Приключения Печорина, героя из нашего времени

Пролог

Я мчался на мотоцикле через поле, выжимая из мотора полную мощность. Пыль летела в тактические очки, и песок скрипел на зубах. А сзади по спине меня хлопал мой же автомат. Как только мотоцикл подскакивал на очередной кочке, так сразу следовал новый удар по спине. Причем, не слабый, а такой, что даже сквозь бронежилет неплохо так чувствовался. Неудачно, конечно, что оружие пришлось за спину на ремне перекинуть. Просто впереди на шее у меня висел еще один ствол: дробовик двенадцатого калибра, который я навострился успешно применять против дронов.

Но, сейчас и гладкоствол оказался бесполезен, поскольку закончились патроны. Вражеские дроны нагоняли. И я стремился достигнуть ближайшей лесополосы, чтобы попытаться укрыться в ней прежде, чем летуны начнут сбрасывать гранаты мне на голову. Вот только, они летели быстрее мотоцикла. И потому настигли раньше, чем я ожидал. От пары сбросов мне удалось уклониться, опасно маневрируя на скорости. Но, третий взрыв произошел слишком близко. Рвануло слева и чуть впереди, отчего мой мотоцикл, пробитый осколками, закувыркался, а меня самого выкинуло головой вперед. Хоть я и был в шлеме, но удар оказался настолько сильным, что мир для меня мгновенно померк.

Когда очнулся и открыл глаза, то лежал на спине, а со всех сторон стояли горы. На вид высокие и неприступные, с темными скалами и желтоватыми обрывами, поросшими кое-где какой-то зеленью. А за ближними вершинами вставали дальние, покрытые снегами. И над всем этим горным краем висели в небе кучевые облака разнообразных форм, похожие на сказочных чудовищ, открывших рты, чтобы сожрать кого-нибудь. Я же, судя по всему, лежал в небольшой горной долине.

После того, как мои глаза снова начали видеть, я почувствовал резкую боль в голове. Но, одновременно с этим, прорезался слух. И я отчетливо расслышал одиночные выстрелы, крики, лошадиное ржание и еще нечто, напоминающее стук копыт по камням. А еще где-то журчала вода. Вскоре я увидел, как рядом со мной остановился всадник, одетый в архаичную военную форму. Спрыгнув с коня, он сразу приблизился. И его усатое лицо выражало озабоченность, когда он сказал:

— Я думал, что эти черкесы убили вас, ваше благородие!

«Что еще за благородие такое? Меня никто так никогда не называл. Во всяком случае, до этого момента», — подумал я, попробовав что-то сказать. Но, вместо этого, издал звук, похожий на стон. А незнакомец закричал кому-то:

— Прапорщик Печорин жив!

Боль пронзала виски, но сквозь нее пробивалось осознание: что-то было не так. Хотя, Печорин — это и есть моя фамилия. Да и имя у меня такое же, как у того самого «Героя нашего времени», про которого Лермонтов написал. Я всегда считал, что все это просто дурацкое совпадение, пока не открылась семейная тайна, что мой дедушка, который работал еще при советской власти директором Дома культуры, настоял, чтобы родители назвали меня Григорием. Вот я и получился полным тезкой литературного персонажа. За что меня все мое детство дразнили «тем самым Печориным». Впрочем, я давно уже привык и не обижался. Потому воспринял бы обращение к себе по фамилии, как всегда, совершенно спокойно, если бы не прозвучало вот это «ваше благородие».

Что же касалось звания прапорщика, то я, собственно говоря, им и являюсь… Или являлся? Где это я? Явно уже не в степях Украины. Неужели на том свете? Мысли в моей больной голове кружились, словно в калейдоскопе. Я попытался приподняться, но тело не слушалось.

Еще один всадник, в не менее архаичной форме, подъехавший следом за первым, помог мне сесть. Этот человек выглядел значительно старше первого. Загорелым, с седыми усами и поседевшими волосами. Его крепкие руки были грубы, но движения осторожны — будто боялся, что я рассыплюсь. А еще он смотрел на меня добрым взглядом, словно являлся моим другом.

— Вы сильно ушиблись, Григорий Александрович, когда упали с коня. У вас голова разбита. Надо бы перевязать, — сказал он, протягивая металлическую, грубо сделанную, флягу.

Вода во фляге была прохладной, но с привкусом железа. Я отпил и огляделся, стараясь не поворачивать свою ушибленную голову, а лишь скашивать глаза. Но, все окружающее мало походило на галлюцинации: горы, долина, ручей поблизости, камни, кони, запах пороха в воздухе, кровь на моей ладони, когда все-таки поднял правую руку и потрогал свой ушиб на затылке, который уже налился шишкой приличных размеров. А вокруг находились люди в старинной форме и со старинным оружием…

Тот, что подъехал ко мне первым, молодой и энергичный, начал заматывать мне голову какой-то сероватой тряпицей, явно нестерильной.

— Черкесов мы отогнали, они отступили, — продолжал между тем говорить седовласый офицер, на котором красовались эполеты. — Но, думаю, что ненадолго. Надо возвращаться к крепости.

Промочив горло из фляги, я снова обрел дар речи, пробормотав хрипло:

— Вы кто? Какой сейчас год? Где я?

Мои вопросы выглядели, конечно, глупейшими, тем не менее, человек с погонами ответил:

— Я Максим Максимович Терехов, штабс-капитан. Сейчас 1834 год. И все мы на Кавказе.

Я кивнул, не понимая, как оказался в теле прапорщика XIX века. Но, если все это не бред умирающего сознания, то… Значит, я теперь не просто полный тезка героя Лермонтова, а сам стал литературным персонажем. Вот это совпадение!

Глава 1

Как только я на слова Максима Максимовича кивнул головой, так перед глазами все поплыло. И я снова отключился, а пришел в себя уже в совсем иной обстановке. Вокруг меня находились каменные стены без всякой штукатурки. Но, лежал я на этот раз не на земле, а на кровати. Кто-то заботливо перенес мое тело сюда, уложил, раздел и даже накрыл серым шерстяным одеялом, простым, но достаточно теплым. В углу на столе стояло нечто, вроде масляной лампы, которая выполняла функцию единственного источника света в помещении.

Голова у меня по-прежнему была перевязана и болела, но боль уже не была столь острой, как в начале, сосредоточившись больше в месте удара на затылке с правой стороны. Я же лежал, повернувшись на левый бок и глядел на примитивную лампу, думая о том, как же так могло получиться? Меня мучил вопрос: как я оказался в прошлом, в другой реальности, отстоящей во времени почти на два столетия? Объяснений этому я не находил, как ни старался. У меня их просто не имелось. Оставалось лишь принять неизбежное, что, слетев с мотоцикла, я попал прямиком сюда. Впрочем, все указывало на то, что я каким-то чудом остался жив. А это все-таки обнадеживало само по себе. Потому я немного успокоился, не став излишне перегружать свой мыслительный аппарат поиском объяснений произошедшему, а просто заснул.

Когда проснулся, то сразу же обнаружил, что состояние мое улучшилось. Затылок все еще ломило. Но, боль уже казалась вполне терпимой. Преодолев головокружение, я даже смог самостоятельно свесить ноги с кровати. Приняв сидячее положение, я ощутил, что, кроме головы, у меня ничего не болит. Лампа давно погасла, а из единственного окна без стекол, закрываемого лишь ставнями с прорезями, в комнату падало немного света. Отчего я получил возможность рассматривать себя.

Как выяснилось, я спал под одеялом в чистом белом белье: в рубашке с длинными рукавами и в кальсонах. Но, руки и ноги у меня теперь приобрели несколько иную форму. Они оказались тоньше, а пальцы — длиннее. Это явно не были мои прежние конечности. Глядя на них, я снова ужаснулся. Но, они вполне слушались, несмотря на общую слабость в теле. Потому я попытался успокоить себя тем, что, в сущности, ничего страшного не произошло.

Даже если я немного видоизменился, провалившись сквозь время и сделавшись одним из тех самых попаданцев, про которых столько книжек прочитал, то это же не критично, раз все-таки жив остался! А что меня держит в той прошлой жизни, кроме службы? Любимая женщина к другому ушла, с родителями я не в ладах, детьми не обзавелся, военное училище не закончил, а только школу прапорщиков. Там складом заведовал, снабжением занимался, да не сошелся характером с кем не надо, не стал никому из начальства задницу прикрывать, вот и отомстили мне, повесили на меня недостачу и в «шторма» отправили искупать… А тут другая служба, конечно, но ничего, привыкну, никуда не денусь… Главное, что руки и ноги на месте, голова и все остальное — тоже, следовательно, вполне можно продолжать жить дальше! Кстати, мой живот сразу значительно похудел без всяких изнурительных тренировок, так это тоже к лучшему!

Тут мои самоуспокоительные мысли прервал незнакомый усатый человек, распахнувший дверь настежь со скрипом петель и показавшийся в дверном проеме.

— Кто вы? — спросил я. И голос мой прозвучал слабо и осипло.

— Я денщик, ваше благородие, — последовал ответ. — Рад, что вы уже сами смогли сесть…

И только тут до меня начало доходить, что, в сущности, за свое попаданчество я сразу получил повышение по службе. Ведь здесь у них в 1834 году прапорщик соответствует чином нашему младшему лейтенанту! То есть, я тут уже сразу автоматом в офицеры произведен! Вот какой неожиданный положительный аспект выяснился! И это тем более хорошо, поскольку в здешней Российской Империи социальный статус весьма важен для жизни. Понятное дело, что нижним чинам живется тяжеловато и плоховато по сравнению с господами офицерами. Вот, хотя бы, «благородием» здесь меня называют, а не крысой тыловой. Уже приятно. Да и денщик мне полагается, что тоже лишним не будет.

— Как звать? — спросил я усатого, но довольно молодого парня в солдатской форме.

— Иваном зовут, Иван Тихомиров я, — сказал денщик. — А вы, ваше благородие, получается, совсем запамятовали после удара. Но, я слышал, что такое бывает, а потом проходит…

— Отставить разговоры! Лучше докладывай, зачем явился, — велел я, отметив про себя, что мои слова прозвучали уже тверже, хотя тембр был теперь другой, не тот, к которому я привык.

— Так фельдшер приказал повязку вам поменять и компресс снова наложить на ушибленную голову, — проговорил денщик.

А я хмыкнул:

— Хм, фельдшер, говоришь? Так пусть сам придет. Нечего ему свои обязанности на других перекладывать.

Денщик попытался фельдшера оправдать:

— Так он же, ваше благородие, с ранеными возится. Много их у нас после боя, а он один такой на всю крепость. Всю ночь возился, даже не спал.

Но я настаивал:

— Все равно иди и зови. Скажи, что я его к себе требую. Хочу взглянуть на него.

— Слушаю-с, ваше благородие, — кивнул денщик и побежал выполнять.

А я, по-прежнему сидя на кровати, думал о том, что при таком раскладе для меня перспективы сделать офицерскую карьеру сразу рисуются. И никакого высшего военного училища оканчивать не нужно. Раз я тут младший офицер, значит, отучился уже, как положено. Только не ясно, когда, где, как и какое заведение оканчивал? Ничерта не помню.

Поймал себя на том, что в голове одни мои собственные воспоминания крутятся. И совершенно непонятно, как так получилось? Ведь я уже увидел, что руки, ноги, да и все остальное тело не то, не мое собственное. Оно принадлежало другому человеку, а моим в нем, получается, было только сознание. Неужели, этот здешний Печорин после падения с лошади дух испустил, а моя душа в его тело вселилась? Все именно на такой расклад указывает. Вот и не верь теперь в переселение душ…

Фельдшер довольно скоро явился в сопровождении денщика. Он оказался сухопарым немолодым поседевшим мужчиной с глубокими морщинами на лбу. Его выцветшие серые глаза ввалились и покраснели, а под ними лежали тени. Действительно, он выглядел уставшим, пробурчав с порога оправдания:

— Не извольте гневаться, ваше благородие, что я сам не явился, а денщика попросил повязку вашу переменить. Раненых у меня полный лазарет после вчерашнего сражения.

— Да не гневаюсь я, раз уж ты все-таки пришел. Только не помню ничего. Память у меня отшибло, как упал. Тебя как зовут не помню.

— Антон я. Нестеренко моя фамилия, — представился фельдшер. — Контузия у вас, ваше благородие, потому и запамятовали. Вам лежать надобно. Покой нужен организму-с. Иначе может и до горячки дойти.

Военный лекарь быстро осмотрел мою голову, промыл рану на затылке чем-то жгучим со спиртовым запахом, отчего стало больно, и я едва не вскрикнул. Потом он жилистыми руками наложил свежую повязку, тщательно обмотав мне голову белой материей, похожей не на бинт привычного вида, а на полосу, отрезанную от простыни. После этого он велел отдыхать, не вставать с кровати еще сутки, и ушел обратно к другим раненым.

Я не возражал против отдыха, но мыслей о покое у меня не было. Я старался понять, где я, кто меня окружает и как мне теперь жить в этом теле того самого Печорина. Как только фельдшер ушел, я попросил денщика побрить мне щетину на щеках. Вскоре Иван притащил откуда-то тазик с теплой водой, кусочек хозяйственного мыла и опасную бритву. Оставалось лишь полагаться на то, что денщик обучен искусству цирюльника в достаточной степени. Но, он справился вполне неплохо. Когда он закончил, я попросил принести мне зеркало, и Ваня подал мне небольшое овальное в серебряной рамке.

Когда я взглянул на свое отражение, то обомлел. Передо мной был не я, а другой человек: молодой мужчина лет двадцати пяти, с бледным, но выразительным лицом и со светлыми волосами. Если что в этом лице и указывало на меня прежнего, так это глаза, которые остались карими. Но, взгляд теперь стал другой, не осоловелый и не усталый, а пронзительный, холодный и дерзкий. Вид у физиономии был немного помятый, а выражение лица казалось разочарованным, как у Пьеро, и, в то же время, немного ехидным, насмешливым, как у клоуна-весельчака, чему способствовала линия тонких губ с их уголками, приподнятыми наверх под худые щеки.

— Так вот ты какой, тот самый Григорий Печорин… — прошептал я.

Это был он. Но теперь — это был я!

Вскоре ко мне заглянул Максим Максимович. Он принес в плетеной корзинке бутылку кахетинского вина, круглые лепешки, вроде лаваша, готовые поджаристые шашлыки из баранины, свежую зелень и фрукты. А денщик ради такого случая придвинул грубый деревянный стол прямо к моей кровати, застелив его небольшой белой скатеркой и проворно расставив посуду.

— Ну что, Григорий Александрович, оживаете? — спросил штабс-капитан, усаживаясь на табурет напротив меня.

— Потихоньку. Спасибо, что не бросили там, в ущелье, — ответил я, стараясь говорить так, как, по моим представлениям, говорил бы настоящий Печорин. Хотя я понятия не имел, как он говорил на самом деле, а только книжку читал про него и кино смотрел.

— Да что вы, Григорий Александрович! — засмеялся штабс-капитан. — Как же можно офицера своего оставить? Да еще такого, как вы!

— А какой я? — спросил я, пытаясь понять, каким меня здесь знают.

— Да уж больно вы… своеобразный, — Максим Максимович задумался. — Умный, храбрый, но будто вам все надоело. Или будто вы ищете чего-то, чего здесь нет.

«Значит, Печорин уже успел прослыть скучающим циником», — подумал я.

— А что было перед боем? — спросил я осторожно. — Я, кажется, много чего забыл после того, как ударился головой. Даже сам этот момент, когда с лошади упал, не припомню.

Штабс-капитан ответил вполне охотно:

— Да ничего особенного и не было. Вы, как всегда, вперед в разведку рванули, да нарвались возле ручья на черкесов. Они начали стрелять, в лошадь вашу попали. Вот она и упала, а вас контузило. Мы вас еле отбили. Бой был жарким. Потому раненых много.

«Значит, никаких подозрений у Максимыча пока нет, что Печорин теперь подмененный самозванцем», — облегченно подумал я.

Тут прибежал денщик штабс-капитана, сообщив ему что-то на ухо. После чего Максим Максимович пожелал мне выздоровления и удалился по делам службы. А я попросил у Вани Тихомирова подать мне часы. Он открыл шкаф и подал мне с полки маленькую деревянную коробочку, в которой лежали карманные часы с золотым корпусом и с белым циферблатом, на котором выделялась надпись «Breguet». Ничего себе, какие вещички у меня тут имеются! Эти швейцарские часики весьма дорогие. Да еще и цепочка у них золотая, похоже. Взглянув на стрелки часов, я понял, что провалялся слишком долго. Получалось, что со штабс-капитаном мы не завтракали, а обедали. А завтрак я, по всей видимости, проспал.

Почувствовав себя лучше после еды, я отправил денщика отдыхать в соседнюю комнату, а сам попытался встать с койки. И… у меня получилось. Голова хоть и продолжала кружиться, но уже не столь критично. Потому я осторожно, придерживаясь за шершавую стену, подошел к окну и распахнул ставни. Крепость наша стояла на высоком месте, и вид из окна моей комнаты открывался прекрасный: с одной стороны — достаточно широкая зеленая долина с оврагами. С другой — горы, тоже покрытые зеленью. А за этими горами вдали торчали другие, еще более высокие и величественные с вершинами, покрытыми снегом. Посередине долины бежала по каменистому руслу неширокая речка. Вдоль нее петляла дорога. А вдали располагались какие-то селения, похожие на горные аулы, прилепившиеся на покатых склонах.

Собственно, наша крепость эту дорогу и охраняла, поскольку находилась возле перевала, откуда дорога спускалась в долину. Из своего жилища, расположенного достаточно высоко на склоне, я мог видеть и фортификационные сооружения нашей крепости: низкие каменные стены, деревянные казармы, несколько пушек на валах, между которых расхаживали солдаты в полинялых мундирах. Все это выглядело так, будто я попал в исторический фильм. Но, я уже прекрасно понимал, что вокруг совсем не кино, а моя новая реальность. И ощущение было такое, словно снова родился, заново постигая мир, настолько все окружающее казалось мне непривычным.

После того, как насладился красивым видом, я стал разглядывать и свою комнату. У меня здесь имелись не только стол, кровать, шкаф с одеждой, но также и полка с книгами. А на большом ржавом гвозде, вбитом в стену, висела шпага в черных ножнах, два пистолета музейного вида с кремневыми замками в кобурах и кожаная сумка с принадлежностями к пистолетам. И я понимал, что мне срочно придется учиться владеть этим оружием, если хочу выжить.

Глава 2

«Ну что ж, Григорий Печорин, теперь мы с тобой — одно целое», — подумал я, осматривая свое новое жилище. Отыскав в шкафу на нижней полке достаточно большую шкатулку, закрытую на замок, я не стал искать ключ к ней, потому что не имел ни малейшего понятия, где он мог бы находиться, а просто вскрыл ларчик кинжалом, найденным на другой полке под запасным бельем. Шкатулка открылась с глухим щелчком, когда я поддел замок острием. Внутри лежала солидная стопка ассигнаций, золотые монеты, аккуратно сложенные бумаги с печатями, перевязанные шелковой лентой, и несколько писем.

Первым делом я потянулся к документам, сняв с них красную ленту и разглядывая свидетельство о производстве в чин прапорщика и выписку из церковной книги. Читать с ятями было мне совсем непривычно. Но все же разобрался. Документами подтверждалось, что Григорий Александрович Печорин, сын пехотного капитана, потомственного дворянина, родился в Санкт-Петербурге и крещенный. «Значит, я действительно дворянин, следовательно, не последний человек в этом мире!» — подумалось мне. И эта мысль о принадлежности к аристократии сразу улучшила мое настроение.

Затем я пересчитал деньги. В шкатулке набралось полтысячи рублей ассигнациями, почти полсотни рублей серебром и 25 золотых червонцев. Каждая такая монетка в том моем прежнем времени, откуда я сюда провалился, стоила весьма дорого. И мне показалось, что даже по меркам этого времени сумма обнаружилась приличная. Я пока совсем не представлял, какие здесь цены, и куда можно тратить деньги в условиях дальней кавказской крепости. Ведь продуктовое и вещевое довольствие и без того у любого офицера имелось. Ну и проживание, наверное, тоже бесплатное за казенный счет. К тому же, и денежное содержание офицерам платят из государевой казны. Так что решил я пока не тратить деньги, а копить их про запас.

Не меньше меня заинтересовали и письма. Первое было от Веры. Эта женщина, похоже, если судить по манере ее письма, давно и безнадежно влюблена в Печорина. Она писала о Петербурге, о балах, о том, как скучает. И даже намекала, что, скорее всего, надежды ее тщетны, и он никогда не ответит ей взаимностью. Второе письмо было куда менее романтичным. Его автором был некто Николай, судя по всему, старый приятель Печорина, служивший где-то в столичной канцелярии. Он писал о каких-то «делах», о «необходимости соблюдать осторожность» и о том, что «тот человек» уже в курсе «происшествия в Царском Селе». «Что за происшествие?» — мелькнуло у меня в голове.

Третье письмо и вовсе было загадочным. Без подписи, короткое и угрожающее: «Вы получили то, что заслужили. Не пытайтесь вернуться. Если вас снова увидят в Петербурге — вам не жить».

Я перевернул листок, но и с обратной стороны не нашел ни подписи, ни даты. «Кто-то явно желал Печорину смерти еще задолго до того, как я оказался в его теле», — это все, что я из этого письма понял. В сущности, глупая записка. Но, почему-то она тоже сохранялась среди денег и документов. Может, имела какое-то значение, как память о чем-то важном, или как улика?

В этот момент за дверью послышались шаги. Я быстро сунул все найденное обратно в ларчик, захлопнул крышку, закрыл шкаф и спрятал кинжал под подушку, улегшись обратно на постель, словно какой-то заговорщик. Хотя, теперь все это принадлежало мне. Пора было уже привыкнуть, что я получил все имущество Печорина вместе с его телом. И чего я, спрашивается, стесняюсь?

Впрочем, в комнату всего лишь вошел мой денщик Иван Тихомиров. Причем, сначала он вежливо постучал в дверь. А потом, когда я отозвался, Ваня поинтересовался, не желаю ли я откушать. Время-то незаметно приблизилось к вечеру. Скромно отужинав в своей комнате и сходив в туалет в самый настоящий ночной горшок, который денщик сразу вынес и вымыл, я сполоснулся посредством тазика с теплой водой и кувшина, а потом снова улегся в постель. Электрического освещения здесь еще и близко не придумали. А в темноте особо и делать было нечего. Читать ни при свечах, ни при лампадке мне совсем не хотелось. И потому я просто закрыл глаза и заснул.

Когда проснулся на следующее утро, моя голова уже почти не болела. И чувствовал я себя почти выздоровевшим. Лишь легкое головокружение и слабость в теле напоминали теперь о недавней контузии. Я сел на кровати, потянулся и осмотрелся. Комната моя была простой, даже аскетичной: голые каменные стены, грубая мебель, узкое окно с деревянными ставнями. Но, во всем чувствовался строгий порядок, видно, мой денщик неплохо старался поддерживать чистоту.

Иван Тихомиров, постоянно находившийся в комнате рядом, услышав мои утренние шевеления, тут же постучал и вошел, сказав бодрым голосом:

— Ваше благородие, с добрым утром!

— Надо бы умыться и побриться, — сказал я, проведя рукой по подбородку с отросшей щетиной.

И вскоре Иван приволок медный таз с теплой водой и бритвенные принадлежности. А я наблюдал за денщиком, все еще привыкая к тому, что теперь мне прислуживают даже в вопросах личной гигиены. Пока денщик аккуратно снимал щетину с моего лица и подправлял мои усы ножницами, я размышлял о своем положении. Вроде бы, не все было так плохо, как показалось мне в самом начале. Я теперь и офицер, и дворянин. Вот только прежний Печорин, судя по письмам, найденным в шкатулке, успел нажить себе врагов. И теперь мне предстояло жить его жизнью, не зная ни его привычек, ни его прошлого.

— Иван, — спросил я, стараясь говорить как можно естественнее, — давно ты у меня служишь?

— Месяц как, ваше благородие, — ответил он, осторожно проводя бритвой по моей щеке. — После того как прежний ваш денщик, Степан, в том бою погиб…

— А, — промычал я, делая вид, что вспоминаю. — Жаль парня.

— Да уж… — вздохнул Иван. — Хороший был боец. Бросился наперерез черкесам, чтобы они вас саблями не изрубили.

Ах, вон оно как? Кто-то даже погиб тут уже, спасая Печорина? Я решил копнуть глубже, спросив еще:

— А скажи, как я тут, в крепости, до этого жил? Что про меня люди говорят?

Денщик на секунду замялся, но потом ответил:

— Да кто ж среди рядовых про офицеров болтает? Разве что по пьяному делу…

— И что же пьяные говорят? — продолжал я спрашивать.

— Будто вы, ваше благородие, человек замкнутый. С солдатами строги, но справедливы. Рукоприкладством за зря никогда не занимаетесь. А с другими офицерами… — он запнулся.

— Говори прямо, — попросил я.

— Да ходят разговоры, что вы среди офицеров мало общаетесь. Словно сторонитесь и будто свысока относитесь ко всем, — поведал денщик.

«Ну что ж, типичный Печорин», — подумал я. И опять задал вопрос:

— А, ты не знаешь, что рассказывает про меня Максим Максимович?

— Штабс-капитан вас уважает, — сразу ответил Иван. — Говорит, вы хоть и молодой, а рассудительный офицер, только горячий иногда не в меру в бою бываете.

Это было хорошей новостью. Значит, у меня здесь есть хотя бы один человек среди начальства, который ко мне действительно неплохо расположен. И этот мой покровитель и благодетель, разумеется, Максимыч.

Побрившись и умывшись, я велел денщику подать свой мундир. Иван принес темно-зеленый офицерский сюртук с золотыми пуговицами, с красным стоячим воротником и с эполетами. Каждый эполет, положенный здесь прапорщику, представлял собой тот же погон, только с солидным округлым расширением на конце. Это самое расширение было окантовано валиком из золоченого шнура, а единственная маленькая звездочка, обозначающая, что я самый младший из офицеров по званию, находилась посередине этого кругляша.

А еще к повседневному мундиру полагались брюки того же цвета, фуражка с красным околышем в белом чехле на тулье и черные кожаные сапоги. Подобный мундир носил и сам Лермонтов. Надевая все это, я ловил себя на мысли, что окружающее до сих пор кажется каким-то нереальным. Но, ткань мундира была грубой на ощупь и в нее въелся запах пороха. А от сапог и от ремней пахло натуральной кожей. Так что — это был вовсе не сон, а моя новая жизнь.

— Пойдем, прогуляемся, — сказал я денщику, направляясь к двери.

Голова еще побаливала и покруживалась, но я решил, что хуже не будет, если немного пройдусь. Ведь в остальном чувствовал я себя вполне неплохо.

Крепость встретила меня шумом повседневной службы. Одни солдаты стояли в караулах на бастионах, другие что-то таскали, третьи чистили ружья. Поодаль у длинных коновязей ржали лошади, и конюхи задавали им корм. Воздух был свежим, с легким запахом дыма и каких-то горных трав. Тут в горах отнюдь не было жарко, хотя, вроде бы, зимой и холодами пока тоже не пахло. Но, природа уже чувствовала наступление осени, и я замечал кое-где на деревьях в долине пожелтевшие листья.

Первым делом я направился к крепостному валу, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Борясь с головокружением, я поднялся по узкой деревянной лестнице, взойдя на высоту оборонительного вала. Внизу, спускаясь в долину мимо крепостных стен, тянулась вдоль реки дорога, по которой двигался небольшой обоз. А по обеим сторонам виднелись зеленые склоны, поросшие травой, на которых паслись отары овец. И, если не знать, что уже много лет в этих краях идет Кавказская война, то можно было бы подумать, что пейзаж вполне живописный и даже курортный. Но, эти горы таили опасности. Между ними пролегали узкие тропы, по которым пробирались горцы, устраивая неожиданные набеги на русские опорные пункты и на караваны.

— О, Печорин! Ожили? — раздался за моей спиной знакомый голос.

Я обернулся и увидел Максима Максимовича, который шел по дозорному пути, видимо, проверяя посты.

— Да, спасибо, — улыбнулся я. — Голова еще побаливает, но, в целом, ничего страшного, жить буду.

— Ну и отлично! — хлопнул он меня по плечу. — А то я уж думал, придется мне вас, прапорщик, в тыл отправлять.

Мы немного прошлись вдоль валов нашей фортификации, и штабс-капитан рассказал мне последние новости: накануне небольшой отряд горцев в сумерках пытался подобраться к крепости, видимо, ради разведки, но был вовремя замечен и ретировался. Вражеская вылазка закончилась ничем.

— Кстати, — вдруг сказал Максим Максимович, понизив голос, — ты так и не вспомнил, что было перед тем, как тебя контузило?

Я насторожился, поскольку Максимыч впервые обратился ко мне на «ты», да и намекал явно на что-то.

— Нет. Только то, что вы мне рассказали, — честно сказал я.

— Странно… — пробормотал он. — Ладно, ничего. Главное, что жив остался.

Но, в его глазах читалось какое-то сомнение. Может, штабс-капитан намекал на то, что меня сослали сюда, в эту крепость, за дуэль с Грушницким? И, чтобы сменить тему, я попросил:

— А не будете ли вы, Максим Максимович, столь любезны напомнить мне нашу диспозицию, а то я так запамятовал из-за этой контузии, что даже неловко.

Он взглянул на меня с лукавым прищуром, но начал рассказывать, пока мы прогуливались по стенам:

— Наша Кавказская линия укреплений имеет назначение препятствовать всяческим попыткам горцев разных племен делать набеги на равнину Кавказской области и нападать на дороги в горах. Цепь наших крепостей и постов простирается по направлению от истоков реки Кубани, вниз по ее течению, а также вдоль реки Терек. Вся оборонительная линия разделяется на Черноморскую кордонную линию, правый фланг, центр и левый фланг. Так вот, наш семьдесят седьмой Тенгинский пехотный полк находится на правом фланге Кавказской линии. Надеюсь, теперь вы вспомнили, Григорий Александрович?

Я кивнул. Хоть и не вспомнил, но представление имел, потому что кое-что читал по истории Кавказской войны. Все-таки одно то, что был я от рождения полным тезкой этого Печорина, заставляло интересоваться темой. И ведь сам Лермонтов тоже служил в Тенгинском пехотном! Только не в 1834 году, а позже на несколько лет.

Прогулявшись по стене, я вновь почувствовал головокружение. Потому пришлось извиниться перед штабс-капитаном и вернуться в свою комнату. Там я снял мундир и подкрепился тушеным мясом с овощами под приятно-кисловатым ткемальным соусом, тонкими горячими хачапури, наполненными соленым сыром, заев их свежей зеленью и запив чаем из большой глиняной кружки. Всю эту еду с местным колоритом принес мне заботливый денщик.

Я спросил Ваню, откуда он берет подобные угощения. На что он ответил:

— Так ведь у духанщика. Вы же сами велели для вас там еду брать.

— И что, там бесплатно еду выдают? — поинтересовался я.

— Так ведь, ваше благородие, вы же сами выдали мне намедни три рубля серебром на расходы, — сказал Иван.

— Выдал, говоришь? Хм, запамятовал уже из-за контузии, — пробормотал я.

Потом, когда Иван убрал со стола, я опять остался один в своей комнате. А в голове снова закрутились вопросы. Кто же написал то угрожающее письмо? Особенно меня беспокоила фраза: «Если вас снова увидят в Петербурге — вам не жить». Значит, возвращаться в столицу опасно. А еще и непонятно, какого свойства было «происшествие в Царском Селе», упомянутое в письме Николая? И почему Печорин вообще оказался здесь, на Кавказе? Во всем этом, определенно, есть какая-то тайна. И дело не в дуэли с Грушницким. Ведь дуэль с ним состоялась уже в Кавказских горах, в трех километрах от Кисловодска. А результатом этого события, насколько я помнил, стало направление прапорщика Печорина в эту самую крепость под командование Максима Максимовича.

Меня же интересовало, что же произошло с Печориным еще раньше в Петербурге? Может, он был замешан в чем-то серьезном и противозаконном, а потому бежал из столицы? Что-то там я читал, помнится, про дуэль самого Лермонтова с сыном французского посла, из-за которой его списали из гвардии и отправили в Тенгинский полк. Но, возможно, что и у Печорина сходная ситуация?

С кем же там была у него дуэль в столице и из-за чего? Вроде бы он искал приключений. Но, я подозревал, что дело было не столько в его желании поехать на войну, а больше в сложившихся обстоятельствах, которые вынудили его к этому. Определенно, тут имелась какая-то загадка, которую мне предстояло разгадать. Некоторые подсказки мог дать текст книги Лермонтова о Печорине, который я перечитывал несколько раз. Вот только, ничего я не мог вспомнить толком по этому поводу, сколько не напрягал свой ушибленный мозг.

Впрочем, и мозг, по большому счету, тоже принадлежал прежнему Печорину. А мое собственное осталось лишь сознание, заселившееся в эту оболочку нежданно-негаданно. И, к сожалению, никаких следов воспоминаний от бывшего Печорина не осталось! Вот как теперь жить мне дальше без понимания причин событий? Дурацкая ситуация, конечно, получается.

То ли дело у других попаданцев, про которых я читал, и которым повезло гораздо больше, потому что там у них и память в теле сохраняется, и магические способности появляются. А у меня ничего этого нет! Хоть об стенку убейся! И я сказал сам себе: «Ну что ж, Григорий Александрович, похоже, нам с тобой предстоит тут разбираться не только с горцами, но и с твоим темным прошлым».

Глава 3

На другой день с утра я почувствовал себя настолько хорошо, что решил: хватит отлеживаться, пора приобщаться к новой службе! В теле уже не было слабости. Голова перестала кружиться. Да и шишка на затылке почти не болела. Компрессы, которые прописал мне фельдшер, все-таки помогли, и теперь я ощущал себя бодрым и полным сил.

Почувствовав, что выздоровел, я смог оценить в полной мере подарок судьбы. Я же сделался моложе себя прежнего на восемь лет. Ведь тут мне не 33 года, а только 25 лет, и вся жизнь еще впереди! Если не убьют, конечно. Впрочем, там, в прошлой моей жизни двадцать первого века, меня уже убили, потому и очутился здесь. Значит, смерти нет? Вернее, получается, что умирает лишь тело, а душа переселяется в кого-то еще? Хм, тогда и умирать, выходит, не так страшно! И понимание этого факта сразу прибавило мне храбрости.

Пока болел, я постепенно вживался в роль того самого Печорина, в образе которого мне предстояло жить дальше. Но, я чувствовал, что долго скрывать то, что ничерта не знаю об окружающем меня мире 1834 года, не смогу. Спалюсь обязательно на чем-нибудь! Я же не знал очень многих вещей, которые должен здесь обязательно знать человек моего возраста и положения.

Даже не представляю, кто тут в крепости мои друзья или, хотя бы, верные боевые товарищи, на которых можно рассчитывать в делах службы, помимо Максимыча? И в этом вопросе настораживало, что никто меня не проведал за время болезни, кроме денщика и штабс-капитана. Но, другие офицеры даже не зашли поинтересоваться, жив ли. Неужели я настолько непопулярен?

Остается неясным и какие конкретно у меня служебные обязанности? Вроде бы, что-то там Максимыч про разведку упоминал? Командую разведкой, что ли? Тогда это еще хуже, поскольку не помню ни пароли, ни явки, ни даже особенности местности. Еще требовалось выяснить, кто мои враги, помимо горских воинов, которые и без того понятно, что непременно убьют русского прапорщика, лишь только им представится такая возможность?

Но, хуже всего было другое. Я знал будущее! Я помнил, что нахожусь в начале промышленной эпохи паровых машин. Что в 1836 году начнется строительство первой железной дороги в России. И что в том же году Кольт откроет в Америке первую фабрику по массовому производству капсюльных револьверов. Что в 1837 году погибнет на дуэли Пушкин. Что в 1841-м убьют на дуэли Лермонтова. Что через двадцать лет начнется Крымская война, а потом отменят крепостное право. Но, смогу ли я изменить историю? Ведь я не историк, и многих подробностей не знаю. И, учитывая это, стоит ли вообще пытаться менять ход событий? Не будет ли от моих неуклюжих попыток лишь хуже для страны? Вот только, просто наблюдать за происходящим, закрыв глаза на недостатки окружающей меня действительности, я тоже не собирался.

Меня мучили сомнения. Если я попытаюсь предотвратить дуэль Пушкина, а потом и Лермонтова, — будет ли это правильно? Да и как я сумею? Я же здесь, на Кавказе, а они — в столицах. Лермонтов только через три года сюда служить прибудет. А я, можно сказать, что сослан в дальний гарнизон за проступки. Хотя и это, вроде бы, неофициально. Вот только, здесь, в этой реальности, неофициальное мнение благородного общества значит не меньше, а то и больше, чем мнение официальное! Потому не могу я вот так просто послать все подальше, выйти в отставку и отсюда уехать. Чтобы уйти со службы с достоинством, надо прежде совершить какой-нибудь подвиг. Получится ли у меня нечто подобное?

А если я попробую предотвратить Крымскую войну или разгромить десант коалиции европейцев на берега Крыма? Например, сделаю головокружительную военную карьеру, стану каким-нибудь генералом и постараюсь добиться заранее перевооружения русской армии, скажем, по американскому образцу на револьверное оружие, чтобы у всех офицеров в обязательном порядке имелись револьверы, а у солдат — револьверные винтовки? Но, это лишь призрачная перспектива, а пока кто я такой, чтобы менять историю?

Я всего лишь Григорий Печорин, который только и занимался пока в своей жизни тем, что разрушал чужие судьбы. Да и свою тоже. Пока лежал с ноющей головой, я нашел и прочитал его дневник. Там оказались разрозненные записи. К тому же, они имели больше философский характер и не были прямым хронологическим описанием событий. Но я все-таки кое-что понял о своем предшественнике в этом теле, которое мне досталось так неожиданно.

Разочарование и скука постоянно преследовали его. Впрочем, я знал еще из книги Лермонтова, что Печорин часто размышлял о бессмысленности своего существования, задавался вопросами о цели и смысле жизни. И эта внутренняя пустота, наполненная лишь эгоизмом и цинизмом, толкала его на поиски новых впечатлений и острых ощущений, будь то любовь, путешествия или опасные приключения. Печорин легко манипулировал окружающими ради удовлетворения собственных желаний и амбиций. Я помнил, как он вмешался в жизнь контрабандистов лишь ради праздного развлечения.

С одной стороны, Печорин был умен и образован, обладал остроумием и наблюдательностью, а также способностями к самоанализу своих чувств и мотивов. С другой стороны, эти же качества делали его холодным и бесчувственным циником. А все его отношения с женщинами — это была лишь игра, в которой Печорин манипулировал чувствами красоток, как, например, поступил он с княжной Мэри. Только лишь с Верой он переживал нечто более глубокое, но его внутренняя разрушительная сила не позволяла ему составить прочные отношения и с ней.

Что же касается участия Печорина в дуэли с Грушницким, то мне казалось, что и это была не столько попытка защитить свою честь, сколько способ что-то доказать самому себе. Однако, даже победа в этом деле с глупым убийством знакомого человека не принесла Печорину никакого удовлетворения, напротив, только неприятности и муки совести. И это он еще легко отделался. За дуэль могли и в рядовые разжаловать, а то и в Сибирь сослать...

Я уже понимал, что события из его жизни, отраженные в найденном дневнике, а, следовательно, теперь и из моей, остались в прошлом. Но, кое-что из того, что было описано в книге у Лермонтова, еще не свершилось. Никакой пока Бэлы и никакого пока Вулича Печорин, судя по всему, не встречал. Так что, они, похоже, еще встретятся на жизненном пути. Уже со мной, а не с прежним Печориным. Но, теперь у меня хотя бы появились шансы что-то исправить. Или сделать все еще хуже, как повезет.

Как бы там ни было, а с чего-то надо начинать. И, позвав денщика, я велел приготовить мне оружие для стрельбы и сопроводить меня за пределы крепости для практических упражнений. Я смотрел, как Иван ловко чистит мои пистолеты и заряжает их. Мне тоже очень хотелось попробовать. И, как оказалось, мои руки довольно ловко могли делать то же самое! В теле прежнего Печорина, как выяснилось, сохранилась хотя бы мышечная память. Следовательно, с нуля мне прокачивать навыки уже не придется. И это немного обнадеживало.

Вполне результативно постреляв из примитивных однозарядных пистолетов с кремневыми замками на склоне горы за пределами крепости, опробовав потом еще и кремневое ружье, и заметив, что навык владения здешним оружием достался мне от прежнего Печорина, практически, в полном объеме, я попросил денщика провести со мной тренировочный спарринг на шашках. Удивительно, но этот навык тоже сохранился. Во всяком случае, я мог довольно легко парировать удары Ивана и наносить свои. К счастью, шашки денщик принес специально затупленные, а то изрубил бы я парня случайно.

Потом, конечно, опробовал я и верховую езду. Прежнего любимого коня Печорина черкесы пристрелили, из-за чего я сюда и попал. Но, имелся у него, то есть, теперь у меня, запасной жеребец черной масти по кличке Абрек. И, когда я подошел к коню, он меня не испугался. Не взбрыкнул, а позволил забраться в седло. И я понял, что верхом ехать тоже вполне смогу. Печоринское тело хорошо обучено удерживаться на лошадиной спине. Проехав пару кругов вокруг крепости и любуясь, при этом, горными пейзажами, я почувствовал себя настоящим всадником.

Только мы с Ваней закончили упражнения с оружием и верховой ездой, вернувшись в крепость, как дорогу нам перебежал какой-то рядовой.

— Ваше благородие, вас комендант требует! — доложил солдат, вытянувшись.

— Сейчас? — удивился я.

— Так точно! Говорит, дело не терпит.

«Ну вот, начинается служебная лямка», — подумал я.

К моему счастью, должность коменданта крепости занимал сам Максимыч. А с ним вместе в штабном помещении цитадели оказались какие-то другие офицеры, с которыми я после своего попадания сюда еще не пересекался. Но, штабс-капитан представил их мне. Одним из них был поручик Семен Васильевич Никифоров, худой шатен с бледными впалыми щеками и с маленькими усиками, лет двадцати семи на вид. А другой поручик, Александр Петрович Друбницкий, оказался достаточно грузным брюнетом лет тридцати с бакенбардами и большими усами на красным мясистом лице. Они сидели за столом, покрытым географическими картами и бумагами, и хмуро разглядывали меня, когда я вошел.

— Ну что, Печорин, оживаешь? — проворчал Никифоров.

— Потихоньку, — кивнул я.

— Мозги, надеюсь, все еще на месте? — саркастически улыбнулся Друбницкий.

— Вроде бы, — я даже не знал, как реагировать на этот сарказм.

— То-то. А то тут Максим Максимыч говорит, будто вы ничего не помните, — встрял в разговор еще один офицер, совсем немного старше меня на вид, но тоже поручик, как и Друбницкий с Никифоровым.

Его представили мне, как Ипполита Илларионовича Зебурга. По происхождению был он остзейским немцем и должность занимал командира крепостной батареи, лицо его казалось излишне вытянутым, даже лошадиным, но умным.

Я напрягся, проговорив:

— Некоторые моменты выпали… но службу помню.

— Будем надеяться, а то вы немного странно себя ведете, Григорий Александрович, — заметил Зебург. — Будто другим стали каким-то и некоторых из нас не узнаете. Меня, например.

— Последствия контузии. С каждым может случиться. Но уже потихоньку вспоминаю все. Так что не вижу повода обижаться, господа, — оправдывался я.

— Ладно, — кивнул комендант. — Дело вот какое. Сегодня к вечеру к нам в крепость прибудет важный обоз со стороны Тифлиса. И нам приказано встретить его, дать людям отдых, переменить лошадей и обеспечить безопасность этого обоза до следующего пункта.

Я кивнул, стараясь не показать вида, что чего-то не понимаю в делах крепостной службы.

А Максим Максимович продолжал:

— Вот потому я и вызвал вас, Печорин. Вы у нас хоть и недавно контуженный, но самый глазастый стрелок и самый ловкий в седле. Любовался я сегодня с крепостного вала вашими упражнениями. Вижу, что полностью уже выздоровели. Так что придется поручить этот обоз вашим заботам, Григорий Александрович, больше некому. Да и с горцами вы сладить сможете, ежели чего. Так что готовьтесь. Пойдете в сопровождение вместе с казаками.

— Слушаюсь, — кивнул я, уже переняв от своего денщика здешнюю манеру отвечать на приказы.

— И еще… — комендант понизил голос. — Грузинский князь Гиоргадзе, который едет с обозом, везет с собой кое-что важное, бумаги какие-то секретные. Так что отнеситесь со всей серьезностью.

— Постараюсь, — я снова кивнул.

Тогда Максимыч ткнул пальцем в карту, сказав:

— Вот здесь, в этой казачьей станице на левом фланге находится пункт назначения. Там стоит батальон пехоты, который обеспечит охрану князю на его пути дальше. Вы же должны будете подождать там обоз с боеприпасами, который должен прибыть в станицу в течение двух недель. По прибытии каравана, организуете его сопровождение обратно в нашу крепость.

Когда я вышел из штабного кабинета, в голове крутилась одна мысль: похоже, что еду туда, где находится тот самый фаталист Вулич... А, значит, события уже начали двигаться по сюжету, который я знал. И теперь мне предстояло решить: попытаться их изменить или стать их пассивным участником. Но, плыть по течению судьбы прежнего Печорина мне не слишком хотелось. Например, в Персию я твердо решил не ездить никогда, чтобы не умереть там по дороге. Что же касается Вулича, то как же переубедить такого убежденного фаталиста?

Ведь этот Вулич считает, что все в жизни предопределено за любого человека кем-то свыше. Богом, наверное. И это означает, что ничего изменить в своей судьбе нельзя. Как бы ни старался человек, а будет с ним то, что «предписано судьбой». И от этой предопределенности никуда не уйти. Вот только, значит ли это, что нужно играть собственной жизнью и создавать самому себе смертельно опасные ситуации?

Но, если следовать философии Вулича, то получается, что и историю изменить невозможно? И я подумал: «А вот я и проверю. Если не удастся этого Вулича спасти, значит, он прав. И тогда нечего мне тут выпендриваться. Все равно история не изменится по большому счету, как бы я ни прыгал. Но, если все-таки спасу его, значит, он не прав». С этим желанием использовать Вулича, как объект своего эксперимента по изменению здешней реальности, я и готовился отправиться в путь.

Глава 4

К вечеру обоз действительно прибыл. Небольшой отряд казаков сопровождал несколько повозок с припасами. А позади них шагом тащились вьючные и запасные лошади. В центре колонны, сразу за повозками, ехал на гнедом скакуне сам князь Георгий Гиоргадзе — статный мужчина лет тридцати пяти с гордым ястребиным профилем и густыми черными усами, облаченный в богатый черкесский костюм с серебряными газырями. Рядом с ним верхом следовали четверо его нукеров-дзмакацев — грузинских воинов с длинными кинжалами на боках и с ружьями в руках.

Богатая одежда и усиленная охрана еще издали сообщали одним своим видом о том, что едет человек весьма состоятельный. Этот князь явно не испытывал финансовых затруднений, как было с большинством грузинских князей в то время. Ведь многие из них происходили из обедневших семей, потерявших свои владения и былое богатство, продолжая носить гордый титул князя, скорее, номинально. Такие, обычно, ехали в Россию, чтобы просить там денег в обмен на лояльность. Но, Гиоргадзе совсем не выглядел подобным просителем.

Максим Максимович обнялся с князем, как со старым знакомым, потом представил меня. И князь кивнул мне с холодной вежливостью. Его карие глаза оценивающе скользнули по моей фигуре, будто пытаясь понять, можно ли доверять этому молодому русскому офицеру. Потом комендант крепости выставил угощение, усадил гостей за длинный стол и начал произносить тосты, как это положено на Кавказе. Его первый тост был за здоровье государя Николая Павловича. А Гиоргадзе поднял ответный тост за дружбу между грузинами и русскими, потому что и те, и другие — христиане, обороняющие Кавказ от мусульман. Говорил он по-русски весьма неплохо. Лишь легкий акцент выдавал в нем уроженца Грузии.

Когда уже хорошо подвыпили и закусили, солдаты, прислуживавшие гостям, начали убирать со стола, чтобы переменить блюда и подать чай, потому все на какое-то время вышли из-за стола, чтобы размять ноги. Я стоял и смотрел на то, как закатное солнце скрывалось вдали за горами, окрашивая вершины гор багрянцем, когда грузинский князь неожиданно подошел ко мне и заговорил.

— Так это вы будете нас сопровождать? — спросил он со своим легким акцентом, видимо, Максимыч уже сказал ему.

— Так точно, ваше сиятельство. До казачьей станицы на левом фланге, — ответил я.

А он проговорил:

— Хорошо. Тогда будьте готовы начать движение с рассветом. Мне нужно быть на месте как можно скорее.

Я кивнул и пошел к казарме, чтобы отдать приказ казакам начинать готовиться к походу с вечера. Судя по карте, путь предстоял нам неблизкий. А маршрут пролегал по опасным ущельям, где горцы легко могли устроить засады. К тому же, я совершенно не знал эту горную местность, но вида не показывал, полагаясь на то, что все остальные уж точно хорошо знают маршрут, а потому не заблудимся.

Денщик разбудил меня перед рассветом. Он тоже ехал вместе со мной. Максимыч выдал нам все необходимое: коней, продовольствие и боеприпасы. На рассвете, когда мы выезжали из крепости, день выдался пасмурный, и в горных седловинах стелился плотный туман, создавая естественную маскировку для выдвижения каравана. Дорога, правда, плохо просматривалась, но, мы никуда пока сворачивать и не собирались, следуя точно вдоль дорожной колеи, проложенной груженными телегами, потому просто неторопливо ехали, мерно покачиваясь в седлах, отчего мне очень хотелось спать.

Первые пару часов ехали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Я старался не привлекать к себе лишнего внимания, но, в то же время, наблюдал за людьми вокруг. Князь Гиоргадзе, казалось, вообще не желал ни с кем общаться. Он то и дело настороженно поглядывал на горы, окружающие нас, будто ожидая чего-то. Или кого-то. Наверное, опасался засады горцев.

Казаки, судя по всему, относились ко мне с уважением. Во всяком случае, все приказы мои выполнялись ими четко, и никто из них не пытался перечить. Видимо, прежний Печорин успел зарекомендовать себя, как умелый командир. Но что-то в их взглядах все-таки настораживало. Было ощущение, что они ждут от меня какого-то знакомого им поведения, а я веду себя не совсем так, как ожидается.

«Надо быть осторожнее. Одно неловкое слово, и кто-то может заподозрить, что со мной что-то неладно», — подумал я. И тут до меня дошло, что казаки, на самом деле, ждут, когда же я вышлю вперед разведку и сам возглавлю ее! Пришлось так и сделать. Взяв нескольких казаков, я поскакал вперед. К счастью, туман еще долго сопровождал нас, скрывая наш обоз. Но, потом, когда туман начал развеиваться, а мы уже проезжали перевал, обнаружилось, что впереди дорога перегорожена камнями.

Мое сердце нервно заколотилось, а в голове завертелись тревожные мысли: «Что это? Последствия камнепада, или уловка горцев, чтобы замедлить наше движение и напасть на караван из засады?» Отослав одного из казаков назад с распоряжением обозу остановиться, я приказал двоим казакам остаться на дороге, охраняя наших лошадей, прячась за поворотом и не приближаясь пока к упавшим камням, а остальным дал указание спешиться и вместе со мной осмотреть ближайшие скалы, которые слишком близко примыкали к дороге в этом месте, буквально нависая над ней с одной стороны, в то время, как с другой стороны от дороги находился высокий обрыв.

Чтобы взойти наверх, нашей группе пришлось сделать приличный крюк и потратить немало усилий, карабкаясь по крутой козьей тропке. Но, интуиция меня не подвела. На скальной площадке над дорогой в том месте, где на ней находилось препятствие, притаились трое стрелков. К счастью, они заметили нас слишком поздно, когда мы тихо подобрались к ним с тыла.

В короткой перестрелке я убил одного, а казаки застрелили еще двоих. У нас потерь не было, поскольку сработал эффект внезапности. Горное эхо раскатисто отвечало на каждый выстрел. И я опасался, что сюда сбегутся другие горцы.

Но, этого не произошло. И казаки, забрав трофеи с трупов, показали мне отличные кинжалы и три английские винтовки. Однозарядные и с кремневыми замками, конечно, но с удлиненными стволами, словно бы сделанными на заказ. Такая винтовка стреляет прицельно на многие сотни метров. Необычное оружие оказалось у этих горных снайперов.

Расправившись с врагами, казаки внимательно осмотрели все расщелины вокруг скальной площадки. Но, не найдя больше ничего подозрительного, они спустились вместе со мной обратно и столкнули валуны, лежащие поперек узкой дороги, в пропасть. После этого обоз благополучно продолжил движение. И других опасностей нам не встретилось до самого вечера.

Когда стемнело, мы сделали привал на подходящей горной площадке, укрытой от ветра с трех сторон скалами. Уже в сумерках развели костры и расставили караулы. Я сидел у огня, проверяя свои пистолеты, когда ко мне подошел командир казаков, усатый вахмистр по фамилии Калмыков.

— Ваше благородие, а правда, что вы в прошлый раз с десятком горцев в одиночку справились?

Я замер, подумав: «Ну, что за бред? Но, раз уж казачий унтер-офицер так говорит, значит, Печорин действительно прославился чем-то подобным?»

— Было дело, — ответил я уклончиво.

— Ну, тогда нам с вами точно бояться нечего! — засмеялся Калмыков.

Я лишь усмехнулся в ответ, но внутри напрягся, подумав: «Похоже, что прежний Печорин был не просто циничным манипулятором, но и отчаянным рубакой. Теперь понятно, почему Максимыч доверил именно мне организовать сопровождение каравана. Но, смогу ли я соответствовать ожиданиям окружающих?»

Вдруг из темноты раздался голос князя:

— Господин Печорин, можно присесть к вашему костру? Не помешаю?

Я подвинулся на бревне, на котором сидел, разглядывая одну из трофейных винтовок. И князь занял место рядом, протянув руки к огню, чтобы согреться. А, надо сказать, хоть и было самое начало осени, но в горах уже сделалось довольно зябко. Особенно по ночам.

— Мне кажется, что на кого-то из нас сегодня охотились, ваше сиятельство. И, скорее всего, на вас, — сказал я князю весьма цинично. — Вот, полюбуйтесь, какие винтовки у этих горцев.

Гиоргадзе взял у меня из рук трофей, покрутил в руках длинный ствол в свете костра и так, и сяк, потом проговорил:

— Это винтовка Бейкера, английская пехотная образца 1800 года. У нее нарезной ствол с семью правосторонними спиральными нарезами. И к ней предусмотрен съемный штык-тесак. Обычно, у этих винтовок прицельная дальность до трех сотен шагов. Но, именно у этой ствол сделан длиннее обычного на треть. Потому и стрелять она может прицельно намного дальше.

Отметив про себя, что этот грузин неплохо разбирается в оружии, я сказал:

— Вот потому я и пришел к выводу, что эти горцы охотились на вас. Ради меня специальное оружие применять вряд ли станут. Не того полета я птица. Жаль, что мы всех этих охотников на людей пристрелили и ни одного не взяли живьем. Теперь и допросить некого.

— Вы знаете, зачем я еду? — неожиданно спросил Гиоргадзе.

— Мне сказали только, что везете важные бумаги, — осторожно проговорил я.

— Да. Но не только. — Он помолчал, затем поведал нечто интересное: — Меня ждут в той станице. Там будет один мой старый знакомый серб по фамилии Вулич. Хочу с ним повидаться.

Мое сердце екнуло.

— Я слышал это имя, но уже не помню, где именно. Возможно, когда был в Пятигорске, — соврал я.

А князь сказал:

— Он очень храбрый офицер, вроде вас. И тоже способен на такие поступки, как тот, что вы совершили сегодня, вовремя обнаружив засаду на дороге. При этом, Вулич весьма своеобразный человек. Он все время играет со смертью и называет себя фаталистом. Он очень несчастен в личной жизни. Все из-за женщин… И я хочу с ним повидаться, чтобы постараться переубедить его в очередной раз.

— Зачем же вам это нужно? — спросил я.

Князь посмотрел на меня долгим взглядом, затем усмехнулся:

— А вы не такой, каким я вас представлял, расспросив офицеров в вашей крепости. Они говорят, вам нет дела до чужих судеб. А вы сейчас заинтересовались и спрашиваете.

Я не знал, что ответить. Но Гиоргадзе, кажется, и не ждал ответа.

— Вулич — хороший человек, но он почему-то верит, что судьбу не изменить. Я хочу доказать ему, что он ошибается.

«Какая ирония! Ведь я и сам хотел того же», — подумал я, желая расспросить о Вуличе побольше. Но, князь неожиданно встал и отошел к тому костру, где расположились его люди, разговаривая друг с другом по-грузински.

На рассвете, когда мы уже собирались трогаться в путь, один из дозорных, которых я отправил в разные стороны ради разведки, вернулся с тревожной вестью:

— Ваше благородие! Впереди, за поворотом дороги свежие следы возле ручья на суглинке. Конные. Много. Десятка два.

— Горцы? — спросил я.

— Не наши, точно. Наши не таились бы.

Я сжал кулаки, подумав: «Они уже знают, что мы здесь. Наверняка, слышали выстрелы, потом нашли своих, тех троих, которых мы застрелили. Вот и пустились в погоню. Но, как они тогда оказались впереди нас? Знают тайные тропы, сокращающие путь? Или же это вторая засада, подготовленная заранее на нашем пути?»

Ответов я не находил, но быстро отдал приказы казакам:

— Приготовиться к бою! Повозки — в кольцо! Разведчикам следовать за мной по моей команде. Остальным держать оборону здесь, на скальной площадке.

Подойдя к князю и подозвав вахмистра Калмыкова, я развернул перед ними карту, которой снабдил меня Максимыч еще в крепости.

— Я сейчас проведу разведку. И, если впереди засада, то, как только услышите выстрелы, то оставьте здесь небольшой заслон при повозках, а сами отступите, сверните с дороги и прорывайтесь вон тем ущельем, которое уходит к северо-западу, — показал я на карте, проинструктировав их.

Калмыков мрачно кивнул:

— Ущелье узкое, зато выберемся через него на равнину. А на равнине свои. Там нас горцы уже не достанут.

Я взглянул на князя, проговорив:

— Ваши нукеры, надеюсь, хорошо стреляют? Дайте им трофейные английские винтовки. Пусть прикрывают.

— Да. Но если дело дойдет до ближнего боя, то эти длинные винтовки перезаряжать дольше, — возразил князь.

— Вполне возможно, что и дойдет, — сказал я. — Потому пусть ваши люди тоже приготовятся к стрельбе.

Переговорив с князем, я отдал приказ своим разведчикам. И мы поскакали вперед, готовые к схватке. А в моей голове крутились мысли: «Если сейчас начнется перестрелка и меня подстрелят, значит, я уже меняю ход событий. Потому что у Лермонтова Печорин не сопровождал никакого князя с секретными бумагами и не попадал в засаду на пути к Вуличу. Во всяком случае, в книге про это ни слова не сказано. Но, если меня сейчас убьют, то и книги этой точно уже не получится у Лермонтова в прежнем виде».

Разумеется, я собирался дать бой противнику, выкрикнув:

— Казаки, вперед!

И мы понеслись навстречу своей судьбе.

Глава 5

Мы не успели отъехать от обоза и на сотню шагов, как грянули выстрелы. И я увидел, что на ближайшем широком и пологом склоне впереди показались всадники в бурках и в мохнатых шапках, с клинками в руках. Некоторые из них были и с ружьями, стреляя на скаку в нашу сторону. Горцы скакали открыто и уверенно. Их было больше, чем нас. И они, видимо, надеялись на быструю победу.

Пули засвистели в воздухе, одна пролетела мимо моей головы. Да так близко, что я почувствовал движение воздуха возле уха. Но и наши спешившиеся бойцы тоже стреляли, стараясь прикрывать нас огнем из-за повозок. Двое нукеров князя метнулись к нему, закрывая своими телами, а двое других, прикрывшись телегами обоза, начали отстреливаться из длинных английских винтовок.

— Похоже, эти не просто разбойники, а настоящие джигиты! — прокричал мне Калмыков на скаку.

Первая волна атаки была стремительной. Горцы обрушились на нас с криками, но казаки встретили их залпом. Двое всадников сразу рухнули с коней, а остальные рассыпались, пытаясь уйти с линии огня.

— Не давайте им нас окружать! — рявкнул Калмыков, удачно разрядив свое ружье по одному из горцев, отчего тот слетел с лошади. Но, остальные неумолимо приближались, несмотря на потери.

— Встретим их! — закричал я, пришпорив своего коня Абрека и рванув вперед, навстречу неприятелю, чтобы дать остальным немного времени, задержав передних вражеских всадников. А они поторопились наброситься на нас. Вот только, увлекшись атакой, они не учли, что вырвались слишком далеко вперед от своих. И в этой передовой группе горских всадников оказалось мало. Потому задержать торопливых горячих горцев показалось мне делом вполне посильным.

Достаточно приблизившись к первому из них, скачущему быстрее остальных, я выстрелил из второго пистолета, но не попал, рискуя остаться безоружным. Ведь на скаку перезарядить эти примитивные пистоли достаточно быстро практически невозможно. Но, мое тело само знало, что делать — правая рука потянулась к рукоятке и сама выхватывала шашку из ножен. Мышечная память Печорина работала на меня. А неприятель оказался таким же мазилой, как и я. И его пуля, выпущенная в меня на скаку, лишь чиркнула по стволу моего разряженного оружия, выбив пистолет из руки.

Я хорошо разглядел противника. В мою сторону на горячем коне летел молодой всадник с горящими глазами. Он устрашающе размахивал на скаку блестящим клинком и сходу бросился на меня, рубанув со всей силы. Я едва успел парировать его удар, затем резко рванул поводья, даже не понимая, что делаю. Но, это был прием, отработанный прежним Печориным. И Абрек неожиданно встал на дыбы. Брыкаясь копытами, мой конь ударил коня противника прямо в голову. Отчего конь горца отскочил в сторону, а сам всадник с трудом удержал равновесие.

И в этот момент мой денщик Иван, который скакал следом за мной, на всем скаку нанес точный удар шашкой. И окровавленное тело моего противника, разрубленного от плеча до середины грудной клетки, сползло с седла на землю уже бездыханным. Но, другой всадник подлетел вместо павшего, надеясь, что ему повезет убить меня. К счастью, этот оказался не таким быстрым, а потому я смог не только отразить удар его шашки, но и ударить в ответ, разрубив ему правое предплечье. А мой верный денщик, не растерявшись, прикончил его выстрелом в упор из пистолета.

— Ваше благородие, поберегитесь! Они заходят с фланга! — крикнул он мне.

Я развернулся и увидел: еще десяток всадников мчались вдоль склона, стараясь обогнуть нас, чтобы отрезать нашу передовую группу от обоза.

— Вот уж наш поручик Зебург тут бы пригодился с пушками и картечью! — крикнул кто-то из казаков.

Но, никаких пушек у нас не имелось. Только мы, наши кони и острые клинки, а разряженное однозарядное огнестрельное оружие сделалось бесполезным в этой стремительной стычке.

Осмотревшись на скаку, я принял решение, выкрикнув:

— Калмыков, возьми пятерых казаков и прикрой князя! Остальные — со мной в атаку!

Мы рванули наперерез. Я не знал, смогу ли переиграть судьбу, но сейчас это был единственный шанс.

Горцы не ожидали такой дерзости. Они явно рассчитывали, что мы побежим. Но, мы нагло понеслись на них.

Со стороны нашего обоза нукеры князя неплохо стреляли из трофейных английских винтовок. Первый залп, — один всадник слетел с седла. Второй залп, — еще двое упали замертво. Остальные замешкались.

— Руби их! Ура! — кричали казаки.

И их шашки засверкали под лучами солнца, которое наконец-то вылезло из-за облаков над горами. Казаки продемонстрировали слаженность и напор. И горцы дрогнули.

Скоротечный бой продлился недолго. Потеряв нескольких человек, и трех лошадей убитыми, горцы отступили, скрывшись за скалами. Мы потеряли двоих — одного казака, зарубленного вражеским клинком, и одного из нукеров князя, которому пуля угодила в голову. К тому же, у нас подстрелили насмерть одну лошадь, а еще трех раненых коней пришлось добить, чтоб не мучились.

— Раненые есть? — спросил я, оглядывая своих.

— Пустяки, ваше благородие, — отмахнулся Калмыков, перевязывая левую руку, рассеченную ударом шашки до самой кости. — Зато проучили этих шакалов!

Еще трое наших получили раны от клинков и двоих задели пули. Но, ранения все-таки не угрожали их жизни.

Князь подъехал ко мне. Его лицо было бледным, но взгляд твердым, когда он сказал:

— Вы… не такой, как о вас говорили, Печорин.

— А что говорили? — поинтересовался я.

А он поведал:

— Что обладаете нравом холодным и безразличным. Но, это не так.

Я усмехнулся:

— Недавняя контузия, наверное, характер мне исправила.

Когда мы двинулись дальше, я почувствовал странное возбуждение. Я не только выжил в опасной стычке, но даже не получил ни единой царапины!

И я все пытался вспомнить, был ли хоть малейший намек на этот бой в сюжете Лермонтова? Или я уже ушел от его книги, изменив ход событий? И, если это так, то что же ждет меня впереди?

Станица встретила нас пыльными улицами, запахом жареного мяса и настороженными взглядами местных жителей. Казаки, стоящие на посту при въезде в расстегнутых мундирах, лениво наблюдали за нашим приближением, но, узнав князя, сразу засуетились.

— Ваше сиятельство! Комендант вас ждет в штабе!

Гиоргадзе кивнул и, обернувшись ко мне, тихо сказал:

— Пройдемте со мной, Печорин. Думаю, вам стоит это услышать. Я хочу, чтобы вы знали, насколько все непросто…

Я насторожился, не понимая, что у него за игра? Что задумал этот хитрый грузин, пытаясь втянуть меня в свои дела? Но, любопытство победило. И я пошел с ним.

Комендант станицы, седой есаул с орденом на груди, поднялся нам навстречу. А еще один человек сидел на диване, стоящем в дальнем углу помещения. Этот лишь кивнул нам оттуда, в то время, как комендант громко восклицал:

— Князь Георгий! Ну, наконец-то! Тут вас давно дожидается полковник Красин. Как вы добрались?

И Гиоргадзе в нескольких фразах пересказал все перипетии нашего перехода из крепости в станицу. Выслушав князя, комендант сказал:

— Ну, самое главное, что все-таки отбились и доехали до нас. А сейчас я, пожалуй, пока оставлю вас наедине с полковником. Пойду распоряжусь насчет ужина.

Одновременно с тем, как есаул вышел, прикрыв за собой дверь, с другой стороны длинной штабной комнаты с дивана поднялся грузный немолодой мужчина с седыми бакенбардами в мундире пехотного полковника, воскликнув:

— Рад видеть вас, князь! Ваше последнее донесение полностью подтвердилось! И… — он осекся, посмотрев на меня.

— Прапорщик Печорин в курсе дела, — холодно сказал Гиоргадзе.

Полковник нахмурился, но кивнул и разложил на столе карту.

— И вот! Наши лазутчики подтвердили: англичане переправляют оружие через турецкую границу. Раздают его горским племенам, как вы и предупреждали!

— Но, это даже, как выяснилось, не главное, Дмитрий Сергеевич! — сказал князь. — Англичане задумали нечто худшее. Вот здесь доказательства.

Князь достал из-за пазухи пакет вощеной бумаги с красной сургучной печатью и протянул его полковнику. И тот, сломав печать, начал читать про себя содержимое документов, составленных на иностранных языках. А князь продолжал говорить:

— Они хотят стравить русских с грузинами. Собираются подбросить ложные улики, будто бы русские солдаты нападают на местные селения и вырезают целые семьи, желая пограбить. Подобной провокацией англичане добиваются, чтобы русский царь отозвал войска из Грузии, оставив ее на растерзание туркам и враждебным горским племенам!

Я замер. Похоже, и здесь имела место классическая британская тактика — чужими руками разжигать пожар, ссорить народы между собой и получать от этого выгоды, оставаясь вдали от войн на своих островах Туманного Альбиона!

Пробежав глазами бумаги, полковник Красин обратил внимание на меня. Посмотрев тяжелым взглядом серых глаз стального цвета мне в лицо, он неожиданно спросил:

— Так значит, вы, молодой человек, уже согласились вступить в нашу тайную службу, в которой служим и я, и князь Гиоргадзе?

Я застыл в удивлении, взглянув на князя и пробормотав невпопад:

— А причем здесь Вулич?

В комнате повисло молчание. Гиоргадзе обменялся взглядом с полковником, затем негромко произнес:

— Вулич — наш человек, хоть и серб. Он внедрен в круг доверенных лиц английского резидента и делает вид, что работает на англичан, собирая сведения о русских войсках на Кавказской линии. Под нашим контролем, разумеется. Но, он опасается, что его могут раскрыть. Если это случится…

— Его убьют? — невежливо перебил я.

Но, князь сделал вид, что не заметил моей неучтивости, продолжив:

— Могут. Но, все еще хуже. Англичане попытаются заставить его передавать дезинформацию нам. Точно так же, как сейчас дезинформацию англичанам через него подсовываем мы.

Я обомлел, осознавая масштаб их тайных операций. Получалось, что Вулич — не просто какой-то чокнутый фаталист. Он агент тайной службы! И тогда его «игра со смертью» — лишь прикрытие. Но, я понял и другое. Гиоргадзе намеренно втянул меня в этот свой разговор с полковником, совершенно не предназначенный для посторонних ушей, чтобы завербовать и меня в эту их шпионскую сеть! Куда же я теперь денусь, раз узнал настолько важный государственный секрет? Эти люди уже просто так от меня не отстанут. А устранят по-тихому, как лишнего свидетеля, если откажусь с ними сотрудничать. Потому, взвесив в уме доводы «за» и «против», я спросил:

— Что требуется от меня?

На этот раз ответил полковник:

— Вулич очень полезный агент, но он в плохом настроении в последнее время. Он верит, что судьба уже предрешена. Но, если он погибнет или предаст нас, то катастрофа неминуема. Вы должны убедить его… выжить. Ни меня, ни князя он давно не слушает в личных вопросах.

Я горько усмехнулся, поскольку получилась досадная ирония: я сам хотел использовать Вулича в своем эксперименте по изменению событий, а теперь от этого, оказывается, зависит судьба разведывательной операции. Или контрразведывательной? Что я знал об этой их тайной службе, куда меня так неожиданно втянул Георгий Гиоргадзе? Да ничего не знал! Потому набрался наглости и поинтересовался:

— Что-то я до этого ни о какой тайной службе не слыхал. Может быть, господа, изволите объяснить подробнее?

Ответил полковник Красин:

— Разумеется, молодой человек. Я даже покажу вам один очень важный документ. Только вы сначала должны дать нам свое слово дворянина о неразглашении. И решить, с нами ли вы отныне?

Я кивнул:

— Даю слово. И я с вами, если докажете мне, что представляете интересы государя и Отечества.

Полковник тоже кивнул и вынул из своего коричневого саквояжа, стоящего возле дивана, где он ожидал нас, папку из красной кожи. Он открыл ее прямо перед моими глазами. И я прочитал секретное предписание главноуправляющего в Грузии барона Г. В. Розена главному закавказскому военному полицмейстеру полковнику Д. С. Красину «Об образовании секретной военной полиции в Кавказском крае». Документ был датирован январем 1833 года.

В нем говорилось, что деятельность секретной военной полиции должна быть направлена на выявление и пресечение разведывательной действий иностранных государств и отдельных лиц, угрожающих интересам Российской Империи. Особое внимание обращалось на необходимость защиты от шпионажа, в том числе в связи с враждебными интересами Турции и Персии. Секретная полиция имела право задерживать любых лиц и производить перлюстрацию корреспонденции при полевом почт-директоре в Грузии, минуя III отделение полиции.

Причем, полковник Красин имел широкие полномочия назначать штаб- и обер-офицеров для наблюдения по провинциям и областям: Грузии, Имеретии, Мингрелии, Гурии, Ахалцихской области, Армянской области, в Мусульманских провинциях и в Дагестане, а также назначать секретных агентов среди военных и гражданских лиц по своему усмотрению. А внизу бумаги над подписью и печатью было написано: «обязанности и состав секретной военной полиции никому не должны быть известны».

Прочитав все это, я был просто шокирован. Полковник же спросил:

— Ну что, вы удовлетворены?

— Вполне, — пробормотал я.

Получалось, что я теперь буду еще и секретным сотрудником, военным полицейским с особыми полномочиями. Или коротко сексотом! Вот уж никогда не помышлял стать кем-то подобным. А тут пришлось, нежданно-негаданно, помимо собственного желания. Видя мое замешательство, полковник сказал:

— Да вы не волнуйтесь, Печорин, если будете успешно сотрудничать с нами, то и мы в долгу не останемся, обеспечим вам скорейшее продвижение в военной карьере и всяческую поддержку. Наша служба только еще создается. И потому такие храбрые молодые люди, вроде вас, прапорщик, нам сейчас очень нужны.

Глава 6

Как только я согласился сделаться секретным сотрудником новой государевой службы, полковник Красин сказал мне:

— Итак, прапорщик Печорин, как вы уже догадались, ваше первое задание, — это поручик Милорад Вулич. С ним у нас было условлено, что для виду он станет валять дурака, играть в карты и разыгрывать из себя фаталиста, обиженного судьбой, которому все нипочем, и о выходках которого обязательно пойдет молва. Но, на самом деле, таким образом Вулич привлекал внимание английских агентов. И привлек. Резидент англичан вышел на него в Пятигорске и попытался использовать для цели шпионажа, предложив щедрое денежное вознаграждение. И мы через Вулича успешно передали англичанам ложные сведения, а Вулич получил от англичан следующее задание. И потому он сейчас здесь. Собирает сведения о перемещениях наших войск. А я здесь потому, что необходимо выявить английских агентов, внедренных сюда, в станицу. Это место стратегически важное, поскольку через перекресток в этой станице проходят пути снабжения нашей армии на Кавказе. И вполне понятно, что англичане интересуются нашими перемещениями. Что же касается самого Вулича, то в последнее время он начал нас подводить. У него хандра. И мы опасаемся за его жизнь. Его недавно предала женщина, которую он любит. И потому он слишком уж вошел в свою роль фаталиста. По этой причине я опасаюсь, что Вулич может действительно покончить с собой. А еще есть опасения, что англичане могут расправиться с ним, если узнают, что информация, которую он передал — ложная. Ведь он знает в лицо английского резидента. Вот мне и нужно, чтобы вы находились рядом с Вуличем для усиления, так сказать. Потому попробуйте с ним подружиться, отговорить от попыток самоубийства и защитить, в случае опасности покушения на него со стороны англичан. Только ни в коем случае не говорите, что тоже работаете теперь на нашу тайную службу. Никто не должен об этом знать. Только вы, я и князь Гиоргадзе, который будет отныне вашим куратором, а его верные дзмакаци станут вашими связными. Когда будет нужно, они сами выйдут на вас. Запомните пароль — «хочу продать булатный кинжал». И отзыв — «это интересно, дайте взглянуть».

— Но, где же я найду Вулича? И как завяжу с ним знакомство? — спросил я.

— Сегодня вечером он будет у майора Симонова. А майору Симонову вас представит комендант, вместе с которым вы в дом к майору и явитесь. Дальше уже сами. Я уверен, что все у вас получится. Главное — не теряйтесь, — напутствовал меня полковник на прощание.

Я вышел из штаба в растерянности. Ведь я знал будущие события, описанные в книге Лермонтова. Но, теперь все они заиграли совсем в ином свете. И мне стало ясно, почему этот Вулич такой фаталист. И даже то, почему пьяный казак зарубил именно его, потренировавшись сначала на свинье. Похоже, его подослали английские шпионы, чтобы Вулича ликвидировать!

А еще мне стало понятно, почему Печорин не отразил в своих дневниках поездку вместе с князем Гиоргадзе и ту цель, ради которой он с Вуличем познакомился. Ведь речь шла о государственной тайне! Вот только, тот прежний Печорин не знал, какого киллера подошлют к Вуличу англичане. Да и начальство заверило Печорина, что серба, скорее всего, англичане не убьют, а попытаются использовать, как дезинформатора. Но, я теперь точно знал, что начальство неверно просчитало вероятности, и киллером станет один из казаков, подкупленный врагами, который встретит Вулича в темноте совсем не случайно, как казалось мне раньше, читая книгу, а вполне осознанно и целенаправленно.

Конечно, оставалось непонятным, что же такое английские шпионы могли пообещать тому казаку, что он согласился пойти на подобный риск? И зачем он сам устроил все это громкое представление с убийством свиньи, вместо того, чтобы прирезать Вулича втихаря? Или, может, совесть его все-таки мучила? Вот и надеялся до последнего, что кто-то его остановит, если убить офицера не судьба? Ведь и убийца тоже может быть фаталистом, разве нет? Но, это еще предстояло выяснить. А пока мне необходимо было найти Вулича, познакомиться с ним и втереться в доверие. Уже дальше видно будет, как дело пойдет. В любом случае, раз я теперь заранее знаю убийцу, то смогу предотвратить убийство. На это я и надеялся.

Я шел из штаба, ощущая тяжесть нового знания. Вулич — не просто безумный фаталист, ставящий на кон свою жизнь в карточной игре, а агент, играющий опасную двойную роль! И теперь мне предстояло стать его тенью, защитником и, возможно, его единственным шансом выжить. Но, как подойти к нему? Ведь Вулич держался особняком и избегал откровенничать с мало знакомыми людьми. У него имелась репутация игрока и бесшабашного офицера, о храбрости которого и наплевательскому отношению к смерти ходила молва, делая его одновременно и заметной, и закрытой фигурой.

Вечером того же дня, после хлопот с расквартированием своего отряда в станице, я вернулся в штаб к оговоренному часу, откуда вместе с комендантом, уже, видимо, предупрежденным полковником Красиным насчет моей новой роли, отправился в дом майора Николая Спиридоновича Симонова. Комендант представил меня самому хозяину и остальным присутствующим. Так я познакомился с другими офицерами, расквартированными в станице, в том числе и с Милорадом Вуличем. Но, в первый вечер не происходило ничего интересного. Вулич мирно сидел в углу, медленно потягивая вино, и равнодушно смотрел, как другие офицеры играют в карты. Его лицо было спокойным, но в глазах сквозила душевная пустота, как у человека, который уже мысленно простился с жизнью.

— Давно хотел познакомиться с вами, поручик Вулич, поскольку слышал о вашей храбрости и хладнокровии в стычках с чеченцами и прочими горцами, — сказал я, усевшись напротив и представившись еще раз, уже ему лично.

Он поднял на меня взгляд своих черных проницательных глаз и окинул спокойным взором. Холодная улыбка тронула губы уроженца Сербии, когда он произнес с едва заметным акцентом:

— А, так вы — тот самый прапорщик Печорин! Я слышал, про вас, когда был в Пятигорске. Вы там наделали много шума. Потому и судачили потом о вас на каждом углу. Ходили слухи, что вы с кем-то поссорились и даже кого-то убили на дуэли. И вам все сошло с рук. Или это был для вас лишь способ развеяться, чтобы избежать скуки?

— Развеяться иногда необходимо. Порой даже весьма вычурными способами. Особенно, если постигли неприятности с женщинами, — проговорил я.

— Ах да! Я слышал еще про вас, мол, загнали несчастного коня до смерти, преследуя какую-то красотку, — улыбнулся серб, но его улыбка вышла грустной.

— С тех пор, поручик, мое сердце разбито, — вздохнул я. И добавил:

— Но, в основном, все эти слухи про меня — лишь досужие сплетни. А о вас, например, говорят, что вы любите спорить с судьбой.

Он спросил:

— Мне кажется, что и вы, прапорщик, тоже из тех, кто верит, что судьбой все предопределено, и что человек не может судьбу обмануть, не так ли?

— Ну, не совсем, — пробормотал я.

А он сказал, улыбнувшись хищной торжествующей улыбкой:

— Тогда осторожно, прапорщик. Со мной опасно.

— Почему? — спросил я, делая вид, что не понимаю намека.

— Потому что я — человек, которому нечего терять, — ответил он.

И я улыбнулся, проговорив:

— А я — человек, которому интересны такие люди, вроде вас.

Он прищурился, словно оценивая меня, потом произнес:

— Тогда это ваше «не совсем» как понимать? Вы тоже не из тех, кто не верит в судьбу и в предопределенность случайностей? Или все-таки наоборот?

— Я верю в закономерности, — ответил я. — И в то, что у каждого поступка есть причина.

— Даже у самоубийства? — неожиданно спросил Вулич.

— Особенно у самоубийства, — кивнул я.

Так, разговаривая с Вуличем на его волне, я постепенно за несколько вечеров вошел к нему в доверие, выяснив кое-что интересное. Оказывается, полковник Красин был прав, и причина депрессивного поведения Вулича в последнее время таилась в том, что его молодая жена, оставшаяся в Пятигорске, стала изменять поручику с каким-то богатым князем. О чем сербу слали письма некие анонимы. Вот поручик и слишком уж вошел в роль фаталиста, намереваясь совершить самоубийство в ближайшее время.

Мои дни в станице тянулись в ожидании обоза с боеприпасами для крепости. Я остановился на постой в доме у одного старого урядника. Это оказался человек доброго нрава. И у него была хорошенькая дочка по имени Настя, которая строила мне глазки. Но, у меня не имелось желания отвечать взаимностью малолетке. Я сосредоточился на задании, которое дал мне полковник Красин. Потому по вечерам я регулярно бывал в доме у майора Симонова, развлекая Вулича разговорами в своих попытках ненавязчиво внушить ему все-таки мысль о том, что пытаться покончить с собой из-за какой-то глупой бабенки, слабой на передок, не имеет ни малейшего смысла. И не проще ли, в таком случае, с ней развестись?

Наконец, наступил и тот самый роковой вечер, описанный в книге у Лермонтова по запискам Печорина. Вулич сидел в углу, мрачный, с бокалом вина, окруженный полунасмешливыми, полунастороженными взглядами сослуживцев. Он только что проиграл крупную сумму в карты, и теперь в воздухе витало ожидание. Все ждали, — не станет ли серб все-таки пытаться испытывать судьбу?

Внезапно он хмыкнул, допил вино и сказал:

— Хотите увидеть, как выглядит предопределение?

Я понял, что он собирается повторить сцену с пистолетом, описанную в книге. И разочаровавшийся в жизни серб повторил все в точности. Когда он приставил дуло к виску, офицеры замерли. Кто-то ахнул. Но, я не стал останавливать Вулича, заранее зная, чем все кончится. Зная это, я даже поставил деньги на то, что поручик не застрелится. Тем не менее, я затаил дыхание. Ведь я мог уже успеть как-то повлиять на события, изменив их. Но, мои опасения пока оказались напрасными, поскольку выстрела, действительно, не последовало, и моя ставка выиграла.

Выстрелив в фуражку, висящую на деревянной стене дома, желая продемонстрировать, что пистолет был заряжен во время его фокуса, Вулич рассмеялся, но в его глазах была не радость, а что-то вроде разочарования.

— Опять не судьба свести счеты с жизнью, — сказал он мне тихо.

— Или судьба дала вам еще один шанс, — сказал я.

Он посмотрел на меня с внезапным интересом, проговорив:

— Вы странный человек, Печорин.

— Это взаимно, — улыбнулся я.

Позже, когда мы вышли на улицу, тускло освещенную отсветами сторожевых костров и лунным светом, я заметил в полумраке силуэт высокого и широкоплечего казака. Он стоял в тени дома напротив, наблюдая за нами.

— Кто это? — спросил я.

Вулич пожал плечами.

— Какой-то из станичных казаков. Кажется, Ефимычем зовут. Давно примелькался. Часто мне на глаза попадается.

Серб даже не подумал, что убийца может следить за ним. Но, я уже знал — это он. Киллер. Тот самый, кому поручено коварными англичанами убрать Вулича. Но, на этот раз рядом с Вуличем держался и я, заранее зарядив оба своих пистолета, подвешенных в кобурах к поясу. Вскоре нам на дороге попалась мертвая свинья, изрубленная шашкой, и я поднял тревогу, намереваясь не оставлять Вулича без своего внимания ни на минуту.

Когда на мои крики к месту гибели свиньи прибежали казаки, мы с ними сразу пошли к тому месту, напротив дома майора, где мы с Вуличем видели этого самого Ефимыча. Но, там его уже не было. Как выяснилось, убийца животного заперся в пустой хате на другом конце станицы. И мы двинулись туда с вооруженным отрядом. Вскоре мы подошли к хате, которую тут же окружили казаки с факелами. Окна в доме были плотно закрыты ставнями, а дверь заперта изнутри. В воздухе стояла тягучая тишина, прерываемая лишь громкими рыданиями каких-то женщин, видимо, хозяек погибшей свиньи.

— Ефимыч! Выходи! — крикнул урядник.

Ответа не последовало.

— Он там не один, — прошептал мне ближайший казак. — Я подбежал первый и слышал голоса…

Я переглянулся с Вуличем. Он стоял рядом, холодный и бесстрастный, будто все происходящее его не касалось. Но я видел, как его пальцы сжимали рукоять клинка.

— Кто-то еще там внутри? — спросил я.

Казак мотнул головой:

— Не знаю… но мне показалось, что там с казаком еще двое людей. И говорили они между собой не по-нашему.

Вулич вдруг резко шагнул вперед, приказав:

— Довольно ждать! Выламывайте дверь! Я пойду первым!

Его голос был тверд, но в глазах читалось что-то лихорадочное.

— Нет, Милорад! Не ходи туда! — я схватил его за руку. — Это ловушка. Они и хотят, чтобы ты первым вошел, чтобы тебя прикончить.

Он усмехнулся:

— Ну и что? Разве это не предопределено?

Я стиснул кулаки, проговорив:

— Если ты так хочешь смерти — подожди хотя бы до завтра.

Дверь вдруг распахнулась сама с ужасным скрипом.

В проеме стоял Ефимыч — высокий, бородатый казак лет тридцати, с мутными, словно затуманенными хмелем глазами. Тот самый, что следил за нами возле дома майора. В руке он держал окровавленную шашку.

— Чего шумите? — прокричал он. — Да, это я свинью зарубил, чтобы свою новую шашку опробовать, хорошо ли заточена, — ну, и что с того? Заплачу я хозяйке, сколько надо!