обернулась лишь на секунду, и взгляд её, одновременно напуганный и при этом роковой, был единственной благодарностью спасителю.

Доктор вытер трость носовым платком, посмотрел снисходительно на своих «пациентов», покачал головой и направился в купе.

Холмс, не поднимая головы от книги:

— Что-то случилось?

— Нет, — ответил Ватсон, усаживаясь на своё место. — Ни-че-го.

Гордость британского частого сыска с головой погрузилась в увлекательнейшие приключения Чичикова, жадно пожирая глазами текст, будто на страницах лежали рябчики в сливочном соусе, а не буквы.

— В России сейчас телеграф работает? — поинтересовался Ватсон, увлеченно разглядывая что-то за окном, будто инспектируя телеграфные провода.

— Кажется, да… — Холмс задумчиво потёр переносицу. — Хотя вообще тут чёрт ногу сломит. Телеграф то блокируют, то он снова работает. Это Россия, друг мой. Там сейчас такое… В октябре заблокировали на отдельных узлах, между городами. А последнюю неделю железные дороги между Европой и Петербургом не работали вовсе. Сейчас наладили дороги — но, возможно, теперь очередь телеграфа. Возьмёт и ляжет снова. Уже тотально. Впрочем, пока что всё хорошо, насколько я знаю. Весточку миссис Хадсон отправить сможете.

Холмс помолчал и, хмыкнув, добавил:

— И всем вашим дамам.

— Каким это дамам?!

— Вашим. Всем.

Ватсон мысленно пристрелил Холмса. В купе воцарилась мертвая тишина.

— Серой погоде конец! Завтра будет солнечно! — Шерлок воодушевленно воскликнул.

— Но почему? С чего вы это взяли, Холмс?

— Элементарно, друг мой. Уже несколько дней пасмурно, а это слишком долго даже для нынешней поры, и по теории вероятности уже давно должен был настать солнечный день. Весьма вероятно, он будет завтра, ну или, на худой конец, послезавтра.

— Но, быть может, и не будет солнечно…

— Быть может, и наш поезд сойдёт сейчас с рельс. А пока давайте доверяться науке. Забавы ради я бы поставил на это десять фунтов, но не хочу ставить Вас в такое положение: насколько мне известно, денег у Вас немного. Чаю хотите?

— Да, было бы неплохо.

— Тогда сходите и попросите. А я, пожалуй, вздремну.

На самом деле Шерлок не полагался на теорию вероятности, да и пресловутая дедукция здесь ни при чём. Всё намного прозаичнее: прогнозом погоды из российской газеты с ним поделился джентльмен из соседнего купе.

Возможно, читателя это удивит, но уже двадцать лет в Российской империи газеты публикуют синоптические сводки. Жалко только, что к хоть сколько-то точным и научно обоснованным прогнозам погоды они не могут добавить прогнозы российского политического климата, который в последнее время нестабилен, словно дикая лошадь. Знай обыватель такие предсказания хоть капельку наперёд, то иначе бы вёл свои финансовые дела или вообще бежал бы впопыхах из страны.

Впрочем, надо отдать должное великому сыщику в том, что он не стал грабить бедного доктора, делая денежную ставку; ему достаточно лишь морального превосходства. Если его слова окажутся верными, то Ватсон в очередной раз убедится в незаурядных умственных способностях своего коллеги. Если прогноз не сбудется, то всегда можно заявить: “Я говорил? Ничего я подобного не говорил!”

Пока Ватсон тонул взглядом в пейзаже, захлебываясь очередной березовой рощей, Шерлок вдруг дернулся, словно ужаленный, выхватил револьвер и прицелился. Ватсон выронил книгу, в шоке повернулся, уставился в окно. Что там такого на улице, куда он целится?! Холмс опустил пистолет, открыл барабан, заглянул зачем-то в дуло, захлопнул барабан, прокрутил. — Что происходит?! Вы меня напугали! – негодовал доктор.

— Я готовлюсь.

— К чему?!

— К встрече с Россией. Там сейчас жарко. Когда мы выйдем из поезда и на нас нападет кучка террористов-бомбистов, Вы меня еще отблагодарите! Помяните моё слово.

На станции Вержболово в Литве, входящей в состав Российской империи, скучающим лондонцам придется покинуть вагон. Во всяком случае, Ватсону было довольно скучно: он зевал, прикрывая рот ладонью, и смотрел на проплывающие берёзы с таким видом, будто они были единственным развлечением в этой поездке. Шерлок же в это время вёл в голове расследование, причём весьма успешно: его глаза были полуприкрыты, но за веками шевелились шестерёнки дедукции.

Пассажиров пересаживали в вагоны, предназначенные для русской колеи, так как она имеет другую ширину, нежели европейские железные дороги. Причина этому — не знаменитый «авось», на который здесь все полагаются, и не следование русскому особому пути; пожалуй, главной причиной является военная безопасность. Что, если бы у Шерлока было ружьё, и таких Шерлоков в поезде были бы сотни?

Обойтись простой пересадкой не получится: путешественников ждёт кропотливый, вернее сказать, дотошный таможенный контроль.

В вагоне воцарились возня и кутерьма. Люди гремели чемоданами, громко говорили, спорили, бранились на всех возможных языках: от немецкого до польского, от французского до идиша. Из дальнего купе послышался крик, который обычно предшествует драке, ну или избиению, как обычно это бывает в тех ситуациях, когда блюститель закона сталкивается с рядовым бастующим правонарушителем.

Наконец раздался энергичный стук в дверь.

— Добрый день, господа! Поручик Злобов. Предъявите, пожалуйста, ваши документы и багаж.

Шерлок молчал: ни одна мускула на его лице не двигалась, он тщательно, не стесняясь, разглядывал офицера отдельного корпуса пограничной стражи. Неизвестно было, что происходит в голове знаменитого сыщика, но явно это было неспроста — его взгляд скользил по мундиру, пуговицам, сапогам, выхватывая детали, он словно хирург скальпелем оперировал пациента.

— Sorry! You don’t speak Russian? Your documents and baggage, please.

— Что Вы, милостивый государь. Я прекрасно говорю по-русски. — возразил Холмс.

Поручик, расплывшись в улыбке:

— Провозите ли вы крупную партию каких-либо товаров?

— Да. Множество извилин. Огромная партия! У меня в голове, — ответил Шерлок, и в его глазах мелькнул тот самый холодный огонёк, который появлялся у него, когда он наслаждался собственным чувством юмора.

Офицер на секунду оторвал глаза от документов, бросил острый, колющий, как лезвие бритвы, взгляд. Казалось, начнется драка. Но тут выстрел смеха сокрушил воздух, и, покачивая указательным пальцем, Злобов произнес добродушным тоном:

— Ну Вы... кхе-кхе... шутить изволите, мистер?

Надо было видеть лицо Ватсона... Ни слова не понимая по-русски, он переводил взгляд то на одного, то на другого собеседника, вцепившись растерянно руками в свои коленки так, что побелели костяшки. Он сосредоточенно слушал и пытался подстроить свои эмоции под окружающих.

— Мне надо осмотреть ваш багаж, господа — сухо сказал пограничник. Тон стал вдруг заметно холоднее, как ноябрьский воздух над Невой.

Пассажиры принялись вытаскивать свой багаж. Холмс решил более не шутить, но желание поговорить не улетучилось. В несвойственной ему манере он продолжал атаковать Злобова вопросами, как стенобитное орудие — крепостные ворота:

— Что будете искать в чемоданах? Литературу? Деньги? Драгоценности?! Я читал о строгих правилах. У меня с собой только словарь, газеты. Русские газеты. Официальные, пока не запрещённые! Что касается материальных ценностей, то, обнаружив их скудность, быть может, таможенные службы испытают сочувствие и выделят нам небольшую сумму взаймы…

Он вдруг замолчал, вспомнив, что зарекся более не шутить перед строгим служителем закона. Служитель же был занят своей работой и более не реагировал на речи излишне болтливого британца.

Проверка вместе с переходом в новые вагоны заняла около часа: считанные минуты на фоне хронометража маршрута, занимавшего почти трое суток. Сначала поезд из Лондона в Дувр, потом паром до французского Кале, на поезде в Париж и наконец прямой путь в Санкт-Петербург через Берлин.

— Хорошего вам пути, господа, — улыбаясь во всю ширь отчеканил Злобов. Затем, переведя взгляд на доктора и не забывая о вежливости, обратился и к нему: — Have a good day, Sir! Thank you!

Милейший человек, крайне обходительный. Можно сказать, джентльмен. И так как, увы, Чехов и Гоголь к этому произведению руку не приложили, фамилия Злобова ни о чём не говорила. Молча существовала.

Оставшийся отрезок пути был проделан быстро. И причиной тому служила не особая мягкость русских железных дорог, а плотный обед в вагоне-ресторане и свежая газета, купленная при пересадке.

— Что Вы думаете о России? — Ватсон решил подлить сливок общения в крепкий чай тишины.

— Я? Я стараюсь не думать о вещах, которые не поддаются логике, а Россия как раз из таких.

Какое-то время молчали, каждый ушел в себя. Холмс устало тыкал вилкой отбивную, будто пытался уж наверняка добить несчастную корову, и внезапно он разродился гениальной мыслью и незамедлительно поспешил выплеснуть ее с небольшой порцией слюней в лицо своему спутнику:

— Я тут подумал о будущем…ближайшем будущем! Представьте приборчик размером с маленькую книжечку. Внутри — катодная трубка, вроде трубки Брауна. На её флюоресцирующем экране — текст. Буквы, строки. Они появляются из телеграфа. Телеграфа нового поколения! Корн уже передал фотографию по линии из Мюнхена в Нюрнберг, а текст передать куда проще — это не полутона, а просто свет или тьма. Точка или тире. На центральной станции сидит редактор, получает новости со всего мира и тут же набирает их на клавишах. И эти новости мгновенно, по проводам или вовсе без них, передаются всем, у кого есть такой приборчик. То, что мы читаем в газете наутро, здесь появляется сразу. Я бы назвал это «механической газетой»!

— Может вы туда еще телефон засунете. Беспроводной! — Ватсон засмеялся

— Достаточно будет телеграфа.

— Беспроводного?

— Ну для начала можно и проводного: будет торчать проводок из стены в комнате. Воткнул и получил доступ, читаешь себе новости, анекдоты и прочее. А потом и беспроводной способ изобретут!

— Чтобы мы читали новости 24 часа в сутки?! Постоянно сидели как на углях с этой бесконечной лентой событий в руках и ждали, что вот сейчас через минутку выйдет свежая новость, а там вдруг что важное и не отлипнешь от этого устройства? Нет уж, спасибо! Жить хочется здесь и сейчас в реальной жизни, а не в этом вашем устройстве сидеть.

«Бестолочь», — подумал Холмс и закурил.

Безудержно лил дождь, которому, по-видимому, казалось, что в Петербурге и без того недостаточно воды. Он хлестал по крышам вагонов, по брусчатке перрона, по шляпам спешащих пассажиров, словно хотел смыть с города всю накопившуюся усталость.

Шерлок стоял под зонтом, дрожал от холода. На улице было не больше нуля градусов, а ветер дул с залива сырой, пронизывающий до костей. Переминаясь с ноги на ногу, он курил, крепко вцепившись рукой в любимую трубку из красного дерева — трубку, которая лицезрела десятки дел, полчища преступников и тысячи часов напряжённых размышлений.

— Холмс, Вы забыли чемодан! — бубнил больше себе под нос, чем в сторону собеседника, Ватсон, крайне неуклюже тащивший на себе груду вещей в попытках вылезти из поезда. Его лицо раскраснелось от натуги, на лбу выступили капельки пота.

— Я просто решил проверить Вашу внимательность: не упустите ли Вы мой багаж из виду, — сказал невозмутимо сыщик, потягивая едкий густой дым и выпуская его медленно, с наслаждением.

Был ли чемодан оставлен в поезде специально? Да, несомненно. Но для того ли, чтобы проверить попутчика? Конечно же нет, просто сыщику было лень. Да и трубка сама себя не покурит.

Несчастный доктор, изрядно промокший, бережно поставил чемоданы на платформу, завозился, закружился, завертелся и распахнул свой огромный зонт — чёрный, как вороново крыло, и неимоверно широкий. Будь ветер чуточку сильнее, а это Петербургу под силу, то улетел бы Ватсон на своих парусах сейчас куда-то далеко-далеко, быть может, и обратно в матушку Англию. Его серый клетчатый пиджак покрылся тёмными пятнами, жилетка местами промокла, прилипая к телу, и он всё не мог отдышаться.

Холмс тем временем докурил, улыбнулся, мечтательно прикрыв глаза, как кошка щурится после сытного обеда, постучал указательным пальцем по трубке красного дерева и, убрав её в пиджак, воскликнул с энтузиазмом, которого в нём обычно не водилось:

— В путь! Скорее! Что же мы медлим?!

Ватсон, привыкший к разного рода выходкам своего компаньона, впрочем, не мог не опешить и вытаращил глаза. Он хотел уж было возмутиться и остановить Холмса, апеллируя тем фактом, что не успел отдышаться и, в отличие от некоторых, не нежился в клубах тёплого дыма в сухости и уюте под зонтом, а тарабанил на своём горбу чёртовы чемоданы, но… Холмс уже исчезал из виду, растворяясь в толпе так же быстро, как призрак на рассвете. Оставалось лишь бурчать и строить недовольные гримасы всех сортов в попытке догнать торопливого друга и высказать свои претензии лично.

На вокзале их встретил статный мужчина с элегантными усами, в костюме весьма приличного кроя — воистину джентльмен, которого не постеснялся бы принять и сам король Эдуард. Он, откашлявшись, начал выговаривать практически по слогам, словно боялся ошибиться в каждом звуке:

— Gentlemens, I am happy to see you in Russia. Welcome! My name is Igor Slavin.

Холмс, улыбаясь той редкой, почти человеческой улыбкой, которая появлялась на его лице только в минуты искреннего расположения, ответил:

— Добрый день! Говорите, пожалуйста, по-русски. Не утруждайтесь. Я учил ваш язык наравне с немецким ещё с юношества. Но в последние годы, учитывая все события, что происходят с вашей страной и подробно освещаемые в нашей прессе, я взялся за изучение языка основательнее. Теперь лишь акцент служит преградой тому, чтобы я сошёл здесь за своего и внедрился в подполье вашим агентом. Это доктор Ватсон, мой коллега. К нему обращайтесь на английском. Он слишком занят или слишком ленив, чтобы выучить новый язык. Я лично склоняюсь к последнему.

Договорив, он бросил взгляд на Ватсона. Тот глупо, застенчиво улыбался той улыбкой, которую мы напяливаем на себя, когда не понимаем собеседника, но хотим казаться вежливыми, знающими. Что поделать? Манеры! Будь они неладны.

Офицер продолжил, поклонившись, у него был слегка хрипатый, уверенный и приятный тембр голоса:

— Приятно познакомиться. Я не представился полностью, простите. Полковник Игорь Иванович Славин, начальник охранного отделения Санкт-Петербурга. Мне про Вас много рассказывали. Гений эпохи! Так Вас представили.

— Ну ладно уж сразу… Почему эпохи? Мой масштаб заметно шире, — ответил довольно Шерлок, и уголки губ дрогнули в усмешке. По лицу его не было понятно: шутит он или и вправду о себе такого мнения.

«Для полковника, да еще и не из обычной полиции, а из охранного отделения, этот джентльмен очень молод, — подумал Шерлок. — Значит, доблестно служит Родине. Или знает с кем дружить.»

Гости отдали чемоданы носильщикам — дюжим молодцам, которые были то ли из полиции, то ли из службы такси. Стараясь не отставать от вещей, которые плавно удалялись от него, Холмс ускорял шаг, продолжая беседу:

— Я хотел поинтересоваться: какое жалование получает тот мистер, что нас сопровождал, — Холмс вопрошал, не глядя в глаза собеседнику, его взгляд сосредоточился на костяной ручке трости, которой он отстукивал мелодию.

— Позвольте, кто?! — опешил полковник, и его брови поползли вверх.

Холмс, не дав бровям спрятаться в густой шевелюре или, еще чего хуже, не улететь вовсе с лица владельца, радостно ответил:

— Ну как же. В поезде с нами ехал мужчина. Выбритый такой, лысенький, с цепким взглядом. Мы в вагон-ресторан — он туда, мы оттуда — и он ушёл. А сейчас на вокзале этот джентльмен переглянулся с Вами.

— Не понимаю. Вы, верно, что-то путаете. Мы не отправляли наших людей в Вашем поезде, — голос Славина стал твёрже.

Лысый мужчина и вправду не был филёром. Филёры — это агенты наружного наблюдения в охранном отделении и жандармерии. Как правило, бывшие военные. Но этот… этот был кем-то другим. Кем? Холмс пока не знал. Но запомнил его лицо.

Здание Николаевского вокзала, чем-то похожее на европейскую ратушу с башней, шпилем и часами, которые отсчитывали время с невозмутимостью швейцарского хронометра, находится практически в самом сердце Петербурга. Башня была невысокой, но облака и туман опустились так низко, что башенка в них укуталась, будто пытаясь согреться в эту промозглую погоду.

Когда гости столицы вышли из здания вокзала, к ним подлетел рой детворы: пищали, галдели, все это сливалось в единый жалобный хор, а уж для Ватсона, который по-русски ни гу-гу, звук был чем-то вроде жужжания.

— Чего они хотят? — спросил Ватсон у Славина.

— Известно, чего — денег и еды. Беспризорники. Сейчас таких много: у кого родитель пьет, у кого погиб на войне…

Ватсон стал озираться по сторонам. Жестом попросил дать ему минуту времени, забежал на вокзал и через обещанную минуту вылетел оттуда с корзинкой в руке. Детвора набросилась на него, вот-вот растерзает. Жертва выставила корзину вперед и осталась жива. Дети орали, кричали, визжали, разбирая вкусности.

— Что это было? Откуда у Вас русские деньги, чтобы приобрести еду, доктор? И зачем Вы это сделали? — озадаченный Шерлок сыпал вопросами.

— Деньги…Я дал золотой фунт соверен торговцу и набрал все, что есть. Сумма безусловно, огромная, но я не мог иначе. А зачем… Этого мне Вам не объяснить.

Славин молча улыбался. Шерлок покачал недовольно головой, не понимая, зачем кормить голубей, если не собираешься создавать из них почтовую сеть, или в переводе на их реалии: зачем кормить шпану, если не вербуешь ее тут же в свои информаторы.

— Пожалуйста, прошу в коляску, — сказал полковник учтиво, открывая дверцу.

Экипаж проезжал мимо старика с длинной седой бородой, спутанными космами волос и бледной кожей, старик был будто бы уже мертвый. Он стоял и кричал настолько сильно насколько мог, взывая к прохожим: “Скоро нас ждет конец! Скоро вы умрете!”. В этот момент его взгляд врезался в любопытные глаза Шерлока Холмса, и некий невидимый взрыв громыхнул. Холмс тут же потупил взор, как от испуга, а старик глаз от него не отводил, старался испепелить, как бы взывал именно к английским гостям, пророча им смерть.

Дождь стучал по брусчатке, выбивая барабанную дробь. По улице преимущественно бродили уставшие работяги, плюющие на отсутствие зонтов: они шлёпали по лужам, мёрзли, бурчали, бранились, кутаясь в рваные армяки. Господа всё больше сидели по домам, по ведомствам, на худой конец, в ресторациях, где было тепло и так сладко пахло кофе. В глаза бросались калеки, которых было немало. Страна, истерзанная русско-японской войной, лишь месяц назад заключила позорный мирный договор, и шрамы на её теле ещё долго будут заметны. А зажив, вскоре будут вновь разорваны бесчеловечно и глупо.

Когда в воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь цокотом копыт, сыщик решил разбить её своей фирменной игрой:

— Дайте угадаю. Вы воевали. У Вас есть ребёнок... или нет. Два ребёнка. Собака. Небольшая! Терьер, я полагаю. И Вы курите!

Опешивший от внезапного извержения дедукции полковник приподнял левую бровь, сделал удивлённое лицо и, помедлив, будто взвешивая каждое слово, сказал:

— Вы знаете, да… Я действительно курю папиросы. И у меня есть ребёнок.

Насчёт остального он ничего не сказал. А Шерлок уставился в окно, и вид удивлённой физиономии полковника его всецело удовлетворил. Ему было неинтересно прочее. А зря: полковник не воевал, да и собаки у него никогда не было. Дедукция дала осечку, но Холмс предпочёл не замечать этого, как фокусник, который случайно обронил карту, но сделал вид, что так и задумано.

Дальше ехали молча. Лондонцы были увлечены разглядыванием города — более европейского, чем они его себе представляли, и более холодного. В Лондоне сейчас на десять градусов больше, а здесь, казалось, зима уже вцепилась в Петербург мёртвой хваткой и никогда его не отпустит.

— А куда мы, собственно, направляемся? — поинтересовался Холмс, не отрывая взгляда от проплывающих за окном особняков.

— В гостиницу. Расположитесь, отдохните, а затем поедем к начальству, — ответил Славин, поправляя котелок.

— Вы думаете, мы не отдохнули в поезде? Мы там буквально устали отдыхать. Давайте сразу приступим к делу. Я хочу начать работу без промедления, без волокиты!

Игорь пожал плечами и распорядился. Кучер сменил маршрут, дёрнув поводья. Дорога заняла считанные минуты. Центр — всё рядом.

— Мы приехали. Здесь находится особый отдел департамента полиции, — отбарабанил сухо полковник, когда коляска остановилась у величественного здания с колоннами.

— Вы управляете этим ведомством? — поинтересовался Шерлок, выходя из экипажа.

— Нет. Я глава особого отделения Санкт-Петербурга. Оно, как и прочие, подчиняется департаменту полиции. Они и жандармерией руководят, и нами. В чём разница? Наши в отличии от жандармов занимаются политическим сыском. А уж над департаментом полиции находится Министерство внутренних дел, — объяснил Славин, придерживая дверцу для гостей.

Холмс кивнул. Ватсон поочерёдно окинул взглядом обоих и тоже кивнул.

Из-за тяжелых деверей кабинета раздавался громкий бой напольных часов, которые отбивали шестнадцать ноль ноль тяжелыми, медными ударами, словно кузнец стучал по наковальне.

Двери с шумом распахнулись. Серое по своей сути и зелёное по цвету мундиров стадо похожих друг на друга чиновников, потупивших усталые недовольные лица, вытекло из кабинета и растворилось в коридорах. Следом за ними выпорхнул навстречу британским гостям глава особого отдела департамента полиции — именно энергично выпорхнул, подобно птичке из клетки, а не вышел степенно, как подобает генералу.

С широкой, практически до ушей, улыбкой на лице, с румянцем, с огромными усищами, с седыми бакенбардами — настоящий русский вельможа, каких рисуют на портретах — генерал-майор Потапов Константин Аполлинариевич собственной персоной.

Он распростёр руки, будто готовясь к объятиям, потом вдруг сложил их и хлопнул в ладоши звонко, по-купечески. Он будто встречал старых друзей, да не простых, а тех, кто задолжал сотню-другую рублей и наконец отыскался в самый нужный момент и теперь уже не отвертится.

— Господа! Добро пожаловать в Россию! Welcome! — говорил он громко, отчётливо, резво. Чеканил слова, как монеты. Вел себя не под стать солидному возрасту и положению. Его заряжал не только внутренний оптимизм и природная энергичность, но и патриотизм с трудолюбием.

— Добри ден, — сказал вдруг Ватсон на русском, запинаясь на каждом слоге, но гордый собой.

Прозвучала приветственная фраза больше по-чешски или по-польски, нежели по-русски. Но большего от иностранца обычно и не ждут. Шерлок оглянулся удивлённо на доктора, как смотрят на дрессированную обезьянку, которая учудила небольшой фокус.

Генерал расплылся в улыбке, и его лицо стало похоже на блюдце с румяным пирогом, затем закряхтел что-то довольное себе под нос и протянул крепкую, слегка пухлую руку.

Ватсон, осмотрев кабинет, подметил про себя: «Генерал женат. Есть ребенок. Строгий начальник, но искренний и добрый человек. Подчиненные его не шибко любят. На службе давно, воевал...»

Шерлок тоже задумался, в его голове возникло: «Ну и бакенбарды у этого мужчины!»

В кабинете тихо. Никаких звуков с улицы или из соседних кабинетов. Лишь тикают мерно старые, напольные, с медным маятником часы в углу. Пахнет кожей, деревом и, почему-то, едва уловимо — табаком, хотя сам генерал, кажется, не курит.

Константин Аполлинариевич, активно жестикулируя, болтал с англичанами. Да, именно болтал, иначе тут не скажешь. Он расспрашивал их обо всём на свете — от погоды до политики, от качества чая в вагоне-ресторане до состояния мостовой на Невском. С большим трудом удержался от детального обсуждения вкуса подливки за ужином, и видно было, как ему не терпится пуститься в гастрономические воспоминания, но служебный этикет в конце концов взял верх.

Вам может показаться, что это крайне нетипичное, странное и даже неподобающее поведение для человека, курирующего ведомство политического сыска, ежедневно и ежечасно давящего тапком, как назойливого жука, русского революционера. Но таким он был не всегда. Угрюмые лица вышедших пять минут назад из кабинета подчинённых могли свидетельствовать как о том, что они не так энергичны, воодушевлены и преданы государству, как их шеф, так и о том, что на них повышали тон, от них опять чего-то требовали. Экая напасть! Генерал мог быть строг тогда, когда это нужно, и мог быть божьим одуванчиком, когда ему вздумается. Он умел жить. Он умел работать. Искренность и многогранность — это про него.

— Последние пару недель мы были на взводе, — продолжал Константин Аполлинариевич, и его голос стал тише, будто он делился секретом. — В какой-то момент забастовка охватила не только железные дороги и заводы, но и почтамт, телеграф встал. Перестали работать аптеки, магазины! Вы подумайте! Бастовали все!

— Да, — отозвался Холмс, откидываясь на спинку стула и складывая пальцы домиком — жест, который в Лондоне означал сосредоточенное внимание. — Я ждал, когда запустят железнодорожное сообщение. И как только получил вести об окончании забастовок, поспешил на вокзал. Между Россией и внешним миром не было железнодорожного сообщения! Нонсенс! Я читал в газетах, следил. Миллионы ваших сограждан участвовали в этой… акции. Насколько мне известно, причины забастовки — в слишком длинном рабочем дне, низких зарплатах рабочих, впрочем… — тут он вздохнул и расположился поудобнее, прежде чем на выдохе продолжить:

— Подобная непростая ситуация у работяг и в нашей стране, надо отметить… Но самая главная причина ваших бед, насколько я понимаю, в отсутствии свободы слова и собраний, в позорном, простите меня за выражение, проигрыше японцам и в том, что в недавно созданную Государственную думу смогут избирать депутатов только богатые собственники, а не широкие массы, не большинство, как у нас.

— А Вы, я вижу, хорошо осведомлены… — задумчиво, непривычно строго и сухо ответил генерал, устремив взгляд в окно, где сквозь мутное залитое дождей стекло едва угадывались очертания серого города. Он выдержал паузу в несколько секунд — долгую, тягучую, как резина, — и, тяжело вздохнув, заговорил, растягивая слова, будто каждое из них причиняло невероятную боль:

— А знаете ли Вы, скольких моих коллег убили? А сколько обычных городовых, рядовых полицейских отправилось на тот свет в последние годы? Сколько жён осталось без мужей? Дети растут без отцов. Родители убиты горем. Такого террора не было ни в одной стране уже давно. Каждый день кидают бомбы, стреляют…

Он замолчал, вдруг резко прервавшись, словно поперхнулся словами. В его глазах наливались скупые, сдерживаемые с невероятным усилием слёзы, тоска обуревала им. И было ясно, что это не ностальгия по спокойным временам, когда часами они слонялись по кабинетам с коллегами и выпивали, по дням его молодости, когда революционное движение было ещё так слабо. Нет. Это боль — настоящая, пронизывающая каждый нерв, как ток. Было видно, что человек потерял близких в этой войне. В войне с собственным народом. В войне, которой, казалось, нет конца.

Шерлок, слегка растерявшись под натиском эмоций, захлестнувших достопочтенного генерала, откашлялся и постарался перевести беседу в более позитивное русло — прям как опытный дипломат, который чувствует, что переговоры вот-вот сорвутся:

— Но октябрьский манифест изданный вашим императором, успокоил народ? По крайней мере, на улицах, пока мы ехали сюда, в нас даже ни разу не стреляли.

Без шутки сыщик не мог выговорить и пары предложений, особенно когда нервничал или чувствовал себя не в своей тарелке — это была его защитная реакция, его панцирь. Возможно, сейчас это и к месту, чтобы разрядить обстановку. А может, это была и не шутка вовсе.

Генерал Потапов, чуть расслабившись, расположился на стуле поудобнее — откинулся на спинку, положил руки на мягкие подлокотники — и, сосредоточив взгляд на своих собеседниках, рассудительным тоном ответил:

— Да. В прошлом месяце дарована была свобода слова и собраний. Теперь официально разрешены политические партии. Без одобрения Госдумы ни один закон теперь не может быть принят. Но забастовка продолжалась — в Москве на демонстрации вышло более ста тысяч человек. Есть убитые. Затем были освобождены политзаключённые. И такой ценой забастовка кончилась… Надолго ли? Я лично думаю, что, почувствовав власть, революционные массы, наоборот продолжат своё дело пуще прежнего. Рано или поздно… Свобод будет вечно не хватать. Как воды организму — сколько ни дай, пройдет несколько часов и снова захочется. И прольется много крови. Но не будем об этом, баста! Здесь вы по другому поводу, верно? Давайте обсудим лучше наши с Вами дела.

— С радостью! Сколько платят? — воскликнул, заулыбавшись, Холмс, и его улыбка была столь же искренней, сколь и неуместной. Это прозвучало так по-детски бестактно, что Потапов деликатно отвёл взгляд в сторону.

— Я писал Вам в Лондон об этом. Любые деньги. Дело государственной важности! — отвечал генерал всё так же спокойно, размеренно.

Холмс, затараторив и застучав пальцами по столу — барабанная дробь, которую Ватсон отличит от любой иной, — продолжил:

— Поймите меня правильно. Живите Вы на Бейкер-стрит, с нашими-то доходами, то цеплялись бы за каждый пенни. О! Миссис Хадсон заставит любого работать! Двести шестьдесят фунтов в год мы платим с Ватсоном за квартиру, а это при средних доходах британца около ста фунтов в год. Представляете?! Можно я закурю? Спасибо.

— Позвольте, почему же Вы спрашиваете. Курите. Конечно, курите, — ответил генерал, слегка разведя руками, будто говорил: «У нас в России такие формальности излишни».

Шерлок, впрочем, принялся поджигать табак, не дожидаясь дозволения — спичка чиркнула, вспыхнула, и над трубкой потянулся ароматный дым.

— Да был у меня приятель… Не выносил запах табака, представьте! Большой человек! — Холмс закатил глаза. — Что ж, теперь к делу. Почему Вы пригласили именно меня? В мире есть ещё талантливые сыщики. Думаю… Пара-тройка человек.

Холмс приготовился выслушивать комплименты и в предвкушении катал во рту сладкий для него и едкий для других дым. Он хотел закинуть ноги на стол, но вовремя остановился, вспомнив, что он не у камина на Бейкер Стрит.

Пропустим тирады в адрес Холмса. Видимо, его успехи громогласно прозвучали на весь цивилизованный мир, если донеслись даже до революционного, замкнутого в своих проблемах Санкт-Петербурга. Закончив лесть в адрес сыщика — а лесть была искусная, со знанием дела, как и подобает чиновнику его ранга, — Константин Аполлинариевич приступил к обсуждению дел:

— Так вот: все эти Ваши навыки и так называемые… дедукции Вы, я надеюсь, примените для поиска драгоценностей царской семьи. Когда я говорил о любых суммах, я не лукавил — это не вопрос денег. Плевать на стоимость украшений! Мы можем заплатить больше, чем они стоят. Но Вы, как человек, прибывший к нам из страны, где с рвением чтят традиции и монархию, а не из паршивой, дрянной Франции, должны понимать, что это вопрос репутации! Если украшения императрицы окажутся в руках какой-то… — тут он сделал паузу, видимо пытаясь подобрать менее оскорбительное выражение, подыскивая слово, как иголку в стоге сена, и продолжил: — ...девицы, авантюристки, проститутки… — тут он опять остановился, слегка покраснел, уши налились краской, и поспешил закончить: — Так вот, Вам не надо объяснять, почему это важно. Честь императорской семьи! И репутация охраны его императорского величества. Не мне Вам говорить…

Крепкий, умудрённый жизнью, непробивной мужчина, дважды переживший покушение и похоронивший сгоревшего в огне революции брата, запинался, как гимназистка на экзамене. Видно было, что это касалось его лично — не службы, не долга, а самой глубинной, личной струны души. Будто говорил он не о чём-то отстранённом, а о своих родных. Страна была для него всем: семьёй, домом и смыслом жизни, а император был её олицетворением и основой — тем стержнем, без которого всё рассыплется в прах.

Константин Аполлинариевич ни разу не был замечен в коррупции, не лицемерил, а главное — и не был при этом всём оголтелым псом монархии в том плане, в коем являются ими черносотенцы. Он верил в свои идеалы не потому, что ему платили; он старался вникать в проблемы своих соотечественников и порывался их решать, много жертвовал, а в свободное от работы время вёл беседы с друзьями-промышленниками, где стоял на стороне идей, которые называют социалистическими. Сокращение рабочего дня, улучшение условий жизни рабочих. Кого-то из промышленников сподвиг на изменения. Ещё бы, ведь если даже служитель монархии, седой вояка, глава политического сыска тебя отчитывает за строгость к людям, за жадность, значит, хоть сейчас, может, стоит прислушаться…

Генерал Потапов не пытался репрессировать всех подряд ради нового звания или от злости. Делал всё вдумчиво, как шахматист, который просчитывает ходы на десять шагов вперёд. Это был хороший человек. Редкий зверь в его ведомстве, как белый ворон среди галок.

— А когда, собственно, состоится аудиенция у императора? — вопрошал Холмс, и в его голосе зазвенели нотки разочарования.

— Простите, но… личной встречи с императором и членами его семьи не будет, — ответил генерал, и его лицо стало виноватым, как у человека, принёсшего весть о смерти.

— То есть, как я понимаю, лично Вы будете курировать мою дальнейшую работу? — Шерлок проговорил это грустным тоном, чуть обмяк в кресле — спина перестала быть прямой, плечи опустились. «Да-а-а, — думал он, — я лично привык, что если монарх и не обращается ко мне напрямую, то по крайней мере в Англии между мной и первым лицом находится только один человек — мой брат Майкрофт. А тут между потерпевшим и сыщиком расположилась целая камарилья в лице премьер-министра, министра внутренних дел, директора департамента полиции и ещё этого… прекрасного седовласого генерала. При такой сложной иерархии расследование может быть замедленно. Но будем работать с тем, что есть. С чего же начать…»

Генерал вежливо ждал, заметив задумчивый взгляд собеседника, как рыбак ждёт поклёвки. Сыщик оживился, будто ужаленный током, поднял взор — глаза загорелись тем самым холодным, деловым огнём — и затараторил, сыпя словами, как крупой из мешка:

— Очень хорошо! Что ж! Работаем! Мне нужны фотографии похищенных ценностей, их описание и приблизительная денежная оценка, доступ к осмотру помещения, где они хранились, досье на всех служащих при дворце — вплоть до прачки и дворников. И… пока, пожалуй, всё. А! Ещё транспорт личный не помешал бы и деньги на расходы.

— Полковник Славин, с которым Вы уже знакомы, будет Вас повсюду сопровождать. Он человек ответственный. Приставлен к Вам руководитель целого отделения политического сыска, а не рядовой служащий, неспроста. Дело конфиденциальное, о краже знают единицы. И, Холмс, мы с Вами так и не обсудили сумму. Называйте. Вам решать, — генерал подался вперёд, давая понять, что торг уместен.

— О деньгах потом. Я сообщу сумму, когда изучу дело, а сегодня я бы хотел хорошенько поужинать. Может, будут рекомендации? — Холмс подмигнул, и в этом жесте было что-то мальчишеское.

— Славин отведёт Вас в самое лучшее место; он вообще проведёт любые экскурсии. Распоряжайтесь им, будто это не полковник, а ваш секретарь — хоть за папиросами пошлите, хоть за театральными билетами. Если на этом всё, то позвольте удалиться. Совещание у министра скоро начинается, — Потапов взглянул на карманные часы — массивные, золотые, на толстой цепочке.

— Прошу. Не смею задерживать. Мы пойдём. Ватсон, let’s go! — Холмс вскочил с кресла, распрямившись резко, как пружина.

Несчастный, скучающий и как-то нездорово побледневший доктор наконец услышал знакомую речь, обрадовался — в глазах загорелся живой огонёк, он вскочил с места и ждал, когда остальные направятся к выходу, дабы не бежать впереди локомотива. Он был похож на повеселевшую собаку, которой кинули вкусную косточку, вилял бы хвостом, если бы умел.

Шерлок Холмс шагал по коридору, иногда цокая о пол увесистой тростью — звук разносился под высокими потолками, как эхо в горной долине:

— А ведь на генерала совсем недавно покушались. Бедняга чуть не погиб от взрыва.

Глаза Ватсона округлились, на лице отразилась смесь ужаса и восхищения:

— Но как Вы догадались, Холмс?… Или он сказал Вам об этом сам?

Холмс, всё ещё не выпускавший трубку изо рта, постучал об неё зубами — привычка, которая бесила Ватсона в первые годы знакомства, а теперь казалась почти родной — задумчиво бросил взгляд в окно на серую, унылую улицу и ответил:

— Ну это же очевидно, доктор! Я заметил у него на запястье шрам от осколочного ранения. И ещё один, небольшой, на шее, — он коснулся пальцем своей шеи, показывая место.

— Вы, как всегда, предельно внимательны! Бедный малый! Чуть не погиб! Надо же… — взволнованно ответил доктор, качая головой.

На самом деле шрамы были совсем не свежими и не от осколков. Они были получены генералом давным-давно на русско-турецкой войне от вражеской сабли — стародавние, побелевшие, едва заметные. Выходит, сыщик просто угадал? Нет, он узнал о покушении из газет. Но зачем же разочаровывать Ватсона, который так верит в гения? Пусть продолжает верить. В это тяжелое время вера во что-то светлое нужна каждому.

Когда они спускались на первый этаж, страшный грохот сотряс стены, и тут же осколки полетели во все стороны, выбило окна. Холмса взрывом отбросило назад, с силой ударило о мраморные ступени. Пространство заволакивало дымом, выжившие полицейские корчились в предсмертной агонии. В ушах звон, картинка перед глазами расплывается…

Такую картину нарисовал в своих фантазиях доктор Ватсон, пораженный историей про теракт в отношении генерала. Они же в логове врага революции, здесь что ни человек – то цель бомбиста. Поскорее бы отсюда уйти.

По дороге в гостиницу Холмс, оторвав от созерцания Невского проспекта cвой мутный, как стекла под дождем, взгляд, произнес тихо, слегка хрипя:

— Однажды Хемингуэй поспорил, кто напишет самый короткий и при этом цепляющий рассказ. Я написал свой… «Россия сгорала в костре революции. Дрова начали что-то осознавать, когда превратились в пепел.»

Глава 2

Дело о похищенных тапочках

Гостиница выходит окнами прямо на Невский проспект — главную артерию Петербурга, по которой день и ночь текут экипажи, кареты и толпы людей. Здание имеет столетнюю историю, но ничуть не потрёпано стариной; стоит, как и прежде, гордое, величественное, помнящее ещё Пушкина и Гоголя. Оно, как и прежде, восхищает прохожих помпезностью внешней отделки — колонны, лепнина, высокие окна, — но самый шок ждёт вас внутри: канализация и электричество. И если лампочки горели уже во многих домах в центре города, то канализация была поистине невероятной роскошью, и лишь спустя сорок лет станет массовым явлением в Санкт-Петербурге. А пока что выгребные ямы во дворах, как в деревне. Но в этой гостинице никаких ям. Только блеск кафеля, приятные запахи и вышколенный учтивый персонал.

В общем, наниматели сыщика не поскупились. Для гостей сняли два просторных номера по соседству на втором этаже — с видом на Невский, с тяжёлыми портьерами и пуховыми перинами, в которых утопал уставший путник. Носильщики принесли багаж, кряхтя, перекидывая чемоданы с руки на руку, а официант привёз на тележке обед, чтобы слегка подкрепиться в номере, но никак не для того, чтобы заменить собой грядущий шикарный ужин. Этот обед не дерзнул бы совершить такое кощунство!

— Где эта чёртова скрипка?! — дальше Шерлок бурчал себе под нос уже что-то совсем невнятное и не остановился, пока не разобрал все вещи: множественные пробирки для опытов, реагенты — некоторые, кажется, небезопасные для транспортировки, — грим и парики всех мастей и цветов, холодное оружие разных сортов — от стилетов до складных ножей, отмычки на все случаи жизни, скальпели и прочая, и прочая. Будь чемодан размерами ещё больше, то Шерлок, может быть, и запихнул бы туда целый труп, захваченный с другого дела для дальнейших вскрытий в интересах следствия в свободные часы перед сном. В общем, он взял всё самое нужное, а вот одежды среди прочих вещей было совсем мало. Ведь как она поможет расследованию? Сюртук — он и в Африке сюртук. А тряпьё для работы под прикрытием лучше добывать на месте, чтобы одежда была местного покроя, фасона, сукна — не то выдашь себя с головой по одной лишь пуговице.

Ватсон тем временем пошёл в бар на первом этаже и прихватил с собой англо-русский словарь. И не столько для того, чтобы заказать стаканчик виски — благо, это слово одинаково на всех языках, — а скорее для того, чтобы, расположившись поудобнее в кожаном кресле в приятной атмосфере полумрака, мягкого света настольных ламп и шелесте чужих разговоров углубиться в изучение языка великого Достоевского.

Там он просидел около часа, выпил пару стаканов золотого, как по своему цвету, так и по цене, благородного напитка, чувствуя, как тепло разливается по телу, смывая усталость от дороги. Он решил дать креслу отдохнуть от водружённого на него весьма увесистого тела и отправился наверх проведать своего компаньона.

Холмс открыл дверь почти тут же, как постучали, и так же быстро удалился, ничего не сказав. Он был в ярости: его ноздри раздувались как у быка на корриде, лицо закипало — красные пятна выступили на щеках, на лбу вздулась жилка.

— Друг мой, что случилось?! Что Вы там делаете? — вопрошал встревоженный доктор, заглядывая в комнату поверх плеча сыщика.

— Как что?! Не видите? Снимаю отпечатки! Твари! Подонки! Черти! — Холмс метался по комнате, то и дело наклоняясь к полу, к столу, к стульям, присыпая поверхности каким-то чёрным порошком из маленькой жестяной коробочки.

— Я прошу меня простить, но я всё ещё не понимаю. Это Ваш чемодан? — Ватсон кивнул на раскрытый саквояж, из которого торчали пробирки и парики.

— Ну конечно мой! Меня ограбили! Ограбили, понимаете?! — Холмс выпрямился и уставился на Ватсона бешеным взглядом.

— Кошмар! И что похищено?!

— Тапочки!

— Тапочки? — Ватсон не поверил своим ушам. Ему показалось, что он ослышался.

— Да, чёрт возьми! Мои тапочки! — Холмс взмахнул рукой, чуть не сбив со стола чернильницу.

— Холмс…

— Любимые! — голос сыщика дрогнул, и в этом дрожании было столько пафоса, сколько бывает только в оперных ариях.

— Быть может…

— Нет! Их украли! Эти черти из Скотленд-Ярда, тьфу, то есть из петербургской полиции! Те, кто сопровождал, отвозил наш багаж, пока мы были на приёме у генерала! — Холмс ткнул пальцем в сторону окна, будто полицейские стояли там, за стеклом, и подслушивали.

— Но зачем?! Кому нужны Ваши тапки?! — Ватсон развёл руками, изображая крайнюю степень недоумения.

— О-о-о! Во‑первых, Вы не представляете, насколько они удобные. «Эти Ваши»… подумать только! Такого Вы мнения о них, да?! А зачем украли? Зачем?! Да, у меня тот же вопрос… Кто их знает! Клептоманы! Психи! — Холмс схватился за голову и заходил по комнате, наступая на разбросанные вещи.

— И всё же я не понимаю, зачем такая кутерьма из-за обуви. Вы ещё и отпечатки снимаете? Вы серьёзно? Убейте, не понимаю! — тон Ватсона стал твёрже.

— Вот именно! Понимали бы Вы их значимость, то сейчас сами бы землю носом рыли. Ладно! Хватит пустословить. Я затребую у полковника тех остолопов, что отвозили и относили в номера наши вещи. Я устрою допрос с пристрастием! Я устрою ад этим чертям! Ну или рай, если уж они черти… Или… Да неважно! — Холмс сжал кулаки, как боксёр перед выходом на ринг.

— Шерлок, я прошу Вас успокоиться! — вскрикнул в несвойственной ему манере Ватсон, да так, что голос его сорвался и он слегка взвизгнул в конце — звук был такой, будто чайник закипел. После чего, смущаясь, отвёл взгляд и продолжил уже спокойно, старательно выговаривая слова: — Я не позволю Вам отвлекать полковника такими вопросами. Звать офицеров на допрос без доказательств? Нет уж. Я думаю, что Вы забыли их дома, на Бейкер-стрит. Давайте отправим весточку миссис Хадсон, пусть проверит. Я бы не стал и её этим обременять, но раз уж Вам так важны эти … тапочки, что ж. И если уж она не найдет их, то устраивайте допросы. Ладно, хорошо! Но без меня! — к концу своего монолога он снова выкрутил громкость на максимум, его голос, казалось, вот-вот должен был напугать соседей.

— Чёрт с ними! С тапками, с полисменами, со всеми! — Холмс махнул рукой, и этот жест означал капитуляцию — в этом конкретном бою, но не в войне.

— Вы слишком много чертыхаетесь, — заметил Ватсон, пряча улыбку в усы.

Шерлок бросил звериный взгляд на доктора — такой, что у того на секунду пропало желание шутить. Наверное, подобный взгляд делают тигры перед смертельной схваткой с сильным противником, когда шерсть встаёт дыбом, а глаза наливаются желтизной. Оба промолчали. Быстро остыли, как металл, брошенный в воду, с шипением и паром. И, не говоря ни слова, общаясь лишь с помощью мимики и скупых жестов, отдышались и помирились без «прости», без «извини», просто взглядами, которые значат больше, чем любые слова, договорились о времени, лишь пальцем показав на часы, так же молча собрались, оделись, предварительно разойдясь по номерам, и снова встретились уже в коридоре.

После взаимного кивка — короткого, военного, без лишних церемоний — они направились в сторону лестницы — широкой, укутанной в персидский ковёр и щедро освещённой новым чудом эпохи — электричеством. За последние полчаса ни одного слова не проронили британцы. Стены успели вдоволь отдохнуть от брани, если бы могли, то вздохнули бы с облегчением.

В лобби отеля у широченного окна — такого огромного, что в него можно было бы въехать на автомобиле — стоял полковник Славин с закрученными чёрными как смоль усами, которые он завивал по утрам с особой тщательностью. Он почесывал пузико под жилеткой, жест привычный, почти рефлекторный, и смотрел на огни улицы, на прохожих, которые куда-то спешили, несмотря на поздний час. О чём-то думал или даже мечтал — о домашнем уюте, о жене, о детях. Увы, его думы были бесцеремонно сбиты со своего полёта слегка хрипловатым голосом Шерлока Холмса, который внезапно громыхнул у него за спиной:

— О мой друг, Вы, я вижу, уже заскучали, ожидая нас. Но, кажется, мы не опоздали. Минута в минуту, секунда в секунду. По-английски.

Под усами Игоря Ивановича проступила, как подснежник по весне, улыбка настолько лёгкая, искренняя, славная, будто он увидел старых друзей после долгой разлуки, и он забормотал, оправдываясь, хотя никто его не обвинял:

— Да-да! Всё по времени, джентльмены. Я тут всего пару минут и ожидаю. До этого ездил по рабочим делам в ведомство, пока вы отдыхали.

— Пытали революционеров по подвалам? — пошутил, слегка перегибая палку, Холмс, и его шутка повисла в воздухе, как острый нож.

— Ну почему же сразу… по подвалам? Нам не от кого прятаться и на первом этаже, — ответил с очень серьёзным видом Славин, но тут же, не в силах держать наигранную серьёзность, рассмеялся громко, заливисто, от всей души.

Меткой стрелой полковник сбил острый нож, повисший в воздухе. Звеня раскатами смеха, оружие упали к ногам собеседников.

Славин повернулся и позвал за собой. Улыбка скатилась с его лица так же резко, как сноп снега с крыши по окончании зимы. Задела ли его подобная шутка? Пытал ли он людей? Кто знает.

— Мы в ресторан опять на лошадях? У вас тут не ходят такси? — поинтересовался Холмс, поправляя шляпу перед зеркалом в вестибюле.

— Что простите? Такси? — переспросил полковник, нахмурившись, будто услышал слово с далёкой планеты.

— Ну… Машины. В Лондоне есть частные службы такси. Электрокары, а теперь еще и бензиновые авто развозят людей — садишься, называешь адрес, и через полчаса ты на месте, никаких тебе лошадей, никакого сена.

— Увы, нет, — полковник с досадой вздохнул и продолжил оправдываться, будто сам был ответственен за технологическое отставание в транспортной сфере: — У нас пока машины — это частная собственность, удовольствие для богатых. И опережу Ваш вопрос: метро у нас тоже нет. Пытались в Москве открыть пару лет назад — идея была, проект готов, — но городская дума отказала в реализации проекта. Денег не дали, испугались новшеств. Впрочем, в Москве и Киеве уже давно ходят электрические трамваи — вагоны бесшумные, быстрые, почти как в Лондоне. У нас в городе тоже скоро запустят, обещают к весне. А ещё я читал, что инженер Ипполит Романов — да, фамилия как у царя, но не подумайте лишнего, не родственник, — так вот, он изобрёл омнибус. Электрический автобус для общественного транспорта, представляете? Идёт по маршруту, людей возит, ни лошадей, ни конюшен. Но депутаты всё никак денег не выделят, не согласуют. Эх… А вот и наш экипаж. Пожалуйста, садитесь. Скоро будем на месте, а там уж держитесь! Пальчики оближете — такое местечко! — Славин хлопнул в ладоши, как ребёнок, которого ведут в кондитерскую.

Ехали недолго. И поверьте, это важно, когда на улице поздний вечер, холод, и это не автомобиль с печкой. Наконец кучер издал губами своё фирменное: «Пррррр…» — звук, похожий на ворчание старого медведя. Лошади звонко зацокали, копыта по брусчатке выбивавшие дробь, смолкли. Дверцу экипажа с звонким щелчком открыл высокий, худой, в ливрее с позументами лакей.

Усталому взору столинчых гостей предстал во всей своей красе ресторан «Палкинъ». На них горделиво взирали массивные резные дубовые двери, такие тяжёлые, что, казалось, их мог открыть только античный герой-полубог.

Располагается заведение на углу Невского проспекта, 47, и Владимирского проспекта — в самом сердце империи, в двух шагах от императорских дворцов. Осенний петербургский закат догорал малиново-сизым заревом, огромным пожаром, застывшим в небе. Фонари ещё не зажгли, и от этого здания казались плоскими, нарисованными, точно декорации к театральной постановке, которую сейчас начнут играть.

Полковник Славин, потирая руки, довольным спокойным голосом произнёс:

— Ну, господа, сейчас я вам покажу настоящую русскую кухню. Осетрина в шампанском, расстегаи! Ой…

Пока Славин сглатывал слюну — она так и набегала на язык, — предвкушая заветный ужин, приправленный сладостным осознанием того, что брюхо можно набить за казённый счёт, Холмс вдруг замер, резко повернулся и уставился куда-то вдаль, словно хищник, почуявший добычу. Толпа людей скопилась в переулке — чёрная, живая, шевелящаяся, как муравейник.

Холмс молча, энергичным шагом направился к зевакам, преисполненный любопытством, длинные ноги несли его быстро, почти бегом, а компаньоны не отставали, перешёптываясь на ходу. Толпа небольшая, но плотная, живая — десятка полтора-два человек. Галдят. Кто-то крестится, кто-то изо всех сил тянет шею, две полных купчихи в капорах ахают, прижимая руки к пышным грудям. Посреди мостовой, неестественно вывернув руку — кисть смотрела вверх, как у куклы, лежит, не шевелясь, низкорослый бородатый человек. Чуть поодаль — карета, кучер на облучке белый, словно полотно, от ужаса, не от холода, лошадь бьёт копытом, нервно всхрапывает, закатывая глаза, сама в испуге. Карета дворянская, рессорная — с гербом на дверце и бархатными сиденьями, а бедняга, лежащий на брусчатке, из простых: сермяга рваная, на локтях заплаты, картуз откатился в сторону и лежит в луже, пропитываясь грязной водой, лицо перепачкалось — не разберёшь ни возраста, ни черт.

— Зазевался, поди, — равнодушно роняет какой-то чиновник в сюртуке с орденом на шее. — Они, мужики, вечно не глядят по сторонам, всё себе под ноги, а надо бы вокруг.

— Да нешто их жалеть, — вторит другой, купеческого вида, с пузом беременной женщины. — Сам под колёса лезет, значит, и ответ сам держит.

Никто не спешит помогать. Все только глазеют — с брезгливым сочувствием, с тем особым омерзительным любопытством к чужой беде, которое граничит с жестокостью, в городах распространено увы крайне широко.

Не прошло и минуты, как Ватсон уже ползал на коленях по мокрой брусчатке — ему было плевать, что он может испачкать новые выглаженные брюки, плевать на холод, на грязь, на чужие взгляды. Щупает пульс тремя пальцами на запястье, трогает шею, отряхивает лицо пострадавшему белым, накрахмаленным платком.

— Живой! Череп, кажется, цел. Нога сломана сильно, открытый перелом, надо шину. Полковник, велите швейцару вызвать скорую помощь! И одеяло, в ресторане есть одеяла? Да чёрт побери, что вы смотрите?! Живо! — голос Ватсона звучал резко, повелительно, как у человека, привыкшего, чтобы его слушались в критической ситуации.

Славин, чеша ус растерянно, будто не понимая, чего от него хотят, ответил:

— В «Палкине»? Доктор, не думаю. В ресторане одеяла? Там скатерти, салфетки, но одеяла…

Толпа, услышав «живой», разочарованно выдыхает — зрелище теряет остроту, теряет блеск, как потухшая звезда. Стадо начинает расходиться: кто в одну сторону, кто в другую, растворились дымом в вечерних сумерках. Кучер же, наоборот, с облегчением всхлипывает, сползает с облучка — ноги не держат — и мелко крестится на купол, шепча что-то неслышное, должно быть, молитву.

Холмс, шепотом себе под нос, оглядывая место происшествия — брусчатку, следы, положение тела, — произнёс:

—Будто намеренно не сворачивал. Может, кучер пьян?

Ватсон, поднимаясь и отряхивая колени, хотя грязь уже въелась в ткань, и днище, отряхивай — не отряхивай, всё одно пятна останутся, возмущённо ответил:

— Ради Бога, Холмс! Человек умирает, а Вы…

— Вы правы! — перебил его Холмс, поправляя шляпу. — Я сбегаю за швейцаром. Холод собачий! Да и дождь начинается.

Славин вздыхает тяжело, протяжно и снимает шинель, чтобы укрыть мужика. Шинель дорогая, офицерская, с серебряным шитьём, но полковник не колеблется ни секунды и накидывает её на дрожащее тело; та сразу тяжелеет. Из кареты, сбившей несчастного, выплыла широкая ряха с любопытным взглядом — толстощёкое лицо, маленькие глазки-бусинки, — и тут же, трусливо подрагивая, спряталось за шторку. Стало совсем темно и сыро, изо рта клубами валит пар, как из паровозной трубы. Вспыхивают, будто звёздные светила, будто десятки маленьких солнц, электрические фонари вдоль улицы. Благо, центр города давно электрифицирован, ещё с девяностых годов.

Вернувшийся Холмс говорит прерывисто, борясь с одышкой — пока бегал, поскользнулся на мокрых камнях и чуть не упал:

— Швейцар позвонил. Едут!

Доктор периодически проверял пульс распластавшегося бедняги — раз, другой, третий, — и оглядывался по сторонам. Холмс курил трубку: привычное дело, она успокаивала нервы. Славин, оставшийся без шинели, в одном мундире, на локтях которого уже проступили тёмные пятна сырости, с раскрасневшимися щеками, выдыхая пар, похлопывал в ладоши, ходил из стороны в сторону, чтобы согреться, но отказывался уходить в ресторан в одиночку из чувства долга или из простого человеческого сострадания.

Послышался цокот копыт и дребезжание — звук, который сначала был еле слышен, а потом нарастал, нарастал, как приближающаяся гроза. Показалась повозка — крытый фургон с красным крестом, запряжённый парой лошадей, серых, с раздувающимися боками, на которых отчётливо проступали рёбра. На козлах — санитар в форменной тужурке, рядом врач в круглых очках — стёкла поблёскивали в свете электрических ламп.

Ватсон быстро, профессионально, без единой запинки, словно на экзамене в медицинской академии, отрапортовал:

— Мужчина, около сорока, перелом голени, открытый, со смещением, возможна черепно-мозговая. Пульс удовлетворительный, дыхание ровное. Без сознания.

Врач, шустро выскочив из кареты скорой помощи, спрыгнул, не дождавшись полной остановки, сказал:

— Простите, я не говорю по-английски, мистер.

Славин вместе с сыщиком синхронно кинулись на помощь — оба заговорили разом, перебивая друг друга, объясняя ситуацию, показывая на раненого. Слава Богу, лбами не столкнулись — разминулись в последний момент.

Несчастного мужика положили на белые, чистые, пахнущие карболкой носилки и унесли. Толпа, которая, было уже, рассеялась, снова сбежалась, но теперь это был не адский ажиотаж, а обычное любопытство. Представление наконец окончено, зрители могут расходиться. Полиция тоже на месте — двое городовых, — тот, что повыше, ведёт беседу с кучером, что-то записывает в блокнот, качает головой.

Время идти кушать. Аппетит, правда, рассосался, но это временно, от стресса — первый шок пройдёт, и желудок снова напомнит о себе. Всего несколько шагов по лужам, обходить их уже решительно не было сил, шли прямо, напролом. И вот распахнулись врата гедонистического рая. Тяжёлые дубовые двери без малейшего шума отворились — ими управлял швейцар, кряжистый старик с бакенбардами и в ливрее с золотыми галунами, — жестом руки, склоняясь он пригласил бравых героев внутрь.

Играет живая музыка в лице струнного квартета, слепит свет электрических ламп, которые в десять раз ярче любого газа, расхаживают грациозно прекрасные дамы в шикарных платьях, разнося шелест шёлка и запах дорогих духов, столы ломятся от яств: осетрина, икра, ростбиф, фрукты, графины с разноцветными настойками. Но этим не удивить взыскательного клиента. Ладно, тогда вот вам, пожалуйста: двадцать пять залов — анфилады, переходящие одна в другую, каждая в своём стиле; бильярдная с массивными столами из красного дерева; электрические лифты. И вон взгляду предстает фонтан с тропическими растениями — пальмами, фикусами, лианами и бассейн со стерлядями, где рыбы плавают, сверкая серебряной чешуёй, абсолютно равнодушные к роскоши, которая их окружает. Согласитесь, неплохо? Ресторан точно войдёт в тройку лучших в городе, а то и во всей империи.

Швейцар, кланяясь, затворил врата Рая, оставив всю серую, нищую, скучную, холодную жизнь там, за стеной, и поспешил позвать метрдотеля. В России его ещё называют «франт».

— Господа, прошу сюда-с, — услужливо, аки змея, прошипел лысоватый метрдотель, изгибаясь в поклоне. Кожа на кости его худого лица была натянута так, что он напоминал Кощея Бессмертного, если бы тот носил усики и фрак с бабочкой.

Они поднялись по лестнице: мраморные широкие ступени, белые с голубыми прожилками, до блеска начищенные сапогами благородных посетителей, витражи в арочных окнах, которые даже ночью светились, пропуская свет соседних домов. Будто гуляешь по дворцу, а не пришёл набивать желудок. Прошли мимо великолепной красоты фонтана — журчит вода, сверкает на свету, пахнет свежестью. Вокруг пальмы, фикусы и другие растения, которые никак не ожидаешь встретить в городе, находящемся ближе к Арктике, чем к Чёрному морю.

Полковник Славин, заметив вытаращенные без смущения глаза Шерлока — тот не пытался скрыть изумления, что было на него совсем не похоже, — поспешил прошептать ему на ухо:

— Удивлены, мистер Холмс? Тут и не такое увидишь. Ну, а как отличиться от обычного городского трактира? А природа, знаете ли… успокаивает.

Метрдотель усадил гостей за стол, окинул взглядом каждого, попутно кланяясь, и, остановившись на Игоре Ивановиче, как-то особенно учтиво улыбнулся и согнулся чуть сильнее. Видно было, что знает полковника в лицо, и не просто знает, а имеет с ним какие-то особые, приятельские отношения.

Франт в подобном заведении должен знать в лицо всех постоянных или просто особо важных гостей — это его работа, его хлеб. Сервис. Шикарное обслуживание. Персональный подход. Это всё как раз входит в обязанности франта, главного официанта. В ресторанной иерархии эта должность находится выше шеф-повара, который мнит себя чуть ли не равным владельцу и, безусловно, считает себя творцом уровня Микеланджело и центром вселенной. У метрдотеля есть отдельный кабинет, куда, будто его личные слуги, официанты носят еду, в то время как шеф-повар ест на общей кухне, хоть и за отдельным столом в углу — это уже о многом говорит.

Интересным и особо актуальным в революционную эпоху является тот факт, что официанты, не будучи буржуазией, а лишь прислуживающие ей, не наделённые властью и весомым капиталом, являются при этом одной из самых неподверженных революционным идеям групп населения, соревнуясь в этом плане, наверное, лишь со священнослужителями. Дело в том, что всё своё рабочее время они проводят рядом с толстыми кошельками: слышат их разговоры, видят их привычки, знают их слабости и, обхаживая их, чувствуют к этому некую причастность. Официанты не завидуют, не ненавидят, а мечтают и мнят себя практически равными тем, кто заказывает у них шампанское и телячий бифштекс — «мы с ними почти однокровцы», думают они. Они весьма неплохо зарабатывают, где-то там впереди, хотя очень и очень далеко, мерещится на горизонте должность главного официанта, а потом, может быть, и свой собственный ресторанчик, и… заживём. Примерно так думали они, скользя меж столов с подносами.

Игорь Иванович, слегка откашлявшись, сказал:

— Сегодня у вас в заведении гости из Лондона!

Он не стал упоминать род занятий британцев. Их дело секретно, и не стоит каждому в городе знать о прибытии сыщика, а то язык без костей, поползут слухи, сплетни.

Лысый усатый кощей откланялся ещё раз — низко, подобострастно — и представился на ломаном английском, выговаривая слова с таким усилием, будто поднимал штангу:

— Hello, gentlemens! My name is Luka. Welcome! Can I help you?

— Ко мне вы можете обращаться по-русски. И нет, пока ничего не надо, мы посмотрим меню. Хотя... Давайте водки! Всё-таки мы в России! — сказав это, Холмс хлопнул в ладоши и потер ладони, как муха, которой положили кусочек сахара. Чувствовался азарт, предвкушение — непривычные для того, кто обычно предпочитал чай и тишину. Человек этот не был излишне склонен к выпивке и поведение такое было для него весьма нестандартным, далёким от обычного, почти чужим. Видимо, начал проникаться Россией и её размахом, её гостеприимством.

— Я позову официанта. Вас обслужат в лучшем виде, — ответил метрдотель и, не дожидаясь ответа, скользнул прочь, как тень по стене.

Франт оглядел зал, сфокусировал взгляд на светловолосом юноше, стоявшем у колонны, слегка хлопнул в ладоши — сухой, отрывистый звук, похожий на треск полена в камине. А столику тут же подлетел молодой человек по имени Максим — услужливый, шустрый, с пронзительными голубыми глазами и вечной полуулыбкой на губах. Он был готов внимать, служить, исполнять любые прихоти гостей. Метрдотель откланялся и удалился, растворившись в полумраке зала.

— Холмс, позвольте, я закажу несколько блюд до того, как Вы изучите меню? Есть фирменные блюда, которые вы ну просто обязаны попробовать! Позволите? — учтиво поинтересовался полковник, беря меню в руки и быстро перелистывая страницы с видом знатока.

По лицу сыщика поползла улыбка — медленно, как масло по горячему блину, — и он развел руки в стороны, обнажив манжеты белоснежной рубашки — сей жест означал крайнее одобрение и даже, можно сказать, полное вверение дальнейшей судьбы своего желудка в руки бравого полковника.

— Ершовую уху с расстегаями, борщок с гренками — чесночными, с хрустящей корочкой, — конечно. Ещё стерлядь по-русски в сметане, с травами и… хм… свежим омаром с соусом провансаль мы гостей не удивим… давайте-ка поросёнка! С гречневой кашей. Ну и, судя по всему, винная карта не нужна. Наш заморский гость пожелал водки. Что ж… Пусть! — Славин заказал всё это скороговоркой, будто заучил заранее, и отдал меню официанту.

Ватсон, любивший русскую культуру, увлёкшийся местным колоритом, был в восторге. И не от белоснежной скатерти, серебряной увесистой посуды и бархатных портьер — это легко можно найти и в Лондоне, и тем более в Париже, где он бывал не раз. Его удивило, что такое респектабельное заведение не копировало всё с Европы, а сделало на смежный манер. Например, среди прочих европейских атрибутов роскоши, официант был одет как половой в обычном трактире, то есть не во фрак и бабочку, как во французском ресторане, а в широкие шаровары, заправленные в лакированные сапоги, белую кумачовую рубаху с вышивкой на вороте и передник, расшитый цветными нитками. Ну а этот тропический сад и бассейн с осетрами… Вот где разгулялась поистине вволю широкая русская душа.

Пока в зале гремели бокалы и дымилось жаркое, на кухне зашла речь про убийство.

Мсье Жан, шеф-повар, француз с усами-веером, бледнеет:

— Sacré bleu! Убийство? Ктё убит?

— Мсье Жан… говорю вам, он в ярости! — шепчет ему официант. — Он говорит, что заказал судака «Палкинъ», а Вы убили блюдо! — Француз посмотрел на принесенное назад блюдо, потом медленно повернулся к своему помощнику, молодому повару, застывшему в ужасе.

— Павел… Легкая корочка?

— Так вы же сами сказали — «золотистая»! – зажимисто пролепетал бедный Павел повару-инквизитору.

— Золотистая, идиёт! Посмотри на этот цвет сапог Наполеона под Ватерлоо! Это не риба. Это есть уголь, который забыл, что он плавал! — Мсье Жан хватается за сердце. Павел истерично дергается с места, не зная, что делать, слезы наворачиваются на глаза. — Всё. Я уезжаю в Париж! Здесь не ресторан, а крематорий для ихтиёзавров. Прощайте, господа!

Пока шеф кланялся работникам кухни — служителям жерла вулкана чревоугодия, в зале ресторана завязался интересный диалог.

— А какая средняя зарплата у рабочего? В месяц, — неожиданно испортил своим вопросом всю пафосную идиллию ресторана Холмс.

Славин растерянно мотнул слегка головой, будто отмахивался от назойливой мухи, бросил взгляд то туда, то сюда, пытаясь сначала понять, что вообще происходит и с чего такой вопрос, а затем терзаясь попытками вспомнить цифры, и, сменив вальяжную позу на более строгую, выпрямив спину так, что хрустнули позвонки, покашляв в кулак, ответил неуверенно:

— Рублей двадцать-сорок… а что? — испуганно уточнил он, будто боялся, что сейчас его заставят работать за эти самые двадцать.

— То есть… хм… пятьдесят порций борща в этом заведении. Или пятнадцать порций ризотто с курицей — это заработок за месяц… — Холмс задумчиво постучал пальцем по столу, пробивая барабанную дробь.

Повисла неловкая пауза — тяжёлая, как свинцовая крышка. Славин засмущался и готовился уж было выслушать лекцию на тему неравенства, социальной несправедливости и классовой борьбы.

Холмс, заметив его состояние, успокаивающе махнул рукой:

— Да не переживайте Вы! У нас ситуация не шибко лучше: в Лондоне тоже есть и бедные кварталы, и нищие, и работные дома. Я просто хочу понимать степень расслоения общества для общей картины. Не обращайте внимания. Это всё моё любопытство профессиональное, Вы же понимаете. Кстати! — вдруг вспомнил он, оживившись и хлопнув себя по лбу, как будто его осенило великое открытие. — Вот водки мы заказали. Борщ тоже. А медведи?! Где же русские медведи, что должны быть на каждом углу?

— Ну это стереотип, — бросил ему полковник, утирая рот салфеткой.

Несколько минут ели молча; только стук ножей, звон вилок и редкие вздохи удовольствия. И тут как в сказке, прям к месту, заходит в зал толпа цыган. А с ними медведь — бурый, огромный, с кольцом в носу и в наморднике.

Косолапый танцует, переваливаясь с боку на бок, неуклюже и смешно. Громкая музыка гремит — ревут бубны, гитары, скрипки — и вот-вот начнётся заунывная цыганская песня, от которой сжимается сердце и наворачиваются слёзы.

Все трое повернули головы в одну сторону, вытаращили глаза и замерли с открытыми ртами. Шерлок засмеялся первым. Вернее будет сказать, заржал, да так громко, раскатисто, запрокинув голову, что его шейный платок развязался. Непонимающий слов Ватсон тоже хохотал, а детектив со слезами на глазах тыкал пальцем в сторону медведя:

— Так стереотип, значит, что медведи ходят по улицам?!

Славину стало неловко. Смех стих. Губы его задрожали, и он долго собирался с силами, чтобы выдавить из себя оправдание, которое звучало бы хоть сколько-то убедительно:

— Нет, ну медведи у нас, конечно, ходят, да... Они есть. Но это же цыгане их водят! Это не государственная программа, не повсеместное явление, а так, частное предпринимательство. И не везде! Это… всё равно стереотип. У меня же нет медведя! Да и у большинства людей нет… — он оглянулся по сторонам, будто искал поддержки у соседних столиков, но соседи были увлечены своей едой и новым шоу.

Холмс, уже успокоившись, досмеивался в кулак, Ватсон улыбался, препарируя рыбу. Наконец, официант принёс новый графин: чокнулись и выпили, закусили острым, солёным, жирным. И снова принялись смеяться, но уже с меньшей интенсивностью — так, по инерции. Вскоре лишь лёгкая улыбка осталась висеть на лицах. Все что-то усердно жевали, челюсти работали, как мельничные жернова. Слушали цыганские романсы — их пение, полное тоски и надрыва, разрывало душу на части. Но вот цыганский табор ушел в закат, унося свою музыку в другой зал. Да, и в такого класса заведения пускают цыган, что ты будешь делать с традициями? Что поделать, если купец башляет сотни рублей за вечер? Буквально бросает смятые купюры и в медведя, и в официантов, и в музыкантов. Те кланяются и целуют щедрую руку. Даже медведь.

Ватсон, заметив, что собеседники со скукой изучают в очередной раз меню, неожиданно обратился к полковнику, чётко отчеканивая каждое слово:

— Я очень любить русский литература!

Шерлок опешил от неожиданности — брови его взлетели вверх, и он перестал жевать. Ватсон выучил фразу на русском! Сам! Доктор отодвинул словарь, который всё это время лежал у него на коленях открытым на нужной странице, и гордо посмотрел на собеседников.

Славин, явно обрадованный и тронутый, ответил ему на русском:

— О! Это… хм! Здорово! А я, как-то знаете, всё больше люблю зарубежную литературу. Кстати, английскую вот тоже — в ней есть что-то такое… сдержанное, но глубокое.

Ватсон раскрыл рот и смотрел на собеседника: он слушал, но ничего не понимал. Засмущался, сбросил с лица дурацкое выражение и сделал вопрошающее лицо — такое, которое говорило: «Скажи ещё раз, но помедленнее, и лучше на английском». Собеседник, не будучи дураком, тут же понял, приставил ладонь ко лбу и закрыл глаза, показав жест, означающий «ах, какой же я болван», осознал оплошность и, посмеиваясь, перешел на английский:

— Извините! Я забыл, что Вы не говорите по-русски. Я сказал, что предпочитаю иностранную литературу, в том числе английскую. Например, Конан Дойль. Его книги Вам нравятся?

Доктор покрутил в голове: «Конан Дойль… Конан Дойль…». Знакомое имя, но читал ли он его? Кажется, нет.

— Нет, не читал, — ответил Ватсон, и в голосе его не было и тени сожаления. Шерлок тоже отрицательно покачал головой.

Полковник заметно расстроился — его лицо вытянулось, как у ребёнка, которому не купили мороженое, — задумался, усердно, до морщин на лбу, старался вспомнить кого-нибудь ещё из писателей и, задрав палец вверх так, что чуть не задел пролетающий мимо поднос с вином, чуть ли не вскрикнул от радости:

— Джек Лондон! Отличный английский писатель!

Шерлок печально вздохнул, понимая, что сейчас ему придётся разочаровать собеседника:

— Это не английский писатель. Он американец из Калифорнии.

— А, да. Точно, точно… — пробурчал невнятно Славин, покраснев до корней волос.

И тут, слава Богу, свершилось чудо: на помощь офицеру прибыло подкрепление в виде официанта с подносом, на котором горделиво взгромоздились царь-борщ и царица-уха — они дымились, распространяя вокруг аромат такой силы, что у присутствующих заурчало в животах, несмотря на неприличное количество употребленных блюд. Ароматное кушанье сгладило все шероховатые углы их беседы, застало их врасплох, снесло укрепления насыщенным запахом, а вкусом с первой ложки и вовсе свалило картечью на повал.

— Ммм! Хо-ро-шо! Вкус-но очень! — выговаривая по слогам, прикрыв глаза от наслаждения, прошептал Ватсон, дожевав осетрину, выловленную им в ухе с азартом истинного рыбака. Его глаза были закрыты, лицо расслаблено, и он слегка покачивался в такт неслышимой мелодии.

Полковник улыбнулся довольно, как сытый кот, а Шерлок и вовсе не стесняясь рассмеялся, похлопал друга по плечу по-дружески, по-свойски, и сказал:

— Ха! Вы делаете успехи в изучении нового языка, доктор!

Но эту фразу, произнесенную на русском языке, Ватсон был пока не в силах понять и потому сконфуженно потупил взор и сделал вид, что сосредоточен на еде.

Ложки звонко гремели. Дымящийся паром бульон обжигал язык. Тарелки пустели одна за другой, как крепости, сдающиеся врагу. Господа приняли непростое решение: надо двигаться дальше, это их джентльменский долг. Если набить пузо супом до отвала, то как они посмотрят в глаза запечённому осетру и румяному поросёнку. А ведь и на них ужин не закончится: впереди были десерты, фрукты.

— Полковник, Вы мало пьёте, — сказал Шерлок Холмс по-пьяному, сильно растягивая слова. Он уже изрядно набрался — щёки его покраснели, язык начал заплетаться, но глаза ещё сохраняли ясность. Игорь же, который пить умел и любил (за плечами была долгая служба, где без этого никуда) всё скромничал, ощущая себя на работе. А ведь так и было: он выполнял приказ генерала — кормить и всячески ублажать дорогих гостей.

Но Холмс сломил его своей настойчивостью, и полилось вино рекой. Вернее, водка. И не совсем рекой, всё-таки купцов за столом не было, таких, которые пьют ведрами и не пьянеют. Но ручейком уж точно полилась беленькая! Графин. Ещё один. Всё закрутилось, завертелось, потекла беседа, стали громче голоса. Ватсон, который был и раньше всем доволен и ничего не понимал, слегка захмелев от усталости и от выпитого, теперь был доволен ещё больше и ничего не понимал уже вдвойне. Как? А легко: раньше он по мимике, по немногочисленным знакомым словам мог хотя бы слегка уловить контекст разговоров, которые шли порой на русской языке, а теперь… О чём говорить, если всё вокруг звучит эхом, будто упал с солнечным ударом на дно колодца, а там, где-то сверху, разговоры, чужие, непонятные. Ну его! Не стоит даже пытаться думать.

Доктор просто улыбался и поедал глазами окружающий его колорит: красивые и не очень лица за соседними столиками, шикарные платья дам, игру света в хрустале. Про желудок тоже не забывал и подкидывал туда, будто во всепожирающую топку океанского лайнера, горючее в виде ветчины всех сортов, сыров, солений, котлет и прочего смака.

— Холмс, а расскажите мне историю из Вашей детективной практики. Интересную! — Славин, уже изрядно захмелевши, дозволил себе немалую дерзость и водрузил локти на стол, что было строжайше запрещено этикетом. Он подбоченил ладонью начинающее оплывать лицо.

— Ну… может, про молодого любовника королевы Англии? — ответил неожиданно серьёзно и не слишком громко Холмс, дабы посторонние уши их не слышали, оглянулся по сторонам и понизил голос почти до шёпота.

Было видно, как слюна медленно двигается по горлу полковника. Вот она подошла к кадыку, замерла. Глаза навыкате, белки блестят. Кажется, он не слабо протрезвел, словно от удара лопатой по голове. Думает, как ответить, чешет репу, моргает, перебирает в голове варианты.

Холмс выдержал артистическую паузу — долгую, напряжённую, как струна перед разрывом, а потом громко захохотал и, хрипя, пробурчал, похлопывая полковника по плечу:

— Перепугались? Ха-ха! Думаете, я выдал бы тайну королевы?! Да и тем более… — тут он снова перешёл на шёпот, придвинувшись к Игорю почти вплотную, — молодой любовник тоже является первым лицом одного из государств! — тут он резко остановился и сделал серьёзное лицо.

Выражение лица полковника Славина надо было видеть. Бедняга только сбросил испуг и начал улыбаться, облегчённо выдыхать, как вдруг вновь глаза надулись, слюна встала в горле, и пропал дар речи — он открыл рот, закрыл, открыл снова, но не издал ни звука.

Шерлок не выдержал долгой паузы и опять загоготал, уже пуще прежнего, так, что на них стали оглядываться другие посетители:

— Ну всё! Всё! Простите меня за мои шутки. Нет, конечно, никакого любовника. Ну, или я об этом ничего не знаю. Я всё выдумал. Чистая фантазия.

Игорь погрозил пальцем собеседнику, как грозят шаловливому ребёнку, закачал головой, думая: «Вот чертяка!», осушил рюмку залпом, не поморщившись, и закусил пожарской котлетой — сочной, румяной, тающей во рту. Шерлок сделал всё то же самое, полностью повторив гедонистический ритуал, но попутно бросил секундный взгляд на доктора. Тот пропустил всю эту сцену с подколами и вытаращенными глазами: он откинулся на спинку стула, языком ковырял что-то во рту — то ли застрял кусочек мяса, то ли просто так, глупо улыбался и водил взглядом по залу, рассматривал что-то или выглядывал кого-то. Разберёшь разве его? Главное — доволен! Отдыхает.

И тут взгляд сыщика упёрся в широкую преграду — бородатую такую, в расстёгнутом пиджаке и с красной физиономией. И она неминуемо приближалась, как очередная война, как судьба, от которой не уйдёшь. Была так же сурова, неотвратима и, кажется, чертовски пьяна. И вот она уже в двух метрах от столика, поднимает руку, давая о себе знать тяжёлым, как бревно, кулаком.

— Игорь Иваныыыч! — завыла двухметровая преграда, и звук этот был подобен трубному гласу. Он доносился откуда-то из-под косматой бороды, можно было бы подумать, что из живота, а быть может, из самой преисподней. Славин, чуть не опрокинувшись на стуле, и вовремя схватившись за край стола, провел рукой по волосам и пробурчал что-то недовольное или непристойное — одни губы шевелились, звука почти не было.

Шерлок тем временем внимательно изучал облик гостя, составлял портрет, используя свой дедуктивный метод, который, как ему почему-то казалось, никогда не давал осечки: «Так… у него, по-видимому, есть собака — шерсть на брюках. В ресторан его привезли, сам пешком не шёл, ведь ботинки чистые, а на улице идёт дождь и чистильщиков сейчас нет. Выпил, наверное, под литр водки, а то и больше, судя по красному носу и мутноватым глазам. Не шибко богат — костюм не самый дорогой и потрёпан, на локтях лоснится. Борода — это ладно, но волосы, как заросли, сальные, давно не мытые. Видимо, беда с финансами или нет семьи и некому приглядеть. А может, и то, и другое…»

Уже причалив к столику, словно огромный корабль к причалу, и бросив якорь, тяжёлую, пухлую, поросшую темными волосами руку, на спинку свободного стула, незнакомец гаркнул в кулак раз, другой, чтобы продрать голос, и, будто только сейчас заметив за столом кого-то еще, он вздрогнул всем своим могучим телом, собрался, опять гаркнул в кулак, и начал рычать свою хриплую, раскатистую песню:

— Господа-а-а, я рад быть здесь! Купец первой гильдии Рогожин Афанасий Семёныч. Рад! Вас! Видеть!

Закончив свою донельзя членораздельную речь, он вытянул пухлую ладонь вперёд. Первым пострадать от недюжинной силы Афанасия предстояло Холмсу. Он встал; стул, скрипя, отодвинулся. Было как-то неловко от неожиданности, да и без шуток страшно. Что, если этот малый ручку того… сомнёт, как ребёнок голову птичке? И всё! Поминай как звали. Но везение сегодня оставалось на стороне англичан. Купец пожал их руки не изо всех сил, а только слегка, осторожно. И дело тут не в чрезвычайном опьянении и не в слабости и пухлости конечностей. Напротив, от силы этих ручищ многие ложились наземь: рассказывали потом, что после рукопожатия Рогожина пальцы не разгибались неделю. Был и такой опыт у людей, повстречавшихся Афанасию на пути. Всё дело в его воспитании — он понимал, что перед ним не крестьянин какой и тем более не купец из Нижнего, с которым можно силой мериться. Это изнеженное пивом и рыбой тельце не шибко рослого британца, и с ним надо быть предельно осторожным. Тем более, что гость.

“Рогожин… Как у Достоевского. Это он? Родственник? Тогда надо быть с ним осторожнее!” — такая мысль пронеслась через голову Холмса, вылетела и упала в тарелку с супом.

Когда бледная ручка Холмса оказалась в западне и клешня Афанасия схлопнулась, то можно было уже расслабиться: ладонь не хрустнула, косточки не треснули. Скоро её отпустят и всё кончится. Можно помолиться, расслабиться и отдохнуть. Но не всё так просто! Откуда ни возьмись вторая ручища прилетела и звонко похлопала сыщика сначала по локтю, так, что рука дёрнулась, а потом по плечу, чуть не сбив его с ног. Слава Богу, не потрепала по щекам — легко отделался. Рогожин улыбался. Улыбка его была широкая, простодушная, в ней не было ни злобы, ни подвоха. В его большущих, слегка покрасневших от бессонного пьянства глазах царила та особая доброта, которая бывает у людей, которые много знают о жизни, но не ожесточились.

Посмотришь на эту компанию сейчас со стороны и подумаешь: «Ну точно, встретил родственников на базаре».

Затем и Ватсон подвергся такой же процедуре: рукопожатие, похлопывание, дружеский хлопок по плечу, от которого тот едва устоял на ногах, и словарь чуть не выронил. Они с купцом, к слову, были в похожей кондиции — сильное опьянение, до состояния пушистой ваты на месте головного мозга. Хуже всего пришлось бедному Игорю. Их отношения, будь то знакомство, или дружба, или что там ещё между ними было, были неважны. Важно то, как его отделали. Удар грудной клеткой о грудную клетку — раз, объятие, от которого затрещали рёбра, — два, хлопки по спине, от которых чуть дух не вышибло, поцелуи в щёки — трижды, громко, с присвистом, — и, видимо, чтобы добавить удар, подобный молниям Зевса, — могучая лапа, падающая с высоты птичьего полета на плечо. Славин пошатнулся, ухватился за стул и чудом не рухнул на пол. Страшно, одним словом. Неподготовленный к купеческим повадкам британец упал бы замертво, на месте, не пикнув. Но разве проймёшь этим русского полковника? Впрочем, тот был недоволен, по глазам видно. Но не в излишней физической близости было дело, просто сейчас эта встреча была совсем не к месту — у них секретное дело, а тут такой шум, весь ресторан на них смотрит.

Славин не особо пытался скрыть недовольство: брови его сдвинулись, уголки губ опустились, а Рогожин не особо и обращал на это внимание. Он плюхнулся на стул, заказал себе водки и поросёнка.

— Так Вы, как я понял, говорите по-русски, но Вы из Англии? Я правильно понимаю? Ага! Может, с Вами дело выстроим? Бизнес! Вы в Москве с деловым визитом? — интересовался купец. Глаза его расходились в стороны, в бороде застряла какая-то ягода — не то клюква, не то брусника.

Шерлок разминал подбородок пальцами и держался, чтобы не засмеяться, потому что было ему и смешно, и неловко одновременно от лицезрения сей ягодки. Он сидел, сжав губы, и смотрел в сторону.

Лицо Ватсона надо было видеть. Он улыбался как дурак во весь рот, обнажая зубы, слушал внимательно, наклонял голову то в одну сторону, то в другую и старательно ловил каждое слово, хотя не понимал почти ничего, и наконец выпалил выученную фразу:

— Не… не знать!

Все засмеялись. Даже полковник дал волю чувствам и хохотал, утирая слёзы. Не смеялся только Афанасий. Он растерялся: его лицо вытянулось, глаза округлились. Он почесал репу, задумался.

— Мой друг не говорит по-русски, но я говорю. И да, из Англии и по делу. Но дело секретное, военная тайна не для чужих ушей, — объяснил Холмс, понижая голос.

— Военный контракт? Я многих знал, кто сколотил капиталы на русско-японской — на поставках мяса, на фураже, на боеприпасах. Вот мы её проиграли, да? Ну вот. А люди заработали. Те, кто надо. Новая война накануне? Я знаю, вы, британцы, с нами в контрах. Небось оружием балуете революционеров? — Афанасий наклонился вперёд, понизив голос, и посмотрел на Холмса в упор.

Игорь стукнул по столу так, что приборы, подпрыгнув, зазвенели, и отчётливо, будто и не пил, скомандовал:

— Хватит! Афанасий… во‑первых, никаких речей про революционеров. Во‑вторых, они не по этой части. В‑третьих, т

ы не вовремя!

Громадная бородатая туша, простите за выражение, иначе сложно описать это скопище плоти и костей, отодвинула стул с грохотом и встала. Будто гора, заслоняющая солнце, он заслонял собой часть электрических ламп. Затмив собою свет, он прогудел, почти не открывая рта, и звук этот шёл откуда-то из глубины, из груди, из самого нутра:

— Ты, Игорь, зря так! Ладно! Понял! Не буду мешать. Господа… — он окинул взором англичан. — Я… пошёл к себе в кабинет. Там такой стол! Не то что у этого скупердяя полковника… Там такие блюда, которых в меню нет: я их сам заказываю, сам себе придумываю, сам и ем. Заходите, если что. Эхххх… — он тяжело выдохнул, и этот выдох был похож на стон уставшего быка. — Ещё драка впереди, а так хочется спать уже — сил нет, глаза слипаются, — пробурчал он.

— С кем драка?! — резко спросил Холмс, в голосе его зазвучал живой интерес.

Купец, тяжело вздыхая, ответил с философским спокойствием:

— Да повод-то и участников мы найдём…

На этих словах, ссутулившись, сильно выкатив вперёд широченные плечи, он удалился, тяжело переставляя ноги, будто каждая была налита свинцом.

Дедуктивный метод Шерлока разбился о железного купца, как волна о скалу. Рогожин богат — это ясно по его размаху, по заказам, по тому, как он держится, а на дорогой костюм поскупился, ведь лучше лишний раз заказать цыган, чем обновить гардероб. Неопрятный внешний вид показался Шерлоку следствием отсутствия денег или семьи, но у Афанасия есть любящая жена и несколько детей, а денег куры не клюют. А вот собаки нет — шерсть на штанах, которую Холмс принял за собачью, оказалась от цыганского медведя. Или вырвались клочья из шубы, о наличии которой Холмс, расхаживающий в своём пальтишке, не помышлял.

По дороге в гостиницу Ватсон разболтался со Славиным так, словно они целый век уже закадычные друзья. Вот, что делает с людьми водка. В номера тела были доставлены в целости и сохранности. Работники отеля и городовой, который дежурил у входа, потрудились на славу: помогли подняться, раздеться, уложили в постели, поставили на тумбочку стаканы с водой. Полковник сам еле стоял на ногах — его шатало из стороны в сторону, а глаза слипались, но, будучи офицером, он ответственно выполнял свою работу.

— Ваше благородие, разрешите удалиться? — скромно поинтересовался усатый городовой, затащивший тела британских господ в номер.

— Вольно! Ступай, родимый. — проговорил Игорь, зевая.

Проследив за доставкой потерпевших от водки и от яств в кровати, полковник отдал распоряжения по доставке завтрака в номер, да не простого, а похмельного: рассолу, холодца, чаю покрепче, заказал для англичан сельтерской воды. Хлопнув в ладоши — этот хлопок прозвучал как финальный аккорд, — он выпорхнул на улицу, вдохнул прохладный свежий воздух, хотел было закурить, но вспомнил, что бросил, опёрся на колени и рассмеялся. Смеялся он долго, заливисто, сам не зная чему: то ли от облегчения, то ли от нелепости всего этого вечера, то ли от жизни, которая вдруг показалась ему не такой уж и плохой.

— Изволите домой? — поинтересовался старый кучер, который ждал его всё это время, курил махорку и смотрел на звёзды.

Полковник кивнул и тяжело залез в коляску. Ноги его не слушались. Сел, откинулся на спинку. Тронулись. Только что взошёл молодой и яркий острый серп луны, он отдыхал на чёрном бархате ночного неба. А окно номера 14 на втором этаже сотрясалось от храпа.

Ватсон, засыпая — он уже проваливался в сон, ещё не заснул, но уже не видел окружающего, — несмотря на крайне сильную степень опьянения и затуманенный мозг, ещё не раз вспомнил сбитого мужика, с которым они столкнулись у ресторана, думал, как там этот бедняга, выживет ли, довезут ли вовремя, молился за него про себя, по-английски, коротко, как умел. На улице было почему-то теплее, чем днём — может, ветер стих.

В дверь номера Холмса постучались. Человек в шляпе и черных очках впорхнул внутрь призраком. Он сел в кресло и медленно, тихо заговорил: — Мистер Холмс, я рад, что Вы приехали в Россию. Вы — гений сыска, я — гений преступного мира. Два непревзойденных по мощности мозга должны работать вместе. Мне жаль, что наши судьбы сплелись при таких печальных обстоятельствах, но теперь Вы обязаны со мной работать.

Шерлок кинул презрительный взгляд на Мориарти и отвернулся.

Глава 3

Кровавая буква

Утро было не совсем добрым. Хорошо хоть плотные тяжёлые шторы задёрнуты. Бесстыдно ярко светит солнце. В ноябре. В Петербурге. Тьфу, как ему не стыдно? Песок в глазах, во рту — пустыня. Еще слегка пьяным британцам погодка была не в радость. Им пока не нравилось ничего, честно говоря.

Сытный завтрак и свежесваренный кофе многое исправят. Благо, всё это принесли прямо в номер, и можно не позориться перед гостями отеля оплывшими лицами, но главное — самим не видеть чужие недовольные рожи.

Выйти на улицу было хорошей идеей. Ветерок, непривычно тепло, нежные солнечные лучи греют лицо и саму душу — лепота. По лицу Ватсона проплыла улыбка. Впрочем, недолго продержалась, недолго музыка играла, недолго доктор танцевал. Мигрени давали о себе знать.

— Ну и надрались мы вчера, надо сказать, ахахах! — Холмс хрипя засмеялся. Смех перешёл в кашель. Довольно сильный. Он застучал в кулак, словно отбойный молоток.

— Эх… бросали бы Вы курить, Холмс. Я Вам это как доктор говорю. И как друг.

— А кто сказал, что мы уже стали друзьями? — пробурчал Холмс, продолжая кашлять, впрочем, уже с меньшей интенсивностью.

Ватсон обиженно насупил брови и перевёл понурый взгляд на собеседника. Тот, не в силах себя больше сдерживать, рассмеялся и поспешил заверить доктора, что их дружба крепка как никогда, словно дамасская сталь, а сказанное — лишь глупая шутка.

Друзья решили пройтись, до встречи с полковником еще около часа. Они свернули с Невского в один из переулков. Петербург шумел где-то в стороне, а здесь было тихо — слишком тихо. И эта тишина вдруг взорвалась криком.

Из магазинчика на углу вылетел человек, за ним — ещё двое. Лавка разгромлена: стекло выбито, дверь сорвана с петель, на мостовую вышвырнули тюки с тканью, какие-то бумаги, посуду. Несколько мужчин в чёрных косоворотках и картузах, человек шесть, орали, размахивали руками, пинали ногами то, что ещё минуту назад было товаром. Один из них держал за шиворот пожилого еврея с разбитым лицом и трясущимися руками. Тот не кричал, не сопротивлялся — только закрывал голову, ожидая нового удара. Несчастного пленника ударили в живот, и он упал. Другой бравый молодец ударил корчащееся на земле тело с ноги.

Ватсон рванул вперёд, но Холмс перехватил его за локоть. Крепко, почти до боли.

— Стойте.

— Вы что, не видите?! Они его убьют!

— Вижу. Но если сейчас вмешаетесь, то убьют ещё и Вас, и его заодно. У них толпа, у нас — два револьвера.

Черносотенцы, так их называли, были из «Союза русского народа». В 1905 году это движение набирало силу: лавочники, извозчики, мастеровые, а то и просто пьяные молодчики, которым дали повод и безнаказанность. Они устраивали еврейские погромы, громили лавки, убивали. Это ультраправые монархисты, и потому власть смотрела на это сквозь пальцы, а иногда и поощряла: черносотенцы казались удобным орудием против революции. «Бей жидов, спасай Россию» — их лозунг, а главный враг — евреи, студенты, революционеры. Ленин призывал убивать черносотенцев.

Ватсон, не в силах больше сдерживаться, выхватил револьвер. Не выстрелил, просто поднял и пошёл вперёд. Медленно. Спокойно. Лицо белое, глаза сухие.

Черносотенцы увидели его. Увидели револьвер. Переглянулись. Кто-то выругался, другой бросил палку, и побежали, как крысы с корабля.

Доктор подошёл к старику. Тот сидел на снегу, прижимая рваный рукав к разбитому лицу, и что-то шептал. Ватсон наклонился и со словами “Can I help You?” протянул руку. Старик поднял глаза и не поверил. Англичанин разогнал толпу радикалов в Петербурге, чтобы спасти старого еврея.

Холмс стоял поодаль и молча курил. Вернулись в гостиницу, разошлись по номерам.

Не прошло и получаса, как прибыл полковник Славин. Он был свеж, будто и не пил вовсе. Лицо его было серое, строгое, угрюмое, но это привычное явление для большинства офицеров в таком высоком звании.

— Good morning, gentlemens! How are you?

Его фраза могла показаться издевкой. Он же должен был понимать, в каком сейчас состоянии английские гости. Впрочем, джентльмены оставались джентльменами, а потому ответили коротко и почти синхронно:

— Great. Thank you! And what about you?

Учтивая беседа привела их в коридор. За бурным, сопровождающимся обильным смехом обсуждением вчерашнего вечера они сели в экипаж, и, уже покачиваясь по брусчатке Невского проспекта, приступили к деловому разговору.

— Куда мы, собственно, едем? — поинтересовался Холмс.

— В императорский дворец, — сухо ответил полковник.

— Зимний дворец? Наслышан…

— Нет, — Славин резким, как нокаут, ударом прервал собеседника. — Мы направляемся в Александровский дворец. В этом году императорская чета переехала именно туда, а Зимний сейчас используется лишь для государственных официальных встреч.

— Так всё-таки встреча с русским царём состоится? — воодушевлённо вопрошал Холмс, его глаза загорелись, как у ребёнка, спрашивающего про новую игрушку.

— Нет, — всё так же сухо отвечал полковник. — Там вы сможете осмотреть покои императрицы. Место преступления.

Такой громкий и задорный вчерашним вечером, сегодня Славин был крайне немногословен.

— Далеко ехать? — поинтересовался Ватсон, сняв шляпу и расплывшись в улыбке в попытке сесть поудобнее.

— Часа три, — слова отстрекотали очередью из усов, как пулемет из окопа. Игорь Иванович уже с минуту как не сводил взгляда с точки на полу, пялился будто кот на муху. Но там ничего не было. Видимо, личные или деловые заботы всецело поглощали его внимание и, как паразиты, сжирали эмоции.

— Мдаааа… Слышали, Ватсон? Three hours! Ну ничего! У меня как раз был вопросик к Вам, господин полковник. — Тут Шерлок хотел наладить зрительный контакт с собеседником, но, осознав тщетность этих попыток, без того начал говорить: — Как устроена политическая жизнь у вас в стране? Я не про подковёрные игры министерств и прочих ведомств. Я имею в виду революционные партии, криминальные группировки и прочие силы. Кто за кого? В чём суть каждой группы? Постарайтесь прояснить, прошу Вас! — Он молил. Шерлок редко был увлечён чем-то кроме дедуктивного метода и изучения проб почвы, табака и отпечатков пальцев. Если он интересовался чем-то из политики или истории, то обычно это было по делу.

Славин резко оживился. Он зевал в этот момент, его брови поползли куда-то вверх, он резко повернул голову, прикрыл рот широкой ладонью. Утерев слёзы с глаз после зевка, совсем не тем, что прежде, энергичным тоном возгласил:

— Тема как раз на три часа обсуждений! А если начнутся дискуссия и дебаты, то и на все двадцать. Знаете, Вы, мистер Холмс, как время скоротать, — на этих словах он засмеялся, впрочем, быстро перестал, откинулся поудобнее на спинку сидения, закинул ногу на ногу и начал свой рассказ:

— Главное отродье дьявола — это эсеры. Социалисты-революционеры. Думаю, вы знаете всё о них. Главный метод — террор. Убили министра МВД Плеве, министра Сипягина и сотни других людей. Едем дальше. На другую сторону реки. Правые. Черносотенцы. Слышали? Выступают против революции и конституции, за веру, царя и отечество. Звучит хорошо, да? Однако же именно они зачинщики еврейских погромов. Как бы вы к евреям ни относились… убивают ведь и женщин, и детей. Тоже преступники, хоть и с монархическим флагом. Для государства не угроза, но лично для меня… такие же душегубы. Ещё есть кадеты — безобидные демократы. И безобидные либералы-октябристы. Ну и РСДРП. То есть большевики и меньшевики. Союз у них, будь он неладен! Меньшевики за сотрудничество с либеральной буржуазией, большевики — за вооруженное восстание, террор, гегемонию пролетариата. Грабят банки, магазины, оружие за границей закупают. Самая главная ирония тут в том, что сила и большинство именно у меньшевиков, несмотря на название. А большевики…

— Да, слышал, — кивнул Холмс, — большевики немногочисленны. Пшик. Маргиналы.

Ватсон оживился, вскинул брови, образовав тем самым волны морщин на лбу, и вопросил:

— Кто такие эти большевики?

— Неважно, дорогой мой доктор. У них нет будущего, — на вопросы доктора Шерлок лишь махнул рукой.

— Да. Такого мнения придерживаемся и мы, — строго ответил Славин, — это тебе не эсеры. Чёрт их раздери… так, дальше. Что у нас ещё…

— Да у вас, я смотрю, и так весело, не две партии, как у нас, хахаха! — Холмс загоготал, но, увидев побелевшее лицо и яростные глаза полковника, явно не оценившего шутку, тут же смолк.

Славин продолжил:

— Из криминального мира прежде всего я бы выделил хитрованцев — дно Москвы. Притоны, воры, артели грабителей. Масштаб! Ещё банды вроде «Варшавских котов». Гастролёры, польские бандиты. Но не того масштаба это птицы, если говорить о предмете вашего расследования — об украшениях императрицы. В нашем славном Петербурге криминальный мир тоже пёстрый. Вот, например, марвихеры. Ходят в дорогих костюмах, примазываются к приличной публике и подрезают кошельки. В театрах и не только. Есть ещё химесники, городушники, подкидчики. Но это всё кражи масштаба кошельков и магазинов, мошенничество мелкого и среднего пошиба. Шушеры много. А такой банды или хотя бы некоего гастролёра, что грабит центральные банки с прочными хранилищами или обносит охраняемые особняки генералов… таких сейчас на примете нет. Уж извините, Холмс. Поэтому видимо и позвали Вас из далёких краёв к нашим холодным берегам. Уж коли не Вы, то…

— Да… без меня никуда. А работы, я вижу, у Вас, друг мой, немало. Попробуй только уследи за количеством всех этих групп, что норовят власть присвоить или пострелять городовых, будто уток на охоте. Не знаю, как Вы с этим справляетесь…

Ватсон вдруг вставил:

— А ещё я слышал про анархистов!

Надо отметить тот факт, что весь диалог шёл на английском языке. Иногда Славин не мог подобрать слова — всё-таки тема сложная, — и тогда он говорил на русском. Что-то помогал перевести Холмс, потому что Ватсону было очень интересно.

Полковник продолжал:

— Да. Есть у нас анархисты-коммунисты. Антихристы! Убивают всех без разбора. Есть анархисты-синдикалисты и анархисты-бомбисты. Ну, и на десерт, как же обойтись без национально-освободительных сепаратистских движений на окраинах. В Польше, Финляндии, на Кавказе… Ох, дорогой Шерлок, завидую я вашей британской стабильности. Как это у вас только получается с таким количеством колониальных земель и с не меньшим расслоением общества?!

— Друиды, — произнёс задумчиво Холмс, глядя в окошко и оперев подбородок на костлявый кулак.

— Что, простите? — поинтересовался едва ли не шёпотом опешивший Славин.

— Ну, друиды. Жрицы древних кельтов, живших в Англии. Своей магией хранят наш остров. Стражи стабильности!

Полковник застыл — серьёзен ли в своих высказываниях англичанин, или опять шутить изволит. Но Шерлок не стал долго мучать беднягу и, засмеявшись, потрепал его панибратски по плечу.

— А если серьёзно, друг мой, то нашему парламенту сотни лет, борьба уже давно идёт там, а не на баррикадах. Огромный лояльный средний класс, профсоюзы. Ну и главное: мы пережили свою смуту, гражданскую войну ещё в XVII веке, и промышленный переворот случился раньше, создав механизмы поглощения протеста. Вы просто чуточку отстаёте. Переживёте этот период и будете развиваться. Я верю в вашу страну. Главное — не уничтожьте её…

— Да я уж… — Славин растерялся, запнулся, раскраснелся и всё-таки договорил, хотя можно было ничего и не отвечать: — Я уж постараюсь. Мы. Да. Всё будет хорошо!

Сорокалетний, с сединою на висках, прошедший огонь и воду, руководитель не абы чего, а столичного охранного отделения, опять попался в ловушку шутливого британского плута. Холмс отвёл голову в сторону и улыбнулся, намеренно скрывая ухмылку от взора собеседника. Повёл себя как истинный джентльмен, иначе Славин мог бы неверно истолковать реакцию и обидеться. А это была добрая улыбка.

За сим разговором уставшие от беспрерывной качки путники скоротали не так много времени, как хотелось бы. Почти всю оставшуюся часть пути преодолели молча, любуясь пейзажами за окном и иногда обсуждая попутно какие-нибудь поверхностные вопросы вроде дорог, автомобилей и погоды.

Карета миновала Египетские ворота и въехала в Александровский парк. Дорога свернула в аллеи; здесь уже не город, а осенний пейзажный массив: старые дубы и клёны, сквозь которые пробивается тусклый свет. Колёса мягко шуршат по гравию, в воздухе пахнет прелой листвой и сырой землёй. Слева мелькают романтические руины, за ними — зеркальная гладь Крестового канала.

Подъезжают к северному фасаду. Дворец предстаёт неожиданно строгим: двухэтажное здание с двумя рядами белых колонн коринфского ордера в центре — сквозная галерея, похожая на античный портик. Колоннада кажется особенно величественной на фоне серого неба. Перед ней видно статуи на газоне.

Свернули к приватному входу. С этой стороны видна полуротонда под сферическим куполом. У ступеней грустят кусты сирени, уже оголённые осенью. Двери открываются, и на гранитные ступени падает тёплый свет из вестибюля.

Худющий донельзя и при этом высоченного роста офицер, уж больно молодой для своей должности, расхаживает нервно взад и вперёд у лестницы, ведущей в дом. Кудрявые рыжие волосы торчат из-под фуражки. Экипаж остановился, и гости вышли, зашуршали гравием.

— Флигель-адъютант Его Императорского Величества полковник Зубов Карл Иванович, — отбарабанил он заученную назубок фразу.

— Ваше высокоблагородие, господин полковник, позвольте Вам представить гостей из Англии: сыщик Шерлок Холмс и его коллега доктор Ватсон, — Славин отдал честь.

Зубов бросил в воздух короткое:

— Господин полковник, господа, добро пожаловать, — в конце кивнул, развернулся и повёл всех за собой.

Но почему, если оба офицера имеют чин полковника, находятся при этом на разных ступенях иерархии, судя по одностороннему обращению «Ваше высокоблагородие»? Дело тут не в завидном росте флигель-адъютанта, а в том, что это не просто чин, а звание, присваиваемое лично императором и означающее, что офицер состоит при Особе Его Императорского Величества. Свита, одним словом.

Над входом скромный козырёк, никакой лепнины, никакого величия. Здесь встречали только своих. Лишние пристальные взгляды сейчас ни к чему. Флигель-адъютант, блеснув купающимся в солнечных лучах золотым аксельбантом на правом плече, шагнул вперёд, отворил дверь и пропустил гостей внутрь.

Приватный вход располагается со стороны Императорской фермы и Александровского парка, подальше от парадной колоннады. Именно этим входом пользовалась семья Николая II, когда хотела войти незаметно.

Запахло старой краской, сухим теплом от печей и едва уловимым ладаном — близость домовой церкви давала о себе знать. Первое помещение оказалось неожиданно тесным для императорского дворца: невысокий сводчатый потолок, каменные серые стены, выложенные искусственным мрамором, и массивная вешалка у стены. Справа — узкая дверь в дежурную комнату дворцовой полиции. Слева — широкая лестница на второй этаж, устланная серой дорожкой, прибитой медными прутьями к ступеням.

Флигель-адъютант не пошёл наверх. Он свернул в коридор, уходящий вглубь правого крыла, и жестом пригласил следовать за собой. Коридор узкий, едва двое могли разойтись плечами. Стены выкрашены в глубокий серо-зелёный цвет — модный в конце XIX века оттенок, который скрывал копоть от ламп и следы прикосновений. Под ногами — простые доски, ни ковра, ни дорожки. Звук шагов раздавался глухо, но отчётливо.

Здесь пахнет подвалом, мастикой для пола и едва уловимым дымом — где-то топили камин. Коридор резко оборвался. Флигель-адъютант толкнул высокую двустворчатую дверь, и группа вышла в парадную анфиладу, ту самую, что тянулась вдоль всего садового фасада дворца.

Всё вдруг резко преобразилось: высокие, почти в пять метров, потолки с лепниной; огромные трёхчастные окна выходят на Александровский парк, и сквозь них льётся тёплый солнечный свет, падая на паркет, набранный ценными породами дерева.

Они прошли мимо Полукруглого зала, мимо бильярдной, где любит проводить вечера Николай II. В одном из залов в октябре 1905 года император с императрицей принимали французского оккультиста Папюса: во время спиритического сеанса вызванный дух Александра III устами этого мага якобы предрек гибель империи, сказал, что революцию нужно подавить, но она возродится вновь и будет тем сильнее, чем суровее будут репрессии, но нельзя прекращать борьбы.

Флигель-адъютант остановился у массивной двери, обитой тёмно-зелёным сукном. Дверь отворилась беззвучно — петли были хорошо смазаны.

Комната оказалась небольшой, не более двадцати квадратных метров. Это была не парадная гостиная, а скорее будуар или кабинет, помещение, где императрица Александра Федоровна хранила личные вещи. Стены обиты шёлком бледно-сиреневого цвета с серебряными лилиями.

Шерлок своим профессиональным взглядом сразу бросился искать окна и двери. Окно всего одно, высокое, затянутое кружевной гардиной. Вид на парк, на старые липы. Из мебели выделяются секретер красного дерева с бронзовыми накладками, несколько стульев с выгнутыми ножками, небольшой диван. На стене — икона в серебряном окладе и лампада перед ней, а в центре комнатки стоит тяжёлый дубовый сундук, окованный медью, с выдвижными ящиками. На крышке — бархатная подушка с тремя гнёздами. Два из них пусты. В третьем — одинокая бриллиантовая диадема, оставшаяся нетронутой. И что же этим хотел сказать вор?

Ещё недавно здесь лежали жемчужное ожерелье (подарок императора Александре Федоровне к десятилетию свадьбы), сапфировая брошь (фамильная, от Екатерины II) и изумрудные серьги (поднесённые шахом Персии).

Оба полковника встали молча поодаль, у двери, правильно осознав свою роль — не мешать следствию.

Шерлок, осматриваясь и кивая головой, как бы всё осознавая, набрался смелости, чтобы поинтересоваться:

— А император…

Флигель-адъютант, не дав ему договорить:

— Императора здесь нет. И его семьи тоже. Они на приёме в Зимнем дворце.

Холмс, получивший ответ на свой ещё не озвученный вопрос, тяжело вздохнул и уставился в окно.

— Хм, хм, хм… — сыщик пыхтел, осматривая оконную ручку, потом его лицо скрылось за громадной лупой, тем временем он продолжал издавать ртом звуки, свидетельствующие о его крайней занятости процессом.

Ватсон покашлял в кулак, сошёлся взглядом со строгим флигель-адъютантом и тут же перевёл взгляд в сторону, затем наверх.

— Холмс, буква «м», — сообщил он тихим спокойным голосом.

— Что?

— Анаграмма!

— Где? — Холмс закружился растерянно, но потом проследил за взглядом доктора и, подняв голову, воскликнул: — А! Это! Ну, это я видел, да. Очевидно, её оставил Мориарти. Я специально ничего не говорил, чтобы проверить Вашу внимательность, друг мой, — Холмс запнулся, глянул на красную неряшливо накаляканную букву на потолке и в попытке скрыть свою ложь и досаду стал разглядывать какую-то пылинку на подушечке, на которой хранились раньше сокровища. Попутно с этим он достал свою любимицу-трубку.

Оба полковника, как по команде, осмотрели потолок, а потом так же синхронно уставились друг на друга.

Шерлок закончил осматривать пылинку на подушечке и, уверившись в том, что румянец смущения от собственной невнимательности ушёл с его щёк, поднял строгий взгляд и обратился к офицерам:

— Господин флигель-адъютант, неужели ни Вы, ни вся дворцовая свита и прибывшая затем полиция не заметили красную букву на потолке?! Она же буквально падает с него. Это же издевательство! Подкол от Мориарти!

— Кого, простите? Вы знаете, какой вандал оставил эту надпись? — поинтересовался Славин.

Холмс напустил в лёгкие побольше дыму из трубки, глянул в окно, выдохнул и, недовольно покачав головой, ответил:

— Ну конечно! Он же издевается буквально. Оставил метку. А вы, разини, не заметили. Эх… Если вы не можете найти улику у себя под носом, ну, а если точнее, прямо над головой, то вы с таким же успехом проморгаете перерождение в нечто большее, в нечто смертоносное какой-нибудь революционной группировки. И она захватит власть в стране.

Флигель-адъютант поднял тощий указательный палец и уж хотел было возразить что-то, но сыщик не дал, он воскликнул:

— Так. Надо снять отпечатки. Всё же надо! Да, мы знаем, кто похитил драгоценности. Но нам же нужно как-то выйти на Мориарти, нужны следы. Попробуем найти их здесь, пока мы тут. Не хочу сюда ехать ещё раз, трястись часами в пути. Нет уж!

— Отпечатки? Что, простите? — спросили оба полковника в унисон.

— Пальцев, — ответил сухо Холмс, не переведя взор на собеседников.

— Как это? Пальцев… — вопрошал теперь уже лишь полковник Славин.

Лицо Холмса исказилось, а Ватсон, осознав, что сейчас из уст сыщика посыплется брань, а затем последует лекция по криминалистике, сделал испуганные глаза, развернулся резко и, сложив руки за спиной и издав возглас «Ооооо!», направился к двери. Вышел в коридор, свернул налево и уставился в нескончаемые просторы прохода. Он молча покачал головой в знак соболезнования попавшим под каток сыщика полковникам. Затем стал разглядывать лепнину на потолке, увлёкся и на время потерялся.

Экзекуция в виде нотаций по дактилоскопии не затянулась надолго. Офицеры осознали эффективность метода и оба задумались — на эту тему или о чём-то отстранённом. В любом случае, их одолевали думы. Как вдруг последовала просьба сыщика:

— Мы снимем отпечатки, но их же надо с чем-то сравнивать. Потребуются пальцы всех работников дворца, в том числе караула. Вообще каждой живой души здесь. Разумеется, и императрицы, и других членов семьи.

— Что?.. Что?! — первое «что» из уст флигель-адъютанта прозвучало растерянно, его голос перешёл в постыдный визг. Но второе, яростное «что», чуть ли не сокрушило на них своды комнаты.

Шерлок как ни в чём не бывало глядел в свою лупу, искал что-то, искал ответ. Ватсон гулял по коридору. Но не просто гулял, а осматривал пути отхода грабителей. Славин предпочитал молчать.

Флигель-адъютант сглотнул слюну, и та заметным с высоты птичьего полёта комком прокатилась по горлу. Наконец он продолжил:

— Что значит «след пальца императрицы»? Как вы смеете?! Зачем? Что?!

— Как зачем, голубчик? Надо же отсеять её отпечатки от любых иных. От грабительских! Разве непонятно… — Холмс втолковывал это представителю шестого чина в табели о рангах словно озорному ученику.

— Я, конечно, обсужу это с… э-э-э…

Но задумчивому растерявшемуся полковнику не дали собраться с мыслями и договорить. Холмс уже не слушал его и не планировал более слушать. Он искал отпечатки, ковырялся в своём чемоданчике, с хрипотцой орал, взывал к своему коллеге, чтобы тот вернулся из коридора. Осмотрев дверную скважину и оконные ручки, он вздохнул устало и, выйдя в коридор, стал бросать свой взгляд то влево, то вправо. Вспомнил что-то и, обернувшись, кликнул господ офицеров. Те, как мальчишки, выглянули в коридор.

Дактилоскопия применялась в Великобритании уже три года, даже присутствовали прецеденты доказательства вины преступника благодаря отпечаткам, а вот в Российской империи начнут применять этот метод только в следующем, 1906 году.

Три часа занял обратный путь. Времени во дворце провели при этом совсем немного. Глупо получается. Ну, это конечно кому как. Шерлок лично был доволен и всю дорогу ехал молча, погрузился в себя, думал. Вспоминал, наверное, свои былые контры с Мориарти, прокручивал в голове диалоги, мечтал о встрече, о триумфе.

— Знаете, Ватсон, мне снился сон этой ночью. В нем Мориарти пришел ко мне и вел беседу. Теперь он всплыл здесь, в этом деле. Ну и бред…

— О чем была беседа?

— Я смутно помню. Но он говорил о том, что наши судьбы сплелись…

За всю дорогу Шерлок открыл свой рот буквально пару-тройку раз. Он попросил Игоря Ивановича отчитаться генералу о Мориарти и сделать запрос. Пусть тот поднимет архивы, узнает всё, что возможно, о преступном гении, о его следе на территории Российской империи.

Ватсон же, сослуживший уже не первый раз главную роль в расследовании, ничуть не расстраиваясь перехваченной пальме славы (или же наивно не осознавая своей значимости), тоже ехал молча. Мечтал о чём-то, улыбался. Думал о грядущем ужине? Но пару раз обет молчания всё же прерывал, спрашивал Славина что-то про дворец, про субординацию офицерских чинов, про дуэли.

— Я хочу в музей и в собор! Конечно, мы тут по делу, но я хочу погрузиться в русскую культуру, — посетовал доктор.

Славин улыбнулся, искренне радуясь вниманию иностранца к его культуре.

— Дело хорошее. В музей сегодня не успеете, но загляните в Казанский собор, это на Невском. Я Вас отвезу.

— Решено!

Это слово вылетело из уст Ватсона одновременно с пулей, которая, двигаемая энергией взорвавшегося пороха, вылетела в десяти метрах от кареты и с грохотом пробила грудь.

Славин тут же бросил свой орлиный взор в ту сторону. Ватсон вытащил пистолет. Шерлок просто стал оглядываться, не подавая виду, что нервничает. Взору открывалась страшная картина: человек лежит на тротуаре, женщина рядом визжит, обхватив руками свое худенькое бледное лицо, а парочка террористов уже перепрыгивает через забор. Если бы не английские гости и не их миссия уровня императора, он лично бы в одиночку с пистолетом в руке ринулся бы в погоню. Но он этого не сделал. Причина была ясно, но грудь придавила гиря сожаления, нельзя было избежать самобичевания.

Что же это?! — воскликнул Джон Ватсон.— Теракт. Убили городового. Обычное дело, ужасное в своей обыденности, — горько вздохнул Игорь.

Дальше ехали молча.

Экипаж остановился у гостиницы. Темнело, но всё ещё теплились нежные персиковые и апельсиновые оттенки на небосводе. Было зябко, но свежо. Главное, что не тьма кромешная. Пейзаж располагал гулять, болтать, проводить время с удовольствием. Благо, Игорь назначил встречу через час, предложив поужинать в том же ресторане и ожидаемо получив моментальное согласие. Гости потратили изрядно времени в дороге на воспоминания о вчерашнем ужине — уж сколько слюны они сглотнули, было не счесть, и это несмотря на гнусное похмелье, так бесцеремонно вторгшееся в это прекрасное теплое утро.

Полковник тоже был рад: за казённый счёт банкет. Да и компания интересная, с ними хочется о многом поговорить. Он сломя голову умчался на доклад к Потапову, а потом мигом рванул к себе на квартиру, дабы переодеться, побриться, то есть привести себя в форму, подобающую уровню заведения. Было дома еще одно крайне важное дело, но об этом чуть позже.

Славин уехал по делам, а карету с кучером оставил в распоряжение доктора. Ватсон, помявшись, сказал, что хочет посетить собор.

Казанский собор вырос перед ним внезапно — огромный, полукруглый, с колоннадой, которая распахивалась на Невский, как гигантские объятия. Ватсон невольно замер. Он видел собор Святого Павла в Лондоне — величественный, но холодный, как надгробие империи. Видел Нотр-Дам — мрачный, с горгульями и тенями. Видел Святого Петра в Риме — подавляющий, словно сама вечность спустилась на землю и придавила всё вокруг. Но этот… этот был другим.

Колоннада уходила полукругом, словно собор не стоял на месте, а шёл навстречу городу. И в этом движении было что-то живое, что-то русское, не застывшая вечность, а открытые ворота. Входи. Ты дома. Колоннада обнимала входящего.

Внутри пахнет ладаном и воском. Сумрак дрожит от огоньков свечей. Где-то в глубине, у иконостаса, мерцают лампады. Звуки Невского — крики извозчиков, цокот копыт, звон трамвая — остались снаружи, точно их резко отсекло топором. Здесь царит тишина. Не пустота, а наполненность: так молчит лес, так молчит море перед штормом.

Ватсон неподвижно стоял перед алтарем.

— Я жив, — прошептал он. — Господи, я жив. Спасибо.

Выживал множество раз, когда был на волоске от смерти. Почему? Зачем? Ведь он грешник: он убивал, злился, роптал, завидовал, был ленив и малодушен.

— Значит, есть ещё шанс, — прошептал он. — Значит, есть предназначение. Ты даёшь мне жить, такому, как я, Боже, значит, я ещё зачем-то нужен. Я буду исправляться, Господи, я обещаю.

Он пошёл вдоль иконостаса. Лики святых смотрели на него строго, но без осуждения. Он останавливался у каждой иконы, вглядывался, пытался понять. Богоматерь с младенцем — нежная, как сама любовь. Спас Вседержитель — строгий, но справедливый, как судья, который знает все твои грехи и всё равно любит, все еще ждет твоего искреннего раскаяния и исправления, ведь желает Бог не смерти грешника, а его покаяния, дабы дать ему жизнь вечную.

Масштаб собора потрясал. Джон запрокинул голову: купол уходит ввысь, в сумрак, и кажется, что там, наверху, нет потолка, а есть только свет. Иной, совсем не физический. В Англии церкви обычно ниже, приземлённее, уютнее, в них Бог — джентльмен, который рядом. Здесь Бог — Творец. Огромный и непостижимый, витающий где-то высоко-высоко над головой. И всё же свой.

И вдруг его пронзила мысль неожиданная, как выстрел. Он замер у иконы Николая Чудотворца.

— Гордыня, — прошептал он. — Вот, что убивает. Вот, что порой отталкивает от верного пути. Ты говоришь себе, что и так хорош, и замедляешь шаг к свету.

Он вспомнил Писание и смертные грехи: гордыня, зависть, жадность, гнев, похоть, чревоугодие, уныние. И где в этом списке убийство? Его нет, потому что убийство — не смертный грех, а следствие. Причина всегда в другом. Убийство — это не корень, а плод. А какой корень? Можно убить, защищая близких, а можно убить из страха, из чувства собственного величия, из злости, но самое страшное — это когда корнем убийственного зла являются деньги, когда это не вспышка гнева, не чувства, что смутили и совратили в секунду, заставив сделать необдуманный поступок, а когда это холодный и длительный расчет. «Убью и получу столько-то с такими-то рисками». В таком сочетании — это, возможно, страшнейший грех.

“Благо, я такого не совершал”, — подумал Джон.

— Мы гордимся даже тем, что мы христиане, — прошептал он. — Ходим в храм и постимся, помогаем ближним и думаем: «Я такой хороший, лучше других!». Но это же и есть гордыня… Та самая, которая убивает изнутри.

Он однажды задумался. Как с этим бороться? Как вырвать из себя эту заразу, которая прорастает незаметно даже в добрых делах? И ему пришла в голову простая мысль: прививка. От гордыни должна быть прививка, и это — чужой пример. Когда ты начинаешь гордиться собой, посмотри на другого, на того, кто делает то же самое, но лучше. Ходишь в храм? А этот старик каждый день здесь. Гордишься, что помог нищему? А вон та женщина отдала последнее и не сказала никому. Гордишься, что постишься? А тот монах ест лишь пару просфор в день и не считает себя святым.

Чужой пример — как холодный душ. Сразу видишь: ты — не великий праведник, всего лишь просто человек, такой же, как все. Может быть, чуть хуже.

Ватсон поставил свечу и покинул дом Божий, шагнув навстречу влажной прохладе. Пламя дрогнуло и выпрямилось — маленькое, но живое.

Кучер доставил доктора в гостиницу, и после недолгих сборов англичане выдвинулись в ресторан. Ужин манил запахом, дымком стелился по улицам и переулкам, лез в окно и ударял в нос, умоляя поскорее прийти в его обитель.

Почтенного возраста высокий швейцар отворил дубовые двери, и из сумеречного проспекта гости шагнули навстречу полутьме, окутывавшей коридор, навстречу тёплому свету электрических ламп, светящих ярко со стены в конце коридора. Ароматы, бесцеремонно проникающие в распахнутые ноздри, будоражили, возбуждали аппетит. Здесь нет для господ лишних запахов самой готовки — масла или пережаренного мяса. Это всё там, на другом этаже. Готовые блюда, с пылу с жару, дымясь и отдавая ароматный сок в воздух, доставляются на лифтах. Технологический прогресс в новом веке требует, чтобы ему следовали все. Даже в ресторане. А те, кто посмеет отстать, сгорит в огне этого прогресса. Именно это и произойдёт с военной промышленностью России несколько лет спустя, на полях Первой мировой.

Метрдотель, тот самый обходительный джентльмен с усиками, что прислуживал им вчера, выделил господам их прежний стол. Вечер грозил повториться. Грозил, причём весьма увесистым косматым кулаком. Не хватало только купца Рогожина и нескольких графинов водки на столе.

Борщ с гренками, стерлядь по-русски и гурьевскую кашу с грецкими орехами на десерт заказал Шерлок, и не успел официант, учтиво сгорбившийся над столиком, покинуть их, как сыщик уже смылся, направившись в сторону уборной.

Сегодня играли на рояле. Исполнитель — не абы какой Пантелеймон из церковно-приходской школы, а пианист международного уровня. Шерлок почувствовал себя словно в филармонии, распрямился (а осанка, надо сказать, была у него не первой свежести), прокашлялся и сделал возвышенный взгляд. И, естественно, в этот самый момент, когда мозг его был затуманен подобной несвойственной ему чепухой, его плечо встретилось, прямо так сказать, отпечаталось на чужом плече. С хрустом и последующим «Извините, прошу извинить» и таким же учтивым «Нет, голубчик, это вы меня п-гостите! Р-разгешите пгойти». Лысенький, низкий подозрительный джентльмен сильно картавил, но был крайне вежлив.

Шерлок заперся в уборной. А незнакомец, на днях нелегально прибывший из эмиграции, сделал несколько тихих шагов по коридору, свернул налево и, оглянувшись настороженно, защёлкнул за собой дверной замок кабинета. Такого, в каком гуляют днями пьянчуги-купцы. На столе несколько остывших блюд, кружки с чаем, дымящиеся сигареты в пепельнице. В свете лампы сверкают как восторженные, увлечённые своим делом, так и весьма серые, угрюмые лица.

— Где же мой борщ?! Не терпится! — возгласил Холмс, плюхнувшись на стул, весьма бесцеремонно, не под стать былой попытке держать осанку и строгий взгляд. Видимо, всю эту попытку водой в рукомойнике смыло.

Ватсон, нацепив очки, которые он, надо сказать, крайне редко надевал, разглядывал меню с таким серьёзным видом, будто выбирает дом, где ему с супругой предстоит безвылазно прожить всю жизнь.

Наконец доктор определился, и к этому моменту борщ, который в меню именовался никак иначе кроме как «борщец», подоспел к столу. Порции было две. Полковник тоже был не промах в выборе — не консоме же брать.

Шерлок, посмеиваясь:

— Да уж, поездка вышла на славу. Шесть часов в пути и одна минута, чтобы обнаружить главную улику. Мориарти! Кто бы мог подумать, что мы оба здесь. Абсолютный анекдот, что никто не увидел красное пятно под самым носом. Без сыщика бы вовек не нашли! Ну а Вам, Ватсон, при написании рассказа об этом преступлении будет не шибко много материала. Сегодняшнее расследование займёт одну страницу. Опишите хоть ужин!

Славин, покашливая в кулак, пытался вклиниться в разговор:

— Простите, господа! Никак нельзя рассказ. Вам же говорили. Секретно… — последнее слово он сказал шёпотом, прикрывая рот ладонью.

Шерлок и Ватсон рассмеялись и поспешили заверить в отсутствии серьёзных намерений писать про это дело.

Полковник выдохнул, успокоившись, погрозил озорникам пальцем и хряпнул рюмку водки. Прикрывая рукой раскрасневшееся скривившееся лицо, он севшим на мгновение голосом пробурчал:

— Шерлок, а могли бы Вы подробнее рассказать про эту Вашу… как её там?

— Гениальность? — поинтересовался Холмс, уплетая борщ за обе щеки и, слава Богу, делая паузы для речей и не чавкая — не зря же прибыл из страны-камертона всех манер.

— Э-э-э… дакти-клоп..? Ну, отпечатки! — полковник продолжал вспоминать слово.

Выстрел прерывал их диалог. Это был выстрел не картечи и не дроби, но громадного пушечного ядра. Та самая знаменитая бородатая стена, что вчера назвала себя Рогожиным, неумолимо приближалась к ним. Очень медленное, надо сказать, ядро, если возвращаться к аналогии с выстрелом. оно прибыло, как вчера якорем рук закрепилось к спинке свободного стула и начало речь с хохота:

— Хо-хо-хо! Кого я вижу! Ба! Английские джентльмены и мой старый друг-должничок. Вот те на те! Хахах! — договорив, он засмеялся опять и стал трясти костлявых, как караси, британцев за плечи. — Так, милые мои! Это уже судьба! Не отвертитесь теперь. В мой кабинет. Welcome! О! Видели, как я?! Языков науку осваиваю. Вот вы меня и поучите. И расскажите о ваших краях. Торговлю, может, организуем? Пойдём, пойдём, друзья!

Приглашённые растерялись, Славин был недоволен, но Холмс вскочил и направился за купеческим великаном в его палаты. Его тут же обхватили, тяжёлая рука рухнула на плечо. Сыщик был готов к удару, а потому не пал замертво.

Ватсон кричал им вслед на жалобном английском:

— Ну а как же наш заказ? Еда! Наша еда!

Рогожин, взгляд которого плавал из стороны в сторону, резко встал и на ухо шепнул Шерлоку:

— Что он хочет? А! Еды? Да всё принесут. Мои людишки мечутся с подносами. Здесь вокруг всё моё! — рявкнул он. И, сбавив резко тон, продолжил: — Ну, вообще не совсем прям всё моё. Но моего друга, я сейчас вас познакомлю!

Шерлока, сжатого в объятиях русского волосатого двухметрового медведя, провожали взгляды любопытных посетителей. Те последние минуты скучали, ведь музыка стихла и не у всех был приятный собеседник за столом, или вообще охота к беседе. Но в этот самый момент мужской хор со сцены завыл громогласно:

«Боже, Царя храни! Сильный, державный,

Царствуй на славу нам,

Царствуй на страх врагам,

Царь православный.

Боже, Царя храни!»

Встали все. Монархисты, анархисты, наваривавшиеся на русско-японской войне интенданты, военные и большевики с эсерами. Некоторые мужчины, правда, стояли молча, не пели. Кто-то не снял головной убор. Противника власти видно издалека. За подобное им грозит небольшой штраф. Это государственный гимн. Остался сидеть? Могут и в полицию забрать. Не зря Владимир Ильич Ульянов-Ленин, несколько минут назад столкнувшийся плечом к плечу с Холмсом, сидит сейчас в отдельном кабинете с товарищами. Не приходится лицемерить и вставать под слова о ненавистном царе.

Гимн кончился. Все сели. Разговор, лязг ножей, звон бокалов — оркестр гедонистической праздности. Русский медведь привёл английских гостей в свою берлогу. Дверь распахнулась: в углу кровать с балдахином; небольшое окно напротив; у стены слева стоит стол, рассчитанный на восемь персон, и лишь один человек сидит за ним. Темненький, лысоватый, борода его не так густа, как у Рогожина, аккуратно выбрита. Выглядит хрупким, безобидным, интеллигентным. Похож на преподавателя-еврея.

— Василий Ионович Соловьёв! Знакомьтесь! Мой друг! Владелец сего прекрасного заведения! Ваш кормилец! — договорив, Афанасий Рогожин закатился смехом и стал усаживать гостей. В прямом смысле усаживать — загребать в свои лапы и сажать. Тут же налил каждому по рюмке некой красноватой жидкости, выдохнул шумно, словно ветром колыхая худые тела англичан, и с грохотом плюхнулся на стул. Тот героически молча выдержал ношу.

— Василий Ионович, здравствуйте, рад знакомству! Много хорошего слышал о Вас! — залебезил учтиво полковник. Недовольство резко спало с его лица, он заулыбался.

Рогожин, развалившись на стуле, громогласным пробасил:

— У меня есть тост! За владельца самого чудесного в нашем городе ресторана! Нет! Чего там, в городе! Лучшего в стране! Нет! В мире! Ура! Ура! Ура!

Он выставил руку вперёд. Гости подхватили рюмки, но встревоженный Шерлок, не привыкший пить что попало, затараторил на ухо Славину:

— Что это такое красное у нас в рюмках? Не отрава?

— Настойка. Ягоды на спирту, — последовал короткий ответ.

Холмс задумчиво прошептал:

— Хм… на спирту. У меня тоже есть настойки. В спирту я храню глаза, сердца и прочие органы, необходимые для опытов.

Славин не услышал. Все дружно кричали «ура» и чокались. Даже Ватсон, который не понимал повода, был доволен и воссоединился с коллективом. И вот он то громче всех кричал «ура».

Шерлок опустошил рюмку.

«Опять пить…», — подумал он и вздохнул.

— Игорь, знаете, о чём я сейчас думаю? Нужно изобрести реагент, подавляющий алкоголь. Чтобы пить и не пьянеть. А то у вас иначе в России дружбы не заведёшь, — обратился он к полковнику с большим трудом выстраивая фразы в предложения. Детектив уже предчувствовал, что его и доктора поджидает где-то за углом опять не то чтобы доброе утро.

— Но он уже изобретён, Холмс, — отвечал невозмутимо Славин.

— Какой? Кем? Скажите же мне! — Холмс напрягся так, что вены выступили на лбу.

— Да это каждый ребёнок знает. Кулебяка, или пирог с мясом, или наваристый супчик. Покушать сытно заранее надо! И хорошо бы ложку сливочного масла съесть перед выходом на пьянку. Ну, и закуска! Соленья удерживают воду в организме.

Холмс качал головой, внимая и запоминая. Их беседу прервал бас Афанасия:

— Друзья мои, скоро к нам придёт гость! Да непростой! Лично знает императора! Так-то! А сейчас закажите покушать. За мой счёт, конечно. Кроме тебя, Игорь, с тебя причитается ещё за прошлое. Да что ты зубы скалить начинаешь? Не знаешь душу купеческую широкую? За всё плачу сегодня! За всё! И за тебя, дурак ты эдакий. Потом сочтёмся. А может, цыган? Господа англичане, желаете зачерпнуть наваристого свежего местного колорита? А?! Цыган?! Ай, молодцы! Пашка! Пашка, чёрт тебя побери!

В кабинет забежал парень лет шестнадцати, его светлые волосы, слегка всклокоченные, частично прикрывали лоб. Им недолго оставалось почивать в покое. Афанасий растрепал их хорошенько и, схватив паренька за плечо и потрясывая, как плодовое дерево при сборе урожая, заявил:

— Прислуживает тут! Заказывайте всё меню! Гуляет Афанасий Рогожин. Ай, ну что за место! Василий Ионович, моё почтение. Ещё и время выкроил зайти лично к старику. Уважил! Ну, выпьем!

— Мне кулебяку с мясом и… борщ! — Шерлок первым определился. Заказал то, что посытней. Думает, спасётся.

Тем временем, пока купцы, англичане и полковник — компания, прямо-таки сказать, анекдотического состава — ждали важного гостя и оформляли заказ, в буфетной зоне ресторана беседовали двое. Это была любимая зона литераторов — там можно было появляться в неподобающем виде, заведение делало исключение для писателей. Не при параде? Всё в порядке. Творческие люди.

— А ты, Саша, зря скептически к водке относишься. В ней, брат, правда. Мужицкая правда. Без неё наша интеллигенция совсем бы в облаках зачахла, —подвигает тарелку с осетриной. — Давай, закусывай. Нет, ты вдумайся, Саша, — Горький отхлёбывает из стопки и крякает с удовольствием. — Сидит этот ваш Брюсов, весь из себя «символ», и заявляет: «Мир — это текст». А я ему: «Ты бы, голубчик, сперва в ночлежку сходил. Там текст такой, что носом читается». Да выпей ты уже, не мучай рюмку!

— А Вы не боитесь, что революция пожрёт своих детей?.. — Блок говорио тихо, задумчиво, — простите, я сегодня мрачен. Это всё нервы. Там, кстати, в кабинетах, Ленин с Луначарским опять газету правят. А у меня голова трещит.

— А я верю: из тебя, из всей твоей тоски, может выйти толк. Но если ты мне скажешь, что «Прекрасная Дама» важнее, чем кусок хлеба для голодного, я тебя… — грозит кулаком, но улыбается, — …я тебя лично утоплю в местном бассейне со стерлядями!

— Не справитесь. Я тяжёлый. — стул скрипит по полу, позволяя Блоку пройти. — Пойду я вдохновение ловить. Знаете, Алексей Максимович, а Вас зря боятся. Вы — душевный.

Горький машет рукой ему вслед:

— Иди, иди, декадент! А мне бы коньяку, что ли, взять.

Блок уходит, покачиваясь в проходах между столиками. Горький, задумавшись, смотрит ему вслед и наливает себе чай.

В «Палкинъ» захаживали Достоевский, Горький, Блок, Бальмонт, Бунин, Некрасов, Салтыков-Щедрин. Не избегали осетрины в шампанском и композиторы Римский-Корсаков и Чайковский. Великий художник Репин тоже в списке гостей. Да весь творческий мир здесь гулял, творил, а главное — наслаждался кухней. Но особо выделяются на общем фоне Гоголь и Чехов. И дело не в их величине, а в том, что они воспели заведение в своих произведениях: Гоголь упоминает этот ресторан в «Мёртвых душах», а Чехов — в «Без места».

Ватсон нашёл себе англоговорящего собеседника. Им оказался купец Соловьёв.

— Извините, а почему заведение называется «Палкинъ»? Это будто фамилия. Но не Ваша.

— Да. Я не создавал это место с нуля, а купил его. А Анисим Палкин — это великий человек. Он открыл это заведение в 1785 году, ещё во времена, когда не было в нашей стране ресторанов. Это, собственно, был и не ресторан, а трактир. Ели люди по домам. Пить только ходили в заведения. Потом Палкин переехал в это здание, сын его превратил это местечко в ресторан с музыкой и бильярдом. Потом разные владельцы, всякие новшества. История внушительная. Выпьем за Анисима!

Дверь вдруг распахнулась. Скрипа не было, но все обернулись, почти синхронно, будто ощущалось телом чужое присутствие.

Он стоял в проходе. Бледное мрачное лицо, длинные чёрные волосы, спутанная борода, рубаха, сапоги. Но главное — его глубокие глаза. Пронзительный, пугающий взгляд.

Афанасий, минуту назад гоготавший и бивший по стулу так, что приборы подпрыгивали, резко вскочил, покашлял в кулак, подтянул пузо, одежду поправил. Сама серьёзность. Таким англичане его ещё не видели. И кто же заставил громадного пьяного вусмерть купца прийти в себя и встать, будто на плацу в построении «смирно»? Василий Ионович тоже вскочил, проскрипел стулом по полу и ринулся жать руку. Последовали их примеру и все остальные.

Ватсон шёпотом Славину:

— Это кто ж такой?

Славин пожал плечами.

— Григорий Ефимыч, рад тебя видеть, — прогрохотал Рогожин.

— И я тебя, Афанасий Семёныч. Мир дому сему, — гость перекрещивает тремя перстами комнату и окидывает строгим взглядом остальных, — а это… гости твои?

— Гости дорогие, англичане! Славные ребята. Полковник Игорь Славин — мой старый приятель.

Распутин медленно, вдумчиво кивает и садится на стул. Молчание затягивается. Он берёт со стола блестящее зелёное яблоко, надкусывает хрустко, сочно. Никто не произносит ни слова. Ватсон нервно кашляет и отводит взгляд.

Славин тихо, с усмешкой:

— Может, выпьем?

— Цыц, — зашипел на него Рогожин.

Распутин доедает яблоко, кидает огрызок на стол и вытирает бороду рукавом. И вдруг улыбается тепло, по-детски, и комната будто светлеет, аки солнце вышло из-за туч. Речь его стала мягкой, но взгляд оставался строгим и мнительным:

— Ладно, Афанасий, не пужай! Что напрягся?! Вижу, что люди хорошие. — Переводит взгляд на Холмса. — А этот — умный. Душу видит, хоть и иностранец.

— Любопытно… — бровь Холмса без усилий приподнялась.

— Ох, Григорий, зашёл ты бледен, будто с похорон. Напужал!.. А говорили, ты у царя был на днях? — с огнем в глазах поинтересовался Афанасий.

Распутин махнул рукой:

— Было дело. Беседовали. Он про войну, я про Бога, — усмехается, — а царица пирожками угощала. Сказала: «Ты, Григорий, не стесняйся». Я и не стеснился. Семь штук съел.

Все вопрошающе смотрели на Рогожина, всё надеялись, что гостя представят. Кто таков будет? Ведь речи-то интересные начинаются, а представления о человеке нет.

Афанасий, давно уже сменивший гогот и прочий издаваемый им шум на смирение и страх, теперь пребывал в сладкой неге и, подбоченив лицо громадной своей ладонью, чуть ли не со слезами на глазах внимал долгожданному гостю и не замечал вопрошающих лиц товарищей. К счастью, сам гость был очень внимательным, а вернее — прозорливым. Он окинул всех орлиным взглядом и забасил:

— Я не представился, прошу меня простить. Григорий Ефимович Распутин. Странник, монах.

— Не скромничай! Это великий человек! Целитель! Теперь и при дворе, кажись!

Распутин осадил Рогожина одним лишь жестом руки. Настала тишина. Вскоре ей суждено было рухнуть и не вернуться сегодня более под этот кров, ведь Григорий возгласил:

— Выпьем!

— Ура! — крикнул Ватсон, вскочив с места. Он ничего не понимал, но тут услышал выученное им сегодня слово, и тут же в голове его всплыл правильный ответ на этот тост.

Все засмеялись и стали чокаться. Полилась из рюмок теплота по гортаням, слова приятные с языка да в сердце сами шли, только музыки цыганской не хватало, чтобы за душу брало.

— Афанасий, водка — тоска. У тебя коньяк есть? Настоящий, французский?

— Для тебя, Григорий, всё найдём! Эй, человек! Коньяку давай! Да самого лучшего! Самого, слышишь?! А правду говорят, что ты пророк?

Распутин посмотрел на рюмку задумчиво:

— Какой я пророк… Просто вижу чуть больше вашего. Это вам надо стараться замечать больше. Ты, Афанасий, береги себя. У тебя сердце горячее, до добра это не доведёт.

— Буду жить — увидим. А сейчас давайте есть! Осетрины закажем, рябчиков, расстегаев! А то одними разговорами сыт не будешь! — договорив, он хлопнул в ладоши, потер их и загорелся улыбкой.

Распутин всё не спускал взгляд с рюмки:

— На Петербург опустится тьма. Когда его имя будет изменено, тогда кончится империя.

— Чьё имя? — уточнил Холмс.

— Города Санкт-Петербурга, — ответил Григорий мрачно.

—И какой он? Царь, — поинтересовался наконец предпочитавший молчать Василий Соловьёв.

Распутин стал качать головой и мычать, рычать. Медленно, недовольно, с глубокой тоской. Вздыхая, он проговорил:

— Ему бы в исправники, а он царём стал. Умный он, хороший. Только не царское это дело — всех слушать и никому не верить. А при том слишком слабая воля и непостоянство присущи ему. Быть беде. Чует моё сердце. Начнут войну, так Россию в крови утопят. А он не остановит, не сможет. Мягкий слишком. Добрый. Но царю доброта — не награда, а крест. Он — Божий помазанник. Нам не судить, а молиться. — Договорив, он оторвал взгляд от рюмки, и мелькнула в нём надежда, быть может; взгляд его озарился на мгновение, предложил выпить. Как такое было не поддержать единогласно?

Официанты вносили блюда — стол хотел согнуться.

Первым явился поросёнок с гречневой кашей — румяный, с хрустящей шкуркой, из-под которой шёл пар, пахнущий укропом и печным теплом. Следом полетели расстегаи с визигой, дымящиеся, масляные, такие, что зубы вязли в сдобе. Нежная, тающая, с янтарным соусом, от которого немел язык осетрина в шампанском прибыла на серебряном блюде. Рябчики в сметане с брусничным вареньем оказались маленькими и мясистыми, с лесной кислинкой. Завершали этот богатый стол котлеты «по-палкински» — те самые, легендарные, которые ели ещё Достоевский с Чайковским.

Съедят ли гости всё это? Вряд ли. Но русский купец бывает щедрым в хорошей компании, главное, чтобы все всё попробовали.

Рогожин крякнул, разлил коньяк. И тут зазвенели бубны. В зал ворвались цыгане. Не чопорно, не для галочки, а воровски, с хрипотой да с надрывом. Женщина в малиновом платке завела «Не уходи, ты побудь со мною», у Ватсона от ее голоса защипало в горле. Гитары плакали, голоса рвали душу. Рогожин подпевал, Славин смущённо отворачивался, а Распутин сидел, закрыв глаза, и качал головой в такт. Цыгане, будто вихрем прошедшие чрез души каждого здесь, резко ушли, оставив после себя тишину и будто дым от костра.

Славин подвинулся к Распутину и спросил вполголоса:

— А всё-таки, кто Вы такой?

— Я не знаю точно, кто я такой, но знаю точно: как только не станет меня — не будет в России и царей, погибнете все вы.

Славин, то ли будучи удовлетворён этим ответом, то ли осознав, что не получит тех ответов, которые сам ожидает, отодвинул стул назад, опустошил рюмку и закусил хорошенько.

Так пролетели часы. А завтра надобно ехать в департамент полиции. Генерал должен собрать данные по Мориарти и тем самым загрузить сыщиков работой. По крайней мере, они на это надеются. Ватсон в перерывах между тостами травил байки из своей военной и медицинской практики. Историй у него была в загашнике целая уйма. Беда одна — не все знали английский. Приходилось переводить. Шерлок, не выдавая своей истинной цели визита, уверял, что он химик, а здесь за компанию с Ватсоном изучает Россию. Почему их другом стал никто иной, как руководитель охранного отделения Санкт-Петербурга? Ну, чего только не случается в России-матушке. С Распутиным и владельцем одного из самых именитых ресторанов страны тоже не все иностранцы встречаются. Однако же!

Увы, надо было закругляться. Купцы, конечно, были недовольны, но Распутина им разве недостаточно? Незаменимый же собеседник и собутыльник! Впрочем, пришлось долго оправдываться перед тем, как уйти.

Ватсон прошептал:

— Ну и что Вы скажете, Холмс? Человек, который за полчаса превращает купца из хохотавшего и стучавшего по столу демона в само благоговение, а потом обратно. Кто он?

Холмс откинулся на спинку стула и сложил пальцы домиком:

— Он — зеркало, Ватсон. Волшебное зеркало.

— Зеркало?

—Именно. Рогожин видит в нём то, что хочет увидеть: мудрого мужика и спасителя. Император видит в нём голос и промысел Божий. А вы, доктор, — загадку, — Холмс взял рюмку, но не выпил. — Я же вижу человека, который понял одну простую вещь: в России прав тот, кто говорит с душой, а не с умом. А может, он и правда наделён даром.

Гости напоследок чокнулись, обнялись. Искренние слёзы навернулись на громадных зелёных очах Рогожина. Тосковала купеческая душа по столь непонятным ему, но при этом столь близким британцам.

Когда Шерлок выходил из-за стола, его схватили за руку. Распутин прошептал, глядя прямо в глаза:

— Ты ищешь врага, который всегда рядом.

Невский засыпал тревожно: фонари горели тускло, извозчики дремали на облучках, лошади били копытами по сырым торцам. Где-то вдалеке лаяла собака.

— Ну, господа, поросёнка я сегодня осилил. Кажется, будто целиком, — зевая выговорил Славин.

— А Распутин пил больше всех — и хоть бы хны, — подметил Ватсон.

— Ну а Вы, мистер Холмс, что на самом деле думаете об этом…Распутине?

— Вы, русские, ищете правду в человеке, — Шерлок крутил трубку и не отрывал от нее взгляда, — Вам нужен пророк, обёрнутый в странную личину. Он и сам не знает, как жить, но говорит так, что хочется верить.

Игорь Иванович, сорокалетний усатый полковник, вопрошал будто ребёнок:

— Беда России и правда грозит?

— Россия сейчас — как этот город. Свет кое-где есть, а в целом темень. Но ваша надежда не в таких пророках.

— А в ком? — Славин нервно сглотнул.

— В поросёнке с гречневой кашей, полковник!

Все трое рассмеялись и пошли будить уснувшего кучера. Ехали молча. Выдохлись.

Стоя в лобби отеля, Ватсон говорил заплетающимся языком, держа полковника за плечо и общаясь крайне панибратски:

— Игорь, что ты так печален? Что грустишь? Я замечаю, что ты редко смеёшься даже за столом, потом снова уходишь в себя. Если не секрет, скажи: что тебя тревожит?

Славин покачивался: его пьяный мозг, нейроны которого плавились от градуса, с задержкой переводил английскую речь. Полковник много моргал, пытаясь сосредоточиться, и, кое-как осознав большую часть сказанного, громко выдохнул, пустил слезу и проговорил по слогам:

— Мой… ре-бё-нок. Болен. Моя жена сидит с ним дни напролёт.

— Я могу помочь? Может, как доктор? Или деньгами? Может, лекарства из Лондона нужны? Ну что ты мотаешь головой?! Ты дал мне искренний ответ, теперь и мне не будет покоя, пока я не сделаю всё возможное. Не смей противиться, Игорь, слышишь?!

Славин в ответ молча обнял его. Кто бы мог подумать, что этот усач, гроза политического сыска, вообще на такое способен. И не с другом закадычным, а так, с коллегой, можно сказать.

Шерлок всё это время учтиво держался в стороне, развернулся. Курил себе спокойно и ждал, пока Ватсон позовет его. Распрощались и пошли по номерам. Голова и правда была яснее, чем вчера. Неужели кулебяка помогла…

Поднимаясь по лестнице, Холмс задал вопрос:

— Ватсон, представьте группу глухих людей, которые орут друг на друга. Как думаете, что это за место?

— Хм…Странное место. Приют для глухих? Но зачем они орут? Психиатрическая больница?

— Это, друг мой, Россия. Так выглядит её политический дискурс. Никто никого не слушает, зато орут во все горло о своей позиции. Кончится все поножовщиной.

Автор считает своим долгом донести до читателя удивительную истину. Все детали, связанные с рестораном «Палкинъ», — не выдумка и не попытка создать винегрет из исторических личностей и колоритных обрядов в стенах одного здания. Всё это — правда. В 1905 году в «Палкине», на углу Невского и Владимирского проспектов, Владимир Ленин действительно арендовал кабинет для встреч с партийными товарищами. В соседних кабинетах неделями безвылазно кутили купцы. В главном зале сидели дворяне, князья, революционеры и даже террористы, а когда со сцены звучал гимн «Боже, царя храни», всем надо было вставать. Блок и Горький сидели в кафетерии. Пруд с живыми осетрами, фонтан и настоящий тропический сад — не декорация, а реальный антураж «Палкина» того времени. Сюда пускали цыган с медведями — это тоже исторический факт. Здесь бывал Распутин — в том же 1905 году. Даже цены на блюда, которые прошлым вечером Шерлок пересчитывал на зарплаты русских рабочих, взяты из подлинного меню. Слова Распутина о царе и будущем России — его реальные высказывания, а не вымысел писателя.

Всю ночь безудержно лил дождь. Храп в номере 14, вчера так звонко дребезжащий по окнам, стих. Будто и нет там никого. И звёзд на небе совсем не видать.

Глава 4

Глава 4. Убийство

В дверь троекратно постучали.

Сонный Ватсон, не открывая глаз до конца, сопротивляясь свету, зашаркал в своих уютных тапочках к двери. Ещё несколько минут назад он тонул в приятной дрёме. Лежал с закрытыми глазами, не двигая ни единым мускулом, но уже проснулся. Внутри его черепной коробки, в сознании, он чувствовал себя выспавшимся, и казалось, готов был парить выше облаков. Сползая с кровати, кряхтя и проклиная всё на свете, он не понимал: был ли это сон, или организму и правда было так хорошо, пока он не тратил силы на движения и нежился на мягких перинах в безмятежном блаженстве.

— Миссис Хадсон, что стряслось в такую рань?! — крикнул он недовольно, потом чуть приоткрыл один глаз настороженно, схватил себя за лоб левой рукой и только сейчас, осознав, где он находится, прошептал: — Дурак...

Дверная щеколда лязгнула. На пороге стояла миловидная круглолицая уборщица и, смущённо прикрыв руками лицо, что-то бормотала. Ватсон, не понимая русской речи, смог выговорить, и то с акцентом, лишь:

— Я не говорить. Не понимать. Простите.

Горничная захихикала, прикрыв рот ладошкой, и испарилась, будто и не было. Доктор пожал плечами, вздохнул, закрыл дверь, сделал несколько шагов, сел на стул, поправил халат, вздохнул ещё раз — чтоб уж наверняка — и уставился на зеркало. Точнее, на то, что оно отражало. А отражало оно картинку весьма пугающую: щетина, косматая скомканная засаленная чёлка, синяки под глазами.

Ватсон недовольно покачал головой — то ли потому, что предстояли долгие гигиенические процедуры, то ли ему было жаль миленькую горничную, напуганную видом гостя, да ещё и встреченную букетом перегарных ароматов.

Петербург уже давно проснулся. Ноябрьское утро в столице — это не утро, а недоразумение. Часу в одиннадцатом, когда солнце, мутное, как донышко пустой водочной бутылки, спрятанное в облаках, пыталось, перебарывая дремоту, светить, по Невскому шли толпы. Неспешно, сонно, кутаясь в воротники. Городовой, воспользовавшись затишьем, прислонился к фонарному столбу в переулке и читал газету. Из подворотни выскочила жирная, наглая, с видом заправского домовладельца крыса. Истинная хозяйка города. Фекалии и прочие отходы загрязняли дворы города, уличные стоки, реки и каналы и были родной стихией мелких грызунов.

Где-то впереди замаячила фигура в длинном пальто и шляпе, прикрывающей козырьком лицо. Рука держала что-то за пазухой, спина напряжена, шаг пружинистый. «Бомбист», — подумал бы всякий, кто читает газеты и не скуден фантазией. Но фигура приблизилась, а из-под пальто выглянул рыжий котёнок, сощурил глазки и чихнул. Значит, революция пока подождёт.

Забастовок, к слову, нет с приезда в город Шерлока Холмса. Боятся, что ли, гордого британца? Дул не ураганный, но затяжной назойливый ветер.

Ватсон брил бороду, когда услышал крик, вернее, истошный, пробирающий до мурашек и не останавливающийся визг. Он дёрнулся, порезал шею, чертыхнулся, побежал, чуть не споткнулся и выскочил в коридор. Кровь на лице перемешивалась с пеной для бритья.

Молоденькая горничная, та самая, что смутилась, увидев пять минут назад его заплывшее и ни бельмеса не понимающее по-русски лицо, стояла бледная у открытой двери в номер 14, обхватив лицо руками. Визг её только что смолк, перейдя в кашель. Слёзы заливали щёки, она задыхалась.

Доктор в пару скачков, словно гепард, приблизился к ней и, не сказав ни слова, бросился в открытую перед её напуганным взором дверь. Спустя несколько секунд он вынырнул оттуда и всё так же молча и стремительно растворился в дверях своего номера. Вернувшись с полотенцем и стаканом воды в руках, он взялся помогать несчастной барышне прийти в себя. Та неспешно выпила несколько глотков. Ватсон вытер слёзы с её щёк и сбегал наконец за стулом. Бедняжка чуть не упала, но всё не покидала коридор, как вкопанная стояла на одном месте.

Доктор оставил гранёный стакан с живительной влагой в руках девушки и не стал донимать бедняжку расспросами, а ринулся стучать в номер Холмса.

Тишина. Он ударил ногой отчаянно и злобно. Никто не откликнулся.

Ватсон отправился к лестнице, минуя лифт. В такие стрессовые моменты поистине дико стоять в лифте, ждать, пялиться на своё отражение, стучать нервно ногой по полу и ждать, ждать, ждать. Нет. Он скатился по лестнице на первый этаж, чуть не сбив с ног пожилую служанку с охапкой полотенец. У стойки ресепшена он воззвал о помощи. На английском, на ломаном русском, на языке жестов, на французском! Он вспомнил всё — и не зря. Именно французское «mort»* заставило метрдотеля осознать всю серьёзность ситуации.

Малахит, медь, запах дорогого воска на стойке и спокойствие, окутанное звенящей тишиной, царили здесь до появления доктора.

— Que s'est-il passé, Monsieur?*— послышалось из-под усиков метрдотеля ледяным французским.

Mort — смерть (перевод с французского).

Que s'est-il passé, Monsieur? — Что случилось, Месье? (перевод с французского).

Благо, Ватсон говорил на языке Вольтера и Руссо.

— Убийство. Номер четырнадцать. Звоните в полицию. Немедленно, — потребовал он, при этом не повышая тона.

Метрдотель не изменил лица. Будто всё происходящее — обыденность и рутина. Снял трубку. Крутанул ручку. Сказал несколько слов по-русски.

— Будут через десять минут. Не входите туда один, monsieur.

Ватсон пошёл наверх сторожить дверь. И надо же кому-то успокоить бедную горничную. Полиция прибыла к двери номера 14 через тринадцать минут. Ещё минута, и можно было бы считать их приход невероятной магией чисел. Покручивая светлый длинный ус, околоточный надзиратель с лицом, которое видело всё и ничему уже давно не удивлялось, осматривал доктора. Двое городовых, сильно ниже, сильно старше и сильно полнее его, стояли подле, пытались отдышаться, они были похожи на мопсов.

Ватсон встретил их на лестнице:

— I'm a doctor, — кинул он сухо и позвал за собой жестом.

Один городовой, обращаясь к другому, что ещё ниже и ещё шире, прошептал:

— Семён, а чё он сказал-то?

— Доктор он! — ответил толстяк, подняв указательный палец вверх и сделав умное лицо.

— Околоточный надзиратель Салочкин Пётр Петрович. Ну-с, пройдёмте! — представился высокий статный, но слегка неуклюжий усач, кивнул и ринувшись вслед за доктором. За ним хлынула процессия из двух его подчинённых — городовых, лысого и похожего на яйцо во фраке метрдотеля и ещё пары джентльменов, по-видимому, любопытных работников отеля.

Дверь слегка приоткрыта, посторонних нет. Околоточный толкнул дверь плечом и вытащил пистолет. Его лицо было таким серьёзным, будто он врывается сейчас в логово террористов, а не в гости к трупу.

Свет почти не попадает в комнату. Шторы задёрнуты. Горит настольная лампа — жёлтый круг, как прожектор в театре, освещает место преступления. Мужчина лежит на спине. Салочкин наклонился. Пощупал пульс на шее, покачал головой:

— Мёртв.

Руки убитого скрещены на груди, как у покойника в гробу. Кто-то сложил их после смерти — аккуратно, будто заботливый ближний. В правой руке — красный бутон розы.

— Это... чёрт, — сказал околоточный злобно сквозь зубы. — Это... что ещё за цирк?

Врач осмотрел тело. Ни раны. Ни крови. Ничего. Потом, когда уже хотел было встать, заметил маленькую точку на шее — сбоку, у самого основания черепа.

— Укол, — сказал он. — Чем-то очень тонким. Вероятно, иглой.

Салочкин нахмурился и строго, по слогам — будто от того станет иностранцу понятно — проговорил:

— Я не го-во-рю по ва-ше-му. Нет. Nicht! — на последнем слове он зачем-то вскрикнул. Сразу замолчал и покашлял в кулак. Довольный тем, что, оказывается, умеет и на немецком шпрехать, он покручивал ус и, ненароком слегка улыбаясь, уставился на труп. Картина странная, слегка пугающая.

Метрдотель протиснулся сквозь толпу, и лысина его на секунду загорелась. Лучик солнца проник в тёмное царство сквозь щель плотных зелёных штор, поиграл на черепе служителя отеля, проходящего мимо, а потом вернулся на исходное место — на лоб Салочкина. В голове этого добрейшего искреннего человека, место которому было скорее в пекарне, чем на месте преступления, происходило нечто нам неизвестное, но явно не связанное с убийством. Быть может, вспоминал завтрак с милой супругой или раздумывал о грядущем отпуске. Потерянный и безмятежный взгляд. Но это всё — секунды, они прошли, пронеслись, умчались, а яйцеобразный метрдотель уже начал говорить, и пришлось оторваться от мыслей и сфокусировать свои голубые, как озёра, глаза на физиономии служителя отеля.

— Этот человек — доктор, он постоялец! Он не говорит по-русски. Я буду переводить. Мы оба говорим на французском. Так вот! Этот господин, который на данный момент является трупом, кхм... — он на секунду остановился и сглотнул слюну. Та комком прокатилась по его тощему горлу. — Так вот! Этот гость живет... эм... жил тут один. Дам не водил. Гостей не принимал. Не дебоширил, не пил. Русский... — тут он задумчиво остановился и протараторил финальный аккорд: — Проживает тут третий день!

— Проживал, — буркнул околоточный надзиратель.

— Что вы прожевали? А! Ааааа! Проживал он, да. То есть уже не проживает, — тут он тоскливо вздохнул, видимо осознав, что останется без чаевых от покойничка. Вспомнив детали, добавил устало, уже не с расстановкой, а пулемётом:

— Заказал шампанское с солёными огурцами. — Он помолчал. — Отдельно. Не вместе.

— Это важно? — спросил околоточный.

— Не знаю, — ответил метрдотель. — Но это странно. Очень странно...

Ватсон стоял в дверях и пытался сложить картину. Не было шума. Нет крови. Сложенные руки. Роза. И укол иглой в основание черепа.

— Это не грабёж, — метрдотель помогал переводить слова Ватсона. — Кошелёк на месте. Часы на месте.

— Тогда что это? — спросил околоточный.

— Я не знаю, — ответил Ватсон. — Мне нужен Холмс.

— Ваш э-э-э... Холмс — это какой-то ваш медицинский прибор? — растерялся Салочкин. — Что Вам необходимо?

Ватсон, услышав перевод слов околоточного, растерялся на несколько мгновений, а потом, засмеявшись, воскликнул:

— Это мой компаньон! Сыщик! Шерлок Холмс!

В глазах Салочкина читалось: «Чего ты кричишь, дурья башка?».

И в этот момент в коридоре раздались шаги. Медленные, спокойные. Чиркнула спичка. Донёсся голос:

— Простите, джентльмены. Я задержался. — Трубка в зубах, глаза щурятся, но не от дыма. — Что у нас здесь? Роза в руке у мертвеца? Очаровательно. Это не простое убийство, Ватсон. Это послание. Так-так!

Он наклонился над телом, осмотрел его и вдруг улыбнулся — той своей улыбкой, которая появлялась, когда он находил первую нить.

— В Петербурге, — сказал Холмс, — даже убивают с театральностью. Господа, не выпить ли нам всем с вами чаю? Труп никуда не убежит, даю слово. А вот чай... Есть одно предположение. Очень странное. Вам оно не понравится. Обсудим за чашечкой там, внизу? — он показал пальцем на выход.

Ватсон вздохнул, не понимая, что там Холмс болтает по-русски.

Околоточный сделал строгое лицо и вскрикнул:

— Во-первых, бросьте эти шуточки с чаем! Мы на работе! Во-вторых, кто Вы такой? Я околоточный надзиратель Салочкин Пётр Петрович, расследую это дело. А Вы, собственно, кто?! Ещё раз спрашиваю.

Холмс молча кивнул, подошёл к трупу, взял розу из мёртвой руки — осторожно, за стебель — и понюхал.

— Что Вы себе позволяете?! — взревел Пётр Петрович.

Знала бы его жена, что её милый Петенька, которого она называет «кренделёчком» и которому даже строгий отец, отставной военный, готовил судьбу пекаря на Васильевском острове, может так истошно орать, она бы испугалась и подумала, что супруга подменили.

— Кто-то очень хорошо знал, что делал, — сказал Холмс. — И думаю, хотел, чтобы мы об этом узнали.

— Вы... мистер Холмс... Вы не трогайте ничего! Отдайте мне розу!

— Уже трогаю, — пролепетал Холмс озорливо и сунул бутон в карман жилета.

Ватсон закрыл глаза.

— Чёрт... Вы! Вы-ы-ы-ы-ы! — завыл покрасневший от гнева Пётр Салочкин.

Шерлок нагнулся и проскочил под поднятой рукой околоточного, юркнул шустро к двери и не оглянулся. Повадки ребёнка, сбегающего от наказания родителей.

— Вы что встали, остолопы?! — заорал Пётр Петрович, повернув багровую физиономию с раздутыми ноздрями в сторону тут же вставших в построение «смирно», испугавшихся городовых. — Арестовать! Немедленно!

Сыщик, одетый в элегантный серый клетчатый костюм, не выпустил трубку изо рта. Не сказав ни слова, он скрылся за дверью своего номера. Доктор успел забежать за ним. Погоня столкнулась с дубовой преградой. Тот городовой, что пониже и пошире, похожий на мопса, вообще чуть не впечатался лицом в дверь — так резко она захлопнулась. То, что происходило с Салочкиным, вообще не стоит описывать. Картина страшная. Он достал пистолет! Но пока ещё не знал зачем. Городовой-мопс готовился выбивать дверь. Их успокаивал метрдотель:

— Угомонитесь, господа, прошу! Я возьму ключ! Не ломайте имущество! Одну минуту! Одну минуту!

Он побежал к лестнице, споткнулся и чуть не упал. На ступеньках он увидел горничную с заплаканным лицом, по которому растекалась дешёвая косметика, и заорал:

— Беги за ключом от четырнадцатого, дура! Живо!

Она посмотрела на него своими потерянными большими глазищами, и не читалось в них понимания — распоряжение пронеслось мимо её ушей. Лысый тощий деспот сделал шаг в её сторону, ударив громко каблуком о камень лестницы. Она отпрянула. Он уже занёс руку. Нет, он бы не ударил, не осмелился — лишь угрожал. Девушка громко всхлипнула и дёрнулась. Метрдотель повторил приказ ещё громче. Февронья завозилась, в руках звенела увесистая связка ключей.

И тут снизу послышались ровные, как метроном, удары каблука об пол. Открылся лифт на первом этаже. Едет. Повисла тишина. Метрдотель замолчал, потому как не хотел устраивать скандалы при достопочтенных гостях. Пышущий жаром, похожий сейчас больше на печку, чем на служителя закона, околоточный с револьвером в руках стоял напротив номера Шерлока Холмса. В любую минуту он был готов поднять пистолет и сделать предупредительный выстрел. Причём желательно прямо в дверь и на уровне глаз, дабы был шанс уложить наповал назойливого, осточертевшего британского наглеца.

Лифт открылся. Все бросили взгляд в его сторону на мгновение — и не зря.

Салочкин принялся судорожно поправлять мундир, чуть не уронив револьвер, а затем чуть не споткнувшись. Наконец он собрался, сгруппировался и отдал честь. Фуражка набекрень. Ус с одной стороны накручен чуть сильнее, чем с другой.

— Ваше высокоблагородие, господин полковник, околоточный надзиратель 3-го участка Адмиралтейской части Пётр Петрович Салочкин! — отчеканил он, чуть не прикусив язык от усердия.

Четырнадцатый чин табели о рангах трепетал перед шестым чином; его обращение должно было быть наполнено официозом и преклонением. Важно понимать, что околоточный надзиратель, хоть и был полномочиями выше простых городовых, но в табели о рангах находился так же на последнем месте.

— Что здесь, чёрт побери, происходит?! У Вас был револьвер в руках. Здесь преступник?! — Славин, произнося эти слова, расстегнул свою кобуру и положил ладонь на холодную рукоятку.

Пётр Петрович думал, с чего начать, и почесал затылок, будто ученик, растерявшийся перед доской. Учтивый метрдотель уже спешил присоединиться к диалогу. Двое зевак, работников отеля, выглядывали из комнаты, где почил покойник. Пузатые городовые со стеклянными глуповатыми глазами встали в коридоре как оловянные солдатики, и водили головами то туда, то сюда, наблюдая за пьесой из первых рядов.

В это время в номере, ключи от которого уже держала в своих руках несчастная Февронья, Холмс судорожно копошился над столом. Дерево обито зелёным сукном, на нём лежит роза. Лицо сыщика спряталось за лупой.

Ватсон задумчиво смотрел на это действо и вопрошал:

— Что за ужас вместо ботинок у Вас на ногах? И что за фингал у Вас под глазом? Холмс, я Вас спрашиваю. Вы беспокоите меня!

— Погодите Вы! Я изучаю улику! Скоро дверь откроют или выломают. Готовьте пистолет. Будете отстреливаться, — недовольно тарахтел Шерлок, не отрываясь от процесса.

— Что?! Какой пистолета?! Что Вы несёте? Пьяны?!

— Уже нет. Пару-тройку часов назад ещё был пьян, пожалуй. Ох, славная драка вышла! Хук! Слева! Справа! — он вдруг повернулся к Ватсону и несколько раз занёс кулаки в сторону его лица, не касаясь тела и лишь демонстрируя.

Собеседник же был не из робкого десятка. И прописал сыщику джолт — резкий боксёрский удар с короткой дистанции в корпус. Удар, впрочем, был несильный, но, учитывая те два факта, что во-первых, Ватсон был взбешён отсутствием ответа в стрессовой ситуации, а во-вторых, они периодически боксировали в свободное время, тренировались и могли позволить себе подобные выходки, ситуация выглядела чуть менее дико.

Шерлок захохотал, потом захрипел и закашлял.

— Холмс, бросьте курить, я в сотый раз говорю. И дайте мне ответы, пока не последовал хук.

Шерлок обхватил колени, отдышался, откашлялся, распрямился и встал в боксёрскую стойку. Он переносил тяжесть с ноги на ногу, двигал руками. Голос его был не язвителен, не эмоционален, а холоден, как сталь, крайне чёток; каждое предложение будто ложилось на новую полку. Он делал паузу-вдох, потом выдох на ударе в сторону противника и затем клал следующее предложение:

— Ночью я был в Вяземской лавре, искал следы Мориарти среди отбросов преступного мира. — Выдох. Удар. — Оттого эта обувь; я не успел переодеться полностью, но не стал смущать полицейских непотребным видом и надел костюм. — Выдох. Новый удар. — Ватсон, возьмите там перчатки. Обе пары. Да, я взял их с собой, а как же! Лучше в них! Жалко ваше лицо. Так вот! Теперь про убийство. Роза высушенная, аккуратно срезанная. Убийца подготовил её заранее и принёс на место преступления, не рассыпав лепестков.

Холмс поймал брошенные в его сторону перчатки, и теперь оба боксировали, медленно передвигаясь по комнате. Шерлок продолжал:

— Действовал убийца филигранно. Укол шприцем в шею! Быстродействующий яд. Я видел убитого вчера вечером живым и здоровым, умер бедняга совсем недавно.

— Менее двух-трёх часов назад, — бросил короткое замечание доктор, основываясь на своих наблюдениях.

— Так вот, что я хоте... — он не успел договорить, как лязгнул ключ и щёлкнула медная ручка. Славин и Салочкин ввалились в номер и в шоке уставились на происходящее.

Взору полицейских предстал во всей своей красе знаменитый британский сыщик с фиолетовым огромным фингалом под глазом. Взлохмаченный, как дворняга, он скачет по номеру в массивных коричневых кожаных перчатках и рычит что-то собеседнику хриплым басом; бледный доктор пыхтит и уворачивается. Это всё — в первую секунду. Тут же Шерлок и Ватсон остановили поединок и так же удивлённо уставились на служителей закона.

Пётр Петрович Салочкин с изумлённым лицом встал как вкопанный и уронил с грохотом револьвер на пол. Игорь Иванович посмотрел в его сторону, взвёл брови, будто курок, окинул ещё раз взглядом боксёров и разразился вдруг безудержным хохотом. Ржал он как конь, и дрожали полковничьи погоны, и трясся, кажется, даже хрустальный бокал на столе, и услышал сей смех прохожий за окном и поднял свой взор.

Городовые, неловко переминавшиеся с ноги на ногу, присоединились к полковнику первыми. Потом к оркестру добавился смех метрдотеля. Последним вступил в игру застенчивый и обозленный Салочкин. Весь спектр чувств прокатился по нему сегодня: неописуемое удовольствие от оладушков жены, новость об убийстве, удивление от странных деталей на месте преступления, адский гнев, преклонение перед высоким чином, осознание значимости британских гостей, снова непонимание, граничащее с признанием себя напрочь свихнувшимся от увиденного странного поединка, и смех. Почти такой же, как утром, когда жена рассказывала за завтраком историю про смешную бабку на базаре.

— Игорь Иванович, — сказал Холмс, учтиво поклонившись и выдерживая серьёзную мину на лице. В итоге не сдержался и тоже засмеялся. Потом закашлял. Ватсон лишь неловко улыбался и почёсывал рыжие густые усы.

Славин с трудом остановил смех и судорожно пытался нацепить на физиономию блеклую маску серьёзности:

— Холмс, теперь скажите мне. Что здесь происходит?

Шерлок поставил перед ним стул, учтиво предложил полковнику сесть и сам, плюхнувшись в кресло напротив, заговорил с расстановкой, попутно забивая трубку свежим табачком:

— Произошло убийство — укол в шею. Тихо, филигранно... Роза как знак. Я полагаю, что...

Игорь прервал его:

— Роза? Сухоцвет? Красная? Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Каждое слово звучало громче предыдущего. Он заходил судорожно по номеру взад и вперёд. Остановился резко у окна. Лицезрея вдалеке золочёный крест на церковном куполе, он перекрестился, осознав, что трижды чертыхнулся. Полковник смотрел в окно, сложив руки за спиной, и пыхтел: «Пффф... пффф...» Губы надувались, каблук правой ноги отбивал нервную чечетку об пол. Воцарилась густая, черная, душная, как августовская ночь, гробовая тишина. Никто не смел вставить и слова. Даже Холмс.

Осознав всю серьёзность происходящего и не желая отвлекать полковника от мыслей, гений дедукции на цыпочках, приподняв руки, словно вор, стал красться вон из комнаты. И вот он уже стоит в дверях номера четырнадцать.

Околоточный последовал за ним. Молча следил, щурился подозрительно и, казалось, всё ещё был готов подстрелить сыщика, словно осточертевшую юркую куропатку.

Игорь Иванович обернулся и уж начал было говорить, но осекся, заметив отсутствие Холмса. Его вопрошающий строгий взгляд пал на доктора. Тот испуганно дёрнулся и пальцем показал в сторону двери.

Шерлок на коленях ползал по полу, лицо скрыто за огромной лупой. Та следует по ковру, за ней — глаза. И тут прибор упирается в чёрный лакированный ботинок. Сыщик поднимает взгляд и с такого ракурса лицезреет во всей красе полковника. Сначала брюки, потом живот и чёрные усы где-то там, на уровне небес. Ещё выше — строгие глаза, увлечённо смотрящие ему навстречу. Полковник одет в мундир. До этого он являлся в штатском, дабы не привлекать к себе лишнего внимания. Сегодняшний наряд был ничем иным, как следствием затянувшегося официального приёма у начальства, после которого Игорь Иванович помчался в гостиницу, не успев переодеться.

— Тут след ботинка! — обрадовался Холмс. — Грязь! По ней можно вычислить, где ступала нога убийцы! Вы изучали виды городской грязи? Вы посмотрите сюда!

Игорь Иванович присел на корточки и стал вглядываться. Салочкин же тем временем задумался, хмыкнул, приподнял свою подошву и возгласил:

— Так вот же! Моя грязь!

— Да что ты будешь делать! — обиженно прошептал Холмс, усевшись на ковёр у входа в номер.

Теперь он возненавидел Салочкина. И как же это было взаимно...

Славин встал, перешагнул через это жалкое зрелище и подошёл к убитому. Постоял там немного, сжал кулаки с силой и, резко развернувшись, стремительным шагом поспешил покинуть номер. Уже подходя к лестнице, он встал как вкопанный, на месте развернулся и обратился к Ватсону на английском:

— Оставайтесь в гостинице, позавтракайте, отдохните. Я скоро вернусь. Не покидайте здание!

Шерлока Холмса не было видно. Зато отчетливо лицезрелось вопрошающее лицо околоточного надзирателя.

Славин вздохнул и, недовольно помотав головой, обратился к нему:

— Пётр? Так тебя, да? Жди тут. Ничего не трогайте! Я вернусь со своими людьми. А городовые пусть не лоботрясничают в коридоре, а сторожат выходы! Из здания никого не выпускать! Даже гостей. Приказ ясен? Вольно! И Вы, — обратился он к учтивому метрдотелю, тут же нацепившему на лицо улыбочку и склонившемуся учтиво пред высоким чином, — составьте список всех, кто был здесь э-э-э... как сказал доктор... в последние два-три часа. Гости, работники, все, кто заходил в здание. Имена. Не знаете имён — опишите внешность, спросите ваших людей. Чёрный выход есть? Всех, кто мог быть в той зоне, надо опросить. Околоточный с вами будет ходить. Всё на бумаге изложить! Приеду и лично буду проверять, допрашивать повторно.

Пётр Петрович Салочкин лениво перевел уставший взгляд на своего нового врага, теперь жалкого, сидящего на полу с лупой в опущенной руке, потом сделал взгляд строгим насколько мог и впился им в городовых. Те кивнули и убежали. Немногословные ребята. Ватсон почесал затылок и задумался, что же делать дальше. Завтракать не хотелось. Трупы имеют минимум одну бесспорно негативную черту — отбивают аппетит. Возможно, дело и не в мертвяке, а в азарте или страхе, что бурной волной захлестнули его с головой.

Двое любопытных работников отеля, всё это время глазевших на бесплатный спектакль, расстроились, что всё закончилось, и, не оставив цветов актёрам пьесы, испарились. Недовольным взором их провожал лысый деспот. И, посчитав, что этого недостаточно, будто кинжалом метнул им в спину ругательство на французском языке.

Был ли выходцем из Франции этот месье с элегантными усиками в лоснящейся бабочке, с жеманными манерами и прекрасным, по крайней мере, как ему казалось, французским языком? Думаю, ответом на этот вопрос послужит его имя. Звали месье Прохор Акакиевич Рябушкин.

— Кто же таков этот убиенный, что такой сыр-бор начался? А может, это и неважно? — задумчиво шептал себе под нос Холмс, затылком прислонившись к стене.

Ватсон, получивший от полковника лишь одно простое указание — «отдыхать», пожал плечами и устремился вниз, в желании опустошить стаканчик виски или, быть может, портвейна.

В коридоре первого этажа он загляделся на пейзаж в увесистой золотой раме, и чуть не столкнулся с Февроньей. Та уже, казалось, отошла от стресса: лицо было скорее усталым, чем напуганным. В руках — стопка свежих белоснежных полотенец.

— Oh! Sorry! Простите! — Ватсон закончил фразу на русском с сильным акцентом.

Девушка покраснела, потупила взгляд и хотела уже убежать, так и ничего не ответив, но доктор остановил её:

— Stop! Please! Пожа-луста.

Она обернулась, и Ватсон продолжил:

— Let's drink. Okay?

Осознав сложность фразы к восприятию, он показал жестом, как опрокидывает стакан с виски в рот. Она поняла, засмущалась, захихикала и, замахав руками, зашептала высоким голоском:

— Нет. Не могу. Простите. Нет.

Наконец смерть, оставившая бледный отпечаток на её лице, полностью отступила, глаза ожили, румянец, словно солнышко на небосводе, заиграл на щеках.

— Oh! Please! Ehhh... Emmm... give me a minute, — он растерянно блуждал взглядом по стенам, будто ожидая там найти подсказки на русском языке с транскрипцией. Не найдя спасительного круга, доктор жестом попросил прекрасную даму подождать.

— Минута? Ждать? — Февронья тараторила, взгляд бегал, следя внимательно за активной жестикуляцией собеседника, она отгадывала, что он имеет в виду.

Давно уже существует такая игра. Показываешь без слов — жестами, символами, мимикой — то, что хочешь сказать, а игроки угадывают. Девушка играла в неё впервые.

Доктор ещё раз показал на часы и убежал. Словно мелкий сорванец, он нёсся по коридорам и спотыкался на лестнице. Вернулся действительно всего через минуту. В руках — книжка. Он раскрыл её и, высунув кончик языка, забегал глазами по страницам, хмыкал, кивал. Был крайне увлечён.

— Вода. Пить. Алкоголь нет? Чай? — не без труда составив предложение, выдавливая из себя слова с сильным акцентом, он закончил и перевел взгляд со словаря на девушку. В ожидании ответа доктор нервничал, как недоросль на экзамене.

Румянец, уподобившись Наполеону в зените славы, захватывал всё больше и больше площади лица Февроньи, покрыл собой веснушки у неё под глазами, глаза слегка увлажнились от улыбки и смеха. Она начала говорить, но делала это слишком быстро. Ватсон не понимал, стал судорожно искать в словаре то, что услышал. Девушка остановилась, задумалась, а потом начала говорить с расстановкой, по слогам, изрядно приперчив свою речь жестами:

— Ра-бо-та. Не могу. Ра-бо-та. На-чаль-ник.

Она сначала приподняла свои полотенца, а потом изобразила недовольное, ворчащее лицо и показала усики указательным пальцем. Это был метрдотель. Доктор догадался. И конечно рассмеялся.

Он уверил барышню, что с начальником он уладит вопрос. И так усердно и в то же время забавно упрашивал её, что она в конце концов поддалась, и они медленным шагом, позволявшим на ходу подглядывать в словарь для поддержания беседы, отправились пить чай, по дороге передав полотенца другой горничной.

Прошёл примерно час. Промчался локомотивом за разговорами, за шутками, забавными и умопомрачительными историями из жизни. Словарь гулял из рук в руки; в эти моменты кожа их соприкасалась на мгновение, и оба краснели. Уходя, он сказал Февронье ласково, заученную фразу:

— Ти болше не плачь. Ти красивая.

В воздухе повисла кратковременная, но густая, как холодец, тишина. Девушка засмеялась. Не злобно — её умилял акцент и искренность доктора. Тот смутился, но тоже залился смехом — иногда так проще пережить свинцовую тяжесть неловкости. Расставаясь, они тепло, по-родному, улыбнулись, сощурив глаза, и оба смущённо потупили взоры.

Ватсон, в прекрасном расположении духа, возвращался в номер. По дороге, как и обещал, нашёл метрдотеля и на прекрасном французском объяснил ему ситуацию, извинился за похищение работницы и пообещал денежную компенсацию за отгул. Тот учтиво поклонился и уверил в полном отсутствии финансовых и (или?) каких-либо иных обязательств англичанина перед отелем. Доктор улыбнулся в ответ. Насвистывая что-то себе под нос и дурашливо пританцовывая, он поспешил в номер.

Окно было открыто, штора парила. Сильный ветер колыхал её изо всех сил, а она грациозно трепетала. Похожие ощущения царили и внутри Ватсона. В комнате зябко. Может быть, слегка сыро. На улице стеной льёт дождь. Но плевать! Плевать на холод! На забытый где-то словарь. На непогоду. На всё плевать, когда влюблён, как мальчишка.

Доктор прыгнул на застеленную кровать прямо в одежде, закинул руки за голову, но не успел сомкнуть мечтательные очи, как вдруг в дверь постучали. Отрывисто и звонко — костяшками пальцев. Мелодия знакомая, гость известен.

— Холмс! — воскликнул довольно Ватсон, открывая дверь.

— Вы что, уже выпили, доктор? Смотрю, настроение на подъёме. А я хотел предложить Вам пропустить по стаканчику, поболтать... Мы заперты в отеле, словно крысы в клетке. Мне не хватает воздуха, тошно. — Шерлок говорил медленно, прерываясь на глубокие вздохи.

— Нет, я не пил. Только чай! А что, насчёт стаканчика, другого... с радостью! Пойдёмте.

Они уселись за круглым столиком, рассчитанным на двоих. Потягивали шотландский виски не спеша, и так же не спеша, разливаясь приятным теплом внутри, текли и их беседы. Холмс, надувая щёки, создавал тягу в начинающей дымить трубке, его прищуренный взгляд впился в счастливые глазёнки Ватсона — он пытался понять причину его веселья. Коллега ни в чём не признавался. Внезапная удовлетворённость жизнью — вещь крайне подозрительная.

Шерлок выпустил в потолок густое облако дыма и, покряхтев, продолжил:

— Так вот, район этот, где я был ночью, — место крайне интересное. Целый квартал трущоб между Сенной площадью и набережной Фонтанки. Вяземскую лавру называют «чревом Петербурга». Приличные люди боятся заходить туда даже днём, благо я не из приличных. И одежкой обзавёлся, — дёрнув себя за лоскуты пиджака, он посмеялся. — Полиция патрулирует эту территорию лишь формально, а реальная власть принадлежит преступникам. Воры, скупщики краденого, бандиты, бродяги и проститутки — от десяти до двадцати тысяч человек. Город в городе. Как Ватикан в прошлом веке, когда был отдельным государством, — тут он сделал паузу и, потягивая дым, засмеялся прямо в трубку. — Нет, я не имел в виду, что в Ватикане такой же контингент бандитов и воров. Я про феномен государства внутри государства. Так вот... о чём я. Я искал следы Мориарти. Но никто! Слышите, никто и слыхом не слыхивал эту фамилию. По глазам видел — не врут. Я встречался не с уличными шулерами, а с королями преступного мира! Действовал ли мерзавец под другим именем? Вряд ли! Ведь говорят, сейчас нет такой банды, что совершает преступления подобного масштаба. Значит, он впервые дал о себе знать. Ох, знал бы я, когда этот подонок прибыл в Россию... Но боюсь, и королю Эдуарду это неведомо!

— Вы так и не рассказали, откуда у Вас фингал под глазом, Холмс. Кто же смог навалять Вам? Как же бокс?!

— Да это мелочи. Их было четверо, да и к тому же было темно. — Холмс на всякий случай умножил число нападавших на четыре и тут же переключил тему: — Тот джентльмен, что ныне мертвец, он следил за нами вчера и позавчера.

— Но кто он?!

— Это очевидно, Ватсон. Он... заинтересованное лицо! — договорив, Шерлок вздёрнул к небу указательный палец, выпустил колечко дыма в атмосферу и расплылся в многозначительной задумчивой гримасе.

Славин тем временем съездил в охранку, отдал необходимые распоряжения и, пока его люди ехали в отель, отлучился ненадолго домой.

— Игорь, это ты? Игорёша! — послышалось из спальни.

— Я! Я, родимая! — Игорь Иванович торопился как мог: сбросил обувь, скинул мокрую шинель, вбежал, спотыкаясь, в комнату.

В углу теплится красная лампада под иконой, в кровати спит мальчик, рядом на кресле — обескровленная, обессилевшая, худая женщина. Шторы распахнуты настежь, но солнца и в помине за окном нет, всё заволокло мрачными грозовыми тучами. Электрические лампы ещё не зажгли. Полумрак.

Он молча подошёл к жене, поцеловал её в лоб, затем сына — очень осторожно, чтобы не разбудить. На цыпочках вышел из комнаты, отнёс кулёк со свежей, только что купленной курицей на кухню и наказал кухарке сварить бульон. Вернувшись в спальню, сел на пол подле кресла, взял руку жены и сжал в своих тёплых крепких ладонях так, что не нужны были никакие слова. Полковник вообще не любил разбрасываться словами, был человеком дела. Все ценности, что достались ему от отца, он продал. Состояние было потрачено на лечение ребёнка. И не было ни секундного сожаления на этот счёт в сознании его. Игорь посидел так буквально пару минут, прошептал что-то жене на ушко, после чего она улыбнулась и расцвела хотя бы на мгновение. Вынужденный возвращаться к работе, он удалился так же тихо, как и явился.

А в отеле, в номере 14, вокруг убиенного копошились уже криминалисты, работники Охранного отделения, фотографы, крутились тут там и любопытные горничные, метрдотель услужливо лебезил. Не хватало факиров и жонглёров. Ватсон с Шерлоком прошли мимо, не обнаружив Славина среди действующих лиц спектакля. Они закрылись в номере у Холмса. После нескольких стаканчиков сама собою просилась на стол, умоляла сыграть в неё колода карт.

Шерлок, не выпуская изо рта трубку, рассказывал с упоением историю за историей про свои ночные похождения: как он помогал жителям криминального района, как чуть было не стал главой банды и так далее и тому подобное.

В дверь постучали.

— Кто там?! А! Наконец! — Шерлок был рад гостю.

Ватсон при виде Славина радушно заулыбался:

— Игорь, я рад тебя видеть! Как ты?! — сказал он вдруг на русском, пусть и с сильным акцентом.

Но вместо простого и понятного «хорошо» в ответ он получил целый ворох непонятных слов. Эта подлость застала его врасплох. Полковник, заметив растерянное лицо доктора, тут же замолчал, улыбнулся и перешёл на английскую речь:

— Господа, вас отвезут к генералу на приём. Я, увы, остаюсь тут.

— Хм! Настолько важное дело? Кто такой этот убитый? Что за роза? След тайного общества? — Холмс пулял в офицера вопросами, точно картечью в стаю перелётных птиц.

— На эти вопросы я, увы, не могу ответить. Информация совершенно секретная. Простите. Впрочем, задайте вопрос генералу, и, быть может...

— Действительно, хватит вопросов! — согласился доктор. — Не будем докучать. Транспорт уже подан? Я готов!

Игорь Иванович кивнул. Выдержав паузу и не сведя пронзительного взгляда с Холмса, он спросил:

— Простите, что с Вашим глазом?..

— Упал.

— Ого, как это Вы т...

Шерлок не дал ему договорить и засмеялся во весь голос, как ребенок:

— Упал на кулаки бандитов! Их было пятеро! Может, шестеро! Но я надрал им... кхм. Ну, в общем, задал жару! Ну ладно, мы поедем! А нет... Дадите пять минут? Хочу привести лицо в порядок перед визитом к высокопоставленному лицу.

Игорь Иванович откланялся и удалился. Ватсон тоже покинул комнату. Надо переодеться и захватить зонт. Прошло минут пять, максимум десять, и вот британцы уже трясутся в карете, созерцая серую мокрую действительность за окном. Глаза обоих блестят. Но причины тому разные.

Холмс одобрительно покачивал головой в знак уважения самому себе и своим похождениям:

— Да-а-а! Вечерок задался! Точнее, ночка! Там, среди криминального мира, где я безусловно снискал бы славу, если бы не был на стороне добра, там, в поисках следов Мориарти, я повстречал много интересных личностей. Вы читали «На дне» Горького? Вот там то же самое, но умноженное на сто, ещё и вперемешку с «Преступлением и наказанием», «Бесами», «Палатой номер шесть»! Не знаю, что ещё добавить! — Холмс рассказывал восторженно; слюна едва не брызгала из его рта, и не было у него времени и даже желания закурить трубку. — Адский микс нищеты и грязи, порока и падения, крови и безумия! Женщина одинокая! Вдова! Я встретил её в кабаке. Она в печали! Её серьги похищены. Я не остался в стороне и нашёл фамильную драгоценность в лапах дружков её покойного мужа. А потом! Потом я решил собрать уличных мальчишек, шпану, и сколотить банду информаторов, подобную той, которая есть у меня в Лондоне. Не вышло... Но оно и не больно надо! Что же мне Вам ещё рассказать?!

Благо, центр города компактный, всё рядом. Рассказывать ничего более не пришлось — приехали.

Как же всё было на самом деле? Шерлок и правда слонялся по криминальному району. И повстречал вдову. Напился с ней, разболтался и сам не помнил уже деталей. Та действительно потеряла сережку, горю её предела не было. Холмс вошёл в положение, он мог не отказать! Дама повела сыщика к себе домой искать реликвию. Вдруг куда закатилась? Поиски отменились, оказалось, что серёжки никакой и в помине нет. Вдове просто приглянулся в кабаке жилистый горделивый британец, и таким хитрым путём она, сама будучи во хмелю, притащила его в свою квартиру. Тут произошла кульминация: вдова оказалась не вдовой. Муж вернулся домой из бандитского загула раньше положенного, и именно в сей момент и материализовался на лице знаменитого сыщика внушительных размеров фингал. Не осталось бы в живых легенды сыска, если бы не весьма удачный прыжок в окно.

Потом он скитался по улицам и кабакам. Пытался узнать хоть что-то о Мориарти — хоть байку, хоть ложь. Бродил так до рассвета и под конец встретил шайку хулиганов; им было лет по десять-двенадцать. Холмс, действительно, хотел превратить их в информаторов — пусть бегают по городу и ищут след давнего кровного врага. Но итогом встречи стал не договор, а похищенный из кармана кошелёк. Подлая подножка от толстого рыжего бесёнка, главаря банды сорванцов, стала кульминацией ночных похождений. Пьяный уставший сыщик не выдержал, рухнул лицом прямо на землю и потерял сознание. Так он провёл следующий час или два, очнулся, встал и, отряхнувшись, как ни в чём не бывало отправился в отель. Если бы он не умылся по дороге, то вряд ли бы его пустили на порог.

В департаменте полиции сегодня многолюдно. Высокие чины в мундирах расхаживают взад и вперёд по коридорам с важным видом, задрав все свои множественные подбородки. Между ними проскальзывают и офицеры поуже — ещё не вышли они пузом для генеральских погон. Только что закончилось совещание у директора департамента, оттуда вышел и известный нам генерал Потапов — второй человек в ведомстве и непосредственный начальник Игоря Славина.

— Константин Аполлинариевич, здравствуйте! — воскликнул Шерлок, улыбнувшись.

— Добрый день, господа, прошу ко мне в кабинет, — строго ответил генерал и жестом позвал гостей за собой.

— Вы сегодня хмуры, как погода за окном, — сделал бестактное замечание сыщик.

Генерал, впрочем, не обиделся и, плюхнувшись в рабочее кресло, дал ответ:

— Я с совещания у Ганса Ивановича.

— Ганс? Немец? Это Ваш начальник?

— Да. Генерал Штейн. В России много немцев. Сотни тысяч на Волге возделывают земли, много офицеров, дворяне... Мне почему-то кажется, что Вы, человек столь образованный и посвящённый в повестку нашего государства, должны быть в курсе... Но давайте-ка к делу. Мориарти, значит? Мне сказали, Вы его знаете.

Шерлок издал «охо-хо», предчувствуя долгую беседу, и уселся поудобнее:

— Это мой давний друг. Наши мозги созданы Всевышним для сопротивления друг другу. Ангел добра и ангел зла. И...

— Опять он со своим пафосом... — вздыхая, пробурчал доктор, который хоть и не понимал речи на русском языке, но, услышав заветное имя Мориарти, а потом наблюдая огонь в глазах и активную жестикуляцию коллеги, всё осознал. Он видит это не впервой.

Генерал ухмыльнулся на долю секунды, но не позволяя себе излишней фамильярности, покашлял в мохнатый кулак и сдвинул строго брови, отбросил насмешки:

— Фамилия Мориарти в наших архивах не числится. Никто не слышал ни разу. Поэтому я попросил своих людей искать англичан, причастных к преступному миру. Всех! Мало ли... И нашёлся-таки предполагаемый след этого вашего злодея: наш секретный сотрудник, работающий под прикрытием в руководстве эсеров, докладывал, что некий загадочный англичанин продал им партию оружия и взрывчатки.

— Но в России же не один англичанин, — недоверчиво поморщился Холмс. — Такой, что может продать винтовки революционерам.

— Верно. Но есть одна интересная деталь в этом деле: британский продавец просил называть его «М». Видимо, инициалы... Как во дворце на потолке, так ведь? Не стопроцентное доказательство, но хоть что-то.

В глазах Шерлока сверкал азарт, он потирал руки незаметно под столом. Ему достаточно было и такой зацепки. Ниточка свесилась с потолка, и он готов был схватиться за неё и всем своим весом повиснуть на несчастной.

Информатором генерала был Евно Фишелевич Азеф — революционер-провокатор, один из руководителей партии эсеров и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. Известен как «король провокаторов». Это реальная историческая личность, потрясающая воображение. Представьте, если бы Троцкий, Сталин или кто-то ещё из верхушки большевиков работал бы на царскую охранку. Именно Азеф спланировал и привёл в действие убийство министра Плеве в 1904 году, а потом и вовсе родственника императора — великого князя Сергея Александровича в 1905 году. Так он стал одним из лидеров революции и получил такой авторитет, что никто в дальнейшем не подозревал его в предательстве. Да, он делал это, попутно получая зарплату от Департамента полиции и информируя власть обо всём. Впрочем, часть терактов он намеренно саботировал. Например, убийство Николая II.

Генерал, поправляя мундир и стряхивая пылинки, продолжал, не глядя на собеседников:

— А посему вы едете в Москву, именно туда тянется наша ниточка: оружие он поставлял оттуда.

— Я правильно понимаю, что оружие он в итоге эсерам поставил? То есть Ваш тайный агент в среде революционеров закупил оружие и совершит теракт или планирует революцию, а Вы его не остановите?

Константин Аполлинариевич поднял строгий взгляд из-под густых седых бровей:

— Так работает эта система. Да. Совершаются в том числе и теракты. И мы знаем. Минимизируем жертвы, что-то предотвращаем. Но не можем подать виду и предотвратить все теракты, о которых знаем. Тогда агент будет раскрыт и уничтожен. Он поддерживает авторитет и по-настоящему убивает, да. Это вы хотели знать?! Иначе мы потеряем контроль над всем революционным движением. Тем более он не единственный лидер. Он лишь часть верхушки эсеров, и без него дело будет сделано, а так мы имеем контроль. Тонкий баланс... Жестоко? Да. Вы думаете, мне легко? Это всё под моим контролем. Он допустит убийство и меня лично, если понадобится, если его репутация будет на волоске, а эсеры решатся на это. Но если будет планироваться покушение на императора, он сделает всё возможное, чтобы предотвратить. Не за идею — за деньги. Он получает огромные суммы от нас — тысячу рублей в месяц! Агенты сдают нам революционеров и членов ЦК тогда, когда это уместно, и имя этого человека я вам не назову. Его даже Славин не знает! Таких информаторов-провокаторов немного, и они на вес золота. Всё это может звучать дико, но мне казалось, что Вы, обладая высокой логикой, должны понимать порядок вещей.

Холмс, потупив взгляд, тише прежнего:

— Прошу прощения, если задел Ваши чувства. Я понимаю, политика — дело тонкое и кровавое. Я уважаю Вас, генерал, и не последует больше от меня глупых вопросов. Мы в Вашем распоряжении и готовы отправиться в Москву хоть сегодня. Но прошу прощения, могу ли я поинтересоваться на прощание... роза на месте убийства. Что это за проделки символистов? Неужели Блок ходит по вашему городу со шприцем?

— Почему Блок? Почему символисты? — генерал отвечал растерянно.

— Вот он — Христос — в цепях и розах. За решёткой моей тюрьмы... Как там было дальше? Сейчас вспомню, так... — говорил Шерлок, постукивая костлявыми пальцами по столу:

И не постигнешь синего ока,

Пока не станешь сам как стезя...

Пока такой же нищий не будешь,

Не ляжешь, истоптан, в глухой овраг,

Обо всём не забудешь,

И всего не разлюбишь,

И не поблекнешь, как мёртвый злак.

На слове «мёртвый» Холмс сделал ударение, подчеркнув его значимость.

Роза часто фигурирует у символистов, обычно как символ любви и красоты. Здесь — образ искупительной жертвы и красоты страдания. Шерлок безусловно не держал месяцы напролёт в голове заученные наизусть труды русских символистов; он вообще старался не кидать всё что попало на свой чердак. Почтенного возраста постоялец отеля, узнав о деталях убийства, о розе, ушёл в размышления и вспомнил это произведение: он-то и продекламировал англичанину этот стих. Ватсон в это время ходил на свидание. Потом русская интеллигенция в лице этого чудесного дедушки вручила сыщику книгу в подарок — сборник поэзии Блока.

Константин Аполлинариевич слушал со вниманием, головой еле заметно качал в такт и, выдержав паузу, приставив указательный палец к морщинистому лбу, с расстановкой заговорил:

— Да... Роза — это символ любви, одновременно несущий в себе боль. Страсть. При этом и кровь, и жертва. Это везде: от мифа об Афродите и Адонисе до Христа, его терновый венец считается прообразом розы. Этот символ повсюду. А убийца... больной на голову...

— Ну, я и говорю, что символист! Цветок на теле несчастного не зря возложен неживой, ведь именно увядшая роза — символ скоротечности жизни, смерти. Скажите, кому ещё такую розу оставили в подарок?

— Простите, не могу. Я Вас уважаю, и любые детали, касающиеся нашего с вами дела, к Вашим услугам, но касательно всего остального... служебная тайна. — Генерал, говоривший с сожалением, в конце вдруг оживился, улыбнувшись и посмотрев на Холмса, потом на несчастного непонимающего ничего Ватсона, резко встал и, протянув руку, пробасил: — Если вопросов больше нет, то я вынужден удалиться. Важные дела. Полковник Славин сопроводит вас на поезд и ответит на все остальные вопросы. Господа, благодарю, — договорив, он отрывисто кивнул.

Холмс улыбнулся и молча пожал широченную лапу Константина Аполлинариевича. Долго держал, сильно тряс. Задумался о чём-то.

Пока они с доктором шагали по коридорам и лестницам и до тех пор, пока не сели в экипаж, который оба по привычке называли кэбом, Холмс переводил напарнику всё услышанное. Лицо несчастного Ватсона омрачилось до неузнаваемости, когда он услышал о необходимости ехать в Москву. Северный град держал его мёртвой хваткой и не хотел отпускать. Здесь жила его любовь.

Наконец прибыли в гостиницу, поднялись.

— Игорь Иванович, а где, собственно, труп? — вопрошал Холмс, аки черепаха с клетчатым пиджаком-панцирем, вытягивая и выгибая шею, чтобы заглянуть в четырнадцатый номер.

— Увезли. Константин Аполлинариевич дал вам указания?

Собеседники кивнули, и он предложил им пройти из коридора в более укромное место.

Ватсон, усаживаясь на стул в номере Холмса:

— Вы нас сопровождаете в Москву, насколько я понял.

— Нет. Увы, я остаюсь тут. Поймите, мне подчиняется весь политический сыск Санкт-Петербурга. Двести сотрудников! Всего их в стране тысяча. Каждый пятый — на мне. Есть, конечно, ещё внештатные агенты, но всё равно революционеров в разы больше, в сотни раз... Я не могу оставить сейчас свой пост даже на недолгое время. В Москве вас встретит мой коллега, подполковник Кутерьмин— руководитель Московского охранного отделения. Как вы могли заметить, фигуры, сопровождающие вас, имеют очень высокое положение. Прошу, не допустите, чтобы кто-либо узнал о деле, которое вы ведёте. Вам же понятна значимость конфиденциальности.

Холмс, прошлой ночью уже успешно разболтавший об украшениях той самой «вдове» в трактире, коротко кивнул. В глазах — полное понимание.

Ватсон с таким сочувствием, будто вот-вот слёзы выступят на его глазах:

— Жаль, что Вы не поедете с нами, Игорь.

— Вынужден ещё раз вас огорчить: сегодня много работы, и я не смогу составить вам компанию за ужином. Простите!

На самом деле не только работа являлась причиной — ему надо было явиться домой пораньше, помочь жене. Сын совсем плох.

— Мы ещё увидимся? — Холмс снова потянулся за трубкой. — Завтра утром перед отправлением поезда?

— Я очень постараюсь. Знаете, господа, завтра вечером я иду на бал, который устраивает генерал Потапов, а хотел бы вместо этого отправиться с вами ужинать в какое-нибудь хорошенькое местечко, и не осетров ради. Мне поистине нравится ваша компания! От Вас, Холмс, всегда можно ожидать историю-другую, а Вы, доктор... Вы очень душевный человек. Я надеюсь, мы ещё свидимся после Москвы.

— Так не идите на этот бал. У Вас же семья, я помню, — развел руками душевный человек.

— Если бы я мог... Но это важно для карьеры. Важно коммуницировать с коллегами — социальный долг! Сбегу как можно раньше домой к жене и сыну. Ради них стараюсь по службе и ради Родины.

— Ненавижу социальный долг и вообще всё социальное! Ух уж это общество! Ох уж эти люди!... Это я не про вас, конечно, господа. Вы люди... ого-го какие! — Шерлок резко встал, чтобы продекламировать свои чувства.

— Славный ты человек, Славин, — сказал Ватсон на выдохе, пропитанном грустью.

Они посидели ещё с полчаса, просто болтали. А если люди могут без выпивки и закуски вести затяжные беседы, не связанные с их непосредственной работой, значит, им по пути. Такими кадрами, нанятыми вашей судьбой, не стоит разбрасываться.

Северная погода обрушилась на Петербург как мокрая простыня — с ветром с залива, ледяной крупой и такой тоской, что хоть вешайся. Холмс стоял у окна, смотрел на Невский, который тёк внизу мутной рекой зонтов и шинелей, и молчал. Молчание его было красноречивее любой жалобы.

— Я бы с удовольствием спустился в ресторан. Поужинаем в ресторации нашего отеля? Нет желания никуда ехать, да и говорят, отбивная здесь превосходна, — сказал Шерлок и, не удержавшись, облизнулся.

— Вы уже провели расследование?

— Насчёт?

— Насчёт отбивной.

Холмс ухмыльнулся и довольно покивал.

— Я как раз собирался пригласить Февронью, — сказал Ватсон, завязывая галстук. — Она свободна вечером. Мы поужинаем втроём.

— Что ж, последний вечер — понимаю, — кивнул Холмс. — Идите, приглашайте.

Ватсон спустился на два этажа ниже, в коридор, где пахло воском и мылом. Постучал в комнату горничных. Февронья открыла — в простом платьице, волосы убраны, щёки, видимо, после улицы румяные.

— Добрый вечер, — сказал Ватсон почти без акцента. Он достал из кармана потрёпанный русско-английский словарь, быстро пролистал. — Мы... желать пригласить. Вы. Мы. Ужин. Ресторан. Трое. Мой друг Холмс джентльмен.

Февронья слушала, и уголки её губ поднимались всё выше.

— Втроём? — переспросила она медленно, чтобы он понял. — С тем, который с трубкой? — она показала жестом курение.

— Да-да! — обрадовался Ватсон. — Холмс. Очень хороший. Джентльмен. (Снова в словарь, пальцем строчку ищет.) «Порядочный».

— Я не сомневаюсь, — Февронья покачала головой. — Но я с Вами знакома один день. А с ним — ни минуты. Ужинать с незнакомым мужчиной? Нет. Извините.

— Но он...

— Нет, — мягко, но твёрдо повторила она. — Вы хороший. А он — чужой. Не обижайтесь.

Она улыбнулась, кивнула и закрыла дверь.

Ватсон постоял секунду, протяжно вздохнул и пошёл к лестнице. Каблуки недовольно стучали по ступеням. Кулаком доктор ударил перила, о чём тут же пожалел.

— Она отказалась, — сообщил он Холмсу. — Говорит, не пойдёт ужинать с незнакомым человеком.

— Это про Вас?

— Это про Вас, — Ватсон недовольно, игнорируя шутливость друга.

Холмс поднял бровь, помолчал секунду, потом буркнул, скомкав слова:

— Тогда я не пойду.

— Но Вы же хотели отбивную?

— Отбивную я закажу в номер, — Холмс взял со стола сборник Блока. — Джентльмен не должен мешать. Идите вдвоём, Ватсон. Я посижу здесь, буду дымить, как пароход, и читать русскую поэзию. Кстати, что Вы сказали ей насчёт меня?

— Я сказал, что Вы — джентльмен.

— И она поверила?

Ватсон распростёр руки непонимающе.

Холмс усмехнулся и махнул рукой:

— Идите. У Вас есть шанс произвести впечатление без моего мрачного присутствия, а заодно — пополнить словарный запас. Пора бы!

Ресторан отеля оказался тёплым, жёлтым от ламп, с тяжёлыми скатертями и еле слышимым запахом сельдерея. Февронья наконец пришла — переоделась в простенькое тёмное платье, в ушах маленькие серебряные серёжки, щёки горят. Сидит напротив, руки на коленях сложила, серьёзная. Ватсон копается в словаре и чертыхается про себя в попытках заучить фразу.

— Вы нервничаете? — спросила она.

Ватсон заглянул в книжку.

— «Нервничать»... да. Немного, — улыбнулся он.

— Знаете, у нас в губернии пригласить девушку в трактир — это почти... — она чуть улыбнулась, — почти помолвка.

Она старалась использовать язык жестов, попутно в нём совершенствуясь. Доктор, не будучи полиглотом, но достаточно умным и образованным человеком, делал успехи в изучении языка и уже понимал добрые пару сотен слов.

Ватсон не понял слова «помолвка». Порылся в словаре, нашёл «engagement», покраснел и отложил книжку.

— Тогда, — сказал он осторожно, подбирая слова, — я должен... заказать что-то очень хорошее.

— Закажите суп, — серьёзно посоветовала Февронья. — С супом не ошибаются.

К ним как раз подоспел официант и доктор полистав меню, ткнул пальцем в первое попавшееся.

— «Борш!» — прочитал он с таким акцентом, что официант едва сдержал улыбку. Февронья закрыла лицо рукой, но не от стыда, а от смеха.

— Вы говорите «борщ» так, будто ругаетесь, — сказала она, вытирая глаза. — Скажите ещё что-нибудь!

— Хм... Я знаю «спасибо», «пожалуйста», «революция», «убийство», «роза» и «где здесь уборная?».

Февронья рассмеялась уже в полный голос. Официант принёс кушанья. Ватсон посмотрел на тарелку, потом на свою даму.

— Это... красный суп?

— Да, — кивнула она. — И вкусный. Не бойтесь.

Он попробовал. Кивнул с уважением:

— У нас в Англии суп — это грусть. А у вас...

В ресторане «Палкинъ» он ел борщ позавчера, но в этот момент был настолько пьян, что ничего не запомнил.

— Так значит, Вы завтра уезжаете? — спросила она тише. Ватсон обмолвился об отъезде полчаса назад, когда вернулся уговаривать её пойти на ужин уже вдвоём.

— Да. В Москву.

— Надолго?

Ватсон заглянул в словарь. Долго копался.

— Холмс говорить: «Сколько потребовать дело». Он не ошибается.

Февронья отломила кусочек хлеба и грустно смотрела на крошки:

— А я остаюсь. Стелить постели, которые Вы уже не разберёте.

— Февронья...

— Я не жалуюсь, — быстро сказала она и взглянула доктору в глаза. — Я просто так. К слову. А Вы будете мне писать?

— Конечно.

— Из Москвы? Это далеко...

Ватсон открыл словарь, нашёл слово «distance», но понял, что цифры не нужны. Закрыл книжку и, улыбнувшись, молвил:

— Почта быстро ходить.

Она кивнула, и в этом кивке было столько покорного, такого привычного русского «авось дойдёт», что Ватсону вдруг захотелось остаться. Не в ресторане — в Петербурге. Навсегда.

Они заказали рыбу (Ватсон назвал её «ри-и-иба», и Февронья снова засмеялась), потом пирожное, которое она ела так медленно, будто хотела растянуть на целую вечность. Кто ещё побалует такими десертами бедную девушку? Говорили о пустяках. Он — ломаным русским, тыкая пальцем в словарь. Она — медленно, чётко, но главное, что жестикулируя.

— «За-втрак», — прочитал Ватсон по слогам. — «ОсЕтр» — тут он сделал ударение на «е» и произнёс именно не как «ё», а именно как «е». — «Счастье». — Тут он посмотрел на неё большими голубыми глазами, а потом покраснел и, заулыбавшись, снова уставился в меню. Ничего там не читал. Хихикал, вспоминал образ её округлого веснушчатого личика и боялся вновь взглянуть на него.

— Это слово Вы и без словаря знаете, я смотрю? Я Ваше счастье значит? Вы милый, — тихо сказала Февронья.

Так пролетел час или два. Чем сильнее разгорался огонь вечера, тем больнее будет тушить пламя расставанием.

На прощание она поцеловала его в щёку — быстро, холодными губами — и раскрасневшись убежала по лестнице к себе, туда, где пахло воском и дешёвым мылом. Лица обоих пылали. Ватсон стоял и долго смотрел ей вслед. Влюбился словно мальчишка. Ах, доктор, доктор.

Холмс сидел в кресле, закутанный в халат, над ним висело густое облако табачного дыма — действительно дымил как пароход. На столе — пострадавшая от ножа и вилки отбивная и раскрытый сборник Блока:

В стороне чужой и тёмной

Как ты вспомнишь обо мне?

О моей любови скромной

Закручинишься ль во сне?

— Ну как? — спросил Холмс, не поднимая головы.

— Я уже скучаю, — сказал Ватсон. — По городу, по Февронье, а мы и не уехали ещё!

— А она?

— Она... — Ватсон помолчал и засиял на мгновение, вспоминая её улыбку. — Она сказала, что борщ — это вкусно. А я выговорил это слово как ругательство. Смогли пообщаться, поговорить о жизни, хоть и не без помощи словаря.

— Прогресс, — заметил Холмс. — Ещё пара ужинов — и вас примут за своего.

— Завтра мы уезжаем...

Холмс закрыл книгу, выбил трубку и ответил с той лёгкой грустью и милой добротой, которую позволял себе лишь раз в месяц:

— Это называется жизнь, Ватсон. У неё дурная привычка начинаться в самый неподходящий момент.

Ватсон сел напротив, взял остывшую отбивную и съел её молча. За окном выл ветер. Петербург прощался с ними по-своему — без сантиментов.

Глава 5

Глава 5. Путешествие из Петербурга в Москву

Петербургское утро выдалось на удивление сносным. Небо было не свинцовым, а жемчужно-серым. Ветер стих, и снежная крупа, что всю ночь барабанила в стёкла отеля, превратилась в мелкую, почти сахарную пыль, которая падала на торцы Невского проспекта и таяла от стыда.

Перед отъездом Ватсон выразил желание прогуляться по столице в последний раз, а также зайти в чайную, которую ему рекомендовал постоялец из соседнего номера при случайной беседе. Шерлок не стал долго отпираться.

— В последний раз? Вы думаете, мы погибнем в Москве? Что ж, прагматичный подход. Давайте! Да и для англичанина, отказавшегося от чая, приготовлен в аду отдельный котел.

Путь, к счастью, был недолгим.

Большие окна, запотевшие от пара, медные краны, стойка с бубликами, запах чая и печного дыма. Уютно. Холмс и Ватсон сели у окна. Холмс заказал чай с молоком — отдельно, как он любил. Ватсон взял чай чёрный, с мятой.

— В России, — заметил Холмс, размешивая сахар, — чай пьют все. От министра до извозчика. Разный чай, конечно, по качеству, но все же. Это здесь всех объединяет: чай и ненависть классов друг к другу.

— Вы опять про политику, — вздохнул Ватсон.

— Я про единство.

В зале было несколько больших столов. За одним из таких в дальнем углу сидели шестеро. До Холмса долетели обрывки: «...жиды... ...продали Россию...»

Черносотенцы. Их было видно сразу: чёрные косоворотки, картузы. У одного из них георгиевская лента на воротнике — символ приверженности монархии. Один, с рыжей бородой, что-то громко доказывал, стуча кулаком по столу.

Рыжий снова стукнул кулаком: чашки подпрыгнули. Его товарищи заржали. Один, молодой, с прыщавым лицом, оглянулся на Холмса и Ватсона и что-то сказал, кажется, нелестное.

— Не смотрите на них, — сказал Холмс. — Они как собаки. Если не смотреть, то и не укусят.

В этот момент дверь чайной отворилась. Вошёл молодой человек. Лицо прикрыто поднятым воротником, шапка надвинута на глаза. Шёл быстро и целенаправленно, не к стойке, а вглубь зала.

Холмс что-то почувствовал, положил ложку. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но было поздно. Молодой человек швырнул свёрток на стол в дальнем углу.

Вспышка. Грохот.

Мир исчез.

Ватсон пришёл в себя на полу. В ушах — звон, густой, плотный, как вата. Он попытался встать, но ноги не слушались. Вокруг едкий и известковый дым. Где-то далеко, будто через толщу воды, — крик. Женский. Пронзительный.

Он повернул голову. Холмс лежал рядом, приподнимался на локте, что-то говорил, но Ватсон не слышал, только видел, как шевелятся губы.

— Что?! — крикнул он. Свой голос прозвучал глухо, будто из бочки.

— Живы! — донеслось сквозь звон. — Мы живы!

Как же Холмс любил произносить вслух прописные истины.

Дым лениво рассеивался и глазам открывалась страшная картина: там, где был стол черносотенцев, — воронка. Доски, щепки, осколки стекла. Тела. Шестеро. Все мертвы.

У соседнего стола лежала молодая девушка, лет двадцати. Светлое платье стало красным. Она не была черносотенкой, просто оказалось рядом, просто пила чай...

Её лицо пугающе прекрасно. Смерть не обезобразила его: просто закрыла глаза спящей красавице, точно сейчас проснётся, улыбнётся, скажет: «Что это было?»

Не проснётся.

Ватсон смотрел на неё и не мог отвести глаз. Грохот стих, а звон в ушах сменился криками, плачем, топотом ног: вокруг бегали, звали на помощь. Джон стоял и смотрел на мёртвую девушку.

Холмс тронул его за плечо.

— Уходим.

Они вышли на улицу. Ватсон кашлял, вытирал лицо рукавом. Холмс был бледен, но спокоен внешне, и только пальцы, сжимавшие трубку, побелели.

Из чайной выскочил пожилой армянин в дорогом костюме, видимо, владелец заведения.

— Это большевики! — кричал он. — Они взорвали черносотенцев!

— Черносотенцы... — прошептал Ватсон. — Кто это? Я забыл.

Холмс повернулся к нему.

— Те самые, что громили лавку и избивали еврея-старика. Когда Вы вмешались и спасли его.

Ватсон молчал. Долго. Сначала те казались негодяями, теперь те, кто их убил. А погибли двое невиновных: девушка и ее молодой человек.

Доктор закрыл глаза и шепотом произнес:

— В этой бойне нет хороших и плохих: есть только трупы. Горы трупов и страна, которая от этого не станет лучше.

Холмс взял его под локоть и повёл прочь мимо дыма, мимо криков, мимо ещё одной раны на теле этого города.

Англичане вернулись к гостинице, когда времени до отъезда уже совсем не оставалось. Вещи собраны, нужно только спустить их — поручили персоналу. Умывшись и отойдя от шока, гости столицы спустились в холл.

У парадного подъезда уже ждали; громко фыркали лошади, выпуская пар. Кучер с большим красным носом не торопясь подтягивал постромки.

Ротмистр Пуговкин стоял у открытой дверцы, сияя, как самовар. Удивительно толстый самовар.

— Доброго дня! А позвольте поинтересоваться, господа, — запел он своим неожиданно высоким, почти детским голоском, который так забавно контрастировал с его необъятной фигурой, — не желаете проверить, не забыли ли вы в номере вещички? Потому как полковник Славин велел беречь вас, а если вы без вещичек уедете, то это будет беда! Знаете ли!

— Всё окей. Спасибо, господин, э-э-э... Пуговкин, — учтиво поблагодарил Шерлок.

— А как же-с! — толстяк похлопал себя по животу, и живот ответил глухим, приятным звуком. — Во-первых, я вас до вокзала провожаю, а это почёт. Во-вторых, полковник дал отгул на сегодня, и я намерен провести его в объятиях сладкой кулебяки. В-третьих, не будет донимать жена. Для неё я на работе!

— У Вас есть жена? — поинтересовался Холмс, отдавая вещи кучеру.

— И не одна-с, — вздохнул Пуговкин. — Но это долгая история, господин Холмс, и рассказать её можно только под хорошую закуску. А закуска — это почему закуска? А потому как закусывают ей то, что градус имеет. А то, что градус имеет, нам с вами сейчас ну никак нельзя. Времени нету-с.

Февронья вышла на крыльцо. Серёжки дрожали в её маленьких ушках — те самые, что вчера, она надевала их только по особому случаю. Она не плакала, но глаза были влажными, как петербургское небо поутру. Ватсон достал словарь и приготовился слушать. Он был бы рад позвать Холмса в качестве переводчика, но разговор слишком интимный.

— Я спустилась, — сказала она тихо. — Потому что в окне стоять и махать — это трусость, хоть меня и будут ругать.

Ватсон сделал шаг навстречу. Она не отступила.

— Так значит Вы уезжаете, — сказала Февронья. Не спросила, а утвердила.

— Поезд. Один час, — кивнул Ватсон.

— Я знаю.

Край платья мялся под дрожью пальцев.

Ватсон смотрел на неё пронзительно — на девушку, которую знал меньше суток, но которая уже успела стать неотъемлемой частью его жизни, его мыслей, его словаря с обведённым карандашом словом «счастье». Февронья улыбнулась — той улыбкой, которая держится на одной тонкой ниточке и вот-вот оборвётся:

— Приехали на один день и всё испортили.

Ватсон смутился и, покопошившись в словаре, воскликнул так, что Холмс обернулся:

— Испортить?!

— Конечно, — она перевела дыхание. — Теперь я буду думать о Вас. Когда буду постель стелить, когда буду чай наливать, перед сном... Всё время. У Вас добрые глаза.

Ватсон протянул руку. Она вложила холодную, в мелких цыпках, живую ручку.

— Я написать, — сказал он. — Из Москвы.

— Я не умею читать по-английски.

— Я писать по-русский. Словарь! — он постучал по толстой книжке.

Февронья хмыкнула, и в этом хмыке было что-то детское, беззащитное.

— Я буду ждать, — сказала она просто. — Глупо, правда? Знаю человека один день, а буду ждать.

Из кареты донёсся деликатный кашель Холмса. Пуговкин возился на облучке, делая вид, что поправляет упряжь, и старательно не смотрел в сторону влюбленных голубков.

— Ехать надо... — проговорил Ватсон, переполняемый горькой тоской.

— Знаю, — но руку не отпускала.

— Февронья...

— Я знаю, — повторила она и разжала пальцы. — Езжайте. Только... когда поедете, не оборачивайтесь. Я не вынесу, если Вы обернётесь.

Ох как же долго он искал в чертогах разума перевод слов, судорожно листал словарь, но и Февронья помогала активной жестикуляцией. Многое читалось по лицу. Она поцеловала его в щеку, резко развернулась, чтобы не было видно слёз.

Доктор постоял секунду. Потом сел в карету.

— Трогай, — хрипло сказал Шерлок кучеру.

Карета тронулась. Ватсон смотрел прямо перед собой и не оборачивался, потому что обещал. А Холмс обернулся.

И тут из-за спины несчастной заплаканной девушки возникла лысина метрдотеля — та самая, полированная, сияющая, которая сверкала вчера на месте убийства. Вот-вот изверг обрушится опять на Февронью, заорёт в истерике. Но лысина наклонилась, высунулась рука с салфеткой и принялась усердно, радостно, по-детски махать. Даже слёзы на глазах. Искренне! Он провожал гостей с таким радушием не от доброты душевной, а потому как знал, что они близкие к Славину, близкие к охранке люди: с такими не ссорятся.

— Метрдотель прощается, — подметил Холмс. — Весьма трогательно! Видимо, Вы хорошие чаевые оставили.

— Я не оставил ему никаких чаевых, — буркнул Ватсон.

Февронья помахала, хотя была уверенна, что Ватсон не смотрит. И тут же отступила к крыльцу отеля, словно боялась, что если задержится ещё на секунду, то умрёт на месте.

Вокзал встретил лондонцев резкими запахами — смесью угля, дёгтя, горячего хлеба и того особенного духа путешествия, который не спутаешь ни с чем. Ротмистр Пуговкин, запыхавшись, нёс за Холмсом саквояж и при этом успевал комментировать:

— А вот это, господа, ваш поезд. Первый класс! Охо-хо, такой там ладный первый класс, я вам скажу! Ух! Да-а-а...

Проводник в белых перчатках принял билеты, указал на дверь. Пуговкин остановился у вагона, перевёл дух и вытер платком лоб.

— Ну, господа хорошие, — пропиликал он своим тонким голоском, — дальше вы сами.

— Спасибо, — молвил улыбчивый но в то же время потерянный Ватсон.

— Да что Вы, доктор, — толстяк смутился и зачем-то поправил фуражку. — Я ж почти ничего и не сделал. Эх, жалко, что с вами нельзя! В Москву давно хотел, говорят, там калачи такие, что пальчики оближешь.

— Вы бы и не поместились в вагон, — заметил Холмс про себя.

Ротмистр, растаяв в улыбке, с залитыми румянцем щеками:

— Ну, счастливого пути. А если что, так телеграфируйте!

Он махнул рукой, развернулся и пошёл к выходу, ловко лавируя между носильщиками. Вагон качнулся. Поезд дёрнулся, лязгнул и плавно покатил.

Такие люди как Пуговкин необходимы Петербургу. Офицерский чин, с утра пораньше, в не самую лучшую погоду, выполняя приказ, отвозит неизвестных ему людей, а сколько счастья, сколько искренней радости он источает?! Без таких совсем было бы серо.

Вагон оказался тёплым, обитым красным деревом и плюшем. Пахло табаком — видимо, предыдущий пассажир курил. За окнами мерно проплывали склады и пакгаузы; наконец поезд набрал ход.

— Чай, господа?! — материализовался в дверях проводник в белых перчатках. — С вареньем, с баранками, с лимоном?

Ватсон заказал чай. Холмс — только кипятку в свой дорожный термос.

Поезд стучал себе потихоньку по рельсам. За окном сначала замелькали заводские трубы, потом пустыри с чахлыми берёзами, потом деревни с чёрными избами и покосившимися заборами. На проводах сидят вороны, чёрные, важные, как чиновники Особого отдела.

— Знаете, — сказал Ватсон, не оборачиваясь, — я вчера читал этого Вашего Радищева.

— Какого Радищева? — Холмс поднял бровь.

— Того самого. «Путешествие из Петербурга в Москву».

— И как? — поинтересовался Холмс.

— Мрачно, — признался Ватсон. — У них здесь каждая станция как отдельная трагедия. «Любани» — помещик крестьян доводит работой до смерти. «Тосно» — хвастаются подделкой документов. Я до «Чудова» дочитал и устал... Там чиновник эгоист отказался спасать гибнущих...

— А дальше? О чем там в целом? — спросил Холмс без особого интереса.

— В целом... у нас в Англии за такие книги могут и посадить в тюрьму.

Поезд стучал. За окном побежали леса — еловые, тёмные, с редкими просветами, где белел снег. На какой-то станции, то ли «Малая Вишера», то ли «Бологое», проводник принёс вторую порцию чая, и Ватсон снова уставился в окно, посёрбывая ароматным горячим напитком.

— А Вы знаете, — сказал он вдруг, — Радищев писал, что в России дороги плохие.

— Это он точно подметил, — хмыкнул Холмс.

— Но он ехал в карете. А мы — в поезде.

— Ну и дурак, ехал бы тоже в поезде.

— Так не было их тогда. Он в восемнадцатом веке жил, Холмс!

— Прогресс, — согласился Холмс. — Душа у Вас, Ватсон, осталась в Петербурге. Я чувствую, как пытаетесь отвлечься, но Вам тяжело, а поезд при этом мчит в Москву. И это, знаете, очень по-русски — быть сердцем там, где тебя уже нет.

Ватсон вздохнул. Достал из кармана словарь, открыл на букву «С» — «счастье», — посмотрел на строчку, которую Февроньюшка вчера обвела карандашом, и спрятал обратно.

За окном летели столбы, деревни, речки, сгорбленные люди в чёрных тулупах у переездов. Машинист сегодня чуть не отправил на тот свет человека: пожилая женщина могла попасть под поезд, но в последний момент её схватил мужчина, заорав истошно «Матрёна!», и оба упали в мокрую траву, покатились с насыпи кубарем. Страшное зрелище.

— Холмс, — спросил Ватсон тихо, — а Вы верите, что можно полюбить за один день?

Холмс долго молчал. Потом сказал:

— Я верю в факты, Ватсон. Факт в том, что Вы смотрите в окно уже час и ни разу не подметили, какой лес за ним. Ничего не сказали. Факт в том, что Вы почти не притронулись к чаю. Он остыл. И факт в том, что Вы задаёте вопрос, на который любой нормальный человек ответил бы «да».

Чёткого ответа он не дал, хотя на самом деле верил. Сам по себе знал, что это за проклятие такое — любовь.

Ватсон не ответил. Возможно, не слушал даже. В отражении стекла мелькала не его собственная физиономия, а чужое лицо — с серебряными маленькими серёжками, румяными веснушчатыми щеками и глазами, в которых он тонул, словно в зыбучих песках.

Шерлок, скрывшись за газетой, долго читал про себя, а потом возгласил так, что привлёк внимание Ватсона, словно вытащил его из колодца:

— Ограбление банка! В Москве! Украден миллион рублей! Доктор, слышите?! Эсеры! Вот это фи-и-инт, вот это масштаб! Мне бы это дело взять, эх!!! — он зашелестел газетой, бросил её на стол и закурил.

Оба молчали. Смотрели в окно, но ничего не замечали. По разным совершенно причинам погрузились в себя так глубоко, что понадобится мощный спиннинг, чтобы вытащить сознание на сушу. Дождь помог обоим уснуть. Поезд, мерно покачиваясь, заботливо убаюкивал.

Холмс впился взглядом в газету, а Ватсон пытался читать книгу. Потом отобедали в вагоне-ресторане. Так прошло несколько часов, пока не завиднелись окраины второй столицы.

Шерлок вспомнил историю, связанную с этим городом, и решил поделиться с коллегой:

— Ватсон, знаете, какая самая удивительная история, кроме той, что здание Английского торгового представительства стоит в Москве до сих пор со времен Грозного? Нет?! Моя любимая история: королева Англии Елизавета I прислала царю Ивану Грозному живых львов, которых держали во рву у Кремля. Представляете?! Кстати, он сделал ей предложение, но та отказалась — боялась недовольства элит и влияния русского царя на управление Англией. Он в ответ называл её...

— «Пошлой девицей» — так он её назвал. Эту историю я припоминаю, — угрюмо проговорил доктор.

Грусть из-за разлуки умножалась на пасмурную ветреную погоду, и рождалось внутри что-то совсем страшное, тянущееся будто прямиком из преисподней. Казалось бы, он только влюбился — это тебе не разлука с вечным спутником жизни, но ведь мы знаем, что влюблённость может быть стихией сильнее обычной любви: слепая, наглая, напролом, мчит, отключает мозг, притупляет чувства и заставляет либо пребывать в эйфории, либо страдать.

Ватсон вздохнул. Откинулся на плюшевую спинку. Чай в подстаканнике давно остыл; доктор механически поднёс его ко рту, поморщился и поставил обратно на столик. Проводник в белых перчатках, проходя по коридору, заглянул в купе — худощавый, с усами вразлёт и вечно прищуренным левым глазом, будто он всё время целился в кого-то.

— Не желаете ли горяченького, господа? — пропел он обычным своим маршрутным голосом. — Чайку свежего? С сушками? С баранками?

Ватсон вытащил словарь. Полистал.

— Так, так, так... — нашептывал он себе под нос, водил пальцем, но не просил коллегу помочь. Наконец нашёл «баран» — и уставился сначала на проводника, а потом, не найдя поддержки и расстроившись, перевёл взгляд на Холмса:

— Чай и баранина? Что за ерунда? И мы же почти приехали! — возмутился он на английском.

Шерлок не спешил хохотать, потому что тоже не знал этого слова, но тут же поинтересовался, получил объяснение, и конечно же заказал новое блюдо. Любопытство, будь оно неладно.

Через пять минут проводник вернулся с двумя подстаканниками и тарелкой румяных баранок и маленьких сушек, которые Ватсон осторожно понюхал, потом надкусил и чуть не подавился от неожиданной твёрдости. Проводник уже исчез. Британцы тут не одни, пора и честь знать.

— Это... хлеб? — осведомился он у Холмса.

— Это испытание, — ответил Холмс, откусывая сушку с подозрительным хрустом. — Русские проверяют иностранцев на прочность зубов.

Поезд ритмично стучал. Дождь за окном начался — сначала редкие капли, потом густая сетка, в которой тонули телеграфные столбы и серые дома. Ватсон, отхлебнув раскалённый чай, громко хлюпнул, покашлял и забормотал в усы:

— Sorry. Sorry...

— «На днях в Екатеринбургском окружном суде слушалось громкое дело о здешней скопческой общине. На скамье подсудимых находилось 13 человек, среди них — крестьяне и мещане, обвиняемые в членовредительстве и организации тайных "радений". Сектанты, называющие себя "агнцами Божьими" или "белыми голубями", считают оскопление богоугодным делом, очищающим душу от "плотского греха". У обвиняемых изъяты экземпляры "Завещания" Кондратия Селиванова, которые они использовали для привлечения новых адептов. Один из подсудимых на допросе показал, что его собственный отец оскопил его "по вере" ещё в отрочестве. Дело вызвало большой общественный резонанс; суд присяжных вынес обвинительный вердикт».

— Что это за ужасы, Шерлок?

— Согласен, жуть. А вот еще про скопцов: «Тамбовская губерния, Козловский уезд. Страшное злодеяние: местный крестьянин-скопец зазвал в баню десятерых односельчан и под предлогом «очищения души» оскопил их каленым железом. Среди пострадавших — трое несовершеннолетних. Один из них скончался на месте от потери крови. Соседи давно подозревали неладное, но боялись доносить: сектанты грозили проклятием».

— Секты — вещь жуткая. Я слышал, что в прошлом месяце русский царь дал свободу вероисповеданий, легализовал старообрядцев, а вот сектанты все еще под преследованием. И я теперь понимаю, почему! Этим негодяем так легко совратить других, ведь по их словам они действуют от лица Божьего. Люди идут за ними, а эти лжеучения калечат и тело, и душу.

— Изведут гадов, — сказал Холмс задумчиво, не отрываясь от изучения газетных заголовков.

Москва встретила их не просто дождём — потопом. Вода лила с крыш вокзала, как из опрокинутого ведра, люди бежали к зданию вокзала, спасая шляпы и причёски. Генерал-ветер управлял каплями, словно солдатами. Налево! Направо! То туда, то сюда неслись солдаты-капли, умудрялись попадать в уши. Творился сущий апокалипсис, великий потоп грозил повториться.

Ватсон шагнул из вагона в сырость, айкнул, заметив, как намок тут же низ его выглаженных ещё минуту назад тёплых брюк, и хотел ринуться с толпой вперёд, к спасительному зданию вокзала, как тут же остановился.

На перроне играл оркестр. Да, настоящий духовой оркестр — в мундирах, с медными трубами, блеску которых не мог помешать пасмурный день. Музыканты дули, сверкая не только инструментами, но и щеками. Мелодия была торжественная, бравурная — парадный марш.

Шерлок, приятно удивившись, подогнул губу. Доктор покраснел.

— Холмс... это нас встречают так?

— Ну а что, мой милый друг. В Москве так принято встречать англичан, тем более такого уровня, что тут такого? — невозмутимо сказал Холмс, поправляя шляпу.

— И всё же надо идти. И где встречающие?! Зачем мне музыканты? Нет, мне приятно, но где начальство?

Оркестр грянул особенно громко, у пузатого трубача щёки надулись так, что этими человеческими мехами можно было бы вмиг раздуть во всепоглощающий пожар самый маленький несчастный уголёк.

Они неспешно, перепрыгивая через лужи, двинулись к центру платформы, как вдруг путь им преградил человек.

Толстый. Очень толстый. Нет, может, вы не поняли: он был о-о-очень толст. Позже выяснится, впрочем, что мышц там тоже не мало, да и вообще — это скорее прообраз танка, нежели человек. С усами настолько пышными, что в них может скрыться незамеченной целая шайка эсеров-террористов. Он облачён в шинель, трещащую по швам, но держащуюся из чистого упрямства. Лицо красное, весёлое, с маленькими хитрыми глазками, которые смотрели на мир так, будто мир — огромная шутка, а он один знает, в чём соль. Бакенбарды, не менее выдающиеся, чем усы, обрамляли круглое лицо.

Холмс, кутаясь в плащ, окинул его быстрым взглядом. Мысленно отметил: раздвоенный подбородок — любовь к обильной пище и, как следствие, медлительность в решениях; левая рука в перчатке, правая — голая (неряшлив или нарочно показывает, что «свой»?); усы закручены кверху, как у бравого полковника, значит — тщеславен и любит театральные жесты. Водянистые белки глаз — либо пьёт, либо не высыпается. «Шумный, недалёкий, но исполнительный», — решил про себя Холмс. Протекция из Петербурга дала ему это назначение, собственный ум — вряд ли.

Увы, лишь малая часть пунктов из этого дедуктивного досье окажется истинной.

— А вот и вы! — загремел Кутерьмин басом, который, однако, вибрировал на высоких нотах, придавая его речи неожиданную музыкальность. — А я уж думал, проспите! Господин Холмс? Господин Ватсон? — танк приложил руку к фуражке. — Кутерьмин Матвей Матвеевич, глава Московского охранного отделения, к вашим услугам. Прошу любить и жаловать!

Он протянул вперед руку. Жест радушный и в то же время угрожающий, если брать во внимание размеры этой лапищи.

Холмс, осторожно протянув ручку в ответ, но имея за плечами опыт знакомства с купцом, уже не боялся, как прежде.

— Оркестр? Масштабно встречаете! В Петербурге такого не было! — подметил сыщик.

— Э... Я... — Матвей Матвеевич, почесывая морщинистый лоб, стал оглядываться и, осмотрев пристально весь состав оркестра, вернул взгляд на прежнее место, уставивился англичанину прямо в душу, и сказал расстроенно: — Я тут не при чём. Уж простите...

Его довольное пылающее лицо в момент будто стало серым и оплыло. Ох, сколько тоски было в этом взоре.

Ватсон ничего не понимал и стал подёргивать коллегу за рукав; тот шепнул ему что-то, и теперь все трое застыли в смущении. Тишина окутала их. Но Матвей Матвеевич всё исправил, возгласив:

— Но я для вас всё-таки подготовил сюрприз, вы же гости?! Гости дорогие! Так, а, собственно, где же... Семён! Семё-ё-ён! — он начал фразу так сладостно и любя, выговаривая слова с душой и трепетом, а закончил с воплями и краснотой в щеках.

Наконец из-за его спины возник худенький человечек с румяным караваем хлеба на вышитом полотенце и серебряной солонкой в виде уточки.

— С хлебом-солью! — объявил Кутерьмин. — По русскому обычаю! Добро пожаловать в Первопрестольную.

Ватсон растерянно посмотрел на хлеб, потом на Холмса, потом снова на Кутерьмина.

— А это... вот сейчас это уже нас встречают?

— А кого же! — воскликнул Кутерьмин, понимающий английскую речь и услышав слова доктора, хлопнул себя по животу, и живот ответил дружеским гулом. — Я, знаете ли, всегда так встречаю дорогих гостей.

Из поезда тем временем вывалился важный чиновник. Очень пожилой, очень уставший, очень грузный. Поезд выплюнул его навстречу обожателям. Оркестр встретил важного человека особо рьяным исполнением, делегация господ и слуг выскочила ему навстречу, и потёк этот поток важности в сторону здания вокзала. Генерал? Министр? Одним словом, человек важный.

Кутерьмин подмигнул и лично отломил по куску каравая — хлеб был свежий, тёплый, пахло рожью и печным теплом.

— Откусите, господа, откусите, — настаивал Кутерьмин. — Кто от хлеба отказывается, тот с русским народом дружить не желает. А вы желаете, правда?

Ватсон откусил осторожно, ведь растерял всякое доверие к русскому хлебу после дегустации баранок. Холмс куснул, чуть прищурившись, и задвигал ритмично прямоугольной челюстью.

— Прекрасно, — сказал Холмс. — А почему с солью?

— А соль — это чтобы вас жизнь не пересолила, — засмеялся Кутерьмин. — Это я так шучу. Соль — это богатство, достаток. А я ещё и не так умею. Вы, господа, любите анекдоты?

— Смотря какие, — сказал Холмс.

— А Вы, доктор? — повернулся Кутерьмин к Ватсону.

— Я... в процессе изучения, — ответил тот с набитым ртом.

Кутерьмин хлопнул в ладоши так громко, что проводник на другом конце платформы вздрогнул. Оркестр уже удалился, и большая часть пассажиров испарилась. Даже дождь затих. Казалось, все уступили ему очередь, сцена перед ним, выходи, смеши, но... он вдруг заявил:

— Ну и отлично! Я за ужином расскажу такой анекдот, что вы оба заплачете. А если не заплачете, то у меня есть другие в запасе. Вы у меня точно поплачете сегодня!

Он подхватил чемоданы и бодро зашагал к выходу, громко и весело цитируя Грибоедова:

— «Служить бы рад, прислуживаться тошно!» — это я про себя, господа. Служить — рад. А прислуживаться — нет.

Впереди, за вокзальными дверями, маячила толпа. Худосочным британцам предстояла непростая миссия — поспевать за исполинского размера шагами русского медведя, присвоившего часть их багажа. Офицерская шинель развевалась как парус. Фрегат плыл. Матвей Матвеевич то и дело оборачивался, чесал ус и посмеивался. Тощий человек с хлебушком, тащил теперь в левой руке чемодан Шерлока.

Николаевский вокзал внутри оказался огромным, как собор, и шумным, как базар. Гул голосов метался под высоченными сводами, смешиваясь со стуком чемоданов, криками носильщиков и запахами — дёгтя, хлеба и чего-то сладкого, похожего на карамель.

— А вот здесь, господа, — он указал на высокую колонну, — здесь в прошлом году один купец забыл чемодан с деньгами. Говорят, тридцать тысяч. Отвлёкся, отошёл. И знаете, что с чемоданом случилось?

— Не тронули? — поинтересовался Холмс.

— Именно! Широка и добра русская душа. Оставили как есть. Правда, купца этого тем же вечером зарезали. Ну да это другая история. Эх!

Ватсон и Холмс молча переглянулись.

— А там, — Кутерьмин махнул рукой в сторону буфета, — однажды сам Толстой чай пил. А булочки?! Вон! Вон они, на витрине лежат.

Ватсон сглотнул. Булочки выглядели соблазнительно.

Вышли на площадь. И тут доктор замер.

Перед ними стоял автомобиль. Не карета, а самый настоящий автомобиль, чёрный, лакированный, с блестящими медными фарами и раструбом клаксона, похожего на граммофон. Мотор тихо урчал, из-под капота тянуло бензином — запахом будущего.

Кутерьмин подошёл к машине, ласково, по-отечески (как он думал, а по факту с диким грохотом) похлопал машину по капоту и обернулся к остолбеневшим англичанам.

— Ну? Садитесь, господа. Знакомьтесь — «Делоне-Бельвиль». Француженка, сорок лошадок под капотом. — Он гордо поправил усы. — У самого императора такая есть. Почти. У него — с откидным верхом. А у меня — проще. Я человек простой! Как говорил Лев Толстой: «И нет величия там, где нет простоты, добра и правды».

Шофёр, молодой парень в кожаной тужурке и фуражке с лакированным козырьком, открыл дверцу.

Кутерьмин довольно промурчал:

— Садитесь, господа, только ноги выше поднимайте! Пороги низкие. У французов, знаете, всё низкое — и пороги, и мораль. Я, знаете ли, всегда говорю: «Человек без морали — что вобла без пива». Это Достоевский сказал. Очень точно.

Холмс молча забрался на сиденье, про себя подумав, что вряд ли Достоевский подобное говорил. Но спорить великий сыщик не стал. Британские гости наконец уселись. Кожа скрипнула, пружины прогнулись, но держали.

Подполковник с кряхтеньем втиснулся рядом с шофёром. Его плечи были чуть уже самого автомобиля. Машина дёрнулась, чихнула выхлопом и покатила по московской мостовой. Худенький человек с караваем остался на вокзале, предварительно загрузив вещи в багажник.

Автомобиль летел. Относительно, конечно — быстрее извозчика, но не шустрее обезумевшего трамвая. Москва вообще поразила гостей технологическим развитием: здесь уже было множество трамвайных маршрутов, в то время как в Петербурге и в помине не было. Безусловно, ещё не скоро появится метро, но с Лондоном горделивые британцы российские города и не сравнивали. По крайней мере, до того момента, как повстречали трамвай.

— И в Москве нет метро... Русские — странные люди, — заявил Холмс, раскуривая трубку. — Вот они откладывают и откладывают метро годами, десятилетиями, а в Лондоне у нас уже больше полусотни станций! Первую линию запустили в шестьдесят третьем, с тех пор город весь изрыт, как муравейник. А здесь...

Он выпустил клуб дыма и усмехнулся.

— Но я вас знаю. Вы откроете метро позже многих других крупных держав, но при этом сразу сделаете из него музей, очередной храм. С мраморными колоннами, лепниной, хрустальными люстрами и мозаикой на потолке вместо серых обсыпанных сводов. Русские вообще интересные люди: либо всё, либо ничего. Либо изба, либо дворец. Среднего не дано.

Мимо проплывали горделивые, помпезные купеческие особняки с колоннами, церкви с золотыми луковками, трактиры, лавки, сонные извозчики, которые в ужасе шарахались в сторону при звуке клаксона.

— Итак, — Кутерьмин развернулся на переднем сиденье, отчего автомобиль ощутимо качнулся, — вы, господа, вероятно, удивлены.

— Чем именно? — уточнил Холмс.

— Тем, что в России есть порядочные люди, которые встречают гостей хлебом-солью! Так знайте же: у нас так всегда гостей встречают... ну, если речь не про Славина, конечно! — тут он захохотал, заглушив шум мотора.

Холмс некоторое время молчал, собираясь с мыслями, потом сказал с той своей спокойной прямотой, от которой собеседники обычно терялись:

— Кутерьмин, я должен признать факт, который кажется мне статистически маловероятным.

— Какой же, господин Холмс?

— В Санкт-Петербурге нас встретил полковник Славин, говорил по-английски. Теперь Вы. Но другие...Получается, что в Российской империи английский язык знают только начальники Охранных отделений?

Кутерьмин замер. Потом снова захохотал — так, что шофёр вздрогнул и чуть не свернул в фонарный столб.

— Ой, не могу! — выдавил он сквозь смех, вытирая слёзы. — Господин Холмс, Вы — сокровище! — он взял себя в руки, откашлялся. — Во-первых, Славин — это Славин. Он полковник, у него жена англичанка, он пол-Англии объездил. А я... я сам выучил. Потому что, знаете, в нашем деле без языков — как без рук. А без рук — как без ног!

— А много в вашем деле шпионов? — уточнил Ватсон.

— Шпионов? — Кутерьмин сделал круглые глаза. — Доктор, шпионы — это цветочки. Ягодки — это свои же. Вот с ними и надо разговаривать на их языке, — он погрозил пальцем в потолок. — А английский я выучил, потому что английские детективы — лучшие в мире. Честное слово! Я ваших книжек, господа, — нахлобучил фуражку, — всех перечитал! И Эдгара По, и Конан Дойля... — он вдруг запнулся и посмотрел на Холмса. — Читали?

— Нет, — сухо ответил Холмс.

— Вот! — Кутерьмин торжествующе поднял палец. — А я люблю сложные вопросы. И простые ответы. Сказано в Екклезиасте: «Во многой мудрости много печали». А у меня печали и так хватает, — Матвей Матвеевич понизил голос. — Последнюю неделю, господа, такое творится...

Радость схлынула с его лица водопадом, и он уставился задумчиво в окно. Привстав, вдруг вскрикнул:

— Правей, Петька! Дыра в дороге! — и снова плюхнулся на сиденье, отчего амортизаторы жалобно скрипнули. — Так вот, — продолжал Кутерьмин, — извините, отвлёкся. Я к тому, что в России по-английски говорят не только начальники охранных отделений. Ещё говорят учителя гимназий, дипломаты и некоторые очень хорошие горничные в гостинице «Националь», — подполковник подмигнул Ватсону — совершенно по-свойски, с хитрецой. — Но с горничными-то отдельная история.

Ватсон покраснел.

— Кутерьмин, — спросил Холмс, — а сколько цитат Вы знаете? — Холмс задал этот странный и, возможно, бестактный вопрос, поразившись уморительной, анекдотичной и гротескной частоте цитирований различных произведений.

— Все! — Кутерьмин гордо расправил усы. — Все, батенька. Но, впрочем, как говаривал кто-то из древних: «Мысль о том, что всё знаешь, останавливает тебя от того, чтобы узнать что-то новое». Вот! Древние, они понимали. Так что шучу, конечно! Не всё знаю. Но учу! Читать люблю!

Кутерьмин вдруг стал серьёзным, насколько вообще мог быть серьёзным человек с такими усами.

— Славин ваш меня предупредил, — сказал он, понизив голос. — Сказал, что вы, господа, люди серьёзные, что дело у вас сложное. — окатил взглядом Матвей Матвеевич гостей. — Я помогу. Чем смогу, разумеется. Потому что, как сказано в Писании: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя».

Автомобиль свернул на Тверскую. В окнах замелькали огни — жёлтые, тёплые, приглашающие.

— Скоро приедем, — объявил подполковник. Он снова вытер лоб платком, улыбнулся и добавил: — А по-английски, господа, я не только говорю. Я ещё и думаю! Но не каждый день. В основном по субботам.

Холмс с Ватсоном недоуменно переглянулись.

— Приехали. Пойдёмте, помогу вам. Петька, возьми вещи гостей! — Матвей Матвеевич распорядился и выкатился из машины. Дождь перестал. Как кстати.

Заселение в «Националь» не потребовало много времени. Обслуга суетилась в попытках угодить, соревнуясь друг с другом: чаевые сами себя не заработают. Шерлок выразил желание поужинать и обсудить дела. Они в поезде изрядно отдохнули, и сидеть в номере желания совсем не было. Пожелали лишь сходить в душ и переодеться, а потом можно и в ресторан.

Подполковник только этого и ждал. Улыбка его непропорционально маленького рта заблестела под усами, глаза задорно сверкнули:

— Верно! Спать вы будете ночью, а ужинать — сейчас. Пора, господа! Время — деньги, а деньги, как известно... — великий ум искал в чертогах разума окончание фразы, — ...это не главное в жизни.

Через пол часа англичане уже были готовы. Петька завел двигатель: снова понеслись мимо них дома, бредущие чёрные силуэты, блестящие в лучах фонарей лужи.

Автомобиль вырулил с Тверской на Петербургское шоссе, и мир за окном перестал быть Москвой. Асфальт кончился, сменившись торцами, а потом и вовсе разбитой грунтовкой, утрамбованной колёсами и копытами в жидкое тесто. По бокам тянулись пустыри, редкие лачуги и трактиры с вывесками, с одной из которых упитанная стерлядь улыбалась прохожим.

— Мы всё ещё в Москве? — спросил Ватсон, когда автомобиль подпрыгнул на очередной колдобине, отправив словарь на пол.

— В Москве, доктор, — Кутерьмин обернулся с переднего сиденья, — только не в той, где Кремль, а в той, где начинается настоящая жизнь. Как говорил Гоголь: «Какой же русский не любит быстрой езды?», — хлопнул Матвеевич шофёра по плечу. — Но он, знаете ли, про тройку говорил, а не про эту тарахтелку французскую. Петюшь, давай быстрее, а то я сейчас пешком быстрее дойду!

Машина развивала ход в сорок километров в час по асфальту, но здешняя дорога не позволяла развернуться во всю прыть.

— Пока ехал в поезде, прочитал в газете, что в Москве произошло грандиозное ограбление, — вспомнил Шерлок. — Колоссальные суммы!

Матвей Матвеевич недовольно покачал головой, а потом улыбнулся:

— Ну, чертяги! Эсеры, гореть им в аду! Убили барышню при ограблении...

— А удалось выяснить, кто именно грабил? Их ловят?

— Ну... ловят, конечно! Но пока нет мыслей, кто конкретно. Маски! Представляете? И при этом оставили монету на месте преступления. — Тут он посмотрел в глаза собеседников, ожидая выражения заинтересованности. — Монетка-то непростая! Древнеримская, настоящая, серебряная! И на ней надпись — LIBERTAS PVBLICA. Такие чеканились после свержения тирана Нерона: «Свобода народа»... А вот мы и приехали! Вон!

Шофёр прибавил газу. Автомобиль зачихал, подпрыгнул на ухабе. Деревья стояли голые, но между стволами уже мерцали огни.

— А вот и он! — Кутерьмин указал на помпезное здание.

«Яр» сиял даже снаружи. Огромные арочные окна горели жёлтым, купола блестели в свете редких фонарей, а по фасаду висели монументальные металлические светильники — такие тяжёлые, что, казалось, держатся на честном слове. У входа толпились экипажи, автомобили и какие-то люди в шубах, которые кричали друг на друга с таким азартом, будто решали судьбу мира.

Ватсон присвистнул:

— Это ресторан? Он похож на дворец.

— А он и есть дворец. Для некоторых даже храм, — хмыкнул Кутерьмин.

Автомобиль остановился. Подполковник вылез, кряхтя, и отряхнул шинель.

— Приехали, прошу любить и жаловать. Москва, господа, вас приняла, и вы попали в её сердце. В её сердце, в желудок, в артерии. По ним течёт жизнь первопрестольной!

Внутри «Яр» оказался ещё грандиознее. Высоченные потолки, лепнина, шикарные люстры и запахи трюфелей, жареного мяса, дорогого табака и ещё чего-то сладкого, неуловимого, отчего у Ватсона заурчало в животе. Пол был мраморный, плитки — скользкие: Кутерьмин чуть не улетел вперёд, но в последний момент удержался за колонну.

— Арочные окна, — объявил он, показывая на гигантские проёмы, в которые втекал свет уличных фонарей. Они прошли через Малый зал — уютный, с каминами, там сидели солидные люди в сюртуках и что-то горячо обсуждали, размахивая сигарами.

— А вот это Большой зал, — Кутерьмин распростёр руки, и Ватсон ахнул.

Зал был театром. Настоящим театром. Большущая сцена, императорская ложа с бархатными портьерами, а в центре величаво стоят столы с белыми скатертями, на которых блестят графины и дымились блюда. Пахнет жареной дичью.

Императорская ложа — это не пафосное название; там действительно под потолком находился балкон, на котором могла сидеть императорская фамилия, вкушая яства и наблюдая за представлением на сцене. Вообще основное отличие ресторана от трактира — это наличие развлечений, то есть сцены, и этому явлению в России всего около ста лет. Поначалу людей долго приходилось уговаривать ходить в рестораны, потому что они не понимали, зачем это нужно. Одним из первых ресторанов был «Яр», сменивший много владельцев, он становился всё помпезнее и наконец предстал во всей своей красе.

— Господа, — Кутерьмин сделал широкий жест, — прошу! Садитесь. Это место, между прочим, любил сам Пушкин: «Долго ль мне в тоске голодной пост невольный соблюдать и телятиной холодной трюфли Яра поминать?». Во какая реклама!

Продекламированная поэзия Пушкина не была вымыслом подполковника, и на этот раз он даже не спутал авторства. Писатель и правда упоминал этот ресторан в стихах, любил сюда хаживать. Спустя несколько лет после визита англичан в обитель холодной телятины и трюфелей, здесь откроют комнату-музей Александра Сергеевича.

Они сели за столик у окна. Ватсон достал словарь, но Кутерьмин тут же отодвинул его рукой.

— Не надо, доктор. Я переведу.

Он хлопнул в ладоши, и откуда-то из-под земли возник долговязый официант во фраке — вышколенный, молчаливый, с салфеткой на локте.

— Нам, любезный, — Кутерьмин надел пенсне и стал озвучивать заказ, будто читал лекцию, — сначала: расстегаи с визигой, стерлядь в шампанском, рябчиков в сметане, ну и, что греха таить... поросёнка с хреном! Икру отдельно — паюсную и зернистую. И водки, водки, ради Бога, самой лучшей. Гости у нас!

— Вы, кажется, собираетесь нас накормить насмерть, — заметил Холмс.

— Ни в коем случае, — обиделся Кутерьмин. — Я собираюсь вас накормить до жизни. Потому что без хорошей еды, господин Холмс, жизнь — она как... — он задумался, — как Англия, Вы простите. Всё чинно-благородно, но скучно. Бывал у вас.

Ватсон покраснел, вспомнив, не то чтобы скучные опиумные притоны, кабаки и бордели, которые он часто посещал с Холмсом. Исключительно ради следствия, безусловно! Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент официант принёс первую закуску, и говорить стало некогда. А Матвей Матвеевич уже завел новую пластинку:

— «Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел». Это Пушкин, господа. — Он вздохнул и налил себе водки. — Я, думаю, созрел лет в сорок и с тех пор только перезреваю. Ну, за знакомство, господа! За Москву, за Лондон, за то, чтобы нам с вами было не скучно!

Чокнулись. Выпили. Ватсон закашлялся. Холмс крякнул. А Кутерьмин с видом человека, который только что открыл сезон охоты, откинулся на спинку стула и довольно потёр руки.

— Что ж, друзья, — сказал он, — начинается самое интересное.

За соседним столом кто-то громко поспорил и разбил рюмку. Официант сделал пометку в блокноте. Купец же не желал останавливаться. Скоро и тарелка падёт жертвой бородатого палача.

Шерлок Холмс сидел, откинувшись на спинку стула, но вся его поза — это пружина, сжатая до предела. Ватсон машинально гладил скатерть, вглядываясь в лица посетителей. Кутерьмин, напротив, был абсолютно расслаблен. Он подливал водку в рюмки, но сам почти не трогал свою:

— Я, знаете ли, не пью, — заметил он, отставив рюмку. Гости переглянулись. — Делаю исключение ради гостей, но мне двух рюмок хватит. В обычной жизни я вообще не пью, и дело тут вовсе не в том, что я на службе. Просто радоваться жизни умею и без этого.

И он не лукавил. Казалось, что эту довольно широкую морду увидеть в печали практически невозможно. Он и без алкоголя сиял будто тысяча солнц.

— Петербург — он как театр, где декорации меняются каждые полчаса, а публика думает, что это жизнь. А Москва — это не сцена, это... закулисье. Но я её за это, может, и люблю. Вообще, вся политическая жизнь, все эти шпионы, революционеры, партии — это всё преимущественно там, а у нас достаточно спокойно, — махнул рукой куда-то, показывая на Санкт-Петербург.

Холмс резко перебил:

— Господин Кутерьмин, Ваше чувство прекрасного и любовь к театральным образам...

Кутерьмин перебил в ответ и запел мягким голоском:

— О, не надо «господин». Вы же в Москве, в гостях, так зовите меня Матвей. Да хоть Мотя!

Из глубины зала разносится цыганский романс. Поют не со сцены. В углу, за столиком, поднимается высокая цыганка в малиновом платке, к ней присоединяются двое с гитарами. Изогнувшись, она кладёт руку на плечо какому-то купчику и тянет: «Не уходи, побудь со мною...»

— Здесь так всегда... поют в упор? Это не сцена, — Ватсон покосился на гитару.

— Сцена, доктор, где-то там, а здесь — жизнь. Вот эти девушки, — пояснил Мотя и прищурился, глядя на поющих, — могут продать вам тоску...

Холмс резко сменил тон на строгий:

— Что касается нашего дела: в прошлом году из Москвы ушёл груз с оружием. Профессор Мориарти — мой давний враг. И оказалось, что здесь он развернулся по полной!

— Паук в центре паутины?

— Вы его знаете?

— А Вы знаете, какой у нас в Москве главный закон? — Кутерьмин наклоняется вперёд, чтобы сказать тихонько. Гитара стихла, но тут же с новой силой взрывается аккордом. — «Кто гость — тот и главный! Выпейте. Закусите». А Ваш профессор... я могу вам сказать, как он прядёт свои нити.

Подполковник замолкает, глядя перед собой. Цыганка рядом с соседним столиком вдруг взвизгивает и хлопает в ладоши, купец со звоном швыряет на стол монеты.

— Как же? — поинтересовался шёпотом доктор.

— Оружие ушло не в чемоданах, а в вагонах. Но кто дал пропуск? Как пропустили несколько вагонов с бомбами, ружьями, пулемётами? А?!

— Продолжайте, — Шерлок прищурился в ожидании ответов на свои вопросы.

Матвей Матвеевич оглянулся на молодую барышню в белом платье, потом его взгляд пал на цыган, он замер на пару секунд, заблудился где-то мыслями и воскликнул вдруг:

— А вы любите охоту? Я с месяц назад такого лося завалил! — он раскинул руки так, что чуть не сшиб официанта.

— Охоту люблю, но по большей части на преступников. Давайте лучше о деле...

— Да! Было у меня одно дело. Бабка — ну просто-таки сумасшедшая! А он, значит, был такой, тоже, знаете ли... С топором! И вот всё это закрутилось, завертелось, а потом!.. — Матвей Матвеевич выкрикнул последнее слово очень громко, но, заметив скучающий и в то же время серьёзный взгляд слушателей, осекся: — А о чём мы говорили?

— Вагоны с оружием. Что удалось узнать?

— Ага! Вагоны! Так! Так... — Кутерьмин начал суетливо, растерянно, а потом воскликнул: — Мы нашли его!

Выстрел. И все смолкли на мгновение. Сигареты и сигары чадили и создавали облако под потолком. На улице снова полил дождь, пуще прежнего, одной сплошной стеной.

Ватсон, обращаясь к напуганному выстрелом Холмсу, увлечённый взгляд которого был устремлён на даму за соседним столиком:

— Пробка от шампанского! Не тревожьтесь Вы так.

— Так вот, господа. Нам человек изнутри, из эсеров, шепнул: «Едет к ним оружие в Петербург, прибудет тогда-то». Мы шум не поднимали — нельзя, информатор дороже. Но вагоны указанные осмотрели, в ящики заглянули. Так знаете что там? Знаете?!

— Что же?!

— Сверху — валенки. Детские, малюсенькие такие, уложены ровненько. Красота! Сними этот слой — а там, батенька мой, оружие! Точь-в-точь как учил Козьма Прутков: «Если на клетке слона прочтешь надпись "буйвол", не верь глазам своим». Так и тут: на ящике «Валенки детские, Тверская губерния», а внутри — смерть! — Кутерьмин довольно хмыкнул и отхлебнул рябиновой. Совсем чуть-чуть пригубил, без усердия.

— И Вы, конечно, выяснили, чьи это валенки?

— А как же! Поехали мы на ту самую валеночную фабрику под Тверью; её старообрядцы держат, дело честное. Спрашиваю хозяина: «Кто у вас в последнее время закупил сотни две ящиков?» А бухгалтер у него — мальчонка с испуганными глазами, после допроса и выложил: купец один, Вахромеев. Бакалеей торгует, а тут вдруг валенками заинтересовался. «Не ваше это, — говорю ему мысленно, — ремесло, милый человек. Не по Сеньке шапка, а по Вахромееву — валенок».

Кутерьмин переводил пословицы на английский дословно и не шибко тревожился, что иностранцы не поймут.

— Ах, кстати о валенках... вот Вы, доктор, бывали в Твери? Там, знаете, какие расстегаи подают? С вязигой! Я один раз, года два назад... объелся так, что потом три дня плохо было! Эх, так было хорошо...

— Это очень интересно, но Вы сказали про купца. Вы его взяли?

— Ах да, да... но молчит, гадина! — перед глазами Ватсона угрожающе замаячил палец подполковника. — Купил, мол, и продал. Вахромеев — человек подневольный, должник. А нам через него идет прямой путь до заказчика, и заказчик этот, похоже, — Ваш профессор, мистер Холмс.

Кутерьмин посмотрел на Шерлока. Но Шерлок сидел с полуприкрытыми глазами, в одной руке у него давно остыла рюмка, а взгляд был устремлён куда-то вбок, туда, где посмеивалась молодая девица. Ватсон кашлянул. Холмс не отреагировал.

— Мистер Холмс, речь идёт о купце. Нить к Мориарти! — повысил Ватсон голос.

Холмс, медленно перевел взгляд на Ватсона с лёгкой, пьяной улыбкой:

— М-м? Ах да, Мориарти... Детские... Валенки. Очаровательно. Продолжайте, — и снова уставился на барышню.

Кутерьмин шепнул на ухо Ватсону:

— А Ваш друг, гляжу, любитель прекрасного. Что ж, это по-нашему! Еще Тургенев писал: «Любовь сильнее смерти и страха смерти». Только вот наша охота поопаснее любви будет, — достал из кармана бумажку. — Держите. Вахромеев Гаврила Степаныч, Складская улица, дом шесть.

— Благодарю.

Кутерьмин подмигнул, шумно вздохнул и заказал официанту «ещё расстегаев, да поживее», а Холмс всё ещё был не с ними, будто стало ему совсем всё равно.

Вдруг он вскочил, откланялся и удалился. Ватсон удивлённо пожал плечами, затем, молча наблюдая, как Кутерьмин уплетает очередную порцию, задумался: «Хм... русские только в ресторанах дела обсуждают? Ни разу мы не встречались со Славиным в кабинете, и тут история повторяется».

Что же можно сказать в ответ доктору? Разве что перенестись за другой столик, где красномордый купец заключал сделку на миллион рублей, обмывая это водкой с огурцом. На эту сумму можно купить, пожалуй, небольшое княжество в центре Европы. А вон там, в дальнем углу, плетут интриги революционеры. Поднимают тосты за смерть монархии, порой не сбавляя тона, не шибко стесняясь. Многие важные разговоры проходят в обстановке непосредственности и праздности.

Кутерьмин более не пил вообще. Он поглощал еду с методичностью паровоза — в печку летели осетрина, расстегаи, икра баклажанная, холодный поросёнок под хреном, и при этом всё время говорил. Цитаты сыпались из него, словно из дырявого мешка: «Человек есть дробь, числитель — то, что он есть, знаменатель — то, что он о себе думает», Лев Толстой; «Пьянство — упражнение в безумии» — кто? Плутарх. Ватсон уже перестал следить за логикой, но подполковник и не нуждался в собеседнике. Он веселился сам с собой без выпивки и в формате монолога, как большой, усатый, румяный ребёнок, у которого случился праздник.

В коридоре ресторана, у дверей уборной, Холмс столкнулся с ней нос к носу.

— Шерлок!

— Ирэн...

Она стояла, прислонившись плечом к мраморной колонне, в чёрном платье с открытыми плечами, и держала в руках веер — не раскрытый, а сложенный. Та самая Ирэн Адлер, которая обыграла его когда-то. Только теперь не было ни королей, ни фотографий. Была Москва, тысяча девятьсот пятый год и ресторан, где цыгане голосят прямо в лицо. Ну что за фарс.

— Вы здесь? — спросил Холмс, и в его голосе прозвучало не удивление, а скорее лёгкое удовлетворение шахматиста, встретившего старого соперника на улице.

— А где же ещё быть авантюристам в наше время, если не в революционной России? — усмехнулась она.

Холмс кивнул на столик в глубине зала, откуда доносился раскатистый мужской смех.

— Это Ваш? — спросил он, имея в виду князя, потрясавшего бокалом.

— Мой сегодняшний, — поправила Ирэн. — Очень богат, очень глуп и очень влюблён.

— Вы не изменились. С тех пор...

— Ха-ха, а Вы? Вы изменились? Мне тут подарили розу, кстати. Сухую розу, представляете? Мне. — она снова засмеялась.

— Что?

— Представьте себе, — она щёлкнула веером по ладони. — Утром открываю дверь, на коврике лежит засохшая, хрупкая, в пыли вся роза, как в склепе. И записка: «Это вам, Ирэн», без подписи. Что за глупцы, а? Или это были вы?

Лицо Холмса враз протрезвело.

— Засохшая роза, — повторил он тихо.

— А Вам что, знакома такая? — насмешливо прищурилась Ирэн.

— В номере напротив нашего, в Петербурге, нашли тело. Прямо на груди убитого лежала точно такая же сухая роза. Мы не могли понять, кто оставил её, почему именно ему. Зачем?

Ирэн перестала улыбаться. Она опустила веер, и в её глазах на секунду мелькнуло что-то — испуг?

— Шерлок, Вы пугаете меня намеренно?

— Я констатирую факт, — ответил Холмс, но в его голосе не было обычной ледяной отстранённости. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. — Берегите себя, Ирэн. Убирайтесь из отеля, а лучше из этого города. Из этой страны. Если хотите жить.

— А Вы охотитесь, — кивнула она. — Всё такой же. Мой князь охотится на рябчиков, а Вы — на людей.

— Охотник на рябчиков Вас зовёт, — Холмс кивнул в сторону зала, откуда донёсся раскатистый бас: «Ирэн! Монами!»

— Да, пора. Вы же знаете, что я всегда на шаг впереди, даже когда кажется, что я в западне.

Она ушла, мелькнув чёрным шлейфом. Холмс постоял с минуту, потом сунул руки в карманы и вернулся к столику. Кутерьмин как раз доедал третью порцию расстегая, а Ватсон с беспокойством посмотрел на друга.

— Всё в порядке, другой мой, — сказал Шерлок, садясь. — Я просто встретил старую знакомую.

Ватсон, слегка захмелев и изрядно заскучав, бродил глазами по залу и стал свидетелем того, как его коллега беседовал с дамой. Ему вдруг показалось, что он её где-то видел. Да, точно видел. Но где?! А ведь всего неделю назад он спас ей жизнь в поезде, когда двое бугаев напали на несчастную.

Шерлок не стал упоминать, что это не просто знакомая, а то единственное существо, которое вызывает в нём пылкие чувства того, что приятно называть страстью или любовью. Именно существо, потому что простой женщиной называть этого суккуба сложно. Ну а кто она ещё, если вскружила голову самому Шерлоку Холмсу?

Кутерьмин, вытирая усы, изрёк:

— Библия говорит: «Ибо всё, что в мире — похоть плоти, похоть очей и гордость житейская».

— А-а-а, черти полосатые! — заорал кто-то басом. — Живот требует подвига! Зарублю!

Грохнуло что-то тяжёлое. Ватсон обернулся и замер: трое купцов, красномордых, вывалились из-за своего стола. Один из них, самый грузный, с разбойничьей бородищей, выхватил у растерянного официанта шашку — откуда она там взялась, Бог весть — и с размаху рубанул по финиковой пальме в кадке.

Листья брызнули в разные стороны.

— Первая! — рявкнул он. — Гаврила, вторую неси!

— Сейчас, Прохор Семёныч, сейчас! — засуетился второй купец, подхватывая вторую пальму и подставляя её под удар.

Ватсон машинально схватился за салфетку, будто собираясь защищаться. Холмс, напротив, даже бровью не повёл, только бокал переставил подальше от края стола, чтобы не сшибли. Тут к купеческой компании подбежал третий — маленький, юркий, с маслёнными глазками. В руке у него была глиняная плошка с горчицей.

— Дозвольте, дозвольте мне, Прохор Семёныч! Я с удовольствием!

Не дожидаясь ответа, он зачерпнул горчицу ладонью и мазнул ею по лысине официанту.

— Ай да Савелий! — захохотал Прохор Семёнович, отбрасывая шашку. Официант замер, лицо его медленно розовело. Он не плакал. Кажется, он привык.

— Что это за бандиты? — воскликнул Ватсон, привстав, готовясь к драке.

— Зрелище, — хмыкнул Кутерьмин, не переставая жевать. — А Вы что думали, доктор? Это же «Яр»: здесь так принято. Вон те пальмы, между прочим, рубят по прейскуранту. Закупает ресторан их оптом, прямо как наш Вахромеев валенки.

Увидев недоумение на лицах англичан, подполковник вздохнул, отложил салфетку и пояснил:

— У этого заведения, господа, есть специальный прейскурант. Для любителей покуролесить. Желаете вымазать официанту лицо горчицей? Пожалуйста — пять рублёв на стол. Запустить бутылкой в венецианское зеркало — всего три сотни за сеанс. Офицеры и купцы любят постричь пальмы шашкой — тоже внесено в меню, да. Официанты не в обиде, потому что у них потом тройные чаевые. Как сказал Пушкин, господа, «на нет и суда нет». А в «Яре» на всё цена есть. Владелец знает: перестанут буянить — интерес пропадёт, купцы поедут к конкурентам. Поэтому любое бесчинство здесь не разорение, а коммерция.

— Весьма предприимчиво, — прошептал Шерлок, в голосе которого сквозила лёгкая горечь. — В Европе мы обычно платим за еду, а не за возможность уничтожить ресторан.

— А здесь, мистер Холмс, — подмигнул Кутерьмин, — Москва. Место, где у всего есть своя цена. И кстати, — он перегнулся через стол, — я вас умоляю, не думайте, что сюда ходят одни лишь бородатые безумцы с шашками. Это заведение любили и любят великие люди. Пушкин, как вы знаете, трюфеля местные поминал. Здесь кутили Тургенев, Герцен и Лев Толстой. Ну и, конечно, Чехов, Горький, Куприн. Ну а про Шаляпина, который тут арии горланил, я вообще молчу. Здесь искусство и талант с разбоем и похотью мешают, как работяги водку с пивом.

Он умолк. На мгновение все трое уставились на купеческую компанию, которая уже принялась рыдать, вытирая лысину официанту и небрежно запихивая купюры в его карманы.

Кутерьмин только хмыкнул и потянулся к рябчику. Холмс поймал себя на мысли, что впервые за вечер ему хочется понять не преступные схемы Мориарти, не свои загадочные чувства к Ирэн, а этот город, в котором пальмы рубят по прейскуранту, а довольных официантов оскорбляют и пачкают горчицей.

Матвей Матвеевич отодвинул тарелку, чуть не уронив при этом другую. Утерев рот салфеткой и грубо швырнув её, он поднял указательный палец и заявил:

— Библия говорит: «Всему своё время: время плакать, и время смеяться; время разбрасывать камни, и время собирать камни». Вот мы сейчас с вами камни разбрасываем. А завтра поедемте к купцу Вахромееву и там уже сбором займёмся. Да, джентльмены? —он затрясся от смеха и поочерёдно хлопнул по плечу обоих собеседников.

Ресторан «Яр» понемногу пустел. Ночь на дворе. Подполковник подозвал официанта:

— Посчитайте, любезный.

— Матвей Матвеевич, я думаю, что мы сами за себя заплатим...

— Доктор, в Москве гость платит только своим временем. «Кесарево — кесарю, а Божье — Богу». Подполковник, знаете ли, тоже своего рода кесарь, — он щёлкнул пальцами, и официант мгновенно испарился с подносом.

Холмс сидел с полуприкрытыми глазами, но, если приглядеться, зрачки у него были чуть больше обычного. Он не качался, не заплетался, а просто стал медленнее. Как будто кто-то подкрутил регулятор в английском механизме на русский лад. Его преследовали мысли: «И всё-таки... сухая роза... Это подпись. Если её убьют...»

Кутерьмин шепотом:

— Доктор, ваш друг, он... — подполковник бросил быстрый взгляд на Холмса, — он не просто пьян. Он — отдохнувший умишком. Редкое состояние для человека такого калибра!

— Оскорбляете, подполковник? — лениво поинтересовался Холмс, не открывая глаз.

— Боже упаси! Я завидую.

На выходе их ждала машина. У руля голодный бедняга Петька. Ничего, этот малец получит щедрую премию от начальства.

Машина дёрнулась и покатила по мокрой мостовой. Дождь, который лил весь вечер, теперь превратился в мелкую, уютную изморось. Редкие фонари расплывались золотыми пятнами. Петька вёл лихо, но без риска, объезжая выбоины.

Отель «Националь» — тёплый, каменный, с огромными окнами — вырос перед ними, как крепость.

Кутерьмин, обычно веселый, резко вдруг ссутулился и завел беседу отнюдь не радостную:

— Константин Верещагин, Алексей Попов, Слава Грицко, Гришка Мазутов... — он сделал паузу — это только из самых близких. Все они погибли. И не на войне... От рук революционеров. Офицеры, чиновники, полицейские... — он резко смолк. Ком встал в горле.

У Шерлока в голове таился ответ, но он не посмел озвучить мысли вслух, и слава Богу. Может тактичность ему и неведома, но кто желает получить увесистым кулаком в рыло. Мысли были следующие: «Ведь это не просто так. Это ответная реакция народа. Сколько погибло простых людей от холода, голода, несправедливости. В каких условиях живут люди даже сейчас? Страшно слышать эти истории про восемь работяг с завода, живущих в одной маленькой комнатушке, работающих по 12 часов в день, про проституцию и болезни, вызванные нищетой, про лютую несправедливость к крестьянам, которым втридорога продают и сдают самые паршивые земли, и те пухнут от голода, про отсутствие возможности граждан легальным путем влиять на внутреннюю политику их собственной страны.»

Кутерьмин, будто услышав Холмса, дал ответ:

— Я понимаю, что народ угнетен. Я понимаю, что их не слышат там, наверху. Люди дали о себе знать — вышли на демонстрации, я все понимаю. Власти пошли на какие-то уступки и это только начало реформ. Это хорошо. Но ведь революционеры тоже плохо слышат, не хотят ждать, действуют радикально. Кровь льется! Убивают не только генералов, под нож чаще попадают простые городовые. Они чем провинились?! Большинство рядовых полицейских — это бывшие крестьяне и мещане, люди, отправившиеся на службу, чтобы хоть что-то заработать... Одни революционеры уничтожат все и придут к власти. А дальше что? Это не понравится кому-то, придут другие революционеры с другого крыла и уничтожат тех. Революция пожирает своих детей и все такое прочее. Франция. Проходили. Убийство императора им ничего не даст. Надо ломать всю систему тогда уж, саму монархию, но станет ли от этого всего жизнь резко лучше? Разве монархическая Англия живет хуже, чем либеральная демократическая Франция? Просто ваша страна уже нашла с народом общий язык, давно работает парламент. Дайте и нам время на это. Бомбы не ускорят процессы: они обозлят одну массу людей на другую, и прольется еще больше крови...

Ответить было ничего. Собеседники кивали. Подполковнику этого хватило. Он прослезился, извинился за пьяный треп и вернул на свое круглое лицо заветную фирменную беспечную улыбку. Все встало на свои места. На улицах ни души, назойливо моросит дождик. Подполковник умчал, англичане остались одни. Когда они уже прощались друг с другом в коридоре, Шерлок неожиданно заявил:

— Я все думаю, что же нас завтра ждет. Этот купец... Как-то все подозрительно.

— Утро вечера мудренее, — вдруг выдал Ватсон.

— Русские поговорки? Вы меня поражаете, доктор... Что завтра? Частушки начнете петь?

Перед тем, как отправиться в ванную комнату, Холмс хотел надеть тапочки, но не обнаружил их. В его голове молнией блеснуло воспоминание о том, как он в гневе искал любимые тапки еще в Петербурге. Он покраснел и яростно топнул, пообещал взяться за это дело, как только вернется в столицу.

В номере было тихо. Тяжёлые портьеры, высокий потолок, запах лаванды от подушки. Ватсон, уже в пижаме, сидит на краю кровати и растирает виски.

В голове у доктора, готовившегося ко сну, комкается ворох мыслей: «Удивительный вечер. Этот Кутерьмин... Как русская печь: универсальный. И посмеяться, и мозгами пораскинуть, и насытить. А Славин... как там наш милый Славин? Ах, да! Он сегодня на балу у генерала. В порядке ли его жена...»

Ватсон перекрестился, повернулся на бок и подумал: «Боже, храни их». Быстро уснул: погода в помощь.

Дождь мерно барабанит по карнизу. А Москва вокруг дремлет, похожая на огромного, усатого, хитроватого зверя, который улёгся спать, прижав лапу с когтями к сундуку с тайнами.

Глава 6

Глава 6. Разговор о неизбежном.

Утро наступило неохотно, будто чиновник, который вышел на службу, но уже думает о доме. К слову, типичный чиновник в начале XX века работал часа три в день — всё остальное время уходило на разговоры и прочее праздное времяпрепровождение. Возможно, это одна из причин того, что скоро произойдёт с Россией, той болезни, которая уже затаилась в её теле.

За огромными окнами номеров отеля «Националь» лежала Москва — серая, мокрая, с низкими тучами, зацепившимися за шпили Кремля, как брюки за гвоздь. Дождь барабанил в стёкла с той унылой методичностью, которая знакома каждому англичанину с детства и от которой на душе становится одновременно тоскливо и спокойно, по-домашнему.

Ватсон умылся, оделся и постучал в дверь Холмса. Никто не ответил. Постучал ещё раз. В ответ на тишину спустился вниз на лифте.

В ресторане отеля раздаются самые прекрасные запахи — кофе, круассаны, сладкий крем, свежие газеты. Всё сливается в единую симфонию, которую чаще всего встречаешь именно в шикарных гостиничных вестибюлях ранним утром. В воздухе витает сонная усталость.

Высоченные потолки с лепниной, похожей на кружева, держатся на кариатидах — барышнях из камня, которые, казалось, вот-вот вздохнут и скажут: «Ну, наконец-то Вы пришли». Витражи в арочных окнах ловят скудный утренний свет и перекидывают его через столы цветными бликами: синими, красными, жёлтыми, пестрыми как конфетти.

В углу, за столиком у окна, сидит Холмс. Ватсон тут же узнал его по длинной трубке, из которой поднимался ровный столбик дыма. Британский теплоход сел на мель. Рядом с Холмсом сидит какой-то седовласый мужчина — очень худой, с бакенбардами и очень внимательными глазами. Судя по одежде, чиновник. Они о чём-то оживлённо беседуют.

Ватсон подошёл поближе и услышал:

— ...вот когда у вас случится революция и будет свергнут монарх, тогда Вы поймёте, что я был прав, — говорил Холмс, отхлёбывая из маленькой чашки.

Собеседник поперхнулся коньяком (с утра пораньше, заметил Ватсон) и уставился на Холмса так, будто тот только что предсказал конец света на ближайший вторник.

— С чего Вы взяли, — спросил он медленно, подбирая слова, — что нам это грозит? Вы, господин Холмс, вообще-то иностранец. Или же Вы провидец? Или гадалка? В цирке работали до того, как детективом стать?

Холмс выпустил колечко дыма и посмотрел на собеседника с той лёгкой улыбкой, которая означала: «Сейчас я вам всё объясню». После этого он кивнул доктору в качестве приветствия и жестом предложил сесть. Чиновник встал и пожал руку Ватсону, представившись. Холмс продолжал:

— Я всего лишь наблюдатель. Знаете ли, для того чтобы понять, что в доме будет пожар, не нужно быть гадалкой. Достаточно увидеть, что хозяева уже три месяца не гасят перед сном свечи. В Вашей стране, любезный, уже несколько лет происходит то, что мои коллеги в Скотленд-Ярде назвали бы «критической массой недовольства». Крестьяне хотят землю, рабочие хотят права, интеллигенция — свободу, а правительство... правительство хочет, чтобы все немного потерпели. К тому же сама политическая верхушка монархию недолюбливает, и в особенности конкретного монарха. Да-да!

— Ну и что? — нахмурился собеседник. — У нас всегда так было. Потерпим.

— В том-то и дело, — Холмс наклонился вперёд, — что раньше вы терпели потому, что не знали, как по-другому. А теперь знаете. Газеты и телеграф разносят информацию, в других странах профсоюзы, парламент. И когда человек узнаёт, что можно жить иначе, он начинает задавать вопросы. А вопросы — это самое опасное оружие. Опаснее пушки.

Собеседник отодвинулся, поёрзал на стуле и неуверенным голосом ответил:

— Думу учредили. А потом народ устроил забастовки. И террор! Террор! Вот император издал указ, наделив Думу особыми правами. Ни один закон нельзя будет принять без одобрения Думы! Ни один! Вы можете себе представить? Чертова Дума... А эти свиньи недовольны.

— Проблема действительно в Государственной Думе... — улыбнулся детектив.

— Вот-вот!

— ...в том, что её учредили только сейчас, а не в тринадцатом веке, как у нас: Палата Лордов и Палата Общин. А недовольны люди потому, что пустили в вашу Думу только влиятельных и богатых: крестьяне, рабочие, мелкие чиновники, учителя, врачи лишены доступа к выборам народных представителей. А ещё император может разогнать Думу. И всё... У нас тоже не всеобщее избирательное право, но вот мой друг Ватсон, доктор, голосует. Верно? А его русские коллеги не могут. Большинство мужчин у нас имеет право голоса, да и монарху не так просто распустить парламент. Устоявшийся институт! Террор, впрочем, я оправдывать не буду, у нас такое бы жестко подавили. Да и... проблема, конечно, в первую очередь не конкретно в этом.

— И что же, по-Вашему, будет?

Холмс выпустил густое серое непроглядное облако дыма и снова заговорил своим спокойным, чуть ленивым тоном:

— Позвольте спросить: Вы были когда-нибудь в Лондоне?

— Был. Несколько раз. Красивый город. Империя, что сказать...

— А что изменилось в Лондоне за последние десятилетия?

Чиновник задумался. Пожал плечами.

— Ну... трамваи появились, кажется. Ещё... э... метро там ваше.

— А в обществе? — Холмс подался вперёд. — Вы не заметили, что у нас уже давно работают профсоюзы? Что рабочие могут голосовать? Что фабричные инспектора проверяют условия труда? Что женщинам открыли университеты? Что ни один чиновник не может послать городового выпороть крестьянина, потому что крестьянин — не его собственность? — он постучал пальцем по столу. — Это, милостивый государь, называется «общество договора». Общество, в котором люди договариваются. Есть ли у нас неравенство? Да, чёрт возьми. Бароны богатеют, а работяги пашут по двенадцать часов за копейки! Трудовой день не короче, чем в России. Это правда! Но мы пережили революцию сотни лет назад, пережили свержение монарха. И вам предстоит всё это...

Чиновник поморщился, как от кислого.

— Ну, у нас тоже, знаете... Крестьян не порют уже много лет... И суды есть. И земства. А насчёт парламента, так у нас Государственная дума теперь. Царь обещал парламент, и он будет. Увы.

Холмс откинулся на спинку стула и выпустил ровное облачко в потолок.

— Обещал, — повторил он. — Вы, русские, любите слово «обещал». И терпеть вы любите, и ждать, и говорить «авось пронесёт». А я Вам скажу, что будет. У вас скоро всё покатится к чертям. И ничего не останется: ни Думы, ни земств, ни поездки в Крым с женой. Потому что, когда кастрюля кипит слишком долго, пар рано или поздно обжигает стоящего над ней.

— Вы, господин Холмс... Вы, однако... страху нагоняете. Мы, знаете ли, видали и не таких пророков. Приходили, пророчили, уходили. А Россия стояла, стоит и стоять будет.

— Россия — да, — Холмс вдруг улыбнулся, но улыбка получилась грустной. — Россия, может быть, и выстоит. А Вы, милостивый государь, — нет. И жена Ваша — нет. И дети Ваши, если есть, — нет. Потому что первыми всегда сметают тех, кто говорил, что «всё нормально». Тех, кто ехал на море отдыхать в мечтательной неге вместо того, чтобы дома порядок наводить.

Чиновник встал. Лицо у него сделалось каменным.

— Благодарю за компанию, — сказал он ледяным тоном.

Он повернулся и быстро зашагал к выходу, чуть не сбив с ног официанта с подносом. Ватсон провожал его взглядом.

— Холмс, — сказал он тихо, — Вы не слишком жестоко?

— Жестоко — это молчать, Ватсон, — ответил Холмс, затягиваясь трубкой. — И позволять людям верить, что «всё нормально». Потому что «нормально» — это самое опасное слово в русском языке. За ним всегда прячут беду.

Он посмотрел в окно. Дождь не прекращался.

— Ватсон, где здесь туалет?

— Вон туда и налево.

— Я вас проверял. На самом деле это очевидно.

Холмс никогда не говорил «спасибо». Вместо этого он говорил «очевидно». Спустя пять минут он вернулся и издав одновременно пугающий и вызывающий смех звук, рухнул на стул.

— Давайте завтракать!

Ватсон жестом подозвал официанта.

— Пожалуйста, — сказал он, старательно выговаривая каждое слово, сверившись со словарём под столом, — новая газета, кофе и круассан. Два. Спасибо!

Официант, высокий шатен с важностью настоящего дворецкого, кивнул и исчез за колонной так же бесшумно, как появился.

— Выучить бы этот язык, — вздохнул Ватсон, пряча словарь обратно в карман.

— Выучить русский язык — мало, — отозвался Холмс. — Его надо понять. — он сделал многозначительную паузу и заявил: — Знаете, мне этой ночью снился крот.

— Крот? И что? К чему бы это?

— Я уже поинтересовался у того господина, с которым мне довелось подискутировать. Он, знаете ли, увлекается анализом снов. Так вот согласно русским поверьям, крот снится к покойнику или дурным вестям. Но у нас в Англии, согласно соннику Миллера, крот снится к тайному врагу, который роет под тебя. Вот теперь сижу и думаю...

— С каким пор Вы в это верите? Это же нелогично, просто сон! Он отражает Ваши личные страхи и переживания, иллюстрирует полученные Вами впечатления за день. Значит, Вы боитесь предательства, думаете об этом. Не так ли?

Официант вернулся с газетой в руках. Лицо бледное как смерть. Следом за ним в ресторан вбежал портье, обычно невозмутимый, как статуя, а теперь красный, взмыленный, с выпученными глазами.

— Господа! — выкрикнул портье, забыв про всех и сразу, обращаясь ко всему залу. — Взрыв! Взор-ва-ли сотню людей! В Петербурге! Вчера вечером! На балу!

Замолчали все. Даже ложечки перестали звенеть. Кто-то в углу — пожилой купец — перекрестился широким крестом и замер с рюмкой водки у рта. Дама в шляпке с вуалью охнула и прижала руку к груди.

— Как взорвали? — раздался чей-то голос из глубины зала.

— Бомба в зале! В разгар приема у Генерала Потапова! Множество офицеров... чиновников... множество погибших!

Ватсон побледнел и вжался в спинку кресла. Холмс резко выпрямился и протянул руку официанту:

— Газету! Немедленно!

Он развернул скомканные листки, пробежал взглядом, и лицо его сделалось каменным.

— Ватсон, — сказал он тихо, но голос его прозвучал громко, потому что в ресторане воцарилась мёртвая тишина. Он откашлялся и начал читать вслух, запинаясь на каждом втором слове: — «Вчера в особняке генерал-лейтенанта Потапова на Английской набережной, во время бала по случаю награждения офицеров Отдельного корпуса жандармов, произошёл взрыв чрезвычайной силы».

Холмс перевёл дыхание и продолжил:

— «Злоумышленники пронесли в банкетный зал бомбу, замаскированную под огромную подарочную коробку. Взрывное устройство сработало в девятом часу вечера, в самый разгар торжества, когда в зале собралось более ста гостей. Погибли десятки офицеров Особого отдела».

Голос его дрогнул. Ватсон сидел неподвижно, окаменевшие бледные пальцы сцепились в замок на столе.

— Среди погибших — сам генерал-лейтенант Потапов, глава особого отдела полиции. Чудом выжил глава Департамента полиции Ганс Иванович Штейн. Погиб генерал-майор Струков, начальник штаба Отдельного корпуса жандармов. Полковник Модель. Подполковник Герарди, начальник дворцовой полиции...

Ватсон вскрикнул так, что за соседними столами обернулись:

— Славин?! Чёрт! Шерлок?! Скорее! Что там?!

— Дальше... Дальше список, — он сглотнул. — Всего двадцать шесть человек, в том числе женщины, убиты на месте. Ещё двадцать семь ранены, многие в тяжелом состоянии. Среди них... — голос Шерлока сорвался, — среди них глава охранного отделения Санкт-Петербурга полковник Славин.

Руки рухнули на колени, газета зашелестела, будто сама всхлипывала.

— «В тяжёлом состоянии», — прошептал Шерлок. — «Доставлен в Николаевский военный госпиталь». Это всё, доктор. Это всё, что там сказано.

— Кто? — прорычал обмякший в кресле Ватсон еле слышно, но жестко, будто с намерением убить прямо сейчас. — Кто это сделал?

— «По предварительным данным, взрыв организован боевой группой партии социалистов-революционеров. Подробности расследования пока не разглашаются».

Ватсон, задрав подбородок и изо всех сил стараясь держать в узде срывающийся голос, произнёс:

— Теперь это дело чести — найти виновных. Лично для меня, по крайней мере. Славин раскрылся передо мной, он стал для меня... значимым человеком. Я знаю о горестях его семьи. Нам нужно немедленно узнать о его состоянии и, после того как мы закончим расследование о пропаже драгоценностей, я отправлюсь искать террористов. Со мной Вы или нет, лично я определился.

Он допил чай одним глотком: горький, ледяный, как само это утро.

Холмс молчал. Он сидел, уставившись в одну точку — туда, где витражи ловили утренний свет и превращали его в цветные блики.

— Ватсон, — сказал Холмс мягко. — «Тяжёлое состояние» — это ещё не смерть. Всё наладится. Мы поможем его семье и найдём виновных. Тем более, это газеты. Может, состояние и не такое тяжелое?!

В зале ещё недолго шептались, но вскоре будто забыли, словно и не было ничего. Снова начали разносить стаканы, тарелки; залязгали вилки, зазвенели бокалы. Такой вот похоронный марш по убиенным.

Внезапно за плечами доктора возник подполковник Кутерьмин.

Не было и в помине широкой, насколько это возможно, улыбки его маленького рта, крепких тёплых рукопожатий и цитат. Не было даже его обычной шумной походки — той, от которой дрожали люстры и расступались официанты. Кутерьмин шёл медленно, тяжело, согнув широкие плечи, и его огромная фигура в промокшей шинели казалась не крепким медведем, а усталым, побитым зверем, который только что выбрался из капкана.

Он подошёл к их столику, постоял секунду, потом рухнул на стул. Молча. И уставился в окно, где за серой пеленой дождя угадывались очертания Кремля.

— Вы знаете... — сказал он. Не спросил — утвердил. Голос сел, потерял прежний басок и вибрировал где-то в горле, как оборванная струна.

— Только что прочитали, — тихо ответил Ватсон.

Кутерьмин кивнул. Помолчал. Потом заговорил — отрывисто, глухо, без обычных прибауток:

— Для меня он был... — Матвей Матвеевич замолчал, сглотнул, слова застревали в горле. — Генерал Потапов не просто мой начальник. Это... был человек, который меня вытащил... Господа...

— Я знаю, — тихо сказал Холмс. — Полковник Славин рассказывал про генерала. Он Вас взрастил.

— Мало ли что он рассказывал, — Кутерьмин махнул рукой, но жест вышел вялым, обессиленным. — Славин — он человек такой, он вам факты перечислит, даты, звания. А Потапов... Он нас, щенков, учил не службу служить, а Родину любить. Он нам говорил: «Ребята, вы не жандармы, вы — последняя стена. Если вы рухнете, если прогниёте — всё рухнет».

Кутерьмин замолчал. Взял ложечку со стола, повертел в пальцах, положил обратно.

— Для меня Константин Аполлинариевич был вторым отцом, — сказал он тихо, как будто сам себе признавался в том, в чём боялся признаться вслух. — У меня родной отец умер, когда я сопляком был. А Потапов... он меня и на ноги поставил, и в люди вывел, и... — голос его дрогнул, но подполковник взял себя в руки, — и научил не бояться. И вот...

Он не договорил. Бессильно, тяжело развёл руками и замолчал.

Ватсон смотрел на него и видел, как набухают вены на шее у Кутерьмина, как вздрагивают его пальцы, лежащие на столе, как дышит глубоко, прерывисто, как человек, который изо всех сил пытается не сломаться.

— Матвей Матвеевич, — осторожно начал Ватсон, — может быть...

— Не надо, доктор, — Кутерьмин поднял руку. — Не надо меня утешать. Я не люблю, когда меня жалеют. Потапов тоже не любил, говорил: «Жалость — это для слабых. А вы, ребята, сильные. Вы Родину защищаете».

Он попытался улыбнуться, но ничего не вышло. Встал.

— Увы, идти мне надо, джентльмены. Дела. А скоро на похороны ехать. Вы займитесь пока Вахромеевым, наши агенты следили за ним. Много ошивается на Хитровке. Вам там всё покажут, расскажут. Гид известный прибудет сюда через... — он сделал паузу и посмотрел на карманные золотые часы, — через час.

Доктор, не удержавшись, вскочил и громко, взволнованно заговорил:

— Славин в госпитале... Узнайте, как он! И его жена, она же теперь одна. Одна совсем с больным ребёнком! Понимаете? Надо помогать сейчас тем, кому ещё можно помочь. И умоляю, попросите начальство выделить его семье денег.

— Безусловно, — сказал Кутерьмин, и голос его вдруг стал совсем чужим — тонким, почти детским. — Непосредственное начальство наше с ним теперь... на том свете, — он перекрестился. — И заместители тоже. Ждём, когда Ганс Иванович назначит нового руководителя. Ганс Иванович — это директор департамента полиции...

Ему не дали договорить. Шерлок коротко, сухо:

— Мы знаем. Прошу, информируйте нас обо всём. А теперь... нам остаётся просто ждать вашего человека здесь, через час? Хорошо. Благодарю и... соболезную, — перед тем как сказать последние слова, он встал и коротко кивнул.

Кутерьмин вышел, не сказав более ни слова.

Уже в дверях он споткнулся о коврик — огромный, смешной, величественный вчера, сегодня — несчастный и жалкий. И в этот момент Ватсон увидел, как его плечи дрогнули. Один раз. Не то чтобы всхлип, скорее, выдох, который не поместился в грудь. Кутерьмин замер на секунду, потом перешагнул порог и исчез за дверью, оставив за собой лишь мокрые следы на мраморном полу и горькую тишину, в которой не было места ни смеху, ни нелепым порой цитатам.

За окном продолжался дождь, но где-то там, за тучами, уже маячило бледное, укутанное в дымку стеснительное осеннее солнце.

— Час прошёл, — заметил Ватсон, заканчивая очередную чашку чая. — Вы уверены, что Кутерьмин сказал «через час»? — спросил Ватсон, нервно поглядывая на часы.

— В России, Ватсон, слово «через час» может означать как «ровно через шестьдесят минут», так и «сегодня, если повезёт», — философски заметил Холмс, выпуская дым. — Впрочем...

Он не договорил. В дверях ресторана «Националь» появилась фигура, которую нельзя было не заметить.

Этот человек вошёл не так, как входят обычные люди, он ворвался, и ворвался как-то по-особенному, будто весь зал был его театральной сценой, а он — главным актёром, которого ждали с нетерпением.

Холмс чуть склонил голову набок, разглядывая гостя с профессиональным интересом.

Перед ними стоял мужчина лет пятидесяти, но такой, что не казался обременённым возрастом. Высокий, плотный, с широкой грудью, на которой любой пиджак трещал бы по швам, не будь он сшит на заказ. Усы — вот что бросалось в глаза первым делом: густые, сивые, чуть подкрученные кверху, они придавали его лицу одновременно и добродушное, и насмешливое выражение. Яркие, живые глаза смотрели на мир с невероятной смесью любопытства и всезнания.

Одет он был просто: поддёвка из тёмного сукна, высокие сапоги, на голове — смушковая серая шапка, которую он, входя, не снял, а лишь приподнял в шутливом приветствии, отчего стало понятно: он не из тех, кто кланяется правилам.

И ещё манера. Он двигался с той уверенной неторопливостью человека, который привык, что перед ним расступаются, но не из страха, а из уважения. Пахло от него табаком, чем-то степным и, как ни странно, чуть-чуть конюшней — тем особенным мужским запахом, который бывает у людей, регулярно имеющих дело с лошадьми.

Он подошёл к их столику, остановился, окинул обоих быстрым, цепким взглядом и вдруг улыбнулся широко, по-мальчишески, с той самой «ребячливостью», о которой потом писали все, кому посчастливилось его знать.

— Господа англичане? — спросил он голосом, в котором слышалась и волжская ширь, и московская хрипота. — Вы, стало быть, Холмс и Ватсон? А я — Гиляровский. Владимир Алексеевич. Но для друзей просто дядя Гиляй, — он протянул широкую, сильную руку, с пальцами, которые, как говорили, гнули подковы. — Кутерьмин меня прислал. Сказал, что вы люди серьёзные и вам нужен проводник по московским трущобам!

Ватсон пожал руку и невольно поморщился: рукопожатие было такое, что поросенка невзначай раздавить можно, но он уже привык к этому в России. Досадно было, что он не понимал речей собеседника, говорившего лишь по-русски.

— Очень приятно, — сказал Ватсон, потирая пальцы. — Кто Вы?

— Журналист, писатель, бурлак — всё вместе, — засмеялся Гиляровский, плюхнувшись на стул с такой лёгкостью, будто весил не семь пудов, а три, — и, главное для вас, господа, я, волею судеб, знаток московского дна. Кутерьмин говорит, вам Хитровка нужна?

— Да, нам нужен человек, который знает Москву... с теневой стороны, — уточнил Холмс, пристально разглядывая гостя. Затем он перевёл самое важное доктору. Впредь ему придётся часто переводить для своего коллеги. Бедный Ватсон, бедный Холмс. Несчастные британцы на чужбине.

— Я Хитровку знаю, как свои пять пальцев! Каждую ночлежку, каждый трактир, каждую «малину» — всё знаю, — Гиляровский понизил голос, хотя в ресторане было шумно. — Там такие люди живут: нищие, воры, беглые каторжники... И, что важнее, они меня знают и уважают. Потому что я к ним... как к людям. — Он замолчал на секунду, осматривая лепнину на потолке, а потом воскликнул: — Я, господа, водил на Хитровку самого Константина Сергеевича Станиславского. Да не одного, а с Немировичем-Данченко, с актёрами, с художниками. Готовили постановку «На дне» Горького три года тому назад. Искали типажи, хотели дышать настоящим воздухом трущоб, — он наклонился вперёд, понизил голос до шёпота. — А чуть не погибли там, ей-Богу. Если бы не я, то не сносить бы им голов! Пришлось отбивать их от тамошней публики трёхэтажным ругательством и кулаками. Это я умею! — он показал мохнатые кулачищи.

— Ругательством? — переспросил Холмс, подняв бровь.

— А как же, — ничуть не смутился Гиляровский. — На Хитровке, господа, без острого словца, как без оружия. А я, знаете ли, на Волге бурлачил, так там языку такому научишься, что хоть стену прошибай, — он засмеялся громко, заливисто, и смех его, казалось, осветил весь зал. — С тех пор меня там и зовут дядей Гиляем. Свой среди чужих. Даже воры уважают!

— Я знать Горький! — радостно вставил Ватсон.

Гиляровский посмеялся и закивал похвально.

— Нам, — сказал Холмс, — нужно проследить за одним московским купцом. Вахромеев. Говорят, делишки у него на Хитровке, в этом вашем злачном районе. Вам знакома эта фамилия?

Гиляровский нахмурился, погладил ус.

— Вахромеев? — переспросил он и, почесав чёрную бровь, вскрикнул: — Купец первой гильдии! Знаю... Мутный тип, господа. Очень мутный. Что он натворил?

— Пока не знаем наверняка, — ответил Шерлок. — Но есть подозрения, что он связан с... международным преступником. И через его склады проходило оружие в Петербург.

— Склады, говорите? — протянул гид. — Ну, у Вахромеева складов много. И на Рогожской, и в Китай-городе, и в Замоскворечье... Знаете что, господа? Дождь стихает, ехать можно. Но... не обижайтесь, если по грязи придётся ходить. На Хитровке асфальта нет, — тут он загоготал и вскочил, готовый к бою.

Дядя Гиляй рывком одёрнул поддёвку, и в этом жесте было столько достоинства и простоты одновременно, что Ватсон вдруг понял: этот человек — не просто журналист. Он — явление. Такое же, как древние русские соборы, как Волга, как Пушкин, как сам русский дух.

— Идёмте... джентльмены, — сказал Гиляровский, нахлобучивая свою смушковую шапку.

Он говорил только по-русски. Быстро, сочно, с хрипотцой, пересыпая речь такими оборотами, что Ватсон ловил каждое третье слово, а остальные пролетали мимо, как косяк птиц мимо пьяного, уснувшего в траве охотника. Речь его была, как Волга, широкая, раздольная, с водоворотами неожиданных выражений и блестящей рябью острых словечек.

Гиляровский на ходу вёл речь, то и дело оборачиваясь:

— Босяки-то, они тоже люди! Горький это понял, а чтобы понять, надо было туда спуститься. Я и спустил Станиславского туда.

— Станиславский, — перевёл для Ватсона Холмс, — это знаменитый театральный режиссёр. Я о нём много слышал. Он создал новый метод актёрской игры, систему. Гений! Пару лет назад состоялась премьера «На дне» в Берлине, и так громко, что драма была сыграна около трёхсот раз подряд в Германии!

Ватсон ахнул, хотя имя Станиславского ничего ему не говорило. Зато Горького он читал.

Гиляровский между тем уже распоряжался насчёт экипажа. Извозчик — полноватый пожилой мужичок с длинными седыми усами, вытянутыми антенами. При слове «Хитровка» он поморщился, как от зубной боли, а цену назвал такую, что Гиляровский только крякнул и полез в кошелёк.

— А автомобиль? Петька нас вчера возил, — Шерлок расправил ладонь ниже плеча, показывая рост Петьки, в глазах его поселилась грусть. Машина явно пришлась сыщику по душе.

Гиляровский засмеялся так, что согнулся пополам и схватился за колени:

— Господа, на машине? На Хитровку на машине? Ахахаха! Да о нас тут же все узнают, и ограбят, и убьют. И что самое печальное: купца вашего не найдём более никогда. Ну вы даёте, Холмс! Садитесь, дорога неблизкая. Но я расскажу, куда едем и зачем.

Дождь перестал. Сначала поехали по Тверской мимо шикарных магазинов, дорогих вывесок, золочёных букв и солидных господ в цилиндрах. Здесь было чисто, сухо, еле уловимо пахло дорогим табаком. Ватсон крутил головой, стараясь запомнить всё: и громаду Кремля, и купола соборов, и бесконечные экипажи, снующие взад и вперёд с деловой спешкой.

Извозчик свернул в переулки, и мир изменился.

Дома стали ниже, грязнее. Асфальт кончился, сменившись торцами, а потом и вовсе булыжной мостовой, на которой подбрасывало как на волнах. По бокам потянулись рынки, лавки, трактиры с засиженными мухами окнами. Запахи стали резче: селёдка, дёготь, мокрая шерсть, что-то кислое из открытых дверей питейных заведений.

— Это мы, — пояснил Гиляровский, — едем через Китай-город. Тут купечество селится. Торгуют, воруют, но это ещё цветочки. Ягодки будут, когда до Хитровки доедем.

— Цветочки? — переспросил Холмс, поднимая бровь.

Гиляровский осклабился в усы:

— А то, господин Холмс. Китай-город — это люди при деньгах. А Хитровка — это те, у кого денег нет. Знаете, кто там живёт?

— Расскажите, — попросил Ватсон, и Холмс перевёл.

Гиляровский, покачиваясь на ухабах и размахивая руками по сторонам:

— Бывшие богачи, которые всё пропили. Крестьяне, что ушли от барина и сгинули в городе. Беглые каторжники, воры, бродяги, проститутки, нищие, калеки. Сироты... И среди них — мастера. Лучшие в Москве шулера! Лучшие карманники, лучшие фальшивомонетчики. Там, на Хитровке, школа своя. Все собрались в одном районе. Город в городе! Таких в России больше нигде нет. В Петербурге есть райончик похожий, но масштаб не тот, да и личности не того пошиба. Так, шушера.

Ватсон побледнел, получив перевод от Холмса, и спросил растерянно:

— А как же полиция?

— Заходит в гости иногда, — усмехнулся Гиляровский. — Но по одному не заходит. И без оружия не заходит. И если можно не заходить — не заходит. Потому что хитрованцы, они... (Он задумался, подбирая слово.) ...они у себя дома. У них свои законы. Своя справедливость. Своя мораль. И чужака они не любят.

Холмс внимательно слушал, переводил Ватсону, а потом спросил:

— За кого же они? В политическом смысле. За эсеров, слышал, многие? Помогают им с грабежами.

Гиляровский засмеялся громко, раскатисто, аж лошадь удивилась и шарахнулась.

— За кого они?! Ха! За всех, господин Холмс, — ответил он, вытирая слёзы. — За всех, кто заплатит. Сегодня будут за эсеров: дайте бомбу, мы подложим. Завтра станут за большевиков. Послезавтра — за Охранное отделение или вовсе за черносотенцев: за веру и царя горло перережут евреям. У них, знаете, нет убеждений. Зато есть голод, холод, есть желание выжить. И если для выживания надо ударить ножом, так они ударят.

— Ужас, — сказал Ватсон, когда Холмс перевёл.

— Нет, доктор, — ответил Гиляровский, и голос его вдруг стал мягче, почти печальным. — Это не ужас. Это горе. Это правда о том, что порой случается с людьми. У них нет будущего, есть только сегодня. И сегодня они выживают, как могут. Но есть там такая сволочь, которой лучше и не жить... — он сделал паузу. — Господи, прости!

Тем временем выбрались из Китай-города, проехали ещё несколько переулков, таких узких, что едва не чиркали боками о стены, и вдруг вынырнули на свет. Тучи расступились и стали пропускать солнце. Серое небо и яркий белый свет слепят глаза гостей из тёмного переулка.

Хитровская площадь простиралась перед ними.

Серое, мокрое, без единого деревца пространство, заставленное ящиками и бочками. Дома вокруг старые, обшарпанные, тут и там выбиты окна, местами затянуты тряпками. Грязь на мостовой такая, что лошадь отказалась идти и встала как вкопанная. Люди бродят в лохмотьях, с мутными лицами, провожают их взглядами: не злыми, но оценивающими. Кто приехал? С деньгами? Надолго? Главное: зачем?

— Вот мы и на месте, — сказал Гиляровский, спрыгивая с чавкающим звуком прямо в грязь. — Дальше только пешком. И господа... — он обернулся к пассажирам — ...если кто спросит, вы со мной. Про меня они знают. Про вас — нет. Если отошли и встретили недовольных, просто скажите: «Дядя Гиляй».

— Гилай! — повторил Ватсон бойко.

— Верно, друг мой! — рассмеявшись, Гиляровский похлопал доктора по плечу.

В голове Ватсона царило беспокойство, его не мог отпустить случай со взрывом. Как там сейчас Славин и что будет с его женой и несчастным ребёнком?

Холмс перевёл взгляд на спутника. Тот вздохнул и снял шляпу, услышав от Гиляровского, что подобным головным уборам не место в этих краях. Британцы зашагали вслед за необыкновенно харизматичным журналистом в самое сердце московского дна, где и сам Горький не продержался бы и часа.

— А мы вчера были в ресторане «Яр», — заполнил паузу Шерлок.

— Охо-хо! Великолепный храм прожигателей жизни. Сердце похоти, пошлости и чревоугодия. Бывал, неплохое место. Такая, своего рода, Хитровка, вывернутая наизнанку. Людей много гнилых, но богатых. Я, знаете ли, предпочту борщ с галушками и водку в компании искреннего уличного вора всем этим профитролям и икре в компании лжецов и воров кабинетных! А вон, гляньте, женщина. Марфа Поликарповна, преклонных лет. А кто она? Проституткой была всю жизнь. И сейчас нищая в лохмотьях доживает свой век. Вы можете подумать: падшая женщина, сама виновата. — Он остановился на секунду, сделал пару шагов в сторону седой несчастной женщины и протянул ей монету, вернулся к экскурсантам и продолжил, не сбавляя шаг: — Так вот: в молодости её выгнал муж-дворянин, да и она из дворян обнищавших. Муж изменял ей, а потом выгнал из дому, будто она ещё и виновата. Так и пала на самое дно. Её фактически взяли в рабство, ведь ради еды она... не будем о деталях. Кончилась её красота, кончились и деньги. И таких сломанных и растоптанных в пыль судеб здесь тысячи... Ещё узнаете.

Дядя Гиляй вёл их по Хитровке так, будто они шли по его собственной гостиной и лицезрели картины на стенах. Он здоровался с каждым встречным: с одноглазым устрашающего вида увальнем, который при виде дяди Гиляя расплылся в улыбке; с торговкой пирожками, назвавшей его «Владимир Алексеич»; с бродягой в рваном армяке, который, приподняв козырёк, прошептал со слезами на глазах что-то доброе о Гиляе.

Ватсон старался не смотреть в лица. Он смекнул, что на Хитровке лучше вообще не смотреть лишний раз в сторону людей. Шерлок поделился умозаключениями, хотя его об этом никто не просил: «Скоро на нас нападут. Пистолет наготове?»

— Но как вы догадались, Холмс? Видели что-то подозрительное?! — изумился доктор.

— Здесь все лица подозрительные!

Наконец дядя Гиляй свернул в один из множества злачных переулков и остановился у низкой двери — замызганной, но с дорогой массивной ручкой.

— Здесь, — сказал Гиляровский, понижая голос, — кабак «Пересыльный». Хозяин Степан Степаныч, он всех знает. И если кто о Вахромееве слышал, так точно он.

Вошли. В нос ударило прокисшей капустой, махоркой и тем особым запахом, который бывает только в местах, где люди пьют много и закусывают мало. За стойкой стоял мужик с окладистой бородой: на вид спокойный, глазастый, зыркнул на Гиляровского и тут же отвел взгляд.

— Степан Степаныч, — сказал Гиляровский, бросив на стойку двугривенный. — Вопрос есть. Про купца Вахромеева.

Кабатчик перестал тереть кружку. Помолчал.

— Здравствуй! Вахромеев? Ярославский? — переспросил он. — Какой интерес у вас до него?

— Говаривают, склад у него здесь. А он дела злые учиняет. Нам надо знать, где искать.

Бородатый рябой мужик покосился на англичан, помялся, потом махнул рукой в сторону задней комнаты.

— Только учтите... я ничего не говорил. И вы меня не видели. Склад на Подколокольном, в доме на углу у желтого дома, в подвалах. Я сам видел, как его люди туда товар свозили. Ящики. Тяжёлые.

Гиляровский переглянулся с Холмсом.

— А зачем, — спросил Холмс тихо, — уважаемому купцу склад на Хитровке?

Кабатчик усмехнулся.

— А затем, — сказал он, — что на Хитровке, господин... — он запнулся, не зная, как назвать Холмса, — на Хитровке никто не задаёт вопросов. Сюда не ходит полиция, не ходят чиновники. Чужаки сюда не заходят.

— Что в тех ящиках? — спросил Холмс.

Кабатчик вытер лоб рукавом.

— Знать не знаю, ведать не ведаю, — сказал он. — Вахромеев никого не любит. Он деньги любит, и многим задолжал. В долгу, понимаете? Поэтому что угодно может быть в его подвалах. Хоть трупы, хоть взрывчатка для самого дворца его императорского... кхм, — он смолк резко и продолжил натирать кружку.

Они задержались в «Пересыльном» дольше, чем планировали. Гиляровский угощал крепким, чёрным чаем с калачом, который Ватсон жевал осторожно, боясь сломать зуб о подгорелую корку. Холмс пил молча, поглядывая на дверь.

За соседним столиком сидели трое. Лица — в шрамах, одежда — в заплатах, взгляды — тяжёлые, как гири. Говорили вполголоса, но кабак был маленький, и слова, будто ладно сделанные бумажные самолётики, долетали до любопытного уха.

— ...сегодня утром, — сказал один, с омерзительным рваным ухом, — в Купеческом банке налёт был. Чисто сделали, без шума.

— И сколько взяли? — спросил второй, косоглазый.

— А кто их знает. Говорят, полмиллиона.

— Полмиллиона! — присвистнул третий, самый молодой, с жидкой бородёнкой.

— И монету оставили. Древнюю, как на днях в другом банке. Помните? Банда орудует одна, да по-крупному. Не наши... — рваный зачавкал ветчиной и загоготал, заржал, словно мерин.

Шерлок замер, услышав слова о монете, прислушался. Кутерьмин вчера рассказывал им об ограблении банка, о монете со словами «LIBERTAS PVBLICA» — «Свобода народа»...

— Тот же почерк? — спросил косоглазый.

— Тот самый, мокрый, и опять даму положили. Как любят чёрные человеки.

Рваноухий уставился прямо на столик Гиляровского. Смотрел тяжёлым, пустым взглядом человека, который убивал не раз. Гиляровский не отвёл глаз. Усмехнулся в усы, поднял кружку:

— За ваше здоровье, господа честные!

Троица смолкла, переглянулась, допила и вышла, бросив на стойку медяки.

— Пойдёмте и мы, — сказал Гиляровский, поднимаясь.

Они вышли на улицу: на свет серый и унылый, но после мрачного кабака казавшийся слепяще ярким.

— Вот, господа, — сказал Гиляровский, закуривая чёрную, махорочную цигарку, — у нас и след. Но если Вахромеев на складе, то вряд ли один. Учтите, что это опасно.

— Почему? — спросил Ватсон, когда Холмс перевёл.

— Потому что на Хитровке, — ответил Гиляровский, — никто, кроме самых падших оборванцев, не ходит в одиночку. Если Вахромеев тут, то с охраной. С той, которая не будет спрашивать, а будет стрелять. Вы понимаете, куда мы идём?

Холмс поправил шляпу и, ухмыляясь, кивнул.

Гиляровский зашагал своими семимильными шагами вперёд — к углу Подколокольного и Певческого переулков. Дождь снова начал покрапывать. Воздух был сырым, тяжёлым, пахло мокрой землёй и чем-то гнилым.

— Про Вахромеева, — заговорил Гиляровский, шагая впереди, — я слышал кое-что... Страшные вещи.

— Какие? — спросил Холмс, переводя для Ватсона на ходу.

— Помните Чумной переулок? — Гиляровский усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Не помните, вы же не здешние. На Хитровке рассказывают: Вахромеев скупает там дома. Тех, кто не съезжает, находят мёртвыми. Полиция пишет «несчастный случай» или «пьяная драка», а он промышляет притонами, оружием, опиумными салонами. Лезет в долги, заводит опасные знакомства, а продолжает плести паутину: всё шире его владения. А по бумагам — человек почтенный, купец первой гильдии, не ветошь какая. Его отец и вовсе почётный гражданин города Ярославля.

— А полиция? — спросил Холмс.

— Полиция, — Гиляровский сплюнул, — получает. И молчит.

Они свернули в Подколокольный переулок. Дома здесь стояли старые, с заколоченными окнами, с провалившимися крышами, с дверьми, на которых висели амбарные замки. Грязь под ногами была такая, что сапоги недовольно чавкали. Ватсон шёл, стараясь не думать о том, на что он наступает. Крыса молча пробежала мимо и исчезла за углом. Хозяйка местная, не под стать британским низкорослым гостям.

— Здесь! — сказал Гиляровский, останавливаясь у массивных дверей, ведущих в подвальное помещение.

Дом казался мёртвым. Ни огня, ни звука. Но чутьё Холмса, никогда его не подводившее, кричало: здесь кто-то есть.

— В подвалы вход через эту дверь, но мы поищем черный ход со двора, — шепнул Гиляровский.

И в этот момент прогремел раскатом грома выстрел.

Пуля ударила в стену в двух дюймах от головы Холмса, выбив кирпичную крошку. Ватсон рухнул на землю. Гиляровский вжался в угол, выругался длинно, смачно и замер.

— Откуда?! — крикнул Холмс, пригибаясь и одновременно пытаясь понять направление.

— С крыши! — выдохнул Гиляровский, показывая на полуразрушенный карниз соседнего дома. — Там, чёрт возьми, кто-то есть!

Второй выстрел. Пуля чиркнула по мостовой, взметнув грязь. Холмс пригнулся и прыгнул за угол, лёг на землю и обхватил голову руками. Упал он не в грязь — на тело. Бездвижное тело.

— Холмс?! Вы в порядке? — Гиляровский кричал, спрятавшись за бочкой.

— Да! Стойте там, где стоите. Могут стрелять.

Шерлок отдышался, встал на четвереньки, затем выпрямился, отряхнулся и осторожно выглянул из подворотни. На крыше никого не было. Стрелок исчез так же внезапно, как появился.

— Живём, господа, — сказал Гиляровский, хлопая себя по груди. — Живём и, главное, не покалечены. Верно же? А это уже удача. На Хитровке её мало.

Рядом с Шерлоком лежало молчаливо тело неизвестного мужчины. На него ли это была охота? Выходит, они лишь зрители на чужом спектакле?

— Этот готов, — дядя Гиляй прощупал пульс несчастного, лежавшего лицом в грязи. Он сказал «готов» с таким спокойствием, будто щупал пирог в печи, а не мёртвое тело.

— Это не по нашу душу. Ведите к чёрному ходу!

Гиляровский кивнул и повёл их в обход через какие-то закоулки, дворики, внутренние дворы, где сушилось тряпьё и бегали голодные крысы. Раз — и они оказались у другой двери, маленькой, забитой досками.

— Здесь, — прошептал Гиляровский, отдирая прогнившие деревяшки.

Они протиснулись внутрь.

Подвал пах плесенью, железом и чем-то сладковатым, едким. Ватсон узнал этот запах — опий. В углах громоздились ящики: одни заколоченные, другие раскрытые. Внутри, тускло поблёскивая смазкой, лежали винтовки. Новенькие, немецкие.

— Холмс, — сказал Ватсон, — это же оружие.

— Вижу.

Доктор подошёл к другому ящику. Внутри — аккуратно упакованные патроны, динамитные шашки и капсюли-детонаторы.

— И взрывчатка, — добавил он. — Вахромеев торгует смертью.

— И что теперь? — спросил Гиляровский.

— Теперь, — Холмс понизил голос, — мы прячемся. Ждём. Вахромеев приедет.

— А если нет?! — возразил Ватсон.

— А если на нас потолок упадет? Чуйка у меня, говорит, что придет купец! Вечно вы со своим фатализмом, доктор.

Они забились за ящики, в самый тёмный угол. Замолчали. Шерлок достал пистолет. Гиляровский увидел, ухмыльнулся и, почесав затылок, полез к себе за пазуху и достал огромный револьвер, калибра такого, что самолёт можно сбить.

Из щелей потолка сочилась вода. Где-то за стеной слышались хриплые, пьяные голоса охраны.

— Холмс, — шёпотом спросил опять обеспокоенный Ватсон, — а если он всё-таки не приедет?

— Приедет, — так же шёпотом, но злобно сквозь зубы ответил Холмс.

— А если нас найдут?

— Тогда, Ватсон, — Холмс усмехнулся в темноте, — мы будем мёртвыми героями.

Гиляровский, сидевший рядом, прошептал едва слышно:

— Ничего, господа. Один раз живём!

Тишина. Холмс молчал, Ватсон молился, а Гиляровский курил в рукав и выпускал дым маленькими, незаметными струйками. Все ждали спектакля, который мог и не начаться.

— Господа, вас не смущает, что всего несколько минут назад нас могли убить? Пули пролетали прямо мимо нас, — возмутился доктор.

Шерлок засмеялся тихонько и перевёл. Теперь Гиляровский захихикал и, разведя плечами, проговорил шёпотом:

— Это, брат, Хитровка...

Сидеть в подвале пришлось долго. Сырость пробирала до костей, пахло плесенью, железом и опиумом. Ватсон то и дело ёжился, поглядывая на Гиляровского, который воспринимал происходящее с удивительной для данной ситуации спокойствием. Для него это очередное приключение, обыденность Хитровки.

— Терпи, доктор, — шепнул дядя Гиляй, заметив, как Ватсон пытается устроиться поудобнее за ящиками. — родственник мой Смертин Павел Петрович, из эсеров, бывало, по подвалам днями сиживал. Полицейские ищут, а он тут — хоп! — и шарфы почём зря вяжет. Сидит в подвале день за днём, пока там наверху ищут, и вяжет себе шарфики. Двухметровый красный связал как-то.

Ватсон хотел было спросить что-то, но Холмс резко поднял свою костлявую бледную руку, призывая к молчанию. За дверью послышались шаги, лязг замка. Дверь медленно и со скрипом, доводящим до мурашек, отворилась.

Первым вошёл Вахромеев. Ватсон замер от неожиданности: купец совсем не походил на тот образ, который он успел себе нарисовать. Никакой окладистой бороды и купеческого брюшка. Наоборот — перед ними стоял солидный, молодой джентльмен. Худощавый, в безупречном сюртуке, с элегантными усами, подчёркивающими тонкие, почти аристократические черты лица. Он двигался бесшумно и плавно, как хищник, и единственным, что нарушало его джентльменский образ, был взгляд — тяжёлый, мёртвый, не предвещающий ничего хорошего.

— Гляди-ка, чистый граф, — одними губами прошептал Гиляровский, и в этом шёпоте звучало искреннее удивление.

За Вахромеевым вошёл второй. Человек в чёрном пальто, с поднятым воротником и широкополой шляпой, надвинутой на глаза. Лица под ней не было видно, только острые скулы. Он бросил короткий холодный взгляд на ящики с оружием, затем перевёл взгляд на Вахромеева. На его правой руке блеснул перстень — крупный голубой сапфир в серебряной оправе. Элегантно. Дорого.

Ватсон почувствовал страшное: он сейчас чихнет. Зажав рот и нос, доктор покраснел, а слезы бисером посыпались из глаз. Холмс прошипел:

— Если Вы чихнете, то я Вас убью.

Ватсон, справившись с подступающим несчастьем, возразил:

— Не придется. Если я чихну, то мы оба умрем.

Вахромеев заговорил тихо, вкрадчиво, с лёгкой картавостью, которая так не вязалась с его холодными глазами:

— Всё готово. Партия пойдет завтра в ночь. Проверка пройдена.

Человек в шляпе ответил тихо, с металлическими нотками в голосе, с английским акцентом. Ватсон вздрогнул. Мориарти. Это точно он!

— Вы уверены, Вахромеев? — произнёс он по-русски с лёгким акцентом. — Ошибки я не прощаю, и Вы это знаете.

— Уверен, — ответил купец. Голос его не дрогнул.

Вахромеев сделал шаг вперёд, приблизившись к человеку в шляпе. Теперь их голоса звучали тише, но в гулком пространстве подвала каждое слово отдавалось от стен. Шпионы слышали практически всё.

— Профессор, — заговорил купец, и в его ледяном голосе вдруг проступило что-то человеческое, почти просительное, — я рискую, Вы же понимаете. Если охранка выйдет на меня...

Человек в шляпе чуть склонил голову набок.

— Не выйдет. Вы слишком ценны, чтобы Вас терять, — оборвал его Мориарти. Тон его был спокойным, немного ленивым, но в этой лени чувствовалась сталь. Он говорил, глядя задумчиво в один из ящиков: — Let not light see my black and deep desires.

Купец повел бровью, ведь ему была непонятна речь собеседника.

— Это из пьесы Уильяма Шекспира "Макбет", первый акт. Её произносит Макбет, размышляя о своём желании стать королём. «Не дай свету узреть мои черные и глубокие желания», — Мориарти глубоко вдохнул. — А теперь вернемся к делу: третья партия уходит в Читу через два дня...

И тут он замолчал. Резко, как зверь, учуявший опасность, он повернул голову и уставился прямо в угол, где за штабелем ящиков замерли Холмс, Ватсон и Гиляровский. Доктор почувствовал, как кровь отлила от лица. Сердце заколотилось где-то в горле. Гиляровский затаил дыхание, и даже его огромные усы, казалось, прижались к щекам. Холмс не шелохнулся.

Мориарти смотрел прямо на них. Сквозь тьму. Сквозь ящики. Сквозь время.

Секунда. Другая. Третья.

— Тени, — сказал он наконец, и голос его прозвучал чуть громче обычного. — В таких местах всегда мерещится. Не обращайте внимания, Вахромеев.

Он отвернулся.

Шерлок прищурился, глядя на неприятеля и подумал: "А не эта ли тварь похитила мои тапочки? Что, если он знает, что я в России, и решил дать мне знак?"

— Итак, — продолжил Мориарти как ни в чём не бывало, — в Чите вас встретит... — он снова перешёл на шёпот и зашагал к выходу, следующие слова потонули в стенах подвала.

Они ушли. Дверь закрылась. Шаги затихли.

Холмс выдохнул медленно и шумно, как человек, который только что разжал сведённые судорогой пальцы.

— Вот паскуда, — сказал он тихо, но в этом тихом голосе кипела такая ярость, какой Ватсон не слышал у него давно. — Взять бы его прямо сейчас, пока они не ушли. И желательно придушить на месте! А может...

Он уже рванулся вперёд, но Гиляровский, быстрый, несмотря на свою грузность, перехватил его за рукав.

— Стоять, — рявкнул он шёпотом, и в этом «стоять» было столько нешуточной силы, что Холмс замер. — Никак нет. Вы что, господин Холмс, ослепли?

— Что значит «стоять»? — Холмс обернулся, и в глазах его горел огонь.

— А то! — Гиляровский кивнул строго. — С ними был охранник с полуавтоматическим оружием. Вы думаете, он один? Вы думаете, мы справимся? Нас убьют, дорогой мой! Это серьёзные люди. А у нас три револьвера всего! Охладите свой пыл, дружище.

Они выбрались из подвала, когда за окнами уже серело. Дождь кончился, но морось висела в воздухе, оседая на лицах холодной липкой паутиной. Шли молча, обходя лужи и грязевые топи: Гиляровский впереди, англичане за ним,

Ватсон всё оглядывался. Казалось, что из каждой подворотни за ними следят. Холмс шёл прямой, как струна, сжав зубы. Чувствовалась на кончике языка чертовски кусачая, злобная горькая неудача. Мориарти ушёл буквально из-под носа.

Заскулила собака. Все трое оглянулись. Рыхлый лысоватый мужик пинал маленького испачканного песика и орал матом, видно было, что сильно пьян. Дядя Гиляй затопал к нему своими тяжеленными шагами и, приблизившись, ничего не говоря, толкнул пьяницу со всей силы. Тот упал лицом в грязь. В глазах собаки тут же заблестели лучики счастья, она поглядела на спасителя секунду-другую и исчезла за углом.

В гостиницу вернулись уже к вечеру, чай заказали в номер. Собрались у Шерлока. Гиляровский скинул промокшую поддёвку, сел к столу, налил себе стакан и выпил залпом, как водку.

— Ну, господа, — сказал он, ставя стакан на блюдце с глухим звоном. — Профессор ваш — птица высокого полёта. И птица опасная.

— Я знаю, — скучающим тоном ответил Холмс, сидя у окна и разглядывая освещённые окна напротив, — мы упустили его. В который раз...

— Но теперь мы знаем, куда смотреть, — сказал Ватсон, стараясь добавить в голос оптимизма. — Вахромеев — это ключ.

Холмс повернулся от окна.

— Именно, Ватсон. Вахромеев — это коммерческое лицо, юридическое прикрытие. Аренда складов, закупка товаров, транспорт. Через него Мориарти проводит всё — оружие, взрывчатку, деньги. А Вахромеев либо просто хорошо получает, либо подчиняется, потому что его шантажируют.

— Или всё потому, — добавил Гиляровский, закуривая вонючую папиросу, — что он сам такой же, только помоложе и похитрее. Я, знаете, поглядел на него сегодня. Этот ваш профессор в шляпе — он страшный. А Вахромеев... — Гиляровский выпустил дым в потолок и покачал головой. — Вахромеев — мёртвый. Я таких на Хитровке видал. Телом ещё живой, а взглядом уже нет. У дяди моего такие глаза: взгляд, как из могилы.

— Значит, — Холмс сцепил пальцы в замок, — нам нужно брать и Мориарти, и Вахромеева разом.

Он не договорил: Гиляровский вдруг поднялся, шумно выдохнул и хлопнул ладонью по столу.

— Всё, господа! — объявил он. — Хватит киснуть. Надо брать паузу.

— Какую паузу? — не понял Ватсон.

— А такую. Слышали вы уже русскую поговорку? «Утро вечера мудренее». Сейчас мы поедем в одно место. Там и отдохнём, и подумаем, и пар выпустим. Причём в прямом смысле.

Он нахлобучил ещё сырую шапку и подмигнул Холмсу.

— В баню, господа. В самую лучшую баню Москвы. Едем?!

Англичане переглянулись.

— В баню? — переспросил Холмс, и в его голосе впервые за вечер проскользнуло что-то похожее на живую интонацию. — Какую ещё баню, Владимир Алексеевич?

Гиляровский развёл руками.

— А такую, где царь Николай, быть может, и не мылся, но где наши купцы и чиновники после важных дел любят расслабляться. Тихо, спокойно и славно! Потому что, господа, как я говорю: «В бане все равны». И князь, и конюх. И разговоры там все без оглядки.

Ватсон хотел было возразить — ему хотелось побыть одному, погрустить, подумать о Славине, о Февронье, о Петербурге, о Лондоне, об Индии. Всё это было лишено практического смысла, но душе хотелось. Холмс вдруг поднялся и взял со стула пальто.

— Едем, — выпалил он решительно.

— Холмс... — начал Ватсон.

— Едем, дружище, — Шерлок посмотрел на него строго по-наставнически, — в конце концов, Вы в России. Не попробовать русскую баню — всё равно что приехать в Лондон и не увидеть Биг Бен.

— Вот это правильный разговор! — обрадовался Гиляровский и хлопнул в ладоши. — Ну, господа, держитесь. За мной!

Дядя Гиляй выскочил через распахнутую швейцаром дверь в холодную ноябрьскую ночь. Где-то вдали, в каменной утробе старой Москвы, уже ждали горячий пар, веники и задушевные разговоры.

Ночь царила тёмная, хоть глаз выколи. Фонари горели тускло, разгоняя тьму ровно настолько, чтобы сделать её ещё более густой за пределами жёлтых кругов. Морось кончилась, но воздух оставался сырым, тяжёлым, и пахло от него неуловимо — мокрой корой, лошадью и дымом.

Гиляровский оглядел улицу хозяйским глазом и поднёс два пальца ко рту. Свист получился такой, что Ватсон вздрогнул, а Холмс, обычно невозмутимый, чуть пригнулся.

— Эй, любезный! — крикнул Гиляровский.

Извозчик был еще далеко. Старая лошадь, которая, казалось, помнила ещё нашествие Наполеона, встала и зафыркала недовольно. Кучер, мужик с окладистой бородой, приподнял картуз.

— Куда, Ваше благородие?

— Сандуны, — скомандовал дядя Гиляй, забираясь в пролётку и жестом приглашая англичан следом. — Да поживей, братец: ноги мёрзнут, душа стынет.

— О! — извозчик оживился, глаза его заблестели. — В Сандуны — это мы в два счёта. Только Вы, ваше благородие, лошадь не гоните. Она у меня усталая, не серчайте больно.

— Хорошо, милый мой, — пообещал Гиляровский, усаживаясь. Его грузное, но резвое тело заставило пролётку покачиваться.

Лошадь тронулась с места не спеша, с достоинством, как старый чиновник.

Ехали недолго. Москва проплывала мимо — тёмная, таинственная, с низкими домами, за которыми угадывались церковные купола, и редкими прохожими, которые жались к стенам. Гиляровский всю дорогу травил байки, понизив голос почти до шёпота:

— А знаете, господа, что я в этом трактире однажды видал? — он ткнул пальцем в мелькнувшую вывеску. — Там купец Никанор, человек солидный, десяток лавок имел, а как напился, так давай плясать! Потом проснулся — ничего не помнит: лавки все его пропали и жизнь сломилась. Пьяный бумаги дарственные подписал. Мошенники споили! Безумный нрав, безумные последствия...

Ватсон слушал, открыв рот. Холмс устало переводил, зевал.

— А Вы, Владимир Алексеевич, — спросил он, — в этой бане часто бываете?

— Часто, — кивнул Гиляровский. — Сандуны — это, господа, не просто баня, а дворец! Вообще-то баня для русского человека — это место, где он сбрасывает с себя всё лишнее: и одежду, и мысли, и печали. Как говорил один мудрец, имя которого я запамятовал: «Чистое тело — чистая совесть». А уж после парной и душа поёт. Сейчас исполню нашу бурлацкую песню! — дядя Гиляй покашлял в кулак и завыл:

Много песен слыхал я в родной стороне

В них про радость и горе мне пели,

Но одна из тех песен в память врезалась мне

Это песня рабочей артели

Э-э-э-эх дубинушка ухнем

Эх зеленая сама пойдет, сама пойдет

Сама пойдет, сама пойдет!

Подернем подернем да ухнем

Англичанин-мудрец чтоб работе помочь

Изобрёл за машиной машину,

А наш русский мужик, коль работать невмочь

Он затянет родную дубину

Э-э-э-эх дубинушка ухнем

Эх зеленая сама пойдет, сама пойдет

Сама пойдет, сама пойдет!

Подернем подернем да ухнем,

Но настала пора, и поднялся народ,

Разогнул он согбенную спину

И, стряхнув с плеч долой тяжкий гнёт вековой,

На врагов своих поднял дубину

Лошадь свернула в переулок, и впереди открылось здание — массивное, богато украшенное лепниной, с маскаронами львов, скульптурами тритонов и мощной трёхчастной аркой ворот. Даже в темноте чувствовалось: это не просто баня, это храм чистоты тела и меж тем место, где еще и нечистоты душевные пытаются смыть. Это Москва, которая умеет мыться с размахом.

— Приехали, — сказал извозчик, останавливаясь у входа. — Сандуны-с, господа хорошие. Двадцать копеек, Ваше благородие!

Гиляровский кинул ему полтинник и махнул рукой: «Сдачи не надо».

— Благодарствую! — извозчик просветлел, лошадь тихонько тронулась, и экипаж растворился в темноте, оставив после себя запах кожи и конского пота.

Зашли. Повеяло жаром и хвоей.

Раздевались они в просторном предбаннике с высокими потолками, выложенными изразцовой плиткой. Пол был тёплый, каменный, устланный циновками. В углу стоят массивные дубовые вешалки и скамьи, на которых восседали солидные господа, неторопливо стягивающие сапоги.

Ватсон оглядывался с изумлением. Холмс раздевался методично, аккуратно складывая вещи и поглядывая на дверь с привычной профессиональной подозрительностью.

— Айдате, господа, — скомандовал Гиляровский, обматывая бёдра простынёй. — Сначала в русскую, потом в турецкую. А там и пиво! Пиво, господа, в бане — это святое, я вам не дам выбора.

— Я, собственно, и не против, — заметил Холмс. — В Англии мы тоже любим пиво.

Гиляровский усмехнулся:

— Господин Холмс, только Вы меня извините, но в русской бане пиво пьют не после бани, а тогда, когда душа пожелает. С него мы и начнем, не против? Ах да, выбора у вас и нет! — он захохотал, в глазах было столько доброты и радушия, что описать сложно.

Русский медведь повёл их в парную: густой, влажный, обжигающий жар ударил в лицо. Люди на полках, на верхнем ярусе, уже сидели красные, распаренные, с вениками в руках: кто-то хлестал себя берёзовыми ветками, кто-то лежал пластом, закрыв глаза, и блаженно стонал. Воздух пропитан эвкалиптом, можжевельником.

— Ну, — сказал Гиляровский, вздохнув полной грудью, — благодать. Настоящая, господа, благодать.

Парились недолго — Гиляровский сказал, что «первый заход — разведка, второй — работа, третий — наслаждение». Обливались ледяной водой из кадки, хлестали друг друга вениками. Ватсон отбивался изо всех сил, но всё равно получил по спине дважды. После русской бани перешли в турецкий хамам.

Здесь было по-другому. Не жарко — тепло, не влажно — мягко. Мраморные лежаки, приглушённый свет, арабские узоры на стенах. Пахло ладаном и розами.

Они растянулись на мраморе, расслабленные, почти сонные. Гиляровский, не умолкая ни на секунду, рассказывал очередную историю: на этот раз про то, как один купец в Сандунах проиграл в карты собственную шубу, а потом выиграл её обратно не благодаря удаче, но благодаря жадности и хитрости.

— Рассказать как? О-о-о! Тут надобно кружечку пива. Айдате?! — захихикал звонко дядя Гиляй и глаза его сузились.

В предбаннике после второго захода, когда пар вышиб из Ватсона семь потов, а из лёгких Холмса — весь едкий дым, которым его насыщала трубка, Гиляровский уселся на скамью и с загадочным видом подмигнул.

— Тут, господа, слух по Москве ползет, — отхлебнул он пива, — слышали, чего в верхах затевают? Газеты хотят запретить. Все! И ввести одну, государственную. Макс... — он икнул на полуслове, — ...имально правильную!

Холмс, красный, как варёный рак, уставился на него.

— Зачем?

— А чтобы правда была одна, — Гиляровский усмехнулся в усы. — Чтобы народ читал одну бумажку и думал одну думу. Остальные, значит, запретят, вот и будет у нас одна газета на всех. И сиди читай, радуйся, что её хоть издают. А читать — будут, куда ж деваться?

Шерлок хотел было возразить этой бредовой теории, но тут дверь в парную открылась, ударил по глазам свет ламп, вышла часть тепла, стало неуютно. Но дверь закрылась, густой пар окутал тела, и стало снова хорошо.

Ватсон улыбался, постепенно забывая о тревогах. Холмс тоже выглядел расслабленным — глаза полузакрыты, дыхание ровное. Прикрыв глаза, он поинтересовался:

—Вы говорили, что вы бурлак. Кто такой бурлак? Что это?

— Бурлак...Тянул я баржи по Волге. Впрягаемся мы с мужиками, как кобылы в лямки, идем по берегу вдоль реки и тащим корабль против течения. Работа на износ! Убивает! Но денег платят много. Еще я крючником работал, пожарным, цирковым наездником, актером и объездчиком лошадей. Ну и войну русско-турецкую прошел солдатом. А сейчас меня называют "король московских репортеров"! Уж не знаю, какой я там король, но мне моя жизнь нравится. А людям нравится, как я пишу о том, что вижу!

В дальнем углу хамама, в полумраке, на мраморном лежаке сидел человек. Фигура в белой простыне, лицо в тени. Когда господин поправил руку, на мгновение блеснул свет — синий, глубокий, холодный.

Перстень. Голубой сапфир.

Ватсон не придал этому значения, повернул голову. Холмс смотрел в потолок и пыхтел. Глаза его были открыты.

Гиляровский, заметив, что англичане устало озираются, воскликнул:

— Господа, вы чего? Устали? О чём я говорил... Так вот, я про шубу. А купец, между прочим, был из старообрядцев. Морозов! Так вот он потом...

Он рассказывал дальше, но Ватсон уже не слушал. Он смотрел на дверь, за которой теплился тёплый свет электрических ламп. Он откинулся на мрамор и закрыл глаза.

Шерлок прошептал:

— Расслабляйтесь, Ватсон. Завтра у нас будет трудный день, а сегодня мы в бане. И я намерен получить от этого удовольствие, Вам желаю того же.

Веки закрылись пару раз, но надолго. И вот они уже сидят, укутанные в простыни, в сухости и теплоте. Гиляровский подмигнул и протянул обоим по кружке холодного пива:

— Пейте, господа, и забудьте на миг обо всём. Потому что после бани, как у нас говорят, «душа на распашку, а мысли — в трубу». Завтра всё равно наступит!

Они выпили. Пиво было тёмным, чуть горьковатым, с привкусом ржаного хлеба и солода, совсем не такое, как в Англии, но удивительно вкусное. По крайней мере так сейчас казалось им обоим. А пар поднимался к потолку, и в этом пару таяли все тревоги, все заботы, грязь хитровских улиц, гниль подвалов.

Снова вышли передохнуть. Банька-то не для слабаков, тут и сдохнуть можно, если без должной подготовки. Отдых такой, что иногда надо от него отдохнуть — выйти, остыть, попить, посидеть, покряхтеть, посетовать на то, как плохо. Такой у людей на севере отдых, что иному иностранцу и объяснить сложно.

Посреди одного из таких перерывов перед затуманенным взором сыщика предстала картина, в которую он сперва не поверил. Купец Рогожин, красный, мокрый, с веником под мышкой, вышел из парилки и резко замер, узнав англичан. Брови поползли наверх, а руки распростерлись.

— Ба! Господа! — заорал он на всю баню. — А вы-то как здесь? Холмс? Ватсон? Вот так встреча!

Он шумно расцеловал обоих, хлопнул Гиляровского по плечу так, что тот содрогнулся, и тут же потребовал пива.

— Давай, давай, наливай! — командовал он, усаживаясь на скамью. — Эх, хорошо! А я вчерась здеся же с друзьями сидел. Такие дела, господа, такие дела! Всё идёт по плану... Деньги капают, капают, проклятые, а я всё суечусь! Дай нам Бог здоровья!

Гиляровский, пользуясь моментом, ввернул новый анекдот про купца и веники, и разговор ушёл в сторону. Рогожин смеялся — гремели раскаты смеха, будто громовые молнии Ильи на колеснице, то и дело подливал пиво англичанам и вообще вёл себя так, словно они были его лучшими друзьями с пелёнок. На вопросы о делах отмахивался: «Успеется! Сначала пар, а потом уже дела».

Так пролетел час, а может два. А важно ли это? Важно то, что настроение каждого достигло апогея и все дела, все вопросы, все переживания тлели как угли внизу огромного костра под названием жизнь, раздуваемые мехами Сандунов, ледяного пива и задушевных разговоров.

Домой возвращались уже под утро. Мертвая тишина, на мокрой мостовой тихо лежал первый, ещё несмелый снег. Извозчика нашли тут же, у ворот Сандунов — он курил махорку и ждал щедрых седоков, которые засиделись чуть ли не до самых «до петухов».

В номере «Националя» Ватсон рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Холмс, прежде чем лечь, подошёл к окну, постоял, глядя на Кремль, и сказал тихо, почти про себя:

— Он был у меня под самым носом. Опять...

Погасил свет и лёг.

За окном продолжал падать снег. Укутываемая в белую шерсть Москва мерно спала, будто ничего и не происходило.

Глава 7

Глава 7. Москва слезам не верит.

Ватсон проснулся от того, что голова стала неимоверно чугунной, а язык — наждачным. В мыслях царил хаос, достойный битвы под Бородино. Похмелье оказалось тем редким зверем, которого не берут ни английская осторожность и выдержка, ни русская баня, выводящая все гадости из организма.

Он неспешно приподнялся на мягкой постели, застонал и уставился в потолок.

«Там Славин раненый в госпитале. Может быть, умирающий. А я...», — Ватсон поморщился.

Но первым, о чём подумал очнувшийся гуляка, были глаза. Не его — другие. Февроньины. Серые, с длинными ресницами, с тем особенным русским прищуром, который делает женщину загадкой.

Доктор вспомнил, как вчера, ложась спать, долго ворочался и думал о ней. О том, как она стояла у дверей отеля, о том, как махала рукой, как не заплакала, стоя перед ним, хотя, наверное, очень хотелось.

Лицо не дрогнуло. Но слёзы были. Где-то внутри. Он встал, умылся, наспех оделся, надушился и спустился вниз.

В ресторане отеля было шумно, но не от бокалов и вилок. Громыхал во всю мощь бас Гиляровского, который уже успел занять центральный столик, заказать кофейник на троих и, кажется, пару графинов чего-то покрепче, потому что глаза у него блестели, а усы топорщились так, будто собирались взлететь.

Холмс сидел напротив в полном порядке, точно не парился давеча до седьмого пота и не пил пиво в непозволительных для джентльмена количествах. Сыщик слушал Гиляровского с тем снисходительным вниманием, которое зоркий наблюдатель принял бы за искренний интерес.

— А вот на Хитровке, господа, — вещал Гиляровский, отхлёбывая кофе и тут же заедая его булкой, — был случай. Прямо-таки детективный! Как вы любите, да-да! Ха-ха!

Ватсон подошёл, сел, кивнул услужливому официанту, чтобы тот налил ему кофе, и приготовился слушать.

— Приходит ко мне как-то знакомый вор, — продолжил Гиляровский, понижая голос до таинственного шёпота, который, впрочем, был слышен на весь зал, — специалист по чужим кошелькам. И говорит: «Дядя Гиляй, помоги. У нас в малине пропажа». Я говорю: «Какая пропажа? Вы же сами всё, что плохо лежит, уносите». А он: «В том и дело, что своё пропало. Портмоне с деньгами из-под подушки, пока я спал».

— Кража у вора? — уточнил Холмс, и в глазах его мелькнула искра. — Уже интересно.

— А то! — Гиляровский поднял палец. — Я говорю: «А кто знал, что у тебя большие деньги при себе были?» Он: «Все, я же всем хвастался!».

— И что же?

— А то, что через неделю он приходит и говорит: «Нашёл». Я говорю: «Кто?» А он: «Я сам. Я их пропил и забыл», — Гиляровский захохотал, хлопнув ладонью по столу.

Все посмеялись. Ватсон, которому пока не перевели речь, — лишь из приличия, но так по-доброму, искренне. Кофе был горячий, крепкий, с пенкой; булки — свежие, с хрустящей корочкой. Утро переставало быть противным.

И тут Холмс, допив чашку, вдруг сказал совершенно серьёзно, даже мрачно:

— А знаете, господа? Меня вчера пытались убить. — Потом он повторил это на английском, с той же серьёзностью и горечью в глазах.

Ватсон поперхнулся. Гиляровский опустил булку.

— Как?! — выдохнул доктор, хватая сыщика за рукав. — Кто? Где?

— В бане, — сказал Холмс.

Гиляровский вытаращил глаза.

— В бане?!

— А я и говорю, — Холмс выдержал паузу, глядя на них с каменным лицом, — вениками. Дубовыми вениками. Напали с тыла! Это было дерзко, больно, сильно. Я лично расцениваю это как покушение на убийство!

Гиляровский захохотал с такой мощью, что официант чуть не уронил поднос.

— Это же любовь по-русски! Душу пропарить хотели!

Шерлок повторил свою речь на английском. Ватсон, покачивая головой, захихикал, откусывая круассан, сначала нервно, потом всё веселее, пока не понял, что смеётся в голос, как мальчишка.

Холмс раздосадованно заявил Гиляю:

— У меня в номере лежит веник. Но я не понимаю, откуда он там!

Собеседник его засмеялся так, что залился кашлем и пояснил:

— Ну Вы даете, я же Вам его подарил! В шутку! Сказал: «Дарю!», а Вы, выпивши изрядно уже пиво, приняли веничек в дар и доставили в гостиницу!

Доктор их не слушал, ушел в себя. Думал Февронье, об Игоре Ивановиче. Потом в его голове возникла вдруг мысль о том, что они с Холмсом несмотря на то, что такие разные, так странно при этом переплелись их жизни, так неразрывны теперь, так счастливы при непринуждённой, глупой беседе.

Гиляровский налил всем по второй чашке кофе.

— Ну, господа, — сказал он, — Москва слезам не верит, и похмелью не верит. Но она верит в то, что утро должно быть добрым, а не то весь день, а следом и вся оставшаяся жизнь пойдёт кувырком. Пейте кофе! Сегодня же дел ещё выше крыши.

Ватсон, улыбаясь, посмотрел в окно. Дождь со снегом шёл всё сильнее. Москва белела на глазах.

Завтрак подходил к концу, когда официант бесшумной тенью принёс утреннюю хрустящую газету и молча положил её на край стола. Холмс, погружённый в свои мысли, взял первым.

Доктор, занятый своей булкой с маслом, заметил не сразу, как изменилось лицо сыщика — оно стало ещё более каменным, ещё более отстранённым. Только желваки на скулах чуть заиграли.

— Что там? — спросил Ватсон настороженно, но Холмс не ответил.

Он дочитал статью до конца, аккуратно сложил газету, положил её, не сказав ни слова, поднялся и вышел из-за стола.

— Холмс? — окликнул его Ватсон.

— Я буду в номере, — бросил тот холодно через плечо и скрылся.

Гиляровский проводил его взглядом, крякнул, потянулся к газете.

— А ну-ка, — сказал он, разворачивая лист, — чего это он?

Журналист пробежал глазами заголовки, хмыкнул, потом вдруг посерьёзнел.

— Э... — промычал он. — Быть может, это? Так-так... Убийство англичанки. В Москве вчера вечером. И красная роза какая-то.

— Роза? Убийство?! — переспросил Ватсон, понимающий отдельные слова.

— Да, — кивнул Гиляровский. — Оставленная на месте убийства, уже не первый случай, пишут.

Доктор побледнел.

Гиляровский отложил газету и задумался.

Ватсон хотел было встать и пойти за Холмсом, но в этот момент к ним подошёл, вернее сказать, подбежал, Кутерьмин.

Не такой, как вчера, не сломленный и потухший. Подполковник был собран, бодр и свеж, а усы его торчали с прежней, почти вызывающей лихостью.

— Господа! — сказал он, садясь на стул и жестом подзывая официанта. — Кофе чёрного да покрепче.

Ватсон смотрел на него с надеждой.

— Матвей Матвеевич, — начал он осторожно, — Славин...

Кутерьмин махнул рукой, но не раздражённо, а скорее ободряюще.

— Жив, доктор. Жив! — его голос дрогнул, но это была дрожь облегчения, а не боли. — Телеграмму получил: осколки вытащили, сегодня уже в себя пришёл. Славин — он, знаете ли, крепкий, как дуб.

— Слава Богу, — выдохнул Ватсон. — Слава Богу...

Кутерьмин продолжал, принимая от официанта чашку:

— Жена его в порядке. Премию дали. Заботятся.

Подполковник отхлебнул чёрный как ночь кофе, удовлетворённо крякнул и вдруг перевёл взгляд на вестибюль.

— А где господин Холмс? Трубку на свежем воздухе курит?

— Газету прочитал, — ответил Гиляровский, кивая на сложенный лист, — и ушёл.

Кутерьмин поджал в недоумении губы.

И именно в эту минуту явился Холмс. Во всей своей тоскливой красе: спокойный, собранный, в пальто, уже готовый к выходу. Он сел на своё место, взял чашку, отхлебнул остывший чай и сказал:

— Ну, рассказывайте.

— Славин жив, — быстро сказал Ватсон, — идёт на поправку.

— Я знал, — ответил Холмс. — Я в него верил.

Ни слова о розе. Ни слова об убийстве. Ватсон ждал, но Холмс перевёл взгляд на Кутерьмина и продолжил:

— Что с Вахромеевым?

Кутерьмин подался вперёд, сцепил пальцы.

— А вот об этом мы и хотели поговорить, — сказал он. — Я же вчера получил телеграмму от Гиляровского, узнал про ваши похождения! Вахромеев под наблюдением. Мои люди сидят на его складах, на конторе, на квартире.

Холмс заговорил сухо, чётко, словно зазубренный доклад, о том, как Мориарти давал указания, какие ящики стояли в подвале, сколько охраны за собой притащил профессор.

Кутерьмин слушал, не перебивая, изредка кивая. Большую часть всего этого он услышал от дяди Гиляя, но мало ли что важное было упущено.

— И что Мориарти? — увлечённо спросил Матвей Матвеевич, прихлёбывая остывающий кофе.

— Сказал, что у них с Вахромеевым еще много работы. Встретятся, думаю, скоро снова.

Кутерьмин прищурился:

— Мои люди работают. Следят, ждут. И, когда Вахромеев выйдет на связь с Мориарти, мы накроем обоих вместе с грузом!

— Это может занять много времени. Да и Ваши люди могут по неосторожности их вспугнуть.

— Что поделать, — подполковник потупил взгляд и вздохнул устало.

Они допили кофе. Поговорили о делах, поболтали о том о сём, и англичан оставили одних наедине с шумом гостиничного ресторана.

— А теперь, Ватсон, — сказал знаменитый сыщик, понижая голос, — мы идём на Хитровку. Одни.

Ватсон поперхнулся воздухом.

— Что?! — выдохнул он. — Холмс! Вы с ума сошли! Это же...

— Опасно, — перебил его сыщик. — Я знаю. Но Кутерьмин будет ждать неделю или месяц. Пропустят миг — и Мориарти может исчезнуть. И тогда все наши усилия рассыпятся прахом.

— Что ж...

— Друг мой, во-первых, сейчас день, а днём там не так страшно, как ночью. Во-вторых, я есть у Вас. А в-третьих... Вы есть у меня.

Ватсон тяжело вздохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Идёмте. Но если нас убьют, я Вас прибью.

Они вышли из отеля. Швейцар распахнул двери, и их встретила гадкая снежная каша. Город утопал в белом липком пуху. Прогулка не обещала быть весёлой.

Хитровка встретила их привычной грязью, хлюпающей под ногами, и едким запахом мочи, прелых тряпок, водки и тоски.

Ватсон кутался в пальто и уже не чувствовал ни ног, ни лица. Ветер давал о себе знать. Только одно на уме — желание тепла.

Из подворотни вышли трое.

Доктор заметил их первым и оценил обстановку. Трое мужчин в рваных армяках, с рябыми лицами, которые не предвещали ничего хорошего. У одного в руке поблёскивает бутылка.

— Господа, — сказал тот, что с бутылкой, с усмешкой на устах. — Не подадите бедным людям на пропитание? Кушать охота, а денег нет... Сироты мы!

Холмс остановился. Оглядел собеседников спокойно, с той лёгкой надменностью, которая обычно выводит таких типов из себя.

— Денег нет. Идите лесом, — сказал он с лёгким акцентом. Верно, он применил русский фразеологизм. Выучил на свою голову.

— Зря ты, дядя, на Хитровке за шутки знаешь, что бывает? — бутылка мгновенно была превращена в оружие быстрым ударом об стену.

Другой молодчик смачно сплюнул:

— А ты из этих? Иностранец, что ли? — все трое захохотали.

Холмс продолжал острую полемику:

— Гуляйте, дети.

Самый бравый из этой троицы сделал выпад вперёд и полез в карман.

«Парень с бутылкой — главная угроза. Выпад, удар в солнечное сплетение, хук. Уже нападают сзади — резко присесть, удар в колено или в пах. Тактическое отступление», — Холмс раскладывал грядущий бой в своей голове, словно шахматную партию.

Реальность пошла в разрез с гениальными планами: Шерлока просто толкнули, и он чуть не упал.

Ватсон не понял, как это началось. Только что они стояли, и вдруг Холмс уже уворачивался от удара, отбиваясь тростью, а двое наседают на него с боков. Ватсон рванул на помощь, но третий, с «розочкой», перехватил его и сбил с ног.

Доктор упал в грязь, ударился головой о булыжник, услышал, как Холмс крикнул не то от боли, не то от ярости, и увидел, как тот пошатнулся и начал заваливаться на бок.

Грязь летела во все стороны. Шерлок, поскользнувшись, рухнул ничком, и его сразу накрыл низкорослый. Лезвие блеснуло в его руке.

— Нет! — заорал Ватсон, вскакивая.

Он не помнил, как оказался рядом. Просто в один миг его кулак врезался в челюсть бандита, отбросив того в сторону. Второй подлетел сбоку и нанёс удар ножом. Ватсон увернулся — лезвие прошло по касательной. Он сделал захват и с треском сломал руку противнику. Наконец, аперкот финальным аккордом рухнул в морду оставшегося, который уже заносил ногу, чтобы пнуть прямо в череп стоящего на четвереньках Холмса.

Всё кончилось. Бандиты лежали в грязи, стонали и грязно матерились. Холмс, покачиваясь, пытался встать. Ватсон подхватил его под руку, помог подняться и оттащил в сторону, подальше от этого места.

— Вы как? — спросил он, задыхаясь.

Холмс потрогал скулу, потом посмотрел на грязную ладонь.

— Цел чудом. Ватсон, Вы... — он запнулся, подбирая слова — ...Вы спасли мне жизнь. Хотя...Хотя я тоже был неплох!

— Не благодарите, — выдохнул доктор, оглядываясь. — Нам нужно уходить, и быстро.

Они пошли, не разбирая дороги, сворачивая в переулки, проваливаясь в лужи, спотыкаясь о камни. Грязь была везде — на лице, на руках, на одежде. Ватсон чувствовал её вкус на губах и желал лишь найти убежище поскорее, чтобы закончился этот кошмар. В любой момент лезвие могло нырнуть между рёбер, и так бесславно закончилось бы его путешествие из Петербурга в Москву.

Ватсон поскользнулся на замёрзшей луже, выругался по-английски. Холмс поморщился.

— Тише, — прошептал он. — Не привлекайте внимания!

— Вы же сами сказали: на Хитровке все на всех смотрят. Мы и так привлекаем внимание. Два англичанина, один ранен, другой злой — лучшая мишень. Это Вы нас впутали в передрягу!

— Нет. Лучшая мишень — это человек, который не знает, куда идёт. А мы знаем! Туда. — Он кивнул в сторону Покровского бульвара.

Они прошли ещё несколько шагов. Холмс вдруг замер и уставился в чёрный провал подвала — одного из тех, что зияли в фундаментах домов, как открытые рты мертвецов.

— Что там? — спросил Ватсон.

— Скопцы, — прошептал Холмс.

— Кто?!

— Секта. Я читал о них в газете, помните? Вдруг они здесь?!

— С чего бы им быть здесь?!

— Если они есть в Москве, а они тут есть, то эти черти здесь! Клянусь Вам своею трубкой! Нож достанут, нас свяжут и...

Ватсон почувствовал, как холодок пробежал по спине — и это был не ноябрьский мороз.

— В газете ещё писали, что марсиане высадились в Саратове, — заметил Ватсон.

— Ничего такого не писали о марсианах, а скопцы — это реальность.

— Да! Но у нас есть проблемы посерьезнее, более актуальные. Вы так и не ответили, — сказал он, перехватывая Холмса поудобнее. — Зачем вы вообще полезли в драку? Зачем на рожон нарывались?

— Драка была неизбежна, — ответил Холмс, глядя прямо перед собой.

— Вы могли погибнуть.

— Я прагматик. Безумец лезет в драку ради драки, а прагматик, чтобы избежать худшего.

Трактир «Каторга» нашёлся почти сразу — вывеска шаталась на ветру, а дверь была открыта, как будто их здесь ждали.

— Сюда, — скомандовал Ватсон, вталкивая Холмса внутрь.

Тепло ударило в лицо — густое, кислое, с запахом капусты, водки и чего-то ещё, неуловимого, страшного. Но это было спасительное тепло.

Они нашли свободный угол, сели за липкий стол, сколоченный из хвои, и долго молчали, отогреваясь.

Половой, худой, с подозрительно бегающими глазами, подошёл, посмотрел на них без интереса, спросил:

— Чего?

— Чай, — сказал Ватсон.

— Два чая, — добавил Холмс, вытирая лицо грязным платком.

Половой усмехнулся, но отошёл и принёс два мутных стакана с чёрной жидкостью, которую можно было назвать чаем лишь с очень большой натяжкой.

— Дрянь, — сказал Ватсон, сделав глоток. Он айкнул, схватился за бок, отодвинул прилипшую от запекшейся крови рубашку. Нож прошёл по касательной, слегка вспорол кожу. Кровь не хлещет, остальное неважно.

— Зато эта дрянь согревает, — ответил Холмс. И тут к ним подсел человек. Без спросу, нагло и резко.

Высокий, седой, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, в которых застыла такая усталость, будто он прожил не одну жизнь, а целых три. На истощённом теле его когда-то дорогая, а теперь рваная шинель, и пахло от него перегаром и порохом.

— Вижу, господа, — сказал он, — вы не здешние. И вижу, что влипли в историю. Я прав?

— Правы, — признал Холмс, посмеявшись, а потом схватившись за бок. Туда ему нанесли удар не голой рукой, а кастетом.

Человек кивнул, отхлебнул из своей кружки и глухо заговорил, не глядя на них:

— А я здесь проживаю лет двадцать уже. Знаете, сколько раз я видел, как таких, как вы, выносили отсюда ногами вперёд? Я, знаете ли, и угол знаю, где вы дрались. Там стольких зарезали... А вы живы, — мужик посмотрел на Ватсона. — Молодец. Кулак у Вас — кирпич.

Ватсон не понимал, что говорят, но в глазах собеседника читалось уважение, и он кивнул.

— Пейте чай, господа хорошие. И уходите отсюда, пока можете.

Незнакомец исчез так же быстро, как появился. Из ниоткуда в никуда. Холмс с Ватсоном остались одни.

Сыщик пробурчал:

— Он прав. Мы здесь лишние, и нам нельзя оставаться здесь надолго. Надеюсь, мы найдём то, за чем пришли, —вытащил револьвер и проверил патроны. В драке он достать оружие не успел.

Они допили чай, расплатились и вышли. Снегопад стих, белизна растаяла, оставив за собой лишь грязь. Сколько можно, из неё и так здесь скоро можно будет слепить еще целый квартал. Ещё недавно Хитровка, укутываясь в белый саван, казалась почти красивой. Теперь снова черным-черно; на небе ни лучика. Погода будто шептала: «Убирайтесь и сидите в своём вылизанном отеле, джентльмены, ступайте прочь».

— Холмс, — сказал Ватсон тихо, расставляя увесистые паузы между словами, — я начинаю понимать, почему Гиляровский так любит это место.

— Почему же?

— Потому что здесь, среди всей этой грязи и жестокости, люди остаются людьми. Плохими, страшными, но живыми.

Холмс посмотрел на него с тем странным выражением, которое означало: «Ватсон, вы меня удивляете».

— Идёмте, — сказал он. — Проверим, как там караул на складе. А потом расспросим местных, может, выдадут что-то про Вахромеева или Мориарти.

И они пошли дальше, вглубь переулка, месили ногами грязь, как вдруг из-за угла увидели знакомое лицо.

— Ба! Собственной персоной! — прошептал Холмс, встав как вкопанный и рукой осадив доктора, призывая того остановиться.

По улице, которую пересекал этот злосчастный переулочек, шагал, фыркая и оглядываясь, Вахромеев. Статный, молодой, деловой джентльмен в сюртуке. Уже хотелось воскликнуть: «Беги отсюда, молодой человек, пока не обобрали», но вот за спиной его показалась пара мужчин. Не неотёсанные бородатые крестьяне с топорами, а здоровенные, выбритые, широкоплечие телохранители в приличных костюмах, под которыми скрываются не обычные револьверы, не обрезы, а маузеры. Полуавтоматические самозарядные пистолеты на двадцать патронов, и это не единственная защита купца. Намного важнее в этих краях протекция, имя. Никто из местных не решился бы тронуть этого господина, ведь он здесь выше воров и генералов, за его спиной — имя его покровителя. Не Мориарти, нет, этого лондонца не знают босяки и душегубы из переулков. Зато Вахромееву покровительствуют местные короли криминального мира, известные каждому — воры в законе. Оттого он идёт уверенной походкой, расправив плечи, не смотрит по сторонам, по-снобски лишь бросает секундный небрежный взгляд на грязь и босоту. За ним и устремились английские сыщики. Осторожно, перебежками, не давая о себе знать.

Тем временем на складах Вахромеева дежурят агенты охранного отделения: чешут репу, скучают, болтают шёпотом, но ничего они не дождутся. У купца другие дела. Чудо, что он подвернулся на глаза Шерлоку Холмсу.

— Вот он, гадина, — прошептал Холмс.

— Идём, — сказал Ватсон, и они скользнули следом, прижимаясь к ящикам, бочкам, углам.

И тут в тишине переулка раздался вопль.

— А-а-а-а, окаянные! — заорал кто-то истошным голосом.

Из крайнего дома, спотыкаясь о порог, вылетел старик. Босой, в одном исподнем, с длинной седой бородой, которая развевалась на ветру, как флаг. В руке он держал веник и размахивал им с такой яростью, будто сражался с невидимым врагом.

— Убивают! — вопил старик. — Грабить лезут! Держи вора!

Следом выскочила тётка — дородная, в засаленном халате, с кочергой наперевес. Она догнала старика в три прыжка, схватила за ворот исподнего и рявкнула так, что у Ватсона заложило уши:

— Ах ты чёрт старый! Сам вчера самогон пил, всю печень прожёг, теперь мерещится всякое! А ну, спать! Марш!

Старик попытался вырваться, но тётка, не отпуская его, залепила ему подзатыльник такой силы, что веник вылетел из рук и приземлился прямо у ног Холмса. Старик обиженно всхлипнул, помотал головой и, понурившись, побрёл обратно в дом, бормоча что-то про «осточертевших жидов». Извечная причина всех бед.

Тётка подобрала веник, критически оглядела Холмса и Ватсона с ног до головы, хмыкнула:

— А вы, господа, чего пялитесь? Аль тоже выпить хотите?

— Нет, что Вы, — поспешно ответил Холмс. — Мы уже уходим.

— Ну и уходите к чертям собачьим! — буркнула женщина и скрылась в доме, с грохотом захлопнув дверь.

Ватсон переглянулся с Холмсом. Тот озадаченно поднял бровь. Живо. Такую сцену и Станиславскому не под силу было бы поставить во всей красе. Хотя... он здесь бывал, прочувствовал. Не зря его «На дне» обрело такой успех.

Они оглянулись и обнаружили, что Вахромеев, воспользовавшись суматохой, успел уйти вперёд.

«Паскуда шустроногая», — подумал Холмс.

Его тощая фигура уже маячила в конце переулка, почти скрывшись за углом.

— Холмс, он уходит! Ходу! — воскликнул Ватсон.

— Бежим, друг мой! — сказал Холмс, и они рванули с места, не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи. Ступи они пару шагов в сторону, так обрушились бы и вовсе в выгребную яму. Поминай как звали.

Вахромеев свернул в арку, и они, запыхавшиеся, перепачканные, влетели следом. Пахло здесь не бедой и грязью, как на остальной Хитровке, а чем-то сладким, душным и нерусским — Ватсон узнал этот запах. Опиум. Он витал в воздухе как невидимый туман, исходящий из щелей покосившегося дома с фанерной китайской вывеской, на которой красовались красные иероглифы.

Вахромеев скрылся за солидной дубовой — не по Сеньке шапкой — дверью. Холмс и Ватсон подкрались к фасаду. Осторожно, оставаясь незаметными и переводя дух, они укрылись за ящиками. С первого этажа доносились приглушённые голоса — английская речь с лёгким акцентом. Речь отдалялась, шаги притуплялись. Ушли на второй этаж? Вскоре свет загорелся на втором этаже.

— Мориарти там, — определил Холмс. — Вы, Ватсон, забирайтесь на тот козырёк, оттуда всё будет видно. Надеюсь, и слышно, а я останусь здесь и прикрою — у меня револьвер.

Ватсону его идея не понравилась, но спорить было некогда. Цепляясь за водосточные трубы, он вскарабкался на покатый выступ перед окном. Карниз скрипел, но держал. У доктора перехватило дыхание.

Внутри, среди клубов сизого дыма и пёстрых шёлковых подушек, сидели трое. Вахромеев, откинувшийся на спинку стула с видом хозяина; человек в чёрном с бледным лицом и выжженным взглядом и седобородый старик-китаец в длинном халате с драконами — хозяин этого притона.

Голоса звучали приглушённо:

— ...этот груз пойдёт в столицу, — говорил Мориарти, перебирая костлявыми пальцами струны цитры. — Несколько крупиц вашего зелья — и самый умный и праведный превратится в послушное животное. Китаец, — он кивнул на старика, — в ответе за сбыт.

Старик закивал, сверкнув золотым зубом, и запищал:

— Холоси-и-ий товар. Си-и-ильний!

Мориарти поднялся и грубо кинул, как игральную кость в трактире:

— Если не справитесь, найдём других. И Вы, Вахромеев, дорожите своим местом. Сеть должна работать безупречно.

В соседней комнате запах опиума сгустился до горелой сладости. Старик-китаец, шаркая тапочками, двигался энергично не по годам, позванивая нефритовыми чётками, разливал по пиалам зелёный чай.

Вахромеев снял перчатку, и на его безымянном пальце блеснул перстень — красный рубин. Им можно было похвастать среди друзей-купцов, но как же он был блёкл, как жалок на фоне голубого сапфира на пальце Мориарти.

— Профессор, — заговорил Вахромеев тихо, почти ласково, — товар пойдёт под видом партии индийского чая. Документы готовы.

Мориарти, чей перстень сверкнул аки молния, когда он поднёс пиалу к губам, почти незаметно усмехнулся уголками губ.

— Остроумно. В Петербурге сейчас так любят чай. Офицеры — мои любимые клиенты. Что ж, я отправляюсь в Петербург, много дел в столице. Заодно встречу там груз на наших складах, проконтролирую работу вашего брата, — он строго посмотрел на китайца.

Старик-китаец одобрительно закивал, разглаживая редкую, но длинную седую бороду. Он не проронил ни слова, только щурился и иногда звякал чётками.

Китаец нарушил обет молчания скрипуче, на ломаном русском:

— Усеники готовы. Холосий мальтики, китайский. Им нузен деньги. — он потёр тремя костлявыми пальчиками. — Они будут делать всё, сто скажешь. Бомба? Пазалуста.

Мориарти кивнул.

Ватсон почувствовал, как доска под ногами прогибается, поехала вниз. Он попытался ухватиться за водосточную трубу, но труба проржавела и обломилась вместе с куском штукатурки. Ватсон рухнул вниз, в стог сена, который так кстати, так кинематографично распростёрся внизу прямо под ним, и внутри опиумной курильни воцарилась тишина.

— Что там? — донёсся сквозь тонкую стену голос Вахромеева.

— Мысы, — ответил китаец, хихикая.

Мориарти, насупив брови, гаркнул:

— Кто?!

— Мыс. Мыска. Пи-пи! — китаец изобразил мышку.

Ватсон замер, зажмурился на мгновение, вжавшись в сырое сено. Испуганно сглотнул и поспешно сполз. Прислонившись к стене, он крался, боясь быть замеченным.

Шерлок поправил шляпу... револьвером. Опасный жест? Да ничуть — пистолет же не заряжен. Холмс, правда, не проверял и думал обратное. Ну что ж... флаг ему в руки.

Они поймали пролётку только у самого выхода из Хитровки, когда ноги уже отказывались нести, а пальто промокли насквозь. Дождь, стихший на время, снова разразился. Холмс свистнул не так лихо, как Гиляровский, не было в нём русской широты души, но старенький извозчик с понурым взглядом всё равно остановился.

— В «Националь»! — скомандовал Холмс, забираясь внутрь и подавая руку Ватсону. — И побыстрее, любезный. Мы замёрзли.

— Ладненько, барин, — согласился извозчик, трогая лошадь. — Я, знаете, за сорок лет кого только не возил — и мокрых, и сухих, и живых, и... ну, всяких.

Лошадь, старая, как и её хозяин, брела по московской мостовой не спеша, но уверенно, как будто сама знала дорогу и не нуждалась в дедушке-извозчике. Дождь усилился.

— Холмс, — сказал Ватсон, понижая голос, хотя извозчик их всё равно бы не понял. — Я должен Вам рассказать, что услышал.

— Я слушаю, — Холмс откинулся на спинку и закрыл глаза, но доктор знал, что он не отдыхает. Он собирает информацию.

Ватсон пересказал всё подробно: как Мориарти говорил о «товаре» — опиуме, который повезут в Петербург; как китаец с седой бородой кивал и звякал чётками; как обговаривали время отправки.

Холмс открыл глаза. В полумраке пролётки они блеснули холодным, почти радостным блеском.

— Великолепно, Ватсон, — сказал он. — Просто великолепно. Вы только что добыли информацию, за которую Кутерьмин отдал бы полжизни.

— А Вы чем занимались в это время? — спросил Ватсон.

— А я, — Холмс помолчал, — я в это время прятался за бочкой во дворе. Потому что на карниз, знаете ли, не влезают люди с моей комплекцией и стажем, — он усмехнулся, и это была первая его улыбка за весь вечер.

— Но драку Вы всё-таки завязали, — напомнил доктор.

Холмс поморщился:

— Это была ошибка. Я думал, что справлюсь. Но они были пьяные, а я — нет. Трезвый дерётся хуже, — детектив коротко вздохнул и тут же отвлёкся, уставился в сторону разглядывать дом.

— Холмс, я Вас, конечно, отбил, но... с риском для жизни.

Знаменитый сыщик посмотрел на него долгим рассеянным взглядом — тем самым, который означал: «Ватсон, Вы действительно меня удивляете».

— Забавно, — сказал он наконец.

— Забавно?! — переспросил Ватсон. — Я, знаете ли, чуть не убился.

— Но не убились же, — Холмс достал трубку, посмотрел на неё и сунул обратно. — А я выжил. Значит, мы команда, как и всегда.

Ватсон отвернулся. За мутным стеклом плыла Москва — грязная, мокрая, но вдруг ставшая почти родной. Он думал о Февронье. О том, как она сейчас, наверное, стелет постели в пустых номерах и, может быть, выглядывает в окно, ждёт. Вчера он отправил ей письмо, но теперь они сами поедут в Петербург. «Надеюсь, это её обрадует», — подумал доктор и, улыбнувшись, пальцем нарисовал что-то на запотевшем мутном стекле.

— Холмс, — сказал он тихо. — Я хочу поскорее в Петербург.

— К Славину? — спросил Холмс, хотя, конечно, знал ответ.

— И к Славину тоже, — соврал Ватсон.

Сыщик не стал уточнять. Только усмехнулся в усы и снова достал свою любимую трубку — и опять не закурил.

Отель «Националь» встретил их теплом, запахом воска и приглушённым светом люстр. Швейцар, увидев двух промокших господ, замер с выражением ужаса на лице: ему, наверное, показалось, что это привидения, а не постояльцы. Или ещё того хуже — попрошайки, заглянувшие в святилище богатеев.

— Господа... — начал было он.

— Мы знаем, — сказал Холмс, стряхивая с шляпы воду. — Мы выглядим ужасно, даже не напоминайте. Не тревожьтесь, мы постояльцы! Мой номер 221.

Номера их были на втором этаже. Ватсон зашёл к себе, скинул мокрое пальто, стянул сапоги, налил из кувшина воды в таз и умылся — вода стала серой, с примесями крови. Он долго смотрел на свои руки, вспоминая, как пару часов назад месил ими бандитские рожи, спасая неаккуратного товарища.

Сходив в душ, доктор, сам он всё-таки врач, стиснув зубы, зашил свой бок, всё обработал. Затем с величайшим удовольствием переоделся в сухую, такую вожделенную одежду: белую тёплую рубашку, свежие брюки, сюртук — и тут же почувствовал, как возвращается к жизни. Тёплая свежевыглаженная рубашка на теле — это, наверное, самое большое счастье, какое может быть у человека после Хитровки. Нет, большее счастье — шикарный ужин на столе, покрытом белой скатертью. Но перед ужином доктор решил вздремнуть. Голова была тревожной, но тело устало так, что мозг отключился, от того уснул быстро.

Ватсон постучал в номер своего коллеги. Тот тоже переоделся, повалялся в постели, впрочем, так и не уснув, а теперь стоял у окна, глядя на Кремль, который тонул в вечерней мгле.

— Идёмте ужинать, мой друг, — сказал Холмс. — Я голоден как волк. Тяжёлый денёк выдался! Да-а-а, — протянул он.

— Вы говорите... «как волк»? — удивился Ватсон.

— В России, Ватсон, говорят «голоден как волк». Я учу поговорки. У нас в Англии говорят «голоден как охотник». Один и тот же смысл, но какие противоположные слова! Забавно, да?

Британцы спустились в ресторан.

Вечером он выглядел ещё роскошнее, чем за завтраком. Люстры горели в полную силу, отражаясь в начищенных до блеска тарелках. Пахло жареной дичью и дорогим табаком. Некоторые сорта этого табака не мог различить даже Шерлок Холмс, феноменальные способности носа которого были, наверное, более широко известны, чем дедуктивные методы сыщика. Официанты в белых перчатках скользили между столиками. Лоск, тепло, спокойствие.

Они сели за свой обычный столик у окна. Холмс заказал мясо и виски, Ватсон — рыбу и чай. Выбор весьма странный. Ели молча, все же усталость взяла своё. Только когда подали десерт, Холмс отодвинул тарелку и сказал:

— Сейчас придёт Кутерьмин. Я послал ему телеграмму. Эх, как же я измотался сегодня...

— И что мы ему скажем?

— Правду, — ответил Холмс. — Что мы узнали. И что завтра едем в Петербург.

Матвей Матвеевич пришёл не один — с ним пришёл Гиляровский, который тут же, на ходу, поздоровался с официантами, пожал руку метрдотелю и хлопнул по плечу какого-то купца за соседним столиком. Видно, был его добрый друг. Уникальный, надо сказать, человек этот Владимир Алексеевич. В низах он свой, и в верхах ему рады. А те, кто посредине, будь то купцы или интеллигенция, так там и вовсе толпа его фанатов и обожателей.

— Господа! — Кутерьмин сел на стул, крякнул в кулак, чихнул и сразу перешёл к делу. — Мои люди весь день следят за Вахромеевым. Ничего. Тишина! Склады пустые, вы представляете? Вот вы с Гиляровским там были: коробки стояли. Так они их вынесли сразу после вас! Наши люди пришли — и ничего. Новые не приносят, никто туда не заглядывает.

Холмс поправил воротник и сказал с видом императора, принимающего парад:

— Матвей, так же называть Вас просили, верно? Так вот, мы сегодня своими силами проникли в самый центр сети. Ватсон под моим чутким руководством, пока я осуществлял прикрытие, стоял на карнизе и подслушал разговор Мориарти, Вахромеева и китайца — опиумного торговца. У нас есть их план, время отправки. Можно проследить! А, кстати, мы завтра мы едем в Петербург наводить порядок.

Кутерьмин слушал, раскрыв рот. Чуть муха не залетела.

— Чаво? — переспросил он с ударением на «а». — На карнизе? Вы, доктор? — Он посмотрел на щуплого с виду и застенчивого Ватсона и загоготал.

— Просто у меня комплекция позволяет, — скромно и слегка обиженно ответил Ватсон.

Гиляровский, сидевший рядом, громко фыркнул:

— Я так и знал! Ватсон — это сила. А Вы, господин Холмс, Вы где в это время были?

— Я отвлекал внимание, — сухо ответил Холмс.

— Отвлекал? — переспросил Гиляровский. — Сидя в укрытии?

Холмс промолчал. Ватсон тоже, но с трудом.

Кутерьмин покачал головой.

— Ладно, — сказал он. — Рассказывайте по порядку.

Они рассказали всё. И про драку тоже. Кутерьмин слушал, хмурился, но не перебивал.

— Так, — сказал он, когда они закончили, — ясно... Как сказал один мудрец: «Мир принадлежит тем, кто не сидит сложа руки». Кажется, это был... кто?

— Цицерон, — подсказал Гиляровский.

— Цицерон, — кивнул Кутерьмин. — Или Сократ. Я, знаете ли, много читаю! Ладно... Завтра вы едете в Петербург, значит... Берегите себя! Вы мне оба нужны живыми, друзья.

Он сидел, сцепив пальцы, и лицо его было спокойным, но Ватсон, который к тому моменту уже научился читать русских чиновников, видел: внутри Кутерьмина всё кипит. Он потерял начальника, друга, учителя. Его друг детства, с которым они вместе учились, полковник Славин, ранен. Он один в ответе за их общее дело. А он сидит, шутит, цитирует кого-то, потому что привык. Потому что с детства учили: мужчина не плачет, мужчина не жалуется, мужчина делает дело.

И это убивало Кутерьмина. По капле. Каждый день.

— Матвей Матвеевич, — сказал Ватсон. — Вы как?

— Я? — Кутерьмин вздохнул. — Нормально, доктор. Как говорится, «утро вечера мудренее». Поспим — увидим. А пока... — подполковник поднял рюмку, — за вас. За удачу. И за то, чтобы мы всех их поймали, как кот мышей.

Ватсон вспомнил китайца, показывавшего мышку: «Пи-пи!»

Они выпили. Закусили. Гиляровский гаркнул в кулак, полез за папиросой, но потом почему-то передумал и сунул её обратно.

— Ну, — сказал он, — я пойду, а-то дела, семья. А вы, господа, отдыхайте! Завтра вас ждут столица и слава. Неминуемо ждут!

Он хлопнул Ватсона по плечу, подмигнул ему по-отечески, пожал руку Холмсу сухо и официально, кивнул Кутерьмину и выскочил из золотой клетки на свежий воздух, шумный, огромный, такой же неотъемлемый от этой страны, как само её горе и её счастье.

Кутерьмин задержался.

— Господа, — сказал он, понижая голос. — Я... я не умею говорить о чувствах, не такому учили. Ведь как принято: если больно, так терпи, страшно — делай, грустно — работай. Но сегодня я хочу сказать вам спасибо за то, что вы... что вы есть.

Он чокнулся, выпил, молча всех обнял, встал, кивнул, улыбнувшись коротко, но так искренне, с такой добротой, которую редким словом выразишь, и вышел, не оборачиваясь. Потом он плакал. Один, конечно, и то лишь пару секунд. Давали о себе знать привычки, муштра.

В ресторане стало тихо. Совсем поздно. Время пролетело несказанно быстро за беседой и горячительным.

Ватсон лежал в постели, смотрел в потолок и думал. Думал о Февронье: о смехе над его «борщ», о её веснушках, об их смущении. О том, с какой тоской и злостью прощалась. И главное — о том, как завтра увидит её. Надеялся, что увидит. Он найдёт время, отыщет, отодвинет все дела, лично найдёт Мориарти и пустит ему пулю в лоб, достанет и уничтожит хоть самого дьявола, лишь бы поскорее выкроить время для встречи с той, что за один день стала для него всей жизнью.

«Хватит мечтать. Надо спать!», — говорил он себе. Но сердце не слушалось.

Наконец он, скрестив на груди руки, укутанные в пижаму, заснул под шум дождя, который постепенно стихал, уступая место утренней тишине. А Холмс в соседнем номере сидел у окна, курил трубку и думал о Мориарти. Мечтал, что пронзит его сердце и растопчет, срубит головы этой гадкой гидре.

— Ты думаешь, что неуязвим, — прошептал сыщик, глядя на Кремль, который серел за окном. — Но ты ошибаешься: мы идём по следу. И однажды настигнем.

Он вытащил пистолет и прицелился. Потом издал звук «Бдыщ!», имитируя выстрел, улыбнулся довольно и прыгнул в постель.

Довольная улыбка сползла с его лица, когда он вспомнил об Ирэн. В его голове был кавардак из мыслей: «О, эта чертовка. Кем надо быть, чтобы заставить испытывать эти странные чувства? Любовь?! Да черта с два, не верю я в неё! Это не про меня... Но что это?! И как она могла умереть? Зачем? Кто её убил и к чему эти знаки?! Зачем, почему?! Ненавижу... Что терзает меня и не даёт спать? Не наплевать ли, я понять не могу! Не могу!»

Он докурил трубку, хотел было кинуть её на пол, но положил на тумбочку, погасил свет и с яростным усердием старался уснуть. Утром надо мчать в Петербург. Всё только начиналось.

Всё только начиналось...

Глава 8

Глава 8. Путешествие из Москвы в Петербург.

На улице ещё темно и всё усыпано снегом, который пришёл без спроса и закидал город крупными хлопьями с ног до головы.

Ватсон, проснувшийся раньше будильника, лежал в постели, смотрел в потолок и по-мальчишески искристо улыбался. Сегодня вечером он прибудет в Петербург и снова увидит Февронью. Увидит её серёжки, её улыбку, её строгие глаза, которые вчера... нет, не позавчера, а уже несколько дней назад смотрели на него так печально при прощании. Как молниеносно пролетело время, несмотря на тоску по ненаглядной.

Доктор вскочил с кровати резко, будто ужаленный, и начал собираться.

В соседнем номере витает дымка тишины. Холмс, кажется, ещё спал. Ватсон дождался обозначенного часа, следя за часами, положил их назад в карман и, приплясывая от счастья, покинул номер. Звонко постучал в дверь коллеги.

— Входите, — раздался глухой голос.

Холмс сидел в кресле, уже одетый. Но выглядел он так, словно не спал всю ночь, — бледный, с тёмными кругами под глазами, с потухшей, давно остывшей трубкой в руке.

— Вы не спали? — спросил Ватсон.

— Спал, — ответил Холмс. — Плохо. Мне снились Хитровка и Мориарти. И этот карниз, с которого Вы сорвались.

— А мне снился Петербург, — признался Ватсон и тут же пожалел, потому что Холмс посмотрел на него с крайне печальным выражением. — Если выедем через двадцать минут, то успеем на поезд.

Внизу, в вестибюле отеля «Националь», уже ждал Кутерьмин. Он мог не провожать их лично, тем более в такую рань, но всё-таки явился.

Его медвежий силуэт виднелся у выхода. Заложив руки за спину, он смотрел в окно на снег, который валил с небывалой силой. Усы бойко топорщатся, шинель застёгнута на все пуговицы, и вся его фигура — огромная, неповоротливая, отлитая будто из бронзы — кажется памятником самому себе.

— Господа! — воскликнул он, увидев сонных англичан. — А я уж думал, вы проспите! Как говорил один мудрец, имя которого я опять забыл: «Утро вечера мудренее, а сон — лучше всякого лекарства». Выспались?

— Вполне, — соврал Холмс.

— А я — нет, — честно признался Кутерьмин. — Всю ночь документы разбирал, знаете ли! Славину передали, что вы едете: он обрадовался. Говорят, даже улыбнулся впервые за три дня.

Ватсон облегчённо выдохнул.

— Значит, поправляется?

— Поправляется, а как же! Иначе ведь я его прибью, — Кутерьмин кулаком-кувалдой показал, как именно он прибьет приятеля.

Затем он помолчал, глядя на снегопад, и добавил тише:

— А я вот... провожаю вас. И, знаете, грустно. Вроде и знакомы недавно, а уже... — он запнулся, — ...уже как родные.

Стокилограммовый усатый чувствительный ребёнок.

Петька подкатил на автомобиле прямо ко входу и в приоткрытое окно он услышал от подполковника: «Карету мне! Карету!». Смутившись и не поняв отсылки к Грибоедову, почесал репу и пробубнил: «Забыл, что ли, что это автомобиль, а не карета...»

Покатили под снежными зарядами по Тверской. Дорога до Николаевского вокзала была недолгой, но за эти полчаса Матвей Матвеевич успел столько всего рассказать, что англичане, честно говоря, притомились.

— А вот, господа, — говорил он, тыкая пальцем в сторону Кремля, который тонул в снежной мгле, — здесь каждый камень — история. Как сказал Лермонтов: «Москва, Москва!.. люблю тебя как сын, как русский, — сильно, пламенно и нежно!» Или это не Лермонтов? Впрочем, какая разница? Главное — любить.

Холмс молчал. Ватсон тоже. Они озирались по сторонам и думали о том, что Москва вдруг стала почти родной. Здесь был сумасшедший «Яр», великие Сандуны, грязь и кровь Хитровки, дядя Гиляй, рисковавший жизнью то ли ради дружбы с Кутерьминым, то ли азарта ради. В Москве оставался здоровый, как медведь, но такой ранимый, чувственный и забавный Матвей Матвеевич. И здесь, несмотря на всю жестокость и местами гротескную странность, Ватсон почему-то почувствовал себя... дома.

— Приехали, — сказал Петька, останавливаясь у вокзала.

Николаевский вокзал гудел ульем. Пассажиры с чемоданами сновали туда-сюда, носильщики в синих передниках кричали, торговки пирожками зазывали покупателей. Кутерьмин проводил их до вагона, пожал руки: Холмсу крепко, по-мужски, Ватсону — особенно долго, с какой-то странной теплотой.

— Ну, господа, счастливого пути. И помните: как сказал... — он сделал долгую паузу. — Да что это я. Сказал кто-то и сказал. Я вам лично вот что скажу: отдыхайте в поезде хорошенько, с душой, а в Питере действуйте жёстко и резво. От вас многое зависит! А я буду скучать, друзья мои, и ждать вас снова в гости! Но уже без убийств и прочей галочки, а так.

Он помахал рукой, повернулся и зашагал к выходу — огромный, грузный, одинокий. Они не видели, да, наверное, никто этого не увидел, но великан заплакал и тут же платком прикрыл глаза и щёки в смущении. Ватсон смотрел ему вслед и думал о том, сколько ещё этот человек сможет вот так болтать и хохотать, когда внутри у него, наверное, всё сжалось в комок от горя? Несчастно сложилась семейная жизнь, бросила жена из-за карточного долга, детей нет, рано потерял отца, теперь и своего учителя. Он был открытым искренним человеком, хорошим другом.

Поезд дёрнулся, лязгнул и плавно покатил.

Вагон первого класса казался невероятно тёплым после уличной сырости, купе обито красным деревом и плюшем. Пахнет дорогим табаком и почему-то апельсинами — видимо, кто-то из пассажиров вёз с собой корзину фруктов. Лампы под потолком горят ровным жёлтым светом, и за окном медленно проплывают окраины Москвы — склады, пакгаузы, стрелки, семафоры.

Шерлок сел у окна и достал из саквояжа книгу.

Ватсон пригляделся.

— Это?...

— Пушкин, — ответил Холмс. — «Путешествие из Москвы в Петербург», Гиляровский подарил перед отъездом.

Ватсон усмехнулся.

— А что там?

— А там, — Холмс прокашлялся и начал читать с выражением, — «Катясь по гладкому шоссе, в спокойном экипаже, не заботясь ни о его прочности, ни о прогонах, ни о лошадях, я вспомнил о последнем своем путешествии в Петербург, по старой дороге...»

— Боюсь, Холмс, — ответил Ватсон, — что наши приключения были несколько... драматичнее, чем у Пушкина.

— Возможно, хотя меня ни разу даже не убили, — Холмс перелистнул страницу.

Он отложил книгу и посмотрел в окно, где уже побежали еловые, тёмные, с редкими просветами леса, где белел снег.

— Кстати, — сказал Холмс, — я вот раздумывал: у Радищева книга называется «Путешествие из Петербурга в Москву», а у Пушкина — наоборот. Один едет в одну сторону, другой — в другую. И каждый видит свою страну по-своему: Радищев — с севера на юг, из столицы в провинцию; Пушкин — с юга на север, из провинции в столицу. Один — больше критик, другой — скорее патриот.

Ватсон задумался.

— А Вы, Холмс? Как Вы видите Россию?

— Я... — Холмс взял трубку, но курить не стал, только повертел в руках. — Я увидел её изнутри. Буквально! Мы были на Хитровке, видели опиумные притоны, пару раз чуть не погибли. Мы видели грязь, кровь, отчаяние. Но было и другое: Кутерьмина, который старается шутить, когда у него горе; Гиляровский, который везде свой и всегда бодр духом. Сильные люди, тяжелая окружающая их действительность, и вкусная еда! Ну, и Кремль — необыкновенная, надо сказать, штука.

Они замолчали. За окном мелькнула станция «Тверь». Проводник принёс чай в серебряных подстаканниках, с баранками, которых Ватсон более не боялся.

— Эх, Ватсон, — сказал Холмс на выдохе. — Ехать ещё одиннадцать часов. Хорошо хоть стартовали ранним утром, а лучше бы выехали ночью.

Ватсон отхлебнул чай и, подумав о встрече с Февроньей и о том, что Славину лучше, улыбнулся.

Это было странно — чувствовать чужую боль как свою. Он на подсознательном уровне различал в Славине что-то родственное, близкое.

— Холмс, — спросил он. — А Вы боитесь?

— Чего? — Холмс поднял бровь.

— Неудачи, — сказал Ватсон. — Что Мориарти уйдёт.

Холмс долго молчал.

— Я ничего не боюсь.

Он взял позвякивающую в подстаканнике кружку и отпил глоток.

За окном пурга, а поезд несётся все севернее. Мелькают за окном белесые поля, ледяные реки, уютные маленькие станции с деревянными домиками. Снегопад вдруг резко прекратился, но небо осталось низким, серым, и в этой серости жило что-то бесконечно русское — безнадёжное и прекрасное одновременно.

— Холмс, — сказал Ватсон, откладывая книгу, — я хочу в музей. В Петербурге ведь должен быть приличный музей? Эрмитаж, кажется?

Холмс оторвался от трубки и посмотрел на друга с лёгкой улыбкой.

— Можно, конечно. Но Вы должны понимать: музеи здесь не такие, как у нас в Англии.

— В каком смысле?

— В прямом. Британский музей — это величайшее собрание древностей, какое только знал мир. Мы со свойственной нам предприимчивостью честно наворовали ценности со всего света: египетские саркофаги, греческие фризы, индийские алмазы, китайский фарфор. Всё, до чего смогли дотянуться. Империя, знаете ли, должна уметь себя обслужить!

Ватсон хмыкнул.

— А Россия?

— А Россия — империя странная. Она грабит не колонии, а саму себя. В Британской армии служат те, кого мы завоевали: сипаи, гуркхи, зулусы. Здесь же наоборот: Основная тяжесть призыва ложится на русских, украинцев, белорусов. А кавказцы, поляки, финны, среднеазиатские племена от воинской повинности освобождены.

Холмс затянулся трубкой.

— Но это лишь начало. Возьмите налоги! В Средней Азии и на Кавказе местное население платит их чисто символически: потому что империя боится бунтов и предпочитает не давить. А русский крестьянин? Он несёт на себе всё: подушную подать, выкупные платежи за землю, земские сборы, косвенные налоги на соль, спички, керосин. Он платит за всё: за себя, за тех, кто не платит, за саму империю. Но и это ещё не всё! Возьмите Финляндию, у которой своя валюта — марка, свой сейм, свои законы. Финны не платят налоги в имперскую казну, и всё остаётся у них. Они не служат в русской армии. Русский чиновник не может поехать в Финляндию работать без специального разрешения, а финн в Россию — может. Это не провинция, Ватсон. Это государство в государстве, где русский человек — низшее звено.

Холмс выпустил клуб дыма и усмехнулся.

— Или немцы! Остзейские бароны, колонисты Поволжья. Немецкие дворяне владеют землёй, на которой работают русские мужики, немцы занимают ключевые посты в министерствах, губернаторствах, генералитете. Русский крестьянин пашет на немецкого барона, русский солдат гибнет под командованием немецкого генерала. У поволжских немцев особые льготы, освобождение от воинской службы.

Ватсон молчал. Холмс продолжал:

— А теперь самое интересное — евреи. Их призывают в армию, но стать офицером еврей не может. Его удел — быть вечным солдатом, умирать за империю, которая его презирает. Плюс черта оседлости: если ты без высшего образования или капитала, тебе запрещено жить за пределами определённых губерний, в Москву и Петербург попадают единицы. Их унижают, громят в погромах, и именно поэтому среди революционеров и бомбистов так много евреев. Ну и славян...

Он помолчал и добавил:

— У нас, Ватсон, англичанин — это вершина мироздания. Все остальные — нелюди, которых мы великодушно цивилизуем, а здесь всё наоборот... Русский мужик пашет на земле, платит налоги, гибнет в армии и при этом считается худшим из всех подданных своей собственной империи. Инородец освобождён от призыва. Еврея презирают, но он хотя бы может торговать и богатеть. А русский крестьянин — последний в очереди к собственному государству.

— Да, это всё печально, Холмс, — Ватсон покачал головой, — но при чём здесь музеи? — А при том, что Британия высасывает всё, до чего дотягивается: ресурсы, золото, рекрутов, ценности. Мы грабим Индию, Африку, Азию и везём это к себе. А Россия? Она, конечно, захватывала Польшу, Кавказ, Среднюю Азию с кровью, с войнами, как всегда бывает, но по факту она не грабит покорённых. Она берёт только со своих. Выжимает силы из русского мужика, из украинца, из белоруса, а завоёванных щадит. Поэтому здесь и казна беднее нашей, и музеи поскромнее. Империя, которая грабит саму себя, не может быть богатой. Это противоречит законам физики и здравого смысла.

— Но почему? Почему в России так? Почему финн или поляк имеет больше прав, чем русский? И главное — почему Англия так не делает? У нас колонии куда более населённые, разбросанные по всему миру. Мы спокойно выжимаем из них ресурсы, унижаем, держим в узде — и ничего. А Россия так не может. В чём разница?

Холмс затянулся трубкой и ответил не сразу.

— Разница в том, как устроены наши империи. Британская империя — морская, торговая. Мы пришли в Индию не как завоеватели всего народа, а как коммерсанты. Сначала была Ост-Индская компания, потом уже корона. Мы не включали индусов в свою нацию, не давали им паспортов, не обещали им равенства. Индия — это колония, в которой живут туземцы. Мы берём у них хлопок, чай, солдат и не делаем вид, что они англичане. А Россия — империя континентальная, сухопутная. Она не колонизировала в нашем смысле, а поглощала, присоединяла, и каждый новый народ становился частью империи, поэтому ему давали права. Иногда — большие, чем у русских.

Он выпустил клуб дыма.

— Почему? Потому что Россия веками расширялась в окружении врагов: поляки бунтовали дважды; Кавказ тлел десятилетиями; Финляндия граничила со Швецией, Средняя Азия — с британской Индией и Афганистаном. Любой бунт на окраине — это не просто бунт, это повод для соседа вмешаться, поэтому империя покупала лояльность: Финляндии дали автономию, полякам оставили самоуправление, кавказцев освободили от призыва, а среднеазиатским эмирам сохранили власть и доходы.

Шерлок стряхнул пепел и закончил:

— Империя задабривала окраины, боясь, что они восстанут. А расплачивался за это русский мужик, которого гнали в армию за всех и драли налогами за всех. Его держали в общине, без паспорта, без права голоса, ведь империя думала, что так безопаснее, что, если прижать центр, а окраины обласкать, система устоит. Но вышло наоборот. Когда русский мужик устал терпеть, он не вышел на митинг. Он взял топор и пошёл крушить всё подряд. Окраины можно давить по очереди, но когда вспыхивает центр — рушится всё. Революция случилась не в Польше, не в Финляндии и не на Кавказе. Она случилась в Петрограде и Москве. В самом сердце. И это было закономерно. Потому что нельзя вечно унижать собственный народ даже ради спокойствия окраин.

— Всё так. Пожалуй... Но в России же не деспоты прям, чтобы мучать свой народ без зазрения совести, из злобы и жадности?

— Да нет, мой дорогой друг, просто империи так живут. Если ты Италия, то да, сиди на своем сапожке без колоний и влияния, кушай свои макароны и всё. А великим державам тяжело быть праведными. Кто-то вынужден страдать... Но, справедливости ради, хочется сказать, что русский народ все меньше и меньше страдает, меньше угнетаем, но! — Холмс воскликнул, сделав акцент на этом слове, — бомба тикает, и остывает она очень медленно. Успеет ли остыть или взорвется окончательно — одному Богу известно.

Ватсон сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на проплывающие берёзы.

— Слушайте, Ватсон, — сказал Холмс напротив, не отрываясь от книги. — Вот Пушкин пишет: «Не знаю, кто из нас, Иван или я, согрешил перед выездом, но путешествие наше было неблагополучно. Проклятая коляска требовала поминутно починки. Кузнецы меня притесняли, рытвины и местами деревянная мостовая совершенно измучили. Целые шесть дней тащился я по несносной дороге и приехал в Петербург полумёртвый».

Холмс перелистнул страницу, но более вслух читать не стал, погрузился в себя. И к чему начинал?

Принесли новую партию горячего чая, на этот раз по-русски — с лимоном.

— Холмс, — сказал вдруг Ватсон, — Вы знаете, о чём я всё думаю?

— О чём же? — Холмс отложил книгу.

Ватсон повернулся к нему:

— Всего три ночи мы пробыли в Москве, а сколько всего произошло?! Боже мой, большинство людей такого количества событий за год не переживают.

Он загибал пальцы, как школьник на уроке арифметики, перечисляя в голове основные события.

— Шебутной темп, — сказал Холмс с лёгкой улыбкой.

Ватсон по слогам повторил:

— Шел-бут-ной... Выучили новое слово?

— Гиляровский научил, — признался сыщик. — Он говорит, что Москва — «шебутная баба». То есть суматошная, беспокойная, себе на уме.

— А Лондон? — спросил Ватсон. — Как бы Гиляровский назвал Лондон?

Шерлок подумал.

— Наверное, «чиновник в цилиндре». Скучный, правильный, с чувством собственного достоинства. Знаете, Ватсон, я люблю Лондон. Но Москва... город крайне интересный, его можно полюбить, несмотря на всё сумасшествие, что я видел. Лондон порою тоже дикий, но хоть сколько-то предсказуемый! А здесь порою думаешь — сюрреализм чистой воды. И какой при этом красивый город: что-то от Европы, что-то от Азии, что-то от древней Руси. Самобытно.

Какое-то время сидели молча. Солнце выглянуло и заиграло на небосводе.

— Знаете, друг мой, я начинаю понимать, почему Пушкина так любят в России: он умеет писать о дорогах так, что они перестают быть просто дорогами. Они становятся метафорой жизни. — Холмс замолчал, задумался.

Ватсон хмыкнул и отвернулся к окну.

— Я еду, дорогая, — прошептал он. — Я еду.

Поезд стучал колёсами. И в этом стуке ему слышалось: «спеши, спеши, спеши».

Замедлили ход. Где-то вдалеке сверкнул в темноте шпиль Адмиралтейства, пронзающий снежную мглу. Поезд остановился. Пассажиры зашевелились, засобирались, закричали носильщики. Выскочили на свежий воздух.

И тут Холмс остановился как вкопанный.

— Ватсон, — сказал он, глядя вперёд. — Посмотрите.

Ватсон проследил за его взглядом. По перрону, лавируя между чемоданами и людским потоком, шёл индус. Высокий, статный, в тёмном длинном сюртуке и тюрбане, с аккуратно подстриженной чёрной бородой. Он нёс небольшой саквояж и смотрел прямо перед собой с тем спокойным достоинством, которое бывает у людей, привыкших к тому, что на них пялятся.

— Индус... — сказал Холмс. — Настоящий индус! В Петербурге.

— Удивлены? — спросил Ватсон.

Холмс проводил индуса взглядом и сказал:

— У нас в Англии их много, мы к ним привыкли. Но мы... — он запнулся, — ...мы всё равно думаем о них как о... не совсем людях. А я думаю, зря. Всё-таки они тоже люди, — договорив, он улыбнулся самодовольно и мечтательно прищурился.

Ватсон поднял бровь.

— В каком смысле — «не совсем люди»? — спросил он. — Я, знаете ли, никогда такого не говорил. Они такие же, как мы: я лечил их, ел с ними за одним столом, я...

— Я констатировал факт, — ответил Холмс. — Общество устроено так, что любой, кто отличается цветом кожи или одеждой, автоматически становится... не таким, как мы, белые порядочные люди. Это глупо. И я, кажется, только что это понял.

— Вы поняли, что Вы, как и многие прочие, — расист? — уточнил Ватсон.

Они помолчали. Индус тем временем скрылся в здании вокзала, растворился в толпе, оставив после себя лёгкий запах сандала и загадку.

— Ладно, — сказал Ватсон. — Пойдёмте. Нас, наверное, встречают.

Из толпы вынырнул Пуговкин. Тот самый ротмистр — круглолицый, задорный, что провожал их на поезд три дня назад. Он был в форменном сюртуке при погонах и сиял, словно новая золотая монета.

Увидев англичан, Пуговкин расплылся в широкой, искренней, немного глуповатой улыбке, но оттого ещё более располагающей.

— Господа! — заорал он на весь вокзал, размахивая фуражкой. — Господа! А я уж думал, вы застрянете навеки в этой Москве!

Он подбежал к ним, насколько вообще мог бежать человек его комплекции, схватил по очереди за руку, затем потребовал багаж.

— Пуговкин? — удивился Ватсон. — Снова Вы!

— А кто же ещё! — Пуговкин гордо выпятил грудь. — Я теперь за вас в ответе! Как за себя, а себя я, знаете, берегу.

Он хлопнул себя по животу, и живот ответил глухим, приятным звуком.

— А как полковник? Славин? — спросил Ватсон встревоженно.

— Хорош, — ответил Пуговкин, и лицо его на секунду стало серьёзным. — Поправляется небывалыми темпами. Ну что ж, поехали?!

Молчаливый статный поручик в мундире, взявшийся невесть откуда, подхватил чемоданы и все четверо бодро зашагали к выходу.

На площади у вокзала их ждал экипаж. Служебная карета охранного отделения: тёмно-зелёная, лакированная, с гербом на дверце и кучером в форменной тужурке. Лошади, две серые кобылы, сытые, холёные, с лентами в гривах, перебирали копытами и фыркали, выпуская в холодный воздух облачка пара.

— Садитесь, господа, — Пуговкин жестом приказал поручику открыть дверцу.

Они забрались внутрь. Карета пахла кожей и лаком. Совсем новая.

— Ну, с прибытием! — сказал он, когда тронулись. — Как в Москве-то? Говорят, там весело?

— Нескучно, — сухо ответил Холмс.

— А я и говорю, — Пуговкин оживился, — что у нас, в России, скучать некогда! То революционеры-сатанисты буянят, то иностранцы загадочные приезжают...

Карета остановилась у знакомого подъезда. Ватсон выглянул в окно и почувствовал, как сердце ёкнуло: те самые колонны, тот же самый швейцар в ливрее.

«Хорошо, что я попросил Кутерьмина настоять на том, чтобы нас заселили в тот же отель,» — подумал Ватсон, выбираясь из кареты.

— Распоряжусь насчёт вещей! — пробормотал Пуговкин, суетясь, махнул рукой усатому, тонкому, вытянутому, как багет, поручику, который тотчас подхватил саквояжи и скрылся в вестибюле. — А вы пока, господа, проходите, не стойте на холоде, а то еще промокнете и заболеете, так мне за вас Славин голову снимет. А потом и вам! Вы ему все же живёхонькие нужны, а не в виде голов-трофеев на стене. — он загоготал, хрюкнул и ойкнул в смущении.

Ватсон первым прошел в светлый, просторный вестибюль. Две дамы в чёрных шляпках обсуждали погоду, активно жестикулируя.

— Как себя чувствует жена Славина? В порядке ли его сын? — поинтересовался доктор, заглядывая в глаза ротмистру.

Шерлок перевёл на русский язык. Пуговкин задумался, почесал затылок.

— Та ещё история. Мы, конечно, помогаем, чем можем: кто деньгами, кто продуктами, кто из приятелей просто заглянет, слово доброе скажет. Но... трудно ей. Впрочем, полковник жив и сегодня возвращается домой! Эх, доктор, — сказал он. — Хороший Вы человек. Англичанин, а хороший.

Холмс перевёл и теперь сам задал вопрос:

— Кто теперь начальник? Кто сейчас руководит охранным отделением в Петербурге?

Пуговкин скривился так, будто съел лимон целиком.

— А-а-а, — протянул он. — Это, господа, отдельная песня. Назначили временно исполняющего обязанности. Некоего... — он понизил голос до шёпота, — полковника Ермолова. — Пуговкин оглянулся по сторонам. — Человек он, в общем-то, неплохой, но... сволочь сволочью.

— То есть? — не понял сыщик.

— А то, — Пуговкин махнул рукой. — Чиновник, бумажный человек. Сидит, циркуляры пишет, рапорты требует. А как до дела доходит, так и храбростью не блещет, и человечностью тем более. Эх...

— Ладно, — сказал Холмс. — Значит, работаем с теми, кто есть. Найдём общий язык, мы и не таких встречали. У нас в Скотленд-Ярде иногда кадры встречаются, что хоть сразу в гроб!

Они поднялись на второй этаж. Ватсон попрощался, удалился в свой номер — тот же самый, что в прошлый раз. Чудо ли? Закрыл дверь и прислонился к косяку лбом.

Сердце колотилось, как бешеное. Последние три дня он прокручивал в голове каждое её слово, каждый жест, каждую улыбку. И вот — он и она здесь. Осталось спуститься.

Ватсон выпрямился, посмотрел на себя в зеркало и ужаснулся.

Дорожная пыль, небритость, под глазами тени, будто он не спал неделю. Он быстро стянул сюртук, плеснул в лицо воды из кувшина, намылил щёки опасной бритвой и принялся бриться с той тщательностью, какую обычно проявляют перед приёмом у королевы. Порезался дважды, выругался, промыл ранки одеколоном. Проверил шов от ножевого ранения на боку, обработал, стиснув зубы, но не издав ни звука. Переоделся в свежую рубашку, пригладил волосы и поправил галстук.

«Какие речи я произнесу?» — думал он, расчёсывая усы. — «Здравствуйте, Февронья, я вернулся. Нет, слишком просто... Февронья, я всё это время думал о Вас! Слишком откровенно. А что, если...»

Он поймал себя на том, что глупо, по-мальчишески хихикает, прикрывая рот ладонью. Глаза блестят, щёки горят. Попытался придать лицу серьёзное выражение и не смог.

— Ватсон, соберитесь, — сказал он своему отражению. — Вы — джентльмен. Вы — офицер. Вы...

Он не договорил, потому что отражение продолжало улыбаться.

Вздохнув, он одёрнул сюртук, поправил галстук и вышел в коридор. Шаг был упругим, пружинил ритмично. Миновав лифт, спустился по лестнице, цокая туфлями, прошёл через вестибюль, кивнул портье и направился на ресепшен.

С лицемерной улыбочкой на него взирал метрдотель — лысый, худой, с усиками. Тот самый, что был на месте убийства в номере четырнадцать.

— Простите, — сказал Ватсон на французском, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я хотел бы узнать... где найти Февронью?

Метрдотель поднял голову, посмотрел на доктора тяжёлым взглядом, потом крякнул.

— Уехала она, — буркнул он.

Ватсон не понял и растерянно переспросил.

— Уехала?

— Да. Собралась и уехала! — Метрдотель захлопнул папку с такой силой, что бумаги взлетели. — Сегодня утром к матери в деревню. Мать, говорит, больна. — Он скривился. — Больна, больна... Все у нас больны.

— Но... — Ватсон почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Она не говорила... Значит, что-то срочное...

Метрдотель махнул рукой:

— Я ей говорю: «Февронья, у нас такие порядки, хочешь уехать — предупреди за неделю!» А она: «Некогда, мать, мол, умирает», и уехала. Взяла и уехала!

Ватсон стоял, не в силах пошевелиться.

— Вы... знаете, надолго ли? — спросил он.

— А кто ж её знает, — пожал плечами метрдотель. — Может, и навсегда! — он поднял глаза на Ватсона. — Вы, барин, не ищите её, то дело пустое. Она девушка простая, а Вы вообще иностранец. Всё одно ничего не выйдет!

Слово «навсегда» эхом носилось по голове доктора, более он не слушал. Развернулся и ушёл. Споткнулся о ступеньку, но выстоял. В ушах — шум, в глазах — рябь.

Метрдотель смотрел ему вслед и хмыкал. Хорошо, что Ватсон не видел его лица, а то, не ровен час, ударил бы.

Он захлопнул дверь своего номера и долго стоял у окна, глядя на Невский, купающийся в лучах электрических фонарей. Люди шли по своим делам, экипажи гремели, снег парил — и всё это было где-то далеко, будто в другой Вселенной, не наяву.

В дверь вдруг отрывисто постучали.

— Холмс? Это Вы?

Ручка щёлкнула, петли лязгнули.

На пороге стоял Славин.

Бледный, осунувшийся, с перевязанной головой и рукой на перевязи. Но живой. И с улыбкой на лице.

— Полковник! — выдохнул Ватсон.

— Здравствуйте, доктор, — сказал Славин и, не дожидаясь приглашения, шагнул в номер.

Холмс стоял в коридоре, за его спиной, с трубкой в руке, и лицо у него было такое, будто он только что выиграл партию в шахматы.

— Я думал, что Вы в госпитале, — сказал Ватсон, всё ещё не веря своим глазам.

— Сбежал, — ответил Славин.

— Как сбежали?!

— Да шучу, — Славин сел на стул, поморщился на мгновение от боли. — Надоело просто лежать, вот и пустили домой. Я заглянул к семье — у них всё хорошо, решил навестить вас, господа. Говорят, вы с уловом!

— Откуда Вы знаете? — удивился Ватсон.

— Кутерьмин телеграфировал, — ответил Славин сухо.

Холмс вошёл в комнату, закрыл за собой дверь, сел в кресло.

— Полковник, — сказал он медленно, — Ваше здоровье...

— Да что обсуждать? Пустое! — отмахнулся Славин. — Дело, господа, важнее. Теперь ниточка у нас в руках: Охранное отделение отслеживает поставку опиума, скоро выйдем на Мориарти. Завтра вы должны увидеть его, ведь так, Ватсон?

Ватсон, отбросив на время свои душевные терзания и сосредоточившись на работе:

— Да. Мориарти обещал лично встретить груз на своих складах и провести там переговоры с китайцами в полдень. Надеюсь, что ваши люди не упустят груз и слежка не будет раскрыта. За нами утром приедет... этот... Пуговкин?

Снег за окном всё падал, теперь ещё и ветер завывал. Безумный дуэт.

Беседа какое-то время ещё тянулась. Но вот Славин встал и, взявшись за перевязанную руку, поморщился. Видно было, собирается уходить. Холмс смотрел на него с той смесью уважения и тревоги, которая невольно появляется, когда лицезреешь, как человек пренебрегает раной ради службы.

— Полковник, — сказал Холмс, — нам нужно поужинать. В конце концов, мы в Петербурге. Может, в «Палкинъ», как тогда?

— Что? — вопросил с недоумением Ватсон, сидевший в кресле с видом человека, который сознанием совсем не здесь, будто проснулся после дневного сна и растерянно озирается.

— «Палкинъ», — Холмс проговорил это так сладостно, цедя буквы, будто нежнейший десерт.

Умоляюще посмотрел на Славина.

Славин покачал головой, и в этом жесте было столько усталости и печали, что Ватсону стало стыдно за свои переживания: у полковника больное дитя.

— Нет, господа, — отчеканил полковник. — Жена меня заждалась. Сказал, что к ужину буду, а уже так поздно...

Ветер за окном выл не по-европейски сдержанно — по-русски, навзрыд.

Ватсон заказал ужин в номер. Не было желания спускаться в ресторан на первом этаже. Аппетита не было, еда остынет. Лишь частично курица будет обглодана ночью, когда гастрит даст о себе знать.

Холмс ужинал в горделивом, как сама Британия, одиночестве. С великим удовольствием уничтожил отбивную и салат, залил всё это красным вином, а потом закурил. В облаках табачного дыма ему мерещился туманный Лондон. Бейкер-стрит. Камин. Миссис Хадсон и кое-кто ещё...

Он не произносил её имени вслух при Ватсоне. Но она жила там, в запретной зоне его памяти, куда он сам себе старался не позволять заходить. Её смех, коварный взгляд, то, как она наклоняла голову, когда слушала его рассуждения...

Холмс выбил трубку, положил её на стол и долго разглядывал богатую лепнину на потолке. Мыслями он был не здесь.

— Глупо, — сказал он тихо. — Всё это глупо.

В соседнем районе Петербурга, на третьем этаже дома, в огромной, шикарной, но от того не пропитавшейся счастьем квартире, Славин сидел у постели сына.

Мальчик спал — бледный, с синими прожилками под глазами, с тонкими руками. Дышал он тяжело, с присвистом. Надежда Владимировна, жена Славина, наконец уснула. Славин укрыл её пледом, поцеловал в макушку и снова повернулся к сыну:

— Держись, Ваня, — прошептал он, — папа рядом.

Рука у него болела, рана ныла, но он не обращал внимания: не самая это и страшная беда. Там лишь кровь и мясо. Скоро заживёт.

Снег крупными хлопьями сыпал без остановки, и было его видно издалека в свете уличных фонарей. А в ресторане «Палкинъ», где будто тысячи солнц горели люстры и прожекторы, перед сценой жизнь кипела — ничто, казалось, не остановит её бешеный темп.

За огромным столом восседал Григорий Распутин. Он пил коньяк в одиночестве, без собутыльников, и слушал, как цыгане горланят хриплыми голосами про любовь и про разлуку. Взгляд его, глубокий, пугал с непривычки.

— Эх, Россия, — сказал он кому-то невидимому, поднимая рюмку. — Россия-матушка. Долго ли ещё тебе в агонии мучиться?

Он выпил и закрыл чёрные очи.

В другом конце ресторана, в самом дальнем, самом глухом кабинете, где не слышно было даже пьяных криков из общего зала, Владимир Ильич Ленин склонился над бумагами. Рядом с ним двое — молодые, с горящими глазами, внимают своему учителю.

— Охранка? — прокартавил Ленин и усмехнулся. — Охранка сейчас сама не своя. Половина мертва, половина — в панике кружит, старается не уронить последние панталоны!

Все трое переглянулись и негромко рассмеялись.

А по Невскому, согнувшись под порывами, шёл человек в длинном пальто. Он шагал быстро, решительно, почти бежал. В руке у него блеснула древняя монета, которую он крутил меж костяшек пальцев, нервно, по привычке. Свернул в переулок и исчез.

А снег всё падал и падал, заметая следы.

Глава 9

Глава 9. Финал.

Петербургское утро встречало тишиной. Метель выдохлась и отступила, словно кто-то наверху решил перевести дух. Небо на востоке только начинало сереть, обещая хмурый, но спокойный день.

В полдень Мориарти встречает груз на своих складах; их адрес пока неизвестен. Выследят. Китайцы, опиум, оружие... мерзавца надо взять с поличным. Охранка, может, и справилась бы с задержанием без англичан, но как можно пропустить важную встречу с давним приятелем?

Совсем раннее утро. Можно спать ещё часа два, а Холмса разбудил отрывистый стук в дверь.

Он скинул одеяло, сел на край кровати и долго моргал, привыкая к свету, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Голова была тяжёлой, мысли — вязкими. Детектив встал и тут же споткнулся босой ногой о саквояж. Выругался негромко, по-английски, с чувством:

— Где же мои чертовы тапочки?! — он грубо махнул рукой: воздух получил удар, сыщик зарычал.

Уже неделю Шерлок ищет их. Не может без них жить, но так и не купил новые. Неужели они пропали насовсем?

— Иду, — буркнул Холмс, натягивая халат.

Он рывком открыл дверь. Никого нет.

Холмс выглянул в коридор, посмотрел влево, потом вправо — пусто. Уже хотел было закрыть дверь и пойти дальше спать, как вдруг заметил.

На полу, у самого порога, лежит роза.

Лепестки — тёмно-красные, почти чёрные. Мёртвая. Рядом записка.

Холмс нагнулся, поднял предметы с пола. В глазах его царил скорее не ужас, а тотальное непонимание. Он выпрямился будто от удара тока и ещё раз огляделся. Потом побежал к лестнице, босиком. Никого!

— Вы решили поиграть со мной?! — крикнул он в пустоту.

Раздосадованный, нелепый в своей походке, поправляя халат, он пошёл в номер. Закрыл дверь, швырнул розу на пол, в угол, словно мусор, и стал голодными, бегающими глазами поглощать содержание записки.

Лист плотной дорогой бумаги размером с ладонь. На нём текст, выведенный красными чернилами каллиграфическим почерком. Медленным, нарочитым, с нажимом.

Верхняя строка — «Красная роза». Чуть ниже, крупно: «Шерлок Холмс». Ещё ниже:

«Мы ждём Вас и доктора Ватсона. Если Вам дорога Ваша жизнь и жизнь Ваших друзей, то не упустите шанс. Никакой полиции. Думаем, это очевидно. В 8 утра Вы должны быть по следующему адресу:

Забалканский проспект, дом 45. Вход со двора.»

Без подписи.

Холмс перечитал дважды, потом посмотрел на часы. Надо отправляться. Куда? На чём? Зачем? Это всё неважно. Он не понаслышке знал, чем кончается история с розой, понимал, чем всё может обернуться, а потому не медлил.

— Ватсон! — кричал он, барабаня в дверь соседнего номера.

Прошло десять секунд. Двадцать. Минута. Шерлок стучал вновь и вновь. Дверь распахнулась, и перед глазами его возникла крайне пышных форм дама в халате, с взлохмаченной шевелюрой. С хрипотцой в голосе женщина, сначала растерявшись, а потом, улыбнувшись, проговорила:

— Вы ко мне? Хм... — Она подмигнула. — Заходите, красавчик.

Шерлок вытаращил глаза, отпрянул, сглотнул так, что видно было, как ком прокатился по горлу, затем извинился и раскраснелся, засеменил ножками прочь прямо в стену и вдоль неё бочком удалился. Нелепая сцена кончилась, он исчез в своей пещере.

Женщина пожала плечами, хмыкнула и закрыла дверь.

Сыщик на всякий случай выждал ещё пару минут, а потом осторожно выбрался вновь в коридор. Выдохнул так, будто только что пережил покушение. Стал судорожно вспоминать, в каком номере живёт его друг, ойкнул и побежал в правильном направлении. Нервный долгий стук. Открыли. На этот раз попал по верному адресу.

Ватсон сидел в халате на кровати, пил остывший чай и смотрел в одну точку. Этой ночью он не спал, вернее, спал плохо, урывками, и чуть ли не каждые полчаса мучился думами. Доктор умел заживлять самые страшные раны, с лёгкостью зашил свой бок, но, увы, был бессилен в лечении ран душевных. К тому же проявлялся мандраж перед встречей с Мориарти на складах. Что касается Февроньи, он принял волевое решение: когда с делом о пропавших украшениях будет покончено, доктор останется в городе, будет искать свою любовь, а потом... постарается увезти её. Он поверил в свой план, успокоился и уснул лишь под утро. Впрочем, ненадолго. Стук Шерлока сломал идиллию, прервал сладостно-кремовый сон.

Голос Холмса был ровным, но в этой ровности чувствовалась сталь.

— Что случилось?

— Времени мало. Одевайтесь.

— А Славин? Пуговкин? Ещё столько времени до полдня! — Ватсон, продолжая спорить, стал натягивать брюки.

— Мне оставили розу, говорю Вам! И записку. Здесь сказано: без полиции и без охранки. В 8 утра! Время, доктор, время!

— Вы думаете, это ловушка?

— Думаю, это приглашение, от которого нельзя отказаться. Какая разница? Вы хотите, быть может, чтобы вам такую розу положили под дверь? Или вашей Февронье? Тогда поедете?!

Ватсон, застёгивающий в этот момент рубашку, резко повернулся — глаза, прежде холодные, яростно вспыхнули. Он промолчал и ускорил сборы.

— Идёмте, друг мой! — Шерлок нервно стучал ногой по ковру.

На улице было холодно, сыро, хотя снег давно перестал. Люди сновали по улицам — давно начался рабочий день у простого люда.

— Извозчик! — крикнул Холмс, и именно в этот миг, дребезжа колёсами по торцам, вынырнула пролётка из-за угла. На слова «Забалканский, дом 45, живо!» он только кивнул и тронул лениво поводья.

Ехали молча. Ватсон смотрел на проплывающие улицы: Невский, потом Садовая, за которой какие-то переулки, названий которых он не знал. Город менялся: парадные фасады сменялись обшарпанными домами, мрамор и гранит — грязью.

Вдруг кучер сотряс тишину и заявил, хоть его ни о чём не спрашивали:

— Знаете, господа, я ведь извозчиком работаю так, для души. А вообще у меня лавка своя...

Какое-то время ехали молча. Лёгкий туман укутывал город.

— Холмс, — сказал Ватсон, — что это за общество? Красная Роза... Какое им до нас дело?

— Не знаю, но я хочу встретиться с ними. А потом перегрызть глотку каждому своими зубами. Я сцежу их кровь в Неву, доктор, и никто меня не остановит.

Ватсон вспомнил об англичанке, о встрече в «Яре», об убийстве и, лицезрея звериный оскал Холмса, не стал более ничего спрашивать. Крутил мысли в своей голове: «Они знают, где мы остановились. Их интересует именно Холмс. Убили незнакомого нам человека и ту барышню, близкую Шерлока. Убили многих, как говорит Потапов. Революционеры? Черносотенцы? Маньяк-психопат? В этой стране чёрт ногу сломит — сколько здесь обществ, партий, отбитых наглухо и властных при этом личностей».

Пролётка остановилась. Кучер, грубо, не стесняясь вытерев нос рукавом, сказал:

— Приехали.

Дом был добротным, но старым, с облупившейся штукатуркой, с грязными окнами и дверью, которую когда-то красили красной краской, которая теперь облезла, походила на змеиную кожу. Дом стоял в отдалении от других, а не был втиснут меж прочих, как это заведено в Петербурге.

— Вход со двора, — вспомнил Холмс слова записки.

Он нашёл низкую дверь с массивной медной ручкой. Странно, что её ещё не украли.

— Я пойду первым, — сказал как отрезал Ватсон.

— Нет, — ответил Холмс. — Мы пойдём вместе.

Он толкнул дверь. Та, скрипнув, лениво отворилась и впустила гостей в подъезд. Не в то страшное, тёмное, сырое место, которое Ватсон ожидал увидеть после походов по Хитровке. Нет, здесь всё другое: каменный пол, местами выщербленный, но чисто подметённый; стены, когда-то крашенные в бледно-жёлтый цвет, с высокими потолками и лепниной под ними, облупившаяся и до сих пор хранившая следы былой роскоши. На первом этаже не было дверей. Каменная лестница вела наверх.

На лестничной площадке второго этажа три двери. Две чёрные, заколоченные и запылённые. Третья — массивная, тёмно-красная.

Холмс взялся за край двери там, где должна была быть ручка, но ручки не было. Надавил на деревянное полотно; дверь поддалась и бесшумно распахнулась. Внутри полумрак. Сердце сжалось.

Комната оказалась просторной. Высокий потолок с розеткой, от которой когда-то свисала люстра — теперь от неё остался только крюк и оборванный провод. Готовый инструмент для висельника. Паркет кое-где вздыбленный, но ещё крепкий. Окна высокие и арочные, но зашторенные тяжёлыми бордовыми портьерами, почти не пропускавшими свет. В воздухе пахнет пылью, старыми книгами и чем-то сладковатым — ладаном или сушёными травами.

Посреди комнаты стоит ящик. Деревянный. Самый обыкновенный, сосновый, крышка не приколочена. В дальнем конце комнаты висит красная тяжёлая бархатная портьера, свисает от потолка до самого пола, наглухо скрывая то, что находится за ней.

Ватсон и Холмс переглянулись.

Из-за портьеры раздались хлопки.

Медленные, будто кто-то аплодировал театрально, гротескно. Глупо, непонятно и страшно.

— Браво, — сказал наконец голос. — Браво, мистер Холмс. Браво, доктор Ватсон. Я не сомневался, что вы придёте.

Холмс мгновенно схватился за пистолет, Ватсон — тоже.

И тут же из-за портьеры раздался тихий смех с металлическими нотками, без единой эмоции.

— Бросьте эти шуточки, — сказал резко и грубо голос. — В ящике бомба, только попробуйте выстрелить. Если вас мучает любопытство, так подойдите и откройте крышку. Если мучает жажда, на подоконнике стоит стакан воды.

Холмс замер, рука всё ещё на пистолете. Он посмотрел на доктора, будто хотел получить одобрение. Ватсон недовольно покачал головой, убрал руку с рукоятки и уверенным, стальным шагом отправился к ящику. Осторожно отодвинул крышку, молча задвинул её обратно и, обернувшись к Холмсу, лишь коротко кивнул. Когда доктор стоял прямо перед бомбой, он видел теперь и шнур, тянувшийся к портьере. А ещё в ней была прорезь, они были в поле зрения говорящего.

— Мориарти, я убью Вас, — сказал Холмс совершенно безэмоционально. Голос его звучал ровно, пугающе ровно.

— Дорогой Холмс, как же Вам не стыдно? Вы создали общество Красной Розы, убили даже свою знакомую... милую Ирэн. Ах, Шерлок, Шерлок.

Ватсон насупил брови и в недоумении обернулся. Выражение сменилось отчаянием: глаза Шерлока округлились до предела, в них вспыхнул адский огонь, и видно было, как он задыхается в попытках сказать, в попытках выкрикнуть ответ. Его рука схватила револьвер, но разум возобладал — он не желал смерти доктора, а потому отпустил холодную рукоятку со злостью и горечью и закричал так, что слюни полетели:

— Что ты несёшь, больной ублюдок?! Ты убил её! Ты! Ты убил целую толпу народа! Что ты несёшь?!

Мориарти продолжал уверенным голосом, не смеясь и не злясь:

— Ну как же так, Холмс? Вы приехали в Россию, и тут начались убийства. Одно за другим! И везде эта роза... Вы, я гляжу, символист, а я их недолюбливаю. Ладно, не будем об этом, у нас с Вами столько интересных тем для бесед. И каждое блюдо такое вкусное, такое горячее! — он вскрикнул, а потом перешёл вновь на холодный, мерзкий до мурашек тон: — Взрыв, генерал Потапов. Бедный дедушка и все эти офицеры... Как жаль, плак-плак! Кто бы это мог быть?

— Тоже я?! — оскалившись, кинул Шерлок и сделал выпад в сторону портьеры, ударил каблуком об пол. Он, будто Цербер, рвался с невидимой цепи, не имея возможности добежать до портьеры. Отдал бы свою жизнь за шанс убить зло во плоти, но Ватсон, милый Ватсон... не заслужил он участи быть убитым бомбой.

— Нет. Зачем Вы себе забираете мою славу? Это сделал я, — хмыкнул Мориарти.

Ватсон с омерзением:

— А в охранке говорят, что большевики.

Мориарти залился смехом и долго не мог остановиться.

— Хватит! Заткнись! — орал детектив.

Из-за портьеры вновь спокойно полилась речь, будто едкий дым пополз по комнате, отравляя всё живое:

— Ну, Вы сущий ребёнок, Холмс...

— Это он и создаёт, ну, или как минимум спонсирует и направляет, боевые группы революционеров...

Из-за портьер-кулис зазвенели овации, эхом разносящиеся в огромном пространстве комнаты.

— Браво, доктор. Вы давно догадались? Ладно, проехали, следуем далее. Чух-чух! — он издал звук, похожий на поезд, посмеялся и, вмиг смолкнув, продолжил: — «LIBERTAS PVBLICA». Свобода народа! История с монетой вам понравилась, джентльмены?

Шерлок тяжело дышал, глаза красные, желваки ходят по щекам.

Ватсон вопрошал:

— Так вот значит как... И эсеры, громящие банки, — это ваши люди? Под Вашим контролем?

— Ну не все, не я же придумал их партию, — Мориарти снова разразился смехом. Мерзким до невозможности.

— Погибли женщины и дети при ограблениях. Вы детоубийца! — воскликнул Ватсон и инстинктивно потянулся к револьверу.

Мориарти бросил прежний спокойный тон и, срываясь, крикнул:

— Уберите руку от пистолета, доктор! А что касается смертей... Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц, Вам ли этого не знать! К тому же эти идиоты сами выбирают почерк. Тупые валуи, ремесленники! Я действую филиграннее, вы знаете. Те, кто убил ребёнка... я такое не одобряю. Я гуманный человек, джентльмен. Эту группу я пустил под нож. В прямом смысле: их нет в живых. Как говорят русские, «лес рубят — щепки летят». Может, у вас есть вопросы, Холмс?

— Что за спектакль ты устроил, больной ублюдок?! Зачем ты нас сюда позвал?

— Хм... Ну, до встречи на складах ещё почти четыре часа. Люди из охранного отделения сейчас покуривают, ждут, когда груз поедет на склад, ждут встречи со мной, а я решил пока поболтать с вами. Пристыдить вас за Красную Розу, за те страшные убийства, что Вы чинили. И подготовка покушения на министра внутренних дел! Это же совсем из ряда вон, Шерлок, как вы могли? Вы же прямо сейчас готовите его убийство. Ай-ай-ай!

— ЧТО ТЫ НЕСЁШЬ?! — заорал Холмс. Его разрывала внутренняя бомба. Он не мог сдвинуться с места, он не мог ничего сделать — и эта беспомощность, смешанная с гневом, с непониманием происходящего, была страшнее любой взрывчатки, известной человечеству.

Ватсон уже всё понял и робко молчал.

Шерлок с бешеным, блуждающим взглядом вдруг спросил:

— Мои тапочки. Их тоже украли Вы? Какая-то глупая шутка?! Издёвка, намёк?

Долгая пауза, тонкая и неприятная, как лист острого стекла, легла между ними. Все трое молчали. Шерлок выжидал. Ватсон и Мориарти просто-напросто опешили.

Из-за портьеры послышалось:

— Эм... Вы, быть может, больны умом, Холмс? Какие к черту тапочки? Если это не аллегория, то советую обратиться к психиатру, если его предоставят вам в тюрьме. Перед казнью. — Он выдохнул и, отбросив подозрительный, обеспокоенный тон, с задором в интонации продолжал: — Ах, да. Доктор, Вы, конечно, соучастник, и будете наказаны вместе с Холмсом. Не надо было ехать в Россию и лезть в мои дела, друзья. Вдвоём дружно пойдёте на эшафот: топ-топ! — профессор издал эти топающие звуки писклявым, высоким, омерзительным, пробирающим до мурашек голоском.

Выдохнув, продолжил: — Кстати, партия опиума, которую пасут сейчас псы охранного отделения... знаете, в чём главный смысл? Думаете, меня интересуют гроши, которые можно собрать с сети опиумных курилен? Да я мог бы купить украшения самой императрицы — вот сколько у меня денег! Но мне было намного интереснее их похитить. Я так люблю решать сложные задачи — это математика, Холмс, Вам не понять. Так вот, о чём это я... — он сделал паузу и, покашляв, продолжил с новым витком бойкости и азарта в голосе: — Опиум — это не ради денег. Моя задача, чтобы им угощались офицеры, чиновники, важные люди. Они залезут в долги, они будут на крючке, им будет хотеться ещё и ещё. К тому же их визит в курильни станет компроматом, а мне так нужны новые люди в пазле. Те, кто наделён властью, знаниями, будут падать в мой мешочек. Я собиратель, грибник, если хотите, я скуриваю империю. Так мы, британцы, скурили Китай, благодаря опиуму превратив каждого второго чиновника в ватный, податливый овощ. Вуаля! Их империя, прежде богатейшая в мире, пала к ногам нашей.

— Вы действуете в интересах Британской империи? — спросил Ватсон строго.

Мориарти посмеялся и, выдохнув, продолжил:

— Не смешите меня, я не прислуживаю империям. Это делают Холмс и его братец — песик английского монарха. — Он пренебрежительно сюсюкал, выговаривая «песик». — Я! Я и есть империя! Идиоты...

Ватсон уверенным, чётким голосом задал очередной вопрос:

— Откуда Вы знаете, что за грузом с опиумом следят? О том, что явятся на склад в полдень? Вы видели меня там на карнизе?!

Мориарти рассмеялся и добродушно, по-отечески стал отвечать:

— Нет, не видел. Хотя уже жалею об этом. Картина, наверное, была презабавная. Всё намного прозаичнее: у меня есть люди в охранном отделении, которые всё докладывают. А Вы как думали, милый мой?! Я знал о каждом Вашем шаге! Я обыграл Вас в момент вашего приезда в Россию.

— Оружие со складов Вахромеева. Вы не просто зарабатываете на нём. Вы... — Холмс тяжело дышал от гнева.

Ему не дали договорить:

— Бинго, мой маленький друг. Продать тридцать ящиков ружей и получить ящик монет? Я же не мелкий торгаш с базара. Оружие идёт туда, куда нужно, это инструмент прежде всего. Музыкальный инструмент, право слово! Я дирижёр оркестра!

— К чему все эти разговоры? Вы не устали болтать? Язык не отсохнет? — Ватсон кинул презрительно, ему хотелось плюнуть на пол, но даже в этом полузаброшенном здании манеры ему такого не позволяли.

— Так, так, так... — повисла длительная пауза. — Вы молодец, Шерлок, ещё раз хочу вас отблагодарить. Красная Роза — это фантастически аллегоричная, филигранная в исполнении игра. Жертвы того заслужили. Бомба в том ящике — всё, как Вы просили. Я оставляю Вам её в качестве подарка, и не нужно оплаты! Для... министра внутренних дел мне ничего не жалко. Я преклоняюсь перед Вашим талантом, делаем общее дело.

Дверь — ту самую красную, через которую они зашли — вдруг с грохотом выбили ногой, и свет с лестничной клетки выстрелил внутрь полутьмы. Как же стало светло. Можно ли было предположить, что небо наконец прояснилось? Шерлок и Ватсон схватили револьверы — инстинктивное действие. Они не ожидали такого поворота событий, времени на подумать не было — всё развивалось стремительно. Раздался выстрел.

В комнату с шумом, под треск старого паркета ворвалась толпа вооруженных офицеров. Кто-то пустил пулю. В потолок. А впереди всех стоял... Славин.

— Бросьте оружие, Холмс! Ватсон, не глупите! Оружие на землю! — под конец совсем истошно, с гневом до пены во рту, заорал Славин.

Англичане медлили, но в конце концов сдались и положили револьверы на пол. Это вам не битва при Ватерлоо. Сегодня Британия проигрывает.

— Игорь... — Ватсон начал говорить, но ему не дали продолжить.

Славин скомандовал:

— Молчать!

— Там, за портьерой, Мориарти! Он там, Славин! Схватите его! Вы не тех взяли!

— Не глупите, Холмс, я взял тех. Бросьте Ваши бредни... — Игорь говорил медленно, не спеша, не опуская пистолет.

Шерлок бросил взгляд на Ватсона, потом на портьеру, ещё раз на Ватсона. И тут он сорвался с места и побежал. Выстрел. Еще один. Мимо. Он скакал, как гепард, прыжком приблизился к портьере и сорвал её — не отодвинул, а сорвал, яростным рывком с креплений на потолке.

Ватсон тут же упал на пол, вдруг бомба взорвётся. Пара офицеров следом за ним легли и обхватили головы руками. Славин, сделавший первый выстрел, замер.

Взору предстала небольшая часть комнаты, что прежде скрывалась за красными шторами. Мебель, ковёр. И никого... Никого!

Холмс, упавший на пол вместе с портьерой, вскочил и суетливо бросал взгляд то туда, то сюда. Он чувствовал, что сошёл с ума. но там и правда никто не было. Если бы вы видели сейчас глаза Шерлока Холмса, то посчитали бы его пациентом палаты номер шесть — психически больным, потерявшим остатки разума.

Славин прицелился и медленно процедил сквозь зубы:

— Бросьте это. Вы позоритесь, Холмс. Всё кончено, умрите достойно.

Ватсон встал и, отряхиваясь, срывающимся голосом посмел возразить:

— Игорь, там и правда был Мориарти, говорил с нами. Он, видимо, сбежал через потайную дверь. Поищите! Давайте осмотрим стены в том углу!

Славин схватил себя за лоб, сжал брови и пробубнил:

— Дом оцеплен, никто не мог выйти. Прямо сейчас там стоят мои люди.

Он резко замолчал, подошёл к окну, свистнул. Ему жестом показали, что всё в порядке. Развернулся — и усталость сменялась на гнев, это было заметно по лицу:

— Там никого нет и не было! Бросьте этот цирк.

Ватсон растерянно озирался. Он хотел верить, что это сон, но, увы, это была реальность. Его голова кипела, мысли носились взад и вперёд. Мориарти сбежал через тайный ход? Это неважно! Плевать. Но как Славин здесь оказался... Почему? Мориарти сказал, что о каждом шаге сыщиков он знал заранее от своего человека в охранном отделении... Доктор сглотнул. Его руки опустились, и, с трудом открывая рот, заскрипел как старый сломанный механизм:

— Игорь, как ты мог... Я слёзы лил по тебе, отправлял деньги твоей жене. Я понимаю... — он сжал кулаки; ком стоял в горле, и было сложно, но продолжил: — Я понимаю, что твой ребёнок болен, но пойти на это... как ты мог?

— Я сомневаюсь, что ты понимаешь, каково это, когда твой ребёнок чахнет на твоих глазах. Но при чём тут это? Я делаю это не ради премии. Мне казалось, ты хороший человек... Мне, думаешь, приятно вести тебя на эшафот? В чём ты меня обвиняешь, чёрт возьми?!

Ватсон считал бесполезным вести дальнейший диалог. И ком в горле продыху не давал.

Шерлок вдруг дернулся, как от укола, и пальцем стал тыкать на разрез в стене, на тонкую чёрную щель. Все тут же бросили свой взгляд к этому месту. Славин зацокал ритмично каблуками по паркету, двигаясь как робот, подошёл к стене и рывком открыл потайную дверь. За ней — чёрный ход, лестница вниз.

— Ведёт исключительно на первый этаж, — отрапортовал он, заглянув внутрь.

— Так значит он вышел на улицу. Но там же ваши люди... Ты дал ему уйти? Да?! Славин, ты урод! Сволочь! Сколько серебряников стоит твоя честь?

Славин поднял револьвер, взвел курок и нацелился прямо в лоб Шерлоку Холмсу. В глазах сыщика наворачивались крупные, как бриллианты, слезы. Ватсон старался успокоить Игоря, ему было очень страшно за друга.

А за окном воцарилась такая хорошая погода, какой редко балует нас жестокий ноябрь. Голубой небосвод, сладкая вата облаков, солнце лучистое. Безмятежность...

Игорь опустил револьвер и побрёл по комнате, погрузившись в себя. Подошёл к стоящему одиноко у стены комоду, на котором стоял патефон. Витая в мыслях, паря в облаках, он звонко и ритмично стучал пальцами по комоду, потом поднял иглу патефона и поставил на начало пластинки. В его действиях не было логики, он делал что-то интуитивное. Подсознанию, быть может, захотелось музыки.

Из патефона полилась английская речь:

«Вы молодец, Шерлок, ещё раз хочу вас отблагодарить. Красная Роза — это фантастически аллегоричная, филигранная в исполнении игра. Жертвы того заслужили. Бомба в том ящике — всё, как Вы просили. Я оставляю Вам её в качестве подарка, и не нужно оплаты! Для... министра внутренних дел мне ничего не жалко. Я преклоняюсь перед Вашим талантом, делаем общее дело».

Шерлок шокирован. Кажется, сломлен.

Славин слушал внимательно: его брови ползли всё выше, карабкались на лоб, пока не достигли вершины, глаза округлились, но он внимательно дослушал до конца и только хотел открыть рот, как вставил своё слово доктор:

— Игорь, дай мне минуту, я объясню! Эта запись выглядит как странная записка, оставленная Мориарти вместе с бомбой в подарок нам с Холмсом. Мол, мы с ним сообщники. Так тебе сейчас кажется, такую информацию тебе дали, когда ты сюда ехал?! Послушай: мы вели диалог, Мориарти отвечал. Он был за этой шторой. И в конце, когда вы уже приближались к зданию, он поставил пластинку и сбежал через чёрный ход. Он играет со всеми нами! Рассчитывает время, ходы. Ушёл за мгновения до того, как вы подоспели. Пластинка — его последние слова, последняя минута. Выглядит она... выглядит всё это, конечно, дико. Но я не верю, Игорь, что ты продался Мориарти. Я не верю, что он купил тебя, и если я ошибаюсь, убей меня прямо сейчас.

Славин отвернулся. Инстинктивно, не думая, или намеренно, чтобы скрыть эмоции на своём лице, — неизвестно. Игорь выдержал паузу и, собравшись с силами, успокоившись и всё обдумав, тихим охрипшим голосом заговорил:

— Я не работаю, я на больничном. Но... мне сообщили, что по этому адресу скрываются убийцы моего коллеги. В комнате отеля, напротив вас... помните убийство, розу? Это не случайный человек, а агент охранного отделения. Пётр. Петя, мой приятель... — он улыбнулся, и глаза его застекленели, в них рождались слёзы. — Петя следил за вами, должен был защищать. Я не мог тогда вам сказать, служба всё-таки. Так вот, мне сегодня сообщили, что его и многих других убили Вы... Вы с Холмсом. Мне сказало об этом начальство. У вас в гостиничных номерах прошёл обыск...

— Когда? — спросил Шерлок, не дав договорить.

Славин вздохнул и, посмотрев на часы, продолжил:

— Около часу назад.

— Мы только выехали тогда из отеля, — проговорил задумчиво Ватсон как бы самому себе.

— Однако это так. При обыске найдены бумаги, подробные планы планируемых покушений, в том числе на министра внутренних дел, задание от британской короны по дестабилизации политической ситуации в нашей стране. Эта папка у Вас в саквояже, Холмс.

— Это не моя папка! Это бред, а не улика! Подбросили!

— Говорят, там есть отпечатки. Ваш метод, дакти... как её там... Неважно! Сверят отпечатки с вашими и... ладно, это не моё дело, а криминалистов. Час назад, как раз во время обысков, я заехал в департамент полиции, хоть и на больничном, но было одно дело в ведомстве — бумаги забрать на дом. И тут мне сообщают, что Вы и есть та самая Красная Роза! Я без раздумий поехал, хотя рвался туда этот новенький полковник... Но Петя... Я вырвал зубами эту возможность и примчал. И вот мы здесь стоим... Верю ли я, что вы не убийцы? Что это всё — игра Мориарти? Я не знаю, я ничего не знаю, да и не мне решать... Я не знаю, зачем говорю всё это сейчас, может быть, брежу! Может, это сон? Я хочу домой к семье... К сыну... — Голос его становился всё тише и тише; договаривая, он облокотился на стул и, почувствовав под собой мнимую опору, дал слабину и упал, рухнул на пыльный ковёр, потеряв сознание.

Шерлоку понадобилась одна секунда, чтобы окинуть взглядом помещение, оценить обстановку и принять решение. Он прыгнул на пол, распростёрся за ящиком. Офицеры, уже было бросившиеся на помощь к полковнику, не успели прицелиться. Теперь стрелять и двигаться рывками опасно. Бомба. Шерлок, спрятавшись и лёжа за ящиком, стал вести переговоры:

— У меня в руке детонатор. Кабель ведёт к бомбе. Если вы сделаете хоть одно движение, я взорву здесь всё к чертям! Мне терять нечего, меня ждут суд и смертный приговор, да и доктора тоже. Положите оружие на пол, живо! И ни писка: нас не должны услышать с улицы. Ватсон, поднимите револьверы с пола и осмотрите людей. Может, кто припрятал запасной ствол. Скорее!

Славин в этот момент пришёл в себя. Всё кружилось вокруг, плыло. Он приподнял голову и лицезрел теперь эту странную картину, пытался понять, что к чему. Промолвил еле слышно:

— Чёртовы британцы. А мне ведь говорили... — голова его, тяжёлая, как чугун, рухнула на ковёр — снова отключился. Как его вообще могли пустить на задание в таком состоянии...

Прошло несколько минут. С чёрного входа, того самого, через который здание покинул Мориарти, вышли трое. Ватсон держал пистолет в вытянутой руке и целился в офицера, дежурившего с цыгаркой во рту на углу дома. Шерлок тащил Славина, пыхтел, страшно ругался, но нёс его на своём плече. Это был не акт заботы, он не спасал человека из горящего дома. На левом плече лежало обмякшее тело полковника, рукой он придерживал его. В правой же руке был револьвер, приставленный к виску Игоря Ивановича.

Караульные заметили англичан, но, осознав угрозу для жизни полковника, сложили оружие и подняли руки. Холмс бросил тело в карету; Ватсон сел на козлы к кучеру и засунул дуло пистолета ему под тулуп, так, чтобы угроза была ясна и ощутима, но при этом незаметна окружающим, когда они будут ехать. Только лошади не паниковали, были спокойны, как и прежде. Тронулись тихонько, всё ускорялись понемногу и исчезли за поворотом, оставив за собой шлейф пыли, стелющейся низко над дорогой.

А погода воцарилась поистине волшебная. Кто бы мог подумать, что такое возможно в ноябре. Синицы радостно щебечут под крышей дома номер сорок пять.

Глава 10. Эпилог.

Эпилог

«Чай» Мориарти оказался крепче, чем предполагали в охранном отделении. Опиум тонкой струйкой втекал в столицу: чиновники и офицеры попадали к пауку, он вил из их тел свои сети. Одни теряли рассудок, другие залезали в долги. А если человек не поддавался дурману опиума, но вставал на пути профессора, его ждал либо шантаж, либо смерть.

Улицы Петербурга, ещё недавно оглашаемые революционными песнями, теперь замерли в тревожном ожидании. Извозчики на Невском говорили шёпотом, городовые чаще крестились, а в трактирах, после третьей рюмки, заводили разговоры о том, что «нечисто в городе».

В гостиничных номерах, где останавливались англичане, провели обыск. Нашли папку с документами — планы покушений на министра внутренних дел, нескольких генералов и высших чинов империи. И на одном из листов — отпечаток пальца, оставленный чернилами. Такие же отпечатки сняли со стакана, из которого пил Холмс, и с дверной ручки. Метод, который он привёз в Россию, сыграл против него.

Пока Петербург хоронил своих мёртвых, на окраинах империи вспыхивали огни.

На Хитровке, когда Шерлок и Ватсон вместе с Гиляровским сидели в дальнем углу склада и подслушивали разговор Вахромеева с Мориарти, мельком прозвучала фраза про поставки оружия в Читу. Игра началась по-крупному.

9 декабря 1905 года вспыхнуло восстание в Красноярске — образовалась Красноярская республика. 12 декабря на свет появилась Новороссийская республика. Крестьяне и рабочие брали власть в свои руки, чиновники бежали, в городах вводилось самоуправление. А через девять дней, 21 декабря, восстала Чита. На карте возникла ещё одна республика. Все они проживут меньше месяца. Ставка Мориарти на народное восстание провалилась? Или же это часть его игры...

Но кровь не думала переставать литься на улицы, припорошенные снегом.

В декабре вспыхнула Москва. Пресня строила баррикады из всего, что попадало под руку: досок, мебели, рельс. Рабочие держались неделями без сна, без горячей еды, с одними револьверами против пушек. Артиллерия била прямой наводкой по домам, где прятались повстанцы. На остывающие трупы, лежащие меж обугленных кирпичей, падали крупные снежные хлопья.

Буква «М», оставленная Мориарти на потолке дворца после кражи украшений императрицы, не осталась единичным автографом. Такую же он оставлял в Петербурге, в Москве, в Варшаве — везде, где разыгрывал сложную партию. Некоторые преступления он не хотел приписывать себе и тогда оставлял картину без подписи.

О «Красной розе» больше не слышали: убийства прекратились так же внезапно, как начались. Надолго ли? Зато зацвела «Голубая роза». Символисты Серебряного века превратили её в центр мироздания — образ, который был на грани реальности и потустороннего. Критики спорили о смыслах, поэты неустанно слагали стихи. Красная роза осталась в прокуратуре. Голубая — в вечности.

Февронья в Петербург так и не вернулась. Прошёл месяц.

Охранное отделение зализывало раны, Потапова заменили на Никитина. Казалось бы, одни седые бакенбарды просто сменились другими, но увы это не так. Новый генерал был черствым и неумолимым формалистом, от него веяло сухостью пустыни. Никто не догадывался, что в Департаменте был предатель. Но даже Холмс не знал, кто он.

Генерал Потапов упокоился на Смоленском кладбище. Хоронили в закрытом гробу: его тело сильно пострадало при взрыве. Кутерьмин стоял у ограды, тяжело опираясь на трость, и молча смотрел стеклянными, ничего не выражающими глазами, как генеральский гроб опускают в сырую землю.

В сторонке у дерева стояли дети: тридцать пар маленьких заплаканных глазок смотрели на гроб, над ними возвышался силуэт худой высокой дамы. Это сиротки из приюта, построенного на деньги генерала Потапова. Он не просто выделял средства, но и сам принимал участие в воспитании детей, вечно был обеспокоен тем, чтобы всего хватало, и находил им лучших учителей. Один из немногих честных, искренних, самоотверженных людей во властной верхушке отправился на этот свет и был провожаем слезами самих небес, разверзшихся над кладбищем и окропляющих горюющих.

Кутерьмина окликнул высокий джентльмен без усов, но с бакенбардами, брюнет, как денди лондонский одет. В дождливой ноябрьской хтони, блеснули аки солнце его золотые карманные часы, инкрустированные бриллиантами. Сверив время, он довольно кивнул. Не опоздал.

Кутьерьмин, устало вздыхая, буркнул только:

— А. Это ты, Славин...

— Собственной персоной. Не мог не прийти. А где же Игорь?

— Его похитили. Британские шпионы, гори они в аду, неужто не знаешь? Ты же в департаменте человек позначимее меня, а не осведомлен. Где ты был всё это время? Молчу, молчу, дела секретные, не буду лезть, Ваше благородие...

На лицо Владимира будто накинули мраморную маску, он замер и побледнел.

Голубой сапфир на перстне, одетом поверх перчатки, блеснул на императорском балу.

Продолжение следует.

***

Два тигра сцепились мертвой хваткой:

Слева тот, что безудержно хочет слома

Он жаждет выпить всю кровь второго,

Ему надоело быть угнетенным,

И думает, что, победив, не станет сам черным

А справа тигр, что горд и наивен,

Он долго был здесь самым сильным.

Настало время часть власти отдать,

Но слушать не хочет, не в стиле его отступать

И бились до смерти, не отступая,

Страдая, ревя, плоть друг друга сдирая,

А кто попадал между них — умирал.

Глупая битва и печальный финал

Стихи автора о конфронтации левых и правых.

***

От автора. Про продолжение книги.

Если Вы дочитали до этих строк — значит, Холмс и Ватсон утащили Вас за собой. Спасибо, что были рядом.

Вы, конечно, заметили: точку я так и не поставил. Самое интересное впереди.

Продолжение уже написано. Чтобы не пропустить, когда вторая книга выйдет в свет, — заходите в мой Телеграм канал. Там будет много интересного.

Телеграм: @ivan_martynov_live

До встречи. Погоня продолжается.